Валентин Черных

РЕЦЕПТ КОЛДУНЬИ

СБОРНИК

ЖЕНЩИН ОБИЖАТЬ НЕ РЕКОМЕНДУЕТСЯ

Роман

Я просыпаюсь рано, мать и дочь еще спят. Мне необходимо несколько минут полного одиночества. Я принимаю душ и смотрю на себя. Когда-то мой бывший муж стену ванной комнаты почти закрыл огромным зеркалом. Он любил мыться со мной. Вернее, мыться он не любил, но ему нравилось рассматривать нас обнаженных. Мне тоже нравилось смотреть на него, но заниматься любовью в ванной я не любила. А чего любить, если постоянно думаешь, как бы не хлебнуть мыльной воды и не удариться о бортик ванны?

Я уже два года одна и за эти два года переспала всего с одним мужчиной — математиком из Мордовии. В Москве проводили математическую олимпиаду, мордвин занял первое место, а мой ученик из десятого класса Веселов — второе. Мы устроили в гостинице «Юность», где жили участники и учителя, нормальную учительскую вечеринку, когда женщины приносят еду, а мужчины спиртное. Я, наверное, выпила лишнего и оказалась с мордвином в его номере. Он стал быстро раздеваться, а я не торопилась. Когда я не знаю, хочу или не хочу или хочу, но не очень, я не тороплюсь. Он уже стоял передо мной голый, в одних носках, и я едва сдерживалась, чтобы не рассмеяться, потому что нет ничего смешнее голого мужчины в носках. И вообще он был малопривлекательный: узкоплечий, поросший — у меня язык не поворачивается назвать шерстью редкие рыжие волосики. Все кончилось очень быстро. Нас могли хватиться в конференц-зале, где продолжалась вечеринка, в номер мог войти сосед мордвина, учитель из Рязани. Я пошла в душ, вытерлась своим носовым платком, — не могла заставить себя воспользоваться полотенцем мордвина и рязанца, мятым и несвежим. Потом выбросила платок в мусорную корзину.

Сейчас я рассматривала себя в зеркале. Невысокая, но с хорошей ладной фигурой, с небольшой, но и не маленькой попкой, с грудью на третий размер лифчика, замечательный стандарт: не маленькие яблочки, но и не вымя. «Ты очень удобная в употреблении», — говорил мой бывший муж Милёхин. Моя подруга Римма большая — у нее все большое: ноги, задница, грудь, — говорила: «Какая несправедливость! Такое обилие, такой замечательный агрегат месяцами простаивает. Я бы за эти дни простоя могла доставить удовольствие десяткам мужчин и себе самой, конечно». Я о себе тоже иногда так думала. Но сейчас я думала о другом. Экзамены в школе закончены. На отпускные, то есть зарплату за два месяца, и я могу отправить мать и дочь в деревню к дальним родственникам матери, но самой придется идти торговать овощами. Я уже торговала в прошлом году, и те, кто меня не видели за лотком, потом спрашивали: где ты так загорела — в Анталии или на Кипре? Я загорела в Москве. Когда стоишь за лотком не меньше десяти-двенадцати часов, загоришь даже и не в солнечный день. Овощи поставляли азербайджанцы. Раньше они сами стояли за весами. Но их путали с чеченцами, к тому же считалось, что азербайджанцы всегда обсчитывают, и у них постоянно возникали скандалы с покупателями. Это и заставило их поменять тактику. Теперь они нанимали продавцами русских женщин. И хотя все знали, что мы торгуем азербайджанским товаром, к нам относились лояльнее, если, конечно, мы не обсчитывали покупателей внаглую. Я не обсчитывала, но зарабатывала не меньше других: ко мне всегда были очереди.

На этот раз я договорилась с Нугзаром. Не знаю почему, но я больше любила работать с грузинами.

— Они, как и мы, христиане, — объясняла Римма.

Я не разделяю мужчин по их религиозной принадлежности. Грузины элегантнее относились к женщинам и говорили комплименты — стандартные, банальные, но все равно приятно.

Я вышла из душа, набросила халат и спустилась вниз за газетой. Мать, хотя она со вчерашнего дня тоже была в отпуске, уже гремела посудой на кухне.

Мать поджарила хлеб, я намазала его легким норвежским маслом, то есть нормальным маргарином, только приятным на вкус и в два раза дешевле масла, налила себе чашку кофе, добавила молока и раскрыла газету «Московский комсомолец». Я выписывала эту газету еще школьницей. Начинала я обычно с первой страницы, с хроники происшествий: кого убили, взорвали, подожгли, где и кого ограбили.

Я читала заметку:

«Вчера на Варшавском шоссе глава судоходной компании известный бизнесмен Иван Бурцев на „Мерседесе-600“ не справился с управлением и врезался в мачту освещения. В результате столкновения жена Бурцева — известная фотомодель, „мисс Россия-92“ Полина Вахрушева скончалась на месте аварии, бизнесмен находится в отделении реанимации института им. Склифософского в критическом состоянии. Как считают в милицейских кругах, это не криминальная разборка, а банальное дорожно-транспортное происшествие».

Сердце при упоминании фамилии Бурцева сразу увеличило количество ударов. Это моя фамилия. Только через несколько секунд я поняла, что это написано про моего отца. Он ушел от матери больше десяти лет назад, я была еще студенткой. Ушел к своей секретарше, потом появилась эта «мисс Россия». Ее фотографии я видела в модных журналах. Красивая, с классическими формами — 90–60–90 — совсем молодая женщина.

Мать ненавидела отца, я приняла ее сторону. Отец расстроил мое замужество. Он считал невозможным, чтобы я вышла замуж за еврея, который собирается эмигрировать в Израиль. Отец не был антисемитом, но управлял главком в Министерстве морского флота. Тогда не поощрялось, если дочери ответственных работников выходили замуж за иностранцев или евреев, которые могли эмигрировать на свою историческую родину.

Я вышла замуж за русского, Милёхина, хорошего парня и хорошего инженера, и не пригласила отца на свадьбу. Он обиделся. О рождении моей дочери, своей внучки, он узнал от общих знакомых. Он прислал роскошную коляску, десятки пакетов бумажных пеленок, распашонок и детскую одежду года на три вперед. Я была в школе, и моя мать не приняла отцовских подарков, отослав их отцу с той же машиной, на которой подарки привезли. Мать сообщила мне об этом с гордостью. Я позвонила отцу и извинилась. Когда отец узнал, что я развелась с Милёхиным, он приехал в школу и там впервые увидел свою внучку Анюту. Мы втроем пообедали в ресторане «Баку». Он дал мне денег. Много денег. На эти деньги я отремонтировала квартиру, купила новый холодильник, японский телевизор и стиральную машину. Я все ждала, что мать спросит, откуда у меня такие деньги. Но она не спросила.

На кухонном столе в фарфоровой вазочке стояли карандаши и фломастеры: я часто проверяла на кухне тетради.

Я обвела фломастером заметку в газете и протянула матери:

— Прочти.

— Потом.

— Это касается нас, прочти сейчас.

Мать надела очки и, как мне показалось, читала очень долго. Наконец она сказала:

— Доигрался.

— Надо к нему ехать.

— Я и на его похороны не поеду!

Мать, узнав о романе отца с секретаршей, потребовала, чтобы он собрал вещи и убрался из квартиры, которую, между прочим, получил он. Небольшую, двухкомнатную, в блочной пятиэтажке, и мы должны были вскоре переехать в дом улучшенной планировки. Но когда отец ушел от нас, он отказался от новой квартиры, потому что у секретарши была большая трехкомнатная квартира в центре Москвы. А мы с матерью так и остались в пятиэтажке. Потом, женившись на «мисс Россия-92», он построил коттедж на Рублевском шоссе. За последний год я несколько раз была у отца в его доме. «Мисс-92» мне нравилась, она занималась бизнесом, готовилась к открытию своей школы фотомоделей.

Я быстро оделась: юбка, ситцевая кофта, удобные босоножки. Я всегда ждала лета, потому что девять месяцев в Москве каждый выход из дома — это как сбор в небольшую экспедицию — утепляешься в морозы, страхуешься на случай дождя…

Вначале подорожало такси, потом кофе и, наконец, сигареты.

— Я им этого никогда не прощу, — сказала Римма и теперь всегда голосовала против президента, мэра, депутатов Государственной думы.

Я подняла руку. Первой остановилась «Нива».

— В центр, к институту Склифосовского.

Водитель задумался на две секунды, просчитал, вероятно, пробки на Тверской, на Садовом кольце, отрицательно качнул головой и резко рванул с места.

Шофер «Волги» с государственным флагом на номерах, значит, обслуживает правительство или администрацию президента, осмотрел меня. По-видимому, моя одежда не гарантировала высокой оплаты, и он, даже не спросив, сколько я заплачу, мягко тронулся.

Еще трое отказали мне. «Шкода» — еще с каплями воды на ветровом стекле, значит, выехал не больше двух-трех минут назад, из нашего микрорайона, — притормозила, и водитель, большой, полный белесый мужик, назвал сумму:

— Пятьдесят.

Я молча захлопнула дверцу «шкоды». От раздражения хлопнула чуть сильнее, чем требовалось. Водителя будто подбросило на сиденье.

— Ты чего хлопаешь? Чего хлопаешь?

В таких случаях отвечать бессмысленно. Я снова подняла руку, но водитель уже выскочил из машины, перехватил мою руку. Я почувствовала силу зажима и поняла, что надо гасить: этот может и стукнуть, и просто толкнуть, и я отлечу на железные ограждения за тротуаром, и хорошо, если отделаюсь синяками. Он уедет, а мне придется обращаться в травмпункт.

— Ну извини, — сказала я. — У меня отец в реанимации. Достал ты меня. За двадцать минут — пятьдесят тысяч. Я за эти пятьдесят тысяч три дня в школе должна горбатиться, не пить и не есть. Ты ведь из нашего района? Твои дети в пятьсот сороковой учатся?

Водитель отпустил мою руку. Не сразу, несколько секунд он переваривал полученную информацию.

— Не дети, а сын, — наконец сказал он.

Водителю было под сорок, значит, сын уже в старших классах. Я знаю всех старшеклассников.

— Вениамин Бобков из десятого?

— Ну считай, теперь в одиннадцатый перешел.

— Не очень он у тебя по математике. Не в первой десятке. Ну, извини, больше хлопать не буду.

— А ты что, математику преподаешь? — спросил водитель.

— Преподаю.

— Ладно, садись. Довезу.

— За сколько?

— Ни за сколько. Мне по дороге.

Некоторое время мы ехали молча. Ленинградское шоссе в эти утренние часы еще не забито машинами. Я курила немного — четыре-пять сигарет в день, пачки мне хватало дня на четыре, могла бы позволить себе и хорошие сигареты, но я курила «Пегас» — курево люмпенов и пенсионеров. Плохая сигарета — это как кратковременная боль, слишком часто испытывать не хочется. Но за сегодняшнее утро я уже пережила два стресса.

— Можно я закурю? — спросила я водителя.

— Можно.

Я достала «Пегас». У Бобкова в лотке рядом с рукояткой переключения скорости лежала пачка «Мальборо». Он молча протянул мне сигареты, мы по очереди прикурили от прикуривателя.

— А как ты узнала, что я — Бобков? — спросил он.

— Сын на тебя похож. Такой же здоровый.

— Это есть, — улыбнулся Бобков. — Оттянуться может. Значит, ему по математике дополнительно заниматься надо? Ты сколько за урок берешь?

— Пятьдесят.

— Не много?

— Так я за час беру, а ты — за двадцать минут.

— А бензин? А амортизация машины?

— У меня то же самое: еда, одежда и амортизация нервной системы.

— Ладно, я согласен.

— Тогда считай, что ты первый урок оплатил.

— А ты деловая!

— Не очень, — честно призналась я. — Деловые — богатые.

Бобков развернулся, подвез меня к зданию института и сказал:

— Дай Бог здоровья твоему отцу.

— Спасибо.

Мне Бобков уже почти нравился. Мне легко понравиться.

Больше часа я выстояла в очереди, чтобы узнать, что отец уже не в реанимации, а в обычной палате.

Я шла по коридору и вдруг увидела Гузмана. Моя мать когда-то работала у него операционной сестрой. Гузман, ровесник моего отца, стоял в окружении молодых мужчин. Я услышала фамилию своего отца и поняла, что это он вызвал Гузмана. Мужчины были хорошего роста, перекрывали невысокого Гузмана, и я видела только их крепкие и хорошо подстриженные затылки и их спины в льняных и шелковых летних костюмах.

— Илья Моисеевич! — позвала я.

Мужчины расступились. Гузман взял меня за руку и представил:

— Это Вера. Дочь Ивана Кирилловича.

Я оказалась в центре. Все рассматривали меня, но я не могла рассматривать всех. Трое мужчин от тридцати до тридцати пяти лет, наш контингент, как говорила Римма. Двоих я почти не запомнила, потому что смотрела на третьего. Говорит, блондинкам нравятся брюнеты. Я блондинка, но мне может понравиться и брюнет, и блондин, и рыжий, и высокий, и среднего роста. Главное, чтобы я почувствовала в нем мужчину. Такой сейчас смотрел на меня. Мне нравилось, что он хорошо выбрит, мне нравились его серо-синие глаза, одного цвета с рубашкой, которая виднелась под вишневым пиджаком. В его лице не было ничего лишнего, как, наверное, и в его теле с плотными плечами спортсмена и без единой складки жира на животе.

— Вера, — сказал Гузман, — есть проблемы, но все не так уж и плохо. Ты мне вечером позвони, и мы обсудим эти проблемы. Мой телефон сохранился?

— Конечно, — ответила я. Мать поздравляла Гузмана по праздникам.

— Извините, я должен идти, у меня через сорок минут операция. — И Гузман пошел, уверенный, что перед ним расступятся. И они расступились и снова сомкнулись. Я почувствовала беспокойство. Меня рассматривали женщины. Одна совсем молодая, моложе меня, другая — за сорок, рыжеватая, с веснушками. Они рассматривали мои волосы, стянутые в пучок, мою кофточку, мои стоптанные босоножки снисходительно: я им не конкурентка, я первоклашка среди прим. Я посмотрела на него, понимая, что он здесь главный. Я хотела, чтобы он сказал: «Успокойся, дорогая. Я рядом». Но он сказал:

— Примите наше сочувствие и будьте уверены, что для вашего отца и нашего шефа мы сделаем все возможное и даже невозможное. Уже к вечеру из Лондона доставят самые лучшие лекарства.

Вероятно, он сказал все, что хотел сказать, слегка наклонил голову и пошел к выходу. К нему присоединились двое мужчин, они были выше его, но он занимал больше пространства — широкой спиной и мощными ягодицами. Я, еще учась в школе, заметила, что таких ребят с мощным задом трудно свалить в потасовках и они незаменимы, когда надо таскать школьные шкафы. К мужчинам попыталась пристроиться молодая женщина, но она замешкалась и вынужденно пошла сзади, иначе они заняли бы весь коридор.

— Значит, ты — Вера? — спросила меня та, что не пошла с ними. Я вдруг ее вспомнила: она сидела в приемной отца в министерстве.

— А вы? — спросила я.

— А я — Настя.

— Значит, это вы увели мужа у моей матери и это у вас его увела «мисс-92»?

— Эта мисс — большая сука, — сказала Настя.

— Не большая, а высокая. Метр восемьдесят пять, — поправила я ее.

— Ладно, высокая, но и сука большая, прости меня Господи, что плохо говорю о покойнице. — Настя перекрестилась. — Пошли, тут за углом есть бар, мне надо выпить.

— Я останусь здесь, с отцом.

Мне, конечно, хотелось поговорить с Настей, но я уже давно не соглашаюсь сразу. Я очень гордилась тем, что научилась говорить «нет».

— Еще наостаешься. Им сегодня врачи занимаются. Нас сейчас выгонят и даже тебя не пустят. Попытайся после пяти, когда врачи уйдут по домам. С дежурными легче договориться. Пошли!

И я пошла. Мы зашли в совсем пустой бар. Бармен, а может быть ученик бармена, парень лет восемнадцати в белой рубашке и галстуке-бабочке, читал за стойкой газету «Сегодня».

Настя выбрала столик в углу, из которого просматривался весь бар. Молодой человек не торопился.

— Эй, подними задницу, — сказала Настя. — Дамы пришли.

Бармен отложил газету, подошел к нашему столику и положил меню перед Настей. Он в ней сразу признал главную и платежеспособную. Настя отодвинула меню ко мне. Я быстро пробежала его по цифрам: не по карману!..

— Мне только минеральную, — сказала я.

— Я пригласила — я плачу. Что будешь пить? Виски с содовой или джин с тоником?

— Минеральную.

— Два джина с тоником, два салата из крабов, орешки.

Бармен смотрел на Настю, как смотрят ученики, если у тебя что-то не в порядке с одеждой. Я тоже посмотрела на нее. Лучи солнца освещали ее, свободная кофта просвечивала ее довольно большую грудь.

— Как тебе моя грудь? — поинтересовалась Настя.

— Класс! — тут же ответил бармен.

— Ну, может быть, не совсем классической формы, но еще вполне.

— Вполне, — подтвердил бармен.

— Топай, — приказала Настя. — Каждая минута задержки — это уменьшение чаевых.

Бармен быстро двинулся к стойке.

Мне все больше нравилась Настя.

— Насколько серьезно с отцом? — спросила я.

— Твой отец — сукин сын, — ответила Настя.

— И он тоже? — спросила я.

— Да. Я вызвала Гузмана. Иван доверяет только своим. Гузман говорит, что будет операция на позвоночнике. У Ивана травма позвоночника и отнялись ноги. Гузман ему говорит, если не будет осложнений, через полгода встанешь на ноги.

— А если будут осложнения? — спросила я.

— То же самое спросил и твой отец. Гузман ему ответил: «Рузвельт, передвигаясь в коляске, три срока был президентом США, а твоя компания — не Соединенные Штаты». И знаешь, что спросил Иван?

— Что?

— Ладно, говорит, пусть ноги не двигаются, а член будет двигаться? Сукин сын. Еще жену не похоронил, а уже о своем члене думает.

Я не заметила, как выпила джин с тоником, но почувствовала, что у меня уже появилась плавность в движениях: я утром выпила только кофе, и алкоголь уже начал действовать.

— И что ответил Гузман? — спросила я.

— Что будет двигаться!

— А что ответил отец?

— Что тогда нет проблем.

— Может быть, так оно и есть.

— Может быть, — согласилась Настя. — Давай еще по одному джину!

— Я уже плыву. Пропущу.

— Сынок! Принеси еще один джин, — попросила Настя. — Может, в последний раз гуляю. Будильник меня уволит первой.

— А кто такой Будильник?

— Первый, он же главный заместитель Ивана. Это он выразил тебе сочувствие. Я его ненавижу.

— А мне он понравился.

— А ты заметила, как он на тебя смотрел?

— Как?

— А никак. Как на табуретку. Такие на учительницах не женятся.

— И зря. Многое теряют. А почему он Будильник? Он всех будит?

— Потому что он точен, как будильник. Он не человек. Он механизм. У него все по расписанию. Понедельник — теннис и сауна. Вторник и среда — театр или Консерватория. Четверг — библиотека.

— Он и читает? — вставила я.

— Он пишет диссертацию. Пятница — ночной клуб. Субботу и воскресенье он проводит за городом, но никто не знает где и с кем. Он меня ненавидит.

— За что?

Бармен принес джин с тоником. Я попросила бутерброды. Бармен принес с осетриной. Я считала быстро — на кофе у меня денег уже не оставалось.

— За что? — повторила я.

— Потому что я когда-то спала с Иваном, потому что я с Иваном на «ты», потому что, прежде чем принять решение, Иван советуется со мной.

— И поступает, как советуете вы? — спросила я.

— Да.

— Тогда посоветуйте, чтобы отец уволил Будильника, и никаких проблем.

Настя внимательно посмотрела на меня. Я ей улыбнулась. Я всегда улыбаюсь, когда говорю гадости.

— А ты, наверное, сучонка? — предположила Настя после небольшой паузы.

— Конечно, — согласилась я. — Но немного. А вы?

— Когда-то я была большой сукой…

Меня заносило, я этого совсем не хотела, Настя мне нравилась, и я ей об этом сказала:

— А вы мне понравились.

— Не скажу, что я от тебя в восторге, — ответила Настя, — но дело с тобою, наверное, можно иметь. Ты не такая уж мышка, как показалось вначале.

— Это вы об одежде?

— И об одежде тоже.

— Учительницы, как разведчики, не должны выделяться, иначе ученики будут не слушать тебя, а разглядывать. От меня очень пахнет алкоголем?

Настя открыла сумочку, достала коробочку и вытряхнула из нее небольшую пастилку.

— Пососи. Отбивает запах. Держу для ГАИ.

— А вы за рулем?

— Всегда, — ответила Настя.

— Сейчас, может быть, не стоит садиться за руль? — предположила я.

— Два джина — это меньше моей нормы. Я не сажусь за руль после пяти.

Я достала кошелек и начала отсчитывать половину.

— В следующий раз заплатишь, — сказала Настя.

— Следующего раза может и не быть.

— Будет. И не один.

Мы вышли из прохладного бара в уже нагретые московские улицы. Я дошла с Настей до ее «девятки». Она села, вставила ключ в замок зажигания, тронулась с места, посигналила мне, перестроилась во второй, потом в третий ряд. На все это ей потребовалось не больше семи секунд.

Я вернулась в институт Склифосовского, но попасть к отцу мне не удалось. Так всегда бывает, когда я выпиваю. Вначале я энергична и даже нахальна, потом наступает апатия, хочется спать, и я теряю кураж. Можно было, конечно, подождать, когда заступит вечерняя смена, но ждать придется часов пять, и я решила вернуться домой. Я обещала Нугзару, что приду на переговоры.

Нугзар, пятидесятилетний грузин, уже больше тридцати лет жил в Москве, был женат на русской, но сохранил вкусы мальчика с проспекта Руставели в Тбилиси. Он носил кепки, которые были шире общепринятых, по-прежнему любил яркие галстуки и лаковые ботинки.

Он меня встретил во дворе многоэтажного дома, в котором снимал подвал для хранения овощей, хотя обычно овощи привозили на грузовиках и сразу распределяли по точкам, по маленьким муниципальным рынкам, палаткам у станций метро. Скоропортящийся товар надо было продавать как можно быстрее.

— Нугзар, — сказала я, — у меня отец попал в автомобильную аварию. Сейчас в реанимации. Раньше чем через неделю я не смогу выйти на работу.

— Отец — это святое. — Нугзар вздохнул. — Придется взять шалаву.

Шалавами Нугзар называл женщин, которые жили за счет кавказцев. Они сдавали им квартиры, спали с ними и торговали их товаром, обсчитывая покупателей, сбивая весы.

Покупатели жаловались. Общество потребителей устраивало контрольные закупки, выписывали штрафы. Приходилось еще снабжать овощами милицию, особенно муниципальную, потому что, при всех правильно оформленных документах и оплаченных налогах, они могли придраться к чему угодно. На разбирательство уходило время, овощи гнили, Нугзар давно подсчитал, что выгоднее давать взятки, чем ссориться с представителями власти.

В прошлом году в первый же день моей торговли подъехала машина муниципалов, из нее вышли двое здоровых, уже ожиревших парней с автоматами, в полувоенной-полуспортивной форме. Они ничего не требовали, ни к кому не придирались, просто шли вдоль рядов торговцев. И Ахмет, в обязанности которого входили контакты с властями и разбирательства с обиженными покупателями, быстро обошел нас, набил два огромных целлофановых пакета огурцами, помидорами, горячим лавашом, маринованным луком и погрузил их в багажник милицейской машины. Муниципалы уехали, но за день приезжали еще две патрульные милицейские группы. Все эти поборы увеличивали стоимость продуктов.

Вечером я позвонила в Управление муниципальной милиции отцу одного из своих учеников, рассказала о посетителях и назвала ему номер милицейской машины. Я знала о традиционном антагонизме между обычной милицией и муниципальной. Муниципалы больше получали и меньше работали. Милицию традиционно презирало КГБ, нынешнее ФСБ — Федеральная служба безопасности, сотрудники которой не брали взяток, во всяком случае не мелочились, как в районных отделениях милиции.

— Куда мне обратиться, — спросила я, — в ФСБ или в Управление по организованной преступности?

— Никуда не надо обращаться. Я разберусь.

И муниципалы перестали делать поборы возле универсама. Но Нугзар предупредил меня:

— Спасибо, но не надо больше. Теперь с других берут больше. Они на меня держат обиду, хотят, чтобы я тебя уволил.

— Это совет глупых людей, — сказала я Нугзару.

— Они не глупые, они опасные, — возразил Нугзар.

— Глупые! — не согласилась я. — Умный, прежде чем взять на работу или уволить, все узнает о человеке. Если меня уволить, вреда будет еще больше.

— Почему?

— Пусть они сходят в школу и все про меня узнают.

Я знала, что обо мне скажут в школе: она тихая, но не гнется, лучше с нею не связываться. Я вошла в конфликт с директором школы, он больше занимался коммерцией, чем процессом обучения. Директор не заключил со мною контракта, я подала в суд. Директора уволили, а я осталась.

Через несколько дней Нугзар подошел ко мне с предложением:

— Эти неглупые люди все про тебя узнали и предлагают, чтобы ты заняла место Ахмета. У весов стоять не будешь, а получать будешь в десять раз больше.

— Спасибо, но я временный работник. Я через два месяца уйду, а Ахмет работает круглый год.

— И ты работай. Будешь получать в двадцать раз больше, чем учительница. Сейчас и профессора торгуют.

Я добилась своего: с меня не стали брать поборов, и я могла торговать, не обвешивая и не обсчитывая.

— Я тебя буду ждать, — сказал Нугзар, — а шалаву возьму временно.

Я поблагодарила Нугзара еще раз и поехала в госпиталь Бурденко, где, по моим расчетам, Гузман уже должен был закончить операцию.

Гузман пил чай в своем кабинете. Он налил мне чаю в чашку из тонкого фарфора, хорошего английского чая с бергамотом.

— Как мать? — спросил он.

— Здорова.

— Агрессивна по-прежнему?

— По-прежнему.

— Русские женщины хороши в обороне — не сдаются и не предают. Но они так привыкли защищаться, что, когда наступит мирное время, не могут перестроиться.

— Илья Моисеевич, но ведь у вас жена тоже русская.

— Но моя жена из великих русских женщин!

— А вы знаете, как бы она повела себя, узнав о вашей измене?

— Знаю, — сказал Гузман. — Лет десять назад у меня был роман, небольшой, на полгода, так она мне только недавно сказала, что знала о нем.

— Знала десять лет и не проговорилась?

— Да.

— Тогда она действительно великая женщина.

— Конечно. Я ее так и зову: Евдокия Великая.

— А что с отцом? — перевела я разговор, заметив, что Гузман посмотрел на часы.

— Травма позвоночника, не опасная. Я не исключаю, что мосле несложной операции он встанет на ноги. Но сегодня ему сделали томографию мозга и обнаружили опухоль. Я вначале думал, что врачи ошибаются, он проходил у меня через томограф полгода назад. Поехал, посмотрел сам. Опухоль есть. Перед этой катастрофой он три месяца провел в Бразилии, процесс, вероятно, только начался, солнце могло активизировать его: он же никогда не прикрывает голову. Если это злокачественная, то последствия могут быть самые разные.

— Какие?

— Иногда одной операцией не обходимся. Бывают и две, и три, и пять. А сердце у него… Ты же знаешь, у него был инфаркт.

Об инфаркте я ничего не знала.

— Так что, если ты собираешься ехать отдыхать, лучше тебе все отложить. Может, придется выхаживать.

— Операцию будете делать вы?

— Обычно хирурги стараются не оперировать родственников и друзей. Посмотрим. Я знаю только одно: Иван надолго вываливается из тележки.

— Он знает об этом?

— Да. Я ему сказал.

— А что он?

— Ничего. Попросил сигарету.

— Я бы тоже закурила.

Это была уже пятая сигарета за день. Мы с Гузманом выкурили по сигарете.

— Не затягивайся, когда куришь, — порекомендовал Гузман. — Это называется быстрое курение, которое наносит удар по сосудам сердца и мозга. Курить, как и жевать, надо медленно, получая удовольствие и не нанося вреда.

Ни Анюты, ни матери дома не оказалось. Я приняла душ и проспала до ужина. Мать явно хотела что-то сообщить, ожидая вопроса, как у нее прошел день. Она любила рассказывать с подробностями. Я не спрашивала. Наконец она не выдержала и сказала:

— Я взяла билеты, выезжаем через три дня.

Сама виновата. Могла сказать ей, что не еду с ними, раньше. Теперь, пока не будет сдан мой билет, я двое суток буду выслушивать упреки. И все-таки надо начинать этот неизбежный разговор.

— Извини, я задержусь на неделю.

— Я бы тоже задержалась, — тут же включилась Анюта. — И вообще, мне ваша деревня вот так настоебенила.

Мать отложила вилку.

— Что за выражение? Это же подзаборный мат!..

— Подзаборного не бывает. Пишут только на заборах, — возразила Анюта.

— Ты что, не понимаешь, что сказала плохое слово? — спросила мать.

— Слова — это только слова. Они не могут быть ни хорошими, ни плохими.

От кого она эту формулировку могла услышать? Мать молчала, не находя нужного слова. Значит, сейчас эту дискуссию о хороших и плохих словах перекинет на меня. Так и случилось.

— Может быть, ты объяснишь ей, какие слова можно говорить девушке, а какие нельзя? — предложила мне мать.

— Только вначале уточни, — улыбаясь, попросила Анюта, — я еще девочка или уже девушка? Или я нимфетка?

— Ты прочла «Лолиту» Набокова? — спросила я.

— Еще в прошлом году, — ответила Анюта. — Но меня ждут подруги во дворе. Можно мы с тобой хорошие и нехорошие слова обсудим перед сном? И по «Лолите» у меня к тебе будут вопросы. Я надеюсь, ты на них мне ответишь.

— Постараюсь. Ладно, иди гуляй.

— Ты запускаешь дочь, — предупредила меня мать, когда Анюта вышла.

Я промолчала, потому что знала, что все равно я получу следующий и главный для матери на сегодня вопрос:

— Так почему же ты не можешь выехать с нами вместе?

— Я устроилась на временную работу. Через месяц я приеду.

— Какая же это работа? Опять торговать овощами?

— Да, опять. Другим способом я деньги заработать не могу.

— Твою прошлогоднюю торговлю полгода вся поликлиника обсуждала.

— Мне плевать, что обсуждает поликлиника.

— А мне не плевать.

— Ты знаешь, какие траты нам предстоят осенью? И может быть, ты знаешь, как эти деньги заработать другим способом?

— Да не будешь ты торговать, ты будешь ему носить бульон.

— Вряд ли. Он, наверное, умрет.

— Ничего с ним не будет. Как ты могла пойти к нему? Ты забыла, что он нас бросил?

— Насколько я помню, это ты его выгнала!

— Да, выгнала! — гордо подтвердила мать. — Он стал спать с собственной секретаршей. Какая пошлость!

— Мать, а ты никогда не задумывалась, почему мужчина уходит от одной женщины к другой?

У меня была фора: Милёхин от меня не уходил, я сама подала на развод.

— И почему же? — спросила мать.

— Потому что он из двух зануд выбирает меньшую. Я пошла спать. Мне завтра рано вставать.

По тишине на кухне я поняла, что мать плачет. Можно было обойтись и без последней плюхи. Но надоело.

Утром я выехала с теми, кто рабочий день начинает с восьми утра, чтобы попасть в палату отца хотя бы за час до прихода врачей. К тому же я подготовилась: у матери сохранился зеленый халат операционной сестры и такие же брюки. Вчера я заметила, что в институте больше зеленых, чем белых халатов.

Я переоделась и оставила свои вещи под лестницей, надеясь, что вряд ли кто сюда заглянет, пока я буду в палате у отца.

Конечно, мой операционный наряд был мешковат, но никто не обращал на меня внимания. Я зашла в палату отца и увидела Настю и очень высокого молодого мужчину, оба были в белых халатах.

Отец и Настя переглянулись. Отец попытался улыбнуться, но у него не очень получилось. Подклеенный угол рта мешал. Судя по наклейкам, его лицо было зашито еще в пяти местах.

— Спасибо, что приехала. Настя мне рассказала. У тебя сейчас каникулы?

— Да.

— Ты не хотела бы поработать? Ты, кажется, на прошлых каникулах работала?

— Да. Я уже договорилась и на этот раз.

— У меня к тебе есть другое предложение.

Высокий мужчина сделал плавное движение рукой сверху вниз, почти дирижерский жест.

— Это Малый Иван, — представила его Настя.

Я протянула ему руку и встала. Мужчина оказался очень высоким. Я могла пройти у него подмышкой.

— Не очень уж и малый, — сказала я.

— Он тоже Иван Кириллович, поэтому, чтобы не путать, твой отец проходит как Большой Иван, а он — как Малый.

— Ребята, — прервал ее отец, — времени мало, перейдем к делу. Вер, мне нужна твоя помощь.

— Я готова помогать.

— Дай слово, что выполнишь мою просьбу! — потребовал отец.

— Даю. Честное пионерское не подходит по возрасту, слово коммуниста тоже — в рядах не состояла. Честное учительское подойдет?

— Подойдет, — ответил отец. — Некоторое время я не смогу бывать в компании. Не исключено, что мне придется выехать за границу.

— Сейчас решается вопрос, оперироваться ему здесь или и Швейцарии, — уточнила Настя.

— Мне некого оставить вместо себя. Полины нет. Ты — единственная и самая моя близкая родственница.

— Я не родственница, я дочь, — поправила я его.

— Тем более. Пока меня не будет, ты поработаешь в компании.

— В качестве кого?

— Как кого? — не понял отец. — Президента компании. Я ведь президент, а не хер собачий.

— Как скажешь.

Отец замолчал. Молчали и Настя, и Малый Иван.

— А вы говорили: не согласится, не согласится! Вы не знаете нас, Бурцевых! — Отец закрыл глаза.

У него, наверное, появились какие-то мозговые отклонения. И Малый Иван, и Настя соглашаются с ним, потому что он травмирован, его не надо раздражать, его надо успокаивать.

В палату вошла медсестра.

— Вы кто? — спросила она.

— Мы — консилиум, — ответила Настя. — Я — профессор Петрова.

— Ты такая же профессор, как я — английская королева.

Медсестра и Настя были примерно одного возраста.

— Уходите, — продолжала медсестра. — Заведующая отделением начинает обход. А ты, если их еще раз проведешь, получишь по полной, — обратилась ко мне медсестра.

— Всё, уходим, — тут же согласилась я.

— Мне надо еще пятнадцать минут, — сказал отец.

— Нам надо больше, — ответила медсестра.

— На профессора вы не потянули, — сказала я Насте, когда мы вышли в коридор.

— А ты только на медсестру, — ответила Настя. — Пошли. Надо все обсудить.

— Где будем обсуждать? — поинтересовался Малый Иван.

— В баре, за углом в переулке.

— Предложение принято.

Мы зашли в уже знакомый бар, по-прежнему пустой. Бармен улыбнулся нам, как старым знакомым.

— Два джина с тоником, креветки, бутерброды с рыбкой, три виски в один стакан, — заказывала Настя. Я, по-видимому, не могла скрыть своего удивления, и она пояснила: — Если Иван выпивает меньше ста пятидесяти, он засыпает.

— А мне еще сосиски, — добавил Малый Иван, — три, нет, лучше пять штук, с кетчупом.

— Продолжим, — сказала Настя, когда бармен принес все заказанное. — По твоему выражению лица я поняла, что ты подумала: отец заговаривается, так?

— Да, — подтвердила я.

— Так он в полном и здравом уме. А теперь дай мне слово, что обо всем, что ты сейчас услышишь, ты нигде и никому не скажешь.

— Что-то я сегодня непрерывно даю честное слово, — не удержалась я.

— Не ёрничай, — предупредила Настя. — И слушай. Твой отец вел переговоры с одним из наших партнеров. Закончив, он вместе с Полиной сел в «мерседес». Водителя он отпустил раньше. Отец ездит быстро, на скорости в сто двадцать километров он почувствовал хлопок, и его занесло влево. Он выскочил на встречную полосу и врезался в мачту освещения. ГАИ определило, что у «мерседеса» на ходу отвалилось колесо. У «мерседеса» просто так колеса не отваливаются. Сейчас ФСБ разбирается. Этот хлопок мог быть небольшим радиоуправляемым взрывом. А может быть, в то время пока отец вел переговоры и шофера не было, вывели из строя рулевое управление: авария произошла через три минуты после его отъезда. Может быть, это было предупреждение, но, может быть, его просто хотели уничтожить.

— А кому это надо?

— Не знаем. У нас есть несколько конкурентов. Уже год, как из компании происходит утечка информации, о каждом нашем решении становится известно нашим конкурентам. Кто-то стучит, но кто — наша служба безопасности определить не может. Они добились своего. И хотя отец жив, он временно отходит от дел.

— А что, в компании нет ни одного человека, который смог бы заменить отца на время его болезни?

— Есть, но нет гарантии, что именно этот человек не работает против компании.

— Но все, наверное, не могут быть против?

— Но и не все могут руководить компанией…

— А я, значит, могу? Но я в этих тендерах, фрахтах — ни уха ни рыла. Я эти слова слышала с детства, но я их не понимаю.

— А тебе и понимать не надо. Компании нужна передышка. Пусть они успокоятся, потеряют бдительность, тебя им бояться нечего. Чего бояться учительницу? И они раскроются.

— Это, кажется, называется подсадной уткой?

— Да. Подсадная утка. Иван, объясни ей технологию, я уже не могу: мне надо выпить.

— Компания учреждена вашим отцом и еще двумя стариками. Все они учредители и акционеры. Сегодня утром он провел собрание акционеров.

— Как он мог провести собрание в палате?

— Как-как? А вот так, — вклинилась Настя. — По телефону. Позвонил, сказал, что это собрание и что обязанности президента будет исполнять его дочь, Бурцева Вера Ивановна. Протокол собрания привезут завтра в компанию.

— А что, эти акционеры — полные идиоты? Как они могли проголосовать за меня? — спросила я совершенно искренне.

— А куда им было деваться? — Настя ухмыльнулась. — Контрольный пакет акций у Большого Ивана. Даже если бы они проголосовали против, у отца ведь практически частная компания, он и без них мог назначить тебя исполняющей обязанности президента компании.

— Поняла. Вам нужен зиц-президент, а все будет решать заместитель отца.

— Значит, не поняла, — ответила Настя. — Решать будем мы трое.

— Учительница, секретарша, а вы, простите, кто? — спросила я у Малого Ивана.

— Аналитик.

— А что это такое?

— Анализ, прогноз…

— Понятно. Это как прогноз погоды: то ли дождик, то ли снег, то ли будет, то ли нет. Предположим, вы что-то понимаете…

— Мы понимаем все, — вставила Настя.

— Но я не понимаю.

— Поймешь. Ничего сложного нет. Женщина с высшим, а к тому же математическим образованием, со здравым смыслом и некоторым жизненным опытом может руководить любой организацией. Ты же справляешься с классом, а в нем не меньше, наверное, тридцати человек?

— Да, до тридцати.

— В компании работают двадцать семь человек, есть еще филиал, но там решения не принимают.

— Я уже договорилась о работе на время каникул.

— Сколько ты будешь получать?

Я сказала им, сколько могу заработать, завысив, конечно, сумму. Настя назвала, сколько я буду получать в компании. Я быстро подсчитала. Мой месячный оклад в компании равняется сумме всех моих окладов в школе за два года.

Я еще не согласилась, но уже знала, что соглашусь. Даже месяц работы в компании решал все накопившиеся проблемы. И еще — я каждый день буду видеть заместителя. Наверняка он женат. Но, как говорит моя подруга Римма, мужчина — эстафетная палочка, которую женщины передают друг другу, не всегда добровольно, но это уже технология, а не принцип.

— Хорошо. Я согласна. Когда выходить на работу?

— Завтра. — Настя облегченно вздохнула.

Утром я встала в семь часов. Приняла душ и открыла шкаф. Кофточек, юбок, платьев у меня накопилось достаточно, я не полнела и не худела уже давно. Но костюмов у меня было всего два. Один парадный, для заседаний педагогического совета и праздников, выпускных вечеров и поездок в руководящие органы, темно-синий, строгий английский, из тонкой шерсти. И попроще — ярко-красный, шестьдесят процентов шерсти, сорок — лавсана. Но он был несвежим, я его не успела сдать в химчистку.

Я надела темно-синий костюм, синие лаковые лодочки, в черную лаковую сумочку положила зеркало, помаду и пудру, которыми практически не пользовалась, достала из шкатулки золотые материнские часы «краб». Отец подарил их матери, когда я родилась. Мы договорились с Настей, что я приеду раньше и она меня подробно проинструктирует.

Я вышла из дому и, дойдя до остановки троллейбуса, поняла, что оделась не по сезону. Женщины шли в летних платьях, легких брюках и шортах.

В троллейбусе было уже достаточно жарко. Я вывалилась из него распаленной, немного охладилась в метро, но потом, проехав пять остановок в переполненном автобусе, вышла, чувствуя мокрую от пота кофту. Я достала зеркало, посмотрела на себя и поняла, что в таком виде появляться среди своих якобы подчиненных явно неразумно.

Перед офисом компании был небольшой сквер. Я выбрала самую отдаленную скамейку, рядом с контейнерами для мусора, сняла пиджак и туфли, поставила ноги на холодный асфальт и надела темные очки.

Подъехала черная «Волга». Из нее вышел высокий старик в пестрой рубахе навыпуск, мятых брюках и сандалиях на босу ногу. Если бы Настя не предупредила меня, я бы не узнала в нем Семена Петровича Воронца. Он, как и отец, руководил когда-то главком в министерстве.

Входить в офис вместе с ним мне показалось легче, и я бросилась к нему.

— Семен Петрович, здравствуйте! Я Вера Ивановна Бурцева.

— Тоже мне Ивановна. Я тебя на горшок сажал. Сними очки, а то сразу кличку «Пиночет» пришпандорят. Пошли!

Два молодых парня, с дубинками у пояса и пистолетными кобурами, подчеркнуто щелкнули каблуками и приложили ладони к вискам.

— К босой голове руку не прикладывают, — проворчал Воронец.

— А вы к кому? — спросил меня один из охранников. Я для него только посетительница, потому что старше его лет на десять.

— Она со мною, — сказал Воронец.

Мы вошли в приемную отца. Пахло свежим кофе и горячими булочками.

— Здорово, Настя! — сказал Воронец. — Худеть тебе пора.

— Тебе, Сеня, давно пора. Я тебя помню еще стройным.

Воронцу было под семьдесят.

— Я тебя тоже. Извиняюсь, пройду в туалет.

— Кофе будешь? — спросила меня Настя и потребовала: — Сними пиджак!

— Несолидно как-то. — Я сопротивлялась вяло, понимая, что выгляжу глупо.

— Очень хорошо. Значит, всерьез не примут.

— А я настроилась всерьез.

— Не получится. Сегодня тебя махнут несколько раз обязательно. Ты, главное, не вякай. Сиди и слушай с умным видом.

— А какая повестка дня? — Я все-таки решила хоть немного подготовиться.

— Повестки нет. Это оперативка. Где какие суда, какие грузы, отклонения от графика. Пойдем, я покажу твое рабочее место.

Мы пришли в большой кабинет. Нормальный кабинет большого начальника с массивным столом, к которому примыкал стол для совещаний. Я насчитала по шесть кресел с каждой стороны.

На одной стене висела огромная карта мира с коричневой сушей, голубыми океанами и морями, с красными корабликами на голубом. Я потрогала один из корабликов, он легко отделился от карты, а когда я вернула его на прежнее место, он так же легко приклеился. Карта, а может быть, только моря и океаны на ней были намагничены.

В углу кабинета стояли флаги неизвестных мне государств и большой российский флаг.

В кабинете был огромный телевизор и большая аудиосистема «Сони», но особенно поразил меня стол — большой, сияющий темным лаком, с компьютером «Макинтош» с лазерным принтером. Устройство, напоминающее пульт управления какой-нибудь очень сложной машины, оказалось телефоном с факсом и модемом.

И еще было вращающееся вокруг своей оси устройство, в котором размещались ручки, карандаши, нож для разрезания бумаг, цветные скрепки, скотч, — целая канцелярия! Я видела такую же, только меньших размеров, в писчебумажном магазине. Меня поразила цена: на такое устройство не хватало месячной зарплаты учителя средней школы.

Возле стола — вращающееся кресло. Я села в него.

— Мне надо подушку подложить. А то они меня не увидят.

— Твой отец высокий, и кресло было оборудовано под него.

Настя что-то сделала, и кресло поднялось так, что я зависла над столом. Настя сдвинула кресло чуть ниже. Я посмотрела на часы. У меня оставалось совсем мало времени до совещания, а я еще не решила ни одного вопроса.

— Кто в совете директоров? — спросила я.

— Список фамилий с адресами, рабочими и домашними номерами телефонов справа от тебя. Слева — кабинетное переговорное устройство. На этой клавише я — номер один, номер два — заместитель, три — юрист, четыре — главный бухгалтер.

— Я сейчас запишу.

— Ничего не записывай. Запомни номер один, красная клавиша — это я. Будешь вызывать через меня, а я решу, кого тебе надо вызвать, а кого не надо.

— Понятно. Я буду играть роль не только подсадной утки, но и попугая.

— Этого мало! — усмехнулась Настя. — Тебе еще придется быть и зайчихой, и лисицей, и кабанихой, и волчицей, и даже кошкой. Пойдем, я покажу тебе комнату отдыха.

Настя толкнула одну из деревянных панелей, которыми были обшиты стены, и я вошла в небольшую комнату с диваном, застеленным пледом, холодильником, телевизором, буфетом с набором посуды.

— Туалет и душ. — Настя распахнула еще одну дверь. На подзеркальной полке стояли кремы для бритья и после бритья, бритвы «Жилетт», нераспечатанные зубные щетки, крем для рук и еще флаконы с неизвестными мне жидкостями. — Все, — сказала Настя, — я пошла на свое рабочее место. Главное, молчи с умным видом.

Я осталась в комнате отдыха, села в удобное кресло. Самое странное, что я была абсолютно спокойна. За десять лет работы в школе я оказывалась в таких ситуациях, в какие нормальная женщина не попадает за всю жизнь. Меня не слушали, меня пытались выгонять, мне не подчинялись и даже издевались. И я поняла: главное — не суетиться. Можно даже пропустить первые удары, но не терять чувства юмора. Высмеять всегда эффектнее, чем ударить. Я научилась балансировать и точно определять — когда надо реагировать сразу, а когда выслушать все и ответить в конце, потому что завершающий всегда в преимуществе: у оппонента не остается времени на ответ.

На журнальном столике лежала открытая пачка английских сигарет «Данхилл». Эти сигареты курила покойная Полина. Я не удержалась и закурила. Курила, как курят школьники, торопливо затягиваясь, ведь в эту комнату, пока нет отца, мог войти кто угодно.

На переговорном устройстве, которое, наверное, дублировало то, что было в кабинете, зажглась красная лампочка, и раздался голос Насти:

— В кабинете первый заместитель и Семен. Выходи, не дай им сговориться.

И я вышла. Заместитель и Семен Петрович говорили у двери, в противоположном конце кабинета. Кабинет, конечно, большой, но не настолько, чтобы меня не заметить. Заместитель смотрел на меня и не видел. Это я в школе уже проходила, как все молоденькие учительницы. Обычно старшеклассники, якобы не замечая учительницы, разбирают ее достоинства и недостатки. Выглядит это примерно так: «А у Маши, что ведет физику, хорошая задница». — «Нет, зависает». — «А грудь у нее есть?» — «Чего-то вроде пузырится спереди».

Маша якобы не слышит, старается как можно быстрее пройти мимо. Я, однажды услышав такое обсуждение, подошла и высказала свои соображения о мужских достоинствах десятиклассников. Больше меня не обсуждали.

Я прислушалась. Обсуждали не меня. Обычный деловой разговор, и я вдруг поняла, что школьные правила здесь не подходят и вряд ли пригодятся. В тех правилах было записано, что я — учитель, и они обязаны мне подчиняться, они могут взбунтоваться и объявить мне бойкот, но не сразу. Но здесь, вероятнее всего, бойкот будет объявлен уже через несколько минут.

В кабинет входили члены совета директоров, молодые мужчины до или слегка за тридцать. И никто не замечал меня. И даже те, кому я была представлена Гузманом в институте Склифосовского, меня тоже не видели. Только женщина, юрист компании, как и в прошлый раз, глянула на мои ноги, но на этот раз на мне были приличные лаковые лодочки, а не стоптанные босоножки. Но с туфлями юристки — летними, открытыми, на удобном широком каблучке, очень модными в этом сезоне — мои лодочки тягаться не могли.

Директора, рассевшись по своим местам, открывали папки из мягкой кожи. Персональные папки с вытисненными золотом фамилиями. Ничего, я себе тоже закажу такую!

Наверное, мне надо уже садиться в кресло и, как мы договорились, Семен Петрович представит меня совету директоров. Но я вдруг испугалась. Для этого надо было оторваться от стены, сделать несколько шагов и сразу оказаться, что называется, в центре внимания.

И тут старик наконец отошел от заместителя, сел в мое кресло, чертыхнулся: кресло оказалось слишком высоко поднятым для него, и начал:

— Здравствуйте, товарищи… извиняюсь, господа! Ситуацию с Большим Иваном вы знаете…

И сразу наступила тишина.

— В общем, Иван выпал из тележки и, возможно, надолго… ну, предположительно месяца на три. Вчера состоялось экстренное собрание акционеров. Были и особые мнения, но большинством голосов исполняющим… исполняющей, — поправился он, — обязанности президента компании и председателя совета директоров назначена Бурцева Вера Ивановна — дочь Ивана Кирилловича. Вера, занимай место.

Я надеялась, что старик останется, но он тут же вышел из кабинета. Я знала, что сейчас все рассматривают меня. Они ждут, с чего же я начну. Тогда подождите. Я выдержу паузу, и, если мне повезет, они начнут первыми, отвечать всегда легче. Я вынула из своей пластиковой папки чистый лист бумаги и начала писать:

Наверх, вы, товарищи, все по местам,

Последний парад наступает…

И отметила, что выбрала слова из морской песни: я ведь находилась в морской компании… Молчание затягивалось. Здесь нельзя перебирать, еще несколько секунд — и начнется шум, смешки, комментарии.

— Александр Петрович, — сказала я как бы между прочим заместителю, — ваше слово.

Я даже не посмотрела в его сторону.

— Совет ведет президент или исполняющий его обязанности, — ответил заместитель. И улыбнулся.

— Я прошу вас провести совет. Я еще не знаю всех правил и могу ошибиться.

Я просила помощи, и нормальный мужчина не должен был отказать.

— Если вы ошибетесь, мы вас поправим. — И заместитель снова улыбнулся. Ну что же, попробую переломить. Я тоже улыбнулась.

— Если вы отказываетесь вести совет, то с сегодняшнего дня я предлагаю следующее правило: заседания будут вести по очереди все члены совета директоров. Ржавичев, начинайте!

Я не знала, кто есть кто, но со своего места поднялся молодой полноватый мужчина в светлом костюме. Он явно растерялся, не готовый к такому повороту. И хотя, вероятно, процедура бойкота была оговорена, варианты явно не просчитывались.

— Извините. В отсутствие президента совет ведет первый заместитель, в его отсутствие — другие заместители. Это записано в уставе компании. Я не заместитель.

— С сегодняшнего дня я назначаю вас заместителем, — сказала я. Я уже шла на автопилоте, стараясь как можно быстрее закончить этот базар.

— Простите, я понимаю, что произошел переворот. Решению собрания акционеров мы обязаны подчиняться, но мы не знаем, кто вы, кроме того, что вы дочь Ивана Кирилловича. Может быть, вы представитесь?

— Фамилия Бурцева, имя Вера Ивановна. Национальность русская. Образование высшее.

Я следила за реакцией заместителя. Он посмотрел в сторону молодого человека с аккуратно подстриженной бородкой в шелковом пиджаке.

— Простите, а кто вы по образованию? — спросил тот.

— А вы? — спросила я.

— Экономист. Финансовая академия.

— А фамилия?

— Бессонов.

— А имя и отчество?

— Петр Петрович.

— Рада познакомиться. Отвечаю на ваш вопрос. По образованию я педагог.

— Значит, учительница. А какой предмет вы преподаете?

— Математику.

— Математику или арифметику в младших классах?

— Если у ваших детей плохо с арифметикой, я могу вам порекомендовать репетитора. А теперь давайте кончать базар. Вы хорошо понимаете, что я сейчас не могу провести совет, и решили поизгаляться. И вам, взрослым мужикам, не стыдно?

— Мне лично не стыдно, — тут же ответил заместитель. — Скорее должно быть стыдно вам, что вы согласились заниматься проблемами, в которых ничего не понимаете и, вероятнее всего, никогда не поймете.

— Думаю, что кое-что пойму уже к концу заседания совета, если оно состоится. А если не состоится, то не по моей вине.

Я смотрела на заместителя. Тоже вполне школьный прием. Когда выявлен зачинщик, вся ответственность перекладывается уже на него. Директора смотрели на заместителя, ожидая его ответа.

— Ладно, — сказал он. — Дело есть дело. Начнем совет. — Заместитель встал и со своей папкой подошел ко мне: — Если уж я веду совет, давайте поменяемся местами.

По опыту я знала, что даже если бунтарь в классе заколебался, он попытается сохранить лицо, как говорят японцы. Заместитель претендовал хоть на временное, но председательское кресло во главе стола. Мальчишке бы я уступила, пусть потешит свое самолюбие, но возле меня стоял не мальчик. Уступлю сегодня, завтра он сядет в это кресло без моего разрешения.

— Извините, Александр Петрович. Это место президента, а вы его заместитель. Так что ведите совет со своего места.

Заместитель вернулся на свое место, усмехнулся и сказал:

— Предлагаю начать с разного. Пять минут на разборку мелочей, и приступим к главному.

Тогда я не придала значения его словам. Заместитель вел обычное оперативное совещание. Члены совета директоров заявляли о возникших за последние дни проблемах: платежи, страховки, оплата адвокатов, простой судов, задержка сроков доставки грузов.

Вначале я пыталась записывать, я даже понимала, о чем говорят, но на какие-то секунды отвлеклась, рассматривая, как Бессонов делает пометки на миниатюрном компьютере, а один из директоров записывает их на «ноутбук», остальные пользовались пухлыми блокнотами «органайзерами». Я мечтала завести себе такой же, но, подумав, отказалась, нечего особенно записывать. Купить картошки, луку, свеклы, сдать белье в прачечную — это я помнила и без «органайзера». Школьные проблемы я решала «по возникновению». Возник, скажем, Дима Пегов, и я про него помнила все и без «органайзера»: и о чем ему надо напомнить, и что передать его родителям через школьную буфетчицу, которая дружила с его матерью, и чего передавать не следует.

Я смотрела на директоров, мужчин моего возраста и даже чуть моложе, и не могла понять, откуда они вдруг появились. Их не было еще пять лет назад. Все сдвинулось. Раньше, впрочем, как и сейчас, заканчивали институт к двадцати двум годам, девушки к этому моменту выходили замуж. Жили у родителей жены или мужа. Обычно родители вносили первый взнос за кооперативную квартиру, и целое десятилетие уходило на покупку мебели, телевизора, стиральной машины. Автомобиль появлялся годам к сорока, иногда чуть раньше, если отец отдавал свои старые «Жигули» и покупал себе новые. Бывали туристические поездки в Польшу, Венгрию, Болгарию. Дубленку носили по двадцать лет, как прабабушки, которым полушубка хватало на всю жизнь.

К сорока мужчины заведовали лабораториями, в пятьдесят — отделами, к шестидесяти становились заместителями директоров. Женщины-врачи лет по десять ходили участковыми врачами, потом становились заведующими отделениями, а там уж как повезет. Конечно, были и стремительные карьеры, но обычно если удачно женился или вышла замуж или твой тесть работал в той же или близкой к твоей профессиональной сфере. Существовали и неудачники: вечные старшие инженеры и младшие научные сотрудники, кто-то спивался, садился в тюрьму, но резких перемен в жизни не было ни у кого, все перемены и просчитывались, и объяснялись.

И вдруг все изменилось. Появились частные фирмы. Управлять банками стали двадцатилетние, сроки карьер сократились вдвое, втрое. Молодые люди завели себе дорогие машины, поездка за рубеж перестала быть событием, став рабочей нормой: в неделю приходилось вылетать или выезжать в две-три страны, без возвращения домой и многодневных оформлений выездных документов.

Одни приспособились или приспособили жизнь для себя, другие остались без работы, они могли делать только одну привычную работу, а если таковой не оказывалось, другую они делать не могли. Старшее поколение не могло переменить профессию, потому что не умело переучиваться. Одни молодые могли работать по двадцать часов в сутки, другие не выдерживали и восьми. Из девок моего поколения, с которыми я училась в школе, одна открыла частную нотариальную контору, одна стала брокером на бирже. Это из семнадцати. Остальные торговали цветами, консервами, сигаретами, работали медицинскими сестрами, учительницами, участковыми врачами, бухгалтерами. Из пятнадцати ребят двое погибли — один в Абхазии, другой в подъезде своего дома, один торговал подержанными автомашинами, двое сидели в тюрьме, один стал милиционером, двое инженерами, сейчас сидели без работы, еще двое стали наркоманами, и только один, химик по образованию, купил две химчистки-прачечные, ездил на «Мерседесе-930», построил трехэтажную дачу и купил пятикомнатную квартиру.

Я смотрела на Заместителя. Он, вероятно, был из удачливых, спокойный, неторопливый.

Первое, что я даже не услышала, а почувствовала, — какое-то изменение в голосах, они не стали говорить громче, появилась многозначительность, увеличились паузы. Что-то изменилось в выражениях лиц. Один усмехнулся, на лице другого явно выразился преувеличенный интерес к обсуждаемому. Я стала слушать очень внимательно.

— На переходе в Дуржан намечается ЕГН прихода двадцать пятого июля, — сообщил Ржавичев.

Директора смотрят на меня. И мне ничего не оставалось, как спросить:

— Это точно?

— Капитан дает нотис на двадцать пять.

— Что у нас по харе? — спросил Заместитель.

— Хара бигенгует объекты, — ответил Ржавичев.

— Когда закончится бигенгование? — поинтересовался Заместитель.

— Высокая вода до двадцати семи.

— Что дальше? — Заместитель задавал вопросы быстро и мгновенно получал ответы.

— Идет за объектом в Какинаду.

— Что с демориджем по Джамрату?

— Фрахтователи затягивают.

— Какие меры предлагаете принять?

— Поменять на диспог.

— Один диспог за деморидж маловато будет. Предлагаю добавить стании и запросить два диспога.

— Категорически не согласен. Стания сакшн нужна, — заявил Ржавичев.

Директора едва сдерживали смех. Но Заместитель был серьезен. Я сама не заметила, как стала мысленно писать его с заглавной буквы.

— Мнение юриста? — спросил он.

— Я считаю, что пиендай с лхойдом нас поддержат.

И тут я окончательно поняла, что меня разыгрывают.

— Кто за то, чтобы станию оставить себе? — спросил Заместитель.

Проголосовали трое директоров.

— Кто за то, чтобы добавить станию к двум диспогам?

Проголосовали двое директоров и Заместитель.

— Мнения разделились, — подвел итог Заместитель. — Решение за президентом.

Теперь все смотрели на меня. Только один сидел потупив голову, у него, как у школьника, краснели уши. По-видимому, это был Нехорошев.

Я знала, что отвечу, и поэтому не торопилась. Я всматривалась в лица директоров. Заместитель мне улыбнулся. На лице Ржавичева читалось почтительное ожидание моего решения. Бессонов едва сдерживал усмешку, во взгляде юристки была даже жалостливая снисходительность.

— Очень интересная дискуссия, — начала я. — Считайте, что попытка повесить мне лапшу на уши не удалась. Вы, как плохие актеры, все время переигрывали. В следующий раз отрепетируйте более тщательно. Мои школьники, готовя розыгрыш, подходят серьезнее.

— Вы о чем? — спросил Ржавичев. — Простите, я не понял.

— Я вам объясню отдельно. Все свободны.

Все вышли из кабинета. Я продолжала сидеть, на мгновение показалось, что у меня отнялись ноги. Мне хотелось одного: пройти в комнату отдыха, лечь на тахту, укрыться пледом и уснуть. Не у одной меня такая особенность. Когда переживаешь стресс и вроде бы надо действовать, принимать решение, большинство людей хочет лечь, уснуть и забыть о неприятном. Потом — будь что будет, но сейчас нужна передышка.

В кабинет вошла Настя, подняла большой палец.

— Молодец! Блестяще!

Я нашла в себе силы встать, прошла в комнату отдыха, легла на тахту и укрылась пледом.

— Тебе плохо? — спросила Настя.

— Мне надо поспать хотя бы пятнадцать минут.

И я уснула. Проспала почти два часа.

Я приняла душ. Проверяя ящики шкафа, обнаружила утюг, подгладила юбку и блузку. Мне очень хотелось есть. Я приготовила бутерброд с ветчиной, открыла банку холодного пива. Одного бутерброда оказалось мало, в микроволновой печи подогрела консервированный горошек, вскипятила воду, выпила кофе и решила, что надо поговорить с отцом, прежде чем принять решение. Когда я читаю в романах о долгих и мучительных раздумьях героев — все это глупости. Решение обычно принимается сразу: увидела мужика — и он или нравится, или не нравится, хорошая тряпка — нравится или не нравится. Нерешительность с мужиком бывает оттого, что он сам нерешителен, а с покупкой потому, что всегда не хватает денег.

Конечно, я хотела бы остаться в компании, и даже неважно, в какой должности. Мне нравился Заместитель, хотя, конечно, вел он себя как сука, пусть даже определение «сука» применимо больше к женщине. Сказать «как кобель» — не точно, потому что «кобель» — сексуальная категория, а не нравственная. Но не это было главным. Я хотела получить деньги: даже двухмесячная зарплата президента компании решила бы мои проблемы года на два или даже на три. То, что сегодня меня макнули, можно пережить. Но даже за очень хорошие деньги терпеть унижения каждый день я не хотела.

Я сразу вспомнила Ржавичева, его вопросы, его усмешку и с каким упоением он исполнял свою роль в этом розыгрыше. Ничего, ты свое получишь, — решила я тогда. И без всяких колебаний и сомнений.

Через кабинет я прошла в приемную.

— Кофточку подгладила, — сказала Настя. — Кстати, в ящике справа есть фен.

— Какие новости от отца? — спросила я. Именно в этот момент я решила сделать поводок, который связывал бы меня и Настю, покороче. Я не буду во всем слушаться ее.

— Решили отложить операцию. Сегодня его отправят в санаторий. Уже вызвали швейцарского хирурга, и они с, Гузманом решат, оперировать его здесь или провести операцию там.

— Я поеду к нему сейчас.

Настя посмотрела на часы.

— Тогда только завтра. Он уже не в институте, но еще и не в санатории.

— Я поеду в санаторий. Где он находится?

— Нет, — сказала Настя. — Ему после дороги нужен отдых. Завтра приходи, и решим.

— Решать буду я. Я не девочка, чтобы за меня решали, когда мне видеться с отцом.

— Ты с ним не виделась годами, — сказала Настя.

— А сейчас хочу видеть каждый день. Пожалуйста, адрес санатория.

Настя молча написала на бланке компании адрес санатория.

— Каким транспортом можно туда добраться?

— Не знаю.

Я поняла, что перебрала и надо отступать.

— Прости, — сказала я.

— Прощаю.

— Не знаешь, что говорят после этого совета?

— Говорят, что ты не полная идиотка. Считай это за комплимент. Завтра за тобой прислать машину?

— Доеду сама. До свидания.

— Будь здорова.

Теперь мне предстояло пройти по довольно длинному коридору. И я пошла, боясь только одного: чтобы ко мне не обратились с каким-нибудь вопросом. Я приближалась к охране. Обычно для прохода в учреждение выписывают пропуск, а при выходе его сдают. Если у меня спросят пропуск, что я должна ответить? Я решила, что отвечу: «С сегодняшнего дня я — президент компании и прошу это запомнить».

Но два парня ничего не спросили, а почтительно приложили ладони к беретам. Я им кивнула.

Окна были распахнуты, меня провожали взгляды не менее десятка мужчин. Я завернула за угол, облегченно вздохнула и бросилась к приближающемуся троллейбусу. Конечно, президенту компании не пристало бегать за троллейбусом, но и стоять на остановке мне тоже не хотелось. Президент, пробивающийся в переполненный троллейбус на виду сотрудников компании, — не президент, а пассажир, такой же как и они, хотя, судя по количеству машин на стоянке против офиса компании, очень немногие сотрудники ездили общественным транспортом.

Я довольно быстро добралась до дома, час пик еще не наступил. В этом микрорайоне, который когда-то называли Химки-Ховрино, я прожила из тридцати двух лет своей жизни двадцать. За эти двадцать лет выросли деревья, которые мы сажали по субботникам. Я знала здесь многих, а еще больше знали меня: не только соседи, но и родители учеников.

На детских площадках из песка малыши строили замки, те, что постарше, гоняли между домами на роликовых коньках, на скамейках в тени деревьев сидели старухи, грузные, с больными ногами. Меня всегда поражала разница между зарубежными старухами и нашими. В Москву приезжало много туристов, в основном пенсионеров. И французские, и американские, и немецкие старухи были сухопарые, подтянутые и деятельные. Наши старухи были почему-то разбухшие, медлительные. Я как-то поделилась своими наблюдениями с Риммой.

— А другими они и быть не могут, — ответила Римма. — Всю жизнь на картошке, капусте и макаронах. Они уже к тридцати становятся тумбами, а когда рождаются внуки, они вообще перестают быть женщинами. Все. Финита ля комедия. Они бабки. Все маршруты закончены. Раньше — из дому на работу, три раза за жизнь в дом отдыха или в санаторий по профсоюзной путевке со скидкой. А теперь — только из дому в магазин, прачечную и поликлинику. Все их путешествия.

Единственной старухой в форме была Олимпиада Васильевна Разумовская. Она мне преподавала географию в школе, не скрывала, что из дворян, каждый год ездила в Париж к родственникам, которые детьми вместе с родителями эмигрировали сразу после революции.

Она сидела одна, старухи со своими разговорами о ценах на фрукты ее раздражали. Она курила длинную тонкую черную сигарету, из дорогих, судя по приятному запаху, и была одета в легкий, в яркую клетку, шелковый костюмчик. Я поздоровалась с ней и сказала:

— Какая вы всегда элегантная и модная.

— Гуманитарная помощь, — ответила низким прокуренным голосом Олимпиада. — Внучатые племянницы отдали свои вышедшие из моды тряпки. У них в Париже мода заканчивается, а к нам она только приходит, поэтому я самая модная старуха в нашем микрорайоне. А у тебя что, неприятности?

— А разве заметно? — Я удивилась вполне искренне.

— Поживешь с мое, все будешь замечать.

— Ничего особенного. Я временно на левую работу устроилась. И один козел, в общем, в первый же день поизгалялся.

— Ответила?

— Не очень…

— Надо бить сразу, — заметила Олимпиада.

— Буквально?

— И буквально, и фигурально. Все мужики закомплексованы. По этим комплексам и надо врезать. Привожу пример. Сегодня стою в очереди за дешевым луком, из совхоза привезли, и один мужичонка — маленький, пьяный, вонючий — матерится через каждые два слова. Я ему сделала замечание. А он мне: да пошла ты на… Я ему тут же: на твой, что ли? Да он у тебя не больше трех сантиметров, на нем не удержишься.

— А он что?

— А ничего. Кругом хохот, он как рыба, рот открывает, а сказать ничего не может. Ты своему козлу не спускай, завтра же врежь! Мужика надо бить по его комплексам.

— Я еще не знаю его комплексов.

— А чего их знать? Он или толстый, или худой, или галстук носит как слюнявчик, или ходит в костюме с засаленным воротником, потому что чистит один раз в год, или по-русски двух слов связать не может, вечно прибавляет «как бы», «значит», «хотел бы сказать». Или начальника боится, или бездельник, или тупой…

— Другое поколение приходит, — возразила я.

— А психология остается. Если решают, то только через силу, а больше надеются на авось. Полные идиоты. Давно не битые. Сейчас, может быть, начнут умнеть. Но не сразу. Не врежешь этому козлу, все время будешь об этом думать. Обязательно врежь. Завтра же. Послезавтра уже настроение улучшится.

Весь вечер я стирала, готовя мать и Анюту к поездке и деревню, и думала, как врезать Ржавичеву, и почти придумала, надо было только получить некоторые данные от Насти.

Утром, когда я шла мимо охраны, молодые парни вытянулись и щелкнули каблуками. Было еще рано.

— Кофе будешь? — спросила Настя.

— Буду.

Мы с ней в комнате отдыха выпили по чашечке кофе, в приемной осталась вторая секретарша, из тех, что, не поступив в институт, идут в секретарши, чтобы перебиться год, а перебиваются всю оставшуюся жизнь, если сразу не выходят замуж за одного из сотрудников.

— Успокоилась? — спросила Настя.

— Пока нет. Этого козла Ржавичева я должна наказать. Что он не сделал в последнее время?

— Он хороший работник. Немного медлительный. Англичанам не ответил, они сегодня второй факс прислали.

— Ты его вызови ко мне.

— Тебя юрист спрашивала.

— После Ржавичева.

— Не пори горячку, — предупредила Настя.

— Я слегка.

— Ну, как знаешь…

Я сидела в кабинете и читала факсы из Сингапура, Лондона, Гамбурга с непонятными мне запросами. В переговорном устройстве раздался голос Насти:

— Господин Ржавичев в приемной.

Ржавичев вошел, поздоровался, улыбнулся и сел.

— Почему англичане по одному и тому же вопросу присылают второй факс?

— Видите ли, этот вопрос требует глубокой проработки, — начал Ржавичев.

— Если требует, надо извиниться перед партнером и сообщить ему о сроке ответа.

Ржавичев развел руками:

— Вы правы.

— Я вам выношу выговор!

— Вера Ивановна, вы меня наказываете за вчерашний розыгрыш?

— Разыгрывать можете своих друзей, а вы мой подчиненный, работой которого я не удовлетворена.

— Тогда, может быть, вы меня сразу уволите?

— У вас есть место, куда вы могли бы перейти?

— Пока нет, но могу найти.

— Тогда поищите.

И я снова начала читать факсы, не обращая на него внимания. Ржавичев вышел, я слышала, как закрылась дверь. А что делать дальше, я не знала. И звонить некому. Римма еще наверняка спала, мать ушла в магазин закупать крупы в деревню. Я не выдержала и нажала на красную клавишу, услышала голос Насти:

— Слушаю, Вера Ивановна.

— Зайдите ко мне.

Настя вошла в кабинет, закрыла дверь на защелку и почему-то шепотом спросила:

— Ты знаешь, что сейчас будет?

— Что?

— Ржавичев направился к Будильнику. Ржавичев — один из лучших работников компании. Будильник сейчас тебе устроит такой скандал!

— Не устроит. Я его слушать не буду.

— Тогда он соберет акционеров и потребует пересмотра решения. Не высовывайся! Сейчас к тебе зайдет юрист с договорами. Ничего не подписывай. Подпишешь только после того, как посмотрит Малый Иван.

— А что мне дальше делать?

— Ничего. Я тебе принесла несколько новых видеокассет. Сиди и смотри кино, только звук не врубай на полную мощность. После обеда поедем к отцу и все обсудим. До обеда продержишься?

— Продержусь, — пообещала я.

— С юристкой никаких разговоров.

Юрист, я уже знала, что ее зовут Ирэна, вошла, улыбнулась. Я еще не привыкла, что все в этой компании улыбаются. И тоже улыбнулась.

— На договорах есть визы всех служб, они обсуждались на прошлом совете директоров при Иване Кирилловиче.

— Оставьте, я посмотрю.

— Да, конечно, — согласилась юристка. — Но этот договор надо подписать срочно. Наш субподрядчик приехал и ждет в приемной.

Я не думала, что меня подставят, но привычка читать все, что я подписываю, все-таки сработала. Я стала читать договор.

— Мне не понятен пункт пять «б».

— Он подкрепляет пункт четыре «б».

— А пункт семь обязателен?

— Вера Ивановна, я юрист очень высокой квалификации, и компания мне платит за это очень хорошую зарплату. Для ликвидации элементарной юридической безграмотности мы для вас лично возьмем начинающего юриста. Я думаю, компания на это пойдет. А пока подпишите хотя бы этот договор, субподрядчик ждет.

— А я его не вызывала. Оставьте все договоры, я их изучу и подпишу в конце дня. Вы свободны.

Юрист сморщилась, как от приступа зубной боли, и вышла. И тут же в кабинет вошла Настя:

— Что ты ей сказала? Она обозвала тебя идиоткой и пошла к Будильнику.

На пульте загорелась лампочка над второй клавишей. Это был Заместитель. Я нажала клавишу и услышала его голос:

— Вера Ивановна, мне надо с вами срочно переговорить!

Настя замахала руками.

— Извините, чуть позже, сейчас я уезжаю в правительство.

Не знаю, почему я сказала «правительство».

— У тебя есть знакомые в правительстве? — спросила Настя.

— Откуда? Я их только по телевизору вижу, — вынуждена была я признаться.

На переговорном устройстве зажглась лампочка, я отжала клавишу и услышала раскатистый баритон:

— Вера Ивановна, машина у подъезда.

— Кто это?

— Викулов, начальник службы безопасности, — пояснила Настя. — Я так и знала: они будут проверять, куда ты поедешь. Викулов из чекистов. Они умеют раскапывать. Сиди и молчи. Я сейчас позвоню приятельнице в Белый дом, она тебе выпишет пропуск. — Настя написала на бумажке название главка Министерства экономики. — Викулов туда не пройдет.

— А что я буду делать в правительстве?

— Покатайся на лифтах, пообедай. Протяни время. Я сейчас с Малым Иваном выеду в санаторий, и оттуда отец тебя срочно вызовет к себе. Но ни с кем не заговаривай больше, опять чего-нибудь ляпнешь.

— А что я, собственно, ляпнула? Вчера меня попытались разыграть. Я сделала замечание. Это нормально. Если юрист не считает возможным проконсультировать своего руководителя, значит, меня будет консультировать другой юрист.

— Ты это серьезно? — спросила Настя.

— Конечно.

— Но мы же договорились, что ты только будешь делать вид, что президент.

— Тогда я не поняла. Я считаю, что могу с вами советоваться, но решения буду принимать сама.

— Ладно, мы это обсудим в санатории. А пока поезжай в правительство. Но если хочешь что-то решать сама, то сама и выпутывайся.

— Естественно, — ответила я.

Возле подъезда стоял «Мерседес-190Е». Я разбиралась в марках автомобилей, потому что Анюта не увлекалась куклами Барби, а собирала игрушечные автомобильчики. «Мерседес-190Е» я ей купила три года назад.

К машине подошел крупный загорелый мужчина в сером легком костюме, синем галстуке и ослепительно сияющих черных ботинках. Он улыбнулся мне и представился:

— Викулов Юрий Иванович, начальник службы безопасности компании. — И открыл переднюю дверцу.

Я сама открыла заднюю. В зеркале заднего обзора я все время видела внимательные глаза Викулова.

— Как вам понравились наши директора? — спросил он.

Я промолчала.

— Наша компания вам понравится. — Сделал еще одну попытку заговорить Викулов.

Мне хотелось ему ответить: «Это не ваша компания, потому что на восемьдесят процентов принадлежит отцу, это — частная компания, а вы в ней — наемный работник», но, помня предупреждения Насти, промолчала. И вообще, сегодня в разговоре с отцом надо все расставить по своим местам, хотя если рассматривать сложившуюся ситуацию объективно, то мне место в школьном классе или за овощным прилавком.

Раздался зуммер сотового телефона. Викулов взял трубку, выслушал и спросил:

— Вы сколько времени будете в Белом доме?

— Сколько мне будет необходимо. Кто интересуется моим времяпрепровождением?

— Первый заместитель.

— Передайте ему, что это в высшей степени некорректный вопрос и элементарное нарушение субординации. Я могу задать вопрос своему подчиненному, сколько времени и где он будет находиться, а он мне таких вопросов задавать не может.

Викулов положил сотовый телефон.

— Почему вы ему об этом не сказали?

— Он слышал.

Остальную часть пути мы ехали молча. Я вышла у Дома правительства. Пропуск мне уже был заказан. Я не стала кататься на лифтах, а походила по коридорам, обнаружила холл с кофеваркой и удобными креслами, купила журнал «Космополитен», выпила чашечку кофе с пирожным, прочла статью о сексе после тридцати. Правда, с моим минимальным опытом мне надо было читать о сексе до тридцати, но эта статья была опубликована в предыдущем номере. Я забыла, что нахожусь в правительственном здании, скинула туфли и уснула. А если я засыпала, то спала обычно не меньше двух часов. Так и получилось. Я выпила еще чашку кофе и вышла из Дома правительства.

— На Малую Бронную, — сказала я Викулову. На этой улице была частная нотариальная контора моей школьной подруги Алевтины.

Я вошла в нотариальную контору, посмотрела с площадки второго этажа на припаркованный «мерседес». Викулов разговаривал по сотовому телефону, вероятно докладывал о моем передвижении.

Офис Алевтины оказался обыкновенной двухкомнатной квартирой, но перестроенной. Из большой комнаты, кухни и прихожей получился небольшой зал, в котором за стеклянными перегородками сидели девушки за компьютерами, для посетителей поставили удобные кресла, столик с журналами.

Алевтина за чуть затемненной, тоже стеклянной стеной разговаривала с посетителем, полная изоляция не пропускала ни единого слова, но Алевтина заметила, когда я вошла, кивнув мне. Как только ее клиент вышел, она пригласила меня, сказав ожидающим:

— Извините, госпожа Бурцева по предварительной записи.

Алевтина закрыла дверь, достала сигареты. Я взяла предложенную сигарету, подумав, что если не буду себя сдерживать, то начну курить, как все, не меньше пачки в день.

— Какие проблемы? — спросила Алевтина. Располневшая, с хорошо уложенной прической, с дорогими кольцами и браслетами, она выглядела лет на пять старше меня, а мы были ровесницами.

Я ей сжато изложила, как стала президентом компании и какая ситуация у меня с юристом.

— Короче, тебе нужен юрисконсульт по морскому праву?

— Да.

— Сколько будешь платить?

Алевтина задала мне еще несколько вопросов, на которые я не могла ответить с определенностью, пообещав дать ответ через сутки: эту и другие проблемы мне предстояло обсудить с отцом.

— Есть одна девица, которая в аспирантуре, как раз по морскому праву, ей нужны деньги. Договоры с тобою?

— Конечно.

Алевтина набрала номер по диктофону и сказала:

— Офелия, когда сможешь приехать ко мне в контору? Надо посмотреть договоры и поговорить с президентом компании. Не ему, а ей — тридцать два года. Жду. Она будет у меня через полтора часа, — сообщила Алевтина. — Полчаса ей надо на договоры, так что приезжай часа через два.

— Она армянка?

— А как ты угадала?

— Армяне часто называют своих детей именами из классической мифологии, литературы. У меня учились армянские Гамлет, Рамзес.

— Она армянка московского разлива. Но Офелия настоящая.

Мне предстояло перебиться где-то два часа. Конечно, я могла выйти в центре и походить по магазинам, но, вспомнив, что днем Марина обычно дома, позвонила и договорилась, что заеду к ней.

— На Поварскую, — сказала я.

Я вышла на Поварской, бывшей улице Воровского. Я выросла при советской власти и с трудом привыкала к старинным названиям московских улиц, о которых читала только в старых романах.

Марина, тоже моя школьная подруга, закончила режиссерское отделение Театрального института, но ни одного спектакля в настоящем московском театре ей пока поставить не удалось. Она ставила экспериментальные спектакли в театрах-студиях, которые обычно располагались в подвалах. Последний ее спектакль я смотрела в бывшем бомбоубежище. Спектакль эротический, с голыми девушками и парнями. Прошло всего несколько спектаклей, жители ближайших домов возмущались, и домоуправление расторгло договор на аренду бомбоубежища. Марина уже несколько месяцев сидела без работы, но не бедствовала. Одна комната ее двухкомнатной квартиры, почему-то постоянно закрытая, обеспечивала ее. Я не знаю, что хранилось в этой комнате, но храниться могло все что угодно. Я только один раз видела, как днем зашли к ней парни в кожаных куртках и вышли с большими сумками, в которых могли поместиться даже автоматы Калашникова.

Марина, еще в халате, предложила мне позавтракать, хотя для служащих людей уже наступило время обеда.

В микроволновой печи она поджарила ломти ветчины, сварила кофе и только после этого сказала:

— Рассказывай.

Я начала рассказывать коротко, как рассказывала в нотариальной конторе, но Марина меня перебила:

— С подробностями. В любой ситуации важны подробности. И не так даже важно, что происходило, а как.

Я рассказала об отце, об оперативке с моим розыгрышем, о Ржавичеве и юристке.

— Теперь ты все знаешь. Представь, что я — героиня твоей пьесы.

— Спектакля, — поправила Марина.

— Хорошо, спектакля, — согласилась я. — И вот героиня попадает в нелепую, дурацкую, абсурдную ситуацию. Была никем, школьной учительницей, а стала главой компании. И все над ней смеются, она же ничего не понимает. Что делать героине? Ты — режиссерша, подскажи.

— Во-первых, пьеса дурацкая, — начала Марина.

— Дурацкая, но реальная, — возразила я.

— Реальная — нереальная, какая разница…

— Как это? — не поняла я.

— Если по системе Станиславского, да и по любой другой, тебя должны отстранить от должности или, как сейчас модно, объявить тебе импичмент. Это им ничего не стоит. Собственно, процедура импичмента уже началась. Тебя надо объявить недееспособной, для этого тебе достаточно наделать ошибок, которые ты начала ляпать в первый же день.

— Во второй, — поправила я ее.

— К моменту отрешения от власти соберут все твои просчеты скопом.

— Но компания практически частная, — возразила я. — Уволить они меня не могут. Уволить меня может только отец.

— Он это и сделает. Ему докажут, что ты полная дилетантка, ты ведь дилетантка в этом пароходном хозяйстве? Согласна?

— Согласна.

— И вообще в пьесе нет драматургии и точного характера героини. Согласна?

— Может, и согласна. Пока не понимаю.

— Драматургия — это всегда преодоление препятствий. Рассмотрим, какие препятствия перед противниками героини. Да никаких! Им надо доказать только, что ты дилетантка. Они это докажут в течение недели, подставляя и макая тебя ежедневно, докажут это акционерам, те нажмут на отца, и тот уберет тебя. У твоих противников нет препятствий, которые они не могут преодолеть хотя бы некоторое время.

— Значит, мне нужно время? — спросила я.

— В любом случае тебе надо время, чтобы подготовить противодействия на их действия.

— Поняла.

— Потом тебе их надо ввести в заблуждение. Сейчас твоя героиня — строгая, даже злобная и не очень умная учительница.

— Ну, и не дурочка, — возразила я. — Кое-какой умишко у меня есть.

— А вот этого героине показывать в первый же день совсем не обязательно. Только дурочки в неясной ситуации хотят показаться умными. Умные в таких случаях играют под дурачка или дурочку, если это касается женщины. И все успокаиваются. Дурочки не страшны, дурочек не боятся.

— Но я все-таки учительница, и что я — полная идиотка? Не поверят же!

— Ты не права. Очень много учительниц — полных идиоток. Не раскрывайся раньше времени. Против тебя умные и беспощадные мужики. А мужики — как кобели — если на их территории появляется другой кобель, они дерутся без пощады, до победы.

— Но кобели никогда не трогают сук.

— Это в собачьем мире, а в человеческом — нет этого табу. Тебе сколько положили как президенту в месяц?

— Как учительнице мне за эти деньги надо работать полтора года.

— Да за такие деньги самая умная согласится, чтобы над ней смеялись. Да за такие деньги может быть только один принцип: тебе плюют в глаза, а ты говоришь: «Божья роса». Время сейчас такое. Главное — выжить.

Пока мы говорили, я выпила две чашки кофе и выкурила три сигареты. В разговоре с Мариной я уже скорректировала свое положение на будущее, если, конечно, меня поддержит отец. Марина предложила мне две итальянские блузки, и, хотя я никогда не брала в долг и покупала, только когда у меня появлялись деньги, я не выдержала и взяла их. Марина уложила блузки в фирменный пакет, и я вернулась к «мерседесу».

— На Малую Бронную, — сказала я Викулову.

Офелия оказалась девушкой баскетбольного роста — под метр девяносто, в мини-юбке и майке. Даже Римма уступала ей в обилии женских достоинств. Я смотрела на нее снизу вверх.

— Ну, извините. — Офелия улыбнулась. — Все сначала удивляются, потом привыкают.

— У нее черный пояс по карате, — сказала Алевтина. — Она телохранителем работала.

— Договоры составлены безупречно. — Офелия протянула мне договоры. — Я бы поучилась у вашего юриста.

— Спасибо. Я вам позвоню завтра. Вашу работу компания оплатит.

— Да ладно, — махнула Офелия своей огромной рукой. — Это не работа, а услуга Алевтине. Я ее постоянная должница. Если вам потребуется помощь, я готова соответствовать, диссертацию я уже написала, защита осенью, на море я уже была.

Я подумала, что Офелии вряд ли пригодится в жизни ее диссертация. Выйдет замуж за какого-нибудь крутого бизнесмена, это же идеально для не очень сильного мужчины иметь в женах такую роскошную женщину да еще с черным поясом по карате.

Я распрощалась с юристками, в очередной раз пожалев, что после средней школы меня не приняли в высшую школу милиции, скорее всего, из-за моего маленького роста, хотя у меня был первый разряд по стрельбе из пистолета. Я была странной девочкой. Мне нравились женщины в форме, милицейской или прокурорской, я любила читать детективные романы и почти всегда угадывала, кто убийца, еще я хотела стать космонавтом. Я поступала в Высшее техническое училище имени Баумана, ректором которого был космонавт Елисеев, не добрала двух баллов, поступила в Педагогический и стала учительницей математики. В школе я лучше других девчонок понимала в математике, физике и химии и не любила историю и литературу, которые, на мой взгляд, не имели практического применения в жизни и поэтому не могли стать моей профессией.

Викулову, вероятно, надоело сидеть в «мерседесе», и он прохаживался по тротуару, оглядываясь на молоденьких девушек.

— Позвоните в приемную офиса, — попросила я Викулова, — есть ли для меня сообщения.

Викулов молча набрал номер и сказал:

— Это Викулов. Есть ли сообщения для Веры Ивановны? — И, выслушав, сказал мне: — Вас просит срочно приехать в санаторий Иван Кириллович.

— Поехали! — сказала я.

— Извините, у меня есть основные обязанности, — ответил Викулов, как мне показалось с раздражением. Обидчивый дурак, подумала я. Продемонстрировал, что он не шофер, а начальник службы безопасности. Я давно заметила, что люди, которые афишируют свою должность, или закомплексованы, или, мягко говоря, не очень умны.

Викулов договорился по телефону с шофером, который подъехал к Белорусскому вокзалу на небольшой «хонде».

— Это Коля. — Викулов представил мне молодого крепкого парня. — Он отвезет вас к отцу. — Но из «мерседеса» не вышел, явно предлагая мне пересесть в «хонду».

— Коля, — сказала я, — мы поедем в «мерседесе».

— Извините, — сказал Викулов, — но у меня нет доверенности на вождение «хонды».

— Это ваши проблемы, — ответила я. — Вызовите другого водителя. — Я уже знала, что в компании работают три водителя.

Викулов вышел из машины. Я нажила еще одного врага. Я понимала, что меня несет, но не могла остановиться. Хотя в сложившейся ситуации мои поступки могли быть единственно верными. Мне бросили вызов, я его приняла. Свою роль желчной, мстительной, упрямой хамки я сыграла неплохо, хотя никакой роли я не играла, я была сама собой в том худшем виде, в каком могла быть, если себя не сдерживала. Во всяком случае, если в совете директоров будут анализировать мои действия, они обнаружат последовательность и попробуют спланировать следующую акцию, которая у них не получится, потому что завтра я буду абсолютно другой.

«Мерседес» несся по подмосковной дороге среди леса. Иногда возникали дома-крепости, двухэтажные, с подземными гаражами, с соляриями на крыше. В большинстве домов были узкие окна, иногда бойницы, через которые невозможно рассмотреть, что внутри дома, но удобно отстреливаться из гранатомета. «Новые русские» строили дачи, напоминающие то старые замки, то современные бетонные доты, а дот — это долговременная огневая точка, в переводе с инженерно-военного.

Попадались и старые дачные поселки, заложенные в тридцатые и сороковые годы: деревянные дома с верандами, флигелями, домиками для прислуги на участке.

На всех новых дачах были установлены спутниковые тарелки. Раньше дачи строили годами. Одно лето уходило на подвал и фундамент, следующее на стены, потом крышу. Сегодня кирпичные крепости возводились от весны до осени. Я никогда не мечтала о такой крепости, но от финского одноэтажного домика я бы не отказалась. И сидела б сейчас в шезлонге в тени или варила варенье и ждала мужа с работы. Насчет мужа я, конечно, зря, даже в мечтах ему не находилось места. А если я когда-нибудь снова выйду замуж, то наверняка он будет старше меня. Значит, кроме его родителей будут жить еще и его дети, моя мать и Анюта, да все это на меня одну, то лучше не надо. Я исходила из опыта своих подруг, которые после дачного сезона возвращались в Москву с облегчением. Вместо летнего отдыха была тяжелая летняя работа, когда надо готовить на десяток человек, убирать, солить, мариновать, квасить.

Но замужество и дачная жизнь во всяком случае в этом сезоне мне не угрожали. Я попыталась сформулировать вопросы, на которые мог дать ответ только отец, но уснула от сегодняшних переживаний и проснулась, когда водитель разбудил меня.

Это был санаторий Четвертого управления при Совете Министров бывшей Российской Советской Федеративной Социалистической Республики. Второй разряд, как пояснил мне шофер. Более комфортабельными считались санатории, где лечились и отдыхали союзные министры, члены ЦК КПСС и Политбюро. В прежней иерархии существовал свой табель о рангах, в котором инструктор ЦК КПСС имел больше привилегий, чем республиканский министр.

Сегодня все смешалось. Тот, кто имел деньги, мог жить в апартаментах членов Политбюро. Это все равно что купец поселился бы в царских покоях. В начале года в санатории для самых избранных убили бизнесмена, и администрация президента распорядилась не продавать путевки в санатории экстракласса бизнесменам, чтобы не нервировать новую привилегированную элиту.

Но даже этот санаторий второго разряда поразил меня огромным десятиэтажным корпусом, который тянулся метров на двести. В парке были еще и коттеджи, старые, деревянные, с пятидесятых годов, и новые, кирпичные. К одному из них подрулил шофер.

Двое молодых парней сидели под тентом возле коттеджа. Третий находился в холле первого этажа и смотрел по телевизору футбол. Короткое помповое ружье стояло в углу. Ситуация вполне для американского фильма. Ты мертвец, подумала я тогда про парня, потому что, чтобы дотянуться до ружья и взять его в руки, потребуется не меньше трех секунд. Во всех фильмах стреляли через секунду, уже при входе.

И вдруг я услышала свой голос, потом возражения Ржавичева. Мой голос мне не понравился: раздраженный и даже чуть плаксивый.

Иногда мне снится такое, что в жизни происходить не может, я даже не пугаюсь, потому что понимаю: это сон, надо сделать усилие и проснуться. Я вдохнула, выдохнула, закрыла и открыла глаза, но голос мой звучал и даже раздражал меня.

Я прошла к веранде, откуда доносился голос, и увидела отца, Настю и Малого Ивана, которые слушали на портативном магнитофоне пленку с записанным разговором.

— Записывают персонально меня? — спросила я.

— Прослушиваются все члены совета директоров. Идет утечка информации. У меня нет другого выхода, — ответил отец.

— Если они узнают об этом, то могут подать в суд, это нарушение прав человека и вторжение в личную жизнь. Сколько человек знают о прослушивании?

— Трое: я, Настя и Малый Иван.

— А служба безопасности? Викулов, например?

— Нет.

— Хороша же служба безопасности, которая не знает, что в организации установлены жучки.

— Да, не хороша, — согласился отец. — Будем менять. Но ты в принципе провела эти два дня замечательно. Мы проанализировали. Ты практически не допустила ни одной ошибки. Небольшой перебор только с Ржавичевым.

— Но на корабле бунт. Команда вышла из подчинения. Они сделают все, чтобы меня убрать.

— Им это будет сделать довольно трудно.

— Не так уж и трудно, — не согласилась я. — Мне нужен гарантированный запас времени.

— Не понял, — сказал отец.

— Ты издаешь приказ, что я исполняю обязанности и если не справлюсь, то во главе компании станет твой первый заместитель. Один месяц они решат потерпеть, а за месяц я во многом разберусь.

Настя и Малый Иван переглянулись.

— С вашей помощью, — добавила я. — Но быть полностью пешкой мне противно.

— Хорошо, — согласился отец. Он закрыл глаза, и я поняла, что он согласился не потому, что я права, а потому, что устал. Сегодня он был бледнее, чем вчера. — Вы погуляйте с Настей, а я с Малым Иваном обговорю технологию принятия решений.

Мы с Настей вышли. Охранник по-прежнему смотрел футбол по телевизору. Настя, проходя мимо, взяла помповое ружье.

— Эй! — сказал охранник. — Не балуй!

Настя резко передернула затвор и направила ружье на охранника.

— Считай, что ты своих детей сиротами оставил. — Настя в несколько движений разрядила ружье, патроны разлетелись по холлу, и бросила ружье на диван.

Тот, кто занимался стрелковым спортом, мгновенно вычисляет профессионала. Настя разрядила ружье, как профессионал. Охранник, кряхтя, собирал патроны. Настя посмотрела на него и вышла на веранду.

— Терпеть не могу дилетантов, — сказала она. Предложила мне сигарету и закурила сама.

Коттедж был построен на окраине парка. С веранды просматривалось поле, засеянное овсом, который уже начинал желтеть. Вдалеке виднелась колокольня разрушенной церкви, за полем, на лугу у речки, паслись коровы. Родной российский пейзаж.

— Сколько до этой колокольни? — вдруг спросила меня Настя.

— Не меньше километра, — прикинула я.

— Тысяча восемьсот метров, — определила Настя и спросила охранника: — Шеф на этой веранде бывает?

— Бывает, — ответил парень постарше, по-видимому главный здесь. — Он любит сидеть и смотреть на поля.

— Сюда его не вывозите, — сказала Настя.

— Извините, мадам, — ответил охранник. — Мы подчиняемся только товарищу Викулову. А он приказал выполнять все пожелания шефа.

— Идиот, — прокомментировала Настя, когда охранник отошел. — Страна непрофессионалов. Ну, чего вытаращилась? Не понимаешь?

— Не понимаю, — призналась я.

— Веранда просматривается с колокольни и с того пригорка. Если просматривается, значит, и простреливается.

— Вы думаете?

— Я не думаю, я фиксирую. И вообще, мы на «вы» или на «ты»? Давай на «ты». Нечего подчеркивать мой возраст.

Медсестра, женщина лет пятидесяти, по-видимому знакомая Насти, вышла на веранду.

— Вас зовут, Настя, — попросила она. — И вообще, на сегодня хватит. У него давление поднялось.

— Принято к исполнению, — заверила Настя.

Мы с Настей вернулись в спальню. Малый Иван на компактном компьютере «Кенон» со встроенным принтером закончил печатать и включил принтер. Лист бумаги начал медленно выползать. Принтер работал с каким-то кряхтением, будто выполнял работу не по силам. Наконец отпечатанный лист вышел из щели. Отец просмотрел его, подписал и протянул мне.

На бланке компании был напечатан приказ, что обязанности президента компании временно, на два месяца, выполняет Бурцева Вера Ивановна. Если за это время Бурцев И. К. не сможет приступить к своим служебным обязанностям, то обязанности президента компании автоматически переходят к Заместителю.

— Мы проанализировали ситуацию и пришли к выводу, что ты права. Но все-таки нужно два месяца. Это тоже срок небольшой. Перетерпят. Им нет смысла задираться из-за двух месяцев. Как дома, как Анюта?

— Отправляю в деревню к родне.

— Если потребуются деньги, возьми в бухгалтерии, Настя все оформит.

Медсестра сделала круговые движения, что могло означать только — «закругляйтесь»!

Я подошла к отцу, поцеловала его. Он слабо улыбнулся и закрыл глаза.

— Поедем на моей, поговорим по дороге, — сказала Настя, направляясь к своей красной «восьмерке».

— Шофера, может быть, отпустить? — предложила я.

— Отвыкай от советских привычек, — ответила Настя. — Шофер должен рулить — хорошо и молча, уборщица — убирать хорошо и как тень. Все убрано, а ее никто не видел.

— А секретарша? — спросила я.

— Секретарша должна помогать и учить учительниц, которые решили, что они запросто могут стать президентами компаний.

— Но незаметно и с тактом, — добавил Малый Иван.

— А уж это исходя из индивидуального восприятия: некоторых — незаметно и с тактом, другие быстрее понимают, когда их бьют в лоб или по лбу. Мы поедем не торопясь, с заездами, — сказала Настя водителю, проходя мимо «хонды». — А ты рули в привычной манере и жди нас в офисе.

Малый Иван с трудом разместился на заднем сиденье, я села рядом с ним. Настя мгновенно проскочила по территории санатория и понеслась по шоссе, обгоняя слишком медлительных водителей.

— У меня есть несколько вопросов, — сказала я.

— Несколько — это хорошо, — прокомментировала Настя. — У нормальных женщин всю жизнь только два вопроса: как жить и с кем спать? Давай твои вопросы.

— Разве обязательно информацию передавать по телефону? Я с детства слышу — это не телефонный разговор. И во всех фильмах про шпионов никто не пользуется телефоном, а есть всякие тайники, передача информации на ходу. И если к нам конкурентами заслан стукач, то он об этом не скажет ни по телефону, ни в своем кабинете.

— Ваня, у тебя появился сторонник, — сказала Настя.

— Я тоже так считаю, — согласился Малый Иван. — Но шеф и Настя придерживаются другой концепции. Они считают, что мы можем определить информатора не впрямую, а косвенно, прослушивая все разговоры и анализируя их.

— Послушай про себя, Вера, — сказала Настя. Она выщелкнула кассету с записями джаза из магнитолы и вставила другую. Я услышала голоса Заместителя и юриста.

— Вначале по учительнице. — Это начал Заместитель.

Юрист: В школе работает тринадцать лет. Первый ее жених — студент консерватории Рапопорт, еврей.

Заместитель: С такой фамилией национальность можно не называть.

Юрист: Иван развалил намечающийся брак.

Заместитель: Не очень понятно. Иван — не антисемит.

Юрист: В это время семья Рапопортов собиралась эмигрировать в Израиль. Для начальника главка министерства это могло иметь нежелательные последствия.

Заместитель: Они эмигрировали?

Юрист: Да. Через год, как только сын закончил учебу в Консерватории. Сейчас он — гражданин США. Богат, знаменит, живет в основном в Европе, дома в Лондоне и в Женеве. Женат. Двое детей.

Заместитель: За кого вышла замуж учительница?

Юрист: За младшего научного сотрудника Милёхина. Через три года развелась. Сейчас не замужем.

Заместитель: Причина развода?

Юрист: Развод был тихий. В школе даже ее подруги о разводе узнали через полгода.

Заместитель: Значит, тихушница. Как ее характеризуют в школе?

Юрист: Отзывы самые положительные. К административной карьере не стремится. Неоднократно предлагали стать заведующей учебной частью — всегда отказывалась.

Заместитель: Истерична, скандальна или склонна к компромиссам?

Юрист: Характеризуют как спокойную и уравновешенную.

Заместитель: Не верю! По этим данным она чуть ли не тихая идиотка. Она умна, и очень. В разводе несколько лет. Кто ее любовник?

Юрист: Даже ближайшие подруги утверждают, что любовника нет.

Заместитель: Этого не может быть. Она очень привлекательна. Надо найти ее любовника, ее врагов. Нам надо знать, на чем ее можно сломать.

Настя выключила автомагнитолу.

— Это утренняя запись, еще до скандала с Ржавичевым. Они будут делать все, чтобы тебя убрать.

— И все-таки объясните мне, — попросила я, — зачем нужна я? Если им что-то надо сделать, они все равно сделают.

— Не сделают, — не согласилась Настя. — Все документы подписываешь ты.

— Ничего в этом не понимая.

— Тебе и понимать не надо. В твою задачу входит задержать принятие решения, пока Малый Иван не проанализирует все последствия того или другого решения. Задача очень простая: тянуть кота за хвост.

— А кто кот?

— Первый заместитель. Сейчас мы приедем в офис. Он наверняка тебя ждет. Не иди на разговор с ним. Скажи, что болит голова. Перенеси разговор на завтра. Извинись, скажи, что погорячилась.

Что я скажу, я знала и без Насти. Как только я прошла к себе в кабинет, я услышала голос Насти:

— Первый заместитель просит его принять.

— Александра Петровича жду с нетерпением. Мне надо о многом с ним посоветоваться.

Я знала, что через усилитель он слышит мой ответ в приемной.

Он вошел, но не сел, ожидая приглашения.

— Садитесь, — сказала я и улыбнулась.

Ему ничего не оставалось, как тоже улыбнуться.

— Как отец? — спросил он.

— Все не очень понятно. Будут еще консилиумы, чтобы решить, где делать операцию. Вот приказ, который он подписал.

И я протянула бумагу, составленную отцом и Малым Иваном. Он внимательно прочел приказ и спросил:

— Вы думаете, что за два месяца что-либо поймете?

— Нет, я так не думаю.

— Тогда зачем вам это надо? Вы же ставите себя в унизительное положение.

— Я вам сейчас все объясню. — Я взяла карандаш. — Я работаю в школе. Денег не хватает. А здесь я два месяца буду получать зарплату президента компании. Я уже все подсчитала. Я себе могу купить шубу из крашеного кролика или козленка и пальто матери. Основные траты, конечно, на дочь. Нужна теплая куртка, кроссовки, леггинсы, джинсы, сапожки под брюки, она мечтает о роликах. Ну, и у меня нет теплых сапог, есть проблемы с летней обувью. За два месяца я что-то пойму в деятельности компании. Ведь можно изучать, начиная с самого низа, с курьера, как в кино или романах, но можно и наоборот, с самого верха. Если я чего-нибудь пойму, то когда выйдет отец или когда управление компанией перейдет к вам, то меня ведь можно использовать на какой-нибудь должности.

— На какой? — спросил Заместитель.

— Ну, это вы решите сами. Я знаю только одно: отец обеспокоен моим положением и хочет мне помочь. Может быть, он выбрал не самый верный путь, но это его выбор. И два месяца очень быстро кончаются. — Я вздохнула почти искренне.

— У меня к вам есть предложение, — сказал Заместитель. — У вас каникулы, отдыхайте. И приезжайте только за зарплатой.

— Не могу. — Я снова вздохнула. — Отец сказал: изучай, может на что-то и сгодишься.

— Хорошо, — согласился Заместитель. — Тогда уточним некоторые приоритеты.

А вот уточнение приоритетов и обязанностей в мои планы сегодня не входило.

— Если вы насчет Ржавичева, то я приношу извинения. Я готова извиниться и перед ним. Но поймите и меня. Ржавичев меня достал. Он меня обидел.

— Это не Ржавичев, а я вас обидел. Вы же понимаете, что без моего согласия никакого розыгрыша не было бы.

— Я понимаю. Но вас я боюсь. Я боюсь только двух человек: директрису своей школы, ну, она крокодил, и вас.

— Я тоже из крокодилов? — спросил Заместитель.

Даже в коротком разговоре можно определить основные черты человека, его симпатии, антипатии, комплексы. Я это давно заметила на своих учениках. Мальчишки лет семи — уже почти сформировавшиеся личности. Они хотят быть мужчинами. И горды, когда их сравнивают с хищниками. Тихие, интеллигентные мальчики хотят казаться агрессивными и напористыми.

— Вы из симпатичных крокодилов, — ответила я. Он должен был ответить: я добрая собака, или я заяц, или — извините, у меня такая работа, и я вынужден быть крокодилом. Но мой прогноз не оправдался. Заместитель ничего не ответил. Моя просчитанная лесть не сработала.

— Давайте договоримся, — ответил он, — если вам захочется поиграть в руководительницу, советуйтесь со мною. Вам, наверное, объяснили, что у компании сейчас не самые лучшие времена.

— Я это знаю.

Заместитель встал. Я ему улыбнулась одной из самых лучших своих улыбок.

— У вас проблемы с Госимуществом? — спросил Заместитель.

Пропуск в Дом правительства мне выписали в одно из управлений Госкомимущества. Викулов, наверное, все-таки выяснил это через свои старые чекистские связи.

— У меня много проблем.

Это был единственно верный ответ. После ухода Заместителя я позвонила в нотариальную контору. Туда тоже приходили расспрашивать обо мне, но оттуда их послали. Другую мою приятельницу они, по-видимому, не выяснили.

— Как поговорили? — спросила Настя.

— Нормально, — ответила я. Если бы Настя попыталась выяснить подробности, я бы ей сказала: прослушай пленку, но Настя не стала расспрашивать.

— Во сколько прислать машину? — спросила она. — Ты же завтра отправляешь своих в деревню.

— А это удобно, — спросила я, — использовать машину в не служебных целях?

— К президенту компании машина прикреплена на две рабочие смены, — пояснила Настя. — Отправить на отдых мать и дочь президента — это служебная цель, потому что сохраняется время президента, которое стоит в сотни раз больше зарплат шоферов, стоимости бензина и амортизации техники. Шоферу я адрес сообщила.

— Тогда к восьми утра. Поезд в девять двадцать.

Настя кивнула и сделала пометку в блокноте.

— Машина у подъезда. Шофера зовут Коля.

На «мерседесе» Коля, слишком полный для своих двадцати с небольшим лет, вез меня домой.

— Остановитесь здесь, — попросила я его.

— А почему не к подъезду? — спросил он.

— Я не хочу, чтобы соседи считали меня валютной проституткой.

— Сейчас нет валютных, — пояснил Коля. — Берут и в рублях, но по курсу доллара, естественно.

— По личному опыту знаешь?

— От знакомых. Я, как только мне исполнилось восемнадцать, сразу женился. Боялся СПИД подхватить. Но сейчас в этом бизнесе цены очень упали. Конкуренция. Украинские дивчины цены сбивают. Для них сто долларов — деньги.

«Для меня тоже, — подумала я. — И очень большие».

Часть ночи у меня ушла, чтобы погладить выстиранные матерью кофты, блузки, шорты Анюты. Кое-что пришлось подштопать. Бедность, конечно, не порок, но и радости не доставляет. Мне повезло. Когда Анюта начала взрослеть, молодежная мода переменилась, и джинсы, майки, свитеры, кроссовки стали униформой для подростков. Но года через два мне придется туго, когда потребуются туфли, сапоги, кожаные юбки.

Я легла в три ночи, встала в шесть, в семь подняла Анюту, и мы начали собирать вещи.

— Не набирайте много, — предупредила мать. — Самим придется таскать.

— На вокзал я отвезу вас на машине, — успокоила я мать.

— А какая марка? — спросила Анюта.

— «Мерседес-190Е».

— Жаль, что никто из девчонок не увидит, на какой машине я уезжаю. Ладно, выйду замуж за какого-нибудь крутого и буду ездить только на «мерседесе», ну, может быть, на «опеле».

— Не будешь. У тебя две тройки. Крутые на троечницах не женятся.

— Ну, мать, у тебя и взгляды! Нашу соседку Люську из девятого класса исключили, а за ней приезжает парень на «альфа-ромео». Замуж берут не за пятерки, а за красоту и обаяние. Я смотрюсь очень даже ничего и очень обаятельная. Я в первой пятерке красавиц школы.

— У вас пятибалльная система?

— И десятибалльная тоже, чтобы было меньше интриг.

— А учительницы тоже разбиты на пятерки и десятки?

— Да, — подтвердила Анюта. — Ты в десятке. Между восьмым и девятым местом.

— А кто на первом? И кто эти места определяет?

— На первом твоя подруга Римма. А определяют мальчишки-выпускники. Хотя странный у них вкус. Римма не отвечает международным стандартам: задница у нее ниже коленок, грудь — как у дойной коровы. Нет, не понимаю я пока мужчин.

— Идите завтракать, — позвала мать.

Мать приготовила мне и Анюте привычную яичницу с колбасой. Закупала продукты и готовила мать. Не знаю как, но ей удавалось уложиться в свою зарплату старшей медсестры. Моя зарплата и случайные подработки откладывались на летний отдых и самые необходимые покупки. Включая телевизор и открывая холодильник, я всегда боялась, что однажды экран не засветится, а холодильник окажется размороженным. На деньги, которые я получила от отца, я купила когда-то телевизор и холодильник. И в будущем ничего хорошего не просматривалось, на увеличение зарплаты учителям я не рассчитывала, а в чудеса не верила. Боже мой, какая тоска откладывать годами деньги на мебель, на хороший утюг, на видеомагнитофон. Молодые учительницы мечтали найти работу в преуспевающей фирме, выйти замуж за преуспевающего бизнесмена. Я тоже мечтала, но после тридцати стараюсь об этом не думать.

О том, что случилось в эти три дня, я тоже стараюсь не думать, чтобы не сглазить.

Я уже давно жила по принципу: делай все, что можешь, и будь то, что будет.

— Синий «мерседес» у подъезда, — сообщила Анюта, выглянув в окно.

Пока Коля помогал грузить вещи, Анюта прохаживалась возле машины, поглядывая на окна, надеясь, что подруги увидят, на каком автомобиле она уезжает, но подруги в это раннее утро еще спали.

Мать села на переднее сиденье. Все эти дни она не спрашивала об отце. Если бы я рассказала, она могла бы высказать свое мнение, но ее мнение меня не интересовало.

На вокзале Коля взял носильщика, который внес вещи в вагон. Я попыталась расплатиться, но Коля сказал:

— Не надо. Фирма оплатит. — И потребовал у носильщика квитанцию, которой у того не оказалось.

— Потеряешь работу, — спокойно сказал Коля на возражения носильщика о его жлобстве.

Уже в вагоне мать напомнила мне:

— Я жду тебя через неделю.

— Не жди, — ответила я ей. — Я или буду помогать отцу, или пойду торговать овощами, иначе мы эту зиму не сведем концы с концами.

— Ну, а за помощь-то он тебе платить будет?

— Мать, — сказала я ей, — если бы ты заболела, неужели бы ты платила мне за то, что я ухаживаю за тобой?

Мать не нашлась, что ответить.

Я попрощалась, и мы с Колей пошли к платной стоянке, на которой Коля поставил «мерседес». Носильщик прибежал, когда мы выезжали.

— Подавись. — Он протянул квитанцию.

— Извинись, или не возьму, — ответил Коля. — А то, что я не взял, ты не докажешь, свидетелей у тебя нет, а у меня есть. — И тронул машину.

— Извини, командир, — выдавил из себя носильщик.

— Где ты этому научился? — спросила я.

— У Ивана Кирилловича, вашего отца. Я у него многому научился.

Я тогда впервые подумала, что я-то сама у отца научилась немногому, хотя, как выяснилось потом, я взяла у него главное — характер.

В офисе меня уже ждали Настя и Малый Иван. Мы прошли в комнату отдыха, и Малый Иван вложил мне в ухо крохотный наушник, спрятал шнур в волосы и начал объяснять:

— Ты слушай и молчи. Когда тебе будет нужно что-то сказать, я подскажу. Но в объяснения не вдавайся. Только реплики.

— А если они услышат твои подсказки?

— Это услышать невозможно. Проверим.

Малый Иван ушел в свой кабинет. Я пока поправила бант на блузке, причесала волосы и услышала голос Ивана:

— Так слышно или усилить громкость?

— Слышно. А если это устройство отключится?

— Извинись. Объяви перерыв. Или нажми красную клавишу, и Настя тут же тебя вызовет вроде бы к телефону. Система немецкая и хорошо отлаженная.

Я сидела в комнате отдыха и ждала сигнала Насти. Наконец загорелась красная клавиша.

— Все собрались, — сообщила Настя.

Я досчитала до тридцати и вошла в кабинет. Совет директоров был в полном составе.

— Доброе утро, — сказала я.

— Доброе утро, — ответили мне.

Некоторые добавляли: Вера Ивановна или госпожа президент. Я видела на лицах усмешки, иронию, снисходительность.

— С этого дня, — сказала я, — несколько меняется начало утреннего ритуала. Вы привыкли, что вами руководит мужчина, теперь перед вами женщина. Когда входит женщина, мужчины обычно встают. Отрепетируем раз и навсегда.

Я вернулась в комнату отдыха, вышла снова и сказала:

— Доброе утро.

Все встали, но ответил только Заместитель:

— Доброе утро, Вера Ивановна.

— Доброе утро, Александр Петрович! Начинайте совет.

Я добросовестно пыталась понять суть спора, который тут же возник между Ржавичевым и Бессоновым, но ничего понять не могла. Заместитель делал пометки и не вмешивался в спор. И тут в наушнике я услышала голос Малого Ивана:

— Чего они топчутся на одном месте? Этими разработками службы займутся в рабочем порядке.

— Не будем топтаться на одном месте, — сказала я. — Этими разработками службы займутся в рабочем порядке.

И сразу возникла пауза. Теперь все смотрели на Заместителя.

— Я согласен с Верой Ивановной, — спокойно отреагировал Заместитель. — Продолжим.

Вставали и говорили директора. Некоторые отделывались короткими фразами: что сделано и что будет сделано в ближайшее время.

Длиннее и пространнее всех говорил Бессонов.

— Полная херня, — услышала я в наушник.

— Полная херня, — повторила я, спохватилась и сделала попытку поправиться: — Извините, я хотела сказать — полная ерунда. Бессонов, что вы предлагаете конкретно?

И снова повисла тишина, все смотрели на меня.

— Я все сказал, — ответил Бессонов поспешно.

— Даже я, полная дилетантка, поняла это, — сказала я, забыв о предостережении Малого Ивана отделываться только репликами. Я не знала, что говорить дальше. Но меня выручил Нехорошев.

— Когда член совета директоров уже в течение года несет полную херню, здесь я согласен и по сути, и терминологически с исполняющей обязанности президента компании, ему надо сказать об этом прямо. Очень жаль, что никто из нас на это не решился раньше.

Заместитель молча выслушал Нехорошева и, будто ничего не произошло, сказал:

— Переходим ко второму вопросу о договорах.

Офелия должна была появиться уже минут двадцать назад.

Я нажала красную клавишу, и раздался голос Насти:

— Слушаю вас, Вера Ивановна.

— Юрист появился?

— Да.

— Попроси ее.

Офелия в кофточке на бретельках, с открытыми загорелыми плечами, в мини-юбке вошла в кабинет, улыбнулась и села у стены.

— Представляю, — сказала я. — Офелия Кочарян, специалист по морскому праву. Кандидат юридических наук.

Насчет кандидата я слегка преувеличила, защита диссертации Офелии должна быть только в сентябре. Директора молча рассматривали обилие женской плоти.

— Простите, — сказал Заместитель, — в компании есть юрист.

— Она очень занята, — ответила я. — Вчера я попросила объяснить мне некоторые пункты договора, и мне, исполняющей обязанности президента компании, юрист ответила, что она не консультант по ликвидации моей юридической безграмотности. Не думаю, что в первые дни своей работы каждый из здесь присутствующих сразу разбирался в договорах, а мне придется в них разбираться, поэтому я пригласила консультанта. Юристы стоят нынче дорого, так что компании придется потратиться.

Заместитель посмотрел на юриста компании. Тяжелый был у него взгляд, нехороший. Я приготовила несколько заготовок на случай, если юрист компании попробует совету директоров сообщить о моей полной юридической беспомощности, но юрист встала и сказала:

— Вера Ивановна, примите мои извинения, я была не права.

— Да, вы были не правы, — подтвердила я. — В подобном конфликте кто-то из конфликтующих должен уйти. Я два месяца, согласно приказу, уйти не могу, но мне двух месяцев вполне хватит, чтобы уволить вас, если мы не сработаемся. И следующее! Вопрос о договорах обсуждать всему совету директоров слишком расточительно. Я попрошу остаться Ржавичева и Нехорошева. Все свободны.

Директора выходили из кабинета молча, остались Нехорошее, Ржавичев и оба юриста.

— Вы тоже свободны, — сказала я юристу компании.

— Но я составляла договоры, и могут потребоваться мои пояснения.

— Если потребуются, я вас приглашу.

За этот день я поняла, что хорошо составленный договор — это почти гениальная драматургическая заготовка, в которой учтены, предусмотрены и перекрыты сотни возможных ходов партнера. Я еще раз пожалела, что не стала юристом. В конце рабочего дня я предупредила Настю и Малого Ивана, чтобы они задержались на работе. По сегодняшнему заседанию совета директоров я поняла, что Заместитель в эти два месяца будет ко мне относиться по принципу: чем бы дите ни тешилось, лишь бы не плакало. Помощи я от него не получу. Но за два месяца могут быть упущены возможности, которые компания не восполнит и за годы. И я прямо спросила Малого Ивана:

— Что же случилось с компанией, которая из преуспевающей за два последние года начала балансировать на грани катастрофы?

— Так просто не объяснишь, — начала Настя.

— Объяснения всегда простые, — не согласилась я. — Иван, вы, аналитик, может быть, объясните мне?

— Мы недоучли, что конкуренты начали действовать нецивилизованными методами, переманивая наших клиентов, к тому же наша команда в этом составе не способна решать стратегические задачи, она хороша только в тактических решениях.

— Чего не хватает команде?

— Как ни странно, стариков. Организация дееспособна, когда в ней есть старики с их опытом, профессиональное среднее поколение и энергичное, инициативное молодое. Большой Иван сделал ставку на молодежь.

— Это разве плохо? — спросила я.

— Да, — подтвердил Малый Иван. — Энергией и инициативой не заменишь связи, которые нарабатываются десятилетиями. Сегодня ведь у власти пока еще стоит старшее поколение. Они принимают решения. Теперь, когда в компании нет Большого Ивана, нам будет еще труднее.

— Кто этот необходимый компании старик?

— Еще не знаю, но попробую вычислить.

— Завтра эту кандидатуру мы должны предложить отцу.

Настя подливала кофе и помалкивала.

Коля подвез меня к подъезду. Старухи со всех четырех лавочек зафиксировали мое появление на «мерседесе». К завтрашнему дню об этом будет знать большая часть микрорайона.

Я, хотя и понимала, что от старух ничего не утаишь, все-таки поспешнее, чем следовало, вышла из машины и проскочила в подъезд. Обычно на четвертый этаж я взбегала, если не была перегружена сумками с продуктами, но на этот раз что-то остановило меня, может быть отфиксированные две мужские фигуры на площадке пятого этажа. На пятом этаже в нашем подъезде мужчин не было, в трех квартирах жили две вдовы-пенсионерки и разведенка с двумя малолетними детьми.

Я постояла на площадке первого этажа.

— Вроде, она, — услышала я сверху. Много раз я представляла себе ситуацию, как кто-то за мной гонится. Для этого на площадке четвертого этажа, у мусоропровода, я положила кирпич. Иногда кирпич пропадал, и я приносила новый. Кирпич оказался на месте, и я взяла его. Я чувствовала запах хороших сигарет, наверное выкурили не меньше десятка. Ноги вдруг стали тяжелыми. Я поняла, что два замка я все равно не успею открыть, и приняла решение. Быстро взбежала на лестничную площадку, открыла один замок и услышала:

— Девушка!

На второй замок у меня ушла еще секунда. Они наверняка рассчитывали, что я обернусь, но я, не оборачиваясь, понимая, что стоящий за спиной выше меня, ударила кирпичом с полуоборота как можно выше. Я успела увидеть рыжеватого, коротко стриженного парня в спортивном костюме, второго я не рассмотрела. Захлопнув дверь, накинула цепочку, задвинула щеколду, прислонила к двери вешалку и подтащила стиральную машину.

В дверь ударили с такой силой, что второго такого удара она вряд ли выдержала бы. Я взяла лыжную палку с заточенным напильником наконечником и рядом поставила вторую палку.

Я услышала, как несколько раз сказали: «сука!», — и все стихло. Не выпуская из рук лыжной палки, я подошла к окну, отодвинула штору. Из подъезда наконец вышли двое парней, один прикрывал лицо платком. Он оказался выше, чем я рассчитала, поэтому удар пришелся по подбородку, рту и носу.

Я подтащила к двери кресло, поставила на него два стула, кастрюлю и села перед телефоном. И поняла, что звонить некому. У меня не было мужчины, который бросился бы мне на помощь. Я нашла в записной книжке домашний телефон Насти и позвонила ей.

— На меня напали в подъезде, — сказала я.

— Как? — спросила Настя.

Я рассказала и спросила ее:

— Вызвать милицию?

— А что ты им скажешь? Что какие-то два парня попытались с тобой заговорить, и ты ударила кирпичом? Они что, хватали тебя, угрожали, пытались изнасиловать?

— А что, надо ждать, когда начнут насиловать?

— На этот вопрос судья задаст тебе встречный вопрос: а что, надо бить кирпичом, если у тебя хотели спросить, как пройти в какой-нибудь Задрищенский переулок? Жди, я буду у тебя через сорок минут.

Настя приехала на три минуты раньше. Я разбаррикадировала дверь.

— Если подожгут, сама не выберешься, — прокомментировала Настя.

Мы сидели на кухне и пили чай.

— Это связано с компанией или случайность? — спросила я.

— Случайностей не бывает, есть только закономерности, — ответила Настя и набрала номер телефона. — Час назад на Бурцеву напали в подъезде дома. Пытались выбить дверь. Ты завтра пришли с утра кого-нибудь подежурить, и завтра же ей надо поставить железную дверь. А эту проблему я решу. — Настя положила телефонную трубку и пояснила: — Викулову звонила. Поедешь ко мне или переночуешь у кого-нибудь из своих подруг? — спросила Настя.

— Дома буду ночевать.

— Тогда возьми эту погремушку. — Настя достала из сумочки короткоствольный револьвер и пояснила: — Это газовый револьвер девятого калибра, но заряжен патронами с усиленным пороховым зарядом и дробью. Есть дробовые патроны, заряженные металлическими опилками, здесь — дробь типа бекасиной, чуть мельче. Убить не убьешь, но болевой шок достаточно сильный. В лицо лучше не стрелять — выбьешь глаза. Если в грудь в упор, даже самого крепкого мужика сажает на задницу. Сейчас лето, поэтому стреляй по яйцам. Наикается, пока будет выковыривать дробь из мошонки. Можно по ногам, только не в лицо, изуродуешь наверняка.

Я откинула барабан и высыпала патроны на стол. Каждый патрон был тяжеленьким.

— У меня нет на него разрешения.

— А кто будет спрашивать разрешение у учительницы? Учительницы револьверов не носят. Обычно они пользуются заточенными шпильками или ножницами из маникюрного набора. Это про запас. — И Настя высыпала из сумки горсть патронов. Их было, как потом я подсчитала, двенадцать, на две полных перезарядки.

— Я тебя провожу.

— Не надо, — сказала Настя, — на таких, как я, не нападают, такие нападают сами. К тому же, кому нужна секретарша, которая даже не спит со своим начальником? Завтра во всем разберемся.

Из окна я видела, как Настя обошла вокруг своей «восьмерки», заглянула под днище, села и мгновенно рванула с места.

Я подперла дверь гладильной доской, восстановила всю баррикаду и, как ни странно, сразу уснула, положив револьвер под подушку, как это делали гангстеры в кино.

Утром я проснулась раньше обычного, надела спортивный костюм, положила в косметичку револьвер и вышла на свою обычную утреннюю пробежку. Лесопарк начинался в трехстах метрах от моего дома. Бегающие выходили почти на час позже, женщины с детьми гуляли, когда наступала жара. Я сбежала с протоптанной дорожки и вошла в чащу из кустов, сюда не заходили даже местные алкоголики. Я нашла кусок фанеры, прислонила фанеру к дереву, отступила метров на пять и выстрелила, чтобы определить, с каким усилием придется нажимать на спусковую скобу, если придется стрелять мгновенно, не взводя курка. Выстрел оказался настолько громким, что с ближайших деревьев, каркая, поднялось не меньше сотни ворон. Я осмотрела фанеру. С пяти метров разброс дроби был не меньше полуметра. Моему будущему противнику почти ничего не угрожало. Теперь я выстрелила с трех метров. Дробь легла кучно. Последний раз я выстрелила почти в упор, и в фанере оказалась дыра размером с небольшое яблоко. Я уложила револьвер в косметичку, выбралась на дорожку и побежала своим обычным маршрутом.

Дома я успела дозарядить револьвер, принять душ и позавтракать, пока приехал Викулов уже с железной дверью, рабочими и одним из охранников.

— А если не подойдет? — усомнилась я.

— Подойдет. Во всех «хрущобах» стандартные дверные проемы, — успокоил меня Викулов.

Он прошел по моей квартире и заметил все: старую мебель, которую я помнила с рождения, старый ковер, сервиз «Мадонна» в серванте.

— Вот ключи от двери. — Я протянула ключи Викулову.

— Не надо. Теперь будут другие ключи. Я вам снял номер в гостинице «Союз», это недалеко от вашего дома.

— Я буду жить дома.

— Номер оплачен до конца месяца, и вы им можете воспользоваться в любое время. — Викулов информировал меня, как подчиненный, а решать уже мне. Я и решила, и даже быстрее, чем предполагала.

В офисе я предупредила своего Первого Заместителя, что еду к отцу в санаторий.

— Едете одна или с малым советом директоров?

— Есть еще и малый совет?

— Да. Вы, секретарша и алкоголик, который считается аналитиком, но не в состоянии проанализировать отношения с собственной женой. Почему вы их выбрали?

— Я же не спрашиваю вас, почему вы выбрали, предположим, Бессонова, Нехорошева и Ржавичева.

— Бессонова не я выбирал, это выбор вашего отца, а с Ржавичевым и Нехорошевым я учился вместе в Финансовой академии. Они блестящие экономисты. Я ответил на ваш вопрос и готов выслушать ваш ответ.

— Я вам отвечу чуть позже.

— Мне надо поговорить с Иваном Кирилловичем. Складывается впечатление, что он мне не доверяет. Настя сказала, что этот вопрос можете решить только вы.

— Я его решу тоже. Отец еще недостаточно здоров.

— Но он в здравом уме и принимает решения сам или за него это делает Настя?

— Вы не любите Настю? За что?

— Не точно сформулирован вопрос. Я просто не очень доверяю людям, служившим в определенных организациях.

— А в какой организации служила Настя?

— Спросите у нее сами.

— Обязательно спрошу, — пообещала я. — В офисе я буду во второй половине дня.

— Буду рад вас видеть. — Заместитель улыбнулся.

Я не понимала, решил ли он смириться со мной на эти два месяца, или, может быть, уже не связывает свою жизнь с компанией, которая может прекратить существование.

Настя отказалась от шофера, и мы приехали в санаторий на ее машине. Отец сидел на веранде в кресле и смотрел на разрушенную колокольню, на простирающееся перед ним поле. Он обрадовался нам.

Мы сидели на веранде, пили чай и со стороны, наверное, казались счастливой семьей. Но я отметила, что Настя села так, что перекрыла отца.

— Пересядь, — попросил отец. — Я хочу смотреть на природу.

— Смотри на меня, — ответила Настя. — Я тоже природа.

Уже выработался определенный ритуал наших встреч. Вначале отец уединялся с Малым Иваном, потом присоединялись к ним я и Настя.

— Я ведь предупредила, чтобы шефа на веранду не вывозить, — с раздражением сказала Настя охраннику.

— Мы это передали товарищу Викулову, и он сказал, что выполняются только его распоряжения и никого другого, — ответил охранник. — У него свой начальник, и какая-то секретарша ему не указчик.

Я удивилась, что Настя промолчала.

— А ты Викулову сказала о своих опасениях? — спросила я, когда мы остались одни.

— Сказала.

— А он что?

— Ответил, что подумает. Его надо убирать. Я сейчас подбираю новую кандидатуру.

А вот это она сказала напрасно. Я, конечно, не знаю, откуда берутся начальники служб безопасности многочисленных фирм и компаний, но отбирать их из нескольких кандидатур буду я, а не Настя, хотя обижаться в сложившейся ситуации, по крайней мере, глупо.

Медсестра позвала нас к отцу.

— Иван изложил твои соображения по поводу стариков, — сказал отец. — Я согласен.

Иван свои соображения выдал за мои, его не волновало, кто автор идеи, главное — добиться необходимого решения.

— В совет директоров введем адмирала. Ты его знаешь и даже в детстве была в него влюблена.

Это было правдой, если можно назвать любовью восхищение золотым шитьем мундира, золотыми погонами и кортиком. Адмирал был военным представителем на судостроительном заводе, потом они работали вместе с отцом в министерстве. Я тогда училась в пятом классе и была уверена, что выйду замуж за такого высокого сильного мужчину в белом мундире. Он будет играть на гитаре, и от него будет пахнуть «Шипром». Почему-то большинство состоятельных мужчин пользовались этим одеколоном — то ли тогда было мало хороших одеколонов для мужчин, то ли он был самым дорогим.

— Я бы хотела, чтобы в совете директоров был и Малый Иван, так мне будет проще.

Это была уже моя идея, и я ее не обсуждала ни с Настей, ни с Малым Иваном.

— Согласен, — сказал отец.

— Что Гузман решил с операцией? — спросила Настя.

— Он ведет переговоры с клиникой в Женеве. Я думаю, за неделю все решится. Пока я здесь, съезди к Анюте в деревню, — сказал мне отец. — Это три часа на машине, за день обернешься.

— Спасибо.

— Пора ставить капельницу. — Медсестра вкатила капельницу и начала заполнять ее раствором.

Уже в машине Малый Иван спросил:

— Адмирал настоящий или у него такая кличка?

— Самый настоящий. Последняя должность — заместитель министра среднего машиностроения. Отправили в отставку, когда во втором путче поддержал не ту сторону. Курировал строительство военных судов, — пояснила Настя.

Ночь я провела в своей квартире. Когда я приехала из офиса, уже стояла железная дверь. Внутри дверь перекрывалась железным брусом, который поворачивался колесом, каким задраивают люки на подводных лодках. Легче было разрушить стену, чем эту дверь.

До двери меня сопровождал огромный парень из охраны офиса. Наверное, существовала инструкция сопровождения клиента. Он вошел в квартиру, осмотрел, заглянув в стенные шкафы, отдал мне ключи и сказал, что я могу открывать, только увидев его в глазок, вмонтированный в дверь. Это было какое-то особое устройство: я видела всю площадку, лестницу вверх, на чердак, и лестницу вниз, на четвертый этаж.

Я посмотрела по телевизору фильм, снятый еще до моего рождения.

На комсомольском собрании обсуждали жалобу молодой жены, которая обвиняла в измене своего мужа. Я пережила подобную ситуацию, застав своего мужа Милёхина в постели со своей же подругой. Банальная, почти анекдотическая ситуация. Только в анекдотах обычно муж раньше времени возвращается из командировки и застает жену с любовником. В моем случае отменили уроки в школе, потому что встречали какого-то американского президента. Наша школа была ближайшей к аэропорту, и, хотя из всех классов отбирали самых дисциплинарно проверенных учеников, занятия отменили во всей школе.

Я тогда вошла в квартиру и увидела в супружеской постели своего мужа и свою подругу. Они даже не заметили, как я вошла. Я никогда и никому это не рассказывала, но мне было интересно наблюдать со стороны, как муж и подруга занимаются тем, что называется любовью. И еще я запомнила, что возбудилась и с удовольствием приняла бы участие в этом третьей, в конце концов это был мой муж. Она увидела меня первой и закрыла лицо ладонями. Может быть, ей казалось, что, после того как она откроет глаза, меня уже не будет.

— Одевайтесь, — сказала я, — и поговорим.

Я поставила чай и слышала какой-то шепот, по-видимому они вырабатывали совместную версию для объяснения, хотя в подобной ситуации объяснения бессмысленны. А я, как типичная молодая советская женщина и учительница, вместо того чтобы просто уйти из дома, жаждала объяснения.

Мы сели за стол, я разлила чай и даже выставила коробку с хорошими шоколадными конфетами.

Первое, что сказала моя подруга, было:

— Хорошие конфеты, свежие.

— А как мой муж? — спросила я.

— Да так себе, — ответила подруга. — Один раз можно, но замуж я за него не пошла бы.

Милёхин посмотрел на нее, закурил, по-видимому подруга говорила совсем не то, о чем они договорились.

— Вы решайте, — сказал Милёхин, — а я пошел на работу.

Мы остались вдвоем.

— Будешь устраивать в школе скандал? — спросила подруга.

— Нет, конечно, — ответила я.

— И правильно, — сказала подруга.

— Только ответь мне на один вопрос, — попросила я. — Кто был инициатором — ты или он?

— Он, конечно, — ответила подруга. — Я же ленивая, ты знаешь. Он мне переспать предложил еще на твоем дне рождения.

— Значит, ты с ним спишь уже полгода?

— Нет, третий раз. Я же, как и ты, с матерью живу. Я ему говорила: сними квартиру. А он — денег нет. Да и не роман это, а так, глупость и голая физиология.

То, что голая, я в этом убедилась несколько минут назад. Милёхин в этот же вечер собрал свои вещи и переехал к своей матери. До сих пор они так и живут — в такой же двухкомнатной квартире, в такой же панельной «хрущобе». Я не подавала на алименты, некоторое время Милёхин приносил деньги, ровно четвертую часть своей зарплаты младшего научного сотрудника, но уже больше двух лет не появляется, звонил только на день рождения Анюты. Говорят, что стал пить, из своего научно-исследовательского института он то ли сам ушел, то ли его выгнали. Я о нем вспоминала редко.

Впереди был еще целый вечер, можно было сходить к Римме. Но я не пошла не потому, что боялась, а потому, что не была уверена, что, открыв эту железную махину, смогу ее закрыть.

В этот вечер я переговорила со всеми подругами и знакомыми, кому собиралась позвонить неделями.

Утром я проснулась в привычное время, надела спортивный костюм, положила револьвер в косметичку, пробежала по привычному маршруту, приняла душ, и, когда раздался звонок в дверь, я была готова. В глазок рассмотрела своего телохранителя и вышла из квартиры.

Я на «мерседесе» и Семен Петрович на своей черной «Волге» подъехали одновременно.

— Подождем адмирала, — сказал Семен Петрович.

Адмирал приехал на «Волге» первой модели с никелированным оленем на радиаторе. Он вышел из машины, ткнул носком ярко начищенного ботинка по баллонам и направился к нам. В белой рубашке с адмиральскими погонами, белых брюках он был по-прежнему стройным, только подсох и поседел. Но на такого седого загорелого, с мощными плечами, наверное, все еще обращали внимание женщины. Я его не видела почти двадцать лет.

— Вера, — сказал он мне, — а ты хорошенькая. В полной зрелости. Так и хочется потрогать.

— Потрогайте, — сказала я.

— Не могу. Теперь ты моя начальница.

— Пошли, — сказал Семен Петрович.

Мы шли по коридору, и те из сотрудников, кто видел члена-учредителя Семена Петровича, настораживались: его появление в офисе означало перемены.

Адмирал, увидев Настю, попытался поцеловать ей руку, Настя обняла его, и они поцеловались троекратно. Я отметила, что адмирал целовался с удовольствием.

— А ты в хорошей форме, — отметила Настя.

— А твои формы стали еще лучше, — ответил адмирал.

В приемную уже входили члены совета директоров, и я прошла в кабинет.

Заместитель, увидев Семена Петровича, посмотрел на меня, я сделала вид, что не заметила его вопросительного взгляда.

Семен Петрович сел в мое кресло, чертыхнулся и начал:

— Вчера прошло собрание акционеров. В помощь исполняющей обязанности президента компании решили ввести еще двух членов совета директоров. С сегодняшнего дня ими становятся: адмирал Юрий Петрович Рогозин и Малый Иван, извините, Иван Кириллович Дубов. Общий привет! — И старик вышел из кабинета поспешнее, чем следовало, ему явно не хотелось отвечать на вопросы.

Я нажала на клавишу переговорного устройства и сказала:

— Иван Кириллович, вы утверждены членом совета директоров. Заходите. Совет ждет вас.

Малый Иван вошел через несколько секунд и сел в конце стола. Настя заранее поставила еще два кресла к столу заседаний.

— Начинайте совет, Александр Петрович, — сказала я.

Заместитель молчал. Может быть, его молчание было сигналом к атаке или Бессонов проявил собственную инициативу, но начал он:

— У меня вопрос. Мы что, переходим на военное положение и будем ходить в форме?

И Заместитель, и я молчали. Адмирал ответил сам:

— В форме может ходить тот, кому она положена, тебе она не положена.

— Тогда бы я хотел уточнить, — сказал Бессонов, — к вам как обращаться — господин адмирал или товарищ адмирал?

— Вопрос понял, — ответил Адмирал. — Задаю встречный. Ты член совета директоров. Как к тебе обращаться — господин член или товарищ член?

— Я, между прочим, еще и кандидат экономических наук, — сказал Бессонов.

— Договорились, — ответил Адмирал. — Ты ко мне обращаешься просто — адмирал. Адмирал — он всегда и везде адмирал. А я к тебе — кандидат! Потому что кандидат — это всегда, везде и только кандидат!

Заместитель не выдержал, улыбнулся и сказал:

— После взаимного представления начнем заседание совета директоров.

И тут вошла Настя, наклонилась ко мне и шепотом сказала:

— Мать и Анюта приехали. Мать звонит тебе из поликлиники.

Я была готова к чему угодно, но только не к этому. Что-то случилось с Анютой? Почему они в поликлинике?

— Александр Петрович, продолжайте заседание совета, я должна переговорить по телефону.

Мне хотелось бежать, но я прошла медленно и в приемной взяла телефонную трубку.

— Что случилось? — спросила я.

— Кто-то хотел выкрасть Анюту, — ответила мать и добавила: — дважды. Мы уехали и сейчас в поликлинике. С тобою все в порядке?

— Все нормально. Ждите меня. Где вы?

— В рентгенкабинете у Ирины.

— Никуда не выходите, я скоро приеду.

Только теперь я поняла, что все серьезно. И катастрофа с отцом, и нападение на меня в подъезде. Это как болезнь: не веришь, не хочешь верить, пока тебе не скажут, что через час операция. У меня так было: что-то болело внизу живота, я думала — и мне хотелось думать, — что отравилась, пока в поликлинике хирург не надавил мне на живот, и через пятнадцать минут меня уже везли в больницу, взяли экспресс-анализ крови, и, только когда меня уложили на каталку и повезли в операционную, я поверила, что это серьезно.

В критических ситуациях я всегда действовала решительно. И еще я понимала, что никто, кроме меня, не поможет матери и дочери. Когда надо решать быстро, я быстро соображаю. Сейчас мне был нужен верный помощник, лучше мужчина. Наверное, в две-три секунды я перебрала всех знакомых и близких мне мужчин и поняла, что помочь мне может только Игорь. Я ему не звонила несколько лет, но домашний телефон вспомнила сразу. Только бы он оказался дома. Не ответит по телефону, поеду к нему, узнаю у соседей, если он в Москве, я найду его. Я набрала телефон Игоря.

— Паршин, — ответил Игорь.

— Игорь, это Вера. Мне нужна твоя помощь. Срочно. Сейчас.

В телефонной трубке молчали. Понятно, вычисляет, какая Вера? У мужчины, который в разводе больше пяти лет, есть как минимум три знакомых Веры, пять Ирин и так далее.

— Вера Бурцева, — подсказала я.

— Приятно иметь дело с интеллигентной женщиной, — ответил Игорь. — Никаких там: «Ты разве меня не узнаешь»?

— Ты можешь быть у поликлиники через полчаса? — спросила я его.

— Один или с охраной? — спросил Игорь.

— Лучше с охраной.

— Тогда предельно коротко: что случилось?

— Пытались выкрасть мою дочь. Сейчас она в поликлинике с моей матерью.

— Ты что, разбогатела?

— Я тебе все расскажу. — И я положила трубку.

— Кто он? — спросила Настя.

— Мой школьный друг.

— Надо подключить Викулова и нашу службу безопасности.

— Нет уж, — сказала я достаточно твердо. — Служба, которая не знает, что офис прослушивается, — не служба. Охрана отца ни к черту. Между прочим, Викулов даже не поинтересовался, куда я отправила дочь и мать. Хотя бы так, на всякий случай спросил адрес. Мне нужна машина.

— Я поеду с тобой, — сказала Настя, набрала номер по внутреннему телефону и приказала: — Дуня, спускайся, займешь мое командное место.

У отца было две секретарши. Основная — Настя, и молодая, недавняя выпускница школы. Всех абитуриенток, которых родители пристраивали на службу, чтобы перебиться год до следующего поступления в институт, Настя называла Дунями. Ее Дуня хорошо знала компьютер и поэтому больше сидела в компьютерной группе, чем в приемной.

— Позови Будильника, — попросила я Настю.

Настя вышла из кабинета и вернулась вместе с Заместителем.

— Александр Петрович, у меня проблемы. Возможно, меня не будет ни сегодня, ни завтра.

— Чем я могу помочь? — спросил Заместитель.

— Еще не знаю.

— Можете рассчитывать на меня. На любое мое участие и всяческую помощь. В конторе все будет в порядке. Что-нибудь случилось с Иваном Кирилловичем?

— Нет. На этот раз с матерью и дочерью.

— Вы подключили Викулова?

— Она подключила меня, — сказала Настя.

— Тогда будет сделано все возможное. Вера, — Заместитель не добавил «Ивановна», — рассчитывайте на меня. Я из тех, кто не оставляет в беде.

— Спасибо. — Мне вдруг захотелось заплакать.

Настя отказалась от шофера компании, и мы поехали в ее «восьмерке». Уже в машине Настя спросила:

— Пожалуйста, подробнее об этом Игоре. Он учитель?

— Он из КГБ.

— Звание?

— Вроде одна звезда на погонах.

— Одна звезда — это младший лейтенант или генерал.

— Майор.

— В каком управлении?

— Он сейчас там не работает. Сократили.

— Сокращают не обязательно худших, — прокомментировала Настя. — Ладно. Сориентируемся на местности.

Она перестроилась в левый крайний. Мы неслись со скоростью сто километров.

Игорь обратил на меня внимание, когда я училась в восьмом классе, а он в десятом. В восьмом классе внимание десятиклассника льстило. Он провожал меня домой. Я танцевала с ним на школьных вечерах. Я не была в него влюблена, наверное и он тоже не был влюблен в меня, но мы целовались. Он закончил школу и исчез. Я узнала, что он поступил в Высшую школу КГБ. Меня это удивило. В кино чекистов играли самые красивые артисты. Игорь был незаметным, стертым, по выходным дням он приезжал из своей школы домой, надевал джинсовую куртку и был похож на каждого второго парня из нашего микрорайона. Он ничем не выделялся. Нормальное лицо, нормальный рост — не высокий и не маленький. Он женился на своей однокласснице, у меня в это время был бурный роман с Борисом Рапопортом, студентом консерватории. Мне всегда нравились парни старше меня. Я только поступила в Педагогический, а Борис заканчивал Консерваторию. Я только один раз обратилась к Игорю за помощью. В нашей школе после Университета начала преподавать историю некрасивая, нескладная девица. Из некрасивых очень часто получаются диссидентки и революционерки. Когда нет романов, увлечений, разочарований, остается слишком много времени на размышления. Я тоже понимала, что наш строй далек от демократии, но она свои размышления передавала ученикам. И пятиклассники вдруг заговорили, что Ленин не только великий революционер, но и великий авантюрист. И что нехорошо, когда голосуют только за одного кандидата, а у человека должен быть выбор.

Ее несколько раз вызывали на Лубянку, оттуда позвонили в районный отдел народного образования. Просто уволить уже не могли, шла перестройка, но директор школы начал историчке выносить выговоры. После двух выговоров можно было увольнять.

Тогда я позвонила Игорю, и мы встретились. Он выслушал мой рассказ и сказал:

— Нормальная идиотка.

— Она просто нормальная в отличие от всех нас. Мы все так думаем, но молчим.

— И правильно делаете, — сказал Игорь. — У нас тоталитарный строй. Диктатура. Только не пролетариата, а партии. Ни диссиденты, ни террористы никогда не побеждали. Ты думаешь, победили большевики? Они ведь тоже были диссидентами. Надо было проиграть войну с Японией и Германией, довести страну до хаоса, и вот тогда большевики оказались проворнее и захватили власть. Неужели она, как историк, не понимает, что осталось недолго. Два-три года. И все рухнет. Только неизвестно, что будет. У демократов нет лидера, который бы знал, что делать.

Как ни странно, после моего разговора с Игорем историчку оставили в покое. Теперь она заседает в Московской городской думе и отвечает за образование.

— Как подъехать к поликлинике? — спросила Настя. Я показала.

Игорь уже ждал нас в скверике у поликлиники.

— Здравствуй, майор. — Настя протянула Игорю руку и спросила: — Ты в каком управлении работал?

Игорь внимательно посмотрел на Настю:

— В первом, если вам это о чем-то говорит.

— Говорит.

— Я бы хотел послушать Веру. По сути.

— Вера, — сказала Настя, — ты Аньку пока оставь в поликлинике, а сюда приведи мать. А я пока расскажу майору о ситуации.

Кабинет рентгеноскопии не работал. Мать и Анюта пили чай с медсестрой Ириной, моей одноклассницей, мы три года сидели с ней за одной партой.

— Анюта, ты оставайся пока у Ирины, а мы с матерью выйдем на несколько минут.

— Ни тебе «здрасте», ни тебе «до свидания», — заметила Анюта.

Я обняла худенькое тело девочки, поцеловала ее.

— Мама, мне страшно, — прошептала она. — Но я виду не подаю. Совсем как ты.

— Молодец, — сказала я и подумала, что кое-чему дочь все-таки научила.

Настя и Игорь сидели на скамейке и курили. Мать, увидев Настю, остановилась.

— Ты зачем ее позвала? Я при ней рассказывать не буду.

— Еще как будешь, — сказала я, и мать тут же замолчала.

Вчетвером на скамейке разместиться не получилось, поэтому мать и Игорь сидели, Игорь задавал вопросы, мать отвечала, а мы с Настей стояли в стороне, но так, чтобы все слышать.

— Меня в деревне все знают. Половина деревни моя родня. И когда позавчера в деревне появилась иномарка, — мать заглянула в бумажку, — «ланчия» и нашу дурочку пригласили покататься, она тут же согласилась. Но эта «ланчия» забуксовала в луже перед сельсоветом. Мне сообщили, я тут же ее вытащила. А парни мне не понравились.

— Почему? — спросил Игорь.

— Стриженные коротко, в кожанках, шароварах спортивных, как наша шпана. Да еще мне и возражать начали. А назавтра они появились на другой машине, — мать снова заглянула в бумажку, — «лэндровере». Мой свояк вышел с ружьем, они достали пистолеты и сказали, что подожгут его дом. И мы уехали.

— Вы так хорошо разбираетесь в моделях иностранных автомобилей? — то ли похвалил, то ли усомнился Игорь.

— Анюта разбирается. Она помешана на автомобилях, — пояснила я.

— Может быть, вы и номера машин запомнили? — спросил Игорь.

— Не запомнили, а записали, — поправила мать и протянула Игорю лист из школьной тетради.

— Значит, так, — сказал Игорь, — твою мать и дочь сейчас отправим в Капустино, это по Дмитровке, недалеко от Москвы. Пусть пока поживут там, а мы здесь начнем разбираться. Связь с ними пока по телефону. Все. Забирай Анюту и поехали.

И только тут я заметила джип и парня, который прохаживался рядом.

— Вещи с вами? — спросил Игорь мать.

— Конечно.

— Тогда пошли. Я помогу вам их донести.

Мать и Игорь ушли в поликлинику.

— Ему можно верить, — сказала Настя.

— Почему? — спросила я.

— Мы поговорили. Я знаю его начальника.

— «Джип-чероки», — обрадовалась Анюта, увидев машину. — На такой я еще не ездила.

Игорь погрузил вещи.

— Созвонимся, — сказал Игорь, садясь в машину.

— Может быть, мне все-таки поехать с ними? — Я засомневалась.

— Пока не надо.

— Вы работали с Игорем в одной организации? — спросила я Настю, когда мы уже ехали по Ленинградскому шоссе.

— Нет, мы не работали вместе. Почему ты об этом подумала?

— Вы как-то сразу поняли друг друга.

— Умные люди обычно сразу понимают друг друга. А он толковый. За сорок минут он сделал почти невозможное.

— Или был готов к этому.

— Быть готовым — не самое худшее качество. И все-таки, почему ты подумала, что я работала в КГБ?

— Первый раз мне это пришло в голову, когда ты профессионально управилась с помповым ружьем. Потом, когда я спросила Будильника, почему он плохо к тебе относится, тот сказал, что не любит людей, которые работали в соответствующих организациях.

Настя включила магнитолу и молчала.

— Потом я посмотрела личные дела сотрудников. — Я все-таки решила довести этот разговор до какого-нибудь результата. — В твоем записано, что ты закончила Институт военных переводчиков, жила с мужем в Лондоне, Амстердаме, Рио-де-Жанейро. А в трудовой книжке только две записи. Секретарь-референт в Министерстве морского флота и секретарь-референт в компании отца. А пятнадцать лет до этого ты нигде не работала?

— Глупый вопрос, — вздохнула Настя. — Миллионы женщин удачно выходят замуж и нигде не работают. Хотя ты сама знаешь: профессия жены — это очень тяжелая профессия. Но ты упорная и все равно все узнаешь. Поэтому лучше я сама тебе расскажу. В институте я вышла замуж за парня с нашего курса. После института он стал работать в ГРУ, Главном разведывательном управлении, а это военная разведка. Вначале я была только женой, потом мы стали работать вместе.

— Значит, ты и звание имеешь?

— Я все имею, и звание тоже. Но однажды в Амстердаме появился твой отец. Я в него влюбилась, он тоже, как утверждал раньше. Я разошлась с мужем, вернулась в Москву и стала работать с отцом. Потом появилась эта «мисс Россия». Вот и все.

— И ты не ушла от отца? — спросила я.

— С чего бы это? — хмыкнула Настя. — Я знала, что он все равно вернется ко мне.

И только сейчас я заметила, что Настя уже выехала на кольцевую дорогу.

— А мы куда едем? — спросила я.

— К отцу. Мне сегодня приснился неприятный сон.

— Ты веришь в сны? — удивилась я.

— Я верю в сны, в экстрасенсов, в черную и белую магии, в гороскопы и колдунов.

— А что тебе приснилось?

— Что в него стреляли.

— Ты об этом думала перед сном, тебе это и приснилось. — У меня была своя теория снов.

— Бог, создавая человека, вложил в него мозг с возможностями, которые в миллион раз больше возможностей любого суперкомпьютера.

— Ты веришь, что человека создал Бог?

— Конечно. Теория эволюции слишком примитивна и не может объяснить миллионной доли сомнений и загадок. Так вот: мозг перерабатывает такое количество сознательной и подсознательной информации, что может выдать не только логическое решение, он еще может и предвидеть. Есть вещие сны, которые предугадывают будущее. На сутки, на год, на жизнь человека, на сотню лет вперед. Я хотела уехать к отцу сразу после начала совета, потому что в него или стреляли вчера, или выстрелят сегодня или завтра. Завтра — последний срок.

— А ты не ведьма? — спросила я, и мне вдруг стало страшно.

— Еще нет, — ответила Настя. — Стану, когда выйду на пенсию.

Когда мы приехали в санаторий, отец спал после массажа.

— Будить не буду, — предупредила нас медсестра.

— Мы подождем, когда он проснется, — сказала Настя.

Мы вышли с ней на веранду. Настя осмотрела стену, обшитую дубовыми досками, достала из своей сумки нож с десятком лезвий и начала расковыривать одну из досок. Она расковыряла довольно большую дыру, и ей на ладонь упал сплющенный кусочек металла.

— Что это? — спросила Настя и подала мне кусочек металла.

— Похоже на свинец.

— Пять и шесть десятых миллиметра, — сказала Настя. — Малокалиберная винтовка «маузер». Стреляли с расстояния двести метров.

— Он проснулся, — сообщила медсестра.

— Будем говорить об этом отцу? — спросила я.

— Конечно. Когда у него есть информация, то он принимает самое быстрое и оптимальное решение.

— Но решение должны принять мы. Надо срочно заменять Викулова.

— Я ищу кандидатуру.

— Кандидатура есть, — сказала я.

— Игорь? — спросила Настя.

— Да.

— Надо его представить отцу и рассказать о нем.

— Отец его знает.

Настя достала сотовый телефон, набрала номер.

— Приезжай, как управишься, к тебе есть интересное предложение. Это я Игорю, — пояснила мне Настя.

Мы пили чай, и Настя рассказывала отцу о нападении на меня и о случае с Анютой и, наконец, выложила перед отцом кусочек свинца. Отец молчал.

— Надо менять Викулова, — сказала Настя.

— Меняй, — согласился отец. И я поняла, что по-настоящему отец верит только Насте. — Что будем делать дальше? — спросил ее отец. — В третий раз они не промахнутся.

— Если получится, то сегодня мы тебя отправим в Швейцарию, в крайнем случае завтра. Подождешь операцию там.

И вдруг я заметила, что отец спит.

— Все нормально, — шепотом пояснила Настя. — У него это бывает. После напряжения он засыпает минут на десять и потом снова готов к труду и обороне.

Мы вышли на веранду.

Джип Игоря подъехал к коттеджу, но встал в стороне, за деревьями.

— Профессионалы, — прокомментировала Настя. — Заметь, как они поставили машину. Они могут выехать и через эту проходную, и через вторую. В этом положении их не перекрыть даже двумя машинами.

Отец узнал Игоря.

— Игорь, сколько мы не виделись?

— Лет десять.

— Ты все еще в своей конторе глубокого бурения?

— Временно ушел, пока там все утрясается.

— Уйти из вашей конторы трудно, — заметил отец. — Но вернуться еще труднее.

— Сейчас все переменилось, Иван Кириллович. И уйти не трудно, и вернуться тоже.

— Мы еще не говорили с Игорем, — вклинилась Настя, — но он — лучшая замена Викулову.

— Тогда оставьте нас вдвоем, — попросил отец.

Потом уже мы втроем — я, Игорь и Настя — обговорили все детали. Игорь работал в охране офиса «нового русского» через два дня на третий.

— А почему не телохранителем? — спросила Настя. — Хранителям тела платят раз в пять больше.

— Я их не настолько ценю, чтобы охранять, — ответил Игорь. — К тому же они не подчиняются правилам безопасности. Живут по принципу: я делаю что хочу, а ты охраняй. В такой ситуации шансы выжить и у охраняемого, и у охранника ничтожны.

— Здесь тебе тоже придется охранять, — заметила Настя.

— При абсолютном выполнении правил, которые я выработаю, — ответил Игорь. — Только на этих условиях я согласен. Мы с Иваном Кирилловичем не обсуждали предполагаемых противников. Он сказал, что вы знаете столько же, сколько и он.

— Грубо говоря, почти ничего. — Настя закурила. — Есть два конкурента, наиболее вероятных. Один — уголовный авторитет, с ним компания отказалась сотрудничать, и один конкурент, который расширяет свою деятельность и который готов нас выбить, тем более что мы зашатались. Этот готов на все.

— Мне нужны исходные данные об этом авторитете и о руководителе конкурирующей компании. Я бы уже сегодня начал.

— Начнешь завтра, — сказала Настя Игорю. — Но чтобы начать завтра, тебе придется сегодня сделать некоторые приготовления. И можешь ли ты уже сегодня усилить охрану своими людьми?

— Смогу, — подтвердил Игорь.

В офис я приехала на час раньше. Заместитель обычно приезжал за полчаса до начала работы, и нам надо было обговорить с Игорем окончательный сценарий до его появления. Меня беспокоило, что опаздывал Малый Иван, хотя Настя его предупредила еще вечером.

— Начнем без него, — решилась я.

— У меня все готово. — Игорь достал прибор, провел его по моему столу, и, когда прибор оказался над кабинетным переговорным устройством, лампочка на приборе вспыхнула.

— Вполне убедительно, — отметила Настя. — А теперь по сценарию. Билеты на Женеву я заказала на сегодня. Вылет в тринадцать по московскому из Шереметьева-2. Там его будет ждать машина из клиники. Главное — вывезти его из санатория. Наверняка за коттеджем установлено наблюдение.

— Это мои проблемы, — сказал Игорь. — У наблюдения, судя по всему, одна машина, мы ее отсечем. Пока они вызовут другую, мы будем в аэропорту. Кстати, я проверил номера «ланчии» и «лэндровера». Это машины ребят Мустафы. Они занимаются выбиванием долгов, перегоном краденых машин из Европы, но на мокрые дела не идут. Мустафа — авторитет, который на вас обижен?

— Нет, — ответила Настя.

— Значит, кем-то нанят. А на тех, кто его нанял, выйдем дня через два. Кстати, никто не должен знать, что в шефа стреляли.

— Элементарных истин изрекать не надо, — заметила Настя. — Об этом не знает даже охрана. Мы тоже немножко думаем.

— Извините. — Игорь не выдержал и улыбнулся.

— А ты не смейся. Как говорит генерал Лебедь, смеется последним тот, кто первым стреляет. А пока они стреляют первыми.

— Ничего, — утешил Игорь, — скоро наступит наша очередь. Да, мне уже сегодня в службу безопасности надо ввести двух своих людей.

— Нет проблем, — ответила Настя. — Двух наших самых тупых сегодня отправим в отпуск. Кажется, приехал.

Я выглянула в окно. На стоянку служебных машин въехал «мерседес» Заместителя. Он вышел из машины, нажал на кнопку брелока, мигнули фары, машина встала на охрану. Заместитель шел к офису не торопясь. Он был в легкой куртке, замечательных мокасинах. Я ни разу за все эти дни не видела его в одном и том же пиджаке или куртке два дня подряд. Этот мужчина был не из жизни таких, как я. Все окружающие меня мужчины подолгу ходили в одних и тех же костюмах или пиджаках, меняя их с наступлением нового сезона. Я постоянно сравнивала эту жизнь и свою и понимала, что вряд ли перейду из одной в другую. Как говорят на олимпиадах, главное — не победа, главное — участие. Я участвовала, но решения пока принимали другие. И Викулова сменили бы и без меня, я лишь ускорила его уход.

— Он уже у себя в кабинете, — напомнила мне Настя.

Я нажала вторую клавишу и услышала:

— Доброе утро, Вера Ивановна! Вы приходите даже раньше меня.

— Есть причины. Зайдите ко мне. — Я подумала, что сказала суше, чем хотелось.

Заместитель вошел, улыбнулся и сел на свое место.

— Я не успел покурить, — сказал он. — Вы разрешаете курить в своем кабинете?

— Давайте покурим. — Я вынула из сумочки пачку «Пегаса».

— Вы не меняете своих студенческих привычек? — спросил Заместитель. — Я студентом курил «Приму».

— Я не курю, скорее подкуриваю. Люблю сигареты с ментолом, но это слишком большой удар по моей учительской зарплате. Я решила с вами посоветоваться. Меня беспокоит Викулов.

— Он хороший работник, — ответил Заместитель.

— Тогда вопрос к вам. Это вы дали указание поставить электронные жучки для прослушивания в моем кабинете и в кабинетах членов совета директоров? Хотя, нет, ведь и ваш кабинет прослушивается, и снимается вся информация.

— У вас есть доказательства? — спросил Заместитель.

Я нажала первую клавишу, и Настя впустила в кабинет Игоря. Игорь поднес прибор к переговорному устройству, и лампочка на приборе загорелась.

Мы вышли в приемную, и лампочка замигала у стола Насти.

— Можем пройти в ваш кабинет, — предложил Игорь.

Заместитель молча открыл свой кабинет. Лампочка замигала у стола Заместителя. Игорь перевернул настольную лампу и вынул из подставки небольшой предмет, действительно похожий на майского жука по размерам.

— Можем прослушать кассету о вашем вчерашнем дне, — предложил Игорь.

— Здесь будет сбой, — сказал Заместитель. — После совета директоров меня весь день не было в офисе.

— Значит, есть запись того времени, когда вы были, — ответил Игорь и вставил кассету в магнитофон. Зазвучали голоса Заместителя и женщины.

Заместитель: Я буду дома через пятнадцать минут.

Женщина: Я выезжаю. Сейчас пробки, час пик, но через полчаса я уже буду. Приготовь мне ванну. Мне хочется, как в прошлый раз. Я только нагнулась, чтобы попробовать воду, и почувствовала, что ты входишь в меня. Это было замечательно. Твоя агрессия, и моя полная беспомощность, ты меня так прижал…

— Остальные разговоры так же интересны? — спросил Заместитель.

Игорь поставил кассету с заседания совета директоров, потом кассету разговора Бессонова с нашим гамбургским представителем. Этот разговор Заместитель слушал особенно внимательно. Бессонов просил привезти запасные части для его автомобиля «ауди» и долго диктовал номера агрегатов.

— Я бы хотел поговорить с Викуловым, — сказал Заместитель.

— Я тоже. Вы не возражаете, если мы поговорим с ним вместе?

— Не возражаю.

Я вызвала Викулова. Он вошел, улыбнулся, поздоровался с Заместителем и сел напротив меня. Я почувствовала запах хорошего мужского одеколона.

— Вы знаете, что в кабинетах офиса поставлены подслушивающие жучки? — спросил Заместитель.

— Этого не может быть, — тут же ответил Викулов.

— А когда вы проверяли, есть ли они в офисе?

— Регулярно проверяем, — ответил Викулов. — Три дня назад — последний раз.

И здесь Викулов допустил ошибку. Первое заседание совета директоров было намного раньше, и Заместитель это знал. Я видела, как Заместитель теряет интерес к Викулову, женщина это всегда чувствует особенно остро, потому что когда тебе нравится мужчина и ты боишься его потерять, то становишься особенно внимательной к интонациям, взглядам.

Заместитель не смотрел на Викулова и делал пометки в своей электронной записной книжке. Он мог бы мне помочь, но молчал.

— Вы уходите в отпуск, — сказала я Викулову. — С последующим увольнением, естественно. Согласно контракту мы вам выплатим еще одну зарплату.

— Извините, — сказал Викулов, — но вам еще придется доказать мою профессиональную непригодность.

— Вам дадут прослушать пленки, — ответила я. — В их числе и ваше обсуждение с любовницей, где вы собираетесь проводить отпуск.

Я поняла давно, что Викулов не принимал меня всерьез, не то чтобы оскорблял, но выказывал некоторое мне пренебрежение. И я это запомнила. Конечно, он плохой работник, но, наверное, можно было найти и оправдательные причины. Дать шанс исправиться. Я понимала, что с Викуловым мы поступаем подло, я так и сказала, когда обсуждалось его увольнение.

— А в чем наша подлость? — удивилась Настя. — Да, мы поставили подслушивающие устройства и не предупредили его об этом. Но он же профессионал. Он должен был обнаружить их, да еще и высечь нас за непрофессиональную работу. Он этого не сделал. Все! Кончилось время непрофессионалов. А учить его поздно, да и дорого. Можешь — работай, не можешь — уходи.

И я согласилась с Настей. Могла бы, конечно, и возразить, и оттянуть решение, если бы он был мне хотя бы симпатичен. Я слышала, что американская доброжелательность, постоянная улыбка и готовность помочь вам — все это неискренне. Пусть неискренне, но хотя бы не раздражающе. Когда входишь в учительскую, то видишь раздраженных женщин, сварливых, крикливых, потому что поругались с мужьями или любовниками, потому что протекает потолок, не хватает денег на сапоги, порвались колготки, слишком дорогие лекарства для матери… Но зачем мне все это знать? Мне и своих забот хватает.

Викулов, узнав о моем двухмесячном назначении, решил для себя, что я декоративный предмет, и перестал брать меня в расчет. Может быть, он знает больше, чем я, у него была информация, что отец может не вернуться на свое место, и он стал служить Заместителю.

— Вы свободны, — сказала я. — Можете пока послушать пленки.

— С интересом послушаю, — сказал Викулов и вышел.

— Насколько я понимаю, — сказал Заместитель, — Настя уже подобрала нового начальника службы безопасности. Но я почти уверен, что все эти жучки — дело рук Насти. Она давно не любит Викулова и нашла способ от него избавиться, сама же их поставив. Вера Ивановна, вами манипулируют.

— Вы ошибаетесь, Александр Петрович. Начальника службы безопасности нашла я. Это мой соученик по школе. Так что если кто и манипулирует, то только я, — ответила я.

— Вы совершаете ошибку. — В голосе Заместителя было сожаление. — Викулов, конечно, бурбон и не самого высокого ума, но он профессионал.

И я не выдержала. Наверное, мне не надо было это говорить, но я сказала:

— Профессионал? Профессионала автомобильная авария, наверное, заинтересовала бы не как банальная авария. Он из этого не сделал выводов, а вчера в отца уже стреляли. Мою дочь пытались похитить.

— Это все правда? — спросил Заместитель.

— Да.

— Я должен поговорить с вашим отцом.

— Его нет. После вчерашнего покушения его вывезли за границу.

— Значит… — Заместитель был явно растерян.

— Да. Значит, есть вы и я. И если вы будете ждать два месяца, когда я завалюсь — а вы в этом можете не сомневаться, я завалюсь обязательно, — будет поздно. У компании есть конкурент, и справиться с ним можете только вы, только вы можете найти выход из создавшегося положения, потому что я уже точно этого выхода не найду. Я вам, Александр Петрович, сказала все…

— Вера, извините меня, — сказал Заместитель. — Я не знал, что все настолько серьезно. Мне нужно два-три часа, чтобы все это проанализировать, и мне нужен Малый Иван.

— Он почему-то не вышел на работу…

— Значит, запил?

— Как запил?

— Элементарно. С местными алкоголиками. С ним это бывает. Через три часа я буду готов к разговору с вами.

Меня это устраивало. Мне уже надо было ехать к отцу.

Судя по тому, что за столом Насти сидела Дуня, Настя уже уехала в санаторий.

Уже в джипе Игорь объяснил мне сценарий операции.

— Настя и санитарная «Волга» уже выехали в санаторий. Мы их обгоним, подготовим отца и, как только подъедет санитарная перевозка, грузим его и едем в аэропорт.

— А если они все-таки узнают, куда мы вывозим отца? — спросила я.

— Чтобы это сделать, им как минимум нужны три машины. Русский бизнесмен, поняв, что деньги надо экономить, не понял, что не надо экономить на мелочах. При любом раскладе у нас фора минут в двадцать. Я еще не знаю, кто они, но они введены в заблуждение. Всему персоналу, охране, врачам мы еще вчера сообщили, что везем шефа на консультацию в Институт неврологии. И это все по правде. Гузман действительно договорился с институтом о консультации. Во дворе института уже пасутся двое моих парней, поэтому если есть утечка информации, то она уже попала к ним.

Все произошло, как и планировал Игорь. Как только мы выехали из санатория, в хвост нашей колонне пристроилась «ланчия».

Игорь с водителем выскочили из машины, раскатали металлическую ленту с шипами, уложили ее поперек дороги и тут же резко рванули вперед. На всю операцию у них ушло не более семи секунд.

Из-за поворота показалась «ланчия» и тоже резко увеличила скорость, стараясь догнать нас, но вдруг замедлила ход, прижалась к обочине и остановилась.

— Все четыре баллона, — прокомментировал Игорь. — А у него одна запаска, максимум — две.

Мы выехали сразу на летное поле к небольшому реактивному самолету.

— Частный, — пояснила Настя. — Наших партнеров из Гамбурга.

Пограничники и таможенники проверили документы и багаж. Настя протянула таможеннику конверт.

— Они берут взятки? — удивилась я.

— Это не взятка, — усмехнулась Настя. — Это плата за то, что они подняли задницы и проехали триста метров к самолету. Услуги, не указанные в инструкции, оплачиваются отдельно.

Я и Настя подошли к отцу.

— Простите меня, девочки, — сказал он и заплакал.

— Ты ни в чем не виноват. — Я обняла его.

— Виноват, но прощен. — Настя поцеловала отца.

— Девочки, пора. — Игорь посмотрел на часы, и каталку внесли в самолет.

Загудели двигатели, шум нарастал, самолет медленно двинулся, вырулил на одну из полос и, по-видимому получив разрешение на взлет, стал быстро набирать скорость, оторвался от земли и начал круто набирать высоту. Зазвонил мобильный телефон Игоря. Он послушал и сказал:

— Быки Мустафы уже собрались у Института неврологии. Кстати, я выяснил, кто нанял Мустафу. Ваш бывший партнер Шахов. Можем возвращаться и приступать к труду и обороне. Вера Ивановна, прошу в машину.

И я окончательно поняла, что осталась одна. У меня была команда, как сейчас говорят, но решение придется принимать самой. К тому же Игорь предупредил, что первые две недели лучше не связываться с отцом никакими видами связи. Еще в санатории, когда мы с отцом на несколько минут остались вдвоем, он предупредил меня:

— Слушай Малого Ивана. У него светлая голова.

— А Настю? — спросила я.

— И Настю, — ответил отец, — но ее иногда заносит.

— Будильник сказал, что Малый Иван запил, — сказала я Насте.

— Может быть и такое, — ответила Настя. — Но обычно он пьет двое суток и сутки отходит. К концу недели появится.

— Мне он нужен сейчас.

— Бесполезно.

— У тебя есть его адрес?

— Я давно тебе сказала: у меня есть все. Поэтому в дальнейшем сразу говори: дай мне адрес Малого Ивана.

Настя написала адрес на листке из блокнота и нарисовала схему подъезда к дому.

При въезде в Москву Настя пересела в «Ниву», которая с ребятами Игоря сопровождала нас, а Игорь повернул в сторону Минского шоссе. Малый Иван жил на Юго-Западе, недалеко от метро «Проспект Вернадского».

Настя настолько точно все изобразила на схеме, что дом Малого Ивана мы нашли, никого не спрашивая. Он жил в точно такой же пятиэтажной «хрущобе», как моя. Здесь тоже между домов выросли деревья, которые поднялись выше домов, значит, этим домам было больше пятнадцати лет.

Я позвонила в дверь квартиры Малого Ивана, ответа не было. Игорь несколько раз ударил кулаком по двери и ударил так, что выглянула соседка из квартиры напротив. Несмотря на жару, она была в опорках от валенок и в теплом байковом халате.

— Чего ломитесь? — прикрикнула она. — Кого надо?

— Ивана, — ответила я. — Мы с его работы.

— Во дворе он, — сказала соседка. — Не ругайте его, а то мужики выпивши, могут и по шее накостылять или фары твоего иностранного авто побить.

Мы спустились вниз, и я попросила Игоря:

— Ты отъедь подальше, но чтобы меня видеть.

— Я буду рядом, — успокоил Игорь, — но меня они видеть не будут.

Малый Иван в майке, шароварах и сандалиях на босу ногу ничем не отличался от трех других мужиков, только они были постарше. Все сидели за столом, врытым в землю среди деревьев, и хлопали костяшками домино.

Мне казалось, что они меня не видят, но по их репликам я поняла, что не только увидели, но и уже составили обо мне мнение.

— Мелковата.

— Вполне. Все при ней.

— Но Иван-то любит, чтобы грудью можно было укрыться.

— Я пойду, — сказал Малый Иван, — она меня увидела.

— Не ходи. Пусть сама подойдет. Ты ей нужен или она тебе?

— Вроде бы я ей, — сказал Иван.

— Значит, она первой должна подойти. А как подойдет, ты ей сразу: Марья Ивановна, одолжи пятерку на два пузыря.

— Она — Вера Ивановна.

— И не отходи, пока не даст денег. Мы тебя поддержим.

Я подошла к столу и сказала:

— Здравствуйте, господа.

— Здравствуйте, миссис, — ответил самый обросший, с наколками на плечах и груди и, по-видимому, очень сильный физически.

— Я мисс, а не миссис.

Мое заявление вызвало легкое замешательство, как минимум двое из компании не понимали разницы.

— Вера Ивановна, — пришел мне на помощь Малый Иван, — я потом вам все объясню, но я прошу одолжить мне пятерку. — И, увидев мое непонимание, разъяснил: — Пятьдесят тысяч. Я вам отдам через три дня, как только выйду на работу.

— На работе ты нужен завтра.

— Завтра не получится…

— Еще как получится! Господа, у меня нет рублей, есть несколько долларов.

Это было правдой. Настя выдала мне на расходы триста долларов. Я быстро перевела рубли по курсу доллара и протянула Ивану десятидолларовую купюру. Ее тут же перехватил мужик с наколками, сложил пополам, подергал.

— Извините, — сказал он мне, — появилась фальшивая зелень именно в десятках, а в нашем безработном положении засветиться с фальшивой совсем ни к чему.

По двору катались на роликах мальчишки.

— Витька, — мужик с наколками перехватил ближайшего мальчишку, — где «новый русский»?

— Сейчас позовем, — пообещали ему. И вскоре на роликах подкатил малорослый мальчишка лет тринадцати в кожаной жилетке, несмотря на жару, и в ковбойской шляпе.

— Поменяй зелень, — попросил его мужик в наколках.

Мальчишка помял купюру, вслушиваясь в хруст бумаги, посмотрел на свет, послюнявил и начал отсчитывать рубли.

— Ты чего это такие проценты берешь? — возмутился мужик в наколках.

— За доставку на дом на пять процентов больше, — ответил мальчишка.

— Так и мы тебе доставили на дом.

— Не хотите — не надо. — Мальчишка отдал десять долларов и забрал рубли.

— Извини, согласен.

И уже один из должников, взяв деньги и целлофановый пакет, бежал, по-видимому, к ближайшему ларьку.

— Чашку кофе или чаю? — предложил мне Малый Иван.

— Чаю, — сказала я.

Мы пришли с ним в его однокомнатную квартиру, в которой вдоль стены на специально сделанном стеллаже стояли телевизор, видеомагнитофон, компьютер, два принтера, видеокассеты и коробки с дискетами. Еще была груда журналов в основном по компьютерам, справочники, словари.

Чай у Малого Ивана оказался хорошим, нашлась даже начатая коробка с шоколадными конфетами.

— С тобою можно говорить? — спросила я. — Ты соображаешь?

— Спиртное действует только на координацию моих движений, но сознание полностью под контролем.

— Что случилось? Почему ты запил? Ты был очень нужен сегодня утром. И ты обещал. Вечером обещал.

— После того как я обещал, ко мне приехала жена.

— Но ведь вы разведены?

— Да, мы разведены. Но она иногда приезжает, никогда не предупреждая. Да и чего ей предупреждать? Она знает, что у меня никого нет.

— А зачем приезжает?

— Поговорить.

— И только?

— Нет… Иногда мы с нею ложимся. А потом я жду, когда она снова приедет. Я стараюсь все вечера проводить дома. Это унизительно. Я сижу и будто жду милостыню. И от этого запиваю.

— Но ты же аналитик! Попробуй разобраться.

— Это не поддается анализу. Это на уровне подсознания.

— Объясни, что такое подсознание?

— Я ее давно не люблю, я ее даже ненавижу, но спать хочу только с нею.

— А разве такое бывает? — Мое удивление было искренним. — Я если не люблю, то у меня и в мыслях нет про то, чтобы переспать.

— А я постоянно об этом думаю. Но только с нею.

— Может быть, это приворот?

— Ничего не могу сказать. Привороты я не анализировал. Я думаю, все проще. У меня было всего три женщины, и только с ней одной мне было хорошо.

— Тут я тебе не советчица. У меня мужиков и того меньше. Только двое. Один, который хотел на мне жениться, но не женился, и второй, который женился. Но, честно говоря, я не заметила особой разницы. Как говорят мои подруги, надо переспать не меньше, чем с десятью, чтобы понять, кто нужен тебе и кому нужна ты. Может быть, тебе расширить круг абитуриенток?

— Я пробовал. Не получается. У меня не встает на других теперь, нет эрекции. С другими я импотент, а мужчина только с нею.

— Что же это за чудо природы?

— Да, это чудо.

Иван достал несколько цветных фотографий. На них я увидела совершенно голую высокую полногрудую блондинку с большой задницей.

— Она не стесняется сниматься голой? — спросила я.

— Она ничего не стесняется. У нее нет комплексов.

И я приняла решение. Меня всегда поражало, что мозг в сотые доли секунды сопоставлял полученную и заложенную ранее информацию и предлагал решение. Его надо было принять или не принять. Я приняла. Мы, несколько девчонок — хотя, какие девчонки: нам по тридцать два года! — одновременно пришли в школу после окончания Педагогического института. Трое из нас в этой же школе учились. Уж если идти работать в школу, то лучше в свою: и старых учителей знаешь, и близко от дома, что немаловажно. Мы все выходили замуж, кроме Натальи, и развелись, но ни у кого, кроме меня, не было детей. Это беспокоило подруг: уходило время, поздно будет рожать. На последнем нашем девичнике Людмила сказала:

— Все. Решено. Подниму и одна.

Людмила жила в однокомнатной кооперативной квартире. У ее матери и отца была двухкомнатная квартира в этом же доме.

Римма жила в двухкомнатной. Она переехала в наш район еще студенткой с мужем, доцентом нашего института. Доцента она выгнала, он одно время пытался разменять квартиру, ему это все не удавалось, а потом он женился на женщине, у которой была квартира.

Чаще всего мы собирались у Людмилы, Римма не любила звать к себе.

— Нет, — сказала она категорично, когда я однажды предложила собраться у нее, — не люблю мыть посуду.

Когда я увидела фотографию бывшей жены Малого Ивана, я подумала о Римме. Это был тот же тип женщины. Я не исключала, что именно Римма выведет Малого Ивана из депрессии. Очень часто у женщин, которые неоднократно выходят замуж, каждый последующий муж многим напоминает предыдущего. Меня это всегда удивляло: зачем менять-то. Так и мужчины зацикливаются на одном-двух стереотипах. Мой сосед по лестничной площадке, рыхлый светлоглазый сорокалетний блондин, за последние десять лет сменил четырех жен или кандидаток в жены. Он предпочитал худых, тощих и длинноносых евреек. Теперь, когда в Москве появилось много беженок — армянок из Баку, он жил с тощей длинноносой армянкой.

— Ваня, — сказала я Ивану, — мы сегодня отца отправили в Женеву. Я осталась одна. Мне нужна твоя помощь.

— Я готов. Мне нужны еще сутки.

— Нет, — я была категорична, — ты мне нужен сегодня вечером, и завтра ровно в восемь я собираю самых близких. Сколько тебе надо времени, чтобы протрезветь сегодня к вечеру?

— Два часа двадцать пять минут, — ответил Малый Иван и пояснил: — Два часа, чтобы поспать, двадцать пять минут — чтобы принять душ, выпить две чашки кофе и выкурить сигарету.

Я прибросила ему еще пятнадцать минут и предупредила:

— Машина за тобой будет ровно в семь. Не протрезвеешь — повезут пьяного. Мне бы этого не хотелось.

— Мне тоже, — почти трезвым голосом ответил Малый Иван.

На девичник, учитывая мои связи с грузинами, я должна была привезти помидоры, огурцы, маринованный чеснок, кинзу. Наталья пекла торт и печенье. Римма и Людмила покупали вино.

Я попросила Игоря остановиться в стороне, чтобы девочки, которые торговали овощами, не увидели, что я подъехала на джипе. Я купила все, что необходимо, и поехала к Людмиле.

Игорь вошел вместе со мною в подъезд. Он прошел первым, оставив меня в тамбуре между двумя дверьми, проверил площадку второго этажа и вызвал лифт. Учитывая пробки на дорогах в летнее вечернее время, он тут же выехал за Малым Иваном.

В школе и институте мы собирались компаниями, когда из дому уходили родители. Приглашались мальчики, целовались в подъездах, на лестничных площадках. И с Борисом я познакомилась в компании. Я была на первом курсе Педагогического, он на последнем Консерватории. Большой, рыжий и очень сильный, он мне понравился сразу. Когда мы танцевали, он вдруг поднял меня, как девочку. Я лежала у него на руках, он танцевал, и у него даже не сбилось дыхание. Среди подруг я после первой сессии в институте осталась единственной девственницей. Людмила ее потеряла еще в школе, у Натальи появился любовник, она говорила, что дипломат, но потом выяснилось, что спекулянт. Она вдруг сразу стала хорошо одеваться, а это были годы, когда одежду и обувь, особенно импортную, привозили на предприятия и устраивали распродажи. Однажды Наталья пришла в шубе из норки, и девчонки даже притихли. В этот день двое поссорились со своими институтскими поклонниками, они не могли им купить не только шубы, но даже колготки.

Когда однажды Борис пригласил меня к своему приятелю и приятель вдруг вспомнил о назначенной встрече, я поняла: это произойдет сегодня. Борис все старался, чтобы я выпила побольше, но я даже и тогда была девушкой разумной, вино меня не возбуждало, от выпитого я хотела только спать.

— Я хочу быть трезвой. Я хочу все запомнить, — сказала я Борису и пошла в ванную, спросив на всякий случай: — А постельное белье чистое?

— Конечно! — заверил меня Борис.

Теоретически я уже многое знала. У Натальи был видеомагнитофон, а по Москве передавались из рук в руки переписанные по многу раз кассеты с порнографическими фильмами.

Борис оказался опытным и нежным. Я читала в книжках по сексологии, что должна быть прелюдия, ласки. Борис, наверное, читал те же самые книжки. Он целовал мои грудь, живот, а я ждала, когда же это произойдет. Я этого хотела. Правда, я немного испугалась, когда увидела, что у Бориса это намного больше, чем на скульптурах греческих юношей, которые я видела в Пушкинском музее. Когда Борис стал медленно, небольшими толчками входить в меня, я не выдержала и подалась ему навстречу. А когда увидела кровь, спросила Бориса:

— А йодом или зеленкой прижигать не надо?

В книгах по сексологии об этом не писали, но мать мне с детства внушила: если оцарапаешь палец до крови, немедленно залей йодом или зеленкой, а если сильное кровотечение, вначале обработай перекисью. Крови было совсем немного, поэтому про перекись я не спросила.

— Не надо ничего прижигать, — успокоил меня Борис. — Дня три будешь немного чувствовать, а потом все пройдет.

— Это ты от других девушек знаешь, с которыми спал? — спросила я.

— Это мне товарищи рассказывали.

Мне нравилось заниматься любовью с Борисом. Я и сейчас не могу произнести слово «трахаться». Борис звонил мне домой и диктовал адрес очередного приятеля. У нас никогда не было больше трех часов. Борис тут же вынимал из старого кожаного портфеля простыни и наволочки, сам стелил, а после сам собирал белье и укладывал в портфель. Каждый раз белье было свежим и пахло крахмалом.

— Откуда каждый раз ты берешь чистое белье? — спросила я Бориса.

— Как откуда? — удивился Борис. — Из дому.

— А если мать хватится, — спросила я, — что не хватает белья?

— Не хватится, — ответил Борис. — Белья много. К тому же в мои обязанности входит сдавать белье в прачечную.

— А если? — настаивала я.

— Тогда я скажу, что это белье для нас, мы же скоро поженимся.

Но с его женитьбой и моим замужеством ничего не получилось. Мой отец был против. Конечно, я могла уйти из дому и жить с Борисом и его родителями. Но его родители уже два года ждали разрешения на выезд в Израиль, и Борис тоже собирался уезжать после окончания Консерватории. Я тогда не могла даже представить, что могу уехать из своей страны. Сейчас я, наверное, не была бы столь категоричной.

Учительницам надо выходить замуж, пока они не стали учительницами и не пришли работать в школу. Обычно в школе не больше двух-трех учителей мужчин. Остаются знакомства на улицах и в компаниях. А компании становятся все более женскими.

На прошлом девичнике, когда Людмила сообщила, что собирается рожать, мы перебрали всех возможных клиентов, но ни один не подошел.

— Если уж я собираюсь рожать и воспитывать без мужа, то самец должен быть эталонным. И красивым, и физически мощным, и умным, а может быть, даже и талантливым.

Такие пока не находились. Наталья после старого богатого любовника не могла переключиться на нормальных мужчин ее возраста. Римма спала со всеми, кто хотел с нею спать. В школе были двое мужчин-учителей — преподаватель физкультуры и завхоз. У нее не было постоянного любовника, пока на презентации одного из новых банков, куда ее пригласил ее бывший муж, она не познакомилась с депутатом Думы, и теперь после каждой презентации он приезжал к Римме. Иногда, когда его жена, известный модельер по мехам, не могла быть на презентации вместе с ним, он приглашал Римму. Ее даже несколько раз показывали по телевизору, операторы среди тощих людей выделяли ее, особенно если она надевала декольтированное платье. Не заметить ее роскошных плеч и груди было невозможно.

Я приехала первой и помогала Людмиле готовить салаты, потом пришла Наталья и, наконец, явилась Римма в майке и обтягивающих леггинсах.

Когда в дверь позвонили, мои подруги переглянулись, — вроде никого больше не ждали. Людмила открыла дверь и увидела Малого Ивана. В светлой рубашке с короткими рукавами, но с темным галстуком, в темных брюках и хорошо начищенных черных ботинках, он, наверное, произвел впечатление на моих девушек.

— Простите, — сказала Людмила, — вы к кому?

Малый Иван молчал, кроме меня его рассматривали еще три молодые и привлекательные женщины.

— Это Иван Кириллович, — представила я его, — начальник аналитического центра компании, где я сейчас работаю. Не женат, вернее, разведен и страдает от одиночества. К сожалению, я не в его вкусе, но я надеюсь, что в нашей компании он убедится, что есть еще женщины в русских селениях. — Я понимала, что несу какую-то нескладуху, и закруглилась.

— Есть-есть, — подтвердила Людмила. И Наталья подобралась. Но Малый Иван смотрел только на Римму.

— Если все в сборе, — распорядилась Людмила, — садимся за стол.

Ивана посадили в центре, и, пока подруги раздумывали, как сесть, Римма села рядом с ним, наклонилась и шепотом спросила:

— Я тебе нравлюсь?

— Да, — ответил Иван.

— Ты мне тоже, — подтвердила Римма.

Я отвлеклась, потому что думала, как избежать скандала. Пусть Иван и Римма договорятся, но Римма не должна уводить его с вечеринки.

— Первый тост произносит мужчина, — объявила Людмила.

— За прекрасных дам! — Иван встал. — Я даже не знаю, кто вы, но вы прекрасны.

— Мы — подруги Веры, — уточнила Людмила.

— Вы учительницы?

— A у вас остался страх перед учительницами еще со школы? — спросила Наталья.

— Страха не было, — ответил Иван, — но хотите, я раскрою вам мальчишескую школьную тайну, о которой, может быть, вы не знаете?

— Хотим, — подтвердила Наталья.

— Каждый мальчишка начиная с класса седьмого мечтает переспать со своей молодой учительницей, потому что хотя вокруг и много девчонок-школьниц, но они девчонки, а молодая учительница — это девушка со всеми прелестями.

— И вы осуществили свою мечту? — спросила Наталья.

— Увы! Учительница так и осталась моей мечтой.

— Может быть, вы здесь получите возможность осуществить свою мечту? — вклинилась вдруг Римма. — Вы хотите с одной или со всеми сразу?

— Со всеми сразу, — не задумываясь ответил Иван.

Мои подруги зашлись в хохоте. Вряд ли такой разговор был бы возможен даже пять лет назад. Менялось время, менялись и учительницы. Я смотрела на оживленные лица своих подруг и думала о несправедливостях судьбы. Почему умные, привлекательные, молодые женщины, которые могли бы составить счастье самого взыскательного мужчины, оставались одинокими? А женясь на учительнице, мужчина все-таки имел больше шансов получить хорошую воспитательницу детей.

Иван уже выпил, и ему снова налили, я молча отодвинула от него стакан, завтра он мне будет нужен в своем лучшем состоянии, потому что придется просчитывать варианты, предвидя последствия решений на недели и месяцы, пока не будет отца.

— Почему она вами командует, ведь вы ее начальник, а не она? — возмутилась Людмила.

— Я работаю в компьютерной группе, которая не подчиняется Ивану Кирилловичу, — ответила я.

Я девочкам сказала, что меня взяли работать на компьютере, это выглядело правдоподобно. Компьютерное обучение в школе начинала я, окончив месячные курсы. Мне этого вполне хватило, чтобы обучать школьников основам.

Ивану налили снова, но он отодвинул фужер. Наталья включила магнитофон.

— Дамы приглашают кавалеров, — тут же объявила Людмила и пригласила Ивана. Как хозяйка квартиры, она, наверное, считала, что имеет больше прав на гостя. Потом Иван танцевал с Натальей, я пропустила свою очередь. Римма оттанцевала Ивана в прихожую и, когда закончилась музыка, сообщила нам:

— Мы покурим на площадке.

Людмила не разрешала курить в квартире. Мы начали обсуждать поездку Людмилы в Сочи. Каждая поездка на юг становилась задачей со многими неизвестными. Рядом была мятежная Чечня, да и в Абхазии балансировали на грани войны. И вдруг Наталья сказала:

— Они не вернутся.

— Как это? — не поняла Людмила.

— Как всегда. — Наталья вздохнула. — Их уже нет на площадке. Римка ведет его к себе домой. Жаль. Вроде бы хороший парнишка. Не из крутых.

Людмила вышла из квартиры и вернулась через несколько секунд.

— А ты права, — сообщила она. — Они даже не курили. Она становится блядью.

— Почему — становится? — усмехнулась Наталья. — Она давно ею стала.

— Она такой родилась. — Я попыталась снять напряжение. Напряжения, собственно, и не было, скорее, наступила апатия. Так бывает почти всегда, когда команда уже знает, что проиграла и отыграться невозможно, во всяком случае сегодня.

Мы молча вымыли посуду.

— Курите, — разрешила Людмила. Мы с Натальей выкурили по сигарете.

— Извините меня, что так получилось, — сказала я.

— Ты не виновата, — утешила меня Людмила. — Когда приз один, он всегда достается одной.

— Мне пора, — сказала я.

Наталья осталась. Я вышла во двор. Джип выехал из-за угла дома, я хотела сесть на переднее сиденье рядом с Игорем, но он сказал:

— Садись сзади и с левой стороны.

Игорь первым вошел в подъезд дома. Я шла за ним. Пока я открывала дверь квартиры, он стоял спиной ко мне, наблюдая за лестничными площадками наверху и внизу.

— Спасибо, до свидания, — сказала я.

— Мне надо кое-что тебе передать, — сказал Игорь и прошел за мной в квартиру. Он достал из кармана куртки крохотный пистолет.

— Браунинг, калибр шесть с половиной миллиметра, модель «беби», пожалуй наиболее маленький, но дырявит, как большой.

Я взяла пистолет, он оказался довольно тяжелым, на кожухе проступали бывшие отметины коррозий, зашлифованные и заметные только при внимательном рассмотрении. Я нашла дату выпуска — 1940 год.

— Я могу получить на него разрешение?

— Нет.

— А если у меня этот пистолет обнаружат?

— Отберут.

— И все?

— Чаще всего этим и заканчивается. И милиционерам хочется иметь такую игрушку.

— А если все-таки возбудят уголовное дело?

— Получишь год условно. Твоя жизнь дороже любого наказания. Я отстрелял, — продолжил Игорь. — Капсулы и порох в патронах заменены, так что никаких осечек не будет, а механика в прекрасном состоянии.

— Настя дала мне игрушку с дробовым патроном для отпугивания тинейджеров. Но из этого можно и убить. Я не хочу этого.

— Другой бы я не дал оружия. Но ты хорошо стреляешь. Ты же вроде мастер спорта по стрельбе из пистолета?

— Извини, только первый разряд.

— Вполне достаточно. Я не думаю, что тебе придется его применять, но иногда достаточно одного точного выстрела, чтобы переломить ситуацию, и при этом не обязательно убивать. Я договорился с тиром, ты его можешь пристрелять в любой день от шести до семи утра или от двадцати трех до двадцати четырех часов.

— Постреляю с удовольствием, — ответила я. — Может, уже разучилась.

— Чисто физическим манипуляциям человек не разучивается. Если ты научилась ездить на велосипеде, то — лучше или хуже — ты и через двадцать лет сможешь поехать. До завтра. — Игорь попрощался и уже у двери напомнил: — Когда надумаешь пристреливать, предупреди за сутки.

— Тогда предупреждаю уже сейчас.

У всякого стрелка желание опробовать оружие возникает сразу. Это, наверное, как у курильщика, который совсем недавно бросил курить, и ему говорят: курить ты как раньше не будешь, это вредно, но одну сигарету выкурить надо, чтобы определить, насколько хороший табак. Я была свидетельницей такого случая.

Моя школьная учительница математики Нина Петровна курила всегда. Я еще в младших классах слышала в коридорах ее кашель профессионального курильщика с прокуренными бронхами. Она резко выделялась среди учительниц прокуренным хрипловатым голосом, кашлем и серо-желтой кожей. Наконец наступило время, когда ей врачи сказали, что ей отрежут ноги, в таком состоянии у нее сосуды. Она уже не могла стоять на ногах. И однажды она сказала:

— Все.

И с тех пор не курила уже несколько лет. Но как-то в учительской Римма закурила и сказала с отвращением:

— Опять подделка!

Римма курила «Мальборо» и уверяла, что стало невозможно купить две одинаковые пачки сигарет, хотя она разбиралась в штрих-кодах, — такое количество подделок в продаже.

— Неужели подделывают? — спросила Нина Петровна.

— Постоянно. Попробуйте сами.

Нина Петровна закурила, сделала несколько затяжек, чтобы тут же загасить, но не удержалась и докурила до конца, до фильтра, затягиваясь глубоко.

— Подделка, — согласилась она. — Но прекрасная.

Я разобрала браунинг, осмотрела на свет нарезы в стволе — из пистолета стреляли мало. Собрала пистолет, оттянула затвор, нажала на спусковой крючок. Раздался четкий, резкий щелчок. Я осмотрела патроны, увидела новые капсулы и подумала, что завтра у меня будет хотя бы одна радость: я постреляю в тире. Последний раз в тире я была пять лет назад. Патроны стоили слишком дорого, учительница такое хобби себе позволить не может. Еще я подумала, что впервые в жизни нарушаю закон…

Я попробовала определить для себя, что я буду завтра поддерживать, а что отвергать, но я не знала, как поступать в данной ситуации. Конечно, я видела в кино, как борются кланы, я читала в романах, как планируются операции против врагов, как нападают первыми. Но я не знала, кто противник. Я ничего придумать не могла и легла спать, решив, что, в конце концов, почему я, женщина, совсем молодая, должна за всех решать? Для этого есть старшие и вообще мужчины.

На следующее утро в моем кабинете — я сказала в «моем» и даже не пыталась искать другую формулировку, например в кабинете отца или в кабинете президента компании — собрались Игорь, Малый Иван, Адмирал, Настя и Заместитель. Настя должна была молча вести протокол малого совета, но мы с нею договорились: если меня начнет заносить, она поправляет прическу, если я скажу явную глупость, она снимет очки и у меня будет время дать задний ход.

Я коротко рассказала о происшедшем за последнее время: об утечке информации, о покушении на отца, о нападении на меня, о попытке выкрасть мою дочь и об отправке отца за границу.

— Учитывая, что фактическим руководителем компании стал Александр Петрович, я хотела бы выслушать его предложения — что мы должны предпринять в создавшемся положении?

Заместитель молчал, а мы все терпеливо ждали.

— Да говорите же, наконец, — не выдержал Адмирал.

— Я провел свой анализ, — начал Заместитель, — и если исходить из предположения, что такие методы борьбы с компанией выбрал наш конкурент, то наиболее вероятен Шахов и его компания. Практически мы — конкуренты на одном полигоне. Более мелкие фирмы Шахов подмял под себя, мы, пожалуй, единственные, кто сегодня ему мешает. Учитывая его сомнительную репутацию — он занимался контрабандой и брал взятки, еще работая в Министерстве морского флота, за что был исключен из партии, — человек он рисковый, играющий всегда по-крупному. Я не исключаю, что он мог заказать кому-то нашу компанию. Данные у меня только косвенные, но их вполне достаточно, чтобы обратиться в Федеральную службу безопасности. При всей моей нелюбви к этому ведомству, оно все-таки менее коррумпировано, чем Министерство внутренних дел.

— Я — за! — сказал Адмирал.

— Я — против, — сказал Малый Иван.

— Два на два, — отметил Заместитель. — Слово за президентом.

Он впервые назвал меня президентом и наверняка был уверен, что я его поддержу.

— Слушаем ваши аргументы, — сказала я Малому Ивану.

— Три неудачных попытки, — начал Малый Иван, — вызывают сомнения. Сегодня, если хотят убить, то убивают или взрывают. Экспертиза автоаварии показала, что если бы Полина была пристегнута ремнем безопасности, она осталась бы жива. Кроме того, в крови Бурцева медики зафиксировали присутствие алкоголя. Будь Иван трезвым, вероятнее всего он справился бы с управлением и оба отделались бы незначительными травмами. Неудачное похищение дочери Веры — забуксовала машина. На следующий день появилась более проходимая. И это видит вся деревня. Профессионалы так не работают. Нападение на Веру Ивановну? Чтобы два крепких амбала позволили так расправиться с собой хрупкой женщине? Выстрел в Бурцева на веранде в санатории? Пуля попала на двадцать сантиметров выше головы Бурцева. Снайперы так не стреляют. Все эти случаи я расцениваю как предупреждение. Не уйметесь, не поймете — у нас неудач не будет.

— Тогда это запугивание не очень понятно, — возразил Заместитель. — Если бы мы получили предложение от того же Шахова и отказались, тогда было бы понятно запугивание. Но предложений не было и нет.

— Если бы вначале поступило предложение и оно было бы отвергнуто, а потом начались бы эти наезды — это значило бы полностью представиться. Но я думаю, предложение скоро поступит.

— Да за смерть Полины и за то, что изувечен Иван, их надо привлекать. Я чего-то не понимаю. У нас что, нет закона, нет правоохранительных органов? — спросил Адмирал.

— Да, — подтвердил Малый Иван, — нет.

— Ну ладно, — сказал Адмирал, — этот малахольный в своих графиках и компьютерах запутался, но меня проинформировали, что наш новый начальник службы безопасности — бывший работник КГБ. И вы против того, чтобы имеющиеся у нас данные сообщить в органы. Почему? Я требую объяснения.

— Объясняю, — спокойно сказал Игорь. — Почему не раскрыто на сегодняшний день ни одно громкое заказное убийство — ни журналиста Холодова, ни телевизионщика Листьева, ни общественного деятеля и бывшего криминального авторитета Квантришвили? А убийство Кивелиди и еще нескольких десятков крупных банкиров и бизнесменов? Так случилось исторически, что наши органы оказались неготовыми к раскрытию подобных преступлений, потому что при советской власти таких преступлений не было. Были убийство, воровство, мошенничество в особо крупных размерах, но их совершали одиночки или небольшие криминальные группировки. Когда в течение нескольких лет у нас появились мультимиллионеры и просто миллионеры, когда появились трансконтинентальные финансовые компании, то есть сформировался слой богатых и очень богатых людей, органы, постоянно разгоняемые, реорганизуемые, не сумели внедрить в этот слой свою агентуру, и поэтому ни одно ведомство не знает, кто с кем и какими отношениями связан, какие деньги проходят через эти структуры, как идет передел имущества. В этом слое есть лица с криминальным прошлым, но в основном это новые люди, хорошо образованные, умеющие системно мыслить, и каждое заказное убийство — это всегда очень точно спланированная операция, когда невозможно определить заказчика и найти исполнителя. Почему? Потому что исполнитель никогда не знает заказчика, все это делается через посредников. После завершения операции и посредники, и исполнители чаще всего уничтожаются. Самых лучших из них иногда устраивают за рубежом, где они ведут жизнь мирных обывателей и вызываются оттуда только на самые трудные заказные убийства. История терроризма доказала, что практически невозможно спасти человека от смерти, если убийство тщательно спланировано и хорошо оплачено. Так было с убийством Кеннеди. Президента США охраняют десятки тысяч людей, но тем не менее удалось покушение на Рейгана. Насколько изощрена служба безопасности Израиля, но президента Бегина убили практически в упор.

Я поддерживаю точку зрения аналитика компании. И на мой взгляд, тоже пока идет запугивание. Наш противник добился, что мы реорганизовали службу безопасности компании, что мы отправили за границу президента компании. В ближайшее время должно что-то произойти. Я думаю, что компании поступит, мягко говоря, не очень выгодное предложение, с которым компания должна будет согласиться. Какое это будет предложение, я не знаю.

Чего мы добьемся, сообщив в органы безопасности о наших подозрениях? Ничего. Будет заведено уголовное дело, все наши предположения не оправдаются, у всех будет алиби, исполнителей не найдут, но наш противник вынужден будет пойти на крайние меры. Долго скрывать, где находится господин Бурцев, мы не сможем, поэтому его уничтожат, потому что после его смерти компания развалится или может быть перекуплена. Я не исключаю, что вначале будет совершена какая-то акция против Веры Ивановны. Простите, не какая-то, а угрожающая ее жизни, и Иван Кириллович должен будет выбирать: или сохранение компании, или сохранение жизни своей дочери. Какое решение он примет, я не знаю.

— Черт знает что! — сказал Адмирал. — По этой раскладке получается, что мы живем не в Москве, а в Чикаго, где каждый защищается как может.

— Да, — подтвердил Игорь, — сегодня Москва напоминает Чикаго двадцатых годов, и, может быть, Москва даже опаснее. В Чикаго банды разбирались с помощью кольтов и автоматов Томпсона, в Москве в основном применяются пистолеты «ТТ» и автоматы Калашникова, а теперь все чаще гранатометы. Но в Чикаго при помощи автоматов разбирались в основном криминальные группировки при разделе сфер влияния в игровом бизнесе, в торговле спиртным и живым товаром, а цивилизованный бизнес до разборок при помощи автоматов не опускался. У нас все перепуталось.

— Ваши предложения? — спросил Адмирал.

— Пока ждать предложений конкурентов. Они считают, что нас достаточно напугали. И большая просьба: об этом нашем обсуждении, кроме нас, пятерых, никто не должен знать. Информатор, внедренный в компанию, пока не выявлен.

— Вот что, — сказал Адмирал, — я старше вас всех, я даже год воевал на фронте. Тот, кто обороняется, почти всегда проигрывает. Выигрывает тот, кто нападает первым. На нас напали, а мы даже не обороняемся, мы прячемся. Я предлагаю ответить ударом на удар.

— По кому и как? — уточнил Игорь.

— По Шахову. Нанять бедовых ребят. У него ведь тоже есть жена и дети.

— Но вина Шахова не доказана. Есть только предположения.

— Докажите!

— Мне на это надо время.

— Настя, принеси мне сто грамм коньяку, что-то сердце разболелось, — попросил Адмирал.

Настя вышла и быстро вернулась с рюмкой коньяку и кусочком лимона. Адмирал выпил, вздохнул:

— Я не скажу, чтобы я очень уж любил советскую власть и партию, в которой состоял сорок лет. Но ведь был порядок. Сообщи такое в органы в прошлые времена, да этого Шахова размазали бы по блюдцу, как манную кашу.

— О прошлом можно только сожалеть, — ответил Игорь. — Но мы должны принять решение, от которого зависит наше настоящее.

— Я придерживаюсь прежней точки зрения, — сказал Заместитель.

— Я тоже, — подтвердил Адмирал.

— Я против, — сказал Малый Иван.

— Я против, — подтвердил Игорь.

— Подождем, — сказала я. — Если, как вы предполагаете, предложения поступят скоро, подождем предложений. Все свободны.

Все вышли. Мы остались с Настей вдвоем.

— Ну, что? — спросила я.

— Пройдем к самовару, — предложила Настя.

Мы прошли в комнату отдыха. Настя открыла бар, достала джин и тоник.

— Будешь? — спросила она.

— Буду.

Настя приготовила напиток, бросила в стаканы по кубику льда, сделала крохотные бутерброды с семгой.

— Я правильно поступила? — спросила я. Мне было нужно, чтобы меня похвалили.

— Правильно, — подтвердила Настя. — Только я сама ничего не понимаю. Если это запугивание, то они провели это вполне профессионально. А если они элементарные дилетанты? Может же быть такое? Может! Не получилось с Большим Иваном, не получилось с похищением твоей дочери, невозможно же предусмотреть, что в середине лета непроходимые лужи. И с нападением на тебя не получилось. Кто же ждал, что у тебя на каждой лестничной площадке кирпич припрятан? И когда такая маленькая женщина, не оборачиваясь и не выясняя отношений, лупит кирпичом, ломая нос и выбивая зубы, это предусмотреть могут только высокого класса профессионалы.

— А разве я сломала нос?

— Наверняка.

Настя налила себе джин и предложила мне.

— А давай, — согласилась я. — Только чуть больше тоника.

— Это уж ты сама регулируй. Игорь тебе браунинг передал?

— А ты откуда это знаешь?

— Он купил его на деньги компании.

— В документах так и указано: на покупку пистолета?

— В документах указано: на покупку лазерного принтера. Не бери это в голову!

На переговорном устройстве зажглась вторая клавиша. Это был Заместитель. Я отжала клавишу.

— Слушаю, Александр Петрович.

— Мне надо с вами переговорить.

Настя кивнула и показала три пальца.

— Через три минуты я вас жду. — Я отжала клавишу. — Настя, дай мне твою таблетку, которая отбивает запах спиртного.

Настя достала из бара пластмассовую коробочку и вытряхнула из нее две горошины. Я запила их тоником.

— Будь осторожна, — предупредила Настя.

— Буду, — пообещала я, поправила волосы, воротничок на кофточке и прошла в кабинет.

Заместитель вошел и сел на свое место. Я ему улыбнулась, может быть чуть радостнее, чем необходимо при разговоре руководителя и подчиненного.

— Вера, — сказал Заместитель, — мне надо с вами поговорить. И вопросов накопилось много, и ситуация, которая возникла, требует определенной корректировки. Не согласились бы вы со мной поужинать в удобное для вас время?

— Согласилась бы, — ответила я.

— Тогда, часов в восемь. В «Улитке». Это новый ресторан с хорошей кухней и кабинетами, которые устроены так, что вы не слышите, что говорят ваши соседи, и вас никто не слышит.

— А соседей-то хоть видеть можно? А то совсем не интересно прийти в ресторан и никого не видеть.

— Видеть будете только через пуленепробиваемое стекло. Это абсолютно безопасное место.

— Я вообще-то не трусливая.

— Я это заметил.

Я открыла свою электронную записную книжку, которую попросила Настю купить в первый же день своей работы в компании. Я любила всякие электронные приспособления. Мой бывший муж Милёхин купил у приятеля подержанные «Жигули», которые постоянно ломались и которые в основном чинила я. Это была «копейка», первая модель, которую начал выпускать Волжский автомобильный завод. Подводила в основном электрическая часть. Я это быстро поняла и с помощью соседа-механика заменила всю электропроводку.

— Я могу в восемь, — ответила я Заместителю, — но в девять сорок пять я должна буду уйти.

Не надо было мне говорить, куда я собираюсь уходить, у женщины должна быть тайна. Может быть, у меня назначено любовное свидание. Но я не выдержала и сказала:

— С одиннадцати до двенадцати я сегодня стреляю в тире.

— Это у вас первые в жизни стрельбы?

— Нет. Может быть, сто первые. У меня первый разряд по стрельбе из пистолета, — похвасталась я. — Но я не была в тире уже пять лет. По-видимому, пришла пора входить в спортивную форму.

— Я с удовольствием постреляю в тире вместе с вами, — сказал Заместитель.

— Я не знаю, удобно ли это. Я должна спросить у Игоря.

— Спрашивайте, — поторопил Заместитель. — Я должен знать, куда вас подвезти.

— Я, по-видимому, поеду с Игорем.

— Я хорошо вожу машину. Но если вы привыкли ездить с Игорем, то поедете с ним, я следом. Вызывайте Игоря.

И я вдруг поняла, что, если мы будем вместе, я всегда и во всем буду подчиняться этому мужчине, он сильнее меня.

Я вызвала Игоря и сказала:

— У нас с Александром Петровичем деловое свидание. Чтобы не опоздать, куда Александр Петрович меня должен подвезти?

— Я повезу сам, — сказал Игорь. — Скажите, куда я должен заехать за Верой Ивановной?

— Игорь, — Заместитель улыбнулся, если можно назвать улыбкой небольшое движение губ, — Вера Ивановна сказала, что вы едете в тир. Я иногда тоже бываю в тирах. Вы куда едете?

— На Октябрьское поле.

— Значит, к Климу. Я у него бываю. И привезу туда Веру Ивановну.

— Я вас буду там ждать, — сказал Игорь и вышел.

— Толковый чекист. А вот в то, что были жучки в офисе, я по-прежнему не верю. Я почти уверен, что это организовала Настя, чтобы убрать Викулова. Так ведь?

— Вы об этом спросите Настю.

— Куда за вами заехать? — спросил Заместитель.

— Я буду в офисе. Накопились дела.

Я собиралась просмотреть личные дела всех сотрудников компании, пока я только успела посмотреть личные дела Насти, Малого Ивана и Заместителя.

Заместитель вышел. Мне была нужна срочная консультация Насти.

— Я еду с Александром Петровичем ужинать, — сообщила я ей.

Настя задумалась.

— Ему что-то от тебя надо, — наконец сказала она.

«А может быть, я ему нравлюсь?» — хотела я ей ответить, но промолчала.

— Он наверняка спросит тебя, какую роль я выполняю в управлении компанией. Запомни: никакой!

— Конечно никакой, — подтвердила я.

Настя усмехнулась, что-то ей в моем ответе не понравилось.

— Хотя ты никакой роли не играешь, — сказала я, — я готова выслушать твои инструкции.

— Меньше говори и больше слушай.

— А если он пригласит меня к себе домой? — спросила я.

— Вряд ли, — засомневалась Настя.

— Ну, а если?

— Тебе с ним хочется переспать?

— Да. С самого начала, как только я его увидела.

— Знаешь, какие самые большие сложности с женщинами в разведке? — спросила Настя.

— Какие?

— Чтобы ложилась с теми, кто не нравится, но с кем надо лечь, и не ложилась, с кем хочется, потому что это чаще всего ведет к провалу.

— Но я не разведчица, я нормальная учительница, временно исполняющая обязанности президента компании.

— Поступай как хочешь, но не проговорись, что отец в Швейцарии, мы ведь до сих пор не знаем, кто информатор в компании.

— Не проговорюсь, — пообещала я.

Всю вторую половину дня я потратила на изучение личных дел сотрудников компании. Я не думала, что биографии, трудовые книжки, анкеты так много могут рассказать о компании, о влиянии на ее деятельность отдельных работников и целых группировок.

Зная дату регистрации компании, я не обнаружила ни одного работника, кроме Насти, которые бы работали в компании со дня ее основания. Как минимум один состав работников сменился. Это и понятно. Дело новое, приходят и случайные люди, шла утряска, притирание по деловым и личностным качествам.

Меня интересовало, кто появился с приходом Заместителя. Через три месяца после его прихода наполовину обновился состав директоров. Пришли однокурсники Заместителя по Финансовой академии.

Я очень внимательно изучила дело юриста и обрадовалась своему открытию. Юрист оказалась женой брата Заместителя. Выйдя замуж, она сохранила свою девичью фамилию Подвойская. Из революционной династии, она, по-видимому, гордилась своей родословной, как гордятся сейчас своим происхождением многие русские, вдруг вспомнив, что их прадеды были князьями и графами, а уж дворянами — обязательно.

Внимательно изучая дело Заместителя, я обратила внимание, что пять лет выпали из его биографии, правда было указано, что в это время он учился в аспирантуре и защищал диссертацию. Но в аспирантуре обычно платят стипендию три года, а потом отчисляют, к тому же не было указано очная это была аспирантура или заочная. Если заочная, то, значит, Заместитель не хотел афишировать свою деятельность в эти пять лет…

Из биографии Заместителя я еще узнала, что его отец — армейский генерал, служил в Германии, и Заместитель десять детских лет прожил в Германии, там же закончил среднюю школу, год проучился в Берлинском университете и перевелся в Финансовую академию в Москве.

Приближалось время ужина, но у меня не была решена проблема с одеждой. Можно было пойти, конечно, и в джинсовом пиджачке, в котором я вышла сегодня на работу. Этот пиджак я носила редко, его пять лет назад привез отец. Но за эти пять лет джинсовые пиджаки, по-видимому, вышли из моды, во всяком случае, пока я ехала на работу, я на улицах не увидела ничего подобного. Модные девицы шли в джинсовых безрукавках, в узких джинсах, но это была рабочая одежда, а в ресторан, даже на деловую встречу идти в джинсовом пиджаке, вероятнее всего, не принято. Я решила проконсультироваться с Настей, но загорелась третья клавиша на переговорном устройстве, меня вызывал Малый Иван.

— Заходи, — сказала я.

Малый Иван показался мне несколько смущенным, таким я его еще не видела.

— Вера Ивановна, спасибо, что вы познакомили меня с Риммой.

— Насколько я помню, ты с ней познакомился сам, и вы договорились в первые три минуты.

— Но ведь это вы все высчитали, что мне нужна именно такая женщина. Я счастлив, может быть даже влюблен. Я провел замечательный вечер, ночь и утро и с нетерпением жду, что через два часа снова встречусь с ней.

— Послушай, — сказала я, — это для ликвидации собственной безграмотности… Чем же так замечательна Римма, что мужики так на нее западают?

— Она настоящий партнер.

— Я про это читала в пособиях по сексологии, но, честно говоря, не очень понимаю. Это поддается анализу?

— Конечно, — ответил Малый Иван. — Партнерство, в первую очередь, предполагает полную откровенность между партнерами, когда ничего не скрывается, ты и партнер — одно целое. Я и она, она и я.

— А как же любовная игра, узнавание, завоевание, ожидание того сладостного мига, когда она перестанет сопротивляться и отдастся тебе?

— Для некоторых мужчин, наверное, существует и такое. Мужчина — охотник, женщина — дичь. Но сегодня так много борьбы и противостояний, которые мужчина преодолевает каждый день, что на любовную охоту уже не остается ни сил, ни желаний.

— Значит, получается: увидел мужчина женщину, а женщина мужчину и — или сразу «да», или сразу «нет»?

— Конечно.

— Но ведь можно и ошибиться?

— Но можно и поправить ошибку.

— Я рада за тебя.

— Я тоже.

Я достала свою электронную книжку и в деловой дневник занесла одно слово — «Римма». Не хотелось бы услышать от нее совсем противоположное тому, что чувствовал Иван. Мне совсем ни к чему очередное его разочарование, он мне нужен в хорошей рабочей форме. А пока я должна была решить свою проблему. Я вызвала Настю и спросила:

— В таком виде можно идти в ресторан?

— Можно, — ответила Настя, — но только миллиардеру или мировой знаменитости. Потому что миллиардерам и знаменитостям все можно, а тебе — нельзя.

— Какой выход? — спросила я.

— Надо заняться своей одеждой. Отец на это выделил деньги помимо твоей периодической зарплаты.

— Но за сорок минут эту проблему не решишь!

— Почему же? — не согласилась Настя. — В комнате отдыха есть шкаф с вещами Полины, она держала их на тот пожарный случай, который выдался сегодня тебе. Но ее одежда на два размера меньше твоей, а обувь — на два размера больше. Попробуем что-нибудь поискать…

Мы прошли в комнату отдыха. Настя открыла шкаф и выбросила на тахту юбки и блузки.

— Начнем с юбок, — решила она. Выбрала две широкие юбки, расширяющиеся внизу.

Конечно, ни одна из юбок на поясе не сошлась, я никогда не была манекенщицей. Настя взяла ножницы, надрезала юбки на поясе и скрепила скрепками, как скрепляют листы бумаги.

— Даже оригинально, — сказала она, осмотрев сделанное. — Надевай.

Я надела юбку, бедра и ягодицы обтянулись прохладным нежным шелком.

— Слишком выпирает, — засомневалась я.

— Если есть чему выпирать, должно выпирать. Чего скрывать-то? Покажем товар лицом.

— Если задницу называть лицом, — начала я.

— Так это и называется, — сказала Настя. — Не верь, когда мужики называют глаза зеркалом души, я тебе об этом уже говорила, но повторение — мать учения. Конечно, они смотрят и на лицо, но потом они всегда опускают глаза. Снимай свою блузку и померь эту.

Я сбросила блузку, Настя критически осмотрела мой черный лифчик.

— Года два стираешь его? — спросила она.

— Пять, — ответила я.

Я надела блузку. По-видимому, просторная на Полине, блузка обтянула мне плечи. К тому же под полупрозрачным сиреневым шелком лифчик резко выделялся.

— Сними лифчик. — Настя посмотрела на часы.

Я сняла лифчик, надела блузку. Сквозь шелк просматривались контуры грудей, а соски даже выпирали через шелк.

— Очень видно…

— Замечательно, — ответила Настя. — Грудь женщины видят только младенцы, но потом они вырастают, и зачем же их лишать такого удовольствия?

Настя выбрала туфли, натолкала туда бумажных салфеток, утрамбовала большим декоративным карандашом, который больше напоминал средних размеров дубинку.

Я надела туфли, и они оказались мне впору. Я посмотрела на себя в зеркало. Молодая, красивая, полная сил женщина, правда с чуть скучной прической. Настя распустила мои волосы на плечи, включила фен.

— Вечер продержится, — пообещала она, осмотрела меня и заключила: — Вполне готова к употреблению!

— У нас будет деловой разговор.

— Вначале обязательно, а потом — ни одна женщина не знает, чем закончится самый деловой разговор.

— Я знаю.

— И ты не знаешь, — ответила Настя. — Я тебе завидую. Ты идешь охотиться на настоящего зверя. Убей его.

— Охотники нынче повывелись, — ответила я почти словами Малого Ивана. — Остались в основном спортсмены, и то для них важна не победа, а участие. Победил — хорошо, не победил — будет следующая попытка со следующей женщиной. Ты же мне это сама говорила.

— Не помню, — сказала Настя. — Но Будильник — из охотников.

Я вышла из офиса, как и договорилась с Заместителем, минута в минуту. Он уже ждал меня. Когда мы входили в ресторан, уже почти заполненный, я почувствовала себя раздетой под взглядами мужчин. Здесь рассматривали, не скрывая, что рассматривают.

— Здесь всех так осматривают? — спросила я.

— Да, — подтвердил Заместитель, — потому что сюда приводят женщин только экстракласса.

— Тогда им сегодня не очень повезло.

— Наоборот, они поражены. Обычно женщины в таких местах ростом не ниже ста восьмидесяти. Вы маленькая, но есть на что посмотреть.

— Об этом вы мне расскажете поподробнее.

— Обязательно, — пообещал Заместитель.

Столы закрывались диванными спинками, и как только сели, мы уже никого не видели и нас никто не видел.

— На вас сегодня замечательный наряд, — сказал Заместитель. — Почему вы не ходите так каждый день?

— Это одежда Полины. Я не рискнула идти в ресторан в джинсовом пиджаке.

— Но Полина, — начал Заместитель и замолчал, наверное понял, что если продолжать сравнения, то я явно проиграю «Мисс России-92».

— Конечно, все узко, — сказала я, — юбку в поясе пришлось надрезать и заколоть скрепками. — Я показала ему на скрепки. — В туфли пришлось натолкать бумаги. Подошла только блузка, и то я стараюсь сильно не дышать, чтобы она не расползлась по швам.

Заместитель рассмеялся:

— Вы удивительная женщина, я никак вас не пойму…

— То ли дурочка, то ли очень хитрая? — подсказала я.

— То, что вы не дурочка и что хитрая, я понял почти сразу. Но я ничего про вас не знаю, расскажите, пожалуйста.

Подошел официант, подал карту и отошел. Заместитель протянул мне карту и сказал:

— Выбирайте.

Я заказала салат из крабов и устрицы, о которых только читала в иностранных романах и не знала, какие они на вкус, хотя Римма, у которой был более значительный ресторанный опыт, уверяла, что их устрицы ничем не отличаются от наших черноморских мидий. Вино я доверила выбирать Заместителю, потому что в винах ничего не понимала и не очень любила.

— Так расскажите о себе, — повторил свою просьбу Заместитель, когда еда была заказана.

— Давайте договоримся, — предложила я, — говорить по возможности правду.

— Объясните, что такое «по возможности»? — попросил Заместитель.

— Объясняю. Вы ведь в первый же день дали задание юристу все узнать про меня. И узнали о моем неудачном замужестве с Рапопортом и еще более неудачном с Милёхиным. Вы узнали, какая я в школе, единственное, что не удалось узнать, — кто мой любовник. У меня нет любовника. Теперь вы знаете обо мне все.

— А от кого вы узнали, что я знаю…

— Я прослушала пленку вашего разговора с юристом.

— Кстати, о юристе. Я бы не хотел, чтобы она уходила из компании. Она ведь переменила свое отношение к вам?

— Переменила, — согласилась я. — И юрист она хороший. Я только не уверена, что такая мощная группировка из ваших соучеников по академии и родственников…

— Уточните о родственниках, — перебил Заместитель.

— Юристка ведь жена вашего брата.

— Брат с нею развелся уже два года тому назад, но все равно ведь всегда хорошо, когда в команде единомышленники.

— Не всегда, — не согласилась я. — Когда собираются единомышленники одного человека, этот человек начинает навязывать другим свои решения. А если они неверны? Единомышленники не всегда критичны.

— Понятно, почему вы обновили почти наполовину совет директоров. Но ваши единомышленники тоже ведь не критичны?

Мы ужинали и говорили. Мы даже не смотрели друг на друга, правда Заместитель не забывал подливать мне вина.

— Наверное, — согласилась я. — Но теперь, когда создана система противовесов, можно надеяться, что совет директоров, вероятнее всего, примет взвешенное решение.

— Взвешенное решение — это почти всегда стереотипное решение. В бизнесе иногда нужен риск. Как говорит Настя: последним смеется тот, кто стреляет первым.

— До нее это сказал генерал Лебедь.

— Насколько я понимаю, приказ о вашем двухмесячном председательстве — уловка, чтобы вас два месяца не трогали, а из компании вы уходить не собираетесь? — Заместитель теперь смотрел на меня сосредоточенно, чуть прищурив глаза, так смотрят мальчишки, когда играют в городки: бита уже поднята, через секунду ее метнут, чтобы выбить самую трудную фигуру.

— Пока я дальше двух месяцев не загадываю.

— Заглядываете, заглядываете, — не согласился Заместитель. — Но неужели вы думаете, что не через два месяца, а даже через два года вы сможете руководить компанией?

— Конечно смогу, — ответила я и рассмеялась, потому что хотела сказать «конечно не смогу», но я не заметила, что уже довольно много выпила.

— Я только недавно стал понимать, — сказал Заместитель, — что такое «загадочная русская душа».

— И что же это такое? — спросила я, надеясь услышать что-нибудь лестное о себе.

— Отсутствие инстинкта самосохранения. Ничего не жалко. Ничего никогда не было, а если что-то и появляется, то не берегут. Если проигрывают, надеются на авось — а вдруг повезет и снова выиграю. А если выигрывают, то не боятся потерять. Жили ведь хуже, можно и снова так жить.

— Можно, — согласилась я. — Таких, кто живет, как вы, в России немного, два-три процента.

— Но я и работаю, как не работают остальные девяносто восемь процентов.

— Очень интересно, Александр Петрович, расскажите о себе, я ведь о вас ничего не знаю.

— Ну, вы же слушали пленки.

— Только одну, когда девица говорит, что она нагнулась, и вы… И как ей было хорошо.

— Мне тоже, — ответил Заместитель.

«А ведь поругаемся», — подумала я. Мне этого очень не хотелось.

— Простите, — сказала я.

— За что? — спросил Заместитель.

— За все. Скажите, что вы хотите, и я все сделаю для вас.

— Я чего-то перестаю понимать. Что вы можете сделать для меня?

— Все. Чего вы хотите? Когда я смотрю зарубежные фильмы про таких молодых и честолюбивых героев, как вы, у них всегда есть конкретная цель. Я недавно видела фильм на видео про молодого управляющего. Он хотел стать совладельцем компании, подставил ее, потом спас, и благородный владелец сделал его совладельцем, к тому же дочь хозяина влюбилась в него, он на ней женился и стал владельцем, а отец дочери, хозяин компании, оказывается, давно хотел спокойной жизни, он оставил все зятю, а сам уехал на ферму разводить бычков. Хотите такой вариант?

— Для этого варианта вы должны влюбиться в меня.

— А я влюбилась сразу, с первого взгляда, как только вас увидела впервые в институте Склифосовского.

— Неужели?

— Честное слово.

— И что же было потом?

— Потом я поняла, что такие крутые парни на учительницах не женятся и даже не заводят любовниц-учительниц.

— Но вы сейчас не учительница. Вы — исполняющая обязанности президента компании.

— Но психология учительницы все равно осталась.

— Обычно я довольно быстро разбираюсь в людях, а если женщины делают первый ход, то можно обычно просчитать как минимум еще пять последующих ходов, но вас я не понимаю, — сказал Заместитель.

— Я учительница и умею объяснять. В следующем нашем разговоре я вам все растолкую. Вы поймете. Когда я объясняю, понимают даже самые тупые. Но сегодня у меня к вам просьба. Можно я посплю? Мне надо минут пятнадцать. У меня такая особенность. Мне надо или пятнадцать минут, или два часа, как я себя запрограммирую. Вы можете пока поговорить с кем-нибудь из ваших знакомых, а я посплю.

Как всегда, когда я выпью и нервничаю, мне захотелось спать, к тому же диван, на котором я сидела, был мягкий и с удобными подушками.

Я сбросила туфли, подложила под голову подушку и уснула, посмотрев на часы.

Когда я проснулась, Заместитель сидел в том же положении, только курил сигару. Я впервые видела его курящим.

— Вы курите? — удивилась я.

— Не больше двух сигар в неделю, — ответил он.

Я посмотрела на часы и поняла, что проспала больше часа.

— Простите, — сказал Заместитель, — я не рискнул разбудить, вы так уютно спали.

— Нам пора ехать.

— Успеем выпить кофе, — успокоил меня Заместитель.

После кофе усталость исчезла. Официант подал счет, Заместитель подписал его не глядя.

— Вы всегда подписываете, не глядя? — спросила я.

— Здесь не обманывают. К тому же я учредитель этого клуба. А в уставе клуба записано: если официант ошибается дважды, он увольняется.

Заместитель при выходе из клуба дал ключи от машины парню в летней камуфляжной форме, и тот подогнал машину к подъезду. За день город нагрелся. В машине было тоже душно, я попыталась открыть окно.

— Не надо, — сказал Заместитель. — Я включил кондиционер.

Мне показалось, что Заместитель вел машину слишком медленно, но стрелка спидометра стояла на цифре шестьдесят. Хорошая скорость для московских переулков.

Я запомнила, что мы пересекли Песчаную улицу. Справа был небольшой парк с кинотеатром «Ленинград». Здесь жила моя подруга, и мы с нею часто смотрели в этом кинотеатре фильмы.

Мне показалось, что сзади идущая машина дважды мигнула фарами, по-видимому предупреждая об обгоне, потому что через секунду на большой скорости обогнала нас, и в этот момент, почти перед капотом машины Заместителя возник мужчина. Заместитель резко затормозил. Меня бросило вперед, но удержал на сиденье ремень безопасности, Заместитель застегнул его на мне, как только мы сели в машину, но сам не пристегнулся.

Я видела, что обогнавшая нас машина тоже резко затормозила, из нее выскочили двое мужчин и побежали к нам.

Еще через мгновение они вытащили Заместителя из машины, и он согнулся от удара, но увернулся от куска трубы в руках другого.

Мужчина, из-за которого так резко затормозил Заместитель, распахнул дверцу с моей стороны и пытался вытащить меня из машины, но я не вытаскивалась из-за пристегнутого ремня. Я чувствовала его дыхание и запах плохого дезодоранта. Он сообразил наконец и попытался отстегнуть ремень.

Наверное, каждая женщина много раз проигрывала ситуацию, когда на нее нападают и пытаются отобрать сумочку. Поэтому я даже не сопротивлялась, только изо всех сил прижимала сумочку к груди. И тут я вспомнила о браунинге, пожалела, что это пистолет, а не револьвер, но успела открыть сумочку, выхватить браунинг, передернуть затвор, загоняя патрон в ствол. Нападавший отстегнул ремень, но, услышав щелчок передернутого затвора, отступил. Я видела его застывшие глаза, но в доли секунды просчитала, что если нажму на курок, то снесу ему половину черепа. Я сместила браунинг вниз и влево и выстрелила ему в правое плечо. Если у него есть оружие, то он не сможет пользоваться правой рукой. Но он уже бежал через пустырь к строящемуся дому, петляя, наверное в ожидании, что я буду стрелять ему вслед. Я уже обошла машину спереди и оказалась за спинами напавших на Заместителя. Он стоял на коленях, и его били ногами. Передо мною был мощный парень с огромной спиной и огромными ногами. В такую ляжку промахнуться с двух метров было невозможно. Я выстрелила, парня повело, и он почему-то встал на колени. Третий бросился к машине. Он пробежал мимо меня, и я, как по движущейся мишени, почти автоматически опустила ствол ниже его поясницы и выстрелила. Он упал, не добежав до машины. Потом, много раз вспоминая случившееся, я пыталась понять, почему действовала так разумно, будто я много раз была в перестрелках. И потом, когда моя жизнь изменилась, я все-таки поняла. Я не думала о себе, я думала о нем, безоружном, его били ногами, я понимала, что это больно и страшно, и защищала его.

Я представила, как мы сядем в машину и как эта толстая махина, так и не вставая с колен, достанет пистолет, пробьет баллон машины и спокойно расстреляет нас.

Заместитель встал с колен, его качнуло, и я поняла, что он, в лучшем случае, в нокдауне. Вести машину, наверное, сможет, но соображать — вряд ли.

Я приставила браунинг к затылку парня, задрала куртку и увидела заткнутый за ремень револьвер.

Я взяла этот револьвер, который удивил меня коротким стволом: ствола практически не было, но по тяжести и ширине дула я поняла, что это револьвер неизвестной мне марки, крупного калибра, и швырнула его в кусты. Теперь, чтобы найти револьвер, понадобится время.

— Машину вести сможешь? — спросила я Заместителя.

Он молча сел за руль. Когда я начала стрелять, сзади показалась еще одна машина, но при втором выстреле она остановилась, водитель включил заднюю скорость и, надрывно завывая, почти мгновенно исчез за поворотом. Нормальная реакция. Когда стреляют, каждый старается оказаться подальше от пуль.

Заместитель тронул машину, набрал скорость, мы выскочили на улицу Алабяна, пересекли Ленинградское шоссе, повернули на Красноармейскую улицу. Я смотрела назад. Нас никто не преследовал.

Заместитель свернул в переулок, я узнала химчистку, потом проехал между домами и остановился у современной семнадцатиэтажки, построенной лет пять назад.

Только в лифте я увидела его разбитые, вспухшие губы, ссадину над бровью.

Заместитель открыл дверь, и мы вошли в квартиру. Такие квартиры я видела в модных журналах для женщин. Холл по площади был равен трем моим квартирам. Мне вначале показалось, что вся квартира состоит из огромного холла, но потом обнаружились большая кухня, кабинет и две спальни.

Заместитель открыл бар.

— Вы что будете пить? — спросил он.

— Что-нибудь покрепче.

Заместитель достал виски, принес из кухни ведерко со льдом, себе налил довольно много, по пузатому бокалу я не могла определить точно, но не меньше двухсот грамм.

— Мне треть от вашей порции, — попросила я.

И, как ни странно, он отмерил ровно треть.

— Где у вас аптечка? — спросила я.

Он показал мне дверцу вмурованного в стену шкафчика.

Я нашла йод, перекись, бактерицидные пластыри, вату, бинты.

— Сними рубашку, — сказала я. Он снял. Уже просматривались будущие гематомы на плече, на руке, полоса от удара по спине трубой. Я обработала кровоточащие места перекисью, залила йодом.

— Откуда такой профессионализм? — спросил Заместитель. Он начал приходить в себя.

— У меня мать — хирургическая сестра. Надо позвонить в «Скорую помощь», сказать о тех, кто остался на дороге.

— И что сказать? — спросил Заместитель. — Что мы убили как минимум двоих, приезжайте, может быть кто-нибудь остался в живых?

— Может быть, и так, — ответила я и пошла к телефону.

— Не так. Вначале позвони Игорю. Он профессионал и знает, как надо поступать в таких случаях.

— Я не знаю телефона тира, где он сейчас.

— Я знаю. — Заместитель открыл небольшую электронную книгу и на листке написал мне номер. Наверное, Заместитель был прав, в зарубежных фильмах всегда вначале звонили адвокатам. К тому же я не особенно беспокоилась о нападавших. Один ранен в плечо, один в ляжку, третьему я попала, вероятно, в ягодицу.

Я набрала номер тира и попросила позвать к телефону Игоря. Он подошел сразу.

— На нас напали, когда мы поворачивали на Алабяна, ехали с Песчаной. Я стреляла. Один убежал. Двое остались лежать. Я могу позвонить в «Скорую помощь»?

— Где вы? — спросил Игорь.

— У Будильника, — ответила я, но тут же поправилась: — Я звоню из квартиры Александра Петровича.

— В «Скорую помощь» и милицию с квартирного телефона не звонить, — предупредил Игорь. — Я позвоню из автомата. Я буду у вас через десять минут.

— Адрес продиктовать? — спросила я.

— Я знаю, — ответил Игорь и повесил трубку.

— Что он сказал? — спросил Заместитель.

— Что приедет через десять минут и что адрес он знает. Я думаю, и к тебе надо вызвать «Скорую помощь», возможны переломы, а уж легкое сотрясение мозга есть наверняка.

— Никакого вызова не надо. Будем ждать Игоря.

И мы ждали, посматривая на часы. Никогда я еще не чувствовала, что время тянется так медленно. Наконец раздался звонок в дверь.

Игорь вошел и сказал:

— Дай пистолет.

Я достала браунинг. Он еще пах порохом. Игорь смочил бинт водкой, тщательно протер пистолет, завернул в носовой платок и положил в карман.

— Он уже не мой? — спросила почему-то я.

— Забудь про него. Этого пистолета нет и не было. Ну, что ты так смотришь? Эта игрушка подмочена. Я от нее избавлюсь сегодня же. А теперь — в подробностях!

Я рассказала все, что запомнила.

— Один, значит, убежал. Может быть, в шоке? Некоторые даже с простреленным сердцем пробегают несколько метров, — предположил Игорь.

Я промолчала. Не могла же я рассказывать Игорю, что там нет никого с простреленным сердцем. Стреляя в первого, я сместила пистолет влево, чтобы попасть в плечо, второй точно получил пулю в ляжку, третий, скорее всего, в левую ягодицу. Услышав все это, Заместитель наверняка подумал бы, что я чудовище, монстр, чтобы в экстремальной ситуации просчитывать каждый выстрел. Мужчины почему-то считают, что все женщины так эмоциональны, что не ведают, что творят. Вековое мужское заблуждение. Может быть, женщины и живут дольше мужчин, и выживают в ситуациях, в которых мужчины погибают, потому что хорошо просчитывают последствия. Это заложено природой — выжить и сохраниться. Когда у моего соседа потерялся кобель ризеншнауцер, он очень переживал. «Если бы у меня была сука, — говорил он, — я бы не беспокоился. Сука выживет в любых ситуациях. Найдет еду на помойках, отберет у более слабых, приживется у кого-нибудь. Кобель запрограммирован на верность, он, как солдат, который дал присягу, он будет искать меня, дом, перебегать дороги и или попадет под машину, или подохнет с голоду, потому что я приучил его не брать пищу из чужих рук».

— Я позвонил в «Скорую». Мои ребята держат это на контроле. Но сейчас вам здесь оставаться небезопасно. Я отвезу Веру Ивановну к Насте, а вы переночуете у меня, — предложил Игорь.

— Ну уж нет, — сказал Заместитель. — Никуда я не поеду. И пусть попробуют сюда сунуться. Все получат по полной программе.

Заместитель ушел в свой кабинет и вынес оттуда, как носят дрова, сразу три ружья и три патронташа. У отца были ружья, и я сразу определила: пятизарядный «винчестер», трехствольный «зауэр» — два ствола под дробовые патроны, один — ствол с нарезами под патрон с пулей, помповое ружье, без приклада с пистолетной ручкой и маузер в деревянной лаковой кобуре.

Игорь вынул из кобуры маузер.

— Откуда эта историческая реликвия? — спросил он.

— Именное оружие моего отца от маршала Рокоссовского.

Заместитель вначале зарядил «зауэр», потом начал заряжать помповое ружье.

— При зарядке оружия ствол должен быть направлен в стену, — предупредил Игорь.

— Я знаю, — ответил Заместитель и направил ружье в стену.

Зарядив все три ружья, он категорически заявил:

— Все. Я в эти игры больше не играю. Я буду защищать себя и Веру. — Он подумал и добавил: — Ивановну. Но можно и без Ивановны. Я никуда не поеду. И она останется здесь. Я ее защищу. Ночевать она будет в комнате для гостей.

Игорь молчал, молчала и я. Я хотела остаться. Я знала, что между мною и им должно произойти, я это чувствовала. Если он хочет меня защищать, я готова, чтобы меня защищали, я мечтала, чтобы меня защищали. Правда, я тут же прикинула, что, если на нас нападут, я, пожалуй, воспользуюсь маузером. Пистолет, конечно, тяжелый, но не намного тяжелей спортивного ТОЗ-71.

— Хорошо, — сказал Игорь, — если Вера Ивановна согласна.

— Я согласна, — ответила я.

Наверное, надо было сказать, что я устала и никуда не хочу ехать, но я не стала говорить это. Почему я должна что-то объяснять? Я хотела остаться и останусь.

— И последнее, — сказал Игорь, — кто знал, что вы едете ужинать в «Улитку»?

Игорь вырвал из блокнота два листка и протянул мне и Заместителю.

— Напишите, кому вы говорили, что едете в «Улитку».

Я написала Настю и Игоря. Что написал Заместитель, я не видела.

— У меня единственная просьба, — сказал Игорь, — не открывать двери ни соседям, ни знакомым, ни родственникам, ни друзьям.

— Это почему же? Я своим друзьям доверяю, — запинаясь, произнес Заместитель, и я поняла, что на него начал действовать алкоголь.

— Потому что под дулом пистолета даже самый верный друг скажет, что он один и зашел, потому что был в гостях этажом ниже. И еще: вы не должны выходить сами, пока не приеду я и все не проверю. Меня вы увидите в глазок. Позвоню я один длинный и четыре коротких звонка.

— В детстве я обожал играть в шпионы и диверсанты. Но я давно вырос.

— Если вы выросли, — спокойно ответил Игорь, — то не должны исключать, что взрывчатка может быть подложена под дверь. Дверь ваша килограммов двести. Ударной волной эта дверь впечатается в стену гостиной, впечатав и вас тоже. После таких травм обычно не выживают.

— Ну, блин, — выругался Заместитель. — Завтра я хочу разобраться с этой ситуацией по полной программе. Я сам встану на уши, но и МВД, и ФСБ, и вас я тоже поставлю на уши. Все. Хватит.

— Парадом будете командовать вы? — спросил Игорь.

— Да, — подтвердил Заместитель.

— До завтра, — сказал Игорь и посмотрел на меня. Я еще могла уйти с ним. Но я сделала вид, что не поняла.

Я прошла в гостиную, пить виски мне не хотелось. От напряжения мне, как всегда, захотелось спать.

— Я хочу спать, — сказала я Заместителю. — Если вы мне дадите плед, я устроюсь на этом диване.

— Идемте, я покажу вашу комнату.

Я прошла в комнату для гостей. В комнате стояла одна большая кровать.

Выйдя из ванны, я внимательно исследовала полку с духами и кремами. Признаки присутствия женщины я увидела сразу, но было похоже, что оно не постоянное. Самый необходимый минимум, почти как в походе: зубная щетка, крем для рук и для ног, лосьон для очистки макияжа. Я не могла только объяснить наличие шампуней.

Я закуталась в махровый халат и вышла из ванной, почти уверенная, что он уже спит. Но он сидел за компьютером в своем кабинете и работал. После обильного ужина, драки со стрельбой на дороге, выпитой как минимум половины бутылки водки он работал. Среди мужчин, окружающих меня — мужей подруг, учителей, соседей, родственников, — таких не было. Если уж пили не до скотского состояния, добирались домой и тут же заваливались спать, на утро мучались похмельем, с трудом уходили на службу, ждали вечера, чтобы выпить, и только через сутки приходили в нормальное состояние.

Я прошла мимо тихо, чтобы он не заметил, но в спальне поняла, что расхотела спать. Правда, горячая ванна всегда почему-то не успокаивала меня, я становилась бодрой и энергичной. Я никогда не принимала снотворное; если не спалось, я читала, меня обычно хватало минут на двадцать. Чаще всего перед сном я читала исторические романы. Я вообще очень пунктуально читала все описания костюмов, оружия, и подробности меня усыпляли.

Я надела халат и прошла к кабинету.

— Александр Петрович, — сказала я, — дайте почитать что-нибудь историческое или журнал с картинками, а то не могу уснуть.

— А почему историческое? — спросил он.

— Меня укачивают подробности описаний.

Заместитель протянул мне книгу Александра Дюма о его посещении России и несколько толстых иллюстрированных журналов. Я выбрала женские: «Космополитен», «Домашний очаг», «Лизу» и «Аллу».

За последние годы появилось десятка два женских журналов. Римма покупала «Космополитен» и отдавала после прочтения мне.

Почти все журналы были похожи хорошей полиграфией, замечательными фотографиями, новыми рецептами по приготовлению еды, статьями о моде и о сексе. И хотя большинство журналов были рассчитаны на женщин от семнадцати до тридцати, но их читали и сорокалетние, и шестидесятилетние, и, что меня удивляло, особенно внимательно читали статьи о сексе, рекомендации, как вести себя в постели с мужчиной, как удержать мужчину в семье, как завоевать мужчину, как понравиться. Психологи и сексологи давали советы, рекомендации, разбирали ситуации.

Я тоже читала все эти рекомендации, но мне ни разу не удавалось применить их в жизни. В ситуации с мужчинами, в которых оказывались героини журнальных статей, я почему-то не попадала, а если изредка что-нибудь подобное случалось, я просто не успевала их вспомнить и использовать. Для этого нужны были длительные романы и совсем другие мужчины, которые не встречались в моей жизни. Заместитель был первым из этой журнальной категории, но я его, по-видимому, не очень, а может быть и совсем не интересовала, потому что, дав мне Дюма и журналы, он снова застучал по клавишам компьютера.

Я прошла на кухню, поколебалась, выбирая между апельсиновым соком и темным пивом, выбрала пиво и, прихватив три бутылки пива и два пакета с орешками, направилась к себе в комнату.

Я разделась, налила пива и стала рассматривать журналы. Для чтения я выбрала эротический разворот со статьей «Позиции в постели». О позициях я читала и раньше, но моя семейная жизнь с Милёхиным опыта мне не прибавила. Милёхин задирал мне ноги и делал свое мужское дело, нисколько не задумываясь обо мне. У меня начинала болеть поясница, и я переставала получать всякое удовольствие. Я даже решила посоветоваться с Риммой.

— Если он интеллигентный мужчина, — объяснила мне Римма, — я первая его спрашиваю: как ты хочешь? И он делает, как ему приятно. Но во второй раз интеллигентный мужчина обычно спрашивает: а как ты хочешь? Я ему говорю и получаю удовольствие по полной. Это очень раскрепощает мужчину, потом и он предлагает, и я тоже.

— А если это только один раз? — спросила я.

— Один раз не интересно. С разовыми я обычно знакомства не продолжаю.

— А если это твой муж?

— А вот с мужем, как с учениками, надо научить раз и навсегда, чтобы запомнил и выполнял.

Милёхин обучению не поддавался, и, когда я его застала со своей подругой, я даже обрадовалась — у меня появился повод рассчитаться с ним. Несколько лет замужества меня ничем не связали с ним: я не ждала, чтобы он лег рядом, я не ждала его с работы, потому что он всегда приходил в подпитии, становился разговорчивым, а говорить нам с ним было не о чем, он ничего не читал, а обсуждать вместе просмотренные телевизионные передачи я не любила. С каждым годом жизнь дорожала, а он все меньше приносил денег, и я однажды подумала: а почему я живу рядом с этим мужчиной, который мне совсем не интересен? Только потому, что у нас дочь, и потому, что наши отношения оформлены в организации, которая раньше называлась загс — отдел записи актов гражданского состояния или содержания, я так и не уточнила?

Я допила вторую бутылку пива, подсоленные орешки возбуждали жажду. Когда я услышала шаги Заместителя, я крикнула:

— Александр Петрович, принесите еще пива!

Он принес пива, блюдо с солеными сухариками и крохотные бутерброды с ветчиной и селедкой. Все это стояло на деревянном, тоже крохотном столике, который он поставил передо мною, такие столики я видела только в кино. На них подавали юным леди в постель кофе.

Заместитель поставил столик так, что я полусидя налила себе и ему пива.

— Первый раз в жизни мне подают в постель на таком столике, — сказала я.

— А бутерброды с селедкой в постель вам часто подавали? — спросил он.

— Тоже в первый раз.

Перед тем как он вошел в комнату, я натянула простыню, прикрыв грудь и даже плечи.

Но когда он ставил этот столик, простыня сползла. Я попыталась натянуть простыню, но ее придавил столик.

Я видела его напряженный взгляд и поняла, что он рассматривает мою грудь, которую уже не прикрывала простыня.

— У меня замечательная грудь, — сказала я. — Но если вы приподнимите этот столик, то я ее слегка прикрою.

— Не надо, — сказал он и улыбнулся. — У вас очень красивая грудь, и на нее приятно смотреть.

Мы пили пиво и молчали. Я понимала, что это состояние не может продолжаться долго, и, скорее всего, он сейчас скажет мне: «Спокойной ночи». И уйдет. Потому, что столик мешал, а он вряд ли рискнёт его сам снять.

— Тогда погасите свет, — попросила я.

Он погасил ночник.

— И уберите столик.

Он убрал столик. Я сказала все, что могла сказать, и закрыла глаза.

Он лег рядом и оказался очень горячим и совсем голым. Чтобы убедиться, что он совсем голый, я протянула руку вниз и наткнулась на твердь мужской плоти, мне хотелось его потрогать, но я не решилась. Зато я решилась последовать совету Риммы и спросила:

— Как ты хочешь?

Он положил мне под живот две подушки, и я оказалась в абсолютно беспомощной позе. Он не торопился, и я расслабилась окончательно. И может быть, впервые в жизни поняла смысл той бессмысленной присказки: расслабься и получай удовольствие. И я его получила.

Потом мы лежали молча рядом.

— А у тебя только сигары или есть сигареты? — спросила я.

Он встал и достал из столика пачку сигарет. Мы с ним выкурили одну сигарету на двоих, и он шепотом спросил:

— А как хочешь ты?

Не знаю почему, но я любила позу, как я ее называю утробной: я подтягивала коленки к груди и напоминала, наверное, ребенка в утробе матери. А он был сзади, я его принимала всего.

В какой-то момент мне показалось, что я теряю сознание. А может быть, я мгновенно уснула после оргазма, который испытывала давным-давно с Борисом всего два раза в жизни.

Я проснулась, услышав голос Игоря.

— Ее надо будить, — говорил Игорь.

— Не надо, — отвечал он.

— Но через сорок минут совет директоров, — говорил Игорь.

— Я отменю.

— Отменять не надо, может быть перенести в связи с новой информацией? Все равно надо все предварительно обсудить.

Я слушала, как будто это меня не касалось. В щель между двумя шторами пробивался яркий луч солнца. Если совет через сорок минут, значит скоро десять.

— Поставь кофе! — крикнула я. — Я быстро приму душ, и можно ехать.

Я прошла мимо кабинета, не глядя на них, встала под холодный душ, вернулась в свою комнату, на одевание у меня ушло не больше двух минут.

На кухне уже стоял кофе — не растворимый, а настоящий, и сливки настоящие, и поджаренный хлеб.

Я еще раз осмотрела себя в зеркало. На меня смотрела молодая женщина с хорошим цветом лица, с темными кругами под глазами. Немного косметики не помешало бы, но косметички не было, и я надела темные очки. Когда я вошла в кабинет, Заместитель тоже был в темных очках. Игорь не выдержал и улыбнулся.

— Чего улыбаешься-то? — спросил Заместитель и снял очки. Левый глаз у него почти заплыл, и вся левая половина лица была зелено-лиловой.

— Так лучше? — спросил Заместитель.

— Вам надо в поликлинику, — ответил Игорь.

Заместитель набрал номер на мобильном телефоне и сказал:

— Настя, заседание совета директоров переносится на час. Извините, здравствуйте. Передать Вере Ивановне? Что хотите, то и передавайте, она рядом. — И он протянул мне телефон.

— Доброе утро, Настя, — сказала я. — Что ты хотела мне сказать?

— Ничего, — ответила Настя. — Жду от тебя рассказ с подробностями.

— Чуть позже. Мы выезжаем. Игорь с нами.

— Что-нибудь случилось? — обеспокоенно спросила Настя.

— Тебе ничего не сообщали?

— Абсолютно. Может быть, мальчик начинает зарываться, становится слишком самостоятельным?

— Может быть, — согласилась я и отключила телефон.

— А теперь давайте вашу информацию, — сказал Заместитель Игорю.

— Может быть, соберемся в более расширенном составе? — спросил меня Игорь.

— Состав, который принимает решения, — здесь. Говорите! — Заместитель был категоричен.

Игорь смотрел на меня и молчал.

— Говори, — сказала я.

— После того как нами был выделен Шахов, как наиболее вероятный конкурент, — начал Игорь, — я проследил связи сотрудников компании с Шаховым. С ним и его компанией контактировали все члены совета директоров, кроме Бессонова. Есть старое правило разведки: резидент не должен встречаться со своим осведомителем в местах, где их встреча может быть прослежена. Только в исключительных обстоятельствах осведомитель может встретиться с резидентом на конспиративной квартире и только в том случае, если такое решение принял резидент. Не встречаясь с Бессоновым, Шахов явно оберегал его репутацию. Но вчера он должен был сообщить о вашей встрече в «Улитке» и сообщил, хотя не мог выйти из офиса, потому что вел переговоры с одесситами.

— Как же сообщил? — спросил Заместитель.

— По телефону.

— Есть свидетели?

— Есть пленка.

— Значит, подслушивающие устройства не были сняты? — спросил Заместитель.

— Нет, не были сняты, — ответил Игорь. — А Бессонов позвонил на всякий случай из соседнего кабинета.

— Значит, и я прослушиваюсь? — спросил Заместитель.

— Нет, — ответил Игорь, — у вас оборудование снято.

— Когда? — спросил Заместитель. — Сегодня утром?

— Вчера вечером, — ответил Игорь.

— Мое предложение: сегодня сообщаем совету о Бессонове как о стукаче, и прилюдно выгоняем, — предложил Заместитель.

— Рано, — ответил Игорь. — С его уходом не только Шахов лишится источника информации, но и мы тоже.

Заместитель задумался.

— Согласен, — сказал он.

— Как могут развиваться события дальше? — спросил Игорь Заместителя.

— Вопрос о тендере будет решаться через две недели. Есть два вероятных претендента: наша компания и компания Шахова.

— У кого больше шансов получить тендер? — спросил Игорь.

— На сегодня — у Шахова.

— Почему? — спросила я.

— Потому что у нас нет главы компании. У вашего отца была безупречная репутация. В бизнесе верят в личность, которая себя уже зарекомендовала. По моим сведениям, Шахов постоянно использует анекдотическую ситуацию — во главе компании поставили учительницу. Если Иван Кириллович не появится в течение этих двух недель…

— Не появится, — подтвердила я.

— Это еще больше усложнит ситуацию.

— Мне было бы интересно посмотреть на этого Шахова и даже познакомиться с ним, — сказала я.

— Нет проблем, — ответил Заместитель. — Сегодня в шесть вечера мы приглашены на презентацию Гросбанка. Шахов там будет обязательно.

— Я тоже буду, — сказала я, но тут же спросила: — Александр Петрович, вы пойдете?

— Нет. Банк сомнительный.

— Я вас прошу: пойдемте со мною. Я ни разу не была на презентациях и не знаю, как себя вести.

— Как вам хочется, так себя и ведите.

— А как же я познакомлюсь с Шаховым? — спросила я.

— Вы возьмете Настю, она всех знает, — посоветовал Заместитель.

— Нет, это получится шерочка с машерочкой. Я вас умоляю, пойдемте.

— Хорошо, пойдемте, — согласился Заместитель, — но предупреждаю: удовольствия вы не получите, особенно если никого не знаете.

— Я вас знаю, а про остальных вы мне расскажете.

— Может быть, не надо? — предположил Игорь. — Особенно после вчерашней стрельбы.

— Им оказали медицинскую помощь? — спросила я.

— Их никого не нашли на месте. Но, по моим данным, у одного прострелено плечо, у другого — ляжка, а третьему располосовали ягодицу, вынимая пулю.

— И замечательно, — сказала я. — Посмотрим на реакцию этого Шахова.

— Реакции не будет, — заметил Заместитель.

Совет директоров Заместитель провел за полчаса. Когда совет закончился, в кабинет вошла Настя и сказала:

— Я обо всем договорилась.

Перед советом я ей сказала, что я иду на презентацию и мне нужно вечернее платье.

— Тогда вызывай Колю и поехали, — сказала я.

— Поедем вдвоем, — ответила Настя. — Это интимный процесс и обойдемся без свидетелей.

Настя привезла меня на Арбат в один из самых дорогих салонов. Нас уже ждала женщина лет тридцати, тонкая, гибкая, в легком простеньком шелковом платье, с сумкой-портфелем. Я такие видела в журнале «Космополитен». Портфельчик стоил пятьсот долларов.

— Мила, — представилась женщина.

— Вера, — сказала я.

К нам вышел мастер-парикмахер, молодой человек лет двадцати пяти. Я его определенно видела. Значит, он мелькал в телевизоре не один раз. Мила достала из портфеля «Полароид» и сделала несколько снимков. Мне хотелось посмотреть, но Мила уже рассматривала снимки месте с мастером, что-то помечая цветными фломастерами.

— Она кто? — спросила я Настю шепотом.

— Имиджмейкер.

— Могла бы предупредить, — упрекнула я Настю.

— Не понравится — заменим, — ответила Настя.

Обсудив с мастером фотографии, имиджмейкер передала их мне.

На одной из фотографий волосы оказались взбитыми, такие прически я видела в фильмах шестидесятых годов. Я их называла «домиками».

На другой фотографии волосы локонами спадали до плеч. Я выглядела очень романтичной.

На третьей волосы были косо срезаны, челка прикрывала мой довольно высокий лоб. Это была я и не я, такой себя я не видела и даже не представляла.

Первую прическу я отвергла сразу, сама я с ней вряд ли справлюсь, а зависеть от парикмахера каждую неделю не хотелось.

Мне очень нравилась вторая, романтическая прическа, но в третьей была энергия и простота, которая притягивала.

— Мой совет — эта. — Имиджмейкер показала на третью прическу. — Деловой стиль, минимум времени; и есть эффект неожиданности. — Что ты скажешь? — обратилась она к мастеру.

— Есть только два варианта, — ответил мастер, — или оставить как есть, или эта. — Он показал на фотографию с челкой.

— Я готова попробовать, — решилась я.

Пока мастер мыл мне голову, я слышала, что имиджмейкер давала кому-то указания по мобильному телефону.

— Настя ошиблась. Замени тридцать восьмой размер на сороковой. Это не срочно. Да, комплект.

Я сидела в кресле, распущенные волосы прикрывали мне глаза. Я услышала несколько щелчков ножницами и увидела в зеркале другую женщину. То, что я отращивала последние пять лет, ровными прядями лежало на приставном столике. И я закрыла глаза.

Потом мы проехали в Шмитовский проезд и вошли, как мне сначала показалось, в небольшой магазин. Дверь за нами автоматически защелкнулась.

Здесь, как в магазине, висели костюмы, блузки, платья, стояли коробки с обувью. Стены были зеркальными, на длинном столе были разложены платья, костюмы, блузки, шарфы, на отдельном лакированном столике лежали часы, авторучки, кошельки, калькуляторы, записные книжки в кожаных переплетах, на специальном стеллаже с крючками висели сумки, такие же как у имиджмейкера, и небольшие, по-видимому вечерние, обычные ридикюли, — все только из хорошей кожи.

Сначала я померила светло-зеленую шелковую блузку из весенне-летней коллекции Кензо и клетчатый деловой костюм от Шанель. Такие костюмы носили деловые женщины сорок лет назад и сейчас охотно носят тоже. Брючный светлый, в полоску костюм, который удлинял фигуру, оказался фирмы Луи Ферро.

Когда я померила маленькое черное с желтым коротенькое платье на узких плечиках от Нины Риччи, я подумала о том, сколько же это будет стоить, но ни на одной из этикеток не было цены. Я понимала, что все это очень дорого, а ведь нужно было еще подобрать туфли, сумочку, часы, украшения.

Уже торопясь, я померила туфли от Гуччи, черные с золотой пряжкой, на низеньком квадратном каблуке, взяла маленькую черную сумочку от Шанель, посмотрела на груду коробок и пакетов, которые откладывались, и сказала имиджмейкеру:

— Извините, где у вас можно покурить? — И когда меня повели в комнату рядом, сделала знак Насте следовать за мной.

Нас усадили за столик в удобные кресла, девушка, которая помогала имиджмейкеру, принесла кофе и ушла, закрыв дверь. По-видимому, не я первая придумывала предлог, чтобы обсудить, что надо брать, а без чего можно обойтись.

— Настя, — сказала я, — остановимся на платье и туфлях.

— Имиджмейкер берет деньги за проект, поэтому ее надо использовать на всю катушку, — ответила Настя.

— А сколько стоит эта катушка?

— То, что ты отобрала, тысяч девять долларов, но ты, как дочь своего отца, имеешь право на эти крохи от компании, пока она не разорилась.

— Я беру одно вечернее платье. — Я старалась быть твердой.

— А костюмчик в клетку? — не согласилась Настя. — Он очень тебе идет.

— Ладно, — согласилась я, — и синий костюмчик.

— А блузка к нему, туфли, к туфлям сумочка. И тебе пора сменить часы.

Про часы я понимала. Моим ученицам уже в двенадцать лет покупали такую российскую электронику в пластмассовом корпусе на пластиковом ремешке.

— И записную книжку, — сказала Настя. — Все обращают внимание на твой школьный дневничок с морковкой на обложке.

— Обойдусь пока морковкой.

— Уже не обойдешься, — раздраженно ответила Настя, — потому что, когда бизнесмен пользуется дневничком с морковкой, это настораживает. Значит, оригиналка. С оригиналами трудно иметь дело, неизвестно, что они выкинут. Есть корпоративные правила. Если человек пользуется китайской авторучкой, купленной в киоске, он не уважает дело, которым занимается. Если он одет в турецкие туфли с рынка в Лужниках, ему и цена такая — со скидкой. Мы долго смеялись, что там, на Западе, престиж человека определяется по марке автомобиля, на котором он ездит. Да, определяется. Человек, который приезжает на переговоры на «Жигулях» шестой модели…

— А если он миллиардер. — Я напомнила Насте ее слова.

— Ты не миллиардер. Сегодня ты будешь на тусовке впервые как глава компании, и тебя осмотрят, оценят и вынесут первый вердикт. У тебя ничего не должно быть от учительницы математики средней школы.

— Но то, что отложено, — это очень большие деньги.

— Считай, что эти деньги потрачены не на тебя, а на рекламу компании. Все. Пошли.

Пакеты и коробки, сложенные в два огромных пластиковых мешка, Настя завезла ко мне домой. Я надела привезенное вечернее платье, часы, украшения, туфли и чуть затемненные модные очки.

Настя довезла меня до здания банка, отреставрированного трехэтажного особняка восемнадцатого века.

Заместитель уже ждал меня у входа. Я прошла мимо него, он меня не узнал. Я не удивилась этому. Я сама, глядя в зеркало, не узнавала себя. Я стала другой женщиной. Я и ощущала себя другой. Спокойной, уверенной, у меня исчезла даже агрессия, с которой я жила последние недели, потому что постоянно ждала подвоха, насмешки, оскорбления.

К зданию банка подъезжали машины. Никто не подъезжал на «Жигулях» и «Москвичах». Здесь как будто стеснялись всего советского и российского. Некоторые из приглашенных выходили из такси.

Заместитель посмотрел на часы, я подошла к нему и сказала:

— Добрый вечер.

— Добрый вечер, — ответил Заместитель и улыбнулся открыто и радостно. Но эта открытость была явно не для меня, потому что он так же улыбнулся паре, которая с ним поздоровалась, — по-видимому, супругам, потому что и ей, и ему было за пятьдесят, а на женщине были украшения, какие вряд ли покупают даже самым любимым любовницам.

Я стояла рядом, но Заместитель не смотрел в мою сторону. Почувствовав мой взгляд, он повернулся ко мне, еще раз улыбнулся, так улыбаются хорошо воспитанные мальчики мало знакомым. И вдруг я поняла, что Заместитель до сих пор меня не узнает. Я не выдержала и поперхнулась, сдерживая смех.

Заместитель обернулся снова, улыбнулся, и я ему улыбнулась — пусть знает. Он начал узнавать меня, но, вероятно, еще не мог идентифицировать женщину, которая ему улыбается, и меня.

— Вы Ирина? — не очень уверенно сказал он.

Я сняла очки.

— Вера! Я вас такой никогда не видел…

И я впервые видела всегда уверенного Заместителя в явном замешательстве.

— Я тоже, — ответила я, — но уже привыкаю. Вам не нравится? — Ночью я ему говорила «ты», сейчас — «вы».

— Наоборот, — ответил Заместитель.

— Значит, я вам не нравилась та, прежняя? — спросила я. — А ведь ничего не изменилось, кроме прически.

— Изменилось, — сказал Заместитель. — Я не знаю что, но изменилось.

— Вы ждете меня? Или другую женщину?

— Вас, конечно. Прошу!

Мы вошли в банк. В просторном вестибюле уже складывались группки, рассыпались, соединялись снова в большем или меньшем составе. Официанты разносили шампанское.

С Заместителем здоровались, или он здоровался первым. Когда к нему кто-то подходил, он меня представлял:

— Вера Ивановна Бурцева.

Мужчины представлялись сами или их представлял Заместитель. Больше всего было вице-президентов, но были и президенты, представители правлений.

К Заместителю подошел мужчина лет шестидесяти, одетый в мятый серый костюм из льна, но при галстуке-бабочке и в черных ботинках.

— Здорово. Дочь Ивана? — спросил он Заместителя.

— Да, Вера Ивановна.

Я протянула руку. Вице-президенты, президенты и председатели правлений я бы не сказала, что целовали, но касались губами моей руки, мужчина пожал мне руку. Его ладонь оказалась сильной и мозолистой.

— Келлерман, — представился он и добавил: — Директор. Меня все знают как директора. Сейчас я директор ликероводочного завода. Не «Кристалла». По качеству — не хуже, по известности — меньше. Вашего отца я знаю с детства. Он был пионервожатым в нашей школе.

Отец, сколько я его помнила, ходил на сухогрузах в море и работал в министерстве. Я никогда не задумывалась о том, что он тоже учился в школе, а то, что он был пионервожатым, я сегодня услышала впервые.

— У нас в отряде была симпатичная блондиночка. Она провалилась в Медицинский институт, поступила в медицинское училище, стала медсестрой. Очень она мне нравилась. Я ее встретил через несколько лет. Я уже отслужил в армии и закончил институт. Школьником я был робким, а тут решил поухаживать. Но увы! Она сообщила, что вышла замуж за нашего бывшего пионервожатого Бурцева. Кстати, вы очень похожи на мать, и поэтому тоже мне очень нравитесь. — Директор Келлерман протянул мне визитную карточку. — Если будут проблемы, обращайтесь. С директорами ликероводочных заводов многие дружат, почему — сам не знаю. Ведь нормальному человеку не надо больше одной бутылки водки за присест. Атавизм. Тянется со времен дефицита. Тогда дружили с буфетчицами, заведующими магазинов.

— А сейчас с кем дружат? — спросила я.

— Ни с кем, — ответил Келлерман. — Сейчас все можно купить за деньги. Дружба требует времени. Раньше я дружил с врачами, делал подарки, поздравлял с праздниками. Сейчас у каждого врача твердая такса по курсу доллара. Заплатил — получил. Времени стало больше, остается даже на эти дурацкие тусовки.

И тут движение в вестибюле замерло. Все смотрели в сторону небольшого возвышения, на котором стоял председатель правления нового банка, худощавый мужчина лет тридцати, в очках.

— Раньше такие были младшими научными сотрудниками или завлабами, — сказала я Заместителю. Большинство приятелей бывшего моего мужа Милёхина были похожи на этого банкира.

— А он — бывший, но только старший научный сотрудник.

Председатель правления банка произнес краткую речь о преимуществах своего банка, призвал к сотрудничеству и обещал льготы.

И снова толпа начала двигаться. Я не обедала, поэтому два бокала шампанского привели меня в состояние легкости и даже легкомыслия. Я радостно поздоровалась с известным телекомментатором и только потом сообразила, что не знакома с ним, а просто много раз видела по телевизору. Были и другие незнакомые знакомые: киноартисты, очень известная певица, я только не помнила ее фамилии.

Один из киноактеров с того же возвышения, что и банкир, исполнил под гитару песню. Ему бурно аплодировали.

— Триста долларов, — прокомментировал Заместитель.

Потом пела певица.

— Пятьсот долларов, — сказал Заместитель.

Но я помнила, зачем сюда пришла.

— А Шахова вы уже видели? — спросила я Заместителя.

— Еще нет. Но он здесь.

Мы двинулись в одну сторону, потом прошли вдоль стены и у стойки бара увидели трех мужчин лет по пятидесяти, среди них был Шахов. Я его вспомнила. Он был у нас в доме. Мне было лет двенадцать, ему — около тридцати.

Высокий, чисто выбритый, в темно-синем костюме с малиновым галстуком и, что тогда меня поразило, малиновыми, под цвет галстука, носками. От него пахло незнакомым мне одеколоном. Отец всегда пользовался только «Шипром». Я обращала внимание на таких отмытых с детства мужчин, потому что выросла в микрорайоне, который был заселен рабочими семьями из центра Москвы. Там на месте старых домов строились престижные, улучшенной планировки дома, квартиры в которых получала партийная и советская элита. Мужчины нашего микрорайона были с обветренными и загорелыми лицами, по лицам можно было определить, кто работал на стройках или в цехах. Они пили каждый день понемногу после работы и помногу в воскресенье. Если на праздники они надевали костюмы и галстуки, то чувствовали себя в них неудобно, костюмы им всегда были тесноваты, потому что выходной костюм покупается один на всю жизнь.

Шахов замечательно носил костюм, рассказывал анекдоты, и даже мать, обычно молчаливая, смеялась, а потом расспрашивала отца, откуда такой приятный молодой человек. Отец рассказал, что ему только тридцать. Я тогда быстро прикинула, что он старше меня на восемнадцать лет. После появления Шахова я стала обращать внимание, на сколько мужья старше своих жен, и оказалось, что мужчины всегда женились на женщинах моложе их, и мой отец был старше матери, правда всего на семь лет.

Шахов, окончив институт, остался там секретарем комсомольской организации, написал диссертацию, стал кандидатом наук, и его сразу взяли на работу в Московский горком комсомола, а потом в Центральный Комитет комсомола. Но у него возникли какие-то неприятности, и его перевели работать в Министерство морского флота. Отец говорил, что, если бы не эти неприятности, Шахов стал бы работать в Центральном Комитете партии, а оттуда пришел бы в министерство не заместителем начальника главка, а заместителем министра или даже министром.

Потом, когда я заканчивала школу, у Шахова снова были неприятности, которые касались и отца.

Отец получил выговор, а Шахов ушел из министерства.

Шахов, увидев нас, оставил мужчин у стойки и подошел к нам.

— Здравствуйте, Вера, — сказал он, улыбнулся и поцеловал мне руку.

— Здравствуйте, Арсений, — ответила я. — Забыла ваше отчество.

— Для вас я всегда Арсений. А когда-то я был влюблен в маленькую девочку Веру. У отца больше не было осложнений?

— О чем это вы? — спросила я.

— Я знаю, что Ивану Кирилловичу сделали операцию в Швейцарии. Я слежу за его здоровьем, все-таки он мой бывший шеф и много для меня сделал. Но мне передали, что у него вчера начались осложнения и его снова положили в клинику. Я сразу же позвонил, и меня заверили, что послеоперационные осложнения — почти норма. Вы правильно сделали, что отправили его в Швейцарию. У нас тоже есть хорошие хирурги, но у нас плохо выхаживают после операции.

Мне ничего не оставалось, как сказать:

— Я думаю, отец скоро вернется на работу.

— Не очень скоро, — сказал Шахов. — Кстати, Александр Петрович, у меня к вам и к Вере скоро будут интересные предложения.

— У вас всегда интересные предложения, — ответил Заместитель.

— Что вы имеете в виду? — спросил Шахов.

— То, что сказал.

И я вдруг поняла, где мы проиграли. И наш проигрыш еще надо анализировать, потому что абсолютно безнадежных ситуаций не бывает. Решение еще предстояло найти. А пока их надо развести. Шахов и Заместитель смотрели друг на друга и напоминали двух псов на еще нейтральной территории, они были готовы к схватке по разделу территории, и Заместитель еще не понимал, что уже проиграл матерому и опытному Шахову и проиграет окончательно, если не отступит. Я уже решила отступить, чтобы выиграть время.

— Мне очень интересно выслушать ваши предложения. — Я улыбнулась Шахову на полную катушку.

— Тогда назначим время и место встречи, — предложил Шахов.

— Приезжайте к нам, — предложила я.

— С удовольствием. В конце недели, — ответил Шахов и, прощаясь, поцеловал мне руку. А Заместитель и он молча раскланялись.

Теперь можно было и уходить. Я сыграла свою роль королевы. Когда Заместитель представлял меня, на фамилию Бурцева, как сказала бы моя дочь Анюта, «западали». Меня рассматривали, и цепкие взгляды женщин ничего не пропустили в моей одежде. Видимо, мифы в этой среде распространялись быстро. Наверное, во многих московских домах уже обсуждали, как золушка стала принцессой, а может быть уже и королевой. И молодые вице-президенты смотрели на меня по-особенному, некоторые явно старались, чтобы их запомнили. В московской деловой среде уже заключались династийные браки, объединялись состояния или деньги соединялись с государственными постами. Я еще раз с нежностью подумала о Насте, которая одела меня в хорошую броню лучших европейских домов моды.

— Я готова покинуть это ристалище, — сказала я.

— Я тоже, — ответил Заместитель.

Когда я села в машину, то не выдержала и достала сигареты.

— Если не возражаешь, я закурю, — сказала я Заместителю. — Все-таки это мой первый выход в свет.

— Ты держалась великолепно, — похвалил меня Заместитель. — Как будто тусовалась всю жизнь.

— Спасибо.

Мне нужны были эта похвала и одобрение.

— Куда поедем? — спросил Заместитель.

— А разве есть выбор? — спросила я.

— Конечно, — ответил он. — Или к тебе, или ко мне.

— Тогда к тебе. Мне очень у тебя нравится.

Мне действительно нравился дом Заместителя, а главное, я не хотела показывать нищеты своего дома. И мне хотелось на предстоящие субботу и воскресенье забыть обо всех проблемах и заботах. А завтра я решила съездить к дочери и матери. Пойти купаться, полежать на берегу речки. Шофер ждал моего звонка.

Мне показалось, что Заместитель ехал быстрее обычного. Мы вошли в квартиру, и он стал сразу раздеваться. Я первой бросилась в ванную, быстро приняла душ и, не стесняясь его, вышла голой и, пока шла до спальни, чувствовала его взгляд.

Я лежала на прохладных простынях и ждала его. Мы уже не спешили. Мне показалось, что я его понимаю и он понимает меня. Занятие сексом чем-то мне напоминает танец. Я с удовольствием подчиняюсь, я даже люблю, когда меня ведут, но наступает момент, когда надо вступать мне. У меня, как у каждой женщины, меньше физических сил, я их берегу, отдаваясь, но, когда он устает, вступаю я. И хотя в любовной игре нет ни победителей, ни побежденных, мужчина всегда запоминает последний яростный женский напор. Он уверен, что к этой победе привел он, но я и сама, и по рассказам Риммы знала, что, если не рассчитаешь сама, когда надо вступить и бросить в прорыв последние свои резервы, можешь получить только чувство неудовлетворения и головную боль.

— Спасибо! — сказал вдруг Заместитель.

— И вам спасибо, — ответила я.

— Спасибо, что ты так хорошо меня понимаешь.

— Педагогический опыт, — пояснила я. — Присматриваешься к тупым ученикам и начинаешь их выправлять.

— Я тупой? — озабоченно спросил Заместитель.

— Ты нежный гений. — Я поцеловала его. — Вчера мне показалось, что в последний раз я просто потеряла сознание. Ни разу в моей жизни такого не было.

— Мне тоже так вначале показалось, — признался он. — Ты вдруг отключилась. Я даже начал считать у тебя пульс. А ты просто мгновенно уснула.

Значит, залетела, тут же подумала я. Я это уже проходила. Такое случалось, когда я забеременела и родила Анюту. И еще раз, но тогда я сделала аборт, потому что уже поняла, что семейная жизнь с Милёхиным у меня может закончиться в любое время. Ну что же, если залетела, то буду решать независимо от того, какие отношения у меня сложатся с Будильником. Мне надо решать: или сейчас, или… нет, конечно, запас во времени у меня какой-то был, но не очень большой, лет пять-семь максимум.

— Дай мне сигарету, — попросила я.

— Не дам. Ты начинаешь привыкать к курению, — ответил он. — Я тебе лучше принесу сок.

— Принеси, — согласилась я.

Он голый пошел на кухню. Я смотрела на него и думала, насколько совершеннее и красивее мужское тело. Иногда женские тела казались мне уродливыми. С огромными задами, этими курдюками с запасами жира на случай, если придется голодать, с отвисшими грудями, особенно бессмысленными у женщин, которые уже никогда не будут рожать и кормить.

Его тело мне нравилось. Мускулистое, с крепкими широкими плечами и не узкобедрое, бедра достаточно широкие, но плечи намного шире. Это тело было запрограммировано для сражения с себе подобными.

Он принес сок и присел на постель. Мне не терпелось проверить свои предположения.

— Не думаешь ли ты, что Шахов нас переиграл? — спросила я.

— Не знаю еще.

— Если принять версию Игоря, то Шахов выиграл. Он достаточно нас запугал. У него была, как я теперь понимаю, единственная цель: убрать отца подальше, чтобы тот не мог влиять на постоянно меняющиеся ситуации здесь. Я даже могу предположить, что никакой подстроенной автокатастрофы не было. Отец выпил, не справился с управлением. Сегодня, когда все только и слышат о взрывах, о подстроенных авариях, о радиофицированных взрывных устройствах, любая авария рассматривается как покушение. Все остальное, если принять эту версию, похоже на инсценировку — и с попыткой похищения Анюты, и выстрелом в отца.

— Но меня били по-настоящему, — возразил он.

— По-настоящему — когда не вытаскивают из машины, а стреляют из автоматов или пистолетов через стекло. Шахов своего добился. Отец далеко… Если он так внимательно следит за здоровьем отца, значит, он заинтересован в том, чтобы тот отсутствовал как можно дольше. Что он задумал?

— Не знаю, но если он собирается приехать к нам с предложениями в конце недели, значит, в ближайшие дни должно произойти нечто такое, что позволит ему не только предлагать, но и диктовать нам условия.

— Тогда большой сбор. Сегодня же!

Когда надо было принимать быстрые решения, я их всегда принимала.

— Сегодня пятница, — напомнил он, — никого собрать не удастся до понедельника. Адмирал уехал на рыбалку. Аналитик, судя по тому, что сегодня его не было в офисе, запил.

— Он же вышел из запоя.

— Значит, запил снова. Он не является на работу только тогда, когда запивает, а так он даже больной, с температурой, приходит. Отложим до понедельника. У тебя какие планы на субботу и воскресенье?

— Я хотела навестить дочь и мать, которые упрятаны в деревне.

— Тогда я тоже поеду на дачу и на досуге подумаю, что может предпринять Шахов.

Пока он варил кофе, я продиктовала на пейджер шоферу, чтобы он подъезжал к дому Заместителя, и набрала номер телефона Гузмана. Он ответил сам.

— Гузман слушает.

— Илья Моисеевич, у отца осложнения? — спросила я.

— Я же просил Настю не говорить тебе об этом.

Только теперь я поняла причину нервозности Насти.

— Я узнала об этом от Шахова.

— Кто такой?

— Не друг, во всяком случае.

— Ничего особенного, — пояснил Гузман. — После такой операции бывают побочные явления. В клинику его взяли скорее в профилактических целях. Я звонил недавно. Его уже перевезли в санаторий.

— Илья Моисеевич, отец нужен здесь. Его можно будет перевезти на следующей неделе в Москву?

— Вероятно, можно, но нужно разрешение оперирующего хирурга.

— С ним можно связаться сегодня?

— Уик-энд. В Европе это свято. Я позвоню в понедельник. Работа в клинике начинается в восемь утра, это десять утра по московскому времени.

— Спасибо, — сказала я. — Я позвоню вам в понедельник в десять тридцать утра, если вы не возражаете.

— Не возражаю, — проворчал Гузман и повесил трубку.

Заместитель вышел меня провожать, вызвал лифт. Я поцеловала его и сказала:

— Дальше не надо. Шоферы обычно очень наблюдательны, а Коля — особенно.

— До понедельника.

Он поцеловал меня. Мне было приятно чувствовать твердость его губ. Я подумала, что, если мы когда-нибудь будем вместе, я попрошу его бриться два раза в день.

— Вначале ко мне домой, — сказала я Коле. — И потом к дочери и матери в деревню.

Я купила Анюте ее любимую «фанту», матери клюкву в сахаре, несколько пакетов баварских сосисок.

Уже подъезжая к дому, я услышала писк пейджера. Коля прочел сообщение и протянул пейджер мне. «Вера, срочно позвони мне в офис. Игорь». Мне уже приобрели мобильный телефон, но не успели подключить. Николай притормозил у ближайшего телефона-автомата. Ни у него, ни у меня телефонных жетонов не оказалось. Но я уже знала, что где-нибудь рядом обязательно должна быть или бабка, или алкоголик, которые продают жетон за двойную цену. На этот раз оказался алкоголик, то ли сильно загорелый, то ли много дней обходившийся без мыла.

— Сколько тебе надо? — спросил он.

— Один.

— Бери больше. Я скоро уйду.

Я взяла пять. Он заработал на две бутылки пива.

Я набрала номер Игоря.

— Я думаю, тебе есть смысл приехать в офис.

— Насчет смысла я решу сама, — ответила я. — Ты говори, что случилось.

— Пять минут назад пришел факс о том, что тендер будет в министерстве в понедельник в десять утра.

— Ты посмотри на число. Тендер должен рассматриваться через две недели.

Игорь зачитал мне факс, подписанный заместителем министра.

Обычно в компании, особенно летом, в выходные дни никто не дежурил. В приемную, где стоял включенный факс, время от времени заходил охранник, но он вряд ли бы решился искать меня или Заместителя. Шахов это предусмотрел. Он знал, что мы еще не готовы. Бессонов его, конечно, проинформировал. Мы, еще не вступив в соревнование, уже проигрывали. Выход, наверное, мог бы найти отец, но Шахов знал, что его не будет.

— Едем в офис, — сказала я Николаю.

Игорь ждал меня в приемной.

— Я очень сожалею, но надо собирать малый совет, — сказала я.

— Есть проблемы, — ответил Игорь. — Адмирал уехал на рыбалку и будет в понедельник во второй половине дня. Аналитик не вышел на работу, и его домашний телефон не отвечает.

— Я знаю, где его найти, — ответила я.

— Но как найти Адмирала? Никто из его домашних не знает, где он точно. Знают, что он рыбачит на Истринском водохранилище, а это десятки километров.

— А где Настя?

— Настя у подруги на даче в Фирсановке. Адрес подруги она оставила.

— Надо звонить ей по мобильному.

— В субботу и воскресенье она мобильный отключает. Не отвечает ни домашний, ни мобильный телефон первого Заместителя. Шофер говорит, что в субботу он обычно уезжает на дачу. Но адреса дачи никто не знает.

— Твои предложения?

— Ехать в Фирсановку к Насте. Насколько я ее понял, она найдет кого угодно.

— Тогда так, — сказала я, — едем к Насте в Фирсановку, это по Ленинградскому шоссе, и заберем Аналитика, это по дороге.

Я была уверена, что, если соберу более взрослых и более опытных, они найдут выход из создавшейся ситуации. Я еще не понимала, что даже идеально подобранная команда, чего обычно никогда не бывает, может хорошо выполнить простейшую комбинацию, но эту комбинацию придется придумывать мне, для этого и существует лидер, руководитель, босс, шеф, названий много, но суть одна. Из нескольких предложенных решений придется выбрать одно, и выбирать придется мне, и при каждом изменении ситуации искать новые решения, неожиданные, парадоксальные, потому что все стандартные решения, которые ты можешь принять, уже просчитаны конкурентом и заблокированы. Бизнес — увлекательная игра, где проигравший не только не получает утешительной премии, а теряет все: деньги, репутацию. О шахматисте, который перестал быть чемпионом, вспоминают, из поколения в поколение начинающие игроки разбирают его наиболее удавшиеся партии, о проигравшем бизнесмене забывают сразу.

Игорь подрулил к дому Риммы. Мы ехали на двух машинах, потому что нам предстояло найти как минимум четверых. В одной машине мы не поместились бы. Римму я застала во дворе. В майке и коротких эластичных брюках до колен, она выбивала ковровые дорожки. Ее даже первой увидела не я, а Игорь и Коля. Их головы почти синхронно повернулись в сторону женщины, выбивающей ковровые дорожки. Им было интересно смотреть, как при каждом ударе по дорожке под майкой перекатывались лучшие груди не одной, а сразу трех средних школ микрорайона. Я подошла к ней. Римма присела на скамейку и спросила:

— У тебя сигареты есть?

Теперь я постоянно держала сигареты в сумочке.

Я дала ей сигарету, не выдержала и закурила сама.

— Его нет, я его наказала.

— Что случилось?

— Ничего не случилось, — безмятежно ответила Римма. — Я ему говорю: сходи за картошкой. А он мне: извини, не могу, срочная работа. Тогда я ему поставила ультиматум: если он не пойдет за картошкой, я с ним не буду спать.

— И что же он? — спросила я.

— Пошел, но не вернулся.

— А ты никогда не задумывалась, почему от тебя ушли два мужика и, по-видимому, намыливается третий? — спросила я.

— Ты думаешь, все из-за картошки? — подумав, спросила Римма и тут же вынесла вердикт: — Ну и пусть! Мужик в доме должен выполнять тяжелую физическую работу. Если не выполняет, зачем он тогда нужен?

Дискутировать с Риммой о роли мужика в семье не имело смысла, да и времени у меня на это не было. Я молча встала и пошла к машине.

— Результат отрицательный, — сказала я Игорю.

— Отрицательный результат — тоже результат, — ответил Игорь. — Может быть, поедем к нему домой? Его приятели-алкаши наверняка знают, где он.

— Поедем к Насте, — решила я. — Самый большой объем информации все равно у нее.

Как только мы миновали пост ГАИ, Игорь увеличил скорость, и, хотя, как обычно в пятницу, из Москвы за город шел сплошной поток машин, в Фирсановке мы были минут через двадцать.

По этому старому дачному поселку можно было определить историю и развитие советского и постсоветского общества.

Пока я не ходила в школу, года три подряд отец в Фирсановке снимал дачу. В тридцатые годы эту территорию для дачного строительства выделили заводу «Шарикоподшипник». Мы снимали дачу рядом с дачей бывшего директора завода. Директор был уже тогда на пенсии, и дом пришел в запустение. Сейчас рядом с дачами постройки конца тридцатых и начала сороковых годов стояли послевоенные зимние дома пенсионеров, которые живут здесь круглый год, деревянные особняки семидесятых годов и кирпичные крепости последних лет. В домах сороковых годов были обыкновенные, стандартные окна: и стекло берегли, и тепло. В семидесятые стеклили все, что можно застеклить, в сегодняшних домах окна больше напоминали бойницы, высоко поднятые над землей, в такое окно и залезть трудно, и вынести из него невозможно, да и из гранатомета не сразу попадешь.

Мы довольно быстро нашли дачу по улице Комсомольской, в поселках, в отличие от Москвы, названий улиц не меняли. За высоким дощатым забором возвышался второй этаж деревянного дома, выкрашенного белой масляной краской. В зелени высоких сосен белели стены, и ярким пятном выделялась крыша, крытая красной черепицей.

Игорь нажал на кнопку звонка в калитке. Из-за забора доносились музыка и женский смех. Мы ждали. Наконец из-за забора услышали женский голос:

— Говори пароль!

— Мы Настю ищем, — ответил Игорь.

— Настя, ты кого-нибудь ждешь? — спросила женщина.

— Никого, — ответила Настя.

— Скажите, что ее просят выйти Игорь и Вера Ивановна, — сказал Игорь.

— Впускай, — сказал Настин голос, — это мои.

Калитку открыли, и я увидела женщину лет сорока в шортах. Ее голая грудь была внушительна. Я посмотрела на Игоря, он не мог отвести глаз от этой груди.

— Ты что, никогда голых сисек не видел? — спросила его женщина.

— Таких — никогда. Не посчастливилось. Только во сне и в мечтах.

— Молодец, — похвалила Игоря женщина, — красиво отвечаешь. Входи же!

Мы вошли, и женщина закрыла калитку. Посередине участка стоял большой бильярдный стол. На нем играли две женщины в плавках и тоже с неприкрытым верхом. Одна, целясь в шар кием, почти легла на стол. Ей явно грудь мешала нанести точный удар. Вторая была Настя.

Еще две женщины сидели на диване-качалке под тентом, одна совсем голая спала на дощатом топчане, подставив последним вечерним лучам солнца спину и ягодицы.

Увидев нас, Настя набросила кофту, и мы прошли на веранду.

— Чаю, пива, кока-колы? — спросила Настя.

— Чаю, — ответил Игорь.

Настя включила электрический чайник. Игорь сел так, чтобы видеть всех женщин на лужайке перед дачей. Женщины на нас не обратили никакого внимания.

— А чего вы голые? — не удержалась и спросила я.

— Расслабляемся, — ответила Настя.

— А сосредоточиться можешь? — спросила я, потому что абсолютно трезвой Настю было назвать невозможно.

— Могу, — ответила Настя. — Что-нибудь с отцом?

— С отцом нормально. Но пришел факс, что вопрос о тендере будет решаться в понедельник утром.

Настя включилась мгновенно:

— Понятно. Нас подставляют, зная, что мы не готовы.

— Но у нас есть суббота и воскресенье. Только мы никого не можем найти. Ни Заместителя, ни Адмирала, ни Малого Ивана. Надо срочно собирать совет.

— Записывай, — сказала Настя Игорю, и он достал блокнот. — Малый Иван или дома, или у подруги Веры Ивановны, или в Рязани у своей матери. Ее телефон пять-три-шесть-пять-три-два-девять. Адмирал на Истре, на рыбалке. Обычно он разбивает палатку рядом с турбазой Министерства обороны. Палатка желтая, с утра он над ней поднимает андреевский флаг. Номер его «Волги» Н-731-ЕР. Дача Будильника на Икше, в поселке летчиков. Надо спросить дачу актера Жженова, через две дачи от нее — дача отца Будильника.

— Настя, тебе надо было в разведке работать, — восхитился Игорь.

— Я и работала. Разве Вера Ивановна тебе не сказала?

— Он у меня об этом не спрашивал. Учитывая, что мы теперь знаем все адреса, сколько времени потребуется, чтобы собрать всех вместе? — спросила я у Игоря.

— Четыре часа — тех, кто находится в Московской области. Если Малый Иван в Рязани, мои люди доставят его к утру.

— Значит, собираемся в офисе в двенадцать, — решила я.

— В двадцать четыре часа, — уточнил Игорь.

— Я буду в двадцать три, — пообещала Настя. — Мне надо поспать часа два, прежде чем я смогу сесть за руль.

— Теперь куда? — спросила я Игоря.

— Коля поедет на Истру искать Адмирала. — Игорь достал из куртки карту Московской области, отпечатанную на нейлоне, разложил ее на столе и, подумав несколько секунд, сказал: — Отсюда на Икшу мы сможем добраться за сорок-сорок пять минут.

— Поехали, — сказала я.

— Я тебя могу отвезти вначале в Москву, — предложил Игорь. — Отдохнешь перед советом.

— Я не устала.

Я действительно не устала и очень хотела его увидеть.

— Не надо, — предупредила Настя. — А если он там с женщиной? Ему это может не понравиться. В компании никто не знает его женщин.

— Нам надо решать наши проблемы, а женщины — это его проблема, — сказала я и подумала, что это и моя проблема. А если я встречу на даче женщину? Проще, конечно, не поехать и ничего не знать, но я всегда предпочитаю узнать все и сразу! Хотя тут же начала придумывать оправдательные аргументы для него. Ведь он мог вызвать женщину, чтобы объясниться в последний раз. Но для последних объяснений не везут женщину на дачу, проще и безболезненнее это сделать в городе.

Настя и хозяйка дачи, накинувшая все-таки кофточку, довели нас до калитки.

— Майор, — сказала Настя Игорю, — хозяйка, между прочим, подполковник. Так что, прощаясь, можешь отдать ей честь.

— Не могу, — ответил Игорь. — По уставу к босой голове руку не прикладывают. Могу только нижайше поклониться. — Игорь поклонился. — И еще раз выразить бесконечное восхищение увиденным. Я могу только мечтать увидеть это еще хотя бы один раз.

— Нет проблем! — ответила хозяйка. — Я девушка уже год, как незамужняя, нынче мы как раз отмечаем эту знаменательную годовщину. Мой телефон можешь узнать у Насти. Ты, конечно, помоложе меня лет на десять, но сегодня модно иметь и мужей, и любовников помоложе. Так что дерзай.

— Непременно, — ответил Игорь.

— Как ты думаешь, она тебе это всерьез предложила? — спросила я Игоря, после того как он проинструктировал Колю, как искать Адмирала, и мы выехали на Ленинградское шоссе.

— Думаю, что да, — ответил Игорь. — Женщины в погонах решительны и не сентиментальны. Как же я не почуял в Насте гебешницу? Со мною такое впервые.

— Она не гебешница, — объяснила я Игорю. — Она с мужем работала в Главном разведывательном управлении Генштаба.

— Тогда мой промах объясним. Грушники определяются труднее. За что ее турнули, не знаешь?

— Знаю. Она влюбилась в моего отца, брата мужа, и уехала в Москву к отцу и стала заведовать секретариатом в его управлении.

— А когда отец женился на «мисс России», не ушла от него, а перешла к нему в компанию?

— Получается, что так.

— Значит, надеялась, что Иван Кириллович к ней вернется. Сильна, сильна…

Мы подъезжали уже к третьему посту ГАИ, но Игорь не останавливался, чтобы хотя бы уточнить, правильно ли мы едем.

— А если не туда едем? Может, спросим? — предложила я.

— Я знаю этот поселок летчиков и космонавтов, — ответил Игорь.

Я никогда не слышала про поселок космонавтов, как, впрочем, и про поселок летчиков.

— История этого поселка довольно любопытна, — пояснил Игорь. — В тридцатые годы вождь народов товарищ Сталин, довольный успехами летчиков-испытателей и летчиков-рекордсменов, вызвал их главного начальника и сказал: пусть летчики выберут место в Подмосковье, им ведь сверху виднее. И на этом месте они смогут построить дачи. Летчики облетели на самолете все Подмосковье, выбрали несколько самых красивых и удобных мест, чтобы рядом была река, лес, хорошая дорога, посоветовались с метеорологами, в то время еще не было экологов, и остановились именно на этом месте. Место сказочное. Рядом леса, речка, канал, никаких промышленных предприятий, дорога Москва-Дмитров. Хочешь — на машине, хочешь — на электричке, хочешь — на речном трамвае. И летчики начали строиться.

Потом другой вождь народов — товарищ Хрущев, довольный успехами наших космонавтов, вызвал их главного начальника и сказал: пусть ребята выберут себе место для дач, им из космоса ведь все было видно. А ребята, в основном все в прошлом летчики, которые бывали в этом поселке у своих старших коллег-летчиков и очень им завидовали, даже выбирать ничего не стали, а построили дачи рядом с поселком. Отец Будильника, генерал авиации, начинал когда-то летчиком-испытателем и построил здесь дачу.

— Игорь, — сказала я, — я не люблю, когда людей называют не по имени, а кличками. Наша компания — не воровская малина.

Игорь посмотрел на меня, ничего не ответил, но замолчал и уже ничего не объяснял.

Мы свернули в поселок, огороженный забором. Бывшие летчики, по-видимому, жили по принципу: мой дом — моя крепость.

Довольно быстро мы нашли дачу Заместителя. Дверь оказалась закрытой, но его машина стояла на участке. Игорь молчал, ожидая моего решения.

Мимо дачи шла молодая женщина в купальнике с переброшенным через плечо полотенцем.

— Он с сыном пошел купаться, — сказала она, увидев нас. — Минут пять, как прошли. Мы соседи, — пояснила она.

— Вы об Александре Петровиче? — уточнила я.

— Конечно, — ответила женщина.

Про сына ничего не было в его личном деле, это я помнила точно, и о сыне ничего не говорила Настя. Может быть, и жена у него есть? Я вспомнила, что обратила внимание на то, что он слишком долго учился в аспирантуре и явно не хотел указывать, что он делал как минимум два года.

— Если хотите, я вас провожу, — предложила соседка. — Мы купаемся в одном и том же месте.

Женщина была моложе меня, в последнее время я стала это отмечать, раньше я везде была самая молодая.

— Будем вам очень признательны, — сказала я.

Асфальтированная дорожка оказалась довольно узкой. Вдвоем по ней можно было идти, но втроем никак не уместиться, поэтому соседка пошла впереди, а мы сзади. Я не могла не отметить хорошей фигуры женщины. Крепкие ягодицы, едва прикрытые материей, перемещались справа налево и снова направо при каждом шаге, наверное это было очень эротично, потому что, когда я посмотрела на Игоря, он этого даже не заметил, смотрел на этот танец ягодиц.

— Когда так смотрят, — тихо сказала я ему, — женщины это чувствуют.

— Это не я смотрю, это мои глаза смотрят, — ответил Игорь.

— И твои глаза уже не видят твою жену Марину и твоих дочерей Наташу и Машу?

— Сейчас сосредоточусь… Нет, не видят, — вздохнул Игорь.

— Она сейчас оглянется, — предупредила я Игоря.

— Ничего не могу с собой поделать, — ответил Игорь. — Попробуй перекрыть ее, но тогда я буду смотреть на твою попку, когда это так близко, мужчина не может контролировать свое зрение.

— Пошляк!

— Это не пошлость, это радость жизни.

Мы прошли мимо лодочной станции, свернули направо и увидели десятка три мужчин и женщин с детьми.

Наша сопровождающая обернулась, показала на купающихся, сбросив полотенце, бросилась в реку и довольно быстро поплыла к противоположному берегу.

Я его увидела сразу. Он стоял по грудь в воде, а рядом плавал мальчик. Мальчик попытался отплыть от него, но он развернул его в сторону берега и шел рядом, пока мальчик не нащупал дно. Теперь я могла определить: мальчику было не больше семи лет. Они вышли на берег. Он растер мальчика полотенцем, они сели на землю, и он открыл банку пива для себя и банку кока-колы для сына.

Мы стояли рядом. Мальчик рассматривал нас, и он тоже не мог не заметить нас, но он не замечал. Тогда я села рядом и сказала мальчику:

— Здравствуй. Меня зовут тетей Верой.

— У нас не принято называть взрослых тетями и дядями, — ответил за мальчика он. — Вера или Вера Ивановна.

— Лучше Вера, — сказал мальчик. — А я Александр.

— А как тебя зовет папа?

— Сан Саныч.

— Тогда и я тебя буду звать Сан Саныч?

— Что вы хотите — пива или кока-колы? — спросил Сан Саныч.

— Мне пива.

— Мне кока-колы, — сказал Игорь.

Сан Саныч достал из пакета банки с пивом и кока-колой.

— У вас всегда такой большой запас? — спросила я.

И снова за Сан Саныча ответил он:

— Всегда. На случай непредвиденных гостей.

— Извините за вторжение, но пришел факс. Вопрос о тендере будет решаться в понедельник утром. Я приехала спросить: что мне делать?

Он молчал.

— Пошли. Обсудим, — наконец сказал он и, положив в пакет полотенца, пошел в сторону лодочной станции.

— Игорь, объясни ему, что мы успели сделать, — попросила я.

Игорь догнал его. Я с Сан Санычем пошла за ними.

— Если судить по поведению отца, у него неприятности. Это так? — спросил Сан Саныч.

— А как ты это определяешь? — спросила я.

— Когда у него неприятности, он молчит, потом быстро собирается и уезжает. Он уедет?

— Еще не знаю, — ответила я.

— Я могу дать вам совет, — предложил Сан Саныч.

— Давай.

— У нас в садике работает дворник дядя Федя. Он всегда говорит: клин надо выбивать клином.

— Спасибо. Замечательный совет, — поблагодарила я Сан Саныча.

— Только я не знаю, что такое клин. А вы знаете?

— Не очень хорошо, — ответила я. Мне не очень хотелось объяснять мальчику про клин, к тому же этот самый клин я в жизни никогда не видела.

Когда мы подошли к даче, он сказал Игорю:

— Постарайтесь найти Аналитика. А мы с Верой Ивановной подъедем к указанному времени.

Игорь посмотрел на меня. А что мне оставалось делать? Я хотела остаться с ним.

— Пусть будет так, — сказала я.

Игорь уехал, и мы остались вдвоем. Вернее, вначале втроем, но он сказал Сан Санычу:

— Можешь погулять.

— Мне не хочется, — ответил Сан Саныч.

— Тебе хочется.

— Ты уедешь в Москву сегодня? — спросил Сан Саныч.

— Да.

— Других вариантов нет?

— Нет. Ты переночуешь у Валерия и Люды, а я завтра приеду.

Сан Саныч посмотрел на часы, кивнул и не торопясь вышел. Он шел, как отец, развернув плечи, чуть наклонив голову.

— Кофе, чай или что-нибудь плотнее? — предложил он.

— Чай.

Он приготовил бутерброды, заварил чай. На участке перед домом росли большие ели. Если их посадили в конце тридцатых, им было больше пятидесяти лет. Кроме елей, на участке ничего не росло: ни цветов, ни ягодных кустов.

— Я не знала, что у тебя есть сын.

— Теперь знаешь.

— Я еще ничего не знаю.

— Могу рассказать. О чем?

— О твоей жене.

— Моя жена вышла замуж за моего партнера по бизнесу и живет в Гамбурге.

— И тебе оставила сына?

— Да.

— А с кем он живет на даче?

— С нянькой.

— А сколько лет няньке?

— Ты хочешь спросить, сплю ли я с ней? Не сплю.

— А где сейчас нянька?

— На субботу и воскресенье она уезжает в Москву.

— А зимой?

— Дача зимняя. Сан Саныч здесь живет уже два года. Осенью он пойдет в школу. Но для решения этой проблемы у меня есть еще два месяца.

— Но ты знаешь, как решить эту проблему?

— Знаю.

— А как решить проблему с тендером?

— Не знаю. Ситуация складывается не в нашу пользу. Виноват в этом и я. Я не предусмотрел, что Шахов может добиться переноса сроков тендера. Нам нужны деньги, чтобы продолжить строительство судов. Эти деньги может дать только государство.

— Но у нас есть партнер, который вложил тоже деньги. Пусть он добавит, пока ты не поправишь свое финансовое положение.

— Он не вложит денег. Риск должен быть обоюдным. Он узнает, что мы не кредитоспособны, что мы проиграли тендер, и будет ждать. Если нас перекупит более удачливый конкурент, он будет работать с ним.

— А почему мы должны проиграть? Ведь мы строим суда. Это новые российские суда, государство должно нас поддерживать.

— Государство — это чиновники. Чиновник соблюдает государственный интерес, когда он совпадает с его личным интересом. То, что Шахов перенес сроки тендера, означает, что он купил мнение чиновников.

— Мы это можем доказать?

— Нет. У чиновников есть замечательное объяснение, почему не надо поддерживать нашу компанию.

— Почему?

— Потому что в последние два года мы больше теряли, чем приобретали. Глава компании женился на «мисс России» и вкладывал деньги в модельный бизнес, и тоже не очень успешно. Наконец, пьяный попал в автокатастрофу и практически не дееспособен. Если бы Иван Кириллович въехал бы, даже на коляске, он, может быть, нашел бы аргументы, почему государство должно поддерживать нас, а не Шахова. Шахов нас перехитрил, теперь я это точно понимаю. Твое появление в компании на меня подействовало, как красная тряпка на быка. Мне бы не обижаться…

— Обижал в основном ты, я защищалась, — напомнила я.

— Сейчас это не имеет значения, кто кого обижал.

— Почему же — имеет! — не согласилась я. — Тебе надо обижаться на Шахова. Он вам с Настей подбросил крючок, и вы его заглотили. Что меня удивляет, Настя ведь гебешница и должна была бы отрабатывать сразу несколько вариантов и версий. Шахову мешал Бурцев здесь, даже в инвалидной коляске. Я иногда думаю, может быть, все это Настя подстроила…

— Тогда и Гузман, и Малый Иван, и я.

— Они — нет.

— Почему?

— Потому что они дебютанты в этих играх.

— Какие будут последствия, если Шахов выиграет? — спросила я.

— Твоему отцу придется продать большую часть акций Шахову или людям, которые будут представлять интересы Шахова. Компания будет ликвидирована или сольется с компанией Шахова.

— Я вернусь работать в школу, а ты перейдешь работать в компанию Шахова.

— Я не перейду. Он мошенник и бандит. Я дорожу своей репутацией.

— Если у вас нет другого выхода, нам надо побеждать Шахова, — сказала я.

— Конечно, надо сделать все возможное, — согласился он.

— И невозможное. Кто от нас будет участвовать в тендере — ты или Адмирал?

— Я думаю, лучше Адмирал. Я не умею скандалить. Адмирал может наорать, это иногда в России еще действует.

— Хорошо, — согласилась я, — я пойду вместе с Адмиралом.

— Этого делать не надо, — не согласился он. — Шахов имеет информацию от Бессонова, что ты не дура, находчива, напориста, когда надо, но многого не понимаешь в профессиональной терминологии. Он задаст тебе один-два вопроса и высмеет тебя. А это страшно, когда высмеивают. Он выиграет в первом же раунде.

Солнце зашло за кромку леса. Начало темнеть. Мы сидели на веранде, пили чай и со стороны, наверное, казались молодой и счастливой парой. Сидят себе вдвоем, и никто им не нужен. Я не знаю, о чем он думал, а я вдруг представила, что следующим летом ранним утром я буду сидеть на этой веранде и кормить грудью маленького мальчика, может быть девочку, нет, все-таки мальчика. Анюта, Сан Саныч и он будут еще спать. Потом я уложу мальчика, поставлю варить овсянку, разбужу всех, и они побегут на речку купаться, а я заварю чай, поджарю хлеб. А трое детей — совсем не плохо.

— Нам надо ехать, — сказал он.

В машине я уснула и проснулась, когда он поворачивал к офису. На стоянке уже стояла «восьмерка» Насти, «Волга» Адмирала и «мерседес» Игоря. Малого Ивана привезли из Рязани только утром.

Мы трое — я, Настя и Малый Иван — сидели у меня в кабинете, ожидая возвращения Заместителя и Адмирала.

— Все, — сказала Настя, посмотрев на часы, — они закончили уже минут тридцать назад. Если не позвонили, значит, результат отрицательный.

— Я пойду к себе, — сказал Малый Иван.

Настя тоже вышла. Я осталась одна. Попыталась читать — не получилось, не могла сосредоточиться. Откинула спинку кресла, положила ноги на стол, закрыла глаза и тут же уснула. Проснулась от голоса Адмирала в приемной.

— Настя, — сказал он, — дай выпить.

Я успела убрать ноги, поправить волосы. Они вошли, сели. Настя принесла коньяк, нарезанный лимон и рюмки. Адмирал налил себе, выпил, налил еще, и так четыре раза.

— Шах всех купил, — наконец сказал он.

— Расскажите, как шел тендер, — попросила я.

— Он все записал. — Адмирал кивнул на Заместителя.

Заместитель достал небольшой диктофон и включил его.

Конкурс проектов шел, как и предполагал Заместитель. Я выслушала речи о легкомыслии отца в ведении дел, о модельном бизнесе, о том, что компания практически частная, и поэтому он назначил исполнять обязанности президента свою дочь, учительницу средней школы.

— У нее нет среднего образования? — спросил кто-то, кто не понял или не расслышал.

— Она учительница в средней школе.

Я узнала голос Шахова.

— Ее кто-нибудь видел?

— Я видел на презентации Гросбанка. Симпатичная женщина. Платьице от Нины Риччи за тысячу долларов, часы «Картье» за тысячу пятьсот, сумочка за восемьсот…

— Послушайте! Вы обсуждаете не наш проект, а личность президента компании. Вы наш конкурент, и это нарушение деловой этики — переводить деловое обсуждение в личностное и высказывать субъективное мнение.

Я узнала голос Заместителя. И тут же прозвучало возражение Шахова:

— То, что она симпатична, конечно, мое субъективное мнение. Но стоимость ее нарядов абсолютно объективна: учительница с зарплатой в четыреста тысяч уже купила себе часики, на которые она должна работать год в школе. Женщина с размахом.

И я вдруг поняла, как буду действовать. План сложился сразу.

— Спасибо, достаточно, — сказала я. — Суть ясна. На досуге я дослушаю кассету. Сейчас я бы хотела услышать ваши предложения в связи с изменившейся ситуацией.

— Когда мы уходили, к нам подошел Шахов и сказал, что хотел бы предложить условия нашего дальнейшего сотрудничества. Я ответил, что подобного рода переговоры может вести только президент компании, — сказал Заместитель.

— И что же он ответил? — спросила я.

— Он ответил, что позвонит вам и договорится о встрече.

— Его предложения я еще услышу. Сейчас я хочу услышать ваши предложения.

Но все молчали.

— Предложение может быть единственным. Компании нужен кредит, — сказал Малый Иван. — Как можно больший, как можно скорее и на льготных условиях. Конкретно, где его взять, я сегодня предложить не могу.

— Может ли Иван Кириллович в ближайшее время вернуться в страну? — спросил Заместитель и добавил: — Профессор Гузман обещал дать ответ сегодня.

— Не может. Врачи настаивают на том, что ему необходимо провести в клинике еще не меньше двух недель, — сказала я и подумала, что Заместитель при всей своей уверенности еще не чувствует себя старшим, который берет всю ответственность. Может быть, в его жизни не было таких крутых поворотов, а если и были, то всегда рядом оказывались более опытные. И у меня в жизни тоже не было таких крупных катастроф, но зато я постоянно имела проблемы: мало денег до зарплаты, еще зимой надо откладывать деньги на лето, каждая покупка выбивает из только что налаженной системы, бунтует класс, на тебя жалуются родители, с тобой не продлевают контракт, и все-таки я обычно решала все проблемы сама.

— Тогда будем действовать так, — сказала я. — Сейчас собираем совет директоров, увольняем Бессонова и объявляем войну Шахову.

— Не получится войны. — Адмирал грустно улыбнулся. — В нашей компании наибольший опыт ведения войны у меня. И я вижу, что не получится войны. У него полный перевес. И я стар, а они слишком молоды. — Адмирал кивнул в сторону Малого Ивана и Заместителя.

— Вы забыли про меня, — напомнила я.

— А ты — женщина.

— Я не женщина, я президент компании в данный момент, а президент — мужского рода. Настя, собирай совет!

Директора после выходных дней были оживлены, здоровались со мною почти приветливо. Никто из них еще не знал о катастрофе. Когда все расселись, я сказала:

— Начну с неприятных сообщений.

Директора вдруг сразу притихли. Они смотрели не на меня, а на Заместителя, они уже привыкли, что совет директоров вел он.

— Мы не выиграли тендер. Победила компания Шахова. Выиграть его помогла информация о деятельности нашей компании, которую ему регулярно сообщал член совета директоров Бессонов.

Бессонов снял очки. Я подумала, что это движение у него было инстинктивным. Очки снимают перед дракой и во время падения самолета, чтобы уберечь глаза.

— Александр Петрович, — он повернулся к Заместителю, — может быть, вы объясните Вере Ивановне, что женская интуиция и факты — две большие разницы, как говорят в Одессе.

— К сожалению, они на этот раз совпали, — ответил Заместитель, и я увидела, как у него краснеет шея. Я впервые в жизни видела мужчину, у которого накапливается ярость. Я раньше видела только собак в таком состоянии преддраки: ощеренная пасть и шерсть, вставшая дыбом на загривке.

— Пошел вон, стукач. — Заместитель начал приподниматься. — И не вздумай мне больше попадаться.

— А если попадусь? — спросил Бессонов. Он встал и отодвинул стул, на котором сидел. Через стол Заместитель его вряд ли бы достал.

— Прибью, — уже спокойно ответил Заместитель. — Как ты пытался прибить меня.

Бессонов взял свой компьютер и вышел. Директора, не очень понимая, что произошло, молчали.

— Может быть, вы объясните, что произошло? — спросил Нехорошев.

— Вам объяснит наш новый начальник службы безопасности, — ответил Заместитель.

Я почти не слушала объяснений Игоря. И уже знала, что вряд ли директора найдут нестандартное решение. Им еще все это надо переварить, перенастроиться. Когда от директоров действительно не поступило ни одного конкретного предложения, я свернула большой совет и оставила малый совет. Настя вопросительно посмотрела на меня: оставаться ей или уйти в приемную?

— Конечно оставайся, — сказала я.

Настя достала блокнот для стенографирования.

— Без стенограммы, — предупредила я и продолжала: — Мне необходимо полное досье на Шахова: за что его выгнали из ЦК комсомола, за что из министерства.

— Это все знают, — заметил Адмирал. — Этим сейчас никого не удивишь. Теперь любой мошенник проходит как диссидент и борец с коммунизмом.

— Если мне поможет Адмирал, — сказал Игорь, — досье на Шахова у вас будет завтра.

— Необходимо, чтобы у меня взяли интервью для программы «Деньги» или «Деловая Россия». И как можно быстрее. Как это делается?

— За деньги, — ответила Настя. — В «Деньгах» две корреспондентки. Одна — сучонка, готовая хватануть при любой промашке, другая работает под наивную. Какая вам нужна?

— Сучонка.

— Сегодня к вечеру я дам ответ.

Малый Иван кивнул, он понял мой замысел. Адмирал и Заместитель молчали, каждый из них просчитывал, наверное, свой вариант, но что-то у них не сходилось, и они ничего не предлагали.

Зазвонил мой персональный мобильный телефон системы «Билайн».

Его подключили только сегодня утром, и это был первый звонок. Я немного удивилась: номер этого телефона знала только Настя.

— Вера Ивановна, — услышала я, — это Шахов. Я звоню из машины. Я здесь недалеко и мог бы подъехать. У меня есть предложения, я готов их изложить. Принимать или не принимать — это уже на ваше усмотрение.

— Приезжайте, — сказала я и пояснила присутствующим: — Это Шахов. Звонит из машины. Он где-то рядом. Я разрешила ему заехать с предложениями. Мы готовы?

— Да, — ответила Настя.

Малый Иван кивнул.

— Дай мне еще рюмку, — попросил Адмирал. — Я уже все равно за руль не сяду.

Настя налила Адмиралу коньяку.

— Бессонов доложил Шахову, что уволен, — предположил Заместитель, — и Шахов тут же выехал не рекогносцировку. И позвонил он, уже подъезжая.

И будто в подтверждение его слов все мы через открытое окно услышали, как хлопнула дверца машины. Настя подошла к окну.

— Уже идет, — сообщила она.

Шахов вошел, улыбнулся. И я ему улыбнулась. Сейчас он изложит свои предложения и попытается получить как можно больше информации о наших намерениях и действиях. Шахов сел в торец стола заседаний, как раз напротив меня. Он молчал, хорошо понимая роль паузы. В таких ситуациях кто первый начинает, тот и проигрывает первый пас, потому что начинающий сразу раскрывает свои намерения. Я опасалась, что первым не выдержит Адмирал, но первым начал Заместитель.

— Вам Бессонов уже позвонил?

— Конечно, — улыбнулся Шахов. — Тут же.

— Мы готовы выслушать ваши предложения, — сказала я. Мне надо было прервать намечающуюся потасовку.

— Если вы не возражаете, то лучше сузить круг лиц обсуждающих хотя бы до трех. Так быстрее мы придем к положительному или отрицательному результату, — предложил Шахов.

— Очень сожалею, — ответила я, — но обычно мы принимаем решение в этом составе.

— Я знаю. Это называется у вас малый совет.

Шахов еще раз продемонстрировал свою осведомленность. И снова повисла пауза.

— Учитывая, что я должен сообщить конфиденциальную информацию, — начал Шахов.

Настя молча встала и вышла, за нею вышел Малый Иван. Боже мой, подумала я тогда, как замечательно работать со все понимающими людьми. Они уже знали, что я не отступлю, а разговор с Шаховым нам был нужен больше, чем ему, Настя и Малый Иван мгновенно просчитали это и вышли.

— Пожалуйста, — сказала я, — вы убедились, что мы готовы пойти вам навстречу, если ваши предложения заинтересуют нашу компанию.

— Тогда приступим, — ответил Шахов. — Вы проиграли в тендере — это нормальное, а не экстраординарное событие. В рыночной экономике ежеминутно кто-то выигрывает, кто-то проигрывает. Сегодня больше повезло мне. Я надеюсь, что вы проинформируете Ивана Кирилловича о сложившейся ситуации и передадите ему мои предложения.

— Непременно, — пообещала я.

— Я считаю, что нам следует объединить наши возможности. Двум не очень крупным конкурирующим компаниям выжить трудно, одна, но крупная компания может быть более конкурентоспособной на внутреннем и международном рынках.

— И кто же будет руководить компанией? — спросил Заместитель.

— Объединенное собрание акционеров выберет новый совет директоров. Я говорил с учредителями — акционерами вашей компании, они готовы мне продать свои акции.

Значит, старики заложили отца.

— Я думаю, что Ивану Кирилловичу тоже есть смысл уступить мне часть своих акций, потому что у меня все равно образуется контрольный пакет акций.

— Насколько я понял, ты становишься президентом новой компании? — спросил Адмирал.

— Так уж получается.

Мне показалось, что Шахов это произнес с явным сожалением.

— Но Иван Кириллович, конечно, будет в совете директоров. Александр Петрович, вам я предлагаю место первого заместителя, то есть — вице-президента, господин Адмирал, конечно же, войдет в состав совета директоров. Это поднимает авторитет компании. Американцы это давно поняли. У них почти в каждой компании генерал или адмирал в отставке.

— Я твой авторитет поднимать не буду, — прервал Шахова Адмирал. — Так что из своего списка ты меня вычеркни.

— Я надеюсь, что вы еще передумаете, во всяком случае мы вас будем упрашивать до конца.

— Чьего? — спросил Адмирал. — Твоего или моего?

— Не будем отвлекаться, — попросила я. — Адмирал и Александр Петрович получили предложения, а какое место вы предлагаете мне?

— Пока болен Иван Кириллович, вы, естественно, будете замещать его в совете директоров. Если вам не по душе заниматься судоходством и судостроением, то в вашем районе мы собираемся открыть лицей с углубленным изучением экономики и морского права. Это может быть частный лицей, а вы станете его директором.

— Чей частный? — спросила я.

— Ваш, — ответил Шахов.

Изложив свой замысел, он покупал уже в открытую.

— Не очень понятно, — сказал Заместитель. — Наша компания на грани банкротства. Зачем вам объединяться с банкротом? Все это вы можете получить и без объединения, если нам придется ликвидировать компанию.

— Я думаю, придется, — подтвердил Шахов. — Но я не хочу быть капиталистической акулой. У вас есть замечательный партнер в Англии — сэр Идкинд. У Ивана Кирилловича давние дружеские отношения с сэром Идкиндом. Я думаю, с ним надо сотрудничать и дальше. — И Шахов замолчал, вероятно поняв, что сказал больше, чем собирался сказать.

А я поняла, что у меня как раз есть звено той цепи, которой я могу опутать Шахова, если все получится по моему раскладу. Шахов выиграл тендер на условиях, что он получит государственные деньги только в том случае, если такую же сумму вложит зарубежный инвестор. Идкинд, наш давний партнер, узнав о неудаче, которая постигла нашу компанию, может не захотеть вложить деньги в компанию Шахова. Объединив две компании, Шахов с большей вероятностью может ожидать деньги от Идкинда. А потом он нас выбросит.

— А если мы не согласимся? — спросила я.

— Тогда война, борьба, называйте как хотите. Мне ничего не останется, как открыть стрельбу на поражение, как говорят военные.

— Пока у вас это не очень получалось, — сказала я.

— Просто не было поставлено такой цели, — улыбнулся Шахов.

Мне бы, конечно, ответить, что мы подумаем, взвесим все «за» и «против», и начать осуществлять свой план. В любой операции неожиданность — это как минимум треть успеха. Но бить не предупреждая — это значит уподобиться Шахову. И я не сдержалась и сказала:

— Считайте, что мы приняли вашу ноту об объявлении нам войны.

— И что же дальше? — спросил Шахов.

— Как говорят мои ученики в школе, на каждую вашу плюху мы ответим своей плюхой.

— Жаль. — Шахов встал. — Жаль, что вы не подумали о последствиях. Я вам намекал, предупреждал. Нельзя же быть такими непонятливыми!

— Зачем же так плохо думать о нас? И намеки ваши, и предупреждения мы поняли не сегодня. Но и наше терпение кончилось, так что с этой минуты мы находимся в состоянии войны.

Шахов пожал плечами и молча вышел.

— То, что вы его предупредили о начале войны, — перебор, — сказал Заместитель. — Это могли позволить себе только американцы в Персидском заливе.

— А какое нервное напряжение было у Ирака, — не согласилась я. — Ждать и не знать, когда и где будет нанесен первый удар.

— Нам нечем его наносить, — сказал Заместитель. — Лично мне нужно срочно проконсультироваться с Иваном Кирилловичем. Скажите Насте, чтобы она заказала билеты на Женеву.

— Билеты будут заказаны, — пообещала я, — но мне надо еще несколько дней.

— Вера, мы в одной упряжке. Давайте договоримся, что вы ничего не будете предпринимать, не проинформировав меня. Я не прошу согласовывать, но хотя бы информируйте! Сегодня каждый шаг может быть шагом к пропасти.

— Очень образно, — сказала я. — Буду информировать, советоваться, просить помощи. Все буду делать, чтобы не упасть в пропасть.

Телевизионная группа приехала на следующий день, вернее, вечер. Так договорилась Настя: чтобы об интервью знало как можно меньше людей. Интервью должно было пойти в эфир на следующий день.

То, что телеведущая так быстро согласилась взять интервью и поставить его в ближайшее время, подтверждало, что материал для нее интересный. Но пришлось заплатить дополнительно за срочность.

Теперь надо было ждать подвохов. Ведущая моложе меня лет на семь, значит, университет закончила три года назад. Я ее видела на экране телевизора уже два года, карьера стремительная или из телевизионной семьи: родители знали, в какую редакцию направить и в какой передаче пробоваться. Семья явно обеспеченная, судя по одежде, теперь я уже могла определить стоимость ее узких шелковых брюк, туфель, деловой сумки и блузки. Все модели хороших домов. Часы по цене не уступали моим «Картье». Может быть, правда, вышла замуж за богатого.

Она быстро протянула мне руку.

— Марина.

— Вера.

— Хотя вы хорошо заплатили за интервью, я работаю не только на вас, но и на свою телекомпанию, и на зрителей, которых мы обязаны информировать, — начала она. — Я буду задавать вопросы, вы — отвечать. Я могу сократить повторы и вырезать один кусок из ваших ответов. Только один. Я вам покажу запись сразу после интервью. Это уступка для тех, кто платит. Дублей не будет. Вы не можете мне сказать: остановитесь или давайте я это скажу по-другому. Условия принимаются?

— Принимаются, — сказала я. Ей вряд ли приходилось брать интервью у учительниц, реакция у большинства из нас мгновенная.

— Готовы? — спросила ведущая у оператора и осветителя.

— Готовы, — ответил оператор, полный, по-видимому очень сильный физически, если судить по покатым плечам и рукам молотобойца. Камеру оператор установил на штативе, но, наверное, если ее потаскать несколько часов, не надо никаких занятий на тренажерах.

— Начали, — сказала ведущая.

На камере зажглась красная лампочка, и она задала первый вопрос:

— Кому труднее заниматься бизнесом в России — мужчинам или женщинам?

— В России — мужчинам, — ответила я.

— Почему?

— Бизнес — это в первую очередь предвидение: чего можешь, чего не можешь, а если можешь, то когда и в каком месте? Советские мужчины не зарабатывали деньги, а получали получку и отдавали деньги женам. И моя бабушка распоряжалась деньгами, и моя мать, и я тоже. Только гений сегодня сможет прокормить семью на пятьсот тысяч. А наши женщины справляются, потому что умеют считать и комбинировать возможное с невозможным. Женщина всегда знает, сколько у нее макарон, гречки, подсолнечного масла. Она знает, где продукты дешевле, знает, где покупать продукты оптом, а где в розницу. Бизнес — это всегда здравый смысл и расчет. Казалось бы, президент судоходной компании и учительница математики в средней школе — что тут может быть общего? Все то же — здравый смысл и расчет. Я знаю, где наши суда в данный момент, куда идут, что везут, где и чем будут загружаться, когда у них ремонт, сколько денег на счете компании.

Я увидела, что оператор начал поворачивать ручку на объективе. Наезжает трансфокатором, догадалась я, переходит или на меня, или на нее. Я на всякий случай улыбнулась.

— Это замечательно, — сказала ведущая. — Замечательно, что вы так много помните и знаете. А знаете ли вы, сколько у вас денег в кошельке?

Первая подсечка, подумала я тогда, но ответила мгновенно:

— А вы?

— Обычно задаю вопросы я. — Ведущая мило улыбнулась. Я улыбнулась ей в ответ.

— В кино так отвечает следователь, который ведет допрос. — Я выиграла несколько секунд. — Но я не подозреваемая, а вы не следователь. Я предлагаю вам пари. Если я, назвав количество денег в своем кошельке, ошибусь на тысячу, все мои деньги — ваши. Я вам даю фору. Вы можете ошибиться на пять тысяч. Но если вы ошибетесь на большую сумму, все ваши деньги — мои.

По едва заметной усмешке оператора я поняла, что он не дружит с ведущей.

— Согласна, — сказала ведущая. Она задумалась ровно на столько, сколько телеоператору нужно было, чтобы дать ее крупный план. — Перед выходом из дому у меня было пятьсот двадцать пять тысяч. Я выпила кофе с бутербродом, купила пачку сигарет. Значит, у меня пятьсот пять — пятьсот семь тысяч? А у вас?

— У меня триста тысяч пятьдесят пять рублей.

— Деньги на стол, — сказала ведущая.

Она вытряхнула деньги из своего кошелька, я вынула из своего. Ведущая начала считать мои деньги, она считала так, чтобы их увидели будущие зрители.

— Поразительно! — восхитилась ведущая. — Ровно триста тысяч пятьдесят пять рублей.

Я пересчитала деньги ведущей и сообщила ей:

— У вас не хватает двухсот пяти тысяч.

— Вы ошиблись, — сказала ведущая очень уверенно.

— Считайте. — Я пододвинула ей денежные знаки. Ведущая пересчитала деньги и задумалась.

— Может быть, вы кому-то одалживали?

— Ну конечно!

— Одолжить двести тысяч и забыть про это? Я таких женщин не встречала.

— Сорок тысяч на день рождения режиссера, — вспомнила ведущая, — еще я купила журнал… все равно не сходится… Я проиграла… Сдаюсь. — И ведущая подняла руки и придвинула свои деньги к моим.

Оператор укрупнил деньги трансфокатором.

— Спасибо, — сказала я. — Я, конечно, знаю, сколько у меня денег в кошельке, но не настолько точно. Но я открою вам секрет. Я готовилась к интервью. Своими ответами я подталкивала вас к вашему вопросу. Это прием, которым мы, педагоги, в школе очень часто пользуемся, чтобы подтолкнуть вопросами ученика к правильному ответу. Я явно хвасталась своими достоинствами и, зная по передачам, что вы часто своими вопросами загоняете собеседника в тупик, предположила, что вы можете задать и этот вопрос, поэтому на всякий случай пересчитала свою наличность. Помните, когда вы задали вопрос директрисе швейной фабрики, которая очень хвасталась новыми моделями, почему же она их не носит сама? Я, по сути, вас просто спровоцировала.

— Мне нравится ваша откровенность. Но будете ли вы столь откровенны, если я вам задам очень неприятный вопрос?

Я выдержала паузу, понимая, что сейчас оператор снимает крупный план, и пообещала:

— Буду.

— Насколько я знаю, вы не получили государственной поддержки на строительство сухогрузов. Тендер выиграл давний конкурент вашей компании Шахов. Учитывая, что дела вашей компании последний год шли не блестяще, вас в ближайшее время могут объявить банкротом. Я права?

Я ее явно недооценила. Меньше чем за сутки она собрала довольно много информации. А если она связана с Шаховым? Через мужа, родителей, знакомых и перед интервью с ними консультировалась? И Шахов заплатил ей намного больше, чем заплатили мы? Этого я не предусмотрела. По-видимому, я затягивала паузу. Она повторила:

— Я права?

— Нет, вы не правы. — Я уже просчитала все последствия своего ответа. — Шахов получил государственную поддержку с условием, что в его проект вложат средства иностранные инвесторы. Но эти средства он вряд ли получит. У него плохая репутация. Он еще в советские времена был уличен в сбыте контрабанды и даже исключен из партии.

— Сегодня это может расцениваться скорее как достоинство. Значит, он еще тогда отстаивал принципы рыночной экономики.

— Нарушение законов не входит в принципы никакой экономики. В свое время Шахов работал в ЦК комсомола. И поставлял девочек своим старшим партийным товарищам. Но одна девушка не выдержала позора и повесилась. Шахова убрали из ЦК комсомола и задвинули в министерство на не очень большую должность, но и здесь он поддерживал отношения с криминальными структурами, как, впрочем, и сейчас тоже.

— А вы не боитесь, что ваш конкурент подаст в суд и потребует с вас сотни миллионов за упущенную выгоду и оскорбление его чести и достоинства?

— В суд он не подаст. На судебном разбирательстве могут всплыть многие невыгодные для него факты.

— Своим ответом вы его провоцируете и подталкиваете к суду.

— Пусть подает. — Я попыталась это сказать как можно небрежно. — Тогда мы подадим встречный иск. У нас достаточно законов, чтобы потребовать с него сотни миллионов за упущенную выгоду и нанесение оскорбления моей чести и достоинству.

Ведущая не дала мне передышки и сразу же задала следующий вопрос:

— А как вы относитесь к слухам, что после автомобильной аварии ваш отец потерял рассудок и вы его держите в частной клинике для душевнобольных? Его уже два месяца никто не видел и никто не знает, где он находится.

— Никакого секрета нет. Отец в Швейцарии, ему сделали операцию. И очень скоро он вернется к управлению компанией.

— И вы снова станете обыкновенной учительницей?

— Я не обыкновенная учительница, я хорошая учительница. Но в школу я вряд ли вернусь. Мне понравилось заниматься бизнесом, и для меня найдется место в компании.

— Меня восхищает ваша уверенность. Но этим интервью вы сделали из Шахова непримиримого противника. Согласно условию я могу сделать одну вырезку наиболее резких ваших выражений и закончу интервью на оптимистической ноте: «Я не обыкновенная, я хорошая учительница. Мне понравилось заниматься бизнесом, и для меня найдется место в компании».

— Не надо ничего вырезать. Шахов — давний конкурент нашей компании, а с недавнего времени даже противник, который действует бандитскими методами. Так что считайте эти высказывания не моим просчетом, а моим ему предупреждением.

Красная лампочка горела на камере, значит, съемка не прекращалась. Оператор укрупнял план, наверное ведущая и оператор заранее договорились, как будет заканчиваться интервью. И я улыбнулась своей лучшей улыбкой.

Коля отвез меня домой. Теперь меня всегда сопровождал один из тех охранников, которые заменили парней, набранных Викуловым. Он шел впереди меня, заходил со мною в квартиру и только после этого уходил.

Весь тот вечер, как, впрочем, и предыдущий, я ничего не могла делать. Я ждала, что позвонит он. Но он не звонил. Я решила раньше лечь спать, но не смогла уснуть и сидела перед телевизором, переключая программы.

Утром я приехала в офис и позвонила в клинику Женевы. Трубку снял отец. Я решила ничего ему не сообщать о проигранном тендере. Отец отвечал вяло, я его разбудила, забыв, что в Швейцарии раннее утро, а отец поздно ложился и поздно вставал.

Телеведущая позвонила, что интервью будет показано завтра. Программа «Деньги» выходила в середине дня, когда все деловые люди были в своих офисах. По данным телекомпании, это было наиболее подходящее время. Вечером люди, принимающие решения, были на деловых встречах, ужинах, переговорах, в ночных клубах.

Заместитель и Малый Иван перебирали варианты выхода из катастрофы и принимали оперативные решения. Старый эсминец, который наша компания купила и продала Японии на металлолом, во время шторма оторвался от буксира и стал неуправляемым. Юрист, Малый Иван и Заместитель просчитывали, какие штрафные санкции могут быть применены к нашей компании, связавшись с лондонской адвокатской конторой, которая вела наши международные дела. Я слушала, многое понимала, а чаще не понимала.

В конце дня он зашел ко мне, сказал, что будет в офисе завтра во время телевизионной передачи, но не спросил, как я надеялась, что я делаю вечером. Я ничего не делала. Мужчина может пойти в ресторан, в клуб и один. Я не могла пойти одна. Это могло быть расценено, как будто я ищу приключений. Я не была членом ни одного из клубов деловых людей, у меня не было ни одного знакомого мужчины, который бы мог сопроводить меня. Вечерние клубы в своей рекламе сообщали, что девушки в клубы проходят бесплатно. Но эти правила были для девушек с определенной специализацией, моя специализация — одинокая молодая женщина, учительница, с дочерью и матерью, проживающая в двухкомнатной малогабаритной «хрущобе», временно исполняющая обязанности президента компании, зиц-председатель, которая очень скоро может снова на остаток летних каникул встать за прилавок палатки с овощами.

В этот вечер я снова была одна у себя в квартире. В предыдущие вечера я уже позвонила всем подругам, знакомым и родственникам, кому не звонила месяцами. И я решила нарушить запрет Игоря выходить из квартиры одной, без охраны. Я открыла свою старую записную книжку. Во мне проснулась женщина. Я решила переспать с любым из знакомых мужчин, которые мне симпатизировали, предлагали, намекали или когда-то добивались меня. Я это сделаю назло тебе, сказала я, хотя никакого зла на него не держала. Я просто хотела, чтобы он позвонил, приехал бы ко мне или отвез меня к себе. Мне стало вдруг жарко. И впервые в жизни я вдруг поняла, что если мужчина чувствует то, что чувствовала я сейчас, он готов к насилию. Но мужчина может насиловать, женщине и этого не дано. Я перелистывала записную книжку — букву за буквой — по алфавиту. Женат, женат, женат… В больнице, за рубежом, в отпуске. Все. Ни одного, кому я могла бы позвонить и сказать: мне грустно, приезжай. Я больше не могла оставаться одна и набрала телефон Риммы. Хотя бы поговорить, обсудить. Мужчины, наверное, в таком состоянии напиваются. Римма не сразу сняла трубку. И когда я услышала ее голос и с трудом сдерживаемое дыхание, будто ее остановили во время марафона, я все поняла.

— Иван у тебя?

— Да, — ответила Римма, вздохнула и добавила: — На мне.

— Удачи на дорогах, — почему-то сказала я и поняла, почему сказала: в этот момент на экране телевизора выступал инспектор ГАИ, — и положила трубку.

Ночью я плохо спала, просыпалась, встала рано. Хотела сделать пробежку — вспомнила запрет Игоря не выходить из дома одной, снова легла. В офис я приехала с ватной головой, читала газеты и ждала.

В кабинет вошла Настя, включила телевизор и сказала:

— Адмирал и Будильник хотят посмотреть передачу у тебя в кабинете. Здесь самый хороший телевизор.

— Ладно, — вяло согласилась я.

— Что с тобою? — обеспокоенно спросила Настя.

— Тоска зеленая.

— Есть один проверенный способ отвлечения, — посоветовала Настя. — Когда все противно, вспомнить, чего тебе недавно хотелось, поехать в магазин и купить.

— Ничего не хочу покупать. Все, о чем мечтала, уже куплено.

— Но чего-то ты хочешь?

— Мужика хочу. — Я ответила, как ответила бы Римма.

— Конкретного или вообще?

— Уже вообще.

— Нет проблем, — сказала Настя. — Уже есть фирмы, которые поставляют трахальщиков.

— Ты пользовалась услугами этих фирм?

— Нет. Мне уже не платят, но, правда, еще и не берут денег.

— Странное ощущение. Два года ничего такого не чувствовала.

— Так бывает, — успокоила Настя, — когда развяжешь, трудно остановиться. Три минуты осталось, я зову их, а потом обсудим. Как ты могла заметить, я женщина деликатная, ни о чем тебя не расспрашивала.

— Я тебе благодарна за это.

Настя вышла, и почти тут же вошли в кабинет Адмирал и Заместитель.

Пошли, как обычно, оперативные сообщения о биржевом курсе доллара, зарубежная информация и, наконец, интервью. Не знаю, где они нашли фотографии отца и Полины, но вначале было рассказано об их браке, об автомобильной катастрофе. После улыбающейся молодой Полины я показалась себе совсем взрослой женщиной, немного скованной, говорящей медленно, с паузами. Но с каждым следующим своим ответом я все больше нравилась себе, я была симпатичной, даже красивой, раскованной. Я посмотрела на него и Адмирала. Мне хотелось увидеть радость на их лицах, но Адмирал хмурился, а он, как мне показалось, даже не смотрел на экран, вернее, он больше слушал, чем смотрел. Ведущая почти ничего не вырезала: ни наше пари и пересчет денег, ни моих последних слов о предупреждении Шахову, и заканчивалось интервью моей улыбкой.

Как только закончилось интервью, Настя внесла для нас кофе. Он и Адмирал молчали. Я не выдержала и спросила:

— Я вам не понравилась?

— Ну почему же? Красивая и глупая, — сказал Адмирал.

— За красивую — спасибо, а по поводу глупости объясните, — попросила я.

— Сильные не угрожают и не дразнят зверя.

— Согласна, зверя не дразнят, его уничтожают, если он нападает. Ваши предложения по уничтожению? А! У вас нет предложений? А у меня есть.

— Давай, поучи старого дурака, — сказал Адмирал.

— Я заказала билеты на Лондон. Завтра вылетаем к этому сэру Идкинду вместе с Александром Петровичем и попробуем убедить. Не вылетим завтра мы — послезавтра там будет Шахов.

— Сэра Идкинда надо вначале предупредить и получить его согласие, — сказал Заместитель.

— Я вчера предупредила.

— И что?

— Ответили, что он не может нас принять в связи с занятостью и просит отложить время приезда. Ничего, подождем, когда он освободится, но ждать будем там, в Лондоне.

— Вера, если бизнесмен сообщает, что не может принять, это означает, что он принял решение пока не иметь с нами дела или не решил еще, стоит ли иметь дело в данный момент. Я думаю, его представитель здесь, в Москве, посмотрев эту передачу, уже звонит в Лондон и рассказывает о вашем интервью. Как поступает бизнесмен, узнав о скандале, в который он может быть втянут? Дистанцируется. Пусть они там разберутся между собою, а я подожду и соберу дополнительную информацию. А информацию он получит негативную. Мы не сообщили ему об автомобильной аварии и об операции Ивана Кирилловича. Сейчас он это узнает. И о проигранном нами тендере узнает.

— Но если мы проиграем, он проиграет вместе с нами, — сказала я.

— Он не проиграет. Согласно договору в случае банкротства или ликвидации нашей компании в первую очередь выплачиваются деньги иностранному инвестору. Он не выиграет, но и не потеряет.

Я понимаю быстро. Оказывается, здравый смысл помогает не всегда. И наверное, у англичан другой здравый смысл, чем у русских, а у бизнесменов не такой, как даже у самых умных учительниц. Если бы было так, то все учительницы занимались бы бизнесом и были, если не счастливыми, то хотя бы богатыми.

— Я пойду к Насте. Мне надо выпить, — сказал Адмирал.

Мне надо было остаться одной, но Заместитель не уходил.

Тогда я встала и подошла к окну. В сквере напротив стояли две юные женщины с колясками, что-то обсуждали и безмятежно смеялись. Им не надо принимать решений, за них решают их мужчины. Мне стало себя жалко. Ну почему везет другим женщинам, а не мне? Я пыталась сдержаться, но все-таки заплакала. Теперь я пыталась не всхлипнуть и не шмыгать носом, я не знаю почему, но слезы всегда вызывают у меня легкий насморк. Я не хотела, чтобы он видел меня такой.

Я почувствовала, что он стоит рядом.

— Перестань, — сказал он и обнял меня за плечи. — Я найду выход. Я люблю тебя.

Он говорил тихо. Я ждала, что он повторит последние слова, но он не повторил, может быть мне показалось? Наверное, все-таки показалось — я просто хотела услышать эти слова.

В кабинет вошел Адмирал и сказал:

— Чего мы, собственно, боимся? Хуже не будет.

— Мне нужен список фамилий директоров военных судостроительных заводов, — сказал Заместитель.

— На военных заводах нет директоров, а есть начальники заводов.

— Пусть будут начальники, — согласился Заместитель. — У вас он есть?

— Конечно, — ответил Адмирал. — Эти двадцать фамилий я держу в голове. Раньше я помнил до семи тысяч фамилий.

Наверное, на этот раз Настя налила Адмиралу больше, чем он принимал за один раз. Но разговорчивость Адмирала дала мне возможность воспользоваться платком.

Я села за свой стол. Адмирал писал фамилии начальников военно-морских заводов.

— А теперь объясняю свой план, — сказал Заместитель. — Сэр Идкинд получил заказ из Южной Африки на строительство катеров береговой охраны. В прошлый свой приезд в Россию он пытался разместить заказ на военных заводах. Но адмиралы из Министерства обороны будто с цепи сорвались. Только по мировым ценам. Мы обещали ему помочь, но не смогли. Адмирал, это ваша епархия. Нужен завод, который построит катера на треть дешевле, чем заводы Европы и Азии. И построит добротно и в срок.

— Нет таких заводов в России, — ответил Адмирал. — Себе в убыток никто работать не будет.

— Нужен умный директор…

— Начальник, — поправил Адмирал.

— Начальник, — поправился Заместитель, — который может понять, что можно и надо сработать себе в убыток, чтобы завоевать потенциальный рынок, надо пойти сегодня на убытки, чтобы завтра получить прибыль. Вы знаете всех руководителей морского военно-промышленного комплекса. Нужен умный начальник. Если вы его не найдете, не найдет никто.

Адмирал, подумав, вставил в свой список еще несколько фамилий.

— Садись ближе, — сказал Адмирал Заместителю. — Ты многих знаешь.

Они сели рядом. Адмирал подчеркивал очередную фамилию и давал характеристики:

— Капитан первого ранга. Под пятьдесят. На заводе десять лет. Служака. Примерный. Только по приказу. Завалил завод. На риск не пойдет.

Капитан первого ранга. Шестьдесят два года. Болеет. Должен уйти на пенсию. Рисковать не будет.

Вице-адмирал. Крупняк. Я знаю, что он скажет: «Я не блядь, чтобы продаваться так дешево».

Контр-адмирал. Из подводников. Начнет переговоры, съездит в Лондон со своей любовницей, потом все спустит на тормозах.

Капитан первого ранга. Специалист по судам на подводных крыльях. Умный, четкий, обеспечил завод заказами под завязку. В новых заказах не нуждается.

Полковник. Будет согласен на все, но заказа не выполнит, подведет.

Этот дурак, осторожный. А вот, кажется, есть. Назначен недавно. Умен. Рисковый. Пытается сохранить кадры. Надо к нему подъехать.

— Он где? — спросила я.

— В Петербурге.

Я вызвала Настю и попросила заказать билеты на самолет в Петербург.

С этого момента у меня образовались провалы в памяти. Похожее со мною случалось, когда я забеременела и ждала рождения Анюты. Я запомнила только свои ощущения и забыла все остальное, что происходило в моей жизни эти несколько месяцев.

В Петербурге нас встретил молодой морской офицер с погонами капитана третьего ранга, одна звездочка на погонах. Он был в белых брюках и белой рубашке с короткими рукавами, молодой, почти мой ровесник. Как только я его увидела, я сразу поняла: мы договоримся. Я уже привыкла, что со старшими, как с детьми, приходится в разговоре все упрощать, адаптировать. Я привыкла, что со старшими надо казаться глупее, чем они, надо выбирать выражения, чтобы не раздражать. А сейчас передо мною стоял молодой мужчина, загорелый, с мощными руками.

— Ну и ручища! — не сдержалась я. — Культурист?

— Гребля. На восьмерке.

По тому, как он смотрел на меня во время переговоров, я поняла, что понравилась ему, но романа у меня с ним не будет. Слишком озабочен. Все просчитывает. Моряк довольно быстро понял, что заказ Идкинда даст возможность продержаться почти год. Корабелы будут получать зарплату, он даже сможет вернуть наиболее квалифицированных судовых сборщиков, которые ушли с завода и перебивались случайными заработками.

— У меня заложено несколько торпедных катеров, которые мы должны демонтировать на металлолом. Если заказчик согласен получить самые быстроходные суда береговой охраны, мне даже не потребуется переналадки. Первое судно мы могли бы сделать уже через три месяца.

Потом, как мне сказали — по морской традиции, собрались в кают-компании на обед, потом нам готовили данные по судам, и, наконец, последним вечерним самолетом мы вылетели из Петербурга в Москву.

Утром в Лондон ушел факс с нашими предложениями по заказу Идкинда. Через два часа пришел ответ от Идкинда. Он благодарит нас за оказанное содействие и сообщит нам в ближайшее время, когда он сможет прилететь в Москву.

— Придется ждать, — сказал Заместитель.

— Нет.

Может быть, я была излишне категоричной. Но если Идкинд прилетит в Москву, он будет решать свои проблемы. И, собрав достаточно информации, обязательно встретится с Шаховым. Шахов сам добьется этой встречи. Шахову надо совсем немного: чтобы Идкинд подписал хотя бы протокол о намерениях, который Идкинда ни к чему не обязывает, но Шахову дает возможность получить первые деньги из российского Министерства финансов.

— Нет, — повторила я, — ждать не будем. Пока мы действовали совершенно правильно. Мы договорились о выполнении заказа, сообщили этому Идкинду о примерной стоимости заказа. Он получает прибыль, на которую не рассчитывал. Как говорит моя мама: прежде чем взять, надо дать.

Заместитель и Адмирал переглянулись.

— Как-как ты сказала? Прежде чем взять, надо дать?

И только тогда я поняла смысл, который вкладывал Адмирал в мои слова.

— Я же не в женском смысле этого слова. — Я начала краснеть.

— Мы так и поняли, — успокоил меня Адмирал. — Дать — это значит лечь под кого-то не в буквальном смысле, а в фигуральном.

— Вот именно, — подтвердила я. — Мы сделали сэру Идкинду подарок, значит, мы можем рассчитывать на взаимность. В конце концов, в Лондоне у нас могут быть и другие дела, кроме дел с сэром Идкиндом. — Но, прилетев в Лондон, мы заставим этого сэра говорить с нами.

— Предположим, он согласится встретиться с нами. Поблагодарит еще раз за оказанную услугу, но пока, до выяснения наших финансовых возможностей, воздержится вкладывать деньги в наш проект. Тогда что? — спросил Заместитель.

— Тогда мы можем предложить свои услуги этим африканцам по постройке судов. И сами получим не очень большую, но все-таки прибыль.

— И навсегда потеряем сэра Идкинда как партнера. В серьезном бизнесе такие бандитские методы не прощают. Мы испортим свою репутацию.

— А у нас нет другого выхода, — ответила я. — Если партнер не приходит на помощь в трудной ситуации, такого партнера все равно надо менять.

— А как насчет репутации? — спросил Заместитель.

— А никак, — ответила я. — Если это угрожает жизни моей дочери, матери, отцу или очень близкому человеку, мне плевать на собственную репутацию. Но это на самый крайний случай. Но почему мы все время берем только самый неблагоприятный для себя вариант? Может быть, сэр Идкинд поймет нас. В конце концов, ему выбирать: иметь ли дело с бандитом Шаховым…

— Или с нами, — вставил Заместитель, — которые еще не стали бандитами, но готовы ими стать.

— Я не бандитка. Я честная, я очень честная женщина. Но на меня напали. Что мне делать? Вы — мужчины, помогите мне, спасите. Меня обижают, оскорбляют, со мною пытаются расправиться даже физически. Скажите, что мне делать?

— Летим в Лондон, — сказал Заместитель. — Как это ни противно, но пока у нас нет другого выхода.

В Лондон мы летели на «боинге». Я с Анютой летала на наших «ТУ-134» в Сочи и Евпаторию. В детстве она часто простужалась, и врачи рекомендовали свозить ее на юг. Я, маленькая, и то испытывала неудобства в узких креслах, зажатая с двух сторон пассажирами. По времени до Сочи лететь столько же, сколько и до Лондона. Я, может быть, впервые в жизни поняла, какой комфорт дают деньги. Широкие кресла, замечательная еда. Заместитель пил виски, я джин с тоником, и в Лондон мы прилетели в приподнятом настроении. Взяли такси и приехали в гостиницу, номера в которой заказали еще в Москве. В этой гостинице Заместителя знали, они с отцом всегда останавливались здесь. Гостиница на одной из тихих улиц, почти в центре Лондона, трехзвездочная, как объяснил Заместитель, но пятизвездочные отели я видела только в кино, поэтому сравнивать не могла. Мне понравился номер с широкой кроватью, с телевизором, холодильником и даже встроенным в нише электрическим чайником.

Я зашла к Заместителю, у него был точно такой же номер с точно такой же кроватью.

Впереди был целый вечер. В Лондоне было так же жарко, как и в Москве. Он хорошо знал город, мы ходили по улицам и площадям, о которых я читала в книгах Диккенса и Голсуорси. Англичане не меняют названий улиц в отличие от нас.

Устав, мы зашли в паб и пили пиво. В пабе были не только англичане, слышалась и немецкая речь. Вокруг было много негров, мне даже показалось, что их больше, чем белых. Со мною пытались заговорить, но я не понимала, и меня не понимали с моим школьным английским. Но Заместитель, вероятно, говорил хорошо и бегло, и я успокоилась. Единственное, чего я боялась, — это потерять его в толпе, поэтому все время держалась за его руку. Без него я, пожалуй, смогла бы добраться только до гостиницы и только на такси, карточку с названием гостиницы я сразу же положила в сумочку, как советовала мне Римма. У нее был опыт путешествий по другим странам, три года она была любовницей какого-то чиновника, и он, выезжая, всегда брал ее, а его жена была занята с внуками.

Мы посидели в небольшом ресторанчике, и я попробовала английский бифштекс, который оказался огромным.

Я с облегчением сбросила новые туфли. Мне о многом хотелось его расспросить, но я помнила, зачем мы сюда приехали.

— Расскажи мне о сэре Идкинде, — попросила я.

— Еврей, — начал он.

— А что, евреи тоже бывают сэры? — спросила я, правда тут же поняла, что сказала глупость.

— Здесь все сэры, — рассмеялся он. — Ты путаешь с пэром и лордом.

— Извини.

— Идкинд — это от женского имени Идка. У евреев очень часты фамилии от женских имен: Фридка, Малка. Отсюда — Фридкины, Малкины, Идкинды. Прадед Идкинда эмигрировал из белорусского местечка Шклов в конце прошлого века. А брат прадеда Идкинда остался в России, взял фамилию по названию Шклова и стал Шкловским.

— Значит, представитель его фирмы в Москве Шкловский. Родственник?

— Ты быстро соображаешь.

— Ты доходчиво объясняешь. А что представляет собой сэр Идкинд?

— Ему чуть больше семидесяти, воевал с немцами.

— Он очень богатый?

— Думаю, да. Но если об американцах почти всегда известно, сколько миллионов они стоят, то англичане свое состояние не рекламируют.

— Он рисковый?

— Да. Иначе он не был бы богатым, потому что его отец владел аптекой, а у него два десятка судов. Хватит о сэре Идкинде. Эту проблему мы будем решать завтра, а сегодня расслабься и получай удовольствие. Ты — в Лондоне, величайшем городе мира.

— Я должна многое посмотреть, — согласилась я и протянула ему список музеев, который составила мне Римма.

Он посмотрел список и сказал:

— Очень напряженная программа.

— Я справлюсь, — заверила я его.

После ресторанчика мы гуляли по Лондону. Он рассказывал мне об английских королях и королевах. Я, конечно, старалась запомнить, но меня больше интересовали ярко освещенные витрины и цены. Я тут же переводила фунты стерлингов в рубли, сравнивала московские и лондонские цены. Сравнение было не в пользу Москвы.

Мы вернулись в гостиницу после полуночи. Он остался у меня. Последнее, что я запомнила, это рассвет и тишину. Проснулась я при ярком солнце, которое било в окна. Он сидел за столом с бумагами.

— С добрым утром! — Он поцеловал меня, снял телефонную трубку и заказал завтрак в номер.

Женщин, завтракающих в постели, я видела только в кино. Если честно, мне завтракать в постели не очень понравилось. Хотя столик был удобный, я все время боялась опрокинуть кофе.

— Начнем, — сказал он и сразу преобразился. В разговоре по телефону он был бодрым и напористым. Я пыталась определить по выражению лица, что именно ему отвечают, но не могла ничего определить. Он улыбался, так же улыбаясь, положил телефонную трубку и сразу же помрачнел.

— Сэра Идкинда нет в офисе. Как только он появится, нам позвонят.

— С кем ты говорил?

— С его помощником…

Мы сидели в номере и ждали звонка из офиса Идкинда. Наконец позвонил помощник и сообщил, что сэр Идкинд улетает в Сингапур и будет в Лондоне через десять дней.

— Идкинд выжидает и вряд ли примет нас сейчас.

— У тебя есть знакомые в офисе Идкинда, к которым ты мог бы зайти просто так? Поздороваться?

— У меня есть такие знакомые, но просто так, без дела в офис не приходят. Если бы ко мне в Москве зашел бы просто так англичанин, заранее не оговорив время своего визита, я бы подумал, что у него поехала крыша. Здесь подумают точно так же.

— Но мы не можем сидеть в Лондоне десять дней и ждать, когда он вернется из Сингапура!

— Не можем… Я предлагаю пройтись, на ходу думается лучше. Сколько тебе нужно времени на сборы?

— Пятнадцать минут.

— Встречаемся в холле через пятнадцать минут.

Я приняла душ, надела деловой костюм и спустилась в холл гостиницы.

Он уже ждал меня в холле. В костюме и в галстуке.

Мы вышли из гостиницы. В офисах, по-видимому, был обеденный перерыв. На улицах как-то сразу появилось много молодых людей и девушек в костюмах, несмотря на жару. Молодые люди при галстуках, девушки в галстучках. Мы не выделялись среди них. Мы были похожи одеждой, сумками и, может быть, отличались только озабоченными лицами. Все кафе и стулья на тротуарах возле ресторанчиков сразу оказались занятыми. И так же сразу, минут через сорок, стали свободными.

— Кажется, у меня есть идея, — сказал он. — В компании Идкинда работает американец, он женился на англичанке. В прошлый мой приезд он пригласил меня на ужин. В этот раз я могу пригласить его. От него мы можем получить кое-какую информацию, правда он занимается не Россией, а Южной Америкой, но интересуется российскими делами.

Мы вернулись в гостиницу, и он позвонил своему знакомому американцу, оказалось, что у того этот вечер занят, и они договорились встретиться завтра вечером.

— Прости, — сказал он мне. — Я не в форме. Ты можешь погулять одна часа два. Я немного посплю и снова буду готов к труду и обороне, как говорит Адмирал.

Я его поцеловала и пошла гулять. Я боялась заблудиться, поэтому, выйдя из гостиницы на улицу, заметила табачный киоск на углу, повернула направо и пошла, никуда не сворачивая. Я заходила в небольшие магазинчики, цены на обувь и одежду в них были чуть ли не вдвое ниже, чем в центре, правда и качество ниже. Два часа пролетели незаметно. Я вернулась в гостиницу и постучала в его номер. Он лежал на постели со стаканом виски, рядом стояли две бутылки виски, одна уже пустая, другая начатая.

— Не понимаю, — сказала я.

— Извини, — ответил он. — Мне необходимо было снять напряжение.

— Почему только русские снимают напряжение водкой? — спросила я.

— Это не водка, а виски, между прочим очень хороший, и, поверь, так снимают напряжение все: американцы, немцы, шведы, китайцы.

— И как часто ты это делаешь?

— По мере накопления напряжения.

— Но завтра ты будешь уже со снятым напряжением или у тебя этот цикл длится несколько дней?

— У тебя в семье были алкоголики? Откуда такие познания?

— От жизни. У половины моих подруг мужья пьют.

— Я сочувствую твоим подругам. Я не алкоголик, и завтра утром у меня будет абсолютно ясная голова.

— И все-таки я не понимаю. Стоило ли приезжать в Лондон, чтобы напиться. Это можно было сделать и в Москве.

— Вера, я в Лондоне двадцать первый раз. В Москве работа, а здесь непредусмотренная передышка, и я эту передышку разумно использую. Прости меня, но сегодня я не смогу сопровождать тебя в музеи и картинные галереи. Кстати, ты знаешь, что, когда наши за рубежом говорят: мы пошли по музеям, это значит, что они пошли по магазинам. Воспользуйся передышкой и пройдись по магазинам.

— У меня все есть.

— Всего никогда не бывает.

Он налил себе виски, выпил, спохватился и спросил:

— Прости. Что ты выпьешь? Может быть, холодного пива?

— Может быть…

Он налил мне пива из холодильника-бара. Говорят, сны человеку снятся при пробуждении. Все действие, на которое в реальной жизни надо затратить часы, мозг выдает за доли секунды. Не знаю, сколько мне потребовалось времени, но, наверное, не больше нескольких секунд, чтобы просчитать все возможные последствия. Завтрашняя встреча с американцем вряд ли сможет чем-то нам помочь. Решение принимает Идкинд, и вряд ли он с кем-то будет советоваться, как поступить с русскими, дела у которых идут, мягко говоря, не блестяще. Решить может только Идкинд, и поэтому нужна встреча только с ним.

— Завтра, — сказала я, — мы должны быть у офиса сэра Идкинда еще до того, как он приедет на работу.

— Сэр Идкинд не ездит на работу. Он ходит пешком. Ровно двадцать минут от дома до офиса вот уже тридцать пять лет.

— Тем лучше. Мы случайно окажемся рядом.

— В Лондоне случайно рядом не оказываются. Мы не рояль, который случайно оказывается в кустах. И мы не нищие и не просители, которые караулят у дома или офиса.

— Мы нищие и просители.

— Нет. Мы партнеры. У нас реальные деловые предложения. Мы должны сохранять лицо.

— И сколько времени мы будем сохранять это лицо?

— Сколько потребуется!

— Поспи, — сказала я ему. — Ты хотел поспать, и тебе надо выспаться.

Я вернулась в свой номер, достала старую записную книжку, в которой сохранился московский телефон моего бывшего жениха Бориса Рапопорта. К этому телефону я вчера, еще в Москве, приписала его лондонский телефон. Я предусмотрительная. Подруги удивлялись, но я никогда не брала в долг деньги. У меня всегда был неприкосновенный запас, о котором не знала даже мать. Он уменьшался, иногда тратился полностью, но всегда пополнялся. Перед отъездом из Москвы я узнала лондонский телефон Бориса и его двоюродного брата. Я записала телефон посольского сотрудника, знакомого Риммы, еще у меня был телефон представителя Аэрофлота, он был отцом одного из моих учеников, который закончил школу год назад, я его встретила недавно, когда он только что прилетел из Лондона. Перед отлетом я вспомнила всех своих знакомых, которые были связаны с Англией. Вряд ли Борис мог мне помочь, но в данный момент мне надо было с кем-то поговорить. Конечно, он мог быть не в Лондоне, я не особенно и надеялась его застать. Кто же днем сидит дома?

Я услышала женский голос:

— Алло!

— Добрый день, — сказала я. — Попросите, пожалуйста, Бориса.

В трубке молчали. Меня, наверное, не понимали. Я начала подбирать свои немногочисленные английские слова и не могла вспомнить, как по-английски «просить», сообразила, что можно сказать «плииз», но женщина уже спросила почти по-русски:

— Это Москва?

— Нет. Я из Лондона.

Я услышала, как женщина сказала:

— Борис, рашн леди.

Я ждала.

— Слушаю, — сказал Борис. Голос у него был более низкий, чем я помнила, но я не слышала его уже тринадцать лет.

— Борис, — сказала я, — это Вера Бурцева.

— Вера! — обрадовался Борис. — Ты из Москвы?

— Я из Лондона. Я в гостинице. Сейчас скажу, как она называется.

— Никакой гостиницы. Я хочу тебя видеть!

— Я тоже.

— Одну минуту, — сказал он совсем по-московски. — Вечером у меня переговоры по гастролям в Австралию. Значит, у меня есть три свободных часа.

— Мы можем встретиться завтра, — сказала я.

— Завтра с утра у меня репетиция, потом обед с американским продюсером. Как я рад, что ты застала меня! Диктуй адрес гостиницы, я за тобой заеду.

Я достала карточку гостиницы.

— Улица Хаф Мун, по-моему, гостиница «Стар».

— Знаю, — сказал Борис, — это рядом с площадью Пикадилли. — Он задумался. — Мне до твоей гостиницы ехать минут сорок, потом мы с тобою поедем в мой клуб пообедать. Нет, это нерационально. Дорога у меня займет почти два часа. Лучше ты доедешь на метро, это близко, а из клуба я тебя отвезу. Ты лондонское метро знаешь?

— Я поеду на такси.

— Русские на такси не ездят, у русских мало денег.

— Такие русские, как я, сейчас, как и раньше, ездят на такси, и у русских много денег.

— Не заводись, — рассмеялся Борис. — Ты совсем не изменилась. Записывай. Только английскими буквами. Отдашь этот листок шоферу такси и не забудь у него взять чек.

— Диктуй.

Борис назвал адрес клуба и начал диктовать его по буквам.

— Я записала. Ты, наверное, забыл, что я изучала английский в школе и в институте.

— Проверяй по буквам, — потребовал Борис. — Я тоже учил английский в школе и в Консерватории, здесь я переучивался несколько лет.

Борис продиктовал по буквам. В десяти словах я сделала четыре ошибки.

Шофер такси привез меня по адресу, который я записала. Почти квадратные английские такси сразу выделялись из потока машин. Мода их не коснулась, и в этом, наверное, была разумная консервативность.

Клуб располагался в старинном четырехэтажном особняке, судя по форме окон и простоте архитектурных решений, это была постройка конца шестнадцатого — начала семнадцатого веков. Перед отлетом в Лондон я взяла у Риммы несколько справочников и альбомов по Лондону. Она всегда говорила: «От мужиков ничего не остается. Вещи, которые они дарят, снашиваются. От путешествий остаются хотя бы справочники и альбомы».

На доме не было никаких вывесок. Я нажала на медную кнопку звонка. Дверь открыл средних лет джентльмен в темном костюме.

— Миссис Бурцева? — спросил он, заглянув в лист бумаги на пюпитре.

— Есс, — ответила я почти по-английски.

Я поднялась с ним на второй этаж, он открыл массивную темную дверь, и я оказалась в небольшом зале. Слева была стойка бара, над которой возвышался джентльмен в точно таком же костюме и галстуке, как и встретивший меня.

Шторы на окнах были полуспущены, и мне показалось, что уже поздний вечер, тем более что на тех столиках, за которыми сидели мужчины, горели свечи. Ни одной женщины, отметила я. Если бы я встретила Бориса на улице, то никогда бы не узнала его. Полный рыжеволосый мужчина, с короткой стрижкой, в льняном пиджаке, больше похожем на плащ, чем на пиджак, шел мне навстречу. Наверное, мне надо было протянуть руку, но я обняла его и поцеловала. Сидящий за ближайшим столиком джентльмен пил кофе и читал газету. Он даже не поднял голову, чтобы посмотреть на нас.

Мы сели за столик.

— Я заказал то, что ты любила раньше, — сказал Борис, — но сейчас подумал, может быть, твои вкусы переменились?

— Вкусы не переменились, — заверила я.

— Я заказал бефстроганов. Но я могу переменить заказ. Вот карта. Выбирай.

— Пусть останется то, что ты заказал.

— Ты совсем не переменилась. Только прическа.

— Прическа совсем недавно.

— Она тебе идет. Ты стала совсем не похожа на русскую. Костюм от Версачи.

— Ты стал разбираться в моде?

— Не только в моде. Рассказывай. Я хочу услышать обо всем. Я знаю, что ты замужем, у тебя дочь.

— У меня дочь, но не замужем. Я разведена. Это для тебя плохо или хорошо?

— Это для меня хорошо.

— А ты женат?

— Да.

— Она из эмигранток?

— Нет. Она англичанка. Еврейка.

— Она не из семейства Идкиндов? — спросила я.

— Почему Идкиндов? — удивился Борис.

— Потому что в Лондоне я знаю одного англичанина-еврея, Идкинда, больше никого.

— Нет, она из Блюменфельдов. Это немецкие евреи. Ее дед эмигрировал из Германии в тысяча девятьсот тридцать третьем году, как только Гитлер пришел к власти. Она родилась в Англии.

— А кто она по профессии?

— Она, — Борис задумался, — она жена. Я с нею познакомился в Израиле. Мои родители живут в Хайфе. Она была студенткой медицинского колледжа. Она фармацевт, как и ее дед и отец, но, после того как вышла за меня замуж, она стала женой. Участвует в разных благотворительных фондах. Ее отец имеет несколько заводов по производству лекарств в Англии, в Израиле, в Америке.

— Твой тесть — богатый человек.

— Я тоже достаточно богатый, потому что вкладываю деньги, которые зарабатываю музыкой, в производство лекарств. Люди всегда будут болеть, и им всегда будут нужны лекарства. А ты работаешь учительницей или уже стала директором школы?

— Нет. Я президент судоходной компании.

— В своей школе? — не понял Борис.

— Нет. Суда моей компании ходят по всем морям и океанам.

Я впервые назвала компанию своей. Наверное, потому, что в том, как он предположил, что я стала как максимум директором школы, было явное снисхождение.

— Я не очень понял, — сказал Борис. — Я помню, что твой отец работал в морском министерстве, значит, ты перешла на службу в морское ведомство?

— Нет, отец создал частную судоходную компанию, она акционерная, но семьдесят процентов акций у отца.

— Ты «новая русская»! — обрадовался Борис. — Я много слышал о «новых русских», но ни с одним из них не знаком. Из России в основном приезжают музыканты, которым я помогаю найти работу в оркестрах. Я думал, ты в Лондоне с туристической группой. Когда я увидел тебя, такую модную, уверенную, я подумал, что ты удачно вышла замуж. Но ты и без замужества счастлива и успешна. Может быть, ты и права, что не согласилась выйти за меня замуж.

— Как это не согласилась? — возмутилась я. — Это ты не женился на мне!

Я вспомнила наши бесконечные разговоры, когда он убеждал меня выйти за него замуж и уехать, а я убеждала его остаться. Я вспомнила, как со мною не разговаривала моя мать, поставив ультиматум: если выйдешь замуж за еврея, чьи родители в Израиле, можешь забыть, что у тебя есть родители. Мое замужество грозило отцу служебными неприятностями, а его как раз должны были утвердить в должности заместителя министра морского и речного флота. И я не могла представить, как уеду из страны, в которой выросла. Я ведь русская, а уезжали в основном евреи. Когда уехал Борис, я внушила себе, что он бросил меня, я даже не думала, что он может думать точно так же про меня.

— Наверное, я была не во всем права, — согласилась я. — Но я же была девчонкой. Ты был старше, умнее. А после того как уехал, от тебя ни одного письма.

— Ты же жила с родителями, — возразил Борис. — Письма из-за границы фиксировались КГБ. Я не хотел доставлять неприятности твоему отцу и тебе.

Я уже выкинула из памяти тот страх, который заложили в меня чуть ли не с рождения. Когда я познакомилась со шведскими студентами и они пригласили меня с подругами в Швецию, отец сказал: «Нет. Не надо светиться».

— Сейчас все изменилось, — сказала я Борису.

— Значит, ты в Лондоне по своим делам? — спросил он и попросил: — Расскажи. Очень подробно.

И я рассказала об автомобильной аварии, в которую попал отец, как я стала президентом компании, о Шахове, о проигранном тендере, об Идкинде. Я рассказывала Борису, как рассказывала бы врачу.

Я закончила рассказывать, и Борис спросил меня:

— Чем я тебе могу помочь?

— Советом.

— Здесь нужен профессиональный совет. Такие советы дают адвокаты. У тебя есть в Лондоне адвокат?

— Мы прибегаем к помощи адвокатской фирмы. Они представляют наши интересы в тяжбах со страховыми компаниями. Здесь нужен не адвокатский совет, а человеческий. Как бы ты поступил, если бы оказался на моем месте?

— Не знаю. — Борис задумался. — Я бы обратился к своему адвокату. Это ведь англичане первыми сказали: мой дом — моя крепость. И моя Англия — моя крепость. Они в этом абсолютно убеждены. Я позвоню своему адвокату.

Борис достал из своего балахона мобильный телефон, набрал номер и заговорил на непонятном мне языке, это был не английский, по-английски он сказал только адрес клуба.

— Извини, — сказал Борис, — мой адвокат считает, что я плохо говорю на иврите, и требует, чтобы я с ним говорил только на иврите.

— Разве адвокат может требовать? — удивилась я. — Он может только предлагать, а ты — соглашаться или не соглашаться.

— Я согласился. — Борис вздохнул. — Моя жена говорит на иврите, мои дети говорят, один я такой тупой.

— И ты с ним будешь говорить на иврите и переводить мне?

— Мы будем говорить по-русски. Он вырос в Ленинграде, извини, вы теперь говорите «в Санкт-Петербурге». Он живет недалеко и будет здесь через десять минут.

Адвокат оказался грузным, пятидесятилетним мужиком в джинсах, кедах и майке с какой-то надписью, которую я перевести не могла. Борис представил его, и мне пришлось в укороченном варианте пересказать ему то, что я рассказала Борису.

— Тебе нужны эти мафиозные разборки? — спросил адвокат Бориса.

— Мы должны помочь Вере, — ответил Борис.

— Мы ей ничего не должны. Еще вчера ты о ней ничего не знал. Можешь не знать и сегодня. У нас разный бизнес. Боюсь, что мы ничем ей помочь не сможем.

Меня всегда раздражает, когда обо мне при мне говорят в третьем лице.

— А вы не бойтесь! — сказала я адвокату. — Если бы вы приехали в Москву и попросили меня помочь, да я бы все с ног на голову поставила.

— Вы, русские, только это и делаете.

— Мы, русские, разные, как и вы, евреи.

— Вы антисемитка?

— Нет, — поспешил ответить Борис. — Она хотела за меня выйти замуж.

— Когда хотят выйти, то выходят, — заметил адвокат. — И надо было это сделать. Сейчас бы жили в Лондоне и не имели бы никаких проблем. А почему вы обратились ко мне? В Лондоне полно русских. Есть «новые русские», есть «старые», есть богатые, есть умные. Правда, умных мало. Когда вам, русским, плохо, вы всегда обращаетесь за помощью к евреям. Мы вам помогли сделать революцию. Мы вам помогли выкрасть у американцев секрет атомной бомбы, мы вам сейчас налаживаем финансовую систему. Мы готовы помочь вам глобально, но вы уже дергаете нас по мелочам. Я вам помогу, если вы честно ответите на мой вопрос.

— У вас нет оснований сомневаться в моей честности, — ответила я.

— Что вам мешало выйти замуж за Бориса?

— Отец. Борис собирался эмигрировать, отец боялся, что если я выйду замуж за Бориса и уеду с ним, то его не утвердят в должности заместителя министра.

— Что и требовалось доказать! — торжественно провозгласил адвокат. — Все говорят, что евреи расчетливые, а у русских душа нараспашку, что русские бескорыстны. Когда надо, вы, русские, считаете так же, как и евреи. А загадочная русская душа — это миф. И вы, девочка, все хорошо просчитали. Конечно, вы проиграли тендер, но это еще не окончательный проигрыш. Вы идете верной дорогой, как сказал бы наш с вами общий вождь и учитель. Но чтобы выиграть, надо знать сильные и слабые стороны не только своего противника, но и союзника тоже. Будет ли вам помогать сэр Идкинд? Будет, если вы его убедите.

— Чтобы убедить, надо с ним встретиться, а я этого не могу сделать.

— Не вы не можете, а он не хочет! — уточнил адвокат.

— Да, — согласилась я.

— И правильно делает. Зачем ему ваша головная боль? И никто, никто его заставить встретиться с вами не может. Почему? Потому что он всю жизнь поступает так, как он считает нужным, а не как считают другие. Вы знаете, что он мальчишкой воевал с немцами?

— Знаю.

— А вы знаете, что он участвовал в двух войнах против арабов на стороне Израиля? Он всегда на стороне слабого.

— Вы с ним знакомы? — спросила я.

— Если это можно назвать знакомством. Мы с ним ходили в одну синагогу. Я вам устрою с ним встречу. Сможете его убедить — выиграете, не сможете — проиграете. Оставьте номер телефона вашей гостиницы, я вам позвоню сегодня вечером от девяти до десяти.

Борис отвез меня в гостиницу. Впереди у меня был целый вечер. Но день оказался для меня слишком напряженным, я прилегла и тут же уснула.

Разбудил меня телефонный звонок.

— Слушайте меня внимательно, — сказал адвокат. — Сэр Идкинд примет вас завтра в двенадцать часов по Гринвичу. Записали? Запомните, что англичане не любят, когда опаздывают. Здесь русские объяснения, что вы попали в автомобильную пробку, не проходят. Теперь все будет зависеть от вас.

— Спасибо, — поблагодарила я, не удержалась и спросила: — Как вам этого удалось добиться?

— Я позвонил раввину и рассказал ему жалостливую историю о том, как русская девушка была влюблена в еврейского юношу, но отец-антисемит не разрешил им пожениться.

— И он расчувствовался?

— Нет. Он сказал, что слава Богу, что вы не поженились. От смешанных браков в общине всегда проблемы, но согласился помочь мужественной русской девушке. Он позвонил сэру Идкинду, и тот назначил вам встречу.

— Но мой отец не антисемит. Так тогда складывались обстоятельства. Мой отец — партнер сэра Идкинда, я не хочу, чтобы об отце сложилось превратное мнение.

— Вы хотите встретиться с Идкиндом? — спросил адвокат.

— Да.

— Я вам это устроил. — И адвокат положил трубку.

Теперь передо мной возникла еще одна проблема. Но я ее не могла решить сейчас и легла спать, подумав, что утро нисколько не мудрее вечера, потому что все накопившиеся вечерние проблемы только прибавляются к утренним. Но все-таки какое-то успокоение наступило. Утром я встала бодрой, решила даже сделать пробежку, шорты я захватила из Москвы, но в этот момент в дверь постучал Заместитель.

— Вера, доброе утро! — сказал он. — Ты пойдешь завтракать?

— Пойду.

Мы спустились в цокольное помещение. Я по московской привычке позавтракала плотно, потому что в школе у меня иногда было по пять уроков подряд и обедать домой я приходила часов через шесть после завтрака.

Заместитель был тоже бодр и свеж.

— День мы используем на культурную программу, — предложил он. — Мы сходим в Тейт Галери, потом в Музей восковых фигур мадам Тюссо, а потом пойдем на Бейкер-стрит, в Музей Шерлока Холмса. Вечером поужинаем с американцем, получим от него дополнительную информацию.

— Нам нужна не информация, а встреча с Идкиндом, — сказала я и подумала, что поступаю как мстительная жена. Могла бы сразу сообщить, что встреча с Идкиндом состоится, тем самым снять с него напряжение. Нет, пусть помучается за свои грехи. Хотя какой грех? Ну выпил один раз.

Заместитель помрачнел. Я своей цели достигла.

— Извини, — сказала я.

— За что? — спросил он.

— Что злюсь за вчерашнее. Сегодня мы в двенадцать встречаемся с Идкиндом.

— Мы пока не можем с ним встретиться.

— К сожалению, мы не можем отказаться от этой встречи. — Я вздохнула. — Он сам нам назначил это встречу. Но если ты не можешь, то надо позвонить сэру Идкинду и отказаться.

— Рассказывай, темнила! — потребовал Заместитель.

Я ему рассказала о своей встрече с Борисом и его адвокатом.

— Значит, ты еще в Москве решила использовать связи своего бывшего жениха? — спросил он.

Его вопрос меня разозлил.

— Что значит — использовать? Я хотела его увидеть. Конечно, я подумала, что если возникнет такая необходимость и мне потребуется помощь… Он у меня единственный знакомый в Лондоне. А если бы ты меня бросил?

— Судя по всему, не я тебя брошу, а ты меня, и, наверное, очень скоро. Зачем, собственно, я тебе нужен? Ты сама находишь выход из любого положения.

— Если бы… Ты мне скажи, как мне быть со своим отцом-антисемитом? Идкинд ведь спросит об этом.

— Не спросит. Его интересует только дело.

— А если по делу, то давай обсудим стратегию. Ведь придется тебе вести этот разговор. Я по-английски могу только здороваться, поблагодарить за беседу и попрощаться.

— Давай обсудим, — согласился он. Мы вышли на улицу, сели в небольшом скверике и обговорили, кажется, все повороты, какие могут возникнуть, но все-таки так и не угадали, как повернулась эта самая трудная в моей жизни беседа.

Офис сэра Идкинда оказался на берегу Темзы, как мне показалось вначале, в старом складе. Это было большое деревянное двухэтажное здание. Стены внутри были обшиты темными от старости досками. В большом зале за стеклянными перегородками находилось десятка два женщин. Работали факсы, принимая и отправляя информацию, светились экраны компьютеров.

Нас встретила молодая стройная женщина, я не могла определить, сколько ей лет: то ли двадцать пять, то ли сорок пять, лишь когда она улыбнулась, я поняла, что она старше меня. Вверх, на второй этаж вела довольно крутая лестница, я подумала, что если женщина будет подниматься первой, будут видны ее трусики, но первым стал подниматься Заместитель, за ним шла я, а наша сопровождающая умудрилась на узкой лестнице идти не впереди, не сзади, а почти рядом со мной.

Кабинет сэра Идкинда оказался точно таким же залом, как и внизу, но не казался большим, потому что был заставлен шкафами с книгами, диванами, столом для заседаний, за которым, как у нас в компании, могло поместиться двенадцать человек. В кабинете была еще электрическая плита, два больших холодильника, круглый стол с тремя креслами. Это все я рассмотрела потом, вначале меня поразила стена из стекла, через которую просматривалась Темза с парусниками на противоположном берегу, кирпичными складами, со стрелами подъемных кранов и баржами.

Бесшумное плавное движение кранов завораживало, напоминая танец.

Из-за стола поднялся высокий худой старик в темном пиджаке и серых полосатых брюках. Он был похож на джентльмена из кинофильма.

Это был мой первый выезд за границу, но меня не оставляло ощущение, что все это я раньше видела: и лондонские улицы, и магазины, и гостиничные номера, и таких джентльменов, как сэр Идкинд. И я действительно все это видела в кино и по телевизору.

Я была уверена, что сэр Идкинд поцелует мне руку, в кино джентльмены всегда целовали руку даме, но он пожал мою руку. Его ладонь оказалась очень широкой и прохладной, как у всех стариков, про которых говорят, что их уже кровь не греет. В нашем микрорайоне таких стариков почти не было. Они не доживали: их или убили на войне молодыми, или они спивались и умирали, едва перевалив за шестьдесят.

— Кофе, чай? — спросил Идкинд.

— Кофе, — сказала я.

И пока мы усаживались за столом, женщина, которая нас встречала, уже поставила на стол кофейник, сливки, бисквиты и вазочку с очень мелкими кусочками сахара.

Мы пили кофе, Идкинд молчал, полуприкрыв глаза. Заместитель представил меня и заговорил по-английски, но Идкинд прервал его.

— Говорите по-русски.

Заместитель меня предупредил, что, хотя Идкинд всегда говорит по-английски, он понимает русский. Уловив некоторое замешательство Заместителя, Идкинд пояснил:

— В Москве я говорю по-английски, потому что это удобно при переговорах. Пока переводчик говорит, можно обдумать, передумать, осмыслить, внести поправки.

У Идкинда был акцент, как у поляков, хорошо говорящих по-русски. Заместитель замолчал. Мы распределили роли. Он должен был говорить, я только уточнять.

— Передайте Борису, что я очень ценю его как музыканта и всегда бываю на его новых программах, — обращаясь ко мне, сказал Идкинд.

— Непременно, — пообещала я, не уверенная, что еще раз увижусь в этот приезд с Борисом.

Идкинд совсем закрыл глаза, и мне показалось, что он уснул. А что, может быть и уснул, его попросили, он нас принял, но его вряд ли волновали наши проблемы, он ничего не терял, как бы ни переменилась ситуация, и российский рынок для него не главный.

— Жаль, — сказал Идкинд, — что Россия теряет таких музыкантов, как Борис.

— Борис уехал тринадцать лет назад, — ответила я. — Сейчас уезжают меньше.

— Сейчас уезжают больше, — не согласился Идкинд. — Раньше уезжали только евреи, сейчас уезжают и русские.

Он не хочет говорить о делах, подумала я и тоже закрыла глаза. Со мною такое бывает. Когда я чувствую, что человеку не интересно говорить со мною, я замыкаюсь. Но Идкинд снова открыл глаза и спросил:

— Зачем вы нападали на Шахова в своем интервью на телевидении? Зачем выносить сор из избы, как говорят русские. Бизнес не помойка. Я ни разу в жизни не имел дело с газетами и телевидением.

— Но вы, наверное, не попадали в такую ситуацию, в какой оказалась я?

— Я попадал в разные ситуации.

— Он не коллега, он — гангстер, — уточнила я.

— Очень интересно. Расскажите.

— Вы знаете, что наш флот стареет. Нам нужно строить новые суда, чтоб стать конкурентоспособными.

Наконец выступил и Заместитель. Я получила передышку.

— Шахов покупает и использует старые суда, уже опасные в эксплуатации. Он выжимает прибыль.

— Это нормально, — вставил Идкинд.

— Это не нормально, потому что эксплуатация таких судов угрожает жизни команды, а в случае аварии — это почти всегда экологическая катастрофа. Шахов не вкладывал деньги в строительство новых судов, как наша компания, он выжидал и скупал по дешевке недостроенные суда компаний, которые завалились из-за финансовых трудностей. Он обогащался, разоряя других.

— Это тоже нормально, — заметил Идкинд. — Я поступаю точно так же. Я очень внимательно, иногда не один год, присматриваюсь к компаниям, которые начинают заваливаться, и, когда они становятся банкротами, покупаю таких по дешевке.

Идкинд говорил по-русски еще лучше, чем мне показалось вначале. И еще я тогда подумала, что Шахов успел связаться с Идкиндом, и теперь уже не мы, а он — партнер Идкинда по бизнесу. И может быть, Шахов сейчас тоже в Лондоне, только в другой гостинице, более фешенебельной, и теперь ждет конца нашей беседы. После слов Идкинда Заместитель замолчал, обдумывая сказанное. Значит, пришла очередь вступить мне.

— А вы убиваете владельцев вначале, прежде чем купить компанию, или потом, после покупки? — спросила я.

— У вас есть доказательства, что автомобильная авария, в которую попал Большой Иван, подстроена Шаховым? — спросил Идкинд.

Было ясно, что Идкинд хорошо информирован. Он даже знал, как называют отца его друзья и сослуживцы, а мы вряд ли когда-нибудь узнаем, как называют между собой Идкинда служащие его компании.

— Доказательств пока нет, — ответила я, — но у нас есть и другие факты. Сразу после аварии на меня напали в собственном доме, пытались похитить мою дочь, стреляли в моего отца в подмосковном санатории. Шахов сделал все, чтобы мы увезли отца из России, потому что он не хотел, чтобы отец присутствовал, когда решался вопрос о тендере. На меня и на него, — я кивнула в сторону Заместителя, — напали, когда мы ехали в машине. Нас вытащили из машины и начали убивать. Я вынуждена была стрелять.

— Как стрелять? — не понял Идкинд.

— Обыкновенно. Из пистолета.

— У вас есть пистолет?

— А вот это некорректный вопрос.

— Извините, — сказал Идкинд и встал. Он прошелся по кабинету и спросил: — Вы хотите отомстить Шахову?

— Нет, — ответила я. — Просто я не хочу, чтобы в моей стране восторжествовали гангстерские методы в деловом мире. Шахов — гангстер и мошенник, который не соблюдает законы. Он работал с моим отцом еще при советской власти, отец помогал ему, когда он начал заниматься бизнесом. Как только компания отца стала испытывать трудности, он начал делать все, чтобы уничтожить ее. Если вы считаете это нормальным, можете с ним сотрудничать. Но я не удивлюсь, если однажды прочту в газетах, что в автомобильную аварию в Москве или Сингапуре попал известный английский бизнесмен сэр Идкинд. Если раньше в гангстерских разборках погибали в основном члены криминальных группировок, то сегодня уже отстреливают или взрывают иностранных бизнесменов тоже.

— И вы решили объявить крестовый поход против русских гангстеров? — спросил сэр Идкинд.

— Нет. Я буду сопротивляться.

— Могу ли я поговорить с Большим Иваном? — спросил сэр Идкинд. — И лучше не по телефону.

— Да, конечно. Ему лучше, он скоро вернется в Россию.

— Я могу завтра вылететь в Женеву.

И я поняла, что если и не выиграла, то хотя бы не проиграла.

— Замечательно, — сказала я. — Я собираюсь навестить отца, мы можем вылететь вместе.

Сэр Идкинд прошел к своему столу, снял телефонную трубку, и даже я поняла, что он заказал четыре билета на самолет до Женевы на первый утренний рейс. Он вернулся, сел в кресло и спросил:

— Скажите, могут ли коммунисты снова прийти к власти?

Пауза, вероятно, затягивалась, пока я обдумывала, что сказать. Если честно, я не знала, что ответить. Еще студентами на последнем курсе мы радовались переменам. Я читала все газеты, смотрела ночные передачи о прениях на съездах. После путча мы все были против коммунистов. Но сегодня в школе почти все учителя вспоминали, как хорошо было раньше: зарплату, хоть и небольшую, платили без задержек, в магазинах ничего не было, но как-то крутились, доставали одежду и продукты. Как это все объяснить? Сэр Идкинд не дождался ответа и повторил вопрос.

— Коммунисты могут прийти, — ответил Заместитель, и я стала его слушать с интересом, мы с ним никогда не говорили о политике. — Татарское иго было в России триста лет. Но как только выросло поколение, у которого не было страха перед татарами, русские вышли на Куликово поле и победили. Сейчас такое поколение уже сформировалось. У них нет страха, а при коммунистах почти все держалось на страхе.

— Это поколение — вы? — спросил сэр Идкинд.

— Мы, — подтвердил Заместитель.

Зазвонил телефон. Сэр Идкинд, выслушав, сказал нам:

— Завтра вылетаем в восемь по Гринвичу, Я поняла, что мне надо вылететь раньше, чтобы хотя бы рассказать отцу о всех событиях, которые произошли без него. Я с благодарностью вспомнила Настю, которая сразу после отлета отца сделала мне открытую визу в Швейцарию.

От сэра Идкинда мы направились в аэропорт. Билетов на Женеву на ближайшие рейсы не было. Я позвонила представителю Аэрофлота в Лондоне, отцу своего ученика. Он созвонился с представителем Аэрофлота в Париже, который в Париже посадил меня на самолет «Люфтганзы», летевший из Парижа в Женеву.

Всего через четыре часа после разговора с сэром Идкиндом я разговаривала с отцом. Он уже ходил, толкая перед собой коляску, что мне тут же и продемонстрировал. Жил он в маленькой гостинице на первом этаже.

— Я не обедал, ожидая тебя, — сказал отец и заказал обед в номер. Я с удовольствием отметила, что он заказал еду по-французски. Я думала, что он знает только английский. Я рассказывала, иногда он прерывал меня. Оказывается, Настя его уже довольно подробно информировала.

Отец похудел, костюм сидел на нем мешковато. Наголо остриженный, с марлевой нашлепкой на голове, он казался не похожим на себя, но под насупленными бровями светились холодным блеском его черные глаза, они казались еще чернее на бледном лице.

— Ты молодец, — сказал отец, дослушав все до конца.

И я обрадовалась, как радовалась в детстве, когда он меня хвалил, хотя хвалил он не часто.

— И какой выход? — спросила я.

— Вход один, а выходов всегда несколько, — ответил отец. — Будем считать варианты.

Я собиралась выйти из гостиницы и походить по улицам Женевы, но мы засиделись с отцом до полуночи, а учитывая разницу во времени, до двух ночи по-московски.

Утром меня разбудил стук в дверь.

— Шура! — обрадовалась я.

— Почему Шура? — удивился он.

— У моей матери есть брат Александр. Его все зовут Шура. Мне очень нравится это имя.

— Меня никто так не называл.

— Извините, Александр Петрович.

— Шура, — повторил он, — Шура! Что ж, называй меня так, а то ты меня вообще никак не называешь.

— Я тебя называю «Первый Заместитель».

— Тогда зови просто «первый», — рассмеялся он.

— Как скажешь, так и буду называть.

Мы еще о чем-то говорили, я сейчас уже не помню о чем, потому что он смотрел на меня. И взгляд этот я запомнила. Каждая женщина, наверное, чувствует этот особый мужской взгляд. Я его о чем-то спрашивала, он отвечал, не вдумываясь, что говорит. Мужчины в эти моменты становятся почти дебилами. Он хотел меня. Если бы он молча лег рядом, я обняла бы его. И не надо никаких слов. Но он оказался не таким уж знатоком психологии женщины. И опять пришлось решать мне.

— Во сколько мы собираемся? — спросила я.

— Через два часа. Сэру Идкинду нужен час, чтобы передохнуть, потом он и Большой Иван хотят поговорить наедине.

— Тогда раздевайся, — сказала я.

И он, обычно суховатый, сдержанный, даже надменный, как мальчишка, послушно и суетливо, разбрасывая ботинки, галстук, рубашку, брюки, бросился в ванную. Я услышала, как он включил душ, как вскрикнул, пустив сразу или очень холодную, или слишком горячую воду, и уже бежал обратно, вытираясь на ходу.

У меня, наверное, была сексуальная аномалия. Мне не требовались никакие любовные прелюдии, если я хотела, то хотела, чтобы это произошло сразу. И опять я нарушала еще одну рекомендацию сексологов. Они советовали любовными играми заниматься вечером, чтобы отдохнуть потом и встать бодрой утром. Я всегда хотела утром, и я не уставала, наоборот, сразу вставала бодрой. Секс по утрам был для меня лучшей разминкой. Я подумала, что замечательно, если он тоже любит эти утренние минуты.

Он, как и в Лондоне, заказал завтрак в номер. Я подумала, что от Лондона и Женевы в моей памяти останутся только номера в гостиницах и замечательные мгновения с ним в постели.

Когда мы вошли в номер отца, сэр Идкинд внимательно посмотрел на меня, перевел взгляд на него и, по-моему, сразу понял. Отец не обратил на нас никакого внимания. И во вчерашних разговорах он даже не спросил меня, что я думаю о его Заместителе, о Насте; может быть, он считал, я думаю так же, как думает он, или, во всяком случае, должна так думать.

В номере отца был еще один мужчина, моложе Идкинда лет на десять, но тоже уже в старшей возрастной категории. Он сказал:

— Доброе утро! Как спалось на новом месте?

Русский язык был для него явно родным. Я потом спросила Шуру:

— Кто такой?

— Юрист Идкинда. Работал в Юридическом управлении Совета Министров.

Первую половину дня мы работали над составлением договоров. Идкинд вкладывал денег больше, чем мы надеялись. Как ни странно, мне понравилось участвовать в этом совсем не скучном деле, потому что в договоре учитывались все возможные ситуации, в какие могла попасть компания. Потом мы обедали в ресторане гостиницы, заранее заказав, чтобы не терять времени.

К Идкинду подошли двое мужчин среднего возраста и заговорили на иврите.

Идкинд извинился и отошел. Мы смотрели на них — оживленных, громкоголосых, уверенных. Идкинд отбросил свою сдержанность, смеялся. Все трое вспоминали то, что их объединяло.

— Если бы мы были такими спаянными, как вы! — сказал с грустью отец, обращаясь к юристу.

— Скоро будете, — ответил юрист. — Сегодня вас, русских, как нас, евреев, гонят со всех ваших бывших союзных республик. Нация должна пережить гонения, неудачи, может быть даже позор, чтобы сплотиться и не давать в обиду ни одного своего.

Идкинд, возвратясь за стол, вдруг сказал:

— Иван, а я не знал, что ты антисемит!

— Конечно, — улыбнулся отец, — антисемит. Поэтому столько лет с тобой работаю.

— Работаешь, потому что выгодно. А вот своей дочери не разрешил выйти замуж за Рапопорта.

— Не знаю, что ты запрещал или разрешал своим дочерям, — ответил отец, — но прослеживается явная закономерность: все пять твоих дочек вышли замуж за евреев.

— Иначе и не могло быть. Так я их воспитал. Но они сами решали, за кого выходить замуж.

— Я тоже эти проблемы решаю сама, — сказала я.

Идкинд внимательно посмотрел на меня, и я ему улыбнулась.

Мы должны были вылететь в Петербург, чтобы помочь Идкинду разместить заказы на постройку кораблей береговой охраны на судостроительном заводе.

Получалось, что я вернусь домой с пустыми руками. Никто же не поверит, что в Лондоне и в Париже я ничего не успела купить. Работа над договором продолжалась. До выезда из гостиницы оставалось чуть больше часа. Я извинилась и вышла из гостиницы. На заход в два магазина я потратила больше получаса, потому что ни на чем не могла остановиться, к тому же в Женеве все оказалось дороже, чем в Лондоне. Я поняла, что у меня не остается времени, и стала быстро покупать, по привычке выбирая из двух похожих косынок ту, которая подешевле.

Когда Заместитель увидел вываленные из сумки на постель зажигалки, шариковые ручки, салфетки, брелоки, платки, пояса, на его лице появилось недоумение и растерянность.

— Это сувениры, — пояснила я.

— Я понял, — ответил он. — Но президенты компаний не дарят дешевых сувениров. Или не дарят совсем, или очень продуманно. Сувенир от президента — это особый знак внимания. Это поощрение, почти награда.

— А эти сувениры не от президента компании, а пока еще от учительницы математики.

— А почему такое количество? Ведь дарится всего один сувенир каждому человеку.

— У меня этих каждых очень много. Это девочкам в школу, это девочкам в поликлинику, где работает мать, это подругам моей дочери, это родственникам, это слесарю, это парикмахерше. Я подсчитала: мне нужно привезти сорок восемь сувениров, а еще лучше пятьдесят два. И все очень продуманно и недорого. И знаешь, как все будут радоваться!

Он посмотрел на меня, и я поняла, что он принял какое-то решение. Учительницы умеют читать по лицам, я этому научилась за пять лет работы в школе. Из нашей школы две учительницы ушли в таможню и за год стали лучшими таможенниками. Их, наверное, научили каким-то профессиональным хитростям, но многое они уже могли определить сами. Когда я вхожу в класс, то сразу вижу, кто не готов к ответу.

Он смотрел на меня, и на его лице я читала решение. На какие-то доли секунды мне стало страшно. Я была почти уверена, что он об этом скажет в Петербурге.

В Петербург мы прилетели во второй половине дня, потому что летели через Берлин с пересадкой. В самолете я ему сказала:

— Я побывала в четырех странах и ничего не видела.

— Для делового человека это нормально. В первую очередь — дело.

В Петербурге на заводе нам сразу предложили отобедать.

— Давайте договоримся на берегу, — сказал Идкинд. — Мы, вероятно, будем сотрудничать и дальше. Я хочу, чтобы вы знали: я не ем борщей, солянок, расстегаев, икры, котлет по-киевски. Я не пью водку «Столичную», «Кремлевскую», «Московскую» и вообще никакую. К сожалению, такого количества холестерина, какое потребляете вы, не выдержит даже мой могучий организм.

Мы сделали свое дело и могли улетать в Москву. Я попросила начальника завода, чтобы нам заказали билеты на ближайший вечерний рейс на Москву. Он тут же распорядился и отправил своего помощника в кассы Аэрофлота.

— Вы мне понравились, — сказал сэр Идкинд, прощаясь.

Я не поняла, этот комплимент относится ко мне лично или к нам обоим.

Мы вышли на набережную Невы.

— Вера, — сказал он, — я бы хотел сказать очень важное для меня…

— Я всегда говорю своим ученикам: не надо говорить — «я хотел бы сказать…», просто говорите.

— Говорю просто, — сказал он. — Ты мне очень нравишься.

— Ты мне тоже. С самого начала, как только увидела тебя в институте Склифосовского.

— Но потом ты изменила свое мнение?

— Нет.

— Тогда, — он вдохнул, как будто собирался нырнуть в холодную воду, — после зрелых размышлений я пришел к выводу, что ты — единственная и неповторимая, поэтому считай это объяснение предложением.

— А можно чуть проще? Я чего-то не поняла.

Я все поняла, конечно, но мне хотелось, чтобы он повторил и тем самым закрепил сказанное.

— Я прошу тебя выйти за меня замуж.

— Я согласна. — И поняла, что поспешила с ответом, не удержалась и добавила: — Опять я поступаю, как идиотка. Наверное, надо было поблагодарить за предложение и попросить время подумать. Но пока я думала бы, ты ведь мог и передумать… Я согласна. Сразу.

ЭПИЛОГ

Мы вернулись в Москву, и я поселилась у него. Теперь в офис мы приезжали на его машине. Настя ни о чем меня не расспрашивала, у нее хватило на это и такта, и ума. Отец задерживался. Наконец позвонил и попросил, чтобы за ним приехала Настя. С ней поехали только Игорь с охраной. Было ясно, что Настя выиграла, отец возвращался к ней. Анюта и мать жили в деревне. Мне позвонила Римма и сказала, что директор собирает учителей на уборку школы после ремонта. Я поехала и, чертыхаясь, отмывала полы. Вечером мы все: Настя, Шура, Малый Иван, Игорь и я, собрались у отца в доме на Рублевском шоссе. Шахов так и не нашел иностранного инвестора, Идкинд перекрыл ему кислород, как сказал отец. Я его спросила:

— Когда ты выйдешь на работу?

— Я хочу передохнуть месяца три, — ответил отец.

— Через несколько дней — первое сентября, — напомнила я ему.

— Подавай заявление об уходе, — сказал отец. — Ты сейчас нужней в компании.

Я не стала уточнять, а что потом? Первого сентября я не выдержала и поехала в школу. Первое сентября для меня по-прежнему оставался праздником. Вот уже двадцать два года, с первого класса, первого сентября я шла в школу, потом в институт, потом снова в школу. Как всегда, первый раз в первый класс шла малышня. В школу их внесли парни из одиннадцатого класса. Были цветы, радость начала новой жизни для самых младших. Я целовала, меня целовали. Прозвенел первый звонок. Мои подруги ушли из учительской на уроки. Я прошла по пустым школьным коридорам. Мне было грустно. Но я была абсолютно спокойна, зная, что могу сюда вернуться. Учителей математики всегда не хватает.

РАССКАЗЫ

ПОДЖИГАТЕЛЬНИЦА

Рассказ

Шарову было за пятьдесят, может быть, чуть меньше или больше, на таких женщины уже не обращают внимания. Они, конечно, существуют: для своих старых жен, для детей, которым они дают деньги, для руководства — они ведь опытные сотрудники, но молодые женщины проходят мимо них, стараясь даже не думать, что их будущие мужья тоже станут такими же полнеющими, лысеющими, в тесноватых пиджаках, блеклых галстуках и ботинках со стоптанными каблуками.

— Ни за что, — сказала она себе и улыбнулась ему.

Шаров как будто наткнулся на ее улыбку и спросил:

— Чего надо?

— Ничего, — ответила она.

— А чего улыбаешься?

— Приятно встретить гения, — ответила она. — Женщинам надо говорить, что они замечательно выглядят, а мужчинам, что они — гении.

— Ты правильно поступаешь, — похвалил ее Шаров. — Лесть должна быть грубой — тогда она легче доходит.

Она улыбнулась и разгладила на бедрах почти идеально облегающее ее трикотажное платье. По его взгляду она поняла, что он заметил ее стройную фигуру, ее хорошей формы грудь — не большую и не маленькую, подходящую для всякой мужской руки, как говорила ее мать.

Она вслушалась в стук его стоптанных каблуков. Оглянется или не оглянется? Если бы оглянулся, ритм шагов изменился. Она всегда слышала, оглядывается ли мужчина. Шаров не оглянулся. При точно поставленной цели усилия не должны прерываться, часто повторяла ее главная подруга. Значит, придется приложить усилия.

Ирина Шияк, старший лаборант, крашеная блондинка тридцати двух лет, не уродина, но и не красавица, а таких, как известно, большинство, не могла решить двух проблем: выйти замуж и защитить диссертацию. Два ее последних романа закончились ничем, и она решила отложить вопрос с замужеством и сосредоточиться на защите диссертации, потому что только ученая степень давала необходимую стабильность в ее Институте тонкой химической технологии. Но получить ученую степень с каждым годом становилось все труднее. Проанализировав защиты аспиранток в институте, она пришла к выводу, что им обязательно кто-то помогал. Или отцы, используя свои наработанные годами связи, или любовники — обычно крупные величины в науке.

Ни отца, ни мужа у нее не было. Мать работала на заводе резинотехнических изделий и ничем ей помочь не могла. Правда, некоторые аспирантки сами переваливали эту первую ступень в науке, обычно это были упорные отличницы еще в школе. Она же долго колебалась, кем стать: химиком или медицинской сестрой. Ей нравилось ходить в белом халате, а учителя ее всегда хвалили за ловкие руки, в которых, как известно, особенно нуждаются и химия, и медицина.

Она стала химиком, поступив в «керосинку» — Институт имени Менделеева. Не сразу, конечно. Отработала два года на заводе резинотехнических изделий и поступила как работница завода, в те годы для рабочих были льготы. Теперь она заканчивала аспирантуру, а диссертация не получалась. Нужна была идея.

Она не стала советоваться с матерью. На заводе резинотехнических изделий женщины не спали с мужчинами ни за идеи, ни за деньги. Работа во вредных условиях хорошо оплачивалась, и заводские женщины имели свою рабочую гордость и спали только с теми, кто им очень нравился, или с теми, кому они очень нравились, потому что в конце смены они очень уставали и рано ложились, чтобы рано встать.

Приняв решение, она просчитала возможные кандидатуры, которые ей могли помочь. Выяснилось, что тех, с идеями, совсем немного. Она остановилась на Шарове. Его и держали в институте из-за идей. Шаров числился ведущим научным сотрудником в соседней лаборатории, но его чаще всего прикрепляли к группам, которые заваливали разработки. Он всегда находил выход из безвыходных положений.

О Шарове знали в институте немногое. Что не женат, что отпуск проводит в деревне, что у него нет машины и нет романов в институте. Поговаривали, что он предпочитает продавщиц из универсамов. Осенью он каждое воскресенье выезжал по грибы. Последние годы это стало повальным увлечением. Людей потянуло на природу. К тому же грибы стали подспорьем в рационе питания, с едой становилось все труднее. Еще она узнала, что Шаров сам квасит капусту, варит варенья и маринует огурцы. Пожилая женщина это могла расценить как достоинство, ее же эта информация привела в большую тоску, потому что, как уверяла ее мать, мужчину можно привлечь, только разделяя его привязанности.

Она же ничего не понимала в соленьях и понимать не хотела.

Каждое воскресенье институт выделял автобус для грибников. И она поднялась, как говорится, ни свет ни заря, утром приехала к институту с такими же мужчинами и женщинами.

Как только они вошли в лес, выяснилось, что грибники предпочитают заниматься этим древним промыслом в одиночку. Видя явное неудовольствие Шарова, она все-таки пошла за ним. Некоторое время он не обращал на нее внимания. Потом, по-видимому из жалости, все-таки показал, какие грибы надо брать, а какие не надо. Она была понятливой. В следующее воскресенье Шаров уже молча кивнул ей, и они пошли вместе.

А когда грибное время закончилось, она достала с переплатой два билета, пригласила его на концерт Аллы Пугачевой, сказав, что заболела ее подруга. Была такая певица, которая выделилась в свое время тем, что держалась на эстраде, как у себя на кухне. Тогда большинство советских певиц вели себя на эстраде, как в президиуме общего собрания: руками не размахивали и юбок не поднимали. Естественно, сидели они рядом. В перерыве между первым и вторым отделениями концерта Шаров купил бутерброды с черной икрой, хотя мог бы с сыром или ветчиной. Он проводил ее до дома, она его пригласила выпить чашечку кофе. Она всегда держала в доме коньяк и хорошие сигареты для непредвиденных обстоятельств. После того как они выпили и выкурили по сигарете, надо было вставать и уходить, чтобы успеть на метро, или оставаться. По его остановившемуся взгляду она поняла, что Шаров сейчас подойдет к ней, обнимет, поцелует и начнет расстегивать пуговицы на платье. Но Шаров вместо этого спросил:

— Кто первый пойдет в ванную: ты или я?

— Я, — сказала она.

«Пусть меня увидит в коротком легком халатике, а пока он будет в ванной, я успею расстелить постель и потушить свет».

Утром, когда он встал, она уже сидела за письменным столом. Конечно, она подала ему и кофе, и гренки. Шаров послонялся по комнате, посмотрел журнал «Бурда моден», ехать на работу было еще рано. Он повздыхал и начал читать ее диссертацию. Вначале он вчитывался, потом стал читать быстрее, наконец сказал:

— Полная ерунда.

Ей очень хотелось ответить:

— Тогда помоги.

Вернее, «помогите». Она называла его на «вы». Но не сказала. Не спугнуть бы. Теперь они встречались каждое воскресенье. Заканчивалась зима, идеи для диссертации по-прежнему не было. У нее нарастало раздражение. Старые мужчины для того и существуют, чтобы помочь молодым женщинам. И академик, директор их института, теперь совсем старый, помогал когда-то заведующей ее лабораторией. Он на ней так и не женился, но она стала доктором наук.

Она начала подумывать, не выйти ли замуж за Шарова. Как жена она просто заставила бы написать за нее диссертацию, прибавка к зарплате за ученую степень пошла бы в их семейный бюджет. Но Шаров о женитьбе не заговаривал. И здесь случилось совсем уж непредвиденное, чего предугадать не мог никто.

Шаров позвонил ей в лабораторию и сказал:

— Зайди ко мне. Надо поговорить…

Что-то произошло? За секунды она просчитала все возможные варианты. Он безнадежно болен? Он решил уехать из страны? У него другая женщина? Наиболее вероятным был третий вариант.

Она отметила, что постучала в дверь его лаборатории робко, как старшая лаборантка к ведущему научному сотруднику, а не как женщина, которая еще утром подавала ему на завтрак омлет с колбасой.

— У меня умерла тетка, — сказал он. — И оставила мне в наследство дачу.

«Мог бы сказать: „Нам оставила“», — подумала она.

В субботу они поехали смотреть его дачу. Дача была построена еще в тридцатые годы. За пятьдесят лет доски, которыми был обшит сруб, посерели, местами сгнили. Фасад был приподнят, а задняя часть дома опущена. Дача ей напомнила тонущий корабль на репродукции в книге «Родная речь»: поднятый нос и уже скрывающаяся в волнах корма.

Шаров начал обследовать дом. В комнатах замерзли лужи, пол прогнил, кровля, по-видимому, текла многие годы. Из четырех комнат жили явно в одной, постепенно отступая и загромождая остальные поломанной мебелью, подшивками старых журналов «Огонек», неисправными масляными радиаторами и ржавыми ведрами. Шаров ходил по дому с рулеткой и блокнотом, занося в него все, что предстояло сделать. А предстояло поднять фундамент, заменить перекрытия, перестлать полы, перекрыть крышу. Еще Шаров собирался переложить печь, оштукатурить стены, срубить старые яблони и посадить новые, вырубить малинник и посадить кусты облепихи.

Шаров не дождался следующей субботы и уехал на дачу в середине недели. В ее квартире появились резиновые сапоги, топоры, заступы, вилы, олифа, цемент…

В субботу они поехали на дачу вдвоем. Пришлось заказать грузовое такси. Она помыла полы в одной из комнат и весь день сортировала старую мебель, пытаясь обставить хотя бы одну комнату. Шаров начал строить навес под кирпич для фундамента и печи. На участок завезли три самосвала навоза, и они с Шаровым несколько вечеров разбрасывали навоз по участку. И хотя она старалась брать на вилы поменьше, навоз был слежавшийся, тяжелый. От непривычной работы у нее болели плечи, поясница. За месяц дачной жизни Шаров изменился. Он загорел, похудел, на лице выступили морщины. В ватнике, в кирзовых сапогах он стал похож на мужиков, которых она видела в электричках и от которых всегда старалась отсесть подальше. От них, как теперь от Шарова, пахло потом, навозом и мокрой одеждой.

Она познакомилась с владельцами соседних дач: милицейским полковником, директором электролампового завода и ректором медицинского института. Они тоже приезжали по субботам. Снимали кожаные пальто, надевали ватники и сапоги и до позднего вечера что-то строгали — она слышала шарканье рубанков, — пилили, забивали, хотя их дачи, судя по индивидуальным архитектурным проектам построенные совсем недавно, были почти новыми.

Соседи помогли Шарову поднять фундамент. Директор завода привез огромные гидравлические домкраты. Шаров называл это толокой, наверное, от «толкаться», когда толкутся много людей, занимаясь одной работой. Потом они пили водку, закусывали салом и солеными огурцами и вспоминали детство. Оказалось, что все они в прошлом деревенские, дети раскулаченных и наверняка еще недавно скрывали свое хоть и далекое, но раскулаченное прошлое. Глядя на них, она подумала, сколько же людей скрывало свое прошлое, если из четырех соседей — трое, кроме милицейского полковника, были из раскулаченных. И впервые она поняла, что, если у таких пожилых, матерых мужиков отобрать их дома и землю, они тоже, как их отцы, будут стрелять, но, учитывая их образованность и возможности, они уже будут стрелять не из примитивных обрезов, а из десантных автоматов Калашникова и базук.

У нее никогда не было собственного дома. Вначале они с матерью жили в коммунальной квартире с соседкой-старухой. Старуха умерла, и мать захватила ее комнату. Как только старуху увезли в морг, они с матерью выставили ее мебель и поставили свою.

«Ничего, — сказала мать, — утрутся». К ним попытались подселить другую семью, но мать кричала, что она обольет себя бензином и сожжет на Красной площади у Мавзолея Ленина. Такое уже случалось. И от них отстали. Потом они эту квартиру в центре разменяли на две однокомнатные на окраинах. Так она получила отдельную квартиру. Частная это собственность или государственная, ее не волновало. Все вокруг принадлежало государству: магазины, железные дороги, самолеты. О собственной даче она не думала. И чего думать о неосуществимом? Она знала, что купить дачу ни она, ни мать никогда не смогут. Но, выезжая за город, она видела за заборами дач молодых женщин, которые тоже дач не покупали. И она ведь могла выйти замуж за молодого человека, у родителей которого могла быть дача.

Теперь, когда она присмотрелась к этим справным, покрашенным голубой или зеленой краской (предпочитали именно эти цвета: коричневый — слишком мрачно, беж — ярко, красный — вызывающе), то впервые осознала, что поддержание этой исправности требовало усилий каждый день. Чтобы все это не развалилось, надо ремонтировать прохудившееся, подбивать, подкрашивать. Но это при готовом, а им предстояло перестроить. В эти дни она поняла, что в деревне не справиться ни одному, ни вдвоем. Может быть, поэтому в деревне такие большие семьи — работы хватало на всех.

Она знала, что у Шарова есть сын, уже взрослый. Она знала, что они изредка встречаются, но особой близости между ними не существовало. Теперь, когда Шаров явно не справлялся с тяжелыми работами, в одно из воскресений появился сын. Такой же, как и Шаров, приземистый, длиннорукий и плотный. Они начали менять стропила. Работали молча, что называется, понимая друг друга с полуслова.

Весна в том году оказалась ранней и дружной. Остатки снега стаяли в три дня. На участке давно ничего не сажали, земля слежалась.

— Осенью будет плохо с картошкой, — сказал Шаров-младший.

— Посадим, — сказал Шаров-старший.

— И огурцы бы, и помидоры, и капусту.

Шаров-старший кивнул.

В следующую субботу они начали вскапывать участок лопатами. Шаров-старший всаживал лопату, переворачивал пласт земли, разбивал его. Три движения: вонзить, перевернуть, разбить. Отец и сын методично перелопачивали участок. Она попробовала помогать, но быстро выдохлась. Когда участок вскопали, появилась сноха Шарова, жена его сына. Высокая, полногрудая, с мощными бедрами. Такая родит хоть десятерых. Оказалось, что она из той же деревни, что и Шаровы. Бывая в деревне наездами, Шаровы присматривались к рослой, красивой девочке. Такую в Москве они бы не заполучили. Шаров-старший помог ей поступить в институт. Нынешней зимой она вышла замуж за его сына.

Сноха привезла рассаду помидоров, высадила на гряды. Мужчины натянули целлофан, опасаясь заморозков. Шаровы на время оставили работы на доме и принялись за забор: посаженное надо защитить. На двух самосвалах завезли штакетник. Врыли цементные столбы, прикрепили к ним брус и начали набивать штакетник. Следом за мужчинами шли они со снохой, олифили и красили. Сорная трава стала забивать гряды, и они пололи, пололи, пололи. Потом наступила жара, и они носили воду и поливали, вначале только утром, а потом и вечером.

Шаров прорубил второй, отдельный вход, и она поняла, что половина дачи предназначалась для снохи и сына. И не она теперь становилась главной женщиной на даче, а сноха, которая умела все: и копать, и окучивать, и полоть, и варить варенье, и мариновать, и солить, и сушить.

В середине лета выяснилось, что сноха беременна, уже на третьем месяце. Мужчины освободили ее от тяжелых работ, и она ходила по участку выпятив живот и даже платья носила тесноватые, чтобы живот выпячивался наиболее отчетливо. Ей показалось, а может быть, так и было, — сноха теперь с нею разговаривала покровительственно, снисходительно.

Она, конечно, могла бы родить, но Шаров не заговаривал о женитьбе, он как будто присматривался к ней: сгодится или не сгодится в будущем хозяйстве. Ее явно испытывали на терпение и прочность.

После очередной закупки материалов, необходимых для штукатурки стен, она заглянула в главную сберегательную книжку Шарова. Она знала, что строительные материалы дорогие, но не предполагала, что настолько. Деньги у Шарова заканчивались, и она вдруг осознала, что этой осенью они с Шаровым никуда не поедут: ни в Индию в туристическую поездку, как планировали раньше, ни на юг, в санаторий. У нее износилась дубленка, и она ждала удобного случая, чтобы сказать об этом Шарову.

Она подсчитала, сколько Шаров потратил на покупку материалов для дачи, прикинула оставшийся объем работ и поняла: чтобы завершить перестройку дачи, потребуется не меньше пяти лет, а чтобы рассчитаться с долгами, в которые придется влезть, пройдет еще пять лет как минимум. Она попала в ловушку.

Вечером усталый Шаров сидел на крыльце, курил и смотрел на заходящее солнце.

— Мне надо заканчивать диссертацию, — сказала она.

— Глупости все это, — ответил Шаров. — Никому эти диссертации не нужны. Все уйдет и забудется. А вот этот дом останется.

Все коту под хвост, как говорила ее мать. Надо будет заглянуть в словарь идиом: почему коту и почему под хвост?

Она ничего не ответила Шарову, боясь, что сорвется и начнет кричать, обзовет его старым дураком. Она вспомнила их первый приезд на дачу еще зимой, когда Шаров намечал, что предстояло сделать. Она тогда осторожно усомнилась: стоит ли?

— У меня никогда не было своего дома, — сказал тогда Шаров. — У меня вообще не было ничего своего. А теперь будет.

Она смотрела на похудевшего за лето Шарова, на его морщинистое лицо и огрубевшие руки и ничего, кроме раздражения, к его тупому упорству не испытывала. Она все рассчитала верно. Шаров должен был включить ее в группу на договорную работу для кооперативного комбината. На основе этих разработок под контролем Шарова она смогла бы защитить диссертацию. Но Шаров отказался от этого проекта и взял подряд в кооперативе, который давал деньги для закупки материалов на дачу, но диссертацию защитить на этом кооперативном подряде было невозможно: производство массажных ковриков к науке отношения не имело.

«Если бы не эта дача, — подумала она и вдруг осознала, что выход есть. — Дачи не должно быть». И все не так уж и сложно. Приехать на дачу на последней электричке. В кладовке стоял бидон с керосином. Шаров запасся керосином на случай, если в поселке отключат электричество. Пока пламя разгорится, она успеет выбежать с участка, по оврагу добежать до речки, потом через нее выбраться на дорогу. Но этот вариант предполагал слишком много случайностей. Она могла встретить в электричке соседей по даче, которые припозднились в городе. В детективных романах следователь всегда опрашивал соседей, знакомых, пассажиров. Даже если она выйдет на шоссе незамеченной, следствие опросит всех таксистов, которые проезжали в это время. К тому же в ночное время автоинспекторы на постах останавливали машины и проверяли документы у водителей: в последние годы очень уж часто крали автомашины. И милиционер может запомнить ее, и не потому, что она такая уж красивая, а потому, что в ночное время им делать нечего, и почему бы не поглазеть на молодую женщину, а может быть, и не заговорить с ней. Нет, ей необходимо безупречное алиби, во время пожара она должна находиться рядом с Шаровым.

Она знала, что найдет решение, надо только думать, думать непрерывно. И она думала. В лаборатории, в троллейбусе по пути на работу. Решение нашлось внезапно. Она смотрела телевизор. Показывали военную хронику к очередной годовщине победы над немцами во Второй мировой войне. Старый колхозник, увешанный медалями, рассказывал о рельсовой войне.

В следующую субботу она не поехала на дачу, сказала Шарову, что у нее болит голова. В библиотеке она заказала книги о партизанском движении в последней войне. В воспоминаниях партизанских командиров упоминались мины с часовым механизмом, магнитные, химические и даже радиомины, которые взрывались на расстоянии. Ей оказалось достаточно одного упоминания о химическом составе смеси. В понедельник в лаборатории она приготовила более совершенную горючую смесь, выверила время растворения медного провода в кислоте. Можно было, конечно, использовать реле времени, которыми еще пользовались некоторые хозяйки для выключения старых стиральных машин, еще без встроенных таймеров. Подумав, она отказалась от этой идеи. Реле могло сгореть не полностью, и вообще, от любого механизма остаются следы. Абсолютное алиби при пожаре давала только химическая мина. И партизанские командиры утверждали, что химическая мина практически не оставляет следов.

Мину она установила вечером в воскресенье. Перед отъездом с дачи она поднялась на второй этаж, положила провода в кислоту. Она накрыла мину старыми газетами и поставила рядом бидон с керосином.

Они уехали с дачи в десять вечера. Замыкание должно было произойти в три утра, плюс-минус десять минут. Старая дача вспыхнет мгновенно. Соседи увидят пожар минут через пятнадцать, пока добегут до телефона-автомата, пройдет еще минут пять, пожарные приедут минут через двадцать, когда тушить уже будет практически нечего.

Она прикинула расстояние между дачей Шарова и директора завода. Пламя вряд ли могло перекинуться даже при очень сильном ветре. Ей не то чтобы было жаль директорской дачи, но при двух пожарах следствие могло проявить повышенное внимание. А так — сгорела старая дача. Наверняка замкнуло. Электропроводка. Да и почему бы ей не замкнуть, если ее не меняли несколько десятилетий.

Она проснулась около пяти. Конечно, интересно было бы увидеть пожар. В своей жизни она видела только два пожара. Очень завораживало, и она оставалась, пока пожарные не уезжали.

Шаров спал спокойно. Вчера он сделал новое крыльцо. Замечательное крыльцо. Ступени не пружинили под ногами. Шаров так радовался, поднимаясь и спускаясь по ступеням крыльца, трогая ладонями теплые гладкие перила.

Новый дом Шаров осилить не мог. Он уже потратил почти все свои сбережения. Доски, брус, дранка должны тоже сгореть. Навес для них Шаров поставил слишком близко к дому. Теперь она ждала телефонного звонка. Пожарные уже уехали. Хотя могут и не позвонить. Зачем звонить сейчас. Ничего ведь не изменишь. Позвонят в лабораторию. Она представила, как все это произойдет. Шаров откроет дверь, кивнет ей. Она выйдет в коридор, и он скажет:

— Сгорела дача. Едем.

Так все и произошло. На дачу они ехали молча. Еще на платформе она почувствовала горьковатый запах гари. Дача сгорела полностью. На пепелище валялись ребристые масляные радиаторы, прогоревшие ведра. Ничего даже не тлело. Воды, по-видимому, вылили много, черные, мокрые головешки блестели под ярким солнцем. Пожарные машины развалили забор. Забор ей стало жалко. Много дней подряд она олифила и красила — красивый и прочный забор, штакетина к штакетине.

Она подумала, что пора выразить свое отношение к случившемуся. В такой ситуации деревенские бабы, наверное, выли и рвали на себе волосы. Выть не хотелось, да и прическу портить тоже. И она сказала:

— Какое несчастье…

— Начнем строиться, — сказал Шаров.

— Как строиться? — не поняла она.

— Обыкновенно, — сказал Шаров. — В России всегда горели и всегда строились. Страховку возместят, возьмем кредит.

Шаров достал калькулятор и начал высчитывать то ли убытки, то ли будущие расходы.

И она вдруг поняла, что таких не переделаешь. Горели их деды и прадеды. Горели и строились. И Шаров будет строиться, и его сын. Теперь Шарову одному не справиться, и они помирятся с сыном, они всегда мирятся, когда им туго. И первое, что увидит и запомнит внук Шарова, как отец и дед строят дом, и, когда сгорит и этот дом, он построит другой.

И она молча пошла к платформе. «Старый мудак. Я ему так и скажу, если он догонит и начнет упрашивать вернуться», — решила она.

Она оглянулась. Шаров не догонял. Сняв пиджак и подвернув штаны, он растаскивал обгоревшие бревна. Он тащил их к забору и складывал в штабель. «Какая сволочь, — подумала она, — еще и складывает так аккуратно».

ЖЕНСКИЕ СТРАХИ

Рассказ

Страх у нее, наверное, возник еще в утробе. Ее мать скрывала свою беременность от своей матери, как потом, через шестнадцать лет, будет скрывать свою беременность и она.

Мать всегда чего-то боялась: родителей, начальства, что не хватит денег до зарплаты, что ее уволят с работы. Каждый день мать подсчитывала, сколько денег истрачено и сколько осталось.

И она тоже боялась. Вначале — испачкать белое платьице.

— Девочка должна быть аккуратной! — кричала мать и больно шлепала.

Потом в школе она очень боялась получить двойку.

Забеременела она в десятом классе на новогодней вечеринке. Вернее — после вечеринки, в подъезде. Молодой учитель химии даже не снял с нее, а приспустил колготы и трусики и все бубнил, что он немного, только чуть-чуть. Она боялась, что если оттолкнет его, то он рассердится. У нее по химии всегда были тройки, а где тройка, может быть и двойка. После она подумала: если это то, о чем мечтают мальчики и девочки лет с двенадцати, то это совсем неинтересно.

Забеспокоилась она через три месяца после вечеринки, но все чего-то ждала, боясь рассказать матери.

Через четыре месяца мать заметила сама и повела в поликлинику. Гинеколог, пожилая тетка, осмотрела ее и спросила:

— Выпускные экзамены в июле?

— Конечно, как у всех, — ответила она.

— Сдавай, рожать тебе только в конце сентября.

— Но я не хочу рожать!

— Не боись, — сказала тетка и закурила, — все рожают.

— Я не боюсь, я не хочу.

— Не хотеть надо было четыре месяца назад. Сейчас делать аборт поздно, — тетка выдохнула сигаретный дым.

А ведь на всех сигаретных пачках написано: «Министерство здравоохранения предупреждает: курение опасно для здоровья»! Если врачи не верят своему министерству, значит, можно не верить и врачам.

— Зови мать, — сказала тетка. — Наверняка сидит в коридоре.

Она все еще надеялась, что мать уговорит тетку сделать дополнительные анализы и вдруг выяснится, что она совсем не беременна, врачи ведь тоже ошибаются. И вообще бывает чудо, когда вылечивают и неизлечимую болезнь.

Но когда мать вышла из кабинета гинеколога, она поняла — чуда не будет, и молча пошла за нею, не рядом, а чуть сзади: если мать решит ее ударить, она успеет отскочить назад или в сторону.

Конечно, она рассказала матери об учителе химии.

— Лучше, если бы к нему пошел мужик, — после долгого обдумывания сказала мать. — Но мужика у нас нет, вызывай его к нам, я с ним сама буду говорить.

— Да пошла ты! — сказал ей учитель химии, когда она встретила его возле школы после уроков и рассказала о беременности. — Ничего у нас с тобою не было!

Пришлось матери идти к директору школы с ультиматумом:

— Пусть женится или признает отцовство и помогает материально!

— Или? — спросил директор.

— Или мы возбудим уголовное дело по статье УК РСФСР за совращение малолетних или по статье за изнасилование. На раздумье ему три дня.

Мать хорошо подготовилась к встрече с директором, ее проконсультировала подруга-юрист.

Но через два дня мать вызвал ее начальник и сказал:

— Если вы не прекратите шантаж в школе, я вас уволю!

— За что? — спросила мать.

— За то, что у вас дочь блядь. Учителя в школе характеризуют положительно. Он из достойной семьи. Его отец работает в министерстве внутренних дел. А это милиция! Не мне вам объяснять, что милиция может накопать в нашем управлении.

Мать работала бухгалтером в управлении материального снабжения и понимала, что там, где снабжают материалами, всегда можно найти, за что привлечь. И она испугалась. В семье, где работают муж и жена, если один остается без работы, можно, сократив расходы, прожить и на одну зарплату. В их ситуации мать не могла рисковать.

В конце июня, к началу экзаменов в школе, живот у нее уже очень выпирал, но учителя будто ничего не замечали. Возможно, из жалости к ней или к учителю химии, который сразу перевелся в другую школу после того, как его на выпускном вечере сильно поколотили ее одноклассники.

Она обрадовалась, когда у нее родился мальчик. Значит, будет разрушена непонятная закономерность. В их семье из поколения в поколение беременели в шестнадцать лет: и бабка, и мать, и она. То ли такие привлекательные, то ли очень жалостливые, они не могли отказать, когда их просили.

Конечно, у каждой из них была своя легенда. У бабки — ее муж погиб на фронте. У матери — он был летчиком, и его самолет разбился над Африкой, когда он перевозил кубинских добровольцев. Она рассказывала, что ее муж погиб в Афганистане.

Вначале она устроилась приемщицей обуви в сапожную мастерскую, а потом приемщицей белья в прачечную. Мать умерла почти внезапно от скоротечной саркомы. И теперь она, как и мать, начала каждый день считать потраченное и оставшееся и поняла, что без самой жесткой экономии на свою зарплату с сыном она прожить не может. Тем, кто не имеет профессии, всегда и везде платят мало. У других женщин были мужья, любовники, родственники или хотя бы дипломы об окончании если не институтов, то техникумов. У нее никого и ничего не было. И она вдруг поняла, что абсолютно беззащитна, и от этого испугалась еще больше. Чтобы появилась какая-то уверенность в будущем, она поступила на заочное отделение торгового института. Все-таки с дипломом будет легче найти работу. Потерять работу она боялась больше всего. Она старалась ладить с начальницами, обычно предпенсионного возраста дамами. Она научилась запоминать постоянных клиенток — людям всегда нравится, когда их узнают и называют по имени и отчеству. Деловым и обеспеченным клиенткам она приносила чистое белье на дом, забирала грязное, сама пришивала метки, имея от этих услуг дополнительный доход.

Первые семь лет не особенно запомнились, потому что жизнь была стереотипной, повторяющейся каждый день. Утром отвести сына в детский сад, после работы забрать. Вечером постирать, помыть, подшить, приготовить, убрать. И непрерывно покупать и готовить еду. Главные траты были на продукты. Ее поражало, как в худенькое тело сына только за один день помещается минимум три тарелки каши или макарон, борщ, сардельки, колбаса, пирожки и пончики, кефир, куски хлеба с маслом, стаканы пепси-колы, молока, чая с сахаром. Ни один взрослый мужчина, каких она знала, не ел так много.

Денег никогда не хватало, потому что постоянно приходилось покупать ботинки, кроссовки, куртки, брюки, снова кроссовки, но добили ее ботинки с коньками.

Во дворе дома деревянными щитами огородили пустырь. В первые морозы залили водой, и получилась хоккейная площадка. Сына поставили на ворота, потому что он был самым щуплым, а в нападении и защите ценились рост и вес. Старшие мальчишки и не рассчитывали, что он будет ловить шайбы. Но скоро выяснилось, что, когда он в воротах, шайбу забить невозможно. Он предчувствовал или предугадывал, в какой угол нацеливался нападающий, и выкатывался из ворот.

Он не боялся шайб, но испугалась она, заглянув в ванную, когда он умывался после хоккейного матча. Синяки и свежие гематомы покрывали его плечи, руки, грудь. На следующий день она купила все полагающиеся для защиты накладки и щитки, шлем с решеткой. Она уже год работала в универмаге в секции парфюмерии, у нее появились связи в торговле.

Она очень ценила свою работу. Универмаг рядом с домом, не надо тратить время и деньги на дорогу. К тому же к мизерной работе был еще и приработок. Продавщицы из парфюмерии продавали дефицитную косметику постоянным клиенткам дороже. Но самый большой доход они получали от французских духов, разбавляя их дистилированной подкрашенной водой. Одна из продавщиц умела так запечатать флакон после разбавки, что даже самые опытные покупательницы не замечали, что флакон открывали.

За все эти годы у нее не было ни одного романа. На роман нужно время, а она постоянно торопилась. В универмаге в основном работали женщины, и парфюмерию покупали тоже женщины. Романы чаще возникали в секции электротоваров. На обслуживание каждого клиента уходило больше времени, но зато можно было поговорить. Девчонки из секции электротоваров чаще других выходили замуж.

Пока он был маленький, о замужестве она не думала. Но вдруг за одно лето он вытянулся и раздался в плечах. Его заметили тренеры спортивного клуба армии, взяли вначале в юношескую команду клуба, а через год в юношескую сборную страны. На еду стало уходить меньше денег, он неделями жил на спортивной базе, где их непрерывно тренировали и, естественно, кормили.

Теперь вечерами она в одиночестве смотрела мексиканские сериалы и стала подумывать, не попросить ли директрису, чтобы ее перевели в секцию электротоваров. Но директрису внезапно перевели на пенсию и на ее место прислали подполковника в отставке. Это сегодня все подполковники и даже полковники — поджарые и спортивные, жиреть начинают, только становясь генералами, а у их подполковника живот свешивался через ремень, может, поэтому ему и не дали дослужиться до полковника.

Очередь до нее дошла месяца через три. Директор задержался у ее прилавка и как бы между прочим сказал:

— Я вас жду после работы в моем кабинете.

Она ничего не ответила. Это не было отказом. Пусть думает, что она не расслышала или не поняла. Но на следующий день он уже не сказал, а приказал:

— Останьтесь после работы!

Она осталась. Директор очистил мандарин, разломил плитку шоколада, достал из холодильника шампанское. Она немного выпила, от волнения у нее пересохло во рту. После учителя химии у нее не было мужчины. Она боялась забеременеть. Это был ее главный страх.

Директор подталкивал ее к дивану, а она судорожно искала доводы, как бы перенести или хотя бы оттянуть неизбежное. И нашла, как ей показалось, неопровергаемый аргумент. И это было почти правдой.

— Я не могу без презерватива, — сказала она. — У меня сейчас самый опасный цикл.

Она была уверена, что пожилой, женатый и пузатый мужчина не носит с собою презервативы. У его жены наверняка давно климакс.

— Ладно, — сказал директор. — Если нужен презерватив, он будет.

Она еще раз попыталась переубедить директора, что лучше перенести встречу, потому что аптека от универмага — три остановки, а троллейбусы ходят редко, и сейчас должен вернуться сын со спортивной базы, у него нет ключей от квартиры, и он может зайти в магазин. Директор выслушал и приказал:

— Ждать!

Она видела из окна, как бежал директор к троллейбусной остановке, бежал не быстро и не медленно, так бегают солдаты с полной выкладкой, поддерживая автоматы и вещевые мешки. Директор при беге поддерживал свой живот.

Оказалось, что директор, уходя, закрыл кабинет на ключ. Она не решилась выпрыгнуть в окно, хотя и было невысоко — второй этаж, потому что и со второго этажа можно сломать ногу. А прохожие могли подумать, что она воровка, вызвать милицию, не хватало только милиции и обсуждений во всех секциях универмага, как она спасалась от директора.

От близости с директором она запомнила кислый запах дешевых папирос «Беломорканал» и то, что близость продолжалась меньше десяти минут, она смотрела на настенные электронные часы, высчитывая время, потому что боялась опоздать на уборку квартиры. Она подрабатывала уборкой квартир у своих прежних клиенток по прачечной. Как только директор закончил, она быстро оделась и побежала к троллейбусной остановке.

На следующий день директор с нею не поздоровался. По-видимому, он обиделся на ее безразличие. Она испугалась и через несколько дней все-таки решила объяснить ему, что спешила на уборку квартиры. Она боялась увольнения, потому что в универмаг каждый день приходили женщины, чтобы устроиться продавщицами. Особенно упорной была полная крашеная сорокалетняя блондинка, вдова генерала. Директор всегда ее принимал и подолгу беседовал. Блондинка была главной претенденткой. Более опытные продавщицы говорили, что директор возьмет ее обязательно, потому что у военных свои комплексы: каждый лейтенант мечтает наставить рога майору, а каждый подполковник — генералу, пусть и покойному.

Все успокоились, и она тоже, когда блондинку взяли на работу в секцию мужской обуви.

Сын подрастал, и возникали новые проблемы. У него появилась девушка. Когда девушка приходила, она говорила, что идет в театр или к подруге, и уезжала в центр Москвы, ходила по улицам, смотрела на витрины магазинов. У нее болели ноги. Простоять за прилавком восемь часов и проходить по улицам не меньше четырех — это никакие ноги не выдержат.

Она обрадовалась, когда сын сказал, что спортивный клуб решил построить многоквартирный кооперативный дом для хоккеистов, почти в центре, рядом с Белорусским вокзалом. Первый взнос за квартиру надо внести через полгода.

— Значит, будем строить! — сказала она.

У нее были отложено немного денег. В хоккейной команде не только кормили, но и платили за каждый выигранный матч, и даже в долларах, когда команда играла за рубежом.

Она ввела режим жесточайшей экономии. Все деньги, которые получал сын за матчи, она относила в банк. Он привозил из Европы дешевую видеоаппаратуру, которая в Москве стоила в два раза дороже. Через полгода она собрала деньги на первый взнос за двухкомнатную квартиру.

Она стояла на лоджии пятнадцатого этажа, видела Кремль, храм Христа Спасителя и думала, что в этой квартире — все их деньги, даже неприкосновенный запас со сберегательной книжки, сумма, на которую можно было прожить месяц, ни у кого не беря в долг. За квартиру они заплатили только половину стоимости, остальную половину придется выплачивать еще пятнадцать лет, а это еще пятнадцать лет нищеты. К тому же сын поругался с тренером и собирался уходить из команды. Она прошлась по пустым комнатам, закрылась в туалете и поплакала, чтобы не видел сын. Она всегда жила по деньгам, которые могла заработать сама, но заработать так, чтобы выплачивать взносы и платить ежемесячно за две квартиры, она не могла.

А через несколько дней сын сообщил ей, что заключил контракт с хоккейной командой одного из американских университетов, в котором он будет учиться на юриста.

Она не поверила. Никто из сыновей ее знакомых не учился в американских университетах на юристов, а учились в Москве на шоферов, слесарей и мастеров по ремонту телевизоров.

Она думала, что он вернется недели через две, а он заехал на один день через полгода, когда его университетская команда летела на матч в Японию через Москву. Он полностью заплатил за квартиру и купил новую мебель. Она предложила сдавать квартиру, а деньги пересылать ему.

— Сдавай и живи по-человечески, все трать на себя. Ты это заслужила. Я зарабатываю достаточно, — сказал он и ночью улетел.

Она сдала квартиру, получила аванс за полгода вперед, вернулась в свою однокомнатную квартиру, почему-то закрыла дверь на две щеколды и разложила полученные доллары. Ежемесячный доход от сдаваемой квартиры превышал ее зарплату в универмаге почти в двадцать пять раз, значит, она за месяц будет получать столько же, сколько зарабатывала в универмаге за два года стояния за прилавком.

На следующее утро она проснулась с непонятным ощущением. Обычно она быстро вскакивала, принимала холодный душ, холодное обливание рекомендовали все медицинские журналы. Варила овсяную кашу, выпивала чашку растворимого кофе без сахара, тоже рекомендация, чтобы не полнеть, и значительная экономия.

В то утро вместо холодного душа приняла горячую ванну с хвойным шампунем и морской солью, такую роскошь она позволяла себе раз в неделю.

Она смолола кофе, у нее был неприкасаемый запас кофейных зерен для самых близких подруг, и пошла на работу.

И заметила вдруг, что наступила весна. Недавно голые деревья покрылись мелкими, но уже листьями, ярко светило солнце, а женщины шли без пальто и плащей.

Из подъезда вышел мужчина в светлом костюме. Крепкий, сорокалетний и кудрявый. Он курил сигарету и провожал взглядом девчонок, которые обтянули свои попки джинсами и вертели ими при каждом шаге.

Мимо прошла женщина в длинной юбке из плотной шерстяной материи и коротком пиджачке с меховом воротничком. То, что пиджачок не прикрывал бедер и ягодиц, по-видимому, особенно привлекло кудрявого. Он смотрел ей вслед, пока та не повернула к троллейбусной остановке. Но когда мимо прошла она, кудрявый только скользнул по ней взглядом. А и не на чем было останавливаться. Ее серый плащик, не длинный и не короткий, из тех, что никогда не модны, но и никогда не кажутся старомодными. Туфли у нее были закрытые, она носила их поздней осенью, ранней весной и даже зимой, когда отдавала в починку единственные свои сапоги.

То, что кудрявый не обратил на нее внимания, она приняла вполне привычно, но немного обиделась: та, в костюме с длинной юбкой, старше ее лет на десять, а складки жира на животе и бедрах просто разглажены плотной материей. Она в свои тридцать четыре года была стройной даже без занятий спортом. Уборка квартир по нагрузкам заменяла и тренажеры, и плавание в бассейне, а за восемь часов хождения вдоль прилавка она, наверное, проходила не меньше двадцати километров.

Она решила вдруг и сразу: поеду в центр Москвы в лучшие и самые модные магазины и куплю все, что захочется, и даже точно такой же костюм с меховым воротничком, пусть и не очень практичный, потому что в нем можно ходить не больше трех недель осенью и столько же ранней весной. Уже ранним летом в нем жарко, а поздней осенью — холодно.

В универмаге она сказала заведующей, что идет в поликлинику, потому что плохо себя чувствует. Все продавщицы время от времени плохо себя чувствовали. В последние годы, правда, все стали меньше болеть. Старых и больных быстро заменяли на молодых и здоровых.

Свой обход она начала с привычных магазинов женской одежды. Потом прошлась по дорогим и модным магазинам, но никак не могла решиться сделать первую покупку. И решилась, только увидев точно такой же костюм с меховым воротничком, только не серый, а сиреневый, свой любимый цвет. А для лета она купила легкий голубой шелковый костюмчик.

Ее кожаная сумка, купленная больше десяти лет назад, не смотрелась с новым костюмом. Она купила просторную кожаную сумку, подобрала под ее цвет туфли. Старую сумку и туфли она уложила в целлофановый пакет и сунула в первую же урну для мусора. Она впервые в жизни выбросила вещи, которые еще можно было носить.

Оставалась прическа. На Новом Арбате она зашла в салон красоты, о котором знала от генеральши, выбрала мастера, молодого парня, и сказала ему почти правду:

— У меня только недавно появились хорошие деньги. Я хочу изменить свой имидж. Сделай меня красивой!

Она вышла без своего привычного пучка, коротко стриженной. Оказалось, что у нее очень четкое лицо. И первый же мужчина, идущий ей навстречу и явно моложе ее, оглянулся. Она будто притягивала взгляды мужчин. А в троллейбусе сидящая напротив женщина, ее ровесница, одним своим взглядом вобрала сразу костюм, сумку, туфли, поджала презрительно губы, мы-то, мол, вкалываем, а бездельницы разъезжают, демонстрируя заработанные неправедным трудом одежды.

На следующее утро в универмаге ее тоже рассматривали, а заведующая секцией не удержалась и спросила:

— Он у тебя бандит?

Она подумала, как все изменилось за несколько лет. Раньше богатыми были в основном старики, сейчас старики все бедные, а сразу богатыми стали или молодые бандиты, или молодые бизнесмены, и среди них старых не было.

Она улыбнулась, ничего не ответила и встала за прилавок. Ей показалось, что возле их секции мужчины стали останавливаться чаще. Кудрявого она снова увидела через несколько дней. Он стоял у подъезда, курил, ожидая, пока прогреется двигатель автомобиля. Он увидел ее и застыл с открытым ртом. Она прошла мимо. Он пошел за нею.

— Простите, — начал он. — Вы здесь живете?

— В соседнем доме, — ответила она и улыбнулась.

— И давно? — спросил он.

— Всегда.

— Но я вас вижу впервые.

— Я раньше была другой, — ответила она. Он остановился и, вероятно, задумался. Ей всегда нравились медленно соображающие мужчины, потому что у нее перед ними было преимущество, она соображала быстро.

Универмаг уже много дней был заполнен тревогой. Продавщицы с утра собрались в секции телевизоров и обсуждали слухи о закрытии универмага. А это значило, что все они останутся без работы. Вечером ждали руководство из департамента торговли.

К возможным изменениям она отнеслась спокойно. Конечно, придется искать работу, но без истерик и суеты. У нее была недвижимость, которая приносила доход, она могла вообще не работать.

Вечером в универмаг приехал представитель департамента торговли. Директор его представил:

— Товарищ Гросман.

В школе и институте она изучала немецкий язык. Грос — большой, ман — мужчина. Он соответствовал своей фамилии, был большим и тощим. И очень молодым, не больше двадцати пяти. Продавщицы приуныли. Они знали старых из управления торговли, их можно было разжалобить, упросить или собрать им денег, чтобы они перенесли решение на полгода.

Большой человек сообщил, что универмаг убыточен и поэтому департамент решил магазин ликвидировать, а его площади сдать фирме «Вольво» для продажи автомобилей.

Продавщицы кричали, заведующая секцией женской обуви упала в обморок, ее отпаивали валокардином. Директор универмага, располневший еще больше за эти годы, потел и молчал.

И неожиданно для себя выступила она. Зачем заменять универмаг на салон, не проще ли заменить директора универмага. Конечно, необходимо пересмотреть ассортимент товаров, сдать в аренду площади, без которых можно обойтись, вместо складских помещений устроить автосервис, потому что универмаг стоит на шоссе и работа для автослесарей найдется всегда. К тому же в микрорайоне это единственный универмаг, и если департамент не хочет социального напряжения и сотен жалоб от покупателей, то этого лучше не делать.

После собрания большой человек из департамента сказал ей:

— А вы останьтесь!

Когда она вошла в кабинет директора, большой человек спросил ее:

— Какое у вас образование?

— Высшее. Институт торговли.

— А почему это не записано в личном деле?

— Да так…

А как объяснить этому молодому, что в универмаге нет ни одного человека с высшим торговым образованием и, если бы она это записала в анкете, директор всегда бы нашел повод от нее избавиться.

— Вы можете составить бизнес-план по своим предложениям? — спросил большой человек.

— Конечно, — ответила она.

Через три дня она принесла бизнес-план в департамент, а еще через три дня ее вызвали на заседание департамента, на котором задавали вопросы и уточняли. В конце заседания большой человек сказал:

— Мы вам предлагаем стать директором универмага.

— Мне надо подумать, — ответила она. — Это предложение для меня слишком неожиданное.

Хотя чего тут неожиданного? Понимала же, когда составляла план, что могут быть предложения, только не знала, какие. Теперь она ничего не боялась. И у сына все складывалось замечательно. Он собирался жениться на рыжей Джулии, дочери пастора. То, что девушка была дочерью пастора, ее сразу успокоило. Сегодня сын должен был позвонить и сообщить о дате свадьбы.

Когда он позвонил и она услышала его голос, то, как всегда, удивилась: слышимость была такая, будто звонили из соседней квартиры.

— Мать, — сказал он. — Дома лучше. Я скоро вернусь совсем.

— С Джулией? — спросила она.

— Один. Я с ней разругался.

И сын повесил трубку. Конечно, он переживал свою первую любовную неудачу. Все переживают первые неудачи. Как пережинают вторые, она не знала.

Сказка закончилась, подумала она тогда. Возьмут ли его снова в команду, когда он вернется? Куда он может устроиться на работу без специальности?

Утром она надела привычную кофту и выбрала самый длинный путь дворами к универмагу, чтобы только не проходить мимо дома, возле которого стоял этот кудрявый.

Как прежде, умильно поздоровалась с заведующей секцией, решив, что в обеденный перерыв зайдет к директору и попросит у него прощения. Но директора вызвали в департамент торговли, и она перенесла разговор на завтра, хотя и понимала, что ей уже ничего не поможет. Ее уволят при первом сокращении. Этот ли директор или другой, строптивых всегда увольняют. Она уже решила, что откажется от предложения департамента торговли. Надо помогать сыну, устраивать его на работу.

Вечером, как и прежде, прошлась по магазинам. Купила самые дешевые сосиски, мясо с костью для супа, не стала покупать огурцы, подождем, пока подешевеют. Она вошла в прежний режим экономии, как будто и не выходила из него.

Вечером подсчитала, сколько денег у нее осталось до зарплаты, записала, что необходимо купить на оптовом рынке: сахар, стиральный порошок, овсяные хлопья, подсолнечное масло.

По резкому, требовательному телефонному звонку она поняла, что звонит сын. Он был радостно возбужден и не говорил, а кричал, что помирился с Джулией, свадьба через неделю, а на рождественские каникулы они приедут с нею в Москву. Получалось, что сына она увидит только через семь месяцев.

Она положила телефонную трубку, но снова раздался звонок. На этот раз звонил большой человек из департамента торговли.

— Какого черта! — кричал он, но слышно было значительно хуже. — Я вас сегодня ждал весь день. Мне же надо готовить приказ о вашем назначении.

— Готовьте, — сказала она. — Спасибо вам.

— Вам спасибо! — прокричал большой человек.

Утром она вначале посмотрела на термометр за окном. Плюс двенадцать. Днем будет градуса на три больше. Она могла надеть голубой шелковый костюм. Она бы его надела даже при минусовой температуре. Свою новую жизнь в новой должности она хотела начать в новом костюме.

Утром она вышла, как всегда, за десять минут до открытия универмага. Так же стоял возле своего подъезда кудрявый, на этот раз в бордовой куртке. Он улыбнулся ей, и она улыбнулась ему.

— Может быть, мы встретимся? — спросил он, но не так напористо, как в прошлый раз. Это было даже не предложение, а просьба.

— Почему бы нет, — ответила она.

— Сегодня вечером? — спросил он.

— Через неделю, — ответила она.

— Но почему?

— С сегодняшнего дня у меня новая работа. Думаю, что в ближайшую неделю все вечера у меня будут заняты.

Ей очень хотелось, чтобы он спросил про ее новую работу. Он не спросил, и она пошла, зная, что он провожает ее взглядом. Пусть смотрит, потому что есть на что посмотреть.

В универмаге уже знали о ее назначении. Она здоровалась, ей отвечали, называя по имени и отчеству, ее отчество вчера еще никто не знал.

Она поднялась на второй этаж в директорский кабинет. Секретарша протянула ей факс о ее назначении директором универмага.

— Директор звонил, что он в поликлинике и будет во второй половине дня, — сказала секретарша.

— Какой директор? — переспросила она.

— Извините, — поправилась секретарша. — Бывший директор. Какие будут указания?

Она села за директорский стол. Даже чистая пепельница пахла кислым папиросным табаком.

— Уберите все пепельницы, я не курю. И скажите завхозу, чтобы он у меня в кабинете заменил диван и настенные часы.

И хотя понимала, что унижения не забываются, но пусть ничто не напоминает о них ей, и другим тоже, каждый день при входе в этот кабинет.

ЖЕНСКАЯ СОБСТВЕННОСТЬ

Рассказ

Я не могу смотреть, как плачет женщина. Обычно я подхожу, достаю платок, вытираю слезы и говорю:

— Перестань. Ничто не стоит твоих слез. Чем я могу помочь?

Я ее помнил с детства. Черноглазую, стройную, быстроногую в фильме о цыганах. Потом я узнал, что она нормальная еврейка. Я курил на площадке четвертого этажа, она рассказывала и плакала на площадке третьего.

— Одни несчастья! Захлопнула дверь, а ключи остались в квартире. Я только что поставила железную дверь. Вырезать замок — это заменять дверь. У меня нет миллиона на дверь! На Ярославке у светофора вдруг заглох двигатель. Мужики подтолкнули к обочине, открыли капот, что-то поковыряли, говорят, аккумулятор сдох. Оставляю машину, ловлю левака, сижу на просмотрах, а вижу не этих идиотов, а как с машины снимают колеса. Да что колеса! Подцепят и угонят. А я никогда не куплю уже новую машину.

И она всхлипнула, как всхлипывают только женщины и дети. Я спустился на этаж ниже и сказал:

— Перестань. Это не стоит твоих слез. Я тебе помогу.

Она достала платок, вытерла слезы и спросила:

— Вы с какого факультета?

— Пока ни с какого.

Тут она, наверное, меня вспомнила и сказала:

— Спасибо, не надо.

— Пошли.

Я взял ее за руку. Не знаю, как я решился, но она пошла за мной.

Выйдя из института, я направился к гостинице «Турист».

— К машине в другую сторону, — сказала она.

— В эту — автомагазин. Надо купить аккумулятор.

— А сколько он стоит?

— Тысяч четыреста.

— Извини, сейчас у меня таких денег нет. — И добавила: — С собой…

— У меня есть.

— Я завтра отдам.

— Отдашь, конечно.

В автомагазине я купил уже заряженный аккумулятор, договорился с парнем, и мы на его «Запорожце» доехали до ее «Жигулей». Я поставил новый аккумулятор, повернул ключ зажигания, и двигатель завелся с полоборота.

Она достала пачку сигарет.

— Мне надо перекурить. Я перепсиховала. — У нее подрагивали пальцы, когда доставала сигарету.

— Я тебя отвезу, надо ведь решить и проблему с дверным замком.

— Ты и с замком можешь?

— Я многое могу.

— Ты не болтунишка?

— Нет, сама убедишься.

Я не преувеличивал. Я многое мог. Мне было двадцать два года. После средней школы я завалился на первом туре экзаменов на актерский факультет в институт кинематографии, отслужил механиком в военно-воздушных силах, обслуживая истребители МИГ-27, после армии год поработал в мастерской по ремонту холодильнков и сейчас снова поступал на актерский. На этот раз я прошел первый тур, и из трехсот претендентов осталось пятьдесят. После второго тура нас осталось двадцать. А в третьем туре, как в профессиональном боксе в финале: или ты, или тебя, потому что на курс набирали только десять человек: пять парней и пять девочек. Шансов пройти третий тур у меня практически не было. Четверо парней, как минимум, показались интереснее, чем я, а через несколько лет они оказались еще и талантливее и удачливее. Ошиблись только на мне одном. Сегодня я признаю это абсолютно объективно, теперь в актерах я понимаю если не все, то почти все.

А тогда я вез Елизавету, второго педагога по актерскому мастерству в мастерской классика советского кино. Елизавета запомнилась по двум фильмам, а классик сыграл в ста двадцати фильмах. Многие из этих фильмов забыли, но классика помнили и знали тогда еще триста миллионов советских зрителей. Его знали даже молодые, потому что он вел популярную передачу о кино на первом канале телевидения.

Я осмотрел ее железную дверь. Такую можно отжать специальным пневматическим домкратом, которые были только у профессиональных взломщиков, или вырезать сваркой. В этом варианте потребуется замена двери.

— Твой балкон и соседский рядом?

— Рядом, но это последний, восемнадцатый этаж. Там такой ветер, что при плохой погоде я боюсь выходить на балкон.

— Звони соседям.

Она позвонила соседям, объяснила, что забыла ключи в квартире и молодой человек, это я, попытается перебраться на ее балкон и открыть дверь изнутри.

— Нет, — ответил пятидесятилетний сосед. — Один на шестнадцатом этаже попытался. Очень страшно кричал, пока падал.

— Тогда я только посмотрю.

— Посмотри.

Мы вышли на балкон. Внизу ветра не было, здесь, на восемнадцатом, был, не сильный, но почему-то налетал порывами.

— Что на балконе? — спросил я Елизавету.

— Раскладушка. Я сплю на балконе.

Сегодня ты не будешь спать на балконе, подумал я тогда. Я знал, что между нами произойдет, мужчина это чувствует, а женщина почти всегда знает наверняка. Я хотел, чтобы это произошло как можно быстрее, и поэтому шагнул на ее балкон, упал на раскладушку, обмотал руку покрывалом, выдавил стекло балконной двери, повернул ручки и вошел в квартиру. Я даже не оглянулся на них. Когда я открыл дверь квартиры, она уже стояла на площадке. Не знаю почему, она обняла меня, и я услышал, как гулко и часто бьется ее сердце.

— Тебе валидол не нужен? — Она пальцами нащупала вену у меня на шее и начала считать пульс.

— Я бы выпил чего-нибудь покрепче, — сказал я.

— Сейчас, миленький, сейчас, родненький. — Она достала из холодильника малосольные огурцы, холодную картошку и водку. — Я с тобой тоже выпью. — Она разлила водку по рюмкам.

Мы выпили. Она сразу налила по второй, мы выпили, она выдохнула, достала сигареты, предложила мне, я отказался, я тогда не курил. Она извиняюще улыбнулась.

— Ты ешь и пей.

Я ел и пил. Рюмки крошечные, я после третьей отставил свою и налил водку в стакан, добавив томатного сока.

— Неужели не испугался, только честно! — она заговорила вдруг хорошо поставленным актерским голосом.

— Не успел испугаться.

— Ты так много для меня сделал сегодня, что я даже не знаю, как тебя отблагодарить.

— Я знаю…

— Как?

В ее вопросе я почувствовал настороженность. Может быть, она подумала, что я буду просить помочь мне пройти третий тур.

— Я хочу с тобой спать.

— Ты что? — ее удивление было искренним. — Да ты знаешь, сколько мне лет?

— Стоп! — сказал я. — Ты молодая и очень сексапильная. Во время прослушивания я смотрел на твои коленки и думал — снять бы с тебя юбку.

— С меня ничего не надо снимать, я сама снимаю, если этого хочу.

— Я этого очень хочу, — я встал на колени. — Когда я выпью, то становлюсь очень романтичным.

Она рассмеялась и сказала:

— Пошли.

Она легла рядом со мною, еще прохладная сверху и уже горячая внизу, и я приступил к своим любимым утехам. Здесь я должен отвлечься и рассказать о некоторых своих особенностях. Я это заметил, когда мне исполнилось шестнадцать и мы с отцом в доме отдыха пошли в сауну. Я заметил напряженный взгляд отца и увидел, что у меня больше, чем у него.

— Ну и дурынду ты отрастил! — сказал отец.

С этого момента я ощутил себя взрослым.

Чтобы убедиться, что я равный среди взрослых, я стал ходить в Сандуновские бани. Увиденное меня даже разочаровало. У большинства мужчин пипки были средних размеров, у некоторых очень маленькие, и у очень немногих — такие как у меня. В книгах по сексологии я прочел, что длина не имеет значения, более важен даже объем, а у меня и длина, и объем были очень хороших кондиций. Настоящую правду я узнал только через несколько лет от Елизаветы. А пока очень гордился своим преимуществом, что было подтверждено, когда я служил в армии в военно-воздушных силах. В баню мы ходили эскадрильями. Банное жюри произвело замеры в спокойном и стоячем положении. Я оказался в первой пятерке из сорока механиков. Но один нигилист внес сомнения в нашем лидерстве, утверждая, что у негров все равно больше. Здесь же были выделены три независимых эксперта и нас трое из первой пятерки. В первом же увольнении мы нашли трех негров и пригласили их в кафе выпить. Потом завели в туалет, приставили ножи и потребовали снять штаны. Чтобы они не подумали, что мы их собираемся кастрировать, сами тоже сняли штаны. Эксперты определили, что у двух негров меньше, чем у нас, третий приближался к нам, но все равно сантиметра два проигрывал.

Мой командир эскадрильи говорил, что в жизни мужчины запоминаются только три события: первые офицерские звезды на погонах, первая женщина и первый сбитый самолет. Он воевал в Африке, но никогда не уточнял, на чьей стороне. Наверное, та сторона, которую мы тогда поддерживали, на этот момент была против нас.

Может быть, потому, что я никогда не получу офицерских звезд на погоны, не собью самолета, я особенно запомнил свою первую женщину.

После того случая с отцом в бане я решил, если я такой же, как взрослые мужчины, значит, я могу иметь взрослых женщин. Мне даже не надо было искать взрослую женщину, она жила на одной лестничной площадке, у нас была трехкомнатная квартира, у нее однокомнатная. Тридцатилетняя библиотекарша имела только один недостаток — она прихрамывала. Я с ней здоровался, но не находил повода заговорить, она переехала в эту квартиру недавно.

Новый год я всегда встречал с родителями, а потом уходил в какую-нибудь школьную компанию. С последними ударами кремлевских курантов я выпил шампанского с родителями и, взяв заранее приготовленные цветы девушке, которая мне нравилась, вышел на лестничную площадку и позвонил в дверь квартиры соседки. Меня рассматривали в глазок, я показал цветы, и дверь открылась. На столе я увидел бутылку виски, одну рюмку и много хороших закусок.

— С Новым годом! — сказал я и протянул цветы.

— Цветы вы купили мне? Почему?

— Потому что вы мне нравитесь.

Она засмеялась.

— За это надо выпить.

Мы выпили виски. Я не помню, о чем мы говорили, но меня удивило, что, когда я полез ей под платье, она сама сняла его. Я остался в ее квартире на всю ночь и на весь последующий год. Я выходил погулять и нажимал на кнопку звонка ее двери. Иногда за вечер я к ней заходил по три раза, мать стала подозревать, что я курю и выхожу во двор. Она принюхивалась, когда я возвращался. Может быть, я приносил другие запахи, но запаха табака не было. Я многому у нее научился, она давала мне рекомендации, профессия накладывает отпечатки на сексуальные отношения, я заметил, что учительницы любят учить, библиотекари рекомендовать, а медики предпочитают прямой показ: делай как я.

Когда я вернулся из армии, в ее квартире жил одинокий старик, она вышла замуж, а куда переехала, мать не знала.

С Елизаветой у нас произошло то, что и должно происходить между мужчиной и женщиной. Я не спешил, давал ей передышку в несколько секунд и вел к новому оргазму. Наконец она не выдержала:

— Антракт! — И добавила: — В этом мастерстве ты более талантлив, чем в актерском.

— Со мной все решили? Будете резать?

— Будем, — призналась Елизавета.

— Ладно, не корову проигрываем.

— А почему корову, а не козу?

— Не знаю. Так всегда мой дед говорил. Наверное, корова больше стоит.

— Может, это и к лучшему, — сказала Елизавета. — Будь у меня сын, я все сделала бы, чтобы он не стал актером. Актерство — женская профессия. Выберут — не выберут, пригласят — не пригласят, это постоянный экзамен: сдашь — не сдашь. А сдавать экзамены постоянно противоестественно.

— Но когда становишься звездой, не сдаешь экзаменов. Не тебя выбирают, а ты выбираешь.

— Сегодня все занялись бизнесом, но давно известно, что в бизнесе преуспевают только два процента, а в актерстве и того меньше.

— Значит, чудес не бывает?

— Не бывает…

Я понял, что со мной все решено. От Елизаветы я ушел на рассвете. А днем мы встретились в институте.

— Посмотри, что ты со мной сделал! — сказала она.

Я увидел ее сияющие глаза, но даже хорошо наложенный макияж не мог скрыть огромных теней под глазами.

— Возьми деньги за аккумулятор.

— Да ладно…

— Что? — Я почувствовал почти угрозу и поспешно сунул деньги в карман.

— Положи в бумажник. Деньги надо уважать.

Я выполнил и этот приказ. И, не обращая внимания на абитуриентов, поцеловал ее.

Через несколько дней был третий тур. Я вошел в аудиторию, поздоровался, улыбнулся Елизавете. Она сидела рядом с классиком, был еще какой-то таракан с седыми усами.

— Что будете показывать? — спросил классик.

Я бил чечетку. Но не истово, как если бы решалась моя судьба, а лениво. Классик вышел из-за стола, ему хотелось, наверное, размяться, и выбил быстро, четко, совершенно, смотри, мол, какой класс у меня, вот когда дотянешься, может быть, и продолжим экзамен. Я повторил классика с такой же четкостью и не меньшим совершенством. Классик завелся. Мы били чечетку на равных, я мгновенно подхватывал, он не знал, что, когда самолеты уходили в зону и механикам делать было нечего, я бил чечетку на аэродромной бетонке часами. Классик не выдержал, ему не хватило дыхания. Он сел, вытер пот большим клетчатым платком, снял пиджак, растянул узел галстука и сказал:

— Спасибо. Свободен.

Не знаю, как убеждала Елизавета мастера, но я прошел третий тур. Общеобразовательные предметы я сдал. Я боялся письменного экзамена по литературе, у меня были проблемы с запятыми, но все запятые оказались правильно расставленными. Елизавета боролась не за меня, а за себя. Она выиграла пять лет своей женской жизни.

Я был рядом, когда она болела. Я чинил ее машину, я делал всю домашнюю мужскую работу. Но и она делала для меня все возможное и почти невозможное. Зная всех асситенток по актерам и большинство режиссеров на двух московских и семнадцати республиканских киностудиях, она рекомендовала, упрашивала, вталкивала меня в картины на эпизоды. Пока я учился в институте, я сыграл молодого сталинского наркома вооружения, пехотного капитана, крепостного крестьянина, мясника, таксиста, участкового милиционера, мичмана, монаха. Славы эти роли мне не принесли, но меня начали запоминать.

Я жил у Елизаветы, и мы вместе ездили в институт. Вначале она высаживала меня, не доезжая до института, но однажды я отказался и не вышел из машины.

— Перестань, все уже об этом знают. Или узнают.

— А черт с ними, поехали, — решила Елизавета.

Но оставались некоторые неудобства, когда я бывал в компаниях ее друзей.

— Ты мой племянник, — предупреждала она.

— Значит, ты сестра моей матери? Старшая или младшая?

— Конечно, младшая!

— Нет, — не согласился я. — Даже если ты младшая сестра моей матери, все равно спать с племянником аморально.

— Но я тебя должна как-то представлять!

— Ты никому и ничего не должна. Но если так необходимо, представляй как есть. Я твой любовник.

— Любовников не представляют. Их и так все знают.

— Тогда не представляй.

Мы прожили пять прекрасных лет. Такой откровенной ласки и понимания я уже не встречал в своей жизни. Она научила меня любить, быть щедрым и не врать. Врать Елизавете было бессмысленно. Она очень огорчалась.

— Я тебе все прощу, кроме вранья, — предупредила она.

— А если я тебе изменю?

— Расскажешь. Мне же это интересно.

— А если ты мне изменишь?

— Я тебе обязательно расскажу. Это же так интересно обсудить.

В самом начале нашего романа я, уверенный в своей исключительности, спросил ее:

— Я хороший любовник?

— У тебя неплохие данные.

— Что значит — неплохие? — я даже возмутился. — Я в эскадрильи, где сорок мужиков, был в пятерке лидеров. Я рассказал ей о замерах в бане и случае с неграми.

Я больше никогда не видел, чтобы она так тогда смеялась.

— Не обольщайся насчет своих достоинств. Конечно, природные данные очень важны. Но из двух боксеров одной весовой категории на ринге всегда побежденный один. Это спорт, а любовь — это творчество. Надо не только победить, но чтобы побежденный еще и получил удовольствие от своего поражения.

Я и она были любовником и любовницей, мужем и женой, сыном и матерью и даже отцом и дочерью. Я не знал, на сколько лет она старше меня, и боялся только одного: что она заболеет серьезно — а в последний год она болела часто — и с нею случится самое страшное. Когда я думал об этом, меня охватывала паника — что же я буду делать без нее. Когда умирал великий хирург или музыкант, я всегда думал, как это несправедливо, чтобы талант и мастерство, которые совершенствовались десятилетиями, исчезали из жизни. Но если не станет Елизаветы, то ее опыт пропадет бесследно. У хирургов и музыкантов могут быть ученики, но я и другие мужчины, которые знали Елизавету, могут давать женщинам только разовые уроки, а у нее могла быть целая школа. Почему люди за столетия так и не поняли, что искусству любви тоже надо учить? Почему учат шить ботинки, управлять автомобилем, но не учат любить? Плохо обученный любви человек так же опасен, как и плохо обученный водитель, от него всегда можно ждать несчастья. Профессии любви должны обучать профессионалы, а обучают подруги, иногда советуют врачи, но они дают стандартные советы, это все равно что приписывать всем аспирин от головной боли.

Елизавета выслушала меня и согласилась.

— Наверное, мы с тобой могли бы создать такую школу, но не успеем.

— Почему не успеем?

Я тогда был не настолько внимательным, чтобы увидеть изменения в поведении Елизаветы. Она стала уставать, похудела. Я не придал этому значения: все взрослые, моя мать например, болели, я это считал нормальным. Однажды она предупредила меня, что уезжает в командировку от Министерства культуры. Она звонила мне из Новосибирска, из Томска. У нее был старый телефонный аппарат, я решил его заменить на новый с определителем номера. И когда она позвонила мне из Читы, я на дисплее увидел московский номер. Откуда она звонила, я выяснил в тот же вечер. Это был онкоцентр на Каширке.

В следующий раз она позвонила мне из Владивостока.

— Я к тебе сейчас приеду, — сказал я.

— Не надо, — ответила она. — Завтра меня выписывают.

Она вернулась еще более похудевшей и в парике, от химиотерапии у нее выпали волосы. Она слабела с каждым днем. Однажды как бы между прочим она сказала:

— Я советовалась с юристом. Чтобы тебе осталась моя квартира, нам надо зарегистрировать брак.

Она надела свой лучший костюм, с киностудии приехал гример. Парик, два часа работы гримера, и она выглядела как прежде. Получив брачное свидетельство, я узнал, сколько ей лет. Она была старше моей матери.

— Я старше твоей матери? — спросила она.

— На три года.

— Замечательно! — прокомментировала Елизавета. — Теперь ты меня будешь любить как маму.

На следующий день мы были у нотариуса. Она составила завещание и выписала мне генеральную доверенность на машину. Елизавета торопилась. Еще через день мы поехали с ней в один из трех самых известных московских академических театров. Главный режиссер, старый и толстый, уже ждал нас. Они обнялись с Елизаветой.

— Это он, — представила меня Елизавета. — Попробуй его.

— Обойдемся без проб. Пусть идет оформляться. Если способный — будет работать. Если полный мудак…

— Не полный, — возразила Елизавета.

— У нас премьера. Приходите, — пригласил главный.

— Когда? — спросила Елизавета.

— В конце месяца.

— Получается, через три недели. Вряд ли. Я протяну не больше двух недель.

— Этого никто не знает.

— Я знаю. Приходи на похороны. Ты самый знаменитый из моих любовников. Бабье придет из любопытства, какая я в гробу.

Главный обнял ее и заплакал.

— Лизка, я тебя любил.

— Я знаю. И я любила. Я спала только по любви, ты же знаешь.

Она шла по театру стремительно и энергично в ярко-красном костюме, великолепном черном парике без единого седого волоса.

Мы вышли из театра, я едва ее успел подхватить. Елизавета умерла через пять дней. На похоронах было много знаменитостей.

Через неделю в крематории я получил керамический горшок — урну с ее прахом и поставил в стеклянный цветной куб, подаренный знаменитым сегодня скульптором. Я не хотел с нею расставаться. Куб я поставил перед ее портретом, написанным очень знаменитым художником. Теперь он живет в Америке. Этот портрет выставлялся на его персональной выставке в России.

Я начал работать, или, как раньше говорили, служить в театре. Главный ввел меня в спектакль. Я не показался, но играл, хотя меня можно было заменить любым молодым актером. Главный попробовал меня в новом спектакле, но заменил после нескольких репетиций.

— Сцена требует энергетики. Увлечь зрителя — это как увлечь женщину. Постоянный напор, ни секунды передышки. Когда ты это поймешь, получишь роль.

Я это понимал. Но, честно говоря, те небольшие роли, которые я получал, меня не увлекали. Все мы работали на одного или двух фаворитов. Им доставалась слава, о них писали рецензии, им аплодировали. Главный был не прав. Когда обольщаешь женщину, обольщаешь для себя. Здесь можно и постараться. А стараться для других я не хотел.

Моя театральная карьера не складывалась. Я завел роман с молодой гримершей, даже не роман, а так, переспал.

— Кто это? — спросила она, увидев портрет Елизаветы.

— Моя девушка.

— Это твоя бабушка, — рассмеялась гримерша. — На ней платье, какие носили в шестидесятые годы.

— Тогда это моя мама.

— Я не знаю, кем она тебе доводится, но она весь вечер рассматривала меня. В следующий раз, когда я приду, ты убери этот портрет.

В следующий раз ты не придешь, подумал я.

— И правильно! — подтвердила Елизавета. Она всегда со мною заговаривала, когда я опорожнял пол-литра «Столичной» ликероводочного завода «Кристалл». — И зря ты так старался.

— Ты же сама меня учила, мужчина должен делать свою работу хорошо.

— Ты становишься тщеславным.

— Немного популярности мне не повредит.

— Популярность бляди?

— Но я не блядь, ты же знаешь.

— Но можешь ею стать. К тому же она болтлива. Не связывайся с болтливыми. Завтра вся женская часть театра будет обсуждать, как ты с ней спал.

Елизавета, как всегда, оказалась права. Но это случилось не завтра, а через два дня. После спектакля, в котором я исполнял роль одного из пяти санитаров в сумасшедшем доме, ко мне подошла Прима и сказала:

— Я выпила шампанского, не могу садиться за руль, отвези меня домой!

В театре обычно две Примы: очень популярная молодая актриса и знаменитая старуха. Они главные в театре. Если в театре оказываются две молодых и популярных, то одна из них почти всегда переходит в другой театр. Старухи, ненавидя друг друга, все-таки уживаются вместе, потому что ни одна из них уже не в силах играть всех главных старух в спектаклях.

С Примами в театре стараются не ссориться. Моя Прима уже выжила из театра соперницу и царствовала одна. Она уже успела сняться в десятке фильмов, в основном в главных ролях, в телевизионном сериале, каждый вечер целый год ее смотрели миллионы и узнавали на улицах. Она трижды была замужем, а теперь ее содержал банкир, один из десяти богатейших в России. Он подарил ей «мерседес», на котором я в тот момент ее вез.

Прима приготовила легкий ужин и, выкурив сигарету, сказала:

— Давай в постель. Говорят, ты большой умелец.

Когда кинорежиссер выбирает героиню, главный критерий почти всегда один и тот же. Когда фильм будут показывать, большая часть мужчин в кинозале должна хотеть ее. Я не был исключением.

К двенадцати ночи она посмотрела на часы.

— Ты молодец! Но у меня завтра съемка на телевидении, и я должна хорошо выспаться.

Я едва успел на метро. Ужина из творога и яблока мне было явно мало, к тому же я почти два часа занимался приятной, но напряженной физической работой. Я поджарил яичницу из пяти яиц, открыл банку с маринованными огурцами и бутылку водки. Допивая остатки водки, я знал, что Елизавета обязательно заговорит. И она заговорила.

— Я слышала, ты умелец. — Елизавета передразнила Приму. — Так могут обращаться только к вокзальной бляди. Проститутка, уважающая себя, такое не позволяет.

— Я не проститутка! Проституткам обычно платят.

— Она тебе будет платить за каждый вызов.

— Никогда.

— Посмотрим, — сказала Елизавета.

— Посмотрим, — согласился я. — Извини, мне надо выспаться.

— Ты уже говоришь ее словами, — усмехнулась Елизавета. — Но между вами есть одна существенная разница. У нее с утра съемка на телевидении, а ты утром побежишь за бутылкой, чтобы опохмелиться. Ты занят в театре два вечера в месяц, и ты становишься алкоголиком.

— Я пью не больше, чем все.

— Но все пьют много.

— Но не все становятся алкоголиками.

— Не все, но очень многие.

Елизавету я никогда не мог переспорить. Я лег в нашу с нею постель и, как всегда, сказал:

— Спокойной ночи, дорогая!

— Спокойной ночи, дорогой! — ответила Елизавета. — Я очень боюсь за тебя.

— Не бойся, все будет хорошо.

И все складывалось не так уж и плохо. Прима выделила мне два вечера в неделю после спектаклей. Чем она занималась в остальные вечера и дни, когда у нее не было спектаклей, я не знал. Она не сразу мне стала платить. После третьей встречи, когда я уходил, она осмотрела мой еще вполне приличный блейзер и серые фланелевые брюки — сочетание, которое почти не выходит из моды, — и сказала:

— Возьми деньги и купи себе приличный костюм.

— В этой одежде я себя хорошо чувствую.

— А я не очень, когда рядом с тобой. Ты можешь уступить женщине?

Я ей уступил и купил модный костюм. Хотя в костюме меня она видела пятнадцать минут, когда я приходил, выпивал чашку кофе и выкуривал сигарету, прежде чем его снять, и еще пятнадцать минут перед моим уходом, когда я, уже одетый, опять пил кофе и выкуривал сигарету.

Квартиру Примы убирала пенсионерка, она же стирала, закупала продукты и постоянно жаловалась, что ей тяжело таскать сумки с едой. Прима поручила закупать продукты мне, я по-прежнему ездил на Елизаветиной машине. Я постоянно пополнял бар хорошей водкой, банкир предпочитал хороший коньяк. На презентации, на премьеры, на приемы в посольства Прима ездила с банкиром. Я выполнял постельные услуги два раза в неделю. Однажды я пропустил свою вечернюю смену, потому что ремонтировал машину Прима выдала мне пять миллионов.

— Купи новый мотор, я не могу зависеть от исправности или неисправности твоей машины.

Я купил новый мотор, потом новый кузов и покрасил его в цвет «сафари», любимый цвет Елизаветы. Она оказалась, как всегда, права. Мне платили.

Когда театр выезжал на гастроли больше чем на десять дней, Прима вызывала меня, оплачивая, естественно, и дорогу, и проживание в гостинице. Я даже побывал в Праге и Берлине. На этот раз театр целый месяц гастролировал по Сибири. Через неделю я получил телеграмму от Примы:

*** «Выезжай! Номер в гостинице „Томск“ на твое имя».

Я ответил:

«Не могу выехать Занят на съемках».

Что было правдой. Ассистентка по актерам, знакомая Елизаветы, помня, что я могу любую эпизодическую роль сделать заметной, вызвала меня на съемки.

Фильм снимали в деревне в Брянской области. Зная мои привычки, ассистентка приготовила хороший ужин и выставила бутылку качественной финской водки, за которой послали камерваген в Брянск, операторы тоже предпочитали финскую. После ужина я оказался в постели ассистентки.

— Я живу с мужем пятнадцать лет, но со мной такое впервые, — призналась она.

— Значит, ты потеряла пятнадцать лет. Надо было объяснить мужу в первый же месяц, что к тем десяти минутам, что вы занимаетесь с мужем любовью, тебе надо еще дополнительные пять минут.

— Но ты же понял все без объяснений.

— Я тоже не все и не сразу стал понимать. Но у меня была хорошая учительница.

— Елизавета?

— Да.

После моего возвращения в театр из экспедиции Прима перестала меня замечать. То ли до нее дошли слухи о моем недельном романе с ассистенткой, то ли она не прощала, когда не выполнялись ее указания. Очень скоро она отомстила мне. Я не то чтобы опоздал на спектакль, в котором играл пятого санитара, а она главную сумасшедшую, но приехал в театр за пять минут до начала спектакля. Режиссер уже решил обойтись четырьмя санитарами, но я успел сбросить костюм и натянуть желтый халат. Санитары, по замыслу режиссера, были в желтых халатах, врачи — в красных, а сумасшедшие — в белых. Цвет должен был вызывать определенные ассоциации.

На следующий день я получил второй выговор, первый я получил, когда послал режиссера словами из ненормативной лексики, как было указано в приказе, в переводе на обычный бытовой язык, я его послал матом, потому что он всю репетицию орал на меня.

Мне предложили подать заявление об уходе, что я и сделал. Безработным я был недолго, меня пригласила на эпизод в новом фильме все та же ассистентка.

По сюжету фильма театр стриптиза приезжал в районный центр и в городке буквально у всех мужиков поехали крыши.

Я вселился в двухместный номер гостиницы, что было привилегией, а вечером ко мне зашла директор фильма, ничем не привлекательная женщина, полная, грудастая, с распущенным животом, есть такая категория женщин, которые считают, что, выйдя замуж, они уже сделали главное дело в жизни, и поэтому перестают следить за собой.

— Ассистентка Вера сказала, что ты необыкновенный любовник. Я останусь у тебя. Она не возражает.

Есть девушки по вызову, я, наверное, стал мальчиком по вызову, хотя мальчиком меня можно было назвать только чисто гипотетически. Я заматерел, набрал вес и в этот фильм был приглашен на роль телохранителя, чтобы молча демонстрировать мощь и свирепость, охраняя главную стриптизерку. Меня покупали за роль. Я подумал, что проститутка в такой ситуации выразила бы возмущение и потребовала дополнительной оплаты.

В последний год я пристрастился к рыбалке и в киноэкспедиции всегда брал спиннинги и небольшой бредень. За пять съемочных дней много не порыбачишь — час на утренней заре и час перед закатом. Я молчал. Директриса занервничала, она не рассчитывала на отказ.

— Мне здесь нравится, я захватил снасти и хочу порыбачить, ты продлишь мне командировку еще дней на десять?

Директриса успокоилась. Если торгуюсь, значит, согласен.

— Это трудно будет сделать, но я сделаю, — сказала директриса.

— И второе. — Я замолчал, выдерживая паузу, а паузу держать я уже научился. — Зови и Верку. Я управлюсь с двумя.

— Нет, — сказала директриса.

— Перестань! Каждый мужик мечтает сразу с двумя, а женщины тоже хотят нестандартного. Это интересно и хорошо разогревает. Директриса молчала. Ей явно требовалась помощь.

— Ладно, — сказал я. — Сам позову.

Втроем мы поужинали, выпили, и я хорошо сделал дело, на которое был нанят. Я был раскован, остроумен, я играл роль челнока, который должен был состыковаться с космическими станциями. И директриса, и ассистентка хохотали, слушая мои комментарии. Они ушли на рассвете, и вдруг я услышал женский плач в соседнем номере. За стенкой был номер бухгалтера. Меня к ней привели, как только я приехал, получить командировочные и аванс за еще не сыгранную роль. На ее столе стояла табличка с надписью: Дарья Петровна Нащокина. Это было явным предупреждением. Никакого амикошонства. Только официально и по имени и отчеству.

Она заполняла ведомость на оплату, вписывая мои паспортные данные, а я наблюдал за ней. Более некрасивой женщины я давно не видел. Узкое лицо с огромным лбом, огромным носом, огромным пухлым ртом. Мужчина с таким лицом мог бы быть даже привлекательным. Такие лица называют мужественными, но Дарья Петровна всячески пыталась прикрыть свою запоминаемость. На лоб она начесывала челку, щеки прикрывала воланами из волос, но нос она не могла ничем прикрыть, и он торчал, как клюв птицы из гнезда. Я перевел взгляд на ее руки и поразился их красоте. Длинные и крепкие пальцы замечательной лепки, а когда она встала и пошла к сейфу, я увидел почти совершенное тело, спортивное, с упругими ягодицами, тонкой талией. В этом совсем не худом теле не было даже намека на складки жира.

Сейчас на рассвете она ходила по номеру, я слышал несколько щелчков зажигалки, она выкурила не меньше трех сигарет. Потом она включила музыку. Под незнакомую мне мелодию я уснул.

Утром я встал пораньше, чтобы успеть порыбачить, зная по опыту, что съемки начнутся не раньше десяти. В старой гостинице в номерах не было ванных. Я столкнулся с Дарьей Петровной, когда она выходила из душа, расположенного в конце коридора. Гладко зачесанные, стянутые узлом на затылке волосы открывали лицо, и меня поразила его выразительность, а такой напор ненависти я видел только один раз в жизни, когда по глупости, еще в школе, на любовное послание девочки ответил ей: «Извини, ты мне не нравишься». Тогда я еще не знал заповеди Елизаветы, которая требовала:

— Всегда говори женщинам, как замечательно они выглядят.

— А если старуха или уродина? — спрашивал я.

— Старухам надо особенно часто говорить комплименты, потому что они до конца дней своих остаются женщинами.

— А уродины? Они же понимают, что они уродливые, они комплименты могут воспринять как насмешку.

— Комплименты никогда и никто не воспринимает как насмешку. А уродливых мужчин и женщин не бывает, они просто нестандартны.

Все дни на съемках, глядя на голубоглазых блондинок-стриптизерок с большими грудями и пухлыми задницами, я вдруг понял справедливость утверждений Елизаветы. Стриптизерки привлекали внимание, как привлекают хорошие машины, своей совершенной стандартной унифицированностью. Засыпая, я представлял, что целую огромные глаза и огромный рот Дарьи, мне вдруг стало казаться, что у всех женщин носы меньше, чем должны быть.

Со съемочной площадки нас возили обедать в местную столовую самообслуживания, на дверь которой во время обеда вывешивали табличку «Спецобслуживание».

В столовой я взял овощной салат, мясо, кофе и остановился, отыскивая свободное место, когда увидел бухгалтершу, которая сидела одна за столиком в углу. Я подошел и спросил ее:

— Ты не возражаешь?

— Возражаю, — ответила она.

— Спасибо, — сказал я и сел напротив.

Она смотрела на меня, не отводя глаз, это могло означать только одно — встань и уходи. Но я не ушел, а спросил ее:

— За что ты так меня ненавидишь?

— Вы грязный развратник!

— Ты не права. Я очень чистоплотный. А то, что ты называешь развратом, это просто игра. Взрослым мужчинам и женщинам не хватает в жизни игры, вот они и играют в свои взрослые игры.

Я смотрел в ее глаза и видел только ненависть. Она ненавидела меня за ту ночь, за то, что я сел за ее стол, хотя мне было отказано, за то, что я говорю ей «ты».

— В твоих глазах столько ненависти, — сказал я. — Они так замечательно светятся, а какой свет пойдет от них, когда ты полюбишь! И еще. В то утро у душа я тебя увидел без этих дурацких буклей, открытую и прекрасную, ты не похожа ни на кого и поэтому особенно прекрасна, я думаю об этом уже несколько дней. Так влюбляются с первого раза, я это знаю и признаюсь тебе в этом. Теперь, когда я сказал все, что о тебе думаю, я выполняю твое требование и ухожу.

Я пересел за соседний столик. Я надеялся, что она посмотрит в мою сторону хотя бы один раз, но она не посмотрела и вышла из столовой.

Она курила в стороне от съемочной группы. По движению ее глаз я понял, что она отметила мое появление. И я решил сказать ей последнее. Я шел к ней и вдруг увидел ее растерянность, даже беспомощность, она не могла уйти, потому что стояла в углу, между стеной и железным забором. Но ее растерянность длилась секунды, я оценил ее решительность, она пошла на меня, надеясь, вероятно, что я посторонюсь и пропущу ее. Но я не пропустил, пока не сказал:

— И последнее. Здесь есть актеры, с которыми я учился или снимался. Они знают одну мою особенность. Я никогда не вру. То, что я сказал тебе, — правда. Я хотел это сказать.

У меня осталась одна съемочная смена, когда зарядили дожди. В экспедиции обычно снимают по двенадцать часов за смену, и, если выпадает незапланированная остановка, накопившаяся усталость требует разрядки. Кто-то спит, кто-то пьет. Я запил. Бухгалтерша не выходила из своего номера. Я пытался узнать, кто она и откуда? Директриса знала только, что она была без работы и ее кто-то рекомендовал, потому что перед самым выездом в экспедицию бухгалтеру киногруппы сделали операцию аппендицита. Никто не знал, замужем ли она, есть ли дети.

В моем номере пили и пели почти всю ночь. Под утро постучала перепуганная ночная дежурная.

— С вашей бухгалтершей плохо!

— Что случилось? — Директриса сразу стала главной.

— Недавно вышла на улицу, курила на крыльце. К ней подошел кто-то из ваших, такой маленький, полный. Я не знаю, что он ей говорил, но она вдруг закричала и упала. Я выбежала, она вроде не дышит. Надо милицию вызывать.

— «Скорую помощь» вызывай! — сказал я и бросился к выходу.

Она лежала у крыльца. Я прикрыл ее замечательные ноги полами халата и стал считать пульс. Она была в сознании, но, наверное, не могла заставить себя встать при таком скоплении людей. Я взял ее на руки и отнес в номер.

— «Скорая» уже выехала! — сообщила дежурная.

Я открыл окно и попросил всех выйти.

— Ты уже не в обмороке, — сказал я, когда все вышли. — Реши сейчас, поедешь в больницу или останешься здесь.

Я вышел, как только в номер вошел врач. Он пробыл недолго.

— Я ей сделал укол. Она уснет часа на четыре. Потом ей надо сделать еще один укол. Кто-нибудь сможет сделать или мне прислать медсестру? — спросил врач.

— Я сделаю.

— Что с ней? — спросила директриса.

— Наверное, просто истерика. Завтра может прийти в поликлинику.

— Может быть, отвезти ее в больницу? — спросила директриса.

— В больнице лежат больные, — врач достал из кармана одноразовый шприц и ампулу. — Место укола протрете водкой, судя по запаху, ее у вас достаточно.

Врач, пожилой, с серым от бессонницы лицом, не глядя на нас, пошел по коридору.

Утром я постучал в дверь номера бухгалтерши и, не услышав ответа, вошел.

— Тебе надо сделать укол, — сказал я.

Она лежала, не открывая глаз.

— Повернись на живот.

И она повернулась. Я намочил ватку в водке, задрал ей халат, она, наверное, понимала, что этой частью своего тела ей можно было только гордиться. Я быстро и, по-видимому, не больно сделал укол, я много делал уколов Елизавете, иногда по шесть в сутки. И увидел ее вздрагивающие плечи, она плакала в подушку, пытаясь натянуть простыню на голову.

— Перестань, — сказал я. — Ничто не стоит твоих слез. Я рядом, и ты можешь ни о чем не беспокоиться.

Она повернулась ко мне и плакала так, что у меня промокла рубашка. Я гладил ее волосы, плечи, говорил ласковые слова, утешая и успокаивая. Всем известно, чем заканчиваются такие утешения. Я сразу понял, что она совсем неопытна в любовных играх, и был предельно деликатным.

Я был уверен, что она будет лежать с закрытыми глазами, но она рассматривала меня без всякого стеснения. Я почему-то застеснялся и стал натягивать простыню, подумав, что сказала бы Елизавета в этой ситуации, зная, что еще накануне я спал с другими женщинами. Наверное, что-то вроде: «И мне обломилось от этого пирога!»

— Ничего не говори насчет пирога, — предупредил я ее.

— Как ты догадался? — Она задумалась. — Но если ты такой ясновидящий, то я могу сказать, о чем ты подумал, когда впервые увидел меня.

— Скажи.

— Боже мой, как ей не повезло, какая же уродливая!

Видя ее глаза, я понял, если сейчас совру, между нами все закончится, да я и отвык врать при Елизавете.

— Да, — подтвердил я. — Но я еще подумал: какая идиотка! Неужели она не понимает, что, если невозможно скрыть недостаток, его надо сделать достоинством, а когда я тебя увидел после душа без этих дурацких буклей, я понял, что ты женщина моей жизни.

Я не выходил из ее номера весь день и всю ночь.

Следующее утро было солнечным и последним для меня в этой экспедиции.

— Я заказала вам билет на завтра, — предупредила меня директриса.

— Ты нарушаешь договоренность. Ты обещала продлить командировку.

— Это ты нарушил договоренность!

— А вот я ничего не нарушал, потому что ничего не обещал.

Я вернулся в гостиницу, собрал вещи и зашел в номер Дарьи.

— Меня высылают в Москву.

— Но тебе командировку продлили на пять дней.

— Наказан за нехорошее поведение.

— Ты хочешь остаться или хочешь уехать?

— Я хочу остаться.

Дарья молча вышла и довольно скоро вернулась.

— Ты можешь остаться. Только за номер гостиницы будешь платить сам.

— Естественно. — Я хотел добавить: «За удовольствия надо платить».

Но Дарья не дала мне договорить.

— А вот банальностей типа: «За удовольствия надо платить» — говорить не надо.

Я терял форму. Елизавета сказала бы теми же словами, наверное. Такое бывает, но очень редко, когда мужчина и женщина понимают не только сказанное, но и не сказанное.

Через пять дней она провожала меня на вокзал. Мы поцеловались на перроне. Я вошел в купе. Со мной ехал такой же эпизодник, как и я.

— Не красавица, конечно, но… — начал он.

— Стоп, — сказал я. — Это моя женщина, а ты меня знаешь…

Он знал. Я не был драчливым, но у меня срабатывал боксерский автомат — на удар или оскорбление мгновенно шел прямой левый и боковой правый, левый иногда был двойным.

В первый же вечер, когда киногруппа вернулась из экспедиции, я позвонил Дарье.

— Я хочу тебя видеть.

— Приезжай, — сказала она.

Она жила одна в двухкомнатной квартире. Судя по недавнему ремонту, новой мебели и отличной аудио- и видео аппаратуре, Дарья не бедствовала.

— Да, — подтвердила она. — Я хорошо зарабатывала в совместной итало-российской компании, но мне пришлось уйти.

— К тебе приставал начальник?

— Хуже. Я приставала к нему. Итальянцы наладили десять мини-химчисток, но наши начали нарушать технологию, чтобы было легче воровать. Я предупредила, и меня уволили. Свой анализ я послала в Рим, но сейчас август, все в отпусках. Но в сентябре соберется совет директоров, и я докажу свою правоту.

— Забудь.

— Я ничего не забываю.

Я не придал значения ее словам. В следующий раз мы встретились у меня. Она остановилась у портрета Елизаветы. Я ждал расспросов, но она ни о чем не спрашивала. С первой нашей встречи прошло уже больше месяца, когда она сказала:

— Я беременна.

— Замечательно, — ответил я.

— Я буду рожать.

— Замечательно, — ответил я.

Наверное, она ждала чего-то большего, чем просто выражения моей радости. Но я не мог этого сделать, не поговорив с Елизаветой. Я выпил пятьсот граммов «Абсолюта» и спросил:

— Что мне делать?

— Жениться, конечно, — ответила Елизавета. — Ты многих сюда водил, но я впервые увидела женщину, которая тебя любит. Хотя не знаю за что.

— Но ты же меня любила?

— Конечно любила, — подтвердила Елизавета. — Но ты изменился. Ты много пьешь, ты без работы. На что вы будете жить?

— Я буду ремонтировать холодильники.

— Это разумно, — согласилась Елизавета. — Актерство для семьи с ребенком — профессия ненадежная.

— Мне придется сдать квартиру, — сказал я.

— Конечно сдай, — согласилась Елизавета. — Только не оставляй мой портрет чужим людям.

— Этого ты могла бы и не говорить…

Я сдал квартиру, забрав из нее только портрет Елизаветы, и начал работать в мастерской по ремонту холодильников. Дарья сидела дома за компьютером, готовясь к совету директоров. Наконец настал день, когда в Москву приехали президент компании и итальянская часть директоров. Уходя на заседание, Дарья перекрестилась.

— Не нервничай, — попросил я ее. — Извини, но здоровье моего будущего сына мне дороже интересов компании. И в конце концов, ты не корову проигрываешь.

— А почему корову, а не козу? — спросила когда-то Елизавета.

Дарья не спросила, о том, что ее не интересовало, она вопросов никогда не задавала.

Уже в полдень она позвонила мне в мастерскую и сказала:

— Сегодня мы ужинаем в гостинице «Славянская».

— У меня много работы.

— По протоколу я должна быть с мужем. Пожалуйста, сегодня для меня очень важный день!

Я надел свой лучший костюм, купленный на деньги Примы. Дарья ждала меня в вестибюле гостиницы. Когда мы вошли в ресторан, директора, итальянские и русские, встретили нас аплодисментами. Дарья сидела во главе стола, я рядом с ней.

— Поздравляю вас, — сказал мне молодой вальяжный мужик.

— С чем?

— С тем, что ваша жена стала вице-президентом компании. Она своего добилась.

— Она всегда своего добивается, — ответил я.

Теперь Дарья руководила всеми мини-химчистками в Москве. Она предложила мне возглавить одну из них.

— Спасибо, — сказал я. — Мне достаточно, что я имею вице-президента в постели, а если еще и на работе, будет перебор.

— Пошляк ты, Ваня! — сказала бы Елизавета.

Но Дарья промолчала.

— Ты, наверное, хотела сказать, что я пошляк? — не выдержав, спросил я.

— Хотела, но не сказала, — ответила Дарья. — Ты ведь догадливый.

Дарья родила сына, мы купили новую квартиру. В том театре, где я когда-то служил актером, поставили спектакль, о котором много писали. Дарья купила билеты, а я цветы. Прима играла великолепно. Она стала очень известной актрисой. Я поднес ей цветы, а после спектакля мы зашли в ее гримерную. Я познакомил Дарью с Примой. Она выдала ей несколько комплиментов и сказала мне:

— Пойду прогрею машину.

Мы остались с Примой вдвоем.

— Ты чего делаешь? — спросила Прима.

— Ремонтирую холодильники. А у тебя по-прежнему банк?

— Нет, теперь у меня страховая компания. А твоя жена?

— Бизнес. Итальянские мини-химчистки.

— У нее удивительное лицо. Откуда она?

— Она родственница голландской королевы.

Я сказал и засомневался, есть ли в Голландии королева. Я знал только, что в Швеции есть король.

— Не жалеешь, что ушел из театра?

— Нисколько. Ну, еще большей удачи тебе, Прима!

— И тебе тоже.

Мы обнялись.

Когда мы ехали, Дарья сказала:

— Не вздумай снова завести роман с Примой.

— Послушай, я ведь не твоя собственность.

— Почему не моя? Моя! Ты же говоришь «моя жена», «моя машина»…

— Кстати, мы едем на твоей машине.

Я продолжал ездить на старой Елизаветиной «шестерке».

— Правильно. Я и говорю: мой муж, моя машина. Да. Это собственность. А собственность надо беречь!

Может быть, она и права? Но на этот вопрос могла мне ответить только Елизавета. Я с ней не говорил уже два года. Ее портрет висел в гостиной нашей квартиры. Однажды я не выдержал и спросил Дарью:

— А почему ты не спрашиваешь, кто эта женщина?

— А я знаю. Мне нравится, что она здесь. Мне с ней спокойнее.

Она только не знала, что я уже приготовил бутылку «Абсолюта» и сейчас задам Елизавете несколько накопившихся вопросов. Мы с ней никогда не говорили о собственности. Но, к сожалению, я уже знал, что она ответит словами Дарьи.

НЕ ПОУЖИНАТЬ ЛИ НАМ ВМЕСТЕ?

Рассказ

Моя мать трижды выходила замуж. Первый муж оказался импотентом. Второй — скрягой, жмотом, выжигой, и, как только я родилась, мать его бросила. Все равно он больше четверти зарплаты на жизнь не давал, так уж лучше эту четверть получать по алиментам, и не надо его обстирывать, кормить и отчитываться за каждый потраченный рубль. Третий был бездельником и пьяницей, мать выдержала почти пять лет и развелась.

Мы с матерью уже многие годы жили вдвоем и были счастливы. Мне исполнилось двадцать пять лет, грудь у меня выпирала из всех блузок и платьев даже без лифчика. Мать говорила: это наше семейное достояние. На меня обращали внимание мужчины от двадцати до семидесяти. Предложения: «Не поужинать ли нам вместе?» — поступали почти каждый день.

— С удовольствием, — всегда отвечала я. — Только вечером я должна быть дома после девяти, у меня мама инвалид, она не встает с постели.

Очень часто после такого ответа предложение уже не повторялось. Мужчины не предполагали, что их тестируют. Этот тест мне придумала мать. У нее был опыт: все-таки трое мужей.

— При выборе мужа, — убеждала меня мать, — надо многое просчитывать. Сегодня мало настоящих мужчин. Русского мужика сломала советская власть. При всеобщей уравниловке у него всегда было мало денег. Он не мог содержать даже двух женщин. А перестав быть охотником, он стал стервятником: налететь, ухватить и отвалить. Его мечта — пришел, тут же получил свои пятнадцать минут удовольствия и отвалил. Поэтому запомни: если он просит тебя взять ключи у подруги, вычеркивай его сразу — это бесперспективно. Если мужчина любит, он должен обеспечить женщине крышу над головой, еду и одежду.

Теперь, если мужчина предлагал мне поехать на квартиру приятеля, я применяла другой тест.

— Не могу. Только в субботу и воскресенье, когда за матерью ухаживает моя тетка.

В выходные дни мужчина должен быть дома. Рисковать никто не хотел. Но однажды на мои условия про субботу и воскресенье один претендент неожиданно быстро согласился.

— Не ходи, — говорила мне мать. — Сейчас лето — жены и дети увезены на дачи. Он ничем не рискует и не прилагает усилий. Это не любовь. И еще запомни: ранней весной и поздней осенью тебе будут особенно часто предлагать провести время за городом, на даче, потому что весной на дачи еще не переехали, а осенью с дач уже съехали.

Я следовала советам матери, и предложений становилось все меньше — мои претенденты находили других женщин, которые соглашались на два часа в квартире приятеля или поздней осенью на даче.

— Мать, я так никогда не выйду замуж, — засомневалась я однажды.

— Выйдешь, — убеждала меня мать. — Их мало, но они есть.

Мать умерла внезапно. В министерстве, где она работала, ее должность сократили. Она разволновалась, кричала начальнику, что в пятьдесят лет ее не возьмут ни на одну работу. Ей стало плохо. Вызвали «скорую». Ее не довезли до больницы. Трансмуральный инфаркт.

Мне все сочувствовали. Теперь я жила одна в двухкомнатной квартире. И сразу возобновились прежние предложения: «Не поужинать ли нам вместе?» Однажды я согласилась. Мы поужинали, он проводил меня до дома, сказал, что выпил бы чаю. Не допив чай, он начал расстегивать пуговицы на моем платье. Когда мы были уже в постели, я посмотрела на часы. Все это продолжалось не пятнадцать минут, а девять. Потом он выкурил сигарету, сходил в ванную, допил чай и ушел. Я лежала в постели и вдруг услышала голос матери:

— Ну, что я тебе говорила! На все про все с рестораном и постелью у него ушло не два часа, а час сорок пять. И любовник он никудышный. Не надо, Маруся.

Я зажгла свет — матери не было.

Вскоре я нашла более выгодную работу в рекламной фирме. Предложение поступило в первый же день. Я придерживалась прежней схемы о матери-инвалиде. Но однажды в комнату, где нас было пятеро — от двадцати до сорока пяти, выбор на любой вкус, — вошел он. Невысокий, но плотный. В тот год у мужчин были в моде широкие брюки и пиджаки, он показался мне мощным. Сорокалетний, уверенный, он за секунду вобрал нас всех взглядом и направился ко мне. Я отослала его к заведующей. Когда он ушел, заведующая позвала меня:

— Он настаивает, чтобы его заказ вела ты.

— Но электрооборудование — не мой профиль.

— Он поставил условие — только ты!

Естественно, в следующий свой приход он предложил:

— Не поужинать ли нам вместе?

— С удовольствием, — ответила я привычно. — Только вечером я должна быть дома: у меня мама инвалид, она не встает с постели.

Он посмотрел на меня с явным недоумением, но потом рассмеялся:

— Понял! Ты хочешь сказать, что переспать у тебя невозможно?

— Я сказала то, что хотела сказать, а спать я с вами не собираюсь.

— Соберешься еще, какие твои годы! Время у нас есть, потому что я хочу не переспать с тобой, а жениться на тебе.

— Зачем? — спросила я. — Проще завести любовницу. Сегодня девушки на это смотрят легко, если мужчина не жадный.

— Я знаю, с этим проблем нет. Проблема в другом. Когда я тебя увидел, то сразу понял: ты мечта всей моей жизни. Мне было пять лет, когда к нам зашла подруга мамы, похожая на тебя, и я в нее влюбился. Она была такой же курносой, синеглазой, с такими же ногами, с такой…

— Грудью, — подсказала я.

— Да! Твоя грудь будет нашим семейным достоянием.

Я испугалась: он повторил слова матери. И он все больше нравился мне. Я сделала резкую попытку оторваться от него, когда он сообщил мне:

— Я снял квартиру.

— В каком районе?

— В Измайлове.

— Нет, — ответила я. — Только в моем районе.

На его месте я бы послала меня подальше. Но через неделю он сказал:

— Пошли смотреть квартиру. Это рядом с твоим домом. Кстати, почему ты меня не знакомишь со своей матерью?

— Обязательно познакомлю, — пообещала я.

В каждой комнате трехкомнатной квартиры, которую он снял, стояли две тахты, телевизор, видеомагнитофон и буфет с минимумом посуды.

— Похоже на гостиницу, — предположила я.

— Да, ты права. Хозяйка сдавала ее как гостиницу. Рядом с твоим домом ничего другого не нашлось, я обошел весь квартал, и пришлось снять это.

— Откажись, — сказала я. — Моя мать уезжает в Крым к своей сестре месяца на три. За три месяца мы все поймем про нас с тобой.

Через два дня он приехал и остался. Когда выполняешь заказ компании, узнаешь много и о ее руководстве, и о самой компании. Акционерная компания «Глобус» была обычным оборонным заводом. Когда заказы от военных почти перестали поступать, завод акционировали, и его, самого молодого из руководства завода, избрали председателем правления и генеральным директором. Пока у него были одни проблемы. Завод мог многое производить, но они не умели продавать и рекламировать свою продукцию. Были у него и личные проблемы. Его жена в каком-то туре познакомилась с голландцем и теперь жила больше в Амстердаме, чем в Москве, оставив на него двух сыновей восьми и девяти лет. Ночью он уехал к себе домой, чтобы собрать сыновей в школу. Оставшись одна, я спросила у мамы:

— Что мне делать?

Я уже стала засыпать, когда услышала голос матери:

— Выходи за него замуж. Для меня ни один мужчина не снимал целую гостиницу, а ведь он зарабатывает наверняка не так уж и много.

— Нормально, но, конечно, не так, как новые русские. И у него много проблем.

— Это видно. Ему надо помогать, чтобы он не сломался. И покажи его кардиологу, что-то он очень бледный.

Я ему позвонила днем.

— Я бы хотела перейти работать к тебе.

— Куда?

— В службу маркетинга.

— Приезжай оформляться.

Я заполнила в отделе кадров анкеты и зашла в кабинет начальника отдела маркетинга. Мы были знакомы: он принимал мою работу. Большой, вальяжный, со связями, он был из московских ястребов, которые в отличие от московских воробьев не по зернышку клевали, а заглатывали сразу и помногу. Он работал на себя. Он будет первым, кого придется убрать, решила я.

— Теперь я буду работать у вас, — сообщила я ему.

Начальник обрадовался вполне искренне.

— Очень рад. — Он улыбнулся и предложил: — Не поужинать ли нам вместе?

— Спасибо. Я каждый вечер ужинаю с вашим директором.

Начальник отдела помолчал, осмысливая услышанное.

— Мне подыскивать новое место работы?

— Думаю, что да. — Я улыбнулась и пошла к директору — я еще не привыкла к слову «муж», — чтобы сказать, что вечером у него консультация в кардиологическом центре, я об этом уже договорилась.

ЖЕНЩИНА ДЛЯ ГЛАВНЫХ МУЖЧИН

Рассказ

Предупредили накануне вечером, что завтра в восемь тридцать ее вызывает министр. Всех, кому предлагалось подать заявление об увольнении по достижении пенсионного возраста, министр вызывал до начала рабочего дня.

На прошлой неделе к ней зашел начальник соседнего главка и сказал:

— Завтра в восемь тридцать я на ковер.

— Может быть…

— Не может… Это как в боксе. Когда стареешь, то уже через несколько секунд в первом раунде на ринге понимаешь: не выиграешь даже по очкам. А того, кто хочет только продержаться, а не победить, всегда нокаутируют.

Через неделю на двери его кабинета появилась новая табличка с незнакомой ей фамилией. Его не провожали на пенсию, не устраивали фуршет для руководящего состава министерства. В последний год никого не провожали. Увольняли так много, что пришлось бы провожать пять вечеров в неделю.

А я не сдамся, сказала она себе и раскрыла старую записную книжку, которую вела больше двадцати лет. В каждой экстремальной ситуации она всегда заслонялась главным мужчиной, который или был в ее жизни, или хотел им быть.

Первый главный мужчина появился в ее двадцать пять лет. Тогда она, технолог текстильной фабрики, где только что запустили в производство новые ситцы, давала пояснения секретарю горкома партии, молодому, высокому, жилистому парню, похожему на ее отца, а такие ей очень нравились. Шум от станков стоял такой, что секретарь наклонялся, чтобы расслышать ее слова. А наклонясь, секретарь вынужден был заглядывать в вырез ее халатика. Из-за жары в цеху она, как и большинство молодых ткачих, не надевала лифчика. И секретарю было на что посмотреть. Может быть, она и не выиграла бы конкурс «Мисс грудь Россия», которые проводятся сегодня, но наверняка вошла бы в первую десятку претенденток.

Секретарь все наклонялся и смотрел на эти полушария, потому что сверху он мог видеть только верхнюю часть груди. По его остановившемуся взгляду она поняла, что ему хотелось бы увидеть всю ее грудь.

— Я тебе потом покажу.

— Чего? — не понял секретарь.

— Все, чего захочешь!

Секретарь понял и засмеялся. Фабричное руководство относилось к нему почтительно и с некоторым страхом, все-таки первый человек в городе. А ей чего было бояться? Она смотрела на него как на нормального парня, старше ее всего на пять лет. Она давно поняла, что, если парень нравится, ему об этом надо намекнуть, а недогадливому сказать прямо. Секретарь оказался догадливым.

— Где встретимся? — спросил он. Из-за шума станков их никто не слышал.

— Твоя проблема!

Эту проблему ему хотелось решить как можно скорее, и через неделю она летела в Ташкент с делегацией, которую возглавлял секретарь. Обычно от фабрики в делегацию входила передовая ткачиха и директриса. Теперь во все делегации включали ее, сначала еще технолога, через полгода — главного технолога, а через год по рекомендации пленума горкома партии министерство назначило ее директором фабрики.

— Вспомнишь меня, когда постареешь, — сказала, уходя из своего кабинета, уже бывшая директриса.

— Еще не скоро, — ответила она.

Самый молодой секретарь горкома стал самым молодым секретарем обкома. И она поняла, что вряд ли кто рискнет соперничать с главным человеком в области, если только военный, их все-таки часто переводили из гарнизона в гарнизон, они не так уж и зависели от местных властей. Она могла бы выйти замуж за полковника, не выходить же директору фабрики замуж за лейтенанта, но полковники почти никогда не разводились с женами, потому что разведенный полковник в те времена не мог стать генералом.

И все-таки нашелся один, который не испугался главного мужчину. На фабрику приехал заместитель министра. И когда все случилось, она сказала заместителю министра:

— Забери меня отсюда.

— У меня жена, дети, — ответил заместитель. Он уже научился отвечать женщинам, с которыми спал.

— Я тебя не жениться прошу. Устрой мне должность в министерстве. Я согласна на самую малую. Я замуж не хочу, я отсюда уехать хочу.

Так она стала заместителем начальника управления. Директора передовой фабрики переводить на меньшую должность считалось неприличным. А заместитель министра стал вторым главным мужчиной в ее жизни.

Она считала, что быть женщиной главного мужчины — это больше, чем быть замужем. Женатый мужчина заботится о жилище, о материальном благополучии, о здоровье своей жены. Главный мужчина выполняет те же функции, но он еще заботится о карьере своей женщины. Заместитель министра стал министром, а она — начальником главного управления.

Однажды она засомневалась в необходимости главного мужчины. У нее возник роман, и ей предложили выйти замуж.

Она почти решилась сказать об этом главному мужчине, но ее опередили потенциальные конкурентки. Они рассказали о ее романе главному мужчине. Он вызвал ее в свой кабинет и спросил:

— Говорят, ты замуж собралась?

— Пока раздумываю, — ответила она очень неопределенно.

— Подумай, подумай, — сказал министр. — Освобождается вакансия заместителя министра. Я хотел тебя рекомендовать. Но нонсенс! Заместитель министра рожает. И начинаются непрерывные отпуска то по беременности, то по болезни ребенка. Жена не первой молодости и муж, тоже не молоденький, чаще всего рожают болезненного ребенка. Заместитель министра с грудным ребенком чаще сидит дома, чем бывает на работе.

Ей было тридцать пять лет, почти критический возраст для родов тогда.

И еще министр не сказал, а намекнул, что, выйдя замуж, она перестанет быть женщиной для главного мужчины, он не будет ее делить с каким-то научным работником по льноволокну.

Сволочь, подумала она тогда о главном мужчине, но замуж не вышла, хотя и понимала, что главные мужчины стареют быстрее мужей, потому что стареющих мужей женщины меняют редко, а стареющих главных мужчин руководство всегда заменяет на более молодых главных мужчин.

Она это поняла сразу, как только однажды утром вошла в свой кабинет, теперь уже заместителя министра. Ее секретарша посмотрела на нее оценивающе, будто видела впервые, и только потом улыбнулась. И кофе внесла не сразу, а выждала несколько минут.

— Что случилось? — спросила она.

— У нас новый министр.

— Из наших министерских?

— Из торговой палаты.

Нового министра она увидела в тот же день. Его представлял вице-премьер правительства. Впервые начальник был моложе ее. Она нашла повод зайти к нему в кабинет, чтобы решить проблему одной из текстильных фабрик, но не увидела интереса ни к фабрике, ни к себе. Министр в свои сорок пять лет, как и все в его возрасте, отдавал уже предпочтение тридцатилетним, а влюблялся, наверное, в двадцатилетних. Она для него была стара.

Уход главного мужчины произошел так внезапно, что она не успела подготовить ему замену. Теперь, когда ее никто не защищал, уже через месяц она получила свой первый выговор.

Наконец наступило то утро, которого боялись все служащие министерства. Она вошла в кабинет министра в самой привлекательной своей форме: в узкой темной юбке и белой блузке с открытым воротом. Она ничего не демонстрировала, но могла еще ничего не прикрывать.

— Есть такое предложение, — начал министр.

— Я знаю, — сказала она. — Перейти в консультанты. Спасибо! Но у меня уже есть двадцать лет работы в министерстве, я имею все льготы для пенсии государственного служащего.

— Вы согласны на пенсию?

— Да.

— Спасибо! — министр заулыбался. Она заметила, что у него поплыл глаз.

— Удачи вам! — пожелала она и улыбнулась так, что даже самые недогадливые мужчины понимали, как высоко их ценили.

— Все-таки оставайтесь консультантом, — министр почти просил, и она поняла, что он может стать ее главным мужчиной, но только на несколько встреч. А потом будет избегать смотреть на нее, почему-то молодые мужчины очень переживали, когда другие узнавали, что они спали с женщинами старше себя, а женщины почему-то стеснялись, если другие узнавали, что они спят с мужчинами моложе себя.

Она сразу начала искать работу. Когда она звонила по объявлению, первым вопросом всегда был: «Сколько вам лет?»

Когда слышали ответ, иногда пауза затягивалась, но чаще говорили сразу: «Извините, мы берем до тридцати».

Или отказывали сразу, не объясняя: «Извините, вы нам не подходите».

Только через полгода удалось устроиться уборщицей в офис «Нефтегаза».

Она никогда не видела владельцев кабинетов, потому что приходила в шесть утра и должна была уйти не позже восьми, до того как менеджеры придут на работу, а вечером прийти в десять, после того как все уйдут из офиса, и уйти в полночь, когда помещения ставят на охрану.

В кабинетах, которые она убирала, главным мужчиной был только один. Он отвечал за охрану всего огромного офиса. Остальные мужчины просто менеджеры.

Главный мужчина был лет шестидесяти, но еще крепкий, мосластый, таким, наверное, стал ее первый главный мужчина. Говорили, что этот долго воевал в спецназе, там не пили, а если и пили, то не с той разрушающей регулярностью, с какой пили все ее знакомые мужчины.

В то утро она должна была уйти из его кабинета еще десять минут назад. Она рисковала, потому что отличие всех главных мужчин от остальных заключалось в том, что главные мужчины могли принимать мгновенные и, как говорят сегодня, непопулярные решения. Он мог сказать ее начальнику, чтобы его кабинет убирала более дисциплинированная уборщица. После такого пожелания она становилась претенденткой на вылет с работы.

Она скорее почувствовала, чем услышала, как открылась дверь кабинета и вошел он. Она стояла на четвереньках и протирала тумбы под его столом. Ее предупредили, что он, как и все отставные полковники, если находят пыль, то требует наказать нерадивых.

По абсолютной тишине она поняла, что он стоит сзади и рассматривает ее. А она была абсолютно беззащитна и не могла одернуть даже задравшийся халат. Она все ждала, когда он кашлянет и скажет:

— Здравствуйте!

Ее первый главный мужчина, застав ее в таком положении, наверное, сказал бы:

— Здравствуй, жопа-Новый год!

Была такая присказка в ее юности.

Но полковник наверняка скажет:

— Извините, я зайду через пять минут.

А он молчал и, вероятно, наблюдал, как она, пятясь, выползала из-под стола. Наконец она встала, распрямилась и сразу увидела его поплывший глаз. Теперь оставалось самое главное, — не спугнув, закрепить успех.

— Ну что? — спросила она. — Есть на что посмотреть?

— Есть, — подтвердил он.

— Вот только некому смотреть.

— В каком смысле?

— В прямом. Не замужем я.

Он задумался. Она рисковала. Но рисковать стоило, потому что она выбирала последнего главного мужчину в своей жизни. А он вполне мог сказать:

— Это ваши проблемы.

Половина мужчин любят раскованных женщин, вторая половина терпеть их не может. Она не знала, какой он.

Но по тому, как пауза затягивалась, она поняла: он подбирает слова, чтобы сообщить ей: он женат, и у него две дочери и четверо внуков.

— Да знаю я, — сказала она. — И про твоих детей, и внуков. Я замуж не собираюсь. — Она подошла к окну. — Видишь дом напротив?

Теперь, когда они стояли рядом, она чувствовала его крепкое костистое плечо, а он чувствовал ее округлое. Сколько она ни занималась теннисом, округлость плеч не исчезала.

— Я живу в этом доме. На седьмом этаже. Три крайних окна от торца. У меня две комнаты и кухня. И я люблю шоколадные конфеты с ликером.

Ее признания не понял бы только полный идиот.

Обычно он приходил в первой половине дня, наверное, с утра он был полон сил. Однажды он пришел раньше обычного, она только что вернулась после уборки кабинетов. Она тут же заварила ему чай в чашке — он не признавал заварных чайников — и присела, упираясь в жесткую спинку стула. После уборки у нее болела спина.

— Спина? — спросил он. — Болит?

— Да, — призналась почему-то она и подумала, что становится сентиментальной, раньше мужчины никогда не знали о ее болезнях. А этот спросил участливо, она и расслабилась.

Он был главным по охране. А у сантехников, теплотехников и уборщиц был другой главный. Но она-то знала, что один главный мужчина всегда договорится с другим главным мужчиной.

Через неделю ее вызвали в отдел кадров и сообщили:

— Будете менеджером по обслуживающему персоналу.

Это означало, что она становилась старшей среди уборщиц.

Теперь она не убирала, а контролировала работу уборщиц и выдавала им моющие средства.

Она сидела в своем кабинете-складе, в который заходили уборщицы, получали моющие средства и уходили на работу. Она просмотрела их анкеты в отделе кадров. Они были ее ровесницами или моложе. Все замужем, кроме трех вдов. Толстые, не причесанные, с вздувшимися венами на ногах, с плохими зубами, серой кожей, с огромными задницами. Среди них не было ни одной женщины. Они годились только как механизмы для простейших физических усилий: поднять, опустить, протереть, почистить, помыть. Она их не жалела, потому что они сдались: одни раньше, другие позже, но сегодня они уже не были женщинами.

Выдав порошки, ветошь, щетки, она пошла домой, чтобы вернуться в полночь и проверить выполненную работу.

К выходу шли служащие компании, а она шла вместе с ними, в узкой темной юбке, белой блузке с открытым воротом. И мужчины замедляли шаг, чтобы рассмотреть. Они ведь никогда ее не видели. Она шла и отмечала. Тридцатилетние проскакивали мимо, но сорокалетние останавливались, чтобы посмотреть ей вслед. Один из пятидесятилетних начальников разговаривал с молодым менеджером и, увидев ее, прервал разговор, пошел за нею. Потом сообразил, что она, вероятно, служащая компании, никуда не денется до завтрашнего дня, и вернулся обратно.

Продержусь еще несколько лет, а вечных женщин не бывает, она подумала об этом почти спокойно.

БРАК ПО РАСЧЕТУ

Рассказ

Говорят, что мозг женщины похож на компьютер. Если она сосредоточена на решении какой-то задачи, то обязательно ее решит, перебрав сотни комбинаций. В этот момент я решала, где заработать денег, чтобы купить летние туфли и несколько платьев, потому что, если одну и ту же одежду носишь несколько лет, мужчины перестают обращать на тебя внимание, а это усиливает комплекс неполноценности.

Одной моей подруге повезло. Дед оставил ей в наследство старую «Волгу», и подруга договорилась с соседом, что он вечерами после работы будет выезжать на этой «Волге» на подработку, а доходы они будут делить пополам. Частный извоз оказался прибыльным делом: после вычета стоимости бензина и ремонта у подруги в месяц оставалось еще пять ее зарплат — она, как и я, работала библиотекарем.

— Как ты до этого додумалась? — спросила я.

— Очень просто, — ответила подруга. — Надо знать, что любит мужчина, и дать ему это. Все мужчины любят автомобили, мой сосед тоже, но на свою инженерскую зарплату он никогда машину не купит. Я ему дала возможность ощутить скорость и при этом зарабатывать деньги.

— А что еще любят мужчины? — спросила я.

— Оружие, — ответила подруга.

Оружие мне не подходило. Если бы я жила на севере, то, наверное, купила бы суперсовременный автоматический карабин и послала бы мужчину охотиться на соболей, но я жила в Москве. Однако возможность использования любви мужчин к механизмам для зарабатывания денег я запомнила.

Однажды, когда я была у родителей, к отцу зашел попрощаться его коллега по университету профессор математики, которого пригласили читать лекции в Принстонский университет. Моего отца-профессора никуда не приглашали, он читал курс истории религии, а по религии у американцев хватало своих специалистов. Я не вслушивалась в их разговор, но когда профессор спросил у отца, нет ли у него знакомого, который дешево купит его десятилетнюю «шкоду» в хорошем состоянии, мой компьютер выдал мне в сотые доли секунды нужную комбинацию.

— За сколько? — спросила я.

— Семьсот долларов.

— У меня есть такой знакомый.

— Тогда пусть забирает завтра, — сказал профессор. — Я уезжаю через пять дней.

Двести долларов у меня были, двести, я знала, отложены у матери на черный день, еще сто я могла занять у своей подруги, остальные я должна найти за день, максимум за два.

Но эти двести долларов мне не удалось одолжить ни у кого. Я позвонила профессору, наврала, что покупатель заберет машину через день. Я протянула еще двое суток, приехала к профессору и выложила пятьсот долларов.

— Это все, что у меня есть. Остальные я смогу передать через два месяца с приятелем, он едет в Америку в командировку.

— Машину покупаешь для себя? — спросил профессор.

— Да, — призналась я.

На его «шкоде» мы доехали до ближайшей нотариальной конторы, профессор выписал мне генеральную доверенность с правом владения и продажи. Выйдя из конторы, он протянул мне связку ключей от машины и, не сказав ни слова, пошел к метро. Я завралась, подставила его, и он меня вычеркнул. На его месте я поступила бы так же.

Я закрыла машину и поехала домой. Я торопилась, боясь, что машину угонят, пока я вернусь за ней с Глебом. Я не сомневалась, что он пригонит машину к дому. Мы жили в соседних подъездах. Его сестра считалась как бы моей приятельницей. От нее я знала, что Глеб работал водителем автобуса, но уволился, потому что не мог пилить по восемь часов с одной и той же скоростью по одному и тому же маршруту. Глеб был классным водителем, но не имел своего автомобиля, он был классным механиком, но не имел своей автомастерской, потому что у него не было денег на аренду помещения и приобретение оборудования для ремонта. Сейчас он был без работы, чинил машины жильцов дома, а вечерами пил с местными алкоголиками в сквере возле магазина. Жил он с отцом, матерью, сестрой, ее дочерью и мужем в двухкомнатной квартире. На ночь ему ставили раскладушку в комнате родителей. Мы с ним почти ровесники, когда я училась на первом курсе института, он заканчивал школу. Высокий, худощавый, гибкий и быстрый, такие в кино играют мушкетеров, он мне нравился, пока не зажал в подъезде и не попытался стянуть с меня трусики. Пришлось ему дать коленкой между ног. Он обиделся.

Я позвонила в их квартиру. Его сестра, моя приятельница, стирала, родители смотрели по телевизору мексиканский сериал, Глеб на кухне смотрел трансляцию футбольного матча. Я попросила его пригнать машину к дому. Он набросил куртку и взял водительские права. В метро я объяснила ему свой план.

— Понятно, — сказал Глеб. — Ты предлагаешь поступить к тебе в услужение?

— Почему же? Все расходы и доходы пополам.

— Но машина — твоя собственность, а я при ней водила и механик.

— Можешь внести триста пятьдесят долларов, и мы будем владеть этой собственностью пополам.

— У меня нет таких денег.

— У меня тоже, но я их заняла.

В нотариальной конторе я оформила ему доверенность на право вождения моей машины. Он проверил уровень масла, послушал, как работает двигатель, резко тронулся с места. Несколько раз он резко тормозил, разгонял, перестраивался, и я поняла, что он проверяет возможности машины, значит, принял решение.

Перед сном я выглянула в окно. Глеб, укрепив переносную лампу на капоте, что-то подкручивал в двигателе. Утром, когда я шла на работу, машины у подъезда уже не было. Вечером он отдал мне половину заработанной суммы и триста пятьдесят долларов.

— Как ты меня будешь контролировать? — спросил Глеб.

— Никак. Мы партнеры и владеем собственностью пополам.

Теперь мне было кого ждать по вечерам. И не потому, что я ждала дневную выручку, я волновалась за него — работа таксиста в Москве стала опасной. Мы ужинали вместе, иногда распивали бутылочку хорошего вина. Когда мужчина каждый вечер бывает в квартире женщины, однажды он обязательно окажется в ее постели. Глеб перестал уходить ночевать домой. А я была счастлива. У меня появились деньги и замечательный любовник. С поселением мужчины, конечно, поселяются и определенные неудобства. В квартире стало пахнуть машинным маслом, железом и бензином.

— Этого не было бы, — оправдывался Глеб. — Но у меня нет мастерской, и поэтому что-то приходится держать здесь.

— Хочешь иметь мастерскую? Пожалуйста, я тебе могу сдать в аренду помещение книгохранилища с отдельным входом.

К этому времени я уже стала заведующей детской районной библиотекой. И не потому что работала лучше всех, а потому что осталась одна, все уволились: на зарплату библиотекаря прожить стало невозможно. Мне помогали две бестолковые пенсионерки.

Теперь, когда Глеб платил за аренду, я увеличила зарплату и даже смогла покупать для библиотеки новые книги. Но как-то вечером Глеб пришел озабоченным. Перепады его настроения я чувствовала мгновенно.

— Что случилось? — спросила я.

— На меня наехали. Сумма, которую они требуют, больше половины всех доходов от мастерской. Я, наверное, закроюсь.

— Когда они приедут? — спросила я.

— Завтра в полдень.

Утром я поехала в префектуру и милицию. Ровно в полдень к библиотеке подкатил «мерседес», и из него вышли четверо парней. Каждый под два метра ростом и весом не меньше ста двадцати килограммов. Меня всегда удивляло такое обилие тела. Когда большинство тяжелых работ механизировано, а война ведется автоматическим оружием и ракетами, такое нагромождение мускулатуры просто бессмысленно. Но смысл оказался простым и примитивным: они нужны, чтобы избивать других, которые ниже и меньше весят.

Почти одновременно с ними подъехали и две милицейские машины, из них вышли шестеро парней нормального роста и веса, только в бронежилетах и с автоматами. Они положили это обилие клетчатки на асфальт, обыскали и завели в библиотеку. Капитан сказал им почти моими словами:

— Если этот парень закроет мастерскую, другие сюда не придут, испугаются. А эта детская библиотека — единственная, которая осталась в округе. К сожалению, государство сегодня не в состоянии содержать очаги культуры на должном уровне, но защитить их может, чтобы дети продолжали читать и не выросли такими долбо… — Капитан употребил выражение, которое я не решаюсь воспроизвести.

— Они вернутся, — сказала я капитану.

— Никогда, — ответил капитан.

Капитан оказался не прав. Парни вернулись, но уже клиентами Глеба. Они всегда пытались заплатить больше той цены, которая им выставлялась, но Глеб никогда с них не брал ни одного лишнего рубля. Может быть, это послужило хорошей рекламой, теперь у Глеба было много богатых клиентов.

Глеб заметил мой округлившийся живот только на четвертом месяце.

— Ты беременна?

— Да.

Глеб замолчал, осмысливая услышанное.

— Я хочу ребенка и буду его рожать, — сказала я. — Теперь я могу его содержать одна. А выходить замуж за тебя я не собираюсь. Мы только партнеры.

Наверное, этого говорить было не надо. Глеб обиделся и ушел к родителям. Вечером он сидел в сквере у магазина с местными алкоголиками. Увидев, что я тащу из магазина тяжелые сумки, он донес их и остался. За неделю до родов он пришел ко мне и сказал:

— Я хотел бы, чтобы мы зарегистрировали наш брак.

— Зачем?

— Чтобы у ребенка был отец. Мы регистрируемся, а через неделю после родов ты можешь подать на развод.

Я родила мальчика и назвала его Глебом. Глеб Глебович — хорошо запоминается. Конечно, втроем в однокомнатной квартире, завешенной пеленками, жить было не очень комфортабельно.

Однажды вечером Глеб вернулся сосредоточенно-важным. Когда он важный, у него всегда приятные новости.

— Рассказывай, не тяни, — попросила я.

— В соседнем подъезде живет бабка в трехкомнатной квартире, очень бедно живет. Я договорился. Она переедет в твою однокомнатную квартиру, а за две ее комнаты мы заплатим.

— У нас нет таких денег, — сказала я.

— Я одолжу.

Теперь мы живем в трехкомнатной квартире. «Шкоду» мы давно продали. Глеб ездит на джипе «мицубиси».

Когда подруги говорят, как мне повезло, я им всегда отвечаю: дело не в везенье, просто надо знать, что любят мужчины. Мой Глеб получил все: верную, любящую жену и партнера, который его никогда не предаст, здорового сына, прекрасную квартиру, шикарный автомобиль, пятизарядный автоматический карабин я подарила ему на день рождения. Он имеет все, о чем только может мечтать мужчина. Я имею почти все то же самое, кроме пятизарядного карабина, но я терпеть не могу оружия и не научилась водить машину. А зачем, если есть рядом мужчина, который любит крутить рулевое колесо и нажимать на педали?

ВЗРЫВ СЕКС-БОМБЫ

Рассказ

Мне тридцать два года, выгляжу на двадцать пять, блондинка с голубыми глазами, рост сто восемьдесят, талия шестьдесят пять, объем груди сто двадцать. Еще в школе у меня была кличка Сонька Секс-бомба. Я актриса на эпизоды. Играю подруг главных героинь. Режиссеры считают, что красивая голубоглазая блондинка не может быть главной героиней. Это пошло.

Я снималась в трех-четырех картинах в год, подрабатывала на радио и дубляже и едва сводила концы с концами. Когда в кино началась депрессия, я практически оказалась без работы. Правда, регулярно предлагали сниматься в эротических видеоприложениях, но я всегда отказывалась, оставляя это на случай крайней нужды, потому что, как только начинают снимать твою голую задницу, перестают снимать твое лицо. И вдруг я поняла, что моя актерская карьера заканчивается. В лучшем случае через несколько лет я буду играть матерей молоденьких девушек. Оставалось два выхода. Первый: выйти замуж, но за последние пять лет мне никто не предлагал руки и сердца, переспать — пожалуйста, претендентов сколько угодно, но замуж нет, может быть, из-за страха: красивая жена — чужая жена. И второй: самой снимать фильмы, я была уверена, что сниму не хуже, чем снимают сегодняшние молодые, а может быть, и лучше, и для этого нужны только сценарий и деньги.

Сценариста я знала по институту, поступали с ним в один год. Маленький, худенький мальчик, его выделял среди студенческих свитеров и джинсов твидовый пиджак и трубка, он с первого курса хотел выглядеть настоящим писателем. Я его не видела несколько лет и встретила на рынке. В ватнике, пятнистых армейских штанах, заправленных в кирзовые солдатские сапоги, наголо остриженный, он был похож на уголовника, выпущенного неделю назад.

— Ты чего это так? — удивилась я.

— Меня дважды раздевали до трусов и трижды грабили квартиру. Уносили все, кроме пишущей машинки. Машинку оставляли. Очень тяжелая. «Континенталь» тысяча девятьсот второго года выпуска.

— И что ты сделал?

— Написал об этом сценарий.

— А как назвал?

— «Надоело».

Сценарий я прочитала в тот же вечер и поняла: сценарий про меня, хотя главным героем был маленький интеллигент, который решил заняться бизнесом, и его обманули, оскорбили и ограбили. Я сразу решила, что это будет фильм о современном Акакии Акакиевиче, у которого украли не шинель, а человеческое достоинство. В девятнадцатом веке он пришел домой, лег и умер, а его призрак появлялся по ночам и пугал богатых сановников в хороших шинелях. В двадцатом веке маленький чиновник отпилил стволы у ружья двенадцатого калибра и стал расстреливать обидчиков из обреза, потому что нельзя загонять маленького человека в угол, когда ему уже нечего терять, он начинает стрелять. В сценарии была и роль для меня — дочери чиновника, актрисы провинциального театра, умной, красивой и тоже совсем беспомощной. Я могла сыграть саму себя.

Теперь оставалось найти деньги. Деньги были у «новых русских», так называли молодых и богатых, которые сколотили свой капитал на перепродажах. На одной из презентаций рядом со мной топтался большой, с огромными руками парень и все пытался заговорить. Я его проигнорировала, приняв за охранника. Потом мы встретились на другой презентации, меня приглашают для украшения, а я хочу поесть хорошей еды и помелькать, чтобы не забывали, на презентациях бывают и режиссеры. При второй встрече он заговорил о фильмах, в которых я снималась, значит, с кем-то консультировался и посмотрел не меньше трех кассет с моим участием на видеомагнитофоне. Честно признаюсь, мне это польстило. К третьему разу, когда мы встретились, я о нем уже знала многое. Васек оказался из «новых русских». Когда он стал мямлить что-то о «встретиться и поужинать», я ему сказала прямо:

— Васек, я стою дорого.

Он помолчал, пошевелил губами, будто подсчитывал, сколько на меня может потратить, и ответил:

— Я потяну.

Когда у меня было мало денег — а актрисе надо хорошо выглядеть, — я научилась покупать дешево и перепродавать дорого, главное, знать, кому и что предложить, за это в основном и платят. В бизнесе то же самое, только счет идет на миллионы. Однажды я Ваську предложила комбинацию, которую, надо отдать ему должное, он сразу оценил и заработал на этом почти пятьсот миллионов.

Теперь деньги лежали в моей постели два раза в неделю. На секс, как я убедилась, и режиссеры, и бизнесмены отводят немного времени. Мужчина, который каждые пятнадцать минут должен принимать новое решение, аккумулирует энергию на эти пятнадцать минут, потом передыхает и подключается к новой проблеме. Когда у нас закончился любовный процесс и я увидела, что Васек готов переключиться на другую проблему и уже потянулся к телефону, я его переключила на свою. Пришло время просить деньги на фильм.

— Васек, одолжи мне на год деньги, заработанные тобой и мной.

И по его напряженному взгляду я сразу поняла, что совершила как минимум три ошибки. Во-первых, любовницы никогда не отдают взятое в долг, во-вторых, упомянула о своем участии в заработке, о чем женщина в России никогда не должна говорить: единственным добытчиком считается мужчина, в-третьих, такие суммы в долг не берут и не дают.

— Извини, — тут же поправилась я. — Не в долг, а в кредит и, разумеется, под проценты. Я хочу снять фильм как режиссер.

Я была убедительной. За исключением первой неудачной фразы я все продумала, даже составила бизнес-план, этому я научилась у Васька. Ему было выгодно вложить деньги в фильм.

— Я прочитаю, — сказал Васек.

Я отдала ему сценарий и все расчеты от стоимости пленки, гонораров артистам, оплаты съемочной группы до стоимости аренды кинокамеры, осветительных приборов и костюмов.

Три дня Васек молчал. Когда я что-то просила и Васек молчал, это означало отказ. Я позвонила ему сама, сказала только фразу:

— Васек! Деньги я найду и у других. — И повесила трубку.

Это означало, что с этими деньгами я уйду к тому, кто мне их даст. Искусство требует жертв не только у тех, кто дает, но и у тех, кто берет. Васек приехал через час.

— Извини, — сказал он. — Я советовался с экспертами. Этот фильм окупит себя, если будет очень дешевым. Я могу выделить триста миллионов.

— Нет, — сказала я. — Меньше чем за четыреста этот фильм снять нельзя.

Васек долго молчал. Это я научила его держать паузу для придания значимости ответа.

— Хорошо. Четыреста, но ни рубля больше.

«Надоело», — подумала я тогда, но не произнесла вслух и не записала в дневник, как это делал герой из сценария. Однако запомнила.

Я укладывалась в четыреста миллионов. Но вместо восьми недель должна была снять фильм за шесть. Каждый день простоя группы оборачивался для меня трагедией, а несколько дней — катастрофой, хотя я предусмотрела все и даже составила двойной график съемок: если хорошая погода — снимаю на натуре, если плохая — в интерьерах.

Я сразу определила, кто будет играть главную роль. Пятидесятилетний маленький Степашкин, он еще совсем молодым запомнился своей первой ролью, о нем писали и предрекали великое актерское будущее, но в ожидании новых ролей он запил, и уже многие годы его снимали только в эпизодах. Степашкин, прочтя сценарий, прослезился:

— Спасибо тебе за великую роль!

Я знала цену актерским слезам, но в тот момент поверила Степашкину, потому что хотела поверить.

Для экспедиции я выбрала маленький городок Яхрому под Москвой. В гостинице Степашкина поселили в номере-люкс. От сцены к сцене Степашкин накапливал непримиримость, становился молчаливее, он настолько вжился в роль, что почти перестал разговаривать с окружающими, его взгляд стал завораживающе тяжелым. Он уже принял решение мстить.

Я снимала быстро. Я знала, чего хотела, и у меня получалось. Отсняв почти половину фильма, я посмотрела материал в местном кинотеатре. В зале сидела почти вся киногруппа. Степашкин был великолепным. Кино получалось, я это видела по лицам оператора, ассистентов, реквизиторов. После просмотра я подошла к Степашкину и сказала:

— Спасибо!

Я ждала, что он улыбнется, скажет: «Ну что вы, это не моя заслуга, это все вы». Степашкин закурил, помолчал, осмотрел меня оценивающе, как рассматривают вещь, прежде чем ее купить, и суховато ответил:

— Получается.

Мне не понравился его взгляд. Я почувствовала опасность, а опасность я всегда чувствую. И не ошиблась. Через час он постучал в мой номер, зашел и сказал:

— Моя работа стоит дороже.

И я все сразу поняла. Теперь, когда отснята половина фильма и актера невозможно заменить, он начинает диктовать условия. Я могу судиться с ним, что он нарушил условия контракта, но на это уйдут месяцы, а каждый день простоя группы — это убытки в сотни тысяч рублей, и Степашкин это знал.

— Сколько? — спросила я.

Он назвал сумму, в пять раз превышающую записанную в контракте. Такие гонорары платили двум-трем актерам в России. Если я ему уступлю, в группе все как один потребуют увеличить оплату.

— Извините, — сказала я. — Таких денег у меня нет.

На следующий день Степашкин не вышел на съемку. Я зашла к нему в номер. Он лежал, укрывшись пледом.

— Сердце, — пояснил он. — Возможно, предынфарктное состояние.

Я вызвала шофера, Степашкина отвезли в поликлинику и сняли кардиограмму.

— Тахикардия, — ответил на мой вопрос врач.

— Если я вечером выпью бутылку водки, а утром две чашки кофе, у меня будет тахикардия? — спросила я врача.

— Пожалуй, — согласился врач. — Но я не могу рисковать.

Степашкина повезли в Москву. Я заранее знала, чем это закончится. Он вернется с больничным листом, и каждые три дня лист будут продлевать, и так до двух месяцев. Степашкин загонял меня в угол.

Съемки остановились. Убытки перевалили за второй миллион. Группа, когда не работает, начинает пить. Каждое утро, узнав, что съемок не будет, запивали осветители. К полудню по гостинице бродили пьяные лихтвагенщики и шоферы. За мною наблюдали, ожидая, чем закончится мой поединок со Степашкиным. Когда Степашкину продлили больничный лист еще на три дня, я решила с ним поговорить. Дверь мне открыли не сразу. Когда я вошла, актеры-эпизодники, которые теперь с утра собирались у Степашкина, чинно пили чай, бутылки с водкой стояли за шкафом. Я попросила всех выйти. Наверное, я допустила ошибку, начав ему угрожать, что все расскажу в гильдии актеров. Степашкин улыбнулся и ответил:

— Ты думаешь, что, если нашла деньги через богатого гребаря, ты стала режиссером? Да ты — никто! Ты просто шлюшка, а я великий актер, и только благодаря мне получается фильм, и ты за это заплатишь, и очень дорого. Но я могу пойти и на бартер. Такая дорогая блядь, как ты, мне не по карману. Можешь мне не платить, но тогда будешь спать со мной.

Подземный ядерный взрыв — это когда ничего не видно и не слышно, но содрогается весь земной шар. Внутри меня произошло что-то подобное. На несколько секунд я перестала слышать. Вместо лица Степашкина я видела только бледное пятно. Но я понимала, что если я сейчас не выйду из номера, то убью его, он лежал очень удобно, надо накрыть его голову подушкой и навалиться всем телом.

Я молча вышла из номера. Через час я была в Москве: гнала машину со скоростью сто километров в час, притормаживая только перед милицейскими постами. Я зашла к Ваську в офис, ожидая если не помощи, то хотя бы совета. Выслушав меня, Васек вдруг стал орать, и я еще раз поняла, что могу рассчитывать только на себя.

— Прекрати орать, — сказала я.

— Не забывай, на чьи деньги ты снимаешь кино! — выкрикнул Васек.

— Деньги я тебе отдам согласно договору после продажи фильма, а пока отдай ключ от моей квартиры.

Васек швырнул мне ключ, и я вдруг поняла, что нашла решение. Так, наверное, делают открытия ученые. Мгновенно, если непрерывно перебираешь все возможные комбинации, нужен только толчок. Мне повезло, сценариста я застала дома.

— Тебя загнали в угол. Соглашайся и плати любые деньги. У тебя нет выхода. — Сценарист мгновенно оценил ситуацию.

— Собирайся и поехали. Ты мне нужен.

— Может быть, объяснишь? — осторожно попросил сценарист.

— По дороге, в машине.

Я позвонила в Яхрому и сказала администратору, чтобы сценаристу сняли квартиру, в гостинице никто не должен знать, что он в городе.

Рано утром я зашла к Степашкину в номер и сказала:

— Прости, я принимаю все твои условия. У меня нет выхода, ты загнал меня в угол. Я подпишу договор, сумму проставишь сам. — И я достала бланки договора.

Степашкин молча смотрел на меня. Он явно что-то заподозрил.

— Никаких договоров. Сумма слишком велика. Налоговая инспекция вычтет из нее половину. Давай наличными.

— Вечером. Кассир поехал в Москву в банк за деньгами. — Это было правдой.

— Вечером получу, утром выйду на съемку. — Степашкин страховался со всех сторон.

— Я тебя умоляю. Я уже не могу потерять даже один съемочный день. Мне ведь снимать половину картины. Хочешь, я встану перед тобой на колени?

Я встала на колени и заплакала. И тут Степашкин сдался и надел реквизиторский плащ для съемок. «Дурак, — подумала я тогда, — в денежных делах нельзя быть сентиментальным и верить слезам».

…Степашкин шел по парку в плаще, под которым прятал ружейный обрез. По сценарию в первый день, когда он решился мстить, у него не хватило решимости выстрелить. Но человек, за которым он шел, вдруг обернулся и выхватил пистолет. По сценарию это было не предусмотрено. Степашкин остановился.

— Беги назад! — крикнула я ему в мегафон.

Я рассчитывала на его многолетнюю актерскую привычку подчиняться приказам режиссера. Степашкин бросился назад. Реквизиторы заранее положили провод. Когда Степашкин побежал, они натянули провод — Степашкин споткнулся и упал. А его враг с пистолетом приближался.

— Доставай ружье! — крикнула я.

Путаясь в полах плаща, Степашкин пытался достать обрез. Его враг подошел, передернул затвор пистолета, Степашкин инстинктивно закрыл лицо руками. Прогремел выстрел, и со Степашкиным было покончено, холостым патроном, естественно.

— Спасибо всем, — сказала я. — На сегодня съемки закончены, завтра будем снимать на улицах города.

Разъяренный Степашкин бросился ко мне.

— Какого черта! — кричал он. — Почему меня не предупредили?

— Извини, — сказала я. — Так получилось естественнее. Ты был великолепен.

Степашкин пытался понять, что же произошло, я это видела по его напряженному взгляду. Скоро узнает. Я ему улыбнулась. Через несколько минут, как только он войдет в гостиницу, к нему зайдет администратор и попросит освободить номер. Он бросится ко мне выяснять, и я ему все объясню. Мое решение было простым и почти гениальным. Оскорбленный и униженный Степашкин только пытается убить, но убивают его самого, что сейчас и произошло на съемочной площадке. А мстить за отца будет его дочь, то есть я. Сценарист вчера возразил:

— Степашкина раскрывают не сразу, потому что он маленький серенький интеллигент, на таких не обращают внимания. Ты слишком заметная.

— Но я же актриса по сценарию, — возмутилась я. — При помощи париков, грима и театральной костюмерной я могу превращаться в пенсионерку, в прапорщицу, в торговку. Каждый раз я буду другой женщиной, кого ты опишешь, в того я и превращусь. Я смогу.

Степашкин вошел в ресторан, когда я обедала. Он оказался умнее, чем я даже думала.

— Ты решила изменить сценарий? — спросил он.

— Да.

— А сценарист согласится?

— Уже переписывает.

— Значит, теперь ты будешь главной героиней и будешь мстить за убитого отца?

— Да. У меня не было другого выхода.

— Ладно. Скажи, чтобы меня отвезли в Москву.

— Привозят и отвозят только актеров на главные роли, эпизодники добираются сами.

— А ты, пожалуй, станешь режиссером, — сказал Степашкин.

— Уже стала, — ответила я.

И тут Степашкин отвел взгляд, с этой минуты он перестал быть главным героем и снова стал актером на эпизод.

— До свидания, Софья Ивановна, — сказал Степашкин почтительно.

— Гуляй. Теперь у тебя будет много свободного времени.

Из окна своего номера я видела Степашкина на автобусной остановке. Пошел дождь. Маленький Степашкин в легкой курточке мгновенно промок. Мне стало так жалко его, что я заплакала. Может быть, Степашкин был не так уж и виноват, он просто вошел в роль мстителя. Я посмотрела в зеркало на свое распухшее от слез лицо. Вот этого я позволить себе не могла. Теперь я не только режиссер, но и главная героиня. Я вытерла слезы, припудрила лицо, осталась легкая краснота век, но это скоро пройдет. В дверь постучали, и вошел оператор.

— Мы потеряли из-за Степашкина неделю, поэтому вместо трех недель мы должны закончить съемки за две недели, — сказала я.

— Это невозможно, — мрачно заявил оператор.

— Возможно все, — ответила я. И была в этом абсолютно уверена…

ТАМБОВСКАЯ ВОЛЧИЦА

Рассказ

Москвичи боятся провинциалок больше, чем бультерьеров. Бультерьер сжимает челюсти, пока не придушит свою жертву. На это уходят минуты. Провинциалка должна сжать челюсти минимум на пять лет, иначе суд при разводе признает брак фиктивным. Я замуж не собиралась, поэтому москвичам ничего не угрожало. Училась на третьем курсе Института управления, претендентов повести меня в ресторан или в ночной клуб хватало. Почему не повести девушку с ростом профессиональной манекенщицы и грудью голливудской звезды — это у меня от матери и бабушки, они тоже были грудастые и жопастые, но с тонкой талией — в общем, идеал российской красоты. Приятель Игоря, кинорежиссер, увидев нас, сказал:

— Князь Игорь и княгиня Ольга!

Игорь, высокий, русоволосый, с небольшой бородкой, был похож на древнего русского князя — такими изображали князей в учебниках по истории для средней школы. Я знала, что он кандидат наук, преподает в университете и занимается бизнесом — идеальное сочетание науки и практики. Он мне понравился сразу, но я в нем не увидела своего будущего мужа. Была у меня такая особенность еще с детства. Я смотрела на свою одноклассницу и могла сказать: эта станет офицерской женой — офицеры почему-то выбирали пухлых блондинок, эта будет учительницей и не выйдет замуж. В мальчишках тоже угадывался инженер, доктор или работяга. А когда стала постарше, я точно знала: если я не могу представить, как мы с этим мужчиной пьем утром чай на кухне, никогда он не будет моим мужем. Игоря я представить мужем не могла, но легла с ним в первый же вечер знакомства, а утром встала с ощущением, что изменила любимому мужу, которого у меня никогда не было.

Я спохватилась уже на третьем месяце беременности, Игорь куда-то пропал. Пока я его искала, прошел еще месяц.

— Мы так не договаривались, — ответил он на мое сообщение. — Я тебе могу дать денег на аборт под общим наркозом. Извини, но я женат.

Так я узнала о его семейном положении и поехала в Тамбов к своей матери, врачу-гинекологу областной больницы.

Мать осмотрела меня. Я и сама знала, что пропустила все сроки для обычного аборта.

— Операция для тебя нежелательна, — сказала мать. — Риск велик. Пятьдесят из ста, что после этого ты никогда не сможешь иметь детей. Надо рожать.

— Он женат и не собирается разводиться. Ты сможешь взять ребенка, пока я закончу институт и найду работу?

— Не смогу. Я собираюсь замуж, и он моложе меня на пять лет. Он женится на вполне еще молодой и привлекательной женщине, но, если ему придется нянчить внука, боюсь, что его это не устроит.

— Но у каждой женщины рано или поздно появляются внуки.

— Я думала, что это случится значительно позже. Но я тебе буду помогать деньгами.

И я поняла, что и в провинции закончился институт бабушек, которые с нетерпением ждут появления внуков.

— Рассмотрим другой вариант, — предложила мать. — Ты девушка видная, привлекательная. Наверняка у тебя есть поклонники, которые хотели бы на тебе жениться, но у них почти нет шансов получить тебя в жены.

— Кого ты имеешь в виду?

— Менее красивых, менее обеспеченных, которые на тебе женятся и с ребенком. Тебе надо только снизить степень своих притязаний.

Но у меня не было ни робкого, ни бедного, ни горбатого влюбленного.

Я просчитала все варианты и остановилась на единственном. Существуют миллионы женщин, которые не могут родить. Иностранцы приезжают в Россию и вывозят даже не очень здоровых детей, их медицина выправляет большинство природных дефектов, были бы только деньги.

И у нас, и у них молодую здоровую женщину сегодня используют как биологическую машину, в которую запускают сперму донора, она вынашивает и рожает ребенка за большие, разумеется, деньги.

Пусть я буду девять месяцев этой биологической машиной. Когда есть точно сформулированная задача, менеджер разрабатывает методы для ее решения, а я ведь собиралась стать менеджером. Я изучила все юридические аспекты и вышла на главного врача родильного дома, которая устраивала подобные дела. Мне была нужна бездетная богатая пара, которая хотела иметь здорового, красивого ребенка на моих условиях. На время беременности мне снимут отдельную квартиру — я жила в общежитии — и будут платить пятьсот долларов в месяц: я ведь должна хорошо питаться. После того как я им передаю ребенка, они покупают мне однокомнатную квартиру.

Через неделю мне в общежитие позвонил мужчина и предложил встретиться.

— Где и когда? — спросила я.

— Сейчас. Мы в пяти минутах от общежития.

Я поняла, что начинается проверка. Я надела белую прозрачную кофточку — пусть увидят, что этой грудью можно выкормить даже тройню, — и синюю юбочку, в которой я поступала в институт.

Он — рослый, сорокалетний, русоволосый и сероглазый, она — маленькая, черненькая, в свободном брючном костюме, который скрывал ее худобу.

Она рассматривала меня не стесняясь, как холодильник или микроволновую печь. Он смотрел на меня как на женщину, которая ему понравилась, я это всегда чувствую. Ему нравилось, как я улыбаюсь, и он улыбался тоже. Я привстала, чтобы достать свои документы с книжной полки, оглянулась, одергивая коротенькую юбку, и наткнулась на его поплывший глаз. Я вдруг увидела, как мы, он и я, сидим на кухне, пьем чай. Он встает, надевает пиджак, и я поправляю ему галстук. Значит, он мой муж, но его жена сидела рядом.

Роженица, я ее так окрестила, сразу предложила мне сигарету. Я отказалась: не курю. Меня тестировали.

— Тогда немного вина, — предложила она, доставая испанский портвейн, — чтобы разговор шел легче.

Я снова отказалась.

— Тогда перейдем к условиям договора, — сказала роженица.

— Вы их знаете.

— У нас есть поправки. Мы вам снимаем не квартиру, а комнату, а после рождения ребенка эту комнату выкупаем.

По-видимому, у них была комната в коммунальной квартире, доставшаяся от каких-то родственников.

— Нет, — ответила я. — Условия не обсуждаются, а принимаются.

— Обсуждается все, — возразила роженица и закурила.

— Покурите в коридоре, — попросила я. Она загасила сигарету.

— Но и у нас есть условия, — сказала роженица! — Вам необходимо достать медицинскую карту отца ребенка. Мы должны быть уверены, что у него нет наследственных заболеваний.

— За отдельную плату я постараюсь снять ксерокопию.

— А как мы убедимся в подлинности?

— Никак. Я могу вам дать любую карту, если захочу обмануть.

— Это не в ваших интересах. Есть много способов проверить.

— Это уже ваши проблемы.

— Комнату, которую мы вам предлагаем, вы можете посмотреть даже сегодня.

— Я не буду смотреть комнату.

— Нам нужно подумать.

— Разумеется. Неделю. Через семь дней я начну переговоры с другими претендентами.

Роженица встала, кивнула мне и направилась к двери. Отец моего будущего ребенка улыбнулся, и я поняла, что он принял решение.

Роженица позвонила через шесть дней.

— Мы согласны на ваши условия и нашли квартиру рядом с вашим институтом. Когда вы ее можете посмотреть?

— Сегодня.

— Запишите адрес. Встретимся через час.

Однокомнатная квартира на шестнадцатом этаже была обставлена мебелью шестидесятых годов, по-видимому собранной среди знакомых и родственников, чтобы сдавать одиноким с очень средним достатком или на сутки парам, судя по огромной тахте, которая занимала половину квартиры.

Старый холодильник «Север», журнальный столик, два кресла с синтетической обивкой, на книжных полках — сочинения Ф. Купера, Дж. Лондона, В. Катаева, А. Фадеева, чтобы при полном отупении или бессоннице можно было возвратиться в детство.

Подписав договор, я отказалась от своих материнских прав. Никогда я не должна была делать даже попыток увидеть своего ребенка. Если ребенок окажется с дефектами, договор утрачивает силу, но деньги, уплаченные мне за время беременности, не возвращаются. Если я попытаюсь избавиться от ребенка, или если ребенок не родится по моей небрежности, или если я передумаю и захочу оставить себе ребенка, то я выплачиваю все полученные мною деньги и еще несколько миллионов за упущенную выгоду.

Расписка в получении мною денег была заверена у нотариуса. Договор был оформлен, по-видимому, на девичью фамилию роженицы, которую она после рождения ребенка тут же сменит на фамилию мужа. Я не знала, кто они, и никогда не узнаю. Я поняла, что он занимается каким-то бизнесом, потому что во время подписания договора ему позвонили по сотовому телефону и он обсудил проблему с арендой складских помещений.

Когда они вышли, я тут же вызвала параллельный лифт и успела спуститься вниз до того, как они отъехали. Я впечатала в память номер их джипа «чероки», который помню и сегодня, через семь лет.

И началась моя жизнь биологической машины. Утром я уходила на лекции в институт, потом шла в бассейн, возвращалась домой, обедала, спала и смотрела телевизионные сериалы по черно-белому телевизору «Рекорд» — по такому я смотрела мультяшки в пять лет. Я как будто вернулась в детство, но вела себя как взрослая женщина. Через свою однокурсницу, у которой брат работал в ГАИ, по номеру машины я узнала, что фамилия моего будущего ребенка будет Пименов, а отчество — Филиппович. Олег Филиппович Пименов занимался торговлей недвижимостью и строительным бизнесом. Но Игорь тоже был Пименов и тоже Филиппович. После дополнительной проверки я установила их родство. Выходило, что старший брат хотел усыновить ребенка своего младшего брата.

Через неделю позвонила роженица и напомнила:

— Вы обещали медицинскую карту отца ребенка.

— Приезжайте, я ее достала. Это вам будет стоить триста долларов.

— Сто, — сказала роженица.

— То, что стоит триста, не может стоить сто. — И я повесила трубку. Я потратила триста: цветной телевизор стоит двести семьдесят, в десятку обошлась ксерокопия карты, двадцать я дала своей подруге Елизавете, которая участвовала в операции «Медицинская карта».

Добыть ее оказалось совсем нетрудно. Игорь мог пользоваться или районной поликлиникой по месту жительства, или университетской. Он оказался в университетской. Я позвонила в регистратуру и попросила записать мужа к кардиологу. Его записали на утро. Значит, его медицинская карта будет в двенадцать часов у врача. Елизавета достала белый медицинский халат, я его надела и вошла в кабинет врача-кардиолога, которая выписывала рецепт очередному пациенту.

— Любовь Ивановна, Карп Нефедович просит у вас карту Пименова, после него Пименов придет к вам.

Она кивнула на стопку карт, я взяла карту Игоря и вышла. В двух кварталах от поликлиники была контора, где за плату делали ксерокопии. На всю операцию у нас ушло двадцать минут. Карту я вернула в регистратуру.

По взгляду роженицы я поняла, что она сразу отметила замену черно-белого телевизора на цветной.

— Давайте карту.

— Давайте деньги.

— Мы вас еще не обманывали.

— Береженого Бог бережет.

— О Боге-то хоть не надо! — Роженица достала три сотенные и положила на журнальный столик. Я отдала ей ксерокопию медицинской карты. Я была уверена, что она хоть бегло, но просмотрит ее. И ждала реакции. Увидев фамилию, имя, отчество она должна была перелистать карту и вернуться к первой странице. У нее могли задрожать руки, покраснеть уши, она могла начать расспрашивать, где я познакомилась с Игорем, но она перелистнула карту, положила ее в сумочку и напомнила:

— Послезавтра у вас консультация в Институте гинекологии.

— Я помню.

Крутая тетка, но я когда-нибудь буду покруче. Вряд ли она позвонит Пименову-старшему на работу. Она дождется, когда он вернется, и они спокойно обсудят эту новую для них ситуацию, потом вызовут Игоря и расспросят его обо мне. А еще более вероятно, что они ничего не скажут Игорю, узнают от его приятелей о нашем романе и еще больше ограничат свое общение со мною. Но Пименов-старший обязательно нарушит решение семейного совета. Не может не нарушить. Он слишком умен, чтобы поверить в такую случайность. Теперь мне оставалось только ждать. Наконец Пименов-старший позвонил и предложил:

— Не хотите ли пойти в Консерваторию и послушать Шнитке?

— Вместе с роженицей? — спросила я.

— Кто это?

— Я так называю вашу жену.

— А под какой кличкой прохожу я?

— Пахан.

Он рассмеялся.

— Роженица уехала на симпозиум в Швейцарию.

— Тогда с удовольствием.

Я предпочитаю обычную эстраду, но в Консерватории хорошо держалась и не заснула. Он отвез меня домой и не вышел, чтобы открыть мне дверцу, явно ожидая приглашения.

— Хотите чаю? — предложила я.

— С удовольствием.

Я быстро приготовила легкий ужин.

— Как поживает Игорь Филиппович? — спросил он.

— Вы об этом знаете больше.

— Значит, вы знаете, что мы братья?

— Да.

— Расскажите, как вы спланировали эту многоходовую комбинацию?

— Это случайность. Я поняла, когда узнала вашу фамилию.

— Какие будут еще случайности?

— Случайности уже будут вряд ли, все остальное просчитывается и прогнозируется.

— И каков ваш прогноз?

— Вы женитесь на мне. У нас будет двое, а может быть, трое сыновей. И мы будем жить долго и счастливо.

Он молчал. Он никогда не отвечал сразу. Может быть, ответ у него и был готов, но собеседник паузу расценивал как обдумывание, поэтому его отказ никогда не казался оскорбительным. Но сейчас он был оскорбительно грубым.

— А вот этого не будет! Не все можно купить за большие сиськи. Выходите замуж, с квартирой вам это будет сделать легче. Но забудьте нас навсегда. А если когда-нибудь напомните о себе, я приму такие ответные меры, что вы и в Тамбове не скроетесь.

Конечно, я перегнула. Но он должен был знать, что его ожидает.

Сына я родила в конце мая. Когда мне его принесли утром и он жадно втянул мой сосок, а через минуту мгновенно уснул, доверчивый и беспомощный, я поняла: не отдам. Он мой.

Забирать меня из роддома он приехал на новом «мерседесе». Машину вел предельно осторожно. В квартире у меня стояли цветы, холодильник был заполнен. Нанятая медсестра приходила каждый день. По договору я должна была кормить месяц. Через месяц он и она приехали, чтобы забрать ребенка.

— Прошу прощения, но я передумала: парень остается со мной. Он мой. Я верну потраченные вами на меня деньги в течение двух лет. Расписку заверим у нотариуса.

— Эти деньги ты не заработаешь и за десять лет, — сказала спокойно роженица.

— Я способная, я заработаю.

— Ты нарушила обязательства. В суде ты проиграешь.

— Я не отказываюсь вернуть деньги. Любой суд будет на моей стороне. Но я думаю, суд не в ваших интересах. Очень скандальная история с двумя братьями может получиться. Какую сумму мне проставить в расписке?

— Никакую, — ответил он. — Мы подождем, когда ты передумаешь.

Я сдала государственные экзамены, и мне осталось защитить дипломный проект. Я позвонила в офис Пименову-старшему:

— Помогите мне устроиться на работу.

Он молчал так долго, что я подумала, не отключился ли телефон? Но я не торопила и не кричала «Алло! Алло!», как обычно поступают все.

— Приезжайте завтра в десять, — наконец сказал он.

Он отвез меня к президенту строительной фирмы, явно из бывших средних строительных начальников, судя по мозолистым рукам и стандартному пиджаку из магазина «Ле-Монти» за восемьдесят долларов. Президенты поговорили о поставке сантехнического оборудования из Дании, которое задерживает этот хер Янсен. После ухода Пименова-старшего мой новый шеф сказал:

— Испытательный срок два месяца, получать будешь по пятьсот баксов. Не подойдешь — зад об зад и назад.

Бывший прораб, окончательно убедилась я, он еще не понял, что надо всегда стараться производить хорошее впечатление.

За два месяца я реорганизовала фирму, снизив расходы за счет сокращения управленческих кадров. Нас уже учили на ошибках вот таких бывших прорабов. Еще я познакомилась с хером Янсеном, нашим партнером, у которого полгода назад умерла жена и он хотел жениться на русской. За него тоже хотели выйти замуж несколько девиц нашей фирмы. В свои пятьдесят семь датских лет он выглядел на сорок семь российских за счет загара, спортивной фигуры, дорогих костюмов и хорошего парфюма. У девиц шансов не было. Янсен искал сорокалетнюю женщину, которая раньше уже была замужем. Я тоже не подходила под эту категорию: и по молодости, и по отсутствию опыта семейной жизни. Тем не менее он пригласил меня в ресторан «Пекин», где на обеде собирались все партнеры по бизнесу.

Когда роженица увидела меня в ресторане с Янсеном, она улыбнулась мне, как лучшей подруге, мы даже расцеловались. У нее было чему поучиться.

Игорь, увидев меня, сделал вид, что мы не знакомы. Говнюк, решила я окончательно. Это же самое, наверное, сказал ему Пименов-старший. Они сидели рядом и очень сильно напились. Янсен был особенно оживлен, разговаривая с роженицей. Она ему явно нравилась. Когда он вез меня домой, я спросила:

— Вам нравится, — я чуть не сказала «роженица», — фро Вера?

— Да, конечно. Как она может не нравиться? Но они идеальная пара.

— Я думаю, они скоро разведутся.

— Это точная информация?

— Да, — подтвердила я. — Пригласите ее на отдых в Данию.

— Это нехорошо приглашать жену своего партнера на отдых без самого партнера.

— Пригласите с подругой. Они сегодня обсуждали эту проблему. Подругу зовут Альбина.

— Я могу рассчитывать на вашу информацию и помощь?

— Да.

Так началась моя многолетняя дружба с Янсеном.

Пименов-старший появился в моем офисе в конце дня.

— Могу подвезти, — предложил он.

— К себе? Роженица в командировке?

— Да, в Турции, закупает лекарства, она работает в Фарм-комитете.

— С удовольствием, — ответила я.

Так я впервые попала в свою будущую квартиру. Хорошую, четырехкомнатную, с просторным холлом и большой кухней.

— Как ты назвала сына? — спросил он.

— Филипп.

— Но наш отец ни в чем не виноват.

— Поэтому и назвала.

Кто-то обязательно скажет: как ты могла в супружеской постели, где до тебя он спал с женою? Это все глупости. Тогда бы я не могла спать в гостинице, где до меня трахались десятки тысяч. И я этого хотела, мой сексуальный пост продолжался уже полтора года.

Роженица позвонила мне почти сразу после приезда.

— Нам надо встретиться.

Я предложила пообедать в японском ресторане. Как всегда, она была предельно конкретна.

— Ты спишь с моим мужем?

— Да.

— Как долго ты этим собираешься заниматься?

— Всю оставшуюся жизнь. Мы поженимся.

— Это вполне возможно, — согласилась она. — Но за что ты меня наказываешь? В мои сорок мне довольно трудно будет выйти замуж снова.

— Вы очень нравитесь Янсену. Он вас пригласит отдохнуть вместе с Альбиной в Копенгагене. Не отказывайтесь.

— Ты из Тамбова?

— Да.

— Говорят, тамбовские волки очень умны и беспощадны. Ты тамбовская волчица.

Я не стала ее переубеждать. Волки вообще беспощадны. И тамбовские, и брянские, и рязанские. Если верить, что у нас всех была другая жизнь и в той жизни мы были какими-то животными, я, возможно, была волчицей, потому что не боюсь оцепления из любых флажков. Я расплатилась по счету, потому что я пригласила ее в ресторан, говорить нам с ней было больше не о чем.

Через месяц она и Альбина поехали в Данию по приглашению Янсена. Она ездила в Копенгаген еще несколько раз, оформляя совместную с Янсеном фирму по закупке лекарств.

В их квартиру я въехала через полгода, а еще через три месяца родила сына, которого назвали Олегом.

С Янсенами у нас сложились вполне дружеские отношения, они часто приезжали в Москву. Я с мальчиками каждый год гостила у них в Копенгагене. Как-то роженица сказала:

— Ты не хотела бы, чтобы один из твоих сыновей получил образование в Европе?

Я ответила не сразу. Я переняла манеру своего мужа держать паузу, хотя ответ у меня был давно готов.

— Да.

— Я хотела бы, чтобы это был Филипп.

Старший Филипп уже сносно говорил по-датски.

— Это будет справедливо, — согласилась я. У Янсена были две взрослые дочери. Филипп унаследует бизнес Янсена. Конечно, он тоже будет Янсен.

Вечером подвыпивший Янсен обнял меня.

— Я не могу подобрать определения, кто ты для меня? Ты больше, чем дочь, больше, чем сестра!

— Она — тамбовская волчица, — не сдержалась роженица.

— Ты не права. Волчицы не бывают справедливыми.

В Москву я вернулась без Филиппа. Пименов-старший перестал со мной разговаривать, но спать со мной не перестал. Через три недели я ему сказала:

— Я опять беременна.

— Может быть, на этот раз будет дочь? — Он не мог скрыть своей радости.

Но я снова родила сына и назвала его Павлом в честь своего отца. Это было справедливо, потому что не он ушел от нас, а мать бросила его, как, впрочем, и меня.

ЭТИ РАСЧЕТЛИВЫЕ МУЖЧИНЫ

Рассказ

— Разденься, — просил старик.

Она знала, что ничего не будет, уже два года у него, как у старого будильника, испортился звонок.

И смотрела в окно, будто раздумывала. Когда ее хотели мужчины, она всегда медлила: у нее была власть, пока она могла отказывать. Потом диктовали они.

Сбросила кофту, долго отстегивала пояс с чулками, сняла лифчик, подошла к зеркалу. Не каждая в тридцать пять лет имеет такие крепкие груди. Не рожала. Сохранила. Для кого? Чтобы показывать старику?

— Пройдись, — просил старик. У старика было много порнографических видеокассет с голыми блондинками, но он любил смотреть на нее, может быть, потому что раньше не только смотрел.

Старик еще недавно был кинорежиссером. Она, закончив актерский факультет, актрисой не стала и пришла работать на киностудию ассистентом режиссера по актерам. Она хорошо запомнила их первую встречу.

— Какая замечательная задница! — сказал он, увидев ее.

«Хам», — подумала она тогда.

— Ты кто? — спросил он.

— Ассистент по актерам.

— На какой картине?

— Сейчас в простое.

— Будешь работать у меня.

Он отчислил из группы ассистентку, которая у него работала, и взял ее. Она стала его любовницей.

— Пройдись, — снова попросил старик. Она прошлась, как ходят манекенщицы по подиуму, поворачиваясь, чтобы он все рассмотрел. Иногда он гладил ее грудь и ягодицы холодными худыми пальцами. Он худел, это нормально — старики или усыхают, или разбухают.

— Мне осталось немного. У меня рак, — признался он. — Все это достанется тебе.

— Что достанется? — переспросила она, хотя знала, о чем он говорит.

— И Пикассо, и Кустодиев, и малые голландцы.

— У тебя есть дочь. Она наследница.

— Она далеко. В Америке. А ты придешь и заберешь!

— Как же я заберу?

— Я тебе скажу, когда забирать.

— А если ты будешь в больнице?

— Я тебе дам ключи.

Старик не стал киноклассиком, но за постановку фильмов и классикам, и не классикам платили одинаково. Он был бережливым и считал, что вещи должны служить вечно. Он не полнел и держал одинаковый вес десятилетиями не потому, что рекомендовали врачи, ему было жаль выбрасывать пиджаки, которые еще можно носить. И по сей день у него стоял ламповый радиоприемник, и ездил он на двадцать первой «Волге» с никелированным оленем на радиаторе, сорокалетие которой он недавно отметил. Зато ни у кого из его коллег не было уникального, раннего Пикассо — портрет женщины с огромным задом и маленькой, почти незаметной головкой.

Когда старик ушел на пенсию, она продолжала приходить к нему. Старик всегда выставлял ее любимое вино. Она, наслаждаясь вкусом и ценою вина в стоимость ее ассистентской зарплаты, пила, не торопясь, мелкими глотками, закусывая любимым шоколадом «Гвардейский».

— Откуда у тебя деньги на такую роскошь? — спросила она.

— Кое-что продаю, — ответил старик.

Он продавал то, что предназначалось или почти уже принадлежало ей.

— Не продавай, вино этого не стоит, — сказала она. Теперь она приносила ему еду. Пришлось тратить свои небольшие сбережения. Но она понимала: разумно сегодня потратить немного, чтобы завтра получить в тысячу, нет, в десятки тысяч раз больше.

Когда ей позвонила приятельница со студии и сообщила, что он попал в автокатастрофу, она, помня о ключах от квартиры, которые он обещал ей дать, спросила:

— Он где?

— В Склифе.

Так москвичи называют Институт «Скорой помощи».

Она не стала расспрашивать, где и как произошла авария, потом узнается, она хотела первой приехать к нему.

В институте ей сказали, что старик в коме.

— Вы ему кто? — спросили в реанимации.

— Я ему самый близкий человек, — ответила она и добавила: — После смерти его жены. Он живет один. В квартире осталась собака, ее надо кормить и выгуливать.

Все было правдой. Не близкая женщина не ходит перед мужчиной, даже старым, голой. И про собаку правда. Старый десятилетний пекинес терпеть ее не мог, потому что когда старик был мужчиной, то закрывал пекинеса на кухне. Кобель не мог простить своей изоляции и несколько раз пытался вцепиться ей в ноги. Теперь, когда она приходила, старик закрывал собаку.

— Сейчас еще дежурит бригада, которая его привезла, они говорили что-то о собаке.

К ней вышел врач, плотный, сорокалетний, седоватый. Ей такие мужчины нравились. И она по его взгляду сразу поняла, что он с нею хотел бы переспать, женщины это понимают без слов, как, впрочем, и мужчины. Доктор тоже понял, что он с нею договорится.

— Стойкий старик, — сказал доктор. — Все предусмотрел. Был уже при коме, но попросил остановиться возле его дома, мы как раз проезжали мимо. Я отнес ключи соседке, чтобы она взяла собаку, как он просил.

— Как он? — спросила она.

— Шансов почти нет. Дайте ваш телефон. Я вам позвоню.

Она считала быстро. Доктор дежурит через двое суток на третьи. Значит, он не надеялся, что старик проживет трое суток. Он ей позвонит, чтобы выразить соболезнование. Второй раз он позвонит и спросит, как она себя чувствует и может ли он ей чем-то помочь. Потом он позвонит и предложит встретиться. Она согласится. Но чтобы женщина согласилась, мужчина должен сделать женщине приятное или необходимое. Сейчас ей было необходимо повидать старика.

Она понимала: ждать, пока старик придет в сознание, бессмысленно. Она предусмотрела все, кроме аварии. Мог быть, конечно, инфаркт, но у старика было здоровое сердце тощего, спортивного человека.

Она вышла во двор, села на скамью, на которой сидела женщина в чалме из бинтов. Такое соседство устраивало: когда болит голова, с разговорами не пристают. Ей надо было подумать.

Если бы у нее были ключи, через час она вывезла бы картины, достала из замурованной в стену трубы двадцать золотых царских червонцев, золотые часы-браслет «Наири» Ереванского часового завода, кольца с бриллиантами его покойной жены. Из книги «Колхозное право» достала бы припрятанные доллары, даже самому умному вору не придет в голову просматривать книги по колхозному праву.

Ключ от квартиры у соседки. Надо найти повод зайти в квартиру, но повод не находился. Она знала только, что соседка до выхода на пенсию работала водителем трамвая, как говорил старик, вагоновожатой. Она и видела соседку раза два.

Соседка открыла ей дверь, но в свою квартиру не пригласила.

— Я из больницы, — сказала она, не рискнув произнести «из реанимации», вагоновожатая могла не знать этого слова. — Надо нанимать сестру на индивидуальный пост. Я говорила с ним. Он просил взять деньги в ящике стола.

— Не надо никаких денег, — ответила соседка. — Он в реанимации, в коме.

— Но я только что от него!

— Не пускают к нему, — сказала соседка. — Мне только что звонили.

— Врач?

— Санитарка. Знакомая моих знакомых.

— Мне надо взять его любимые четки. Они успокаивают его.

— Его сейчас лекарства успокаивают. Не пущу я тебя.

— Тогда с милицией пустите.

— И с милицией не пущу. Нет тебя в списке.

— В каком списке?

— Который он мне оставил, если с ним что случится. Дочери сообщить. Ее американский телефон. Я уже позвонила ей. В отдел кадров на киностудию. Тоже позвонила. — И вагоновожатая закрыла дверь. Пекинес хрипел, заходясь от ненависти к ней.

Она спустилась вниз и все никак не могла отойти от дома. Она знала стоимость картин. До миллиона долларов не дотягивало: надо будет заплатить посредникам, которые найдут покупателей из-за рубежа, вывезти через таможню тоже будет стоить не одну тысячу. Деньги за картины она положит в банк в Праге, у нее там приятельница, всегда может прислать вызов или оформить путевку на лечение в Карловы Вары, а от курорта до Праги два часа на поезде, как от Москвы до Тулы.

Она могла подружиться с соседкой старика. Могла и поделиться с ней деньгами, но как объяснить ей, кто такой Пикассо и почему он так дорого стоит? И захочет ли соседка делиться? Ключи у нее, может и сама взять, и не такая уж дура, если знает, что такое реанимация, и ведь сказала «в коме», а не «без сознания». Почему она не сделала дубликат ключей? И не спросила, какой цифровой код на милицейской охране? Старик, если они вместе входили в квартиру, вначале пропускал ее в комнаты, а потом набирал шифр.

Она кружила вокруг дома старика, как кружила однажды, когда школьницей поругалась с родителями, ушла из дома и бродила вокруг, боясь удалиться дальше соседнего дома, где ее еще знали, и не могла определить время своего кружения, часы ей подарили только в десятом классе. Ей хотелось, чтобы прошло как можно больше времени и родители забеспокоились и стали звонить подругам, а может быть, даже в морги и милицию. Она могла узнать время у прохожих, но шли почему-то только мужчины. А ей рассказывали, если женщина спрашивает: не подскажете ли, который сейчас час, — все мужчины знают, что так спрашивают только проститутки, потому что у всех женщин есть часы, им не надо узнавать время.

Самое обидное, что, когда она вернулась, родители не бросились с расспросами. Отец спросил, как обычно:

— Была в кино?

А теперь даже некому было спросить, где она была и что делала.

Она вошла в свою квартиру, зажгла свет и на этот раз сразу увидела блеклые обои на стенах, старый диван с выцветшей велюровой обивкой, пол, залитый подсолнечным маслом, — когда-то разбилась бутылка, и она все собиралась заменить паркет, но так и не собралась. Все ждала — вот получит картины и монеты и сделает ремонт, купит новую мебель, испанскую или итальянскую, установит в прихожей шкаф-купе с зеркальной дверью.

Как ей сейчас не хватало старика. Она пришла бы к нему и сказала:

— Надо вскрыть квартиру.

— Вскроем! — ответил бы он. — Нет таких крепостей, которые не могли бы взять большевики!

И достал бы толстую записную книжку в кожаном переплете, сам сделал обложку из старого кожаного кошелька. Старик умел вскрывать чужие квартиры. Он очень хотел приобрести рисунки художника Кустодиева — женщина с огромной грудью, мощными бедрами, в разных положениях, или, как говорил старик, позициях.

Но владелец не хотел продавать рисунки. Тогда старик достал свою записную книжку и позвонил какому-то Феде и договорился о встрече. На следующий день у владельца рисунков взломали дверь квартиры, но ничего не взяли. Владелец врезал новые замки и поставил квартиру на охранную сигнализацию, но квартиру взломали на следующий день и снова ничего не взяли. И так взламывали четыре раза. Милиция приезжала через пять минут, так было записано в договоре, а однажды даже через три минуты, но квартиру вскрывали за минуту.

То ли владелец все понял, то ли ему надоело менять замки, и он продал рисунки старику.

Ей хватило бы двух минут, чтобы снять картины, достать с антресолей папки с рисунками и этюдами, вынуть из замурованной в стене трубы монеты, а из учебника «Колхозное право» — доллары. Но старик не познакомил ее с Федей, который вскрывал двери.

Она достала свою записную книжку, выписала телефоны диспетчеров по лифтам и сантехнике, но не могла вспомнить ни их лиц, ни имен. Она вызывала, платила, давала на чай, не заводя разговоров и не всматриваясь в их лица. А чего всматриваться, если они менялись по несколько раз в году.

Она выписала телефоны мужчин, с которыми спала и давно, и недавно. Наверное, они могли оказать ей такую услугу: или сами взломали бы дверь, или попросили своих приятелей, которые умеют взламывать двери. Но не взломают, потому что не мужчины бросали ее, а она бросала мужчин.

На сегодня у нее оставался старик и один запасной мужчина, не иметь запасного — все равно что не иметь хотя бы небольшого счета в сберегательном банке.

Он мало зарабатывал, но у него был автомобиль. Ее мать, выйдя на пенсию, все лето жила на даче, и она привозила ей продукты на его машине. Такие же продукты все дачники покупали в магазине на станции, но дороже, чем на оптовым рынке. Раз в неделю она ездила на оптовый рынок и закупала еду для матери и старика.

После поездки на дачу ее запасной мужчина обычно говорил:

— Пришел час расплаты!

Она набрала номер его телефона.

— Приезжай! — сказала она ему.

— Что-нибудь случилось? — спросил он.

Конечно, удивился. Сегодня понедельник, неделя только начинается, и рынки по понедельникам не работают. Конечно, она могла сказать:

— У меня проблема.

И у него нашлись бы проблемы: с трамблером, карбюратором, срочной работой… Кому охота идти в гараж и пилить из одного конца Москвы в другой почти в час ночи. И она сказала то, чего ждет от женщины каждый мужчина:

— Ничего не случилось. Просто я тебя хочу.

— Буду через сорок минут, — тут же ответил он.

Пока он ехал, она колебалась: лечь с ним сразу, а потом рассказать о квартире старика или вначале рассказать, а потом лечь.

Если рассказать вначале, он может засомневаться и отказаться. Она решила рассказать потом, мужчины, получив свое удовольствие, расслаблялись.

Когда он лежал расслабленный, она рассказала о старике, картинах, золотых монетах и долларах в учебнике «Колхозное право».

— Может быть, старик вписал тебя в завещание? — предположил он.

— Может быть, — согласилась она.

— Тогда подождем.

Он искал ходы к отступлению.

— А если не вписал?

Он молчал.

— Мне надо всего две минуты. Я знаю, что и где спрятано. Никакая милиция раньше, чем через пять минут, не приезжает. А соседка выгуливает собаку с семи до семи тридцати пяти. Тридцать пять минут, если никого не встретит из знакомых.

— Я никогда не вскрывал квартиры.

— Найди, кто может вскрыть. Я за это дам пять тысяч долларов. На эти деньги можно купить машину. Рискую только я. Человек вскрыл и ушел, ты вообще можешь не появляться. Зато сразу покупаем загородный дом, квартиру улучшенной планировки, джип «мицубиси».

«Мицубиси», самый большой по размерам, стоял во дворе ее дома, все остальные машины были меньшего размера.

— Я знаю, кому продать картины и в какой зарубежный банк положить деньги. Только процентов с вклада мы будем получать тысяч сорок долларов в год. Это больше, чем по три тысячи в месяц.

Он молчал, но она знала — он считает.

— Я подумаю, — сказал он.

Уже не безнадежно. Надо дожимать.

— Думать надо быстро. Через двое суток прилетает его дочь.

О прилете дочери она узнала в диспетчерской киностудии. Отдел кадров заказал машину в аэропорт для ее встречи.

— Я тебе позвоню завтра, — сказал он и погладил ее бедро. Он всегда был робким в своих просьбах. Поощрить или отказать?

— Нет, — сказала она. — Завтра позвонишь, завтра и получишь!

Ее всегда удивляли мужчины, которые, как мальчишки, не могли обойтись без жвачки или сладкого. Соседский мальчишка, требуя кока-колу, кричал:

— Хочу, хочу, хочу!

И топал ногами, и бросал на пол все, до чего мог дотянуться. Когда вырастет, наверное, будет кричать женщине:

— Хочу, хочу, хочу!

И бить посуду.

Она прождала весь следующий день, но он не позвонил. Позвонила она. Его телефон не отвечал. Она поехала к нему. В окнах его квартиры не было света. Затаился. Не подходит к телефону, не зажигает света и даже не включил телевизор, потому что при включенном телевизоре стекла окон бликуют.

Он позвонил утром и радостно сообщил, что нашел человека, который ей поможет.

И она поняла. Он позвонит еще раз, что необходимый человек задерживается, потом позвонит еще раз, что необходимый человек поехал вскрывать квартиру своей тещи, которая потеряла ключи, или у нее залило квартиру, и перенесет встречу на утро, а утром прилетает дочь старика.

Все произошло по предполагаемому сценарию. Только нужный человек вскрывал не квартиру своей тещи, а сейф начальника у себя на работе. Она проигрывала. До прилета дочери старика оставалось меньше суток.

Поздно ночью она позвонила в реанимацию.

— Умер час назад, — ответили ей.

Доктор из «Скорой помощи» позвонил ей утром.

— Вчера, — начал он.

— Я знаю, — ответила она.

— Я хотел бы приехать к вам и выразить соболезнование лично.

Она поняла, как он выразит соболезнование, но все-таки продиктовала свой адрес.

— Я буду через пятнадцать минут, — сказал доктор. И она поняла, что он звонит из машины. Что ж, пусть приедет. У врачей много разных знакомых. Может, он найдет слесаря, который вскроет дверь старика. У нее оставалось еще несколько часов.

Она подошла к окну через пятнадцать минут и увидела, как во двор въезжает машина «Скорой помощи».

Доктор вошел в белом халате и с букетом чуть завядших алых роз. Кто-то из родственников пациентов подарил накануне, и медсестра не сразу поставила в воду или поставила, но не бросила в воду кусок сахара.

Доктор обнял ее и сказал:

— Ты такая молодая и красивая! У тебя все впереди!

Доктор оказался умелым любовником. А она все никак не могла решиться, в какой момент можно рассказать доктору о старике, картинах, монетах и долларах.

Услышав мощный выдох, она поняла, доктор закончил. Она подождала, пока у него восстановится дыхание, и начала:

— Есть очень интересное дело…

— Извини, — сказал доктор, достал из своего белого халата сотовый телефон и, набрав номер, спросил:

— Вы где? Да. Успею.

— Мне надо с тобой посоветоваться, — продолжила она. У нее все еще оставалась последняя надежда: а вдруг у доктора есть знакомый слесарь, который может выехать сразу?

— Все советы в следующий раз, — пообещал доктор.

Она выглянула в окно. Возле ее подъезда уже стояла машина «Скорой помощи». Доктор сел рядом с шофером, и машина резко рванула с места.

Доктор пробыл у нее двадцать минут. Пока бригада забирала больного, он все успел. Какие все мужчины расчетливые, подумала она и открыла записную книжку. До прилета дочери старика все еще оставалось несколько часов.

СЕКРЕТАРША

Рассказ

В семнадцать лет, после окончания средней школы, я уже хотела выйти замуж, родить детей и быть верной женой, но замуж не вышла, а пошла работать секретаршей в министерство. Я нравилась мужчинам, и у меня начался многолетний роман с главным специалистом по внедрению новых технологий. Но он не женился на мне. Тогда я еще не знала, что это дурной тон — жениться на секретаршах.

Министру и через сорок лет помнили в отделах кадров, что его жена — бывшая секретарша.

Когда ликвидировали министерство, я в свои тридцать четыре года осталась без работы и без мужа. В моей записной книжке были сотни фамилий руководителей, я позвонила нескольким и получила вежливый отказ. Бывшая секретарша бывшего заместителя министра никого не интересовала.

В таких ситуациях обычно обращаются к подругам. Я позвонила Ирке, с которой в школе сидела за одной партой. Я узнала, что она организовала свою кинофирму и снимает фильмы.

— Какая фирма! — рассмеялась Ирка. — Я нашла деньги и снимаю кино, сейчас все снимают.

Я семнадцать лет проработала секретаршей, а Ирка, начав на студии с помощника режиссера, была и администратором, и заместителем директора, и ассистентом, и вторым режиссером и наконец стала режиссером-постановщиком. Но группу она уже набрала, и работы для меня не оказалось. И тут она вспомнила:

— У тебя же есть машина?

— Машина отца, я езжу по доверенности.

— Мне в группу нужна машина с шофером.

Так я стала шофером киногруппы. Мне стали платить за бензин, амортизацию машины и хорошую зарплату. Снимали мы в маленьком городке под Ярославлем. Я привозила и отвозила на съемочную площадку Ирку, актеров и реквизит. Ирка снимала быстро, но, просмотрев отснятый материал, загрустила. Я смотрела вместе с нею. Кино не получалось. Были медленные проходы и скучные разговоры. Сценарий Ирка написала сама по рассказу известного писателя.

— Сценарий ему понравился? — осторожно спросила я.

— А он его не читал. Я работала ассистенткой на двух фильмах по его сценариям, ну, переспала с ним несколько раз. Мужики это иногда не забывают. Он подписал сценарий не читая. Ты думаешь, прокол от сценария?

— Сценарий мне не показался интересным.

Ирка принимала решение мгновенно. Она тут же сняла телефонную трубку и позвонила в Москву.

— Петечка, миленький, выручай. Чего-то не получается. Приезжай, посмотри, может, переделаешь что… — И замолчала.

— Что он? — шепотом спросила я.

— Матерится, — так же шепотом ответила Ирка. — Петечка, — вклинилась она. — Условия великолепные. Апартамент! Это двухкомнатная квартира со всеми удобствами, даже с маленькой кухонькой. Ну хотя бы на денек. — Она посмотрела на меня. — У тебя будет машинистка-стенографистка, просто продиктуешь несколько своих изумительных диалогов. — Ирка выслушала ответ и положила трубку.

— И что? — спросила я.

— Обозвал идиоткой, блядью, но завтра приедет, — радостно сообщила Ирка.

Утром я встречала писателя на вокзале. Оделась вполне продуманно — в облегающие бедра леггинсы и шелковую кофточку с открытым воротом, помня один из первых советов матери: одевайся так, а вдруг будет встреча.

Я и второй режиссер Светлана Петровна ожидали писателя на перроне. Из вагона вышел пятидесятилетний плотный мужчина в просторной куртке с большой кожаной сумкой и брезентовой сумкой с двумя отделениями. Я сразу определила, что это компьютер с принтером, но не маленький «ноутбук», а средний «лэптоп», а это килограммов пятнадцать. По тому, как он посмотрел на меня и отвел глаза, я поняла, что понравилась ему, потом он еще раз посмотрел на меня и переключился на Светлану Петровну, которая щебетала, как все рады его приезду.

— Позови носильщика, — оборвал ее писатель.

— На таких маленьких станциях носильщиков не бывает, я сейчас найду тележку, — пообещала Светлана Петровна.

— Где нет носильщиков, нет и тележек. — Писатель взвалил через плечо сумку с компьютером, взял большую сумку, и мы пошли.

Я видела, что ему тяжело, молча взяла у него сумку с компьютером и почувствовала, как врезался ремень в мое плечо, прикрытое только тонким шелком кофточки. Он не протестовал, просто улыбнулся, как благодарно улыбаются женщине, которая тебя понимает. Впереди была крутая лестница на мост виадука, который проходил над путями. На середине лестницы писатель остановился и прервал восторги Светланы Петровны о рыбалке и местных пейзажах:

— Возьми у нее компьютер.

Светлана Петровна взяла компьютер и замолчала. А я обрадовалась: он тоже заботился обо мне. У большой сумки были две ручки. Я взялась за одну, он — за другую, он снова улыбнулся мне, теперь сумку мы несли вдвоем.

Положив сумки в багажник, писатель сел на заднее сиденье, Светлана Петровна попыталась сесть с ним рядом, но он ей показал на переднее сиденье.

Он вошел в апартамент, и по его взгляду я поняла, что он сразу заметил и застиранное белье на постели, и подтеки на потолке, и незакрывающиеся створки шкафов.

— В зале вас уже ждут, — сказала Светлана Петровна.

— Чаю, — сказал он.

Я включила плиту, достала из холодильника приготовленные Иркой бутерброды, заварила чай — английский, с бергамотом, из Иркиных запасов, — сказала:

— Приятного аппетита, — и пошла к выходу.

— Садись, — сказал он. Я села, помня предупреждения Ирки ни в чем ему не перечить. Он налил мне чаю и спросил:

— Ты кто?

— Водитель в киногруппе.

— А по профессии?

— Профессиональная секретарша. Сейчас без работы. — Я сразу решила говорить ему только правду: мужиков в таком возрасте обмануть невозможно.

И тут в апартамент ворвалась Ирка, расцеловала писателя и заговорила о рыбалке и парном молоке.

— Пошли, — оборвал ее писатель.

Мы спустились в кинозал. Ирка комментировала происходящее на экране.

— Ну и как? — спросила Ирка, когда просмотр закончился.

— Полное говно.

— Некоторые эпизоды неплохие. А пейзажи просто великолепны, — начала возражать Ирка.

— И пейзажи говно, — сказал писатель и спросил: — Оператор пьет, что ли? Почему так много не в фокусе?

Ирка промолчала. Оператор пил. Он давно не снимал. Ирка платила ему половину того, чего стоил хороший оператор.

— А этот актер, который якобы писатель, почему он такой заторможенный. Тоже пьет?

— Он немного скован, но не пьет, — ответила Ирка. — Петенька, придумай что-нибудь, очень мало действия. Сейчас мы пообедаем, у нас, как в Европе, на съемках бесплатные обеды.

— Если бесплатные — значит, плохие, — сказал писатель. — Я обедаю в шесть вечера. — Он достал деньги из кармана куртки и протянул мне. — Она знает, что я ем. — Писатель кивнул в сторону Ирки и пошел.

— Что ему приготовить? — спросила я.

— Что-нибудь диетическое, — ответила Ирка. — У него или колит, или гастрит, как у всех мужиков его возраста.

Я завела машину и поехала на местный рынок. Я пыталась разобраться в том, что произошло за эти три часа. На вокзале я ему понравилась и он понравился мне, и мужчина, и женщина это чувствуют сразу. Тогда почему он делал все, чтобы разрушить первое впечатление? И вдруг я поняла: меня испытывают. Ведь если женщине нравится мужчина, она его испытывает чуть ли не ежеминутно: на жадность, на чистоплотность, на пошлость. И это глупость, что любовь зла — полюбишь и козла. Сегодня козлов отшивают сразу. Пока я не допустила ни одной ошибки. Я не кокетничала, не говорила глупостей, не задавала бессмысленных вопросов. И только сейчас я поняла, что когда он протянул деньги мне, а не Ирке, впереди одно из главных испытаний: умею ли я готовить. Многие мужчины хорошо приготовленной еде придают преувеличенное значение, особенно если ты не ходишь на службу, а обедаешь дома, а у нас еще не наступило время, когда рядом с домом есть несколько ресторанов, из которых ты можешь выбрать если не лучший, то хотя бы тот, где запомнят твои вкусы.

На рынке я купила кусок осетрины, помидоры, молодую картошку, огурцы, петрушку, укроп. Обед я готовила у себя в номере и принесла в апартамент около шести. На мой стук в дверь я ответа не услышала и, войдя, увидела, что писатель спит на диване. Когда я ставила еду в духовку, я даже не почувствовала, а ощутила его взгляд. Когда мужчина рассматривает тебя спереди, инстинктивно одергиваешь юбку и сводишь ноги, но я наклонилась над духовкой и была абсолютно беспомощна. Я даже не могла одернуть юбку и с ужасом подумала, что из-под юбки, возможно, видны трусики.

— Извините, я вас разбудила, — сказала я, не оборачиваясь.

— Я уже не спал, — ответил он.

Когда я расставила на столе запеченные в сухарях нежные ломти осетрины, молодую картошку с укропом, он даже вздохнул от удовольствия:

— Обожаю рыбу!

И здесь я не ошиблась. Когда Бог хочет помочь женщине, он ведет ее, оберегая от ошибок. И вдруг писатель спросил:

— О чем вы подумали, когда почувствовали, что я вас рассматриваю?

— Я ни о чем не успела подумать, — ответила я. — Я просто почувствовала свою полную беспомощность.

— Обычно женщины с ужасом думают, не видны ли трусики, — сказал он. И я окончательно решила говорить ему только правду. Я не стала обедать с ним, но кофе мы пили вдвоем. Он привез хороший кофе в гранулах. Он молчал, пил кофе, поглядывая на меня. Я старалась на него не смотреть.

— Начнем работу, — наконец сказал он.

Писатель диктовал мне сразу на компьютер. Это были самые счастливые дни в моей жизни. Я участвовала в создании фильма.

— Все. Точка. Конец, — сказал писатель.

— Стало намного интереснее, — сказала я и спросила: — Вы останетесь на съемках?

— Нет, — ответил писатель. — В кино, как в кинологии, надо скрещиваться только с породистыми, элитными собаками. Если скрещиваешься с ублюдком, то все равно получится ублюдок. Моя и твоя подруга Ира, к сожалению, не из элитной породы. Я сделал все, что мог, больше от меня уже ничего не зависит. — И он грустно улыбнулся. Мне хотелось его утешить, но я тогда не нашла слов.

Утром я отвезла писателя на вокзал. Мы занесли сумки в купе.

— Спасибо тебе, — сказал писатель. — Ты замечательная.

После таких слов мужчина обычно целует женщину, но он не поцеловал. Я задержалась на перроне, надеясь, что он сейчас подойдет к окну вагона и я помашу ему на прощанье, как машут все провожающие в кино и в жизни. Но он не подошел к окну. Теперь я ждала только окончания съемок, мне все стало неинтересным. Экспедиция закончилась через две недели. Я вернулась в свою однокомнатную квартиру и стала ждать его звонка. И он позвонил в этот же вечер.

— Как прошли съемки? — спросил он.

— Я могу приехать и рассказать, — ответила я.

Он помолчал и сказал:

— Приезжай.

Я знала, как все произойдет. И я приезжала к мужчинам, и мужчины приезжали ко мне. Мы посидим за столом, выпьем шампанского, шампанское и коробка шоколадных конфет — обязательные атрибуты, когда тебя ждет мужчина, на большее у них фантазии не хватает. Потом он включит музыку, подтанцует меня к постели. Но пошло совсем не так, как я предполагала. Не было ни шампанского, ни музыки. Был чай с печеньем. Он выслушал мой рассказ о съемках и спросил:

— Как у тебя с работой?

— Никак. Отдохну и буду искать.

— Мне нужен литературный секретарь. — Он протянул лист. — Дома изучишь. Если согласна с условиями, завтра можешь выходить на работу.

Он пожал мне руку, и я поехала домой. Вечером я изучила свои будущие обязанности. Я должна была набирать на компьютере черновики его текстов, его правку вносить снова в компьютер, подбирать в библиотеках материал к сценариям и роману, над которым он работал, делать вырезки из газет по темам, которые были указаны им, и вводить их в компьютер, привести в рабочее состояние его библиотеку, то есть ввести в компьютер названия книг с краткой аннотацией, участвовать в переговорах с киностудиями и издательствами, регулярно читать кино- и театроведческие журналы и вносить в компьютер имена молодых режиссеров, которые набирали известность, — всего таких пунктов было больше пятидесяти, кроме того, я должна была закупать продукты, относить белье в прачечную и химчистку.

В обязательствах было предусмотрено все, что должна была делать домработница, литературный секретарь, литературный агент и шофер, потому что такое количество дел без машины выполнить было невозможно. Правда, и платил он в два раза больше, чем я получала в министерстве.

Он рано ложился спать и рано вставал. Утром, когда я на его «фольксвагене» привозила продукты с рынка и магазинов, уже были готовы новые тексты, которые я начинала набирать на компьютере. Иногда мне не хватало восьми часов, он посматривал на меня, ожидая, по-видимому, взрыва, истерики или требования платить больше. Я молчала и делала свое дело. Каждый вечер я оставляла на кухне листок с подсчетами, на что потрачены деньги. На следующее утро этого листка я не видела. Деловые встречи он обычно назначал в ресторане Дома кино. В министерстве я занималась составлением договоров вместе с юристом и довольно быстро разобралась в авторском праве, во всяком случае неясности в формулировках, которые можно было трактовать не в пользу писателя, я замечала сразу, теперь, пока я не консультировалась с юристом и не вносила все замечания и поправки, он договор не подписывал. Так прошло полгода, мое испытание явно затягивалось. Он жил в кооперативном писательском доме, что у метро «Аэропорт». Здесь было несколько таких домов. Утром, когда я подъезжала, из раскрытых окон уже доносился стук пишущих машинок, еще очень немногие писатели перешли на компьютеры.

Каждый писатель — это завод по выработке развлекательной и познавательной продукции для издательств, киностудий, радиостанций, телестудий, видеостудий. Но завод обслуживают десятки служб: диспетчерская, служба ремонта оборудования, служба маркетинга, поликлиника, цех питания, отделы рекламы, транспорта, бухгалтерия, юридический отдел, вычислительный центр. Все эти обязанности я выполняла одна. Я фиксировала появление новых журналов, издательств, студий и как служба маркетинга просчитывала, что им можно предложить и по какой цене.

Эти писательские мини-заводы, как и вся наша промышленность, тоже переживали спады, их устаревшая продукция не находила сбыта, но мой писатель держался уверенно на рынке, у него была способность переналаживаться и перестраиваться во времени.

Хорошего специалиста, будь то столяр, электрик, сантехник или литературный секретарь, в наше время дилетантов и необязательных людей замечают быстро. Уже через месяц мне поступило первое предложение от писателя этажом выше. Через полгода мне предлагали и лучшие условия, и большую оплату. Но мне нравился мой писатель.

Однажды, когда, закончив свой рабочий день, я вышла из подъезда, со мною поздоровался классик. Их было несколько в этих домах. Их печатали за рубежом, летом они жили в Москве, а на зиму уезжали в Европу или Америку.

— Вы мне нравитесь, — сказал классик. У классика год назад умерла жена. — Я знаю: вы великолепный работник. Переходите ко мне. Я согласен на любые ваши условия. К тому же несколько месяцев в году вы будете жить за рубежом.

Это было предложение не только о работе, но и о замужестве.

— Я подумаю. — Я улыбнулась классику своей лучшей улыбкой. И вдруг я поняла, что мне не о чем беспокоиться. В этом писательском треугольнике я буду обеспечена на всю оставшуюся жизнь.

На следующий день я не вышла на работу к своему писателю. Через полчаса он уже позвонил.

— Что-нибудь случилось? — спросил он.

— Случилось, — ответила я. — Я ухожу от вас: мне предложили более выгодные условия.

— Перестань, — сказал он. — Я знаю, что для тебя это не главное. Что случилось?

— Я не вижу перспективы, — ответила я.

Он был слишком умен, чтобы разъяснять ему сказанное.

Он помолчал и сказал:

— Приезжай. Обсудим.

Я поехала. Он меня встретил одетый, как одевался, когда шел на переговоры. В костюме, белой накрахмаленной рубашке при шелковом галстуке. Я быстро приготовила кофе и гренки. Так обычно начинался наш рабочий день. Он смотрел на меня, будто видел впервые. Я выдержала его взгляд и улыбнулась. Он отвел глаза, и я поняла, что выиграла, сейчас он сделает мне предложение. Так это и произошло. Через несколько минут я села за компьютер уже женой писателя. Нас очень торопили. Издательство планировало выпустить роман через месяц. Осенью повышался спрос на романы.

РЕЦЕПТ КОЛДУНЬИ

Рассказ

Мне двадцать шесть лет, я биохимик, работаю в Институте иммунологии. Я знаю все о зарождении жизни, но сама родить не могу. Муж меня ни в чем не упрекает, но утверждает, что другие женщины от него беременели. Со мной такого не происходило: я всегда пользовалась контрацептивами.

Моя подруга работает в Центре репродукции человека, и мы с ней составили программу анализов для меня.

Сонограмма яичников и матки подтвердила, что у меня нет ни кисты, ни фибромиомы. По образцам тканей исключили микоплазму и хламидии. Я прошла гистеросальпингографию, по-простому — это рентгеновское исследование, определяющее форму матки и проходимость фаллопиевых труб. Я прошла тестирование цикла пролактина в менструальный период: экстродиала (и сонограммы) непосредственно перед овуляцией и протестерона после овуляции. Я сама просчитала свой естественный овариальный цикл.

Подруга, посмотрев анализы, сказала:

— Ты здорова, как трехлетняя кобылица. Если тебе вместо члена засунуть морковку, она тут же начнет бурно расти.

В воскресенье вечером, после наших любовных игр, муж, как обычно, открыл роман Джойса, перед сном он обязательно прочитывал несколько страниц.

— Поспи, — сказала я ему. — Наберись сил. Тебе придется трахнуть меня еще и утром.

— Как всегда, с удовольствием.

— На этот раз по необходимости. Нужен тест после совокупления, чтобы определить, восприимчива ли шеечная слизь к сперматозоидам и могут ли они свободно плавать в шеечном пространстве.

— Нет, — ответил он. — Я здоровый мужик, у меня всегда все получалось. — Он посмотрел на меня так, что я испугалась и больше не заводила разговоров об этом. Как говорила моя подруга: тебе повезло, он добрый и богатый. Я ей возразила:

— Он еще и умный.

— Это само собой, — согласилась подруга. — Если богатый, значит, не дурак. Дураки богатыми не бывают.

Павел был старше меня почти на десять лет. Если у него все получалось с другими женщинами, значит, эти женщины существовали. Я нашла последнюю, с которой он жил три года. Мы договорились с нею встретиться. Она подъехала ко мне в институт.

Рослая брюнетка, мы с нею были похожи. Она рассмеялась.

— Я так и думала. Ему всегда нравились еврейки. Он смоленский, евреи там почему-то не приживались. Мы для него нечто экзотическое вроде негритянок.

Я ей изложила свои проблемы.

— Не получалось у него с детьми ни со мною, ни с другими. Собственно, я и ушла от него, потому что хотела ребенка.

— Я тоже хочу.

— Ты же медик. Сейчас медицина все может.

Но оказалось, что не все. Я взяла на анализ его сперму. Шансы были невелики, а лечение требовалось упорное и длительное.

Вероятно, он что-то почувствовал и стал возвращаться все позже, дома продолжал работать над документами и ложился спать у себя в кабинете на тахте. Мы все реже спали вместе.

— Сходи к колдунье, — советовала Людмила, учительница литературы, мы с ней в школе сидели за одной партой.

— Какая колдунья? Я же медик, биохимик. От нашептываний и заговоров дети не рождаются.

— Рождаются, — убеждала Людмила. — Может, надо снять сглаз. Одна моя знакомая не могла родить, колдунья сняла с нее сглаз, и она забеременела. Я в это верю.

Людмила верила во все: в неопознанные летающие объекты, в сглаз, в порчу, в экстрасенсов и в то, что Михаил Алексеев — великий писатель. Она ездила к колдунье, чтобы снимать порчу, хотя ее порча происходила из детского дома, от многолетнего постоянного недоедания и перенесенного в детстве туберкулеза.

В воскресенье она зашла ко мне.

— Поехали!

— Никогда.

— Это за городом, в деревне. Подышишь свежим воздухом и подождешь меня, сама можешь не заходить.

Начиналась летняя жара, и я согласилась поехать на природу. Мы ехали почти час на электричке, потом шли через лес и оказались в небольшой деревушке на берегу речки.

Во дворе дома колдуньи на деревянных скамьях сидели пять женщин от сорока до пятидесяти, с одинаковыми прическами, обильно покрытыми лаком, в платьях, из которых выпирали обвисшие груди, складки жира на животах, и даже колготки не скрывали вздувшихся вен на ногах. К таким нормальный мужик может возвращаться каждый день только пьяным и уходит при первой же возможности. Колдунья, наверное, была их последней надеждой, в газетной рекламе она обещала «снятие порчи, венца безбрачия, сильные привороты, поможет в делах и любви, снятие кармы».

Из дома вышла тридцатилетняя толстуха, позвякивая в целлофановом пакете пузырьками. Значит, колдунья давала и лекарства.

С Людмилы порчу снимали минут сорок, и старуха в темном платке с крыльца ткнула в мою сторону.

— Ты иди!

Женщины выразили энергичное возмущение: очередь должна соблюдаться!

Колдунья принимала в горнице. Окна задернуты занавесками, но и в полумраке я разглядела хороший японский телевизор «Сони» и видеомагнитофон. Под потолком висели пучки сухих трав, явно для антуража, на полке стояли пузырьки и бутылки то ли с мазями, то ли с отварами из трав.

Колдунья в темном платье и темном платке показалась мне ряженой, ей было едва за сорок, судя по гладкому лицу. Я уловила тонкий запах французских духов. Она смотрела на меня умными темными глазами и молчала, и вдруг я почувствовала, что хочу спать.

— Ты кто по профессии? — спросила колдунья.

— Биохимик.

— Какой медицинский кончала?

— Второй. А ты?

Мне казалось, что мы давно знакомы и, может быть, даже вместе учились.

— Я не медик. Я потомственная колдунья. Но ты же в это не веришь?

— Поверю, если поможешь.

— Вначале надо поверить. Ты поверь. Надо поверить.

Мне так хотелось спать, что я согласилась.

— Поверю.

— Устала с дороги, приляг.

Рядом стояла кушетка. Я легла, почувствовала легкие теплые пальцы колдуньи на своем лице, она приподняла мою голову и прошлась по шейным позвонкам.

— Сколиоз.

— Я знаю. Каждый день над микроскопом сижу.

— Здесь я тебе не помогу. Только массаж. Ты на Людмилу повоздействуй. Пусть на еде не экономит. Она все тряпки покупает, а мужик не на тряпки смотрит, а что под тряпками. У нее задница с кулачок, задницу надо наедать, вся сила женщины в заднице. А тебе надо взять щенка.

— Какой породы?

— Неважно. Щенок — это детеныш. Женщина еще больше становится женщиной. С того дня, когда ты возьмешь щенка, пройдет три месяца, и ты забеременеешь. Но после девяти недель старайся. Не пропусти момент. Не отказывайся, если он будет тебя хотеть.

— А если не будет?

— Будет. Не отказывайся, это твой самый реальный шанс. В конце девятой недели. Не пропусти. Не пропусти!

Я почти спала, колдунья довольно сильно нажала мне на виски, и я проснулась.

Колдунья достала с полки несколько пузырьков.

— Попей эти отвары. Со светлой наклейкой утром по чайной ложке, с темной — вечером.

Я достала сто тысяч.

— Отдашь, когда забеременеешь. С Людмилой пришлешь.

Не глупа, подумала я тогда, не хочет портить репутацию.

Не получится, так ведь и денег не брала.

На следующий день в лаборатории я проверила состав отваров: валерьянка, подорожник, корень ревеня, мята. Здоровому человеку не навредит, больному не поможет. Полная ерунда! И щенка брать не буду, некогда мне с ним возиться и подтирать за ним лужи. Но Людмила через три дня принесла мне щенка ризеншнауцера, то ли ей подарили, то ли выпросила. В последний год, когда еда подорожала почти вдвое, спрос на крупных собак резко упал.

Щенок походил по квартире, лег у моих ног и уснул. Я смирилась. Подержу три месяца, а осенью отвезу тетке в деревню. Я выводила его утром, приезжала в обеденный перерыв, выводила после работы, потому что всегда приезжала раньше Павла. Он выходил с ним на вечернюю прогулку.

В родословной щенок был записан как Шон. Я его называла Шурик, а Павел, сначала приняв за сучонку, назвал его Марусей. Щенок отзывался и на Шона, и на Шурика, и на Марусю.

На пустыре, где я с ним гуляла, он пытался играть с лабрадорами, колли, овчарками, боксерами, но взрослым кобелям он был неинтересен, и от его приставаний они отскакивали, более раздражительные суки порыкивали, а ротвейлерша Груня, самая стервозная на пустыре, даже прихватила его, и мой Шурик, заскулив от боли и обиды, бросился ко мне и попытался вскарабкаться, как ребенок, ко мне на руки, ища защиты. Для игр у него была только Загря — щенок кавказской овчарки. Эта сучонка была уже вдвое выше его, но Шурик наскакивал на нее, сбивал с ног, и они валялись, изображая борьбу. Хозяин овчарки — молодой парень моих лет — улыбался, наблюдая за игрой щенков, подбадривал свою, я своего. Мы с ним говорили о собачьей еде, о витаминах для щенков. Я заметила, что собачники не знали, как кого зовут, и, если я подходила к пустырю, то никто не говорил: «Вот идет Ирина», а говорили: «Вот и Шон появился».

Как-то утром у меня не заводилась машина, Павел ездил на новом «рено», а мне купил подержанные «Жигули» — я недавно получила водительские права.

Проходивший мимо хозяин кавказки открыл капот, снял крышку трамблера, что-то зачистил, и машина завелась.

— Вы понимаете в машинах! — похвалила я его.

— Это моя профессия. Инженер-механик, кончал автодорожный. Меня зовут Виктором.

— Я Ирина.

Это все, что мы знали друг о друге. Еще я предполагала, что он не женат, потому что со щенком гулял он или его мать. Павел уехал в командировку, и теперь перед сном с Шуриком выходила я.

— Переменили график? — спросил Виктор.

— Муж в командировке.

— Хотите последний анекдот из этой серии? Муж уезжает в командировку, жена тут же приглашает любовника, но муж внезапно возвращается.

— Муж не вернется внезапно. Он только что звонил из Лос-Анджелеса.

Я приняла решение именно в эти секунды. Шла девятая неделя, как я взяла щенка. Я помнила слова колдуньи: «Не пропусти момент. Постарайся».

— Тогда, может быть, вы пригласите меня выпить чашку чая?

— Пошли, — сказала я.

Мне нравился Виктор: он напоминал мне Павла. Такой же невысокий, плотный, с курносым, чуть размытым лицом. Мне нравились такие лица, на них можно смотреть бесконечно и всегда находить что-то новое.

Через три недели я поняла, что беременна.

— Дай мне двести тысяч, — попросила я Павла и рассказала ему, почему я взяла щенка. Он слушал меня и явно не верил. Я позвонила Людмиле.

— Ты завтра собиралась к колдунье. Заезжай, возьми для нее деньги. Пришла пора расплачиваться.

Я родила сына. Через некоторое время позвонила Людмила и сообщила, что колдунья выступает по телевидению в ночном канале.

Мы с Павлом сели перед телевизором. Колдунья была в скромном платье от Диора, с хорошо уложенной прической. Она говорила о вере, которая стимулирует неиспользованные резервы организма. Нормальный психотерапевт приводит те же доводы. Ведущий спросил о наиболее убедительных фактах в ее практике.

— У одной моей пациентки, врача-биохимика, были проблемы с деторождением. Она врач и мне не верила. Ученые верят только в свою науку. Я, конечно, провела над ней свои заговоры и еще дала рецепт: взять щенка, потому что любой детеныш вызывает резкую стимуляцию организма женщины. Сейчас у нее сын.

— Черт знает что! — сказал Павел. — Полная вроде ерунда, а начинаешь верить.

Он хотел верить, но я-то знала, от кого родился сын. Но случилось нечто странное. С того вечера я больше не видела Виктора и его собаку. Он не появлялся на пустыре. Я спрашивала о нем собачников. Его и щенка кавказской овчарки никто не помнил.

Я по-прежнему не верю ни в белую, ни в черную магию. Но когда у Павла возникли проблемы с его бизнесом, он спросил у меня:

— Может, съездить к колдунье?

— Поезжай, — согласилась я.

ОЧЕНЬ СЛАБАЯ ЖЕНЩИНА

Рассказ

Марина Алексеевна, блондинка тридцати пяти лет, хотя и придерживалась диетической системы Шелтона, все-таки была чуть полнее, чем ей хотелось бы, то есть уже не соответствовала среднеевропейскому стандарту сорок шестого размера. Прошлой осенью она смирилась с этим, прикупила зимние вещи сорок восьмого размера, но сейчас начиналось лето.

Она успела сшить два сарафана, которые сейчас уже лежали в чемодане, примерила батник, когда-то великоватый, а сейчас в самую пору. Ехать решила в джинсах и в батнике, уже не модном в этом сезоне, но ехала она не одна, а Петрову она нравилась в любой одежде, а еще больше без одежды, как говорил он. Конечно, он был циничным человеком, мог так думать, говорить же об этом совсем не обязательно. Но переделывать Петрова уже поздно.

Роальдом Семеновичем она его никогда не называла, хотя он был старше ее на четырнадцать лет. Называть любовника по имени и отчеству — что-то в этом было от отношений ученицы и учителя, хотя начиналось это именно так. Петров работал в Полиграфмашстрое и преподавал в институте, где она училась на вечернем факультете. Он стал руководителем ее дипломного проекта и, естественно, был приглашен на банкет, который устроили теперь уже дипломированные инженеры-полиграфисты.

После банкета они поехали на метро: он выпил и оставил свою машину возле ресторана. Как потом выяснилось, она о его машине беспокоилась больше, чем он сам, и вообще он мало о чем беспокоился. На все случаи жизни у него были отлиты свои матрицы типа: «Может быть все», «На место павшего станут тысячи новых бойцов», «Зачем спешить именно на этот трамвай, ведь придет же следующий». В тот вечер он не спешил, его жена, биохимик-иммунолог, уехала в Женеву на международную конференцию.

Он проводил ее до дома, оригинальным он не был — спросил, не угостит ли она его чаем. Она согласилась. Они выпили чаю, и он остался у нее. Конечно, он ей нравился и она нравилась ему, в этом-то она научилась разбираться к своим тридцати четырем годам. Так и начался их роман, который длился уже около года. Иногда она решала, что пора эти отношения кончать, время подпирало, надо было серьезно думать о семье, рожать ребенка, но реальных кандидатов для замужества не было, и роман продолжался. Обычно они встречались раз в неделю. Конечно, этому способствовали не очень понятные для нее его отношения с женой. У каждого из них было свое дело, свой круг знакомых, и, по ее догадкам, ни он, ни жена не отчитывались друг перед другом, где они провели вечер, а судя по тому, как он тратил деньги, жена даже не контролировала его средства. Это ее больше всего занимало. В ее цехе все переплетчицы выдавали мужьям по два рубля на обед, сигареты и проезд. У Петрова иногда оказывались довольно большие суммы, он еще и писал статьи, и, когда она спросила, как он отчитывается перед женой, он ответил:

— Никак. Да она и зарабатывает больше меня.

К тому же он и жена имели каждый свою машину, даже по нынешним временам сплошной автомобилизации две машины на семью — если не распутство, то явная бессмысленность, учитывая цены на бензин, хотя и говорят, что бензин у нас самый дешевый в мире, но она-то умела считать: сто километров по Москве — не расстояние, а это четыре рубля.

— На такси все равно дороже, — отвечал Петров. — К тому же у нас с ней разные сферы. У нее клиника, медицинский институт, министерство, коллегии, у меня своя контора, тоже институт, издательства и так далее.

Она никогда не видела его жену и не хотела ее видеть. Может быть, жена была красивее ее, а уж умнее — это точно, все-таки доктор наук, медик; конечно, жена была старше ее, потому что их сын, закончив институт, работал за границей.

С Петровым проблем практически не было, кроме единственной: она не знала, как его называть. Друзья звали его Роликом, но у нее язык не поворачивался называть Роликом высокого, полного, седеющего мужчину, даже когда они оставались наедине. Вначале она называла его на «вы», потом на «ты». Она видела, что он хотя и понимал ее затруднения, может быть, даже посмеивался, но на помощь не приходил.

И она решила посоветоваться со старшей подругой, начальником печатного цеха, тоже незамужней, но к своим сорока пяти уже потерявшей надежду осуществить этот проект.

— А зови ты его по фамилии, — сказала подруга. — Просто Петровым. Когда зовешь по фамилии, в этом есть нечто приказывающее. Петров, закрой дверь! Петров, подай сумочку! При фамилии избегаешь фамильярности, в фамилии есть дистанция и уважение. Петров! Он ведь что-то значит в наших кругах. Моя дочь учится по его учебникам. Конечно, при фамилии уходит некоторая интимность, но зато есть подчеркивание своей молодости. Ты Марина, а он Петров. Зови по фамилии.

И она стала его называть просто Петровым. Сейчас она, собрав чемодан, взглянула на часы. В дверь позвонили. Она открыла. Петров был в приталенной рубашке и джинсах — молодежный все-таки стиль при его выпирающем животе, который был незаметен под пиджаком. Она было огорчилась, но постаралась успокоиться, не начинать же отпуск с огорчений. Она должна быть веселой, обаятельной, предупредительной и, может быть, даже нежной, если получится.

Они впервые выезжали отдыхать вместе. Она слышала, как другие женатые мужчины и замужние женщины вместе ездят отдыхать, но не очень в это, честно говоря, верила, ее отец и мать всегда отдыхали вместе. Она предложила Петрову поехать вместе, и он, посчитав, сказал:

— С двадцатого июня.

— А почему с двадцатого июня? — спросила она.

— Потому что с двадцатого июня жена у меня уезжает в Бразилию дней на двадцать.

Ее, конечно, покоробила эта циничная откровенность. Мог бы и не говорить про жену.

Петров оставил машину на стоянке в аэропорту.

Она бы, конечно, никогда не оставила. Если найдется умный вор, то он придет на стоянку, отметит машины наиболее запыленные, потом дня два понаблюдает и возьмет себе наиболее приглянувшуюся. А ему может приглянуться и машина Петрова. Машина-то, конечно, Петрова, но она ею пользовалась тоже, и к тому же ей не хотелось, чтобы Петров огорчался.

— Ничего с ней не может случиться, — сказал Петров. Ее удивляло и иногда даже пугало, что он часто угадывал ее мысли.

— Зато со мной может, — ответила она, потому что хотя ей этого не хотелось, но она всю дорогу до аэродрома думала о его жене, которая осталась в городе, но, вполне возможно, сейчас передумала, взяла такси и поехала его провожать в аэропорт. И сейчас она стоит у входа, потому что таксисты ездят быстрее, она увидит его и ее. Конечно, она пройдет мимо, но ее чемодан у него, а жена-то знает домашние чемоданы.

— Перестань, — сказал Петров. — Она никогда меня не провожала.

Наконец они прошли билетный контроль, сели в автобус, успокоилась она только в самолете и то только после того, как осмотрела пассажиров, — всегда ведь могут встретиться знакомые. И когда самолет поднялся, она решила, что больше никогда не поедет отдыхать с женатым, себе дороже, ее сердце, не унимаясь, работало уже несколько часов в самом повышенном ритме, она не считала пульс, но он был, наверное, как в середине занятий аэробикой.

В Симферополе их встретил его приятель, который работал в местном издательстве.

— Володя, — представился он. Володя погрузил вещи в свои «Жигули» и отвез их в Ялту. Комната была уже снята. Комната большая, в которой можно было разместить не меньше четырех кроватей. Ее расчеты оказались верными: хозяйка за комнату брала в сутки десять рублей. Ей было жалко денег Петрова, она знала, что учебник, который он написал, ему вернули на доработку, на поездку он наверняка деньги занял, и можно было бы снять комнату поскромнее, может быть, даже какую-нибудь летнюю пристройку рублей за шесть.

— Успокойся, — сказал он. — Комфорт стоит денег. Хороший номер в гостинице — тоже деньги.

И она решила успокоиться. В конце концов, этого отпуска она ждала целый год. Она разобрала вещи. Достала себе купальник, а ему плавки.

— На пляж, — сказала она.

— Самая жара, — предупредил он.

— Меньше будет народу, — ответила она. — На первый раз часа на два.

Они нашли место на пляже. Она расстелила махровые простыни, и они легли. Петров почти сразу же уснул. Она попыталась его будить, но он отмахнулся, она же, чтобы не обгореть сразу, через каждые пятнадцать минут меняла позицию: спина, грудь, левый бок, правый бок.

Через два часа она сложила простыни в сумку, и они пошли в ресторан. Это могло быть и поздним обедом, и ранним ужином. Именно в это время еще можно было поесть, не проводя в очереди по два часа.

После ресторана они прошлись по магазинам. Она купила творогу и молока. Хотя она не знала точно, но догадывалась, что у Петрова болели то ли печень, то ли желудок, потому что он избегал жареного и никогда в ресторанах не заказывал еду с перцем и острыми соусами.

Легли они рано, и она уснула счастливой, потому что впереди еще такие бесконечные три недели. Ночью Петров встал и вышел во двор. Наверное, он уже выспался, подумала она с некоторой даже нежностью, а может быть, вообще встает рано. Она представила, как Петров будет сидеть по утрам за письменным столом и сочинять свои учебники, а когда она проснется, уже будет готов завтрак. Одна подруга рассказывала, что муж ей готовит завтрак, а кофе подает в постель, насчет кофе она, правда, не верила, скорее всего подруга вычитала это из книг, но завтрак вполне мог и сготовить, если, конечно, припасти продукты с вечера. Вполне возможно, что Петров и женится на ней, привыкнет за эти три недели, узнает получше, у нее много хороших качеств; иногда она мысленно составляла брачные объявления, которые теперь печатали некоторые газеты, конечно, она никогда не отправляла этих объявлений, но если бы отправила, то могла бы указать в нем — стройная блондинка, интеллигентная, заботливая, с чувством юмора, хорошо готовит. Но главное все-таки — она почти на двадцать лет моложе жены Петрова, ее подруга говорила, что пятидесятилетние мужчины понимают, что у них остается уж не так много времени и сил. Но вполне достаточно, чтобы еще создать одну, последнюю семью, построить или получить еще одну и тоже последнюю квартиру и родить одного ребенка, они, конечно, могут и больше, они в отличие от женщин, к сожалению, могут и до семидесяти, поэтому если вот такой пожилой, как считалось раньше, а сегодня считается, что это мужчина средних лет, влюбился, то будет любить уже до конца жизни. А что еще нужно женщине? Ничего. И она уснула с этими мыслями. Проснулась она, когда было совсем светло, но утро еще не наступило, потому что на улицах еще не было слышно машин. Петрова рядом не было. Ей очень не хотелось вставать, но она все-таки встала.

Петров сидел на крыльце. Бледный, он дышал часто и прерывисто.

— Тебе плохо? — спросила она.

— Сердце, — ответил он.

— Перегрелся на солнце, — решила она и помогла ему встать. Но в комнате ему стало хуже, он попросил открыть окно. Она открыла и присела рядом, не зная, что делать дальше.

— Вызывай «скорую», — сказал он.

Она позвонила из телефона-автомата, продиктовала адрес. «Скорая» приехала быстро. Врач, женщина лет пятидесяти, грузная и сонная, вошла во двор, хозяйка поздоровалась с ней угодливо, врач кивнула ей и прошла в комнату. Так же молча врач начала считать пульс Петрова.

— А ты выйди, — приказал ей Петров.

Она присела на крыльцо и вдруг как-то сразу поняла, что она ничего не знает о Петрове, и еще подумала о самом страшном — а вдруг он умрет. Кому сообщать? Как везти тело? И куда? Она даже не знала, где живет Петров.

Врач вышла, закурила.

— Что с ним? — спросила она.

— Вот что, милочка, — сказала врач. — Вызывай-ка его жену.

— А почему вы… — начала она.

— А потому, — оборвала ее врач. — Это и ежу понятно. Жены не такие. Я закажу, чтобы ему сняли кардиограмму. Но в любом случае ему лежать не меньше недели. И срочно вызывай жену. Все. Привет.

Она вошла в комнату. Петров лежал, рассматривал разводы извести на потолке.

— Врач сказала, чтобы я вызывала жену.

— Вызывай, — согласился он.

— А как же все объяснить?

— А так и объясни.

— Может, лучше дать телеграмму за твоей подписью? — предложила она.

— Лучше позвони, — сказал Петров. — Запиши телефон.

Она записала, но звонить не стала. Первый испуг уже прошел, теперь она могла поступать разумно. Ведь он мог приехать и один, и она убедила позвонить хозяйку. Они вместе пошли на телефонный узел, она объяснила хозяйке, что надо сказать, достаточно серьезно, но без паники и испуга. Дозвонились довольно быстро. Хозяйка сказала о болезни Петрова, продиктовала адрес. Марина на всякий случай наменяла монет побольше, но весь разговор уместился в две минуты.

— Что? — спросила она.

— Сегодня вечером вылетит.

День получился напряженным. Вначале приехала медсестра и записала кардиограмму, потом приехал врач. Они вместе с Петровым обсудили кардиограмму. Врач был одного возраста с Петровым, и оба, надев очки, рассматривали кардиограмму, обсуждая какие-то ку и систолы, и она поняла, что, по-видимому, Петров болен давно, если обсуждал с врачом на равных зубчатые линии, понятные только врачам.

Потом хозяйка помогла ей найти комнату на этой же улице. Она рассчитала почти по минутам, когда самолет прилетает в Симферополь и сколько времени понадобится добраться до Ялты на такси; жена, конечно, не будет экономить.

Она ушла за сорок минут до предполагаемого приезда жены, заняла скамейку невдалеке. Такси подъехало через сорок пять минут. Она с гордостью подумала о себе, что высчитала почти точно, и пошла на свою новую квартиру, за которую она хотела заплатить из своих денег, но Петров ей дал сто рублей.

Утром она пошла на пляж. Но загорать спокойно не могла. Часа через два она вернулась, села на скамейку невдалеке от их бывшего с Петровым дома и стала ждать. Она еще не знала, как будет узнавать о состоянии Петрова, но не сомневалась, что узнает: выйдет или хозяйка, или кто-нибудь из постояльцев, их у хозяйки, кроме нее и Петрова, жило еще трое. Но вышла жена Петрова. Это была невысокая женщина в очках, издали очень спортивная. Жена Петрова посмотрела в ее сторону. Она отвернулась и вдруг даже не услышала, а почувствовала, что жена Петрова идет к скамейке.

— Здравствуй, — сказала жена.

— Здравствуйте, — ответила она.

— Меня зовут Лидия Петровна, — представилась жена.

— Меня Марина, — ответила она. Невежливо же не представляться, если представляются тебе.

— Я так и думала, — сказала жена, — или Марина, или Мила, он всегда телефон своих девушек записывал в конце блокнота и ставил первую букву имени. Большой конспиратор. — Жена усмехнулась. — Судя по телефону, вы живете где-то в районе Беляева.

— Я живу на Преображенке, — ответила она, понимая, что она уступает напору этой маленькой женщины и что соврала она неуверенно. — Простите, вы меня приняли за какую-то…

— Перестань, — сказала жена. — На скамейке ты сидишь почти час. На таком солнцепеке. Я бы, наверное, тоже сидела так же, понятно, что беспокоишься. К тому же ему всегда нравились женщины такие карманные, как я, или Брунгильды вроде тебя.

Она не знала, кто такие Брунгильды, поэтому промолчала.

— Я про него все знаю, — вздохнула жена. — Как, впрочем, и он про меня. Ну, чего ты сидишь, пойдем прогуляемся, — сказала жена. — Пошли, пошли.

И она встала и пошла, как будто ей приказала учительница.

— Насколько я понимаю, у тебя роман с Петровым около года, — продолжала жена. — За это время ты могла бы кое-что понять про него. И запомни, пожалуйста, на будущее: если заводишь пожилого любовника, то для собственного спокойствия надо знать хотя бы кое-что о его здоровье.

— Я не знаю никакого Петрова, — сказала она. — Но если бы это было так, то как вы можете так спокойно говорить об этом?

— А почему я должна закатывать истерики? — возразила жена. — Это неинтеллигентно, да и от истерики ничего, кроме взаимного раздражения, не останется.

— Но у вас же рушится семья, — сказала она.

— С чего это ты взяла? — удивилась жена. — Ничего не рушится. Раза два он пытался уйти, но очень быстро возвращался.

— И вы его приняли обратно? — удивилась она.

— Конечно, — подтвердила жена. — Он хороший, интеллигентный человек, я к нему привыкла, я его, наверное, даже люблю, почему я его не должна была принять? Обида? Ревность? С этим можно сладить. А ты замужем? — спросила жена.

— Нет.

— Это, конечно, сложнее. А где работаешь?

— Начальником переплетного цеха в типографии.

— Значит, познакомились на работе. Послушай, а ты не была его дипломницей?

— Была, — призналась она, понимая, что окончательно выдала себя. Но у нее всегда так: будь что будет.

— Вспомнила, — сказала жена. — Он говорил, что ты туповата, но хороший организатор.

— Этого он не мог сказать, — обиделась она.

— Я никогда не вру, — сказала жена, но посчитала нужным все-таки добавить: — Почти никогда. Кстати, он считает, что и у меня куриные мозги. А я ведь доктор наук. Специалисты по иммунологии меня знают почти во всем мире. Послушай, — решила жена, — пойдем-ка на рынок. Купим мяса, зелени, Петрова надо кормить.

Она купила на рынке помидоров, редиски, огурцов, в кулинарии взяли десяток антрекотов.

Сумка оказалась тяжелой, и они несли ее по очереди.

— А ты готовить умеешь? — спросила жена.

— Умею, — ответила она. — Некоторые считают, что даже очень неплохо.

— Прекрасно, — решила жена. — Пойдем, ты поможешь мне приготовить обед. Честно говоря, я хозяйка неважнецкая. И пообедаем вместе.

— Нет, — сказала она.

— Почему? — удивилась жена.

— Не надо его волновать, — сказала она.

— Наоборот, — сказала жена. — Он волнуется, где ты, что с тобой, есть ли у тебя деньги. Кстати, деньги у тебя есть?

— У меня есть деньги.

— Если не хватит, я всегда одолжу. Пошли. Петрова, в конце концов, надо кормить.

И она пошла. Вдвоем они быстро приготовили салат, она отварила антрекоты и потом слегка прожарила на сковородке.

— У нас гостья, — объявила жена, внося еду. Петров увидел ее, приподнялся на подушке. — Не переживай, — успокоила его жена. — Мы с ней знакомы уже давно.

Стол придвинули к кровати.

— Может быть, по рюмке коньяку для расширения сосудов? — предложил Петров. Ей показалось, он даже обрадовался, что все так легко разрешилось.

— Свои сосуды ты расширишь нитратами, — решила за него жена. — А мы с Мариной выпьем бутылочку сухого.

Они с женой выпили вина, потом вышли на крыльцо, жена закурила, и она попросила сигаретку. Так они и сидели. Ей казалось, что она жену Петрова знает давным-давно. Еще она подумала, что жена Петрова, наверное, хорошая подруга, но они уже никогда не подружатся из-за Петрова.

— А ты почему не замужем? — спросила жена.

— Не берут, — ответила она, как обычно, когда ее спрашивали о замужестве.

— Глупости, — отрезала жена. — Берем мы, а не нас. Для каждой женщины есть свой мужчина. Так уж устроено в природе. Правда, — добавила жена Петрова, — некоторая несправедливость существует. Вот ты, например, многим мужчинам нравишься и справедливо забираешь у кого-то им положенное.

— А все равно не замужем, — вздохнула она.

— Значит, виновата сама. В чем-то допускаешь промашку. Надо проанализировать и сделать выводы.

— А чего анализировать. Не получается — махну рукой. Ну и ладно. Вот и сегодня. Когда вы подошли ко мне, наверное, надо было отшить вас и не признаваться. А я призналась и за вами пошла и попала в самое дурацкое положение.

— Успокойся, в таком дурацком положении сейчас находятся миллионы людей во всех странах и континентах. Это жизнь. Ладно, вернусь из Бразилии, я тобою займусь.

— Вы все-таки полетите в Бразилию? — удивилась она. — А как же Петров?

— У него ничего опасного, отлежится, а потом ты его довезешь до Москвы, но лучше поездом, самолет ему будет, вероятно, еще с месяц противопоказан.

— Нет, — сказала она.

— Это почему же? — спросила жена Петрова. — Если по справедливости, то кто его сюда привез, тот должен и доставить обратно.

— Он не груз, — сказала она, — который доставляют туда-сюда. Он сам решит.

— Сейчас он в таком состоянии, когда любое решение, принятое за него, примет с благодарностью. И еще. Нечего тратить деньги на вторую квартиру. Переберешься сюда, я с хозяйкой договорилась, она поставит тебе раскладушку.

— Нет, — сказала она. — Я завтра еду в Москву.

— Глупо, — возразила ей жена Петрова. — У тебя отпуск. Единственный, между прочим, в году. Надо отдохнуть, позагорать, поплавать. Да, да, плавать, плавать! Ты, мать, начинаешь тучнеть, килограммов пять надо сбросить обязательно.

— Ну как вы можете? — сказала она. — Вы меня должны ненавидеть, презирать.

— Почему? — удивилась жена Петрова. — Презирать я могу только Петрова, но я не хочу его презирать. А ты мне не сделала ничего плохого. Ты же меня ведь не знала. Я для тебя была просто абстрактной женщиной. А теперь мы с тобой почти подруги по несчастью, правда. Ничего у вас с Петровым уже не будет. Тебе же не захочется сделать мне неприятное. Да и Петрову это уже неинтересно.

На следующий день жена Петрова уехала. Через две недели и она с Петровым вернулась в Москву. Жена Петрова встретила их на вокзале. Они поздоровались. Жена Петрова взглянула мельком, ее взгляд можно было бы и не заметить, пропустить, но она не пропустила, она могла смотреть в глаза жены, она выполнила все ее поручения, выполнила честно: готовила Петрову, возила его на процедуры в курортную поликлинику, но ничего у нее с Петровым не было. И, наверное, жена это поняла, а если и не поняла, то для нее это уже не имело никакого значения. Петровы довезли ее до дома, а на следующий день она вышла на работу. Сразу после оперативного совещания, которое проводилось каждое утро, к ней зашла подруга, начальник печатного цеха, закрыла кабинет на ключ.

— Ну как? — спросила подруга нетерпеливо. — Как все было?

— Нормально, — ответила она. — Хорошо отдохнула, как видишь.

— А как Петров? — спросила подруга.

— А я ездила одна, — ответила она.

— Ах, подлец, — сказала подруга. — Значит, обманул. Но после твоего приезда хоть позвонил?

— Нет, — ответила она. — А я перед отпуском решила с ним расстаться.

— И он так легко согласился? — спросила подруга.

— Довольно легко, — ответила она.

— Тогда и не жалей, — утешила подруга.

— А я и не жалею, — ответила она.

Может быть, и вправду она не жалела. Так спокойнее. Она не считала даже, что потерпела неудачу. Просто ее поправила более старшая и более опытная. Как поправляла когда-то учительница, а сейчас это делает главный инженер типографии.

После поездки на юг жизнь ее вошла, как говорится, в привычную колею. Утром на работу, вечером домой, лето закончилось, она купила вязальную машину и начала вязать себе шерстяное платье. Как-то позвонила жена Петрова и пригласила в гости. Она не пошла, сославшись на занятость, и похвалила себя за проявленную твердость. Обычно, если ее уговаривали, она уступала, она не умела отказывать, если ее просили.

Жена Петрова позвонила в начале зимы.

— Я еду в Канаду, — сообщила она с ходу. — Читать лекции в одном из университетов. Месяца на полтора. У меня к тебе просьба: присмотри за Петровым.

— В каком смысле? — не поняла она.

— В прямом, — ответила жена. — Он сейчас не в лучшем состоянии, я не хочу, чтобы он ел в столовых. Я тебя прошу приходить хотя бы раз в три дня и готовить ему диетическую еду. Какую — это ты знаешь лучше меня.

— Послушайте, — возмутилась она. — У меня нет никаких отношений с Петровым.

— Я знаю, — сказала жена Петрова. — Ему сейчас не до этих отношений, о каких ты говоришь.

— А если он почувствует себя лучше? — Она постаралась вложить в этот вопрос как можно больше язвительности.

— Будет очень хорошо, здоровье самое главное, а все остальное — проходящие глупости.

— Нет, — заявила она, — я отказываюсь.

— Послушай, — снова терпеливо начала жена Петрова. — Не искать же нам третью женщину.

— Какую третью? — не поняла она.

— Есть ты, есть я, и этого вполне достаточно, — сказала жена Петрова.

— Но я не имею к Петрову никакого отношения, — взмолилась она.

— Все мы имеем отношение друг к другу, — сказала жена Петрова. — Завтра я тебе завезу деньги и ключи.

— Завтра меня не будет, и послезавтра, я уезжаю за город.

— Тогда я все опущу в твой почтовый ящик. Звонить из Канады я не буду. Это дорого, — сказала жена Петрова и повесила трубку.

На следующий день, вынимая газету, она нашла конверт, в котором лежали деньги и ключи.

— Ну уж нет, — сказала она себе, — я не поддамся. Я уеду к матери, и Петров меня не найдет.

К матери она не поехала, а Петров ее не искал. И она забеспокоилась. А если у него опять приступ? Еда, которую сготовила жена, уже наверняка кончилась. Она позвонила Петрову, но его телефон не отвечал. Она схватила сумку, заехала на рынок, купила овощей, сметаны, творога, села в такси и назвала адрес Петровых.

ИДЕАЛЬНАЯ ЖЕНЩИНА

Рассказ

Все эти годы я слышу от своих подруг: лет бы на десять моложе! А что здесь сложного? Сбросьте десять лет и чувствуйте себя молодой! Я, например, так и сделала.

Я маленькая, худенькая, на пятом курсе педагогического института меня принимали за первокурсницу.

Закончив институт, я вернулась в свою школу, стала преподавать физику и жила у родителей. Парни, которые мне раньше симпатизировали, уже отслужили в армии и женились, на танцы в Дом культуры ходили старшеклассники, мое появление там расценили бы как чудачество. А в те годы в основном знакомились на танцах или на работе. В школе работал только один мужчина — учитель физкультуры. Правда, один роман у меня был — с директором универмага. Встречались по воскресеньям, когда жена директора уезжала с дочерью к своей матери. Директор обещал развестись с женой и жениться на мне, но так и не женился. Я поняла, что здесь мои шансы выйти замуж исчерпаны, и попросила в областном управлении народного образования перевести меня в другую школу.

Я переехала в соседний райцентр, получила комнату в общежитии учителей. Когда мне исполнилось тридцать два года, я решила вернуться домой к родителям. Всегда ведь были старые девы, их жалели, но не осуждали. Такая уж судьба. Я уже оформила перевод и через неделю должна была уезжать, когда на улице встретила его. Большой, полный, в парусиновой куртке с надписью на спине «МИФИ» — Московский инженерно-физический институт, он был из студенческого строительного отряда. Знакомство как знакомство. «Девушка, если вы из этого города, почему я вас не видел? Меня зовут Сергеем, я, возможно, будущий Эйнштейн». — «А я Нина и просто учительница физики в средней школе». — «Ах, как интересно — и вы, и я физики. Вы мне очень нравитесь. Где бы мы могли встретиться?»

Встретиться мы могли в общежитии учителей. Я через неделю уезжала и поэтому не стала ему говорить: нет, я не могу так, мы ведь только познакомились! Я с ним переспала в этот же вечер, а воскресенье мы вообще провели весь день в постели. Он оказался совершенным неумехой, но директор универмага, у которого я, наверное, была сто первой, кое-чему меня научил в любовных играх, и Сергей, пораженный моей раскованностью, тут же предложил мне выйти за него замуж и уехать с ним в Москву. Он рассказал, что ему двадцать два года, что он заканчивает институт, что живут они с отцом вдвоем в трехкомнатной квартире, что в прошлом году у него умерла мать. И я сразу приняла решение съездить с ним в Москву: только женщина могла определить, что мне не двадцать два года, как я ему сказала, а отец если и усомнится, то скажет об этом сыну уже после моего отъезда. Замуж я за Сергея выходить не собиралась, куда уж при разнице в десять лет!

Его отец встретил меня как будущую невестку. Я прекрасно провела месяц в Москве, побывала во всех музеях. Единственное, чего я боялась, — что они увидят мой паспорт и узнают, сколько мне лет. Я распорола подкладку в своей сумочке и спрятала туда паспорт. Ко времени моего отъезда отец и сын все решили за меня. Отец нашел вакансию учителя физики в школе в соседнем микрорайоне. И я уезжала, чтобы взять вещи, диплом, трудовую книжку и вернуться, как думали они, но я-то знала, что никогда к ним не вернусь. Просто напишу письмо, что вышла замуж, а такого вероломства мужчины не прощают.

Я вернулась домой к родителям и только лучшей школьной подруге рассказала свою историю, удивительную и печальную. Подруга не поняла моей печали. Почему же не вернуться в Москву и не выйти замуж, если тебе этот парень нравится? Потому что завралась, и вообще — десять лет разницы!

— Нет проблем, — сказала подруга. Она работала в паспортном столе милиции. — Ты теряешь паспорт, я тебе выписываю новый на десять лет моложе. Ну ошибусь я на одну цифру, с кем не бывает! А трудовая книжка? Тоже теряешь. В той школе ты проработала только год, этот год тебе и запишут, остальной стаж ты должна будешь подтвердить справками, так ты его не подтвердишь. А диплом? Надо изменить две цифры: год поступления и год окончания. В универмаге работает гравер-пьяница, он тебе за две бутылки водки подчистит диплом. Здесь нет злоупотребления. Ты не увеличиваешь трудовой стаж, а уменьшаешь. Даже если раскроется, ему ничего не будет. Ну, не устоял, очень хотела девушка выйти замуж.

Через неделю я стала моложе на десять лет и приехала в Москву. Самое интересное, что в новой школе учительницы поверили, что мне двадцать три года. Конечно, я выглядела старше, но, наверное, они подумали: из провинции, тяжелая физическая работа, в деревне женщины вообще выглядят старше своих лет.

Но меня раскрыли уже через год. Я хотела ребенка, и Сергей хотел, и, когда я забеременела, мы радовались все трое: я, Сергей и его отец. Правда, возникли свои сложности: в тридцать три года первая беременность проходит не так, как в двадцать, пришлось лечь в больницу на сохранение. Гинекологиня, осмотрев меня, глянула в мою медицинскую карту, некоторое время молчала, потом спросила:

— Сколько тебе лет на самом деле?

Я ей рассказала все, ничего не утаивая, потому что понимала: она может выразить удивление в разговоре с Сергеем, и вообще от врачей и адвокатов ничего не надо скрывать.

— Не получится у тебя, — сказала гинекологиня. — Десять лет скрыть невозможно. Выдаст кожа, особенно на шее, руки, грудь, вены на ногах, пигментные пятна, болезни, которые наступят на десять лет раньше.

Я это знала и без нее, потому что прочитала по геронтологии почти все. Проблемами старения организма обычно интересуются специалисты и старики, а я о старости знала все в тридцать три года, потому что в это время я вошла в режим сохранения своего тела, режим жесткий, который требовал времени и средств. Я купила собаку и три раза в день с сыном и собакой выходила гулять. Когда сын вырос, я по-прежнему гуляла с собакой не меньше трех часов в день, собака постарела и стала уставать, я выдерживала прежний ритм. Наверное, поэтому я хорошо спала, не меньше восьми часов. Летом я исключила загар, зимою как можно чаще выходила на мороз, температурные колебания хорошо действовали на эластичность сосудов лица. И конечно, раз в неделю общий массаж в Институте красоты. Все это стоило тогда недорого, и даже учительница средней школы могла позволить себе массажи, косметические маски и три раза в неделю бассейн. И конечно, диета. Я отказалась от мяса, перейдя на овощи и фрукты, и только изредка позволяла себе рыбу. Я забыла о сахаре, шоколадных конфетах, тортах.

В пятьдесят лет я выглядела на сорок. Мои ровесницы уже имели гипертонию, ишемию, камни в желчном пузыре. Болезни отступали от меня. При первых признаках колита я ужесточила диету и начала принудительно очищать желудок. Мои школьные подруги вышли на пенсию, а я должна была оставаться привлекательной сорокапятилетней женщиной. В меня еще влюблялись старшеклассники. Я знала, что наиболее благотворно действует на организм стареющей женщины молодой любовник. Однажды я встретила нашего выпускника прошлых лет. Когда-то он был в меня влюблен, теперь ему было тридцать, мне пятьдесят пять, и он стал моим любовником. И это не было изменой, встречи с ним я рассматривала как физиотерапевтические процедуры.

Когда я начала усыхать, то занялась шейпингом. Оказалось, что и в пятьдесят пять можно нарастить мышцы на попке и укрепить грудь.

В шестьдесят лет Сергей ушел на пенсию и сразу стал болеть. Я могла выйти на пенсию на пять лет раньше, в свои реальные шестьдесят пять, но жизнь становилась с каждым годом труднее, на две пенсии прожить было невозможно, и я продолжала работать, но в семьдесят лет стала уставать. Чтобы сохранить силы, я засыпала, как только садилась в троллейбус. Десяти минут сна в троллейбусе мне хватало, чтобы выдержать следующий бросок по магазинам. Конечно, я выглядела пожилой женщиной, и мне пришлось сделать подтяжку, Сергей об этом не узнал, он в очередной раз болел. Я приехала к нему в больницу, он лежал в палате еще с двумя шестидесятилетними стариками. Когда я уходила, то услышала, как один из стариков сказал:

— Хорошо, что жена моложе тебя.

— Мы ровесники, — ответил Сергей.

— А выглядит лет на десять моложе, — сказал старик.

Я шла по улице, как всегда легко, привычно покачивая бедрами, и услышала, как идущий сзади сорокалетний мужчина ускорил шаг, явно пытаясь догнать меня, со мною такое еще происходило. Мужчина поравнялся со мною и начал:

— Если вы не возражаете, — но, рассмотрев мое лицо, смущенно сказал: — Извините, — и остановился у витрины магазина.

Ничего, все нормально, хотя бы со спины я все еще оставалась женщиной. Все равно я выиграла. Я жалела только об одном: что у меня сын, а не дочь, которой я могла бы передать свой уникальный опыт, как быть привлекательной женщиной на долгие годы. Хотя, наверное, ничего уникального в моем опыте не было, просто однажды надо сбросить десять лет и держать себя на этот возраст. И чем раньше начнете, тем дольше продержитесь. Я начала в тридцать три года. А если бы лет на десять раньше? Нет, на десять лет раньше не получилось бы. Тогда я должна была стать двенадцатилетней девочкой. Это нереально. Надо начинать с тридцати, можно и с двадцати восьми. Хотя если честно, то лучше сбрасывать не десять, а пять лет, тогда вообще никаких проблем. Когда уходишь на пенсию в шестьдесят лет, ты еще полная энергии женщина, в шестьдесят у меня еще были романы. Сейчас мне семьдесят, и сзади меня еще принимают за женщину. Я попыталась представить, как я буду выглядеть в семьдесят пять, но не успела, тут же уснула, как только вошла в троллейбус, — мне надо было набрать сил на метро с двумя пересадками.

ЗАМУЖ ПО СПРАВОЧНИКУ КИНО

Рассказ

Для решения любой проблемы необходима хорошая идея. Когда у меня возникала проблема, я всегда звонила своей подруге Ирме Эленбоген, что и сделала теперь.

— Нужен твой совет, — сказала я.

— Антиквариат или акции? — спросила Ирма.

— Нет. Я хочу выйти замуж.

— Приезжай, — сказала Ирма.

Ирма выходила замуж пять раз, и лучшего эксперта по проблемам замужества среди моих подруг не было. У нее были два мужа кинооператора, один звукооператор, один художник по костюмам, а теперь продюсер, который недавно организовал первую частную кинофирму в нашем кино. И ни один ее не бросил, всегда уходила она.

Теперь Ирма жила в самом центре Москвы, на Васильевской улице, рядом с Домом кино. Ее квартира была заполнена антикварной мебелью, в которой я не очень разбираюсь, но комоды, бюро, кресла — все добротное. Антикварная мебель, как и автомобили из прошлой жизни, отличаются основательностью, большим запасом прочности и весом, я это почувствовала, когда попыталась пододвинуть кресло к столику, на котором Ирма расставила чашки для кофе.

— Кто он? — спросила Ирма.

— Я не знаю.

— Не поняла… — В этих словах Ирмы я почувствовала легкое раздражение.

Я попыталась объяснить:

— Я хочу замуж. Я готова выйти замуж. Я хочу родить…

— Это нормально…

— Мне скоро тридцать.

— Еще не вечер.

— У тебя все мужики были хорошего класса, — я гнула свою линию, — значит, у тебя есть секрет или рецепт, называй это, как хочешь. С чего-то ты начинала…

— Я начинала со справочников, — подумав, вспомнила Ирма.

Я достала шариковую ручку, блокнот, чтобы записать названия справочников, издательство, год издания.

— Ничего не надо записывать. — Ирма сняла с полки над камином два справочника Союза кинематографистов: старый, потрепанный и новый, в глянцевитой обложке. Справочники выпускают раз в пять лет. Для меня — ассистента режиссера по актерам — это настольная книга.

— Уже купила, — сообщила я Ирме, еще не очень понимая, как можно использовать справочники для замужества, ведь в справочниках, кроме адреса и телефона, никаких данных не было. А очень известные актеры даже телефонов не указывали, чтобы не звонили сумасшедшие поклонники.

— Сейчас это просто можно купить, — сказала Ирма. — А раньше я просила новый справочник у знакомого режиссера и вносила все изменения в старый. Как-то я проработала всю ночь. Актеры, режиссеры, сценаристы меняли телефоны, адреса. Разводились, сходились, женились, переезжали вновь к родителям, снимали квартиры. Я отметила две закономерности. Перемещались в основном мужья. Жены оставались на прежних квартирах и при прежних телефонах. А мужики между тридцатью и сорока непрерывно меняли адреса. Как раз тот возраст, который меня в те годы интересовал. И я впервые осознала, сколько их, замечательных и талантливых, в данный момент маются, снимают комнаты в коммунальных квартирах, пьют по утрам кефир из бутылок, потому что из дому они уходят без посуды, обедают в забегаловках, спят на несвежих простынях. И рядом я. В отдельной квартире. Заботливая, нежная, не дура. Хорошо готовлю, со связями. Умею себя вести в любой компании, пока еще без детей… Я выбрала по справочнику трех таких переселенцев, которые съехали со своих прежних квартир и еще не успели построить себе новых, тогда бурно развивалось кооперативное строительство. Конечно, необходима была и дополнительная проверка. Даже самые новые справочники устаревают к моменту выхода. Мог успеть уже жениться, а справочник был в наборе, и он не указал ни нового адреса, ни телефона. Короче, первым моим мужем стал один из этих трех намеченных мною кандидатов. Мужика, как гуся, надо бить на перелете.

— И так во всех твоих замужествах? — спросила я.

— В общем, да. Даже если я получала информацию на стороне, я всегда ее проверяла по справочникам.

— Ты отрабатывала каждый вариант последовательно: первый, второй, третий? Или одновременно работала над всеми тремя? — уточнила я.

— Расположить троих во времени и пространстве можно, но трудно. Ночь всегда одна, и кровать тоже одна. Когда много вариантов, это и много нервов. Начинаешь запутываться. Лучше всего два варианта. Один основной, другой запасной.

Я сразу решила: с двумя вариантами не справлюсь. И выбрала один.

В те дни я подбирала актеров на фильм «Советский рай». Это из жизни партийной номенклатуры. Требовались полноватые, упитанные мужики. Митрохин не был ни полноватым, ни упитанным, но я позвонила ему тогда еще в Свердловск, а не Екатеринбург и пригласила на кинопробы. Наверное, я использовала свое служебное положение, потому что вызвала к себе мужчину, который мне нравился, за счет киностудии.

Я это сделала потому, что, положив рядом старый и новый справочники, узнала: он переменил адрес и телефон. Это, конечно, еще ничего не значило. Мог или получить, или построить квартиру. Но актерам такого ранга давали квартиры в конце жизни, а построить сегодня квартиру может актер, который зарабатывает в валюте, а таких и десятка не наберется на всю Россию. Митрохин в их число не входил. Непонятно почему, но я уже знала, что это моя судьба. Вначале я позвонила по старому телефону. Брошенные жены, если к тому же они брошены недавно, почти в истерике кричат: такого здесь нет и никогда не будет! И хлопают телефонной трубкой.

Мне ответила женщина, ответила сдержанно, продиктовала новый телефон Митрохина. То ли женщина была хорошего воспитания, то ли достаточно предусмотрительная: если получает алименты, зачем же отпугивать работодателей. Ведь каждый звонок с киностудии — это почти всегда предложение.

Потом я позвонила по новому телефону Митрохина. Тут же поняла, что попала в коммунальную квартиру, вместо Митрохина позвали его мать, которая записала мой московский телефон, задала вполне разумные уточняющие вопросы, вероятно, вела уже неоднократно подобные разговоры.

Митрохин мне перезвонил. По его наводящим вопросам я поняла, что он меня не очень помнит, но это вполне нормально для начинающего актера. Потом актер и имя помнит, и какие подарки ассистентка предпочитает, потому что актерская судьба, особенно вначале, больше зависит от ассистента, чем от самого актера.

Когда есть идея, технология ее разработки не так уж и сложна. Я сосредоточилась только на одном варианте с Митрохиным, отбросив запасной. С российскими мужиками точно договориться невозможно. Он то опоздает, то пообещает, а потом передумает. И любой точно составленный график ломается напрочь. Я не хотела выкручиваться в его присутствии, когда тебе звонят за полночь и сообщают, что приедут через полчаса. Это хорошо, если звонят. А то могут припереться и без звонка. Почему-то считается, что, если ты одинокая женщина, да еще с ним когда-то переспала, к тебе можно приехать хоть под утро, даже не предупреждая.

Кино Митрохина использовало в эпизодах. Предлагали и роли, но еще не главные. На Митрохина было приятно смотреть. Высокий, поджарый, он двигался как непонятной породы хищник, хотя почему непонятной? Так, наверное, когда-то двигались мужчины, не волоча ног и не сутулясь.

В актерской карточке Митрохина было помечено: рост — сто девяносто, глаза — голубые, умел скакать на лошади, фехтовать, еще был бокс, дзюдо, умел водить машину. Сегодня, наверное, только актеры дотягивают до среднего стандарта мужчины из прошлого времени.

Митрохин был уже заложен в записные книжки ассистентов по актерам и студийные компьютеры. Ему оставалось немного: сыграть одну-две главные роли, чтобы его заметили зрители и критики. Митрохину нужна была удача.

Одну удачу можно организовать и среднему актеру, но удачу надо подкреплять, это как в спорте: один рекорд — не рекорд, через несколько дней кто-то прыгнет на один сантиметр выше или пробежит на сотую долю секунды быстрее. Рекорды надо подкреплять и участвовать в престижных соревнованиях, чтобы тебя заметили, запомнили. Это уже технология. Редактор по рекламе должен получить именно те кадры из фильма, где герой на крупном плане. Он должен оказаться на нужном месте и в нужное время, когда телевидение приезжает на съемочную площадку. Потом два-три сезона в хорошем театре, необходим тренинг каждодневный, на разных ролях, при хорошем режиссере. И конечно, сниматься, сниматься, сниматься. За год одну-две главные роли, три-четыре — менее, пять-семь эпизодов. Молодому мужику все это по силам. Надо запомниться, но не примелькаться. Потом, когда тебя начинают узнавать на улицах, темпы надо снижать.

Актер, который входит в моду, — это целое предприятие по производству ролей летчиков, гангстеров, милиционеров, инженеров, фермеров, а всякое производство требует четкого управления, точно составленного графика, циклов эксплуатации, отдыха и даже профилактических ремонтов. К тому же надо выкроить время на спорт, хотя бы теннис два-три раза в неделю, бассейн. Обязательно просмотр новых фильмов. Соперников надо знать, знать их приспособления, чтобы придумывать свои.

Сегодня хороший актер уже не может обходиться без агента и менеджера. Но это там, у них. У нас и менеджер, и агент — это почти всегда жена. Вначале, когда я только начинала работать в кино, я не понимала, почему у великолепных, талантливых и удачливых актеров какие-то неказистые жены. Но это по первому впечатлению. Когда я узнала их ближе, я поняла: это сторожевые псы. Хотя почему псы? Пес ведь мужского рода. Это были сторожевые суки. Они следили за их диетой, одеждой, они водили и ремонтировали автомобили, стиральные машины, пылесосы и даже телевизоры. Они знали режиссеров, ассистентов, редакторов по рекламе. Они доставали билеты на самолеты, абонементы в плавательные бассейны, новые фильмы на видеокассетах, у них были контакты с лучшими врачами, массажистами, косметологами. Они обслуживали это предприятие, рекламировали произведенные изделия, искали новые заказы.

Разводов было не так уж много. При скрупулезном анализе легенда, что в кино все живут со всеми, не подтверждается. На киностудиях, как и на тракторных заводах, бывает всякое. Но преуспевающий, занятой человек на производстве кино или тракторов разводится все-таки редко. У актера, который много снимается, просто нет времени на основательный, длительный роман с новой женитьбой и разводом. А развод — всегда раздел имущества. Это у них там, когда можно заработать много и сразу, терять не страшно, а у нас, когда годы уходят на то, чтобы обставить квартиру, построить дачу, купить автомобиль, — бросить все сразу не каждый решится. Поэтому чаще всего разводятся, когда еще терять нечего, а, учитывая, что большинству терять нечего, потому у нас, наверное, и много разводов. Конечно, права Ирма: мужика, как гуся, надо бить на перелете. По-видимому, Митрохин находился именно в этом состоянии. К тому же он вот-вот мог стать фабрикой по производству ролей в кино, и ему очень скоро должна потребоваться жена, как я, которая уже многое могла и умела.

Я не должна была встречать Митрохина в аэропорту, провинциальные актеры такого класса обычно добираются сами на рейсовом автобусе до студийной гостиницы. Но Митрохина я встретила в аэропорту на студийной «Волге».

Кинопробы — это как устройство на работу. Нормальный человек устраивается на работу три-четыре раза за жизнь. У актера таких устройств от пятидесяти до трехсот. А это все равно что каждые три месяца менять организацию, начальников и каждый раз производить очень хорошее впечатление и непрерывно доказывать, что свое дело ты можешь делать лучше, чем другие, что лучше тебя никто не справится с этой ролью.

Нормальный человек после нескольких таких устройств, когда тебе через раз отказывают, даже не объясняя почему, становится неврастеником, не живет без валиума и годам к сорока имеет первый инфаркт.

Если судить по первому впечатлению от нашей встречи, в ближайшие годы инфаркт Митрохину не грозил. Он задал несколько уточняющих вопросов — что за роль, кто режиссер, — удобно устроился на заднем сиденье и уснул. Явно без предрассудков! Это меня несколько огорчило. Мужчина с предрассудками трудно сходится, но так же трудно и расходится. Такой вариант меня устраивал бы больше. Но я тоже без предрассудков. Я разбудила Митрохина, объяснила, чего хотел режиссер от роли, на которую ему предстояло пробоваться. Я сделала все, чтобы он не провалился. Работая на него, я работала на себя.

Обычно актеру сразу не говорят, подходит ли он для этой роли. На всякий случай — вдруг появится более интересный претендент. Но накануне на эту роль я предложила совсем уж неподходящего актера. И, хотя Митрохин тоже не очень устраивал, я загнала режиссера в угол, съемки начинались через неделю, на другие пробы не оставалось времени. Эта технология на студиях тоже хорошо отработана.

— Ты утвержден, — сообщила я Митрохину. — Съемки через неделю.

— Поужинаем в ресторане? — предложил Митрохин.

Он хотел расплатиться. Нормальное чувство благодарности. Но это сразу бы перевело наши отношения в товарно-денежные. Я рассчитывала на большее.

Через неделю мы встретились в киноэкспедиции — маленьком городке Калужской области. Через несколько дней он ужинал в моем номере. Я хорошо готовлю, а буфет в гостинице предлагал только кислый творог, яйца и чай из титана. Когда однажды увидели, что он утром выходит из моего номера, никто особенно не удивился. На время экспедиций создаются пары, после окончания съемок мужья возвращаются к женам, а жены к мужьям. Это даже не прелюбодеяние, скорее, способ выживания в некомфортных условиях, мужчины и женщины помогают друг другу. Так в цирке, в геологических партиях и в кино.

Через две недели Митрохин уехал в Свердловск, а я начала искать ему новую роль. Я искала главную роль, на два месяца съемок как минимум. Чтобы приручить мужчину или зверя, нужно время. Чтобы каждый день был рядом. Я нашла такую роль. Через неделю он из гостиницы переехал ко мне. Успех надо закреплять. Я нашла ему еще одну роль, потом несколько небольших, на эпизоды. Теперь он постоянно снимался в Москве. Стал хорошо зарабатывать. Все необходимое ему покупала я, и его деньгами, естественно, тоже распоряжалась я. Я купила для него большое, удобное, обитое мягкой кожей кресло. Не антикварное, сороковые годы. В таких сидели сталинские наркомы. Дорого, конечно, но такие громоздкие вещи из квартиры не вывозят даже при разводах. Разводятся, когда женаты, а Митрохин о женитьбе не заговаривал, хотя и представлял меня своим приятелям как жену.

Мои подруги считали, что мне крупно повезло. Митрохин становился известным актером, предприятием по производству ролей. А я обслуживала это предприятие. Не думаю, что Митрохин любил меня, скорее, уважал и ценил, как уважают хорошего и надежного партнера в общем деле. С первой женой у Митрохина не было детей. Если бы я могла родить ему сына, многое могло перемениться, но я не могла. Я не беременела после одного из абортов, еще до Митрохина. Я завидовала молодым идиоткам, которые регулярно «залетали», искали клиники, где делали аборты с общим обезболиванием. Я прошла обследование. Надежда оставалась, хотя и небольшая. И я надеялась. Не всегда же мужчина и женщина живут по большой любви. Объединяют состояние, дети, общее дело. Я надеялась и делала свое дело. Митрохин много снимался. Но по-настоящему хорошим актером становятся только в театре с ежедневным тренингом у хорошего режиссера. Я устроила Митрохина в новый драматический театр. Честно говоря, была еще одна причина, чтобы Митрохин работал в театре. Один из режиссеров снимал его уже в третьей своей картине. А когда из года в год работают одной командой, всегда может найтись женщина более необходимая и даже более привлекательная на данный момент. Я боялась этой стабильности, но я не учла, что театральная стабильность еще более опасна.

В театре с утра шли репетиции, вечером спектакли. Я не сразу обратила внимание, что он после репетиций перестал приезжать домой. Да и что значат эти несколько часов между репетицией и спектаклем? У мужчины должно быть время, чтобы просто пошляться по улицам, выпить пива с приятелями. И все-таки я забеспокоилась.

Как всегда, когда возникала проблема, я поехала к Ирме.

— Чего гадать-то, — сказала Ирма и села к телефону. Мы ее определили после звонка администратору театра, который когда-то работал на студии. Еще после трех звонков знали о ней все.

Тут же мы заказали билеты на спектакль, в котором она была занята. Я не сказала Митрохину, что мы будем у него в театре. Митрохин играл замечательно. Со временем наверняка станет хорошим, а может быть, и великим актером. Я даже всплакнула. Ирма тоже вытирала слезы. Мы с ней, обе незадачливые актрисы — я в недалеком прошлом, Ирма в более отдаленном, — могли оценить хорошую игру.

Моя соперница оказалась средней актрисой. Молодая блондинка с торчащей грудью и выпирающей задницей. Режиссер использовал в основном эти ее выпирающие данные. После спектакля я спросила Ирму:

— Ну как?

— Да никак, — ответила Ирма. — Лет через пять он будет просить нас устроить ее на студию ассистентом.

— Может, у него это несерьезно? — предположила тогда я. — Она же очень средняя актриса.

— Нас любят не за талант, а просто потому, что любят или не любят… Но можешь спросить и у него…

Я не стала спрашивать. Я ждала, когда он заговорит сам. И как это бывает, наверное, каждый вечер между миллионами мужчин и женщин, наступил этот вечер и для меня.

— Надо поговорить, — сказал он.

— Поговорим, — сказала я.

Мы поговорили. В тот же вечер он собрал чемодан и переехал к ней.

Я надеялась, что он вернется. Но прошло почти два года, у него родился сын. Его блондинка ушла из театра и сидела дома. Митрохин стал одним из самых высокооплачиваемых актеров, и теперь его делами занимается жена.

Мы остались друзьями. Я по-прежнему предлагаю ему роли. Правда, теперь выбирает он, и выбирает почти безошибочно только самое лучшее.

Подруга меня утешает. Я же ничего не потеряла. За три года я обставила квартиру, купила антикварные бюро и комод. Но после тридцати для женщины, как на войне, каждый год уже засчитывается за три. В тридцать можно выйти замуж и за ровесника. В тридцать пять мы интересны только для пятидесятилетних. Я потеряла главное — время.

Я по-прежнему работаю на студии. Как-то я остановилась у книжного киоска и увидела новый справочник Союза кинематографистов. Значит, прошло пять лет. Естественно, я купила. Для меня, ассистента режиссера по актерам, справочник по-прежнему настольная книга. Тогда я подбирала актеров на исторический фильм о завоевании Сибири. Нужен был один из атаманов в окружение Ермаку. Мощный, спокойный, мудрый и немолодой. Такие и мне нравились. Но задача непростая. Средних лет актеры плохо держат форму: или высыхают, или разбухают. Конечно, можно было воспользоваться компьютером и видеотекой; многие актеры теперь оставляли в актерском отделе видеокассеты с отрывками из своих фильмов. Но у каждого ассистента есть свой метод поиска. Я заносила в блокнот фамилии актеров по своей классификации: чиновники, гангстеры, бойцы, проститутки, дебилы, деловые женщины, бизнесмены. Я нашла его среди бойцов.

Попов из Русского драматического театра в Ташкенте.

Я открыла новый справочник и рядом положила старый, так, на всякий случай. В новом справочнике у Попова был новый адрес. У меня сильнее забилось сердце.

Построил новую квартиру? Но русские в наши смутные времена в Азии не строились, предпочитая обмены на российские города и театры.

Я припомнила Попова. Симпатичный. Не яркий, но стабильный и характерный. Для театра достоинство небольшое, а для семейной жизни главное. Около пятидесяти. Мне тридцать пять. Для него я почти юная женщина. Мои шансы возрастали. Сегодня многие русские возвращались в Россию из Прибалтики, Средней Азии, Кавказа. От неудобств и неурядиц будут разваливаться семьи. Нехорошо, конечно, строить свою судьбу на несчастье других, но объективно для одиноких женщин, готовых утешить, обустроить, дать крышу над головой, возможность выйти замуж возрастала. Еще я подумала, что теперь у меня есть опыт и я могу справиться уже с двумя вариантами: основным и запасным. При встрече с Поповым я определю, куда он попадет — в основной или запасной.

Когда есть идея и технология ее разработки, любая проблема решаема. Я сняла телефонную трубку и набрала код Ташкента.

Content

Валентин Черных
РЕЦЕПТ КОЛДУНЬИ
СБОРНИК

ЖЕНЩИН ОБИЖАТЬ НЕ РЕКОМЕНДУЕТСЯ Роман

РАССКАЗЫ

ПОДЖИГАТЕЛЬНИЦА Рассказ

ЖЕНСКИЕ СТРАХИ Рассказ

ЖЕНСКАЯ СОБСТВЕННОСТЬ Рассказ

НЕ ПОУЖИНАТЬ ЛИ НАМ ВМЕСТЕ? Рассказ

ЖЕНЩИНА ДЛЯ ГЛАВНЫХ МУЖЧИН Рассказ

БРАК ПО РАСЧЕТУ Рассказ

ВЗРЫВ СЕКС-БОМБЫ Рассказ

ТАМБОВСКАЯ ВОЛЧИЦА Рассказ

ЭТИ РАСЧЕТЛИВЫЕ МУЖЧИНЫ Рассказ

СЕКРЕТАРША Рассказ

РЕЦЕПТ КОЛДУНЬИ Рассказ

ОЧЕНЬ СЛАБАЯ ЖЕНЩИНА Рассказ

ИДЕАЛЬНАЯ ЖЕНЩИНА Рассказ

ЗАМУЖ ПО СПРАВОЧНИКУ КИНО Рассказ