Нейо Марш

Чернее некуда

Глава первая

Мистер Уипплстоун

I

Стояло весеннее утро, и Бог, надо полагать, пребывал в небесах, однако на взгляд мистера Сэмюэля Уипплстоуна доказательства этого факта были пренебрежимо малы. Он чувствовал себя несчастным, несчастным бестолково и путано. Его преследовало видение двух массивных, отлитых из серебра георгианских соусников, сопровождаемое звуками прощальных речей. Мистер Уипплстоун покинул дипломатическую службу Ее Величества на манер, ставший для его коллег традиционным. Он даже подготовился внутренне к тому, что не придется больше вставать в половине восьмого утра, принимать душ, бриться, ровно в восемь завтракать, — впрочем, что толку продолжать этот подснаповский перечень? Коротко говоря, он воображал, будто вполне готов к тому, чтобы уйти на покой, а теперь обнаружил, что никакого покоя ему не видать. Он оказался человеком, лишенным внутреннего двигателя. Человеком без цели в жизни. Конченным человеком.

В этот день он уже к десяти утра понял, что больше неспособен выносить самодовольную привычность своей «служебной» квартиры. Именно в это время ее обыкновенно приходили «обслуживать» — ритуал, при котором он обычно не присутствовал и исполнению которого служил теперь помехой.

Он с удивлением обнаружил, что в течении двадцати лет обитал в унылом, гнетущем, темноватом и малопривлекательном жилище. До глубины души потрясенный этим неожиданным открытием, он вышел под весеннее лондонское небо.

Десятиминутная прогулка по Парку настроения не подняла. Он обошел стороной вливающийся под квадригу поток машин, увидел несколько неподобающе одетых верховых, миновал скопление алых и желтых тюльпанов и, пройдя под раздутыми ноздрями вырвавшихся на свободу стихий Эпштейна, покинул Парк и направился в сторону Баронсгейт.

Окунувшись в безостановочную какофонию переключающих скорости и «газующих» машин, он вдруг подумал, что ему тоже теперь следует перейти на малую скорость, поискать какую-нибудь грязную стоянку и ждать на ней — тут уподобление стало невыносимым, — когда за ним приедут с буксирным тросом и отволокут на свалку. Конечно, положение, в которое он попал, вполне заурядно, но лучше оно от этого не становилось. Так он прошагал с четверть часа.

От Баронсгейт к Каприкорнам ведет арочный проход, слишком низкий, чтобы принять в себя какое-либо движение, кроме пешеходного. Через проход можно выйти на улочку Каприкорн-Мьюс, а миновав ее, попасть на другую, Каприкорн-Плэйс. Мистер Уипплстоун проходил здесь множество раз, прошел бы и сегодня, если б не кошка.

Кошка выскочила из-под колес какой-то машины, дунула мимо него под арку и исчезла в дальнем конце прохода. И тут же послышался смешанный визг — тормозящей машины и живого создания.

Мистера Уипплстоуна такого рода происшествия всегда расстраивали. Он терпеть не мог происшествий такого рода. Вообще говоря, он предпочел бы как можно скорее убраться отсюда и выбросить случившееся из головы. Однако вместо этого он торопливо миновал проход и оказался на Каприкорн-Мьюс.

Автомобиль, грузовичок какой-то службы доставки, уже сворачивал на Каприкорн-Плэйс. Троица молодых людей, стоя у гаража, глазела на кошку, походившую на разлитую по асфальту тушь.

Один из троих приблизился к ней.

— Готова, — сказал он.

— Бедная киска! — прибавил другой, и все трое препротивнейшим образом загоготали.

Первый молодой человек занес ногу, словно собираясь перевернуть кошку на другой бок. К его изумлению и испугу кошка ударила по ноге задними лапами. Молодой человек вскрикнул, нагнулся и протянул к кошке руку.

Но кошка уже стояла на всех четырех лапах. Она чуть покачнулась, а затем вдруг метнулась вперед. К замершему на месте мистеру Уипплстоуну. У бедняжки, наверное, сотрясение мозга, решил он, или она с ума сошла от страха и боли. Длинным прыжком кошка взлетела мистеру Уипплстоуну на грудь, вцепилась в нее коготками и, как ни странно, замурлыкала. Кто-то говорил ему, будто кошки иногда мурлычут перед смертью. У этой были голубые глаза. Дюйма на два от кончика хвоста шерстка ослепительно белела, но все остальное тельце животного покрывала совершенная чернота. Вообще-то мистер Уипплстоун никакой особенной неприязни к кошкам не питал.

Зонт он нес в правой руке, поэтому рефлекторный жест произвел левой. Он прикрыл ею кошку. И обнаружил, что она страшно худая, теплая и вся дрожит.

— От одной из ее девяти жизней только пшик остался, — сказал молодой человек. И вся троица, снова загоготав, удалилась в гараж.

— О, дьявольщина, — произнес мистер Уипплстоун, когда-то давным-давно считавший стародевичьи восклицания забавными.

С некоторым затруднением он переложил зонт в левую руку, вставил монокль и осмотрел беднягу. Она уже мурлыкала громче и лишь еле слышно мяукнула, когда он коснулся ее плеча. Ну, и что с ней теперь делать?

Да, собственно, ничего особенного. Серьезных увечий она не получила, живет, видимо, где-то по соседству, а у животных ее вида, как известно, чрезвычайно развит домашний инстинкт. Кошка между тем сунула голову сначала под пиджак мистера Уипплстоуна, а там и под жилет. Она скребла его лапами по груди. Освободиться от нее оказалось непросто.

Он опустил ее на тротуар.

— Ступай домой, — сказал он.

Кошка смотрела на него и словно бы мяукала — разевала рот, показывая розовый язычок, — но ни звука не издавала.

— Нет, — сказал он. — Домой иди.

Она слегка шевельнулась, как будто намереваясь снова вспрыгнуть ему на грудь.

Мистер Уипплстоун повернулся к ней спиной и быстро зашагал по Каприкорн-Мьюс. Почти побежал.

Улочка это тихая, мощеная, очень пустынная. На ней стоят три гаража, упаковочное агентство, дюжины две маленьких викторианских домиков, крохотное бистро и четыре магазинчика. Приближаясь к одному из них, цветочному, он увидел в боковой витринке отражение Каприкорн-Мьюс и себя самого, шагающего себе же навстречу. А за собой он увидел трусящую с решительным выражением кошку. Кошка мяукала.

Мистер Уипплстоун впал в полную растерянность и уже начал подумывать, не позвонить ли ему в Королевское общество защиты животных, когда прямо за его спиной из гаража вылетел грузовик. Грузовик пронесся мимо него, а когда он умчался, обнаружилось, что кошка исчезла: испугалась шума, решил мистер Уипплстоун.

Сразу за цветочным магазином от другой стороны улочки уходит влево Каприкорн-Плэйс. Глубоко обеспокоенный мистер Уипплстоун свернул туда.

Приятная улица: узкая, чинная, солнечная и с хорошим видом, если взглянуть налево — верхушки деревьев и купол баронсгейтской Базилики. Чугунные ограды палисадничков, а за ними маленькие, ухоженные георгианские и викторианские дома. Весенние цветы в ящиках под окнами. И откуда-то доносится запах только что сваренного кофе.

Женщины, приверженные частоте, отдраивают ступеньки и дверные ручки. Хозяйки с корзинками для покупок отправляются по магазинам. Вот из дома вышел одного с мистером Уипплстоуном возраста багроволицый человек, от которого за версту несет армией. Проехала коляска с важным младенцем, сопровождаемая эскортом из шестилетнего пешехода, женщины, исполняющей роль движущей силы, и большой собаки — все они с целеустремленным видом направлялись к Парку. Привычным маршрутом двигался почтальон.

Есть еще в Лондоне тихие, похожие на каприкорновские, улочки, хотя существование их довольно шатко. Населяют их люди среднего класса, отчего, как мистеру Уипплстоуну было известно, к ним принято относиться с некоторым пренебрежением. Впрочем, мистер Уипплстоун и сам принадлежал к этому классу и потому подобных воззрений не разделял. Разумеется, тут редко что-либо происходит, но с другой стороны это место никак не назовешь утомительно эксцентричным, чрезмерно живописным или слишком нарядным: место, скорее, приятное, обладающее качеством, которое мистер Уипплстоун мог определить лишь как «игристость», по аналогии с вином. Он приближался к пабу с вывеской «Лик Светила», добропорядочному, лишенному претензий заведению, стоявшему на выходе из Каприкорн-Плэйс к площади, Каприкорн-Сквер: простая железная оградка, платаны, травка, одна-две скамейки, во всем чистота и порядок. От паба он повернул направо, направляясь к Каприкорн-Уок.

Навстречу ему державным шагом двигался дородный, черный, как смоль, джентльмен в превосходном костюме, ведущий на поводке белую афганскую борзую в алом ошейнике.

— Мой дорогой посол! — воскликнул мистер Уипплстоун. — Какая приятная встреча!

— Мистер Уипплстоун! — гулко отозвался посол Нгомбваны. — Очень рад вас видеть. Вы что же, живете в этих краях?

— Нет-нет, просто утренняя прогулка. Я… я, Ваше превосходительство, теперь человек свободный.

— Да, конечно. Я слышал. Вас там будет очень не хватать.

— Сомневаюсь. А ваше посольство, — совсем о нем забыл, — оно где-то здесь, рядом, не так ли?

— В Дворцовых Садах. Я тоже наслаждаюсь с Агманом утренней прогулкой. Хотя, увы, не только с ним, — он повел изукрашенной золотом тростью по направлению к крупному мужчине, безучастно разглядывавшему платан.

— Увы! — согласился мистер Уипплстоун, и погладив афганца, не без изящества прибавил: — Каторга высокого положения.

— Как мило вы это сказали.

Мистеру Уипплстоуну, который исполнял в Министерстве иностранных дел чрезвычайно щекотливую работу, очень помогало в ней умение разговаривать с иностранными, в особенности африканскими чрезвычайными и полномочными представителями.

— Насколько я знаю, Ваше превосходительство есть с чем поздравить, — сказал он и тут же разразился обычными в его профессии безглагольными восклицаниями. — Усиление сближения! Новый договор! Мастерское достижение!

— Это достижение нашего великого Президента и только его, мистер Уипплстоун.

— Да, разумеется. Все с восторгом ожидают предстоящего визита. Благоприятное событие.

— Вы правы. Событие огромного значения, — с секунду посол подождал отклика и затем слегка приглушил великолепные раскаты своего голоса. — Однако, — сказал он, — не лишенное сопряженных с ним тревог. Как вы знаете, наш великий Президент не приветствует внимания подобного рода, — он снова повел тростью в сторону телохранителя и вздохнул. — Он ведь остановится в посольстве.

— Разумеется.

— Ответственность! — опять вздохнул посол и протянул руку, прощаясь. — Вы, разумеется, будете на приеме. Надо бы нам встречаться почаще! Я позабочусь о приглашении. Оревуар, мистер Уипплстоун.

Они разошлись. Проходя мимо посольского сопровождающего, мистер Уипплстоун тактично смотрел в другую сторону.

В том месте, где Каприкорн-Уок становится северо-восточной границей площади, ему попался на глаза маленький дом, стоящий между двумя другими, побольше. Выкрашенный поблескивающей белой краской, — черной осталась только входная дверь, — дом состоял из мансарды, трех этажей и полуподвала. Окна второго этажа выходили на пару миниатюрных балкончиков, окна первого изгибались вверху изящными сводами. Мистера Уипплстоуна поразили цветочные ящики под окнами. Место привычных нарциссов в них занимали правильные зеленые гирлянды, способные украсить рельеф самого делла Роббиа. То были какие-то вьющиеся растения, свисавшие между горшками, в которых они росли, и подстриженные так, что они расширялись в самом низу образуемой ими дуги и симметрично сужались к ее концам.

Двое рабочих с лестницей крепили к дому табличку.

Мистер Уипплстоун почувствовал как подавленность понемногу покидает его. Люди, которым не приходится жить здесь, нередко говорят об особом «ощущении Лондона». Они рассказывают, как их, гулявших по лондонском улицам, внезапно охватывало счастье, душевный подъем, радостное возбуждение. Мистер Уипплстоун всегда относился к таким эмоциям с недоверием, однако приходилось признать, что в данном случае его несомненно посетило чувство странной раскрепощенности. И ему почему-то казалось, что чувство это породил в нем маленький дом — № 1, как он теперь увидел, по Каприкорн-Уок.

Он подошел поближе. Солнце сияло на каминных трубах и восточном скате крыши. «Хорошо поставлен, — подумал мистер Уипплстоун. — Зимой, смею сказать, все солнце достается ему». Его-то квартира смотрела на север.

Пока мистер Уипплстоун пересекал Каприкорн-Уок, по улице приблизился, насвистывая, почтальон. Он поднялся по ступенькам дома № 1, сунул что-то под бронзовый клапан на двери и спустился с крыльца так стремительно, что едва не столкнулся с мистером Уипплстоуном.

— Оп-ля! — сказал почтальон. — Вот в чем моя беда, уж больно я ретивый. Правда и утречко нынче отличное, разве нет?

— Да, — благоразумно согласился мистер Уипплстоун, хоть и мог бы с этим поспорить. — Утро хорошее. А что, люди, которые здесь живут…

Он замялся.

— Съехали. Еще на той неделе, — сказал почтальон. — Мне-то, понятное дело, никто ничего не сказал. Хотя могли бы и предупредить, ведь правда, сэр?

И он, насвистывая, отправился дальше.

Рабочие слезли с лестницы и тоже собрались уходить. Они уже прикрепили табличку.

ПРОДАЕТСЯ

Все справки в фирме

«Эйбл, Вертью и Сыновья»,

Каприкорн-стрит, 17, Ю.З.7.

II

Каприкорн-стрит это «главная» из каприкорновских улиц. Она шире и оживленнее остальных. Идет она параллельно Уок и, собственно говоря, здание, в котором обосновались господа Эйбл и Вертью, стоит спиной к спине с маленьким домом № 1.

— С добрым утром, — сказала пухлая дама, сидевшая за столом слева от входа, и с живым интересом добавила: — Чем могу вам помочь?

Мистер Уипплстоун задействовал самый уклончивый из регистров своего дипломатического органа, протемперировав его холодность толикой чудаковатости.

— Вы можете, если будете столь любезны, удовлетворить мое досужее любопытство, — сказал он, — касательно — э-э — дома номер один по Каприкорн-Уок.

— Уок, номер один? — повторила дама. — Да. Мы как раз повесили объявление. Продается с оговорками относительно полуподвала. Я, правда, не совсем уверена…

Она взглянула на сидевшего за столом справа молодого человека с прерафаэлитской прической. Молодой человек слушал, что ему говорят по телефону, и разглядывал свои ногти.

— Если вы о полуподвале номера один, — зарокотал он в трубку, — то там сейчас временный жилец.

Вялой ладонью он прикрыл трубку.

— Как раз по этому поводу, — сказал он и, убрав ладонь, снова зарокотал. — В подвале номера один в настоящее время живет владелец дома. Он хочет там и остаться. Предполагаемое соглашение состоит в том, что покупатель получает на дом полное право владения, а он, продавец, обращается в съемщика подвального помещения за согласованную плату и на согласованный срок.

Затем он довольно долгое время молчал, слушая.

— Нет, — наконец сказал он. — Боюсь, это непременное условие. Вполне. Вполне. Спасибо, мадам. Всего доброго.

— Вот такая ситуация, — сказала дама, переведя взгляд на мистера Уипплстоуна.

Мистер Уипплстоун, ощущая в голове некоторую легкость, осведомился:

— А какова цена?

Именно таким голосом он обычно произносил: «Этот вопрос можно решить на более низком уровне».

— Тридцать девять, кажется? — спросила дама у своего коллеги.

— Тридцать восемь.

— Тридцать восемь тысяч, — сообщила она мистеру Уипплстоуну.

У мистера Уипплстоуна перехватило дыхание, так что он сумел лишь присвистнуть, впрочем вполне воспитанно.

— Неужели? — сказал он. — Вы меня изумили.

— Престижный район, — равнодушно отозвалась дама. — Недвижимость на Каприкорнах идет по цене выше номинальной.

И взяв со стола какой-то документ, она углубилась в его изучение. Мистер Уипплстоун обиделся.

— А комнаты? — резко спросил он. — Сколько в нем комнат, исключая в данный момент полуподвал?

Равнодушие дамы и прерафаэлитского молодого человека как рукой сняло. Они заговорили одновременно и тут же извинились друг перед другом.

— Комнат всего шесть, — затараторила дама, — не считая кухни и обычных удобств. Драпировки и ковры на полах входят в цену. Обычное оборудование тоже — холодильник, плита и прочее. Большая гостиная со смежной столовой на первом этаже. Спальня хозяина и ванная комната с туалетом на втором. На третьем две комнаты, душ и туалет. Прежний съемщик использовал их под жилье для семейной пары.

— Вот как? — сказал мистер Уипплстоун, скрывая бурю чувств, разгулявшуюся у него где-то под диафрагмой. — Семейной пары? Вы хотите сказать?..

— Они его обихаживали, — сказал леди.

— Прошу прощения?

— Ну, обслуживали его. Готовка, уборка. Существовало также соглашение, по которому они прибирались в полуподвале.

Тут вмешался молодой человек:

— Владелец надеется, что это положение удастся сохранить. Покупателю настоятельно рекомендуется подписать условие, в силу которого они и дальше будут еженедельно производить уборку в его помещениях. Но, разумеется, это требование не является обязательным.

— Разумеется, — сказал мистер Уипплстоун и негромко кашлянул.

— Я хотел бы туда заглянуть, — сказал он.

— Конечно-конечно, — живо откликнулась дама. — Когда вам..?

— Сейчас, если вы не против.

— Я думаю, это возможно. Минуточку…

Она сняла телефонную трубку, а мистера Уипплстоуна вдруг охватила едва ли не паника. «Я с ума сошел, — подумал он. — А все эта чертова кошка.» Он постарался взять себя в руки. В конце концов, он же не связал себя какими-либо обязательствами. Случайный порыв, каприз, порожденный, можно сказать, непривычным бездельем. Что в этом дурного?

Дама молча смотрела на него. Видимо, она уже успела что-то сказать.

— Прошу прощения, — выдавил мистер Уипплстоун.

Дама решила, что он глуховат.

— Дом открыт для осмотра, — старательно выговаривая слова, произнесла она. — Прежние съемщики съехали. Семейная пара остается до конца недели. Владелец у себя, в полуподвале. Мистер Шеридан, — выкрикнула она. — Так зовут владельца: Шеридан.

— Спасибо.

— Мервин! — крикнула дама, и из глубин конторы появился изможденный, нерешительного обличия юноша. — Номер один, Уок. Джентльмен с осмотром.

Она вытащила ключи и наградила мистера Уипплстоуна прощальной улыбкой.

— Это очень высококачественное помещение, — сказала она. — Уверена, вы со мной согласитесь.

Юноша, храня сокрушенный вид, проводил мистера Уипплстоуна до дома № 1 по Каприкорн-Уок.

«Тридцать восемь тысяч фунтов! — мысленно сетовал мистер Уипплстоун. — Господи-Боже, это немыслимо!»

Каприкорн-Уок уже заливало солнце, искрившееся на бронзе дверного молотка и почтового ящика дома № 1. Стоя в ожидании на свежевыметенных ступеньках, мистер Уипплстоун заглянул во двор дома. Двор, это приходилось признать, кто-то совсем недавно преобразовал в бесхитростный и скромный, до смешного маленький садик.

«Псевдояпонский», — подумал он, панически пытаясь отыскать какой-нибудь изъян.

— Кто за всем этим ухаживает? — спросил он у юноши. — Хозяин полуподвала?

— Ага, — ответил юноша.

(«А сам и понятия не имеет», — подумал мистер Уипплстоун.)

Юноша отворил дверь и отступил, пропуская мистера Уипплстоуна.

Небольшую прихожую и лестницу устилал вишневый ковер, хорошо сочетавшийся с устрично белым глянцем стен. Та же гамма выдерживалась в приятно просторной гостинной. Большие, скругленные сверху окна закрывались шторами в белую и красную полосу, вообще весь интерьер казался замечательно светлым, что является редкостью для лондонской квартиры. Уже почти двадцать лет мистера Уипплстоуна неопределенно печалила мрачноватость его служебного обиталища.

Нежданно-негаданно ему явилось видение, которое человек менее умудренный, пожалуй, счел бы галлюцинацией. Он с совершенной ясностью увидел эту веселую гостинную уже обжитой принадлежащими ему вещами. Чиппендейловское бюро, малиновая софа с парным ей столиком, большой красного стекла кубок, пейзаж кисти Агаты Трой, поздне-георгианский книжный шкаф — все они разместились здесь в полной гармонии. Когда юноша распахнул двойную дверь в маленькую столовую, мистер Уипплстоун с первого взгляда понял, что и стулья у него самого что ни на есть подходящего размера и стиля.

Он отогнал от себя эти видения.

— Перегородки, сколько я понимаю, сдвигаются, объединяя комнаты? — спросил он, отважно изображая безразличие.

— Ага, — ответил юноша и сдвинул их. Затем он раздернул на дальней стене красные с белым занавеси, отчего стал виден внутренний дворик с растеньями в кадках.

— Солнце заслоняют, — надменно сказал пытающийся сохранить ясную голову мистер Уипплстоун. — Зимой его, наверное, и вовсе видно не будет.

Впрочем, сейчас солнца было более чем достаточно.

— И сырость от них, — дерзновенно упорствовал мистер Уипплстоун. — Лишние траты, уход.

«Пожалуй, мне лучше попридержать язык», — подумал он.

Кухня находилась слева от столовой. Вполне современная кухня с выходящим в столовую окошком. «Как тесно!» — хотел сказать мистер Уипплстоун, но у него не хватило духу.

Лестница оказалась крутоватой, хоть это его утешило. Неудобно, когда несешь поднос или чемодан, и предположим, кто-то умрет наверху, как его тогда вниз спустить? Однако он промолчал.

Вид, открывавшийся из доходящего до полу окна хозяйской спальни, обнимал на среднем плане площадь с «Ликом Светила» слева на углу, и дальше, направо, купол Базилики. На переднем располагалась Каприкорн-Уок — укороченные прохожие, запаркованные автомобили, изредка — проезжающая машина. Мистер Уипплстоун открыл окно. В Базилике звонили колокола. Двенадцать. Наверное, служба идет, решил он. Впрочем, шумным дом никак не назовешь.

Колокола смолкли. Откуда-то донесся голос незримого пока крикуна, повторявший одну и ту же ритмичную, все громче звучавшую фразу. Понять ее смысл было невозможно, но голос приближался. Мистер Уипплстоун вышел на балкончик.

— Виточки вежие, — грянул голос и из-за угла площади показалась ведомая под уздцы краснолицым мужчиной лошадь, запряженная в тележку, из которой свешивались, кивая, тюльпаны. Проходя мимо дома № 1, мужчина задрал голову.

— В любое время. Все свежие, — рявкнул он, глядя на мистера Уипплстоуна, и тот поспешно ретировался.

(Его большой красный кубок в сводчатом окне, полный тюльпанов.)

Мистер Уипплстоун не был человеком, склонным к актерству, однако, увлекаемый странным безумием, ныне охватившим его, он, отходя от окна, прихлопнул по воздуху ладонями, словно выпуская его на волю. И, обернувшись, оказался лицом к лицу с двумя незнакомцами, мужчиной и женщиной.

— Прощенья просим, — сказали оба, а мужчина добавил: — Простите, сэр. Мы услышали, как открылось окно, и решили посмотреть, что тут такое.

Он оглянулся на юношу и спросил:

— Квартиру показываете?

— Ага, — ответил юноша.

— А вы, — выдавил, умирая от стыда, мистер Уипплстоун, — вы, должно быть… э-э… наверху…

— Так точно, сэр, — сказал мужчина. Его жена улыбнулась и слегка присела в книксене. Они походили друг на друга, круглолицые, с румяными щечками, голубоглазые, обоим лет, примерно, по сорока пяти, подумал он.

— Вы… как я понял… пока еще, э-э…

— Остались присматривать за порядком, сэр. Мистер Шеридан разрешил нам пожить здесь до конца недели. Это дает нам шанс подыскать другое место, сэр, если мы здесь не понадобимся.

— Я так понял, что вы теперь, э-э…

— Свободны, сэр? — быстро откликнулись оба, а мужчина добавил: — Мы бы с удовольствием остались, если б была возможность. Мы тут прожили с прежними съемщиками шесть лет, сэр, нам тут хорошо. А фамилия наша Чабб, сэр, у нас и рекомендации есть, и хозяин, мистер Шеридан, который внизу, может про нас рассказать.

— Конечно, конечно! — со стремительной поспешностью произнес мистер Уипплстоун. — Я — э-э — пока не принял решения. Даже напротив. В сущности, просто зашел полюбопытствовать. Однако. В случае, если я… в весьма маловероятном случае… буду рад… но пока… я еще не решил.

— Да, сэр, конечно. Не хотите заглянуть наверх, сэр?

— Что? — вскрикнул мистер Уипплстоун таким голосом, словно в него выстрелили из ружья. — А. Спасибо. Впрочем, отчего же? Пожалуй.

— Прошу прощения, сэр. Я только окно закрою.

Мистер Уипплстоун отступил в сторону. Мужчина потянулся к створке балконного окна. Но живое движение это вдруг прервалось, как если б заело кинопленку. Рука мужчины замерла, взгляд застыл на одной точке, рот приоткрылся.

Мистер Уипплстоун испугался. Он глянул вниз и увидел посла Нгомбваны, возвращавшегося с прогулки в сопровождении пса и телохранителя. На него-то и уставился этот мужчина, Чабб. Что-то побудило мистера Уипплстоуна взглянуть и на женщину. Она тоже подошла к окну и тоже поверх мужнина плеча глядела на Посла.

В следующий миг оба ожили. Чабб закрыл и запер окно и с услужливой улыбкой повернулся к мистеру Уипплстоуну.

— Я провожу вас, сэр? — спросил он.

Квартирка наверху оказалась опрятной, чистой, добропорядочной. Маленькая гостиная имела обличие более чем респектабельное и бесцветное, из этого тона выбивалась лишь большая фотография круглолицей девушки лет шестнадцати, привлекавшая внимание фестонами овившей ее черной ленты да стоявшими на столике под ней двумя вазами с высохшими иммортелями. С нижнего края рамки свисало подобие фаянсового медальона. На стене висели еще две больших фотографии — Чабба в военной форме и миссис Чабб в подвенечном платье.

Вся обстановка здесь принадлежала, как выяснилось, Чаббам. Мистер Уипплстоун сознавал, что оба встревоженно наблюдают за ним. Миссис Чабб сказала:

— Для нас это дом. Каприкорны такое хорошее место.

На какой-то пугающий миг ему показалось, что она того и гляди расплачется.

Он поспешил расстаться с Чаббами и покинуть вместе с юношей дом. Пришлось побороться с собой, чтобы снова не заглянуть в гостиную, однако он одержал победу и выскочил из двери на улицу, где его уже поджидала новая встреча.

— С добрым утром, — сказал мужчина, стоявший на ведущих в подвал ступеньках. — Вы, видимо, осматривали мой дом? Меня зовут Шериданом.

На первый взгляд в нем не было ничего примечательного, если не считать крайней бледности и лысины почти во всю голову. Невысокий, неприметно одетый, с правильной речью. Волосы, когда они у него еще имелись, были скорее всего темными, поскольку темными были и глаза, и брови, и волоски на бледных руках. У мистера Уипплстоуна возникло смутное, мимолетное и странно неприятное ощущение, что он уже видел когда-то мистера Шеридана. Последний между тем поднялся по подвальным ступенькам, вошел в калитку и приблизился к мистеру Уипплстоуну, которому, как человеку учтивому, оставалось лишь поджидать его, стоя на месте.

— С добрым утром, — сказал мистер Уипплстоун. — Я просто проходил мимо. Случайный порыв.

— Весной это случается, — сказал мистер Шеридан.

Он немного шепелявил.

— Да, говорят, — не то чтобы резко, но решительно сказал мистер Уипплстоун и чуть шагнул вперед, намереваясь уйти.

— Ну и как вам, понравилось? — небрежно поинтересовался мистер Шеридан.

— О, очаровательно, очаровательно, — ответил мистер Уипплстоун, легкостью тона давая понять, что тема исчерпана.

— И хорошо. Я рад. С добрым утром, Чабб, можно вас на пару слов? — сказал мистер Шеридан.

— Конечно, сэр, — ответил Чабб.

И мистер Уипплстоун обратился в бегство. Юноша дошел с ним до угла. Здесь мистер Уипплстоун собирался его отпустить, и направиться к Баронсгейт. Он обернулся, чтобы поблагодарить попутчика, и снова увидел дом с его гирляндами и нелепым садиком, теперь весь залитый солнцем. Ни слова не сказав, мистер Уипплстоун резко свернул налево и оказался у Эйбла, Вертью и Сыновей, на три ярда опередив попутчика. Он вошел в контору и положил на стол пухлой дамы свою визитную карточку.

— Я желал бы иметь право первого выбора, — сказал он.

С этого мгновения все дальнейшее было предрешено. Нет, он вовсе не потерял головы. Он самым разумным образом навел справки, выяснил как обстоят дела с арендой, канализацией и возможной необходимостью ремонта. Он проконсультировался со своим поверенным, с управляющим своего банка и со своим адвокатом. Трудно сказать, обратил ли бы он хоть какое-то внимание на их возражения, буде таковые имелись бы, однако возражений ни у кого не нашлось и уже через две недели мистер Уипплстоун к собственному нестихающему изумлению перебрался в новое жилище.

Своей жившей в Девоншире замужней сестре он написал следующее: «— ты, может быть, удивишься, услышав о перемене в моей жизни. Не ожидай от этого места чего-либо эффектного, это тихая заводь, полная стариковских причуд, как, собственно, и я сам. Ничего волнующего, никаких „хэппенингов“, насилия, отвратительных демонстраций. Меня это устраивает. В моем возрасте предпочитаешь скупую на события жизнь, и именно такой жизнью, — этой фразой он закончил письмо, — я и предполагаю наслаждаться в доме № 1 по Каприкорн-Уок».

Пророком мистер Уипплстоун оказался никудышным.

III

— Все это чрезвычайно мило, — говорил суперинтендант Аллейн. — Но чем, собственно, намерена заниматься Специальная служба? Сидеть на растолстевших задах, размахивая нгомбванскими флагами?

— Что именно он сказал? — спросил мистер Фокс. Речь шла об их начальнике, заместителе комиссара полиции.

— Будто вы сами не знаете! — откликнулся Аллейн. — Его речей чарующих разумность — лишь шелуха парящих в горних дум.

— А что такое «горние», мистер Аллейн?

— Понятия не имею. Это цитата. Только не спрашивайте откуда.

— Да я просто так, поинтересовался, — смиренно сказал Фокс.

— Я даже не знаю, как это слово пишется — горестно сказал Аллейн. — И что оно означает, уж если на то пошло.

— Может оно как-то с горем связано?

— Тогда какой смысл во всей этой фразе? Никакого. Нет, тут речь скорее о горнах, хотя в них либо дудят, либо плавятся. Ну вот, теперь еще и вы меня расстроили, братец Фокс.

— Так может вернемся к комиссару?

— Хочешь не хочешь, а придется. Вся эта каша заварилась из-за предстоящего визита.

— Президента Нгомбваны?

— Его самого. Штука в том, братец Фокс, что я знаком с Президентом. И комиссару об этом известно. В школьные годы мы с ним жили в одном пансионе, в «Давидсоне». И целый год просидели на одних и тех же занятиях. Милый был паренек. Не всем он пришелся по вкусу, но мне понравился. Так что мы с ним были не разлей вода.

— Представляю себе, — сказал Фокс. — И комиссару, значит, хочется, чтобы вы тряхнули стариной.

— А я вам о чем толкую? Его вдруг осенило, что нам стоит встретиться — вроде бы и случайно, но при этом официально. Комиссару угодно, чтобы я втолковал Президенту, что если он не согласится на любую процедуру, которую сочтет уместной Специальная служба, его могут легко прикончить, во всяком случае это породит ужасное беспокойство, смятение и тревогу на всех уровнях, от Королевы и ниже. Причем изложить все это я должен, с вашего позволения, тактично. Они боятся, что Президент обидится и станет публично выражать недовольство. Он, видите ли, чувствителен, словно актиния.

— Так он, значит, против обычных предосторожностей?

— Он всегда был упрям, как осел. В колледже говорили, что если тебе требуется, чтобы старина Громобой сделал что-то, попроси его ни в коем случае этого не делать. К тому же он принадлежит к разряду пренеприятных людей, которые решительно ничего не боятся. И чертовски заносчив к тому же. Разумеется, он против. Он не желает, чтобы его защищали. Он желает изображать Гарун-аль-Рашида и слоняться по Лондону, оставаясь таким же неприметным, как угольный ящик в раю.

— Да, — рассудительно сказал мистер Фокс, — позиция не очень умная. Этот джентльмен — мишень номер один для любого охотника до покушений.

— Зануда он, вот он кто. Конечно, вы правы. Каждый раз как он проталкивает очередной кусок своего промышленного законодательства, он обращается в мишень для какого-нибудь экстремиста. Черт подери, братец Фокс, да всего несколько дней назад, когда он надумал отправиться на Мартинику с широко разрекламированным визитом, какой-то прохвост выпалил в него в упор. Промазал и сам застрелился. Арестовывать было некого. А Громобой радостно покатил дальше, стоя на сиденьи автомобиль, выставив напоказ свои шесть футов и пять дюймов, сверкая глазами и зубами, так что его эскорту каждый дюйм дороги показался милей.

— Похоже, он малый что надо.

— Тут я с вами спорить не стану.

— Совсем я запутался с этими зарождающимися нациями, — признался Фокс.

— Не вы один.

— Я хотел сказать — вот эта Нгомбвана. Что она собой представляет? Вроде бы независимая республика, но при этом как бы член Британского содружества, однако если так, то почему она держит в Лондоне посла, а не полномочного представителя?

— Вот именно, почему? Главным образом благодаря маневрам моего закадычного друга, старины Громобоя. Они все еще состоят в Содружестве. Более или менее. То есть с одной стороны состоят, а с другой вроде бы и нет. Все формальности соблюдены, но при этом у них полная независимость. Все пышки и ни единой шишки. Потому-то он и настоял, чтобы его представитель в Лондоне именовался послом и жил в таких апартаментах, что и великой державе было бы незазорно. Это исключительно его заслуга, старины Громобоя.

— А что думают о визите его люди? Здешние, из посольства. Посол и все прочие.

— Перепуганы до смерти, но при это твердят, что с Президентом не поспоришь, — с таким же успехом можно уговаривать ветер, чтоб он не дул. Он вбил себе в голову — еще в те времена, когда учился здесь и потом практиковал в Лондоне в качестве барристера, — что раз Великобритания не имеет, сравнительно с прочими странами, серьезной истории политических покушений, значит и в будущем их опасаться не приходится. И, должен сказать, идея эта на свой безумный манер довольно трогательна.

— С другой стороны, он все равно не сможет помешать Специальной службе делать свое дело. Во всяком случае вне посольства.

— Он может причинить им массу неудобств.

— Ну так какова процедура, мистер Аллейн? Вы дожидаетесь его прибытия и падаете ему в ножки прямо в аэропорту?

— Ничуть. Я вылетаю в его распроклятую республику завтра на рассвете, а вы тут в одиночку разгребаете дело Дагенхэма.

— Ну, спасибо. Привалило-таки счастье, — сказал Фокс.

— Так что я, пожалуй, пойду укладываться.

— Не забудьте взять старый школьный галстук.

— До ответа на эту глупую шутку я не снизойду, — сказал Аллейн.

Уже у двери он остановился.

— Забыл спросить, — сказал он. — Вам не приходилось встречаться с человеком по имени Сэм Уипплстоун? Из МИД’а.

— Я в этих кругах не вращаюсь. А что?

— Он считался своего рода экспертом по Нгомбване. Кажется, недавно ушел на покой. Милый такой человек. Когда вернусь, надо будет пригласить его пообедать.

— Вы думаете, он мог сохранить какое-то влияние?

— Вряд ли можно ожидать, что он бухнется перед Громобоем на колени и станет умолять его, чтобы тот пошевелил немного мозгами, если хочет их сохранить. И все же кое-какие смутные надежды у меня есть. До скорого, братец Фокс.

Сорок восемь часов спустя облаченный в тропический костюм Аллейн вышел из президентского «роллс-ройса», встретившего его в главном аэропорту Нгомбваны. Изнемогая от жары, он поднялся по грандиозной лестнице, вдоль которой спиной к нему замер строй руританских гвардейцев, и оказался в созданной кондиционерами прохладе Президентского дворца.

Взаимодействие на высшем уровне принесло плоды в виде полновесного и мгновенного приема, какого удостаиваются только «особо важные персоны».

— Мистер Аллейн? — произнес молодой нгомбванец, украшенный золотыми кистями и аксельбантами адъютанта. — Президент так рад вашему приезду. Он примет вас сразу. Хорошо долетели?

Аллейн последовал за небесно-синим мундиром по роскошному коридору, из которого открывался вид на экзотический парк.

— Скажите, — спросил он дорогой, — каким титулом полагается пользоваться, обращаясь к Президенту?

— «Ваше превосходительство», — обернувшись, ответил адъютант, — господин Президент предпочитает эту форму обращения.

— Благодарю вас, — сказал Аллейн и вошел за своим поводырем во внушительных размеров приемную. Весьма представительный, широко улыбающийся секретарь сказал что-то по-нгомбвански. Адъютант перевел:

— С вашего разрешения мы пройдем прямо к нему.

Двое стражей в щегольских мундирах распахнули двойные двери, и Аллейна ввели в необъятный зал, в дальнем конце которого сидел за громадным столом его старый школьный приятель, Бартоломью Опала.

— Суперинтендант Аллейн, Ваше превосходительство, господин Президент, сэр, — торжественно провозгласил адъютант и удалился.

Его гигантское превосходительство уже не сидело, но приближалось к Аллейну легкой поступью профессионального боксера. Колоссальный голос взревел:

— Рори Аллейн, клянусь всем святым!

Ладонь Аллейна потонула в ладони Президента, а спина получила несколько увесистых хлопков. Стоять навытяжку и кланяться, сгибая только шею, что по представлениям Аллейна отвечало этикету, оказалось делом затруднительным.

— Господин Президент… — начал он.

— Что? Глупости, глупости! Фигня, дорогой мой (как мы выражались в «Давидсоне»).

«Давидсоном» назывался пансион при прославленной школе, в которой оба они учились. Громобой был слишком консервативен, чтобы заботиться о словах. Аллейн увидел, что он-то как раз надел старый школьный галстук. Больше того, на стене за его спиной висела в раме большая фотография «Давидсона» с группой мальчиков, в заднем ряду которой виднелись и они с Громобоем.

— Давай-ка присядем, — басил Громобой. — Куда бы нам? Да вот сюда! Садись, садись! Как я тебе рад!

Волосы его, похожие на циновку из стальной проволоки, уже начали седеть и напоминали теперь дамскую шляпку без полей. Огромное тело основательно раздалось, белки глаз чуть налились кровью, но Аллейн, словно в двойной экспозиции, видел сквозь эту фигуру выточенного из черного дерева юношу, который сидит у камина, держа в руке бутерброд с анчоусом, и говорит: «Ты мой друг: до сих пор у меня здесь друзей не было».

— Как хорошо ты выглядишь, — говорил Президент. — И как мало переменился! Куришь? Нет? Сигару? Трубку? Да? Ну так кури. Ты, разумеется, завтракаешь с нами. Тебе уже сказали?

— Я ошеломлен, — сказал Аллейн, когда ему наконец удалось вставить слово. — Еще минута и я забуду все протокольные тонкости.

— Забудь о них прямо сейчас. Тут же нет никого. К чему они?

— Мой дорогой…

— «Громобой». Ну-ка, выговори это слово. Я его уже сто лет не слышал.

— Боюсь, я едва не произнес его, когда вошел. Мой дорогой Громобой.

Президент просиял неожиданно щедрой улыбкой, производившей точь в точь такое же впечатление, как прежде.

— Вот и ладно, — негромко сказал он и после довольно долгой паузы добавил: — Видимо, мне следует спросить, что стоит за твоим визитом. Ваши официальные лица, как ты знаешь, не очень многословны. Они сообщили только, что ты приезжаешь и был бы не прочь меня повидать. Я, разумеется, страшно обрадовался.

«Да, задали мне задачу, — подумал Аллейн. — Одно неверное слово и я не только провалю мою миссию, но, похоже, загублю старинную дружбу и даже посею семена политически опасного недоверия». И он сказал:

— Я приехал, чтобы кое о чем тебя попросить и сожалею, что приходится досаждать тебе этим. Не стану притворяться, будто мое начальство не знает о нашей старой дружбе, — которую я очень ценю. Разумеется, знает. Однако я согласился на поездку потому, что считаю эту просьбу разумной и тревожусь о твоей безопасности.

Какой-либо реакции ему пришлось дожидаться в течение довольно долгого времени. Казалось, упал некий занавес. Впервые с момента их встречи Аллейн, глядя на эту немного отвисшую челюсть, на мешки под лишенными блеска глазами, подумал: «Я разговариваю с негром».

— Ну да! — наконец произнес Президент. — Я и забыл. Ты же полицейский.

— Пословица гласит — хочешь сохранить друга, не одалживай ему денег, не так ли? Я не верю в ее справедливость, но если подставить вместо последних четырех слов «никогда не используй его в своих деловых интересах», я бы с ней спорить не стал. Однако то, что я сейчас делаю, вовсе не сводится к этому. Все гораздо сложнее. Моя конечная цель, верите вы этому, сэр, или не верите, состоит в том, чтобы сохранить вашу чрезвычайно ценную жизнь.

Снова повисло опасное молчание. Аллейн подумал: «Да, именно так ты и выглядел, когда думал, что кто-то тебе нагрубил. Тебя словно ледком покрывало.»

Однако ледок растаял и лицо Громобоя приобрело одно из самых приятных его выражений — такое, словно он увидел нечто забавное.

— Теперь я тебя понял, — сказал он. — Это ваши сторожевые псы, Специальная служба. «Пожалуйста, вразумите его, этого черномазого. Пусть он позволит нам изображать официантов, журналистов, уличных прохожих и почетных гостей, никто нас и не заметит.» Так? Это и есть твоя великая просьба?

— Ты знаешь, я боюсь, что они так или иначе сделают это, сделают все, что смогут, с какими бы трудностями им ни пришлось столкнуться.

— Тогда к чему огород городить? Глупо же!

— Они были бы намного счастливее, если бы ты не стал вести себя, к примеру, так, как на Мартинике.

— А что я такого сделал на Мартинике?

— При всем моем глубочайшем уважении: ты настоял на серьезном сокращении мер безопасности и еле-еле увернулся от убийцы.

— Я фаталист, — внезапно объявил Громобой, и поскольку Аллейн не ответил, добавил: — Дорогой мой Рори, я вижу, придется тебе кое-что объяснить. А именно — что я собой представляю. Мою философию. Мой кодекс. Послушаешь?

«Ну вот, — подумал Аллейн. — Он изменился куда меньше, чем это представляется возможным.» И преисполнившись самых дурных предчувствий, сказал:

— Разумеется, сэр. Я весь внимание.

Объяснения при всей их пространности свелись к хорошо известной Аллейну по школе несговорчивости Громобоя, сдобренной и отчасти оправданной его несомненным даром завоевывать доверие и понимание своих соплеменников. Время от времени разражаясь гомерическим хохотом, он подробно распространялся о махинациях нгомбванских экстремистов, и правых, и левых, которые в нескольких случаях предпринимали серьезные попытки прикончить его, каковые по каким-то мистическим причинам сводились на нет присущим Громобою обыкновением изображать из себя живую мишень.

— В конце концов они уразумели, — объяснил он, — что я, как мы выражались в «Давидсоне», на их собачий бред не куплюсь.

— Это мы так выражались в «Давидсоне»?

— Конечно. Неужели не помнишь? Излюбленное наше выражение.

— Ну пусть.

— Это же было твое любимое присловье. Да-да, — воскликнул Громобой, увидев, что Аллейн намеревается возразить, — ты то и дело его повторял. Мы все у тебя его и переняли.

— Давай, если можно, вернемся к нашему делу.

— Все до единого, — ностальгически продолжал Громобой. — Ты задавал в «Давидсоне» тон.

Тут он, по-видимому, приметил скользнувшее по лицу Аллейна выражение ужаса и, наклонясь, похлопал его по колену.

— Однако я отвлекся, — признал он. — Что, вернемся к нашим баранам?

— Да, — с великим облегчением согласился Аллейн. — Вернемся. К нашим.

— Твой черед, — великодушно сказал Громобой. — Что ты там говорил?

— Ты не думал о том, — да нет, конечно думал, — что тут произойдет, если тебя убьют?

— Как ты и сказал: конечно думал. Цитируя твоего любимого драматурга (видишь, я не забыл) — последуют «отравленные тучи насилия, убийства, грабежа», — Громобой произнес цитату с явным удовольствием и добавил: — И это еще слабо сказано.

— Да. Так вот, как ты должен был понять на Мартинике, риск не ограничивается территорией Нгомбваны. Специальной службе известно, действительно известно, что в Лондоне есть полубезумные, на все готовые экстремисты. Среди них имеются выходцы их совсем уж застойных болот колониализма, имеются и те, кого снедает ненависть к цвету твоей кожи. Попадаются также люди, которых по-настоящему сильно обидели, люди, чьи обиды приобрели по причине безысходности самые уродливые очертания. Впрочем, не мне тебе обо всем этом рассказывать. Они существуют, их немало, они организованы и готовы действовать.

— Меня это не тревожит, — со способным довести до исступления самодовольством сообщил Громобой. — Нет, серьезно. Совершенно честно тебе говорю, ни малейшего страха я не испытываю.

— Я твоего чувства неуязвимости не разделяю, — сказал Аллейн. — Я бы на твоем месте обливался потом от страха.

Тут ему пришло в голову, что он и вправду думать забыл о дипломатическом протоколе.

— Но пусть так. Примем твое бесстрашие за данность и вернемся к разрушительным последствиям твоей смерти для твоей же страны. Вот к этим самым «отравленным тучам». Неужели даже эта мысль не способна склонить тебя к осторожности?

— Но дорогой мой, ты так и не понял. Никто меня не убьет. Я это точно знаю. Чую нутром. Мне просто-напросто не писано на роду пасть от руки убийцы, только и всего.

Аллейн открыл было рот, но смолчал и снова закрыл.

— Только и всего, — повторил Громобой.

Он развел руки в стороны.

— Ты понял! — торжествующе воскликнул он.

— Ты хочешь сказать, — произнес Аллейн, тщательно подбирая слова, — что пуля в Мартинике, копье в глухой нгомбванской деревушке и пара-другая выстрелов в упор, которыми тебя время от времени награждали, что всем им было предначертано остаться безрезультатными?

— Дело не только в том, что в это верю я сам, дело в том, что мой народ — мой народ — в глубине души сознает, что так оно и есть. Это одна из причин, по которым меня каждый раз переизбирают, причем единогласно.

Аллейн не стал спрашивать, не является ли это также одной из причин, по которым никто пока не набрался безрассудной смелости выставить против него свою кандидатуру.

Громобой протянул здоровенную, красивую руку и положил ее на колено Аллейна.

— Ты был и остался лучшим моим другом, — сказал он. — Мы были близки в «Давидсоне». Мы оставались близкими людьми, пока я изучал право и каждый день обедал в «Темпле». Мы и теперь близки. Но то, о чем мы сейчас говорим, связано с цветом моей кожи, с моей расой. Моей чернотой. Прошу тебя, дорогой мой Рори, не старайся понять, постарайся просто принять.

Единственным, что смог Аллейн ответить на такую просьбу, было:

— Все не так просто.

— Нет? Почему же?

— Если бы я говорил только о моей собственной тревоге за твою жизнь, я ответил бы, что не могу ни понять этого, ни принять, а ты как раз этого слышать от меня и не хочешь. Поэтому я вынужден вновь обратиться в получившего трудное задание упрямого полицейского и вернуться к прежним моим доводам. Я не состою в Специальной службе, но мои коллеги из этого отдела попросили меня сделать все, от меня зависящее, что выглядит делом дьявольски сложным. Я обязан объяснить тебе, что их работа, чрезвычайно тонкая и немыслимо трудная, станет вдвое труднее, если ты не пожелаешь им помочь. Если тебе, например, внезапно захочется изменить маршрут, по которому ты должен следовать на какой-нибудь прием, или выйти из посольства, никому ничего не сказав, и отправиться подышать в одиночестве воздухом в Кенсингтонском парке. Грубо говоря, если тебя убьют, кое-кому в Специальной службе оторвут голову, а отдел в целом утратит всякое доверие, питаемое к нему на высшем и низшем уровнях, не говоря уж о том, что вековая репутация Англии, как страны, в которой можно не бояться покушения на убийство по политическим мотивам, пойдет прахом. Как видишь, я обращаюсь к тебе не только от имени полиции.

— Полиция, как институт, призванный служить народу… — начал Громобой, но осекся и, как показалось Аллейну, покраснел.

— Ты хотел сказать, что нам следует знать наше место? — мирно осведомился Аллейн.

Громобой поднялся и принялся мерить шагами комнату. Аллейн тоже встал.

— У тебя талант ставить человека в неудобное положение, — вдруг пожаловался Громобой. — Я это еще по «Давидсону» помню.

— Похоже, я был препротивным мальчишкой, — откликнулся Аллейн. Он чувствовал, что уже сыт «Давидсоном» по горло да и что еще оставалось сказать?

— Я отнял у Вашего превосходительства слишком много времени, — произнес он. — Прошу меня простить.

И замолк, ожидая разрешения удалиться. Громобой скорбно уставился на него.

— Но ты же согласился позавтракать с нами, — сказал он. — Мы договорились. Все уже подготовлено.

— Вы очень добры, Ваше превосходительство, но сейчас только одиннадцать часов. Не могу ли я до того времени вас покинуть?

К полному своему смятению он увидел, как налитые кровью глаза Громобоя заполняются слезами. С величавым достоинством Громобой произнес:

— Ты меня расстроил.

— Мне очень жаль.

— Я так обрадовался твоему приезду. А теперь все испорчено и ты называешь меня «превосходительством».

Аллейн ощутил, как у него дрогнули уголки губ, и в то же время его охватило странное сострадание. Совершенно неуместное чувство, решил он. Он напомнил себе, что Президент Нгомбваны отнюдь не принадлежит к восторженным простачкам. Это хитрый, целеустремленный и порою жестокий диктатор, наделенный, что также следует признать, способностью быть верным другом. К тому же он — человек чрезвычайно наблюдательный. «И забавный, — думал Аллейн, стараясь ничем своих мыслей не выдать. — При всем при том он безумно забавен.»

— Ага! — внезапно взревел Президент. — Ты смеешься! Мой милый Рори, ты смеешься!

И он сам взорвался гомерическим хохотом.

— Нет, это уж слишком! Согласись! Это же курам на смех! О чем мы спорим? Да ни о чем! Ладно, я буду послушным мальчиком. Буду вести себя хорошо. Скажи своим надутым друзьям из Специальной службы, что я не стану убегать, когда они начнут прятаться среди цветочков на клумбе и переодеваться невиданными существами в огромных сапогах. Ну вот! Ты доволен? Да?

— Я счастлив, — сказал Аллейн. — Если, конечно, ты говоришь серьезно.

— Серьезно, серьезно. Вот увидишь. Я буду сама благопристойность. В тех пределах, — присовокупил он, — на которые распространяется их незамысловатая ответственность. То есть в пределах Объединенного королевства. Годится? Да?

— Да.

— И никаких больше «превосходительств». Нет? Нет, — и не моргнув глазом, Громобой добавил, — когда мы с тобой tête-à-tête. Вот как сейчас.

— Как сейчас, — согласился Аллейн и был немедля пожалован радостным рукопожатием.

Оказалось, что перед тем как присоединиться к Президенту за завтраком, ему предстоит совершить часовую поездку по городу. Вновь появился элегантный адъютант. Снова шагая с ним по коридору, Аллейн поглядывал сквозь доходящие до полу окна на ядовито-зеленый парк. Водяная вуаль череды фонтанов чуть приглушала пронзительные краски его цветов. За радугами взлетающей и опадающей воды различались расставленные через равные промежутки неподвижные фигуры в военной форме.

Аллейн приостановился.

— Какой прекрасный парк, — сказал он.

— О да? — улыбаясь, откликнулся адъютант. Отражения цветовых и световых пятен сада играли на его нижней челюсти и щеках, словно вырезанных из шлифованного угля. — Вам нравится? Президенту очень нравится.

Он переступил, словно собираясь двинуться дальше.

— Может быть, мы?.. — предложил он.

Вдали, за фонтанами по саду маршировала шеренга солдат в красивых мундирах и при оружии — налево, направо, налево, направо. Размытые радужными каскадами воды, они различались с трудом, однако видно было, что маневрируют они не просто так, но сменяя прежних часовых.

— Смена караула, — легким тоном произнес Аллейн.

— Верно. Это войска чисто церемониальные.

— Да?

— Как у вас в Букингемском дворце, — пояснил адъютант.

— Ну разумеется, — сказал Аллейн.

Они миновали величественный вестибюль и прошли через строй живописных гвардейцев у входа.

— И эти тоже чисто церемониальные? — поинтересовался Аллейн.

— Конечно, — сказал адъютант.

Вооружены они, как заметил Аллейн — если не до зубов, то до поясницы — весьма действенным с виду оружием.

— Очень красивая экипировка, — учтиво сказал он.

— Президент будет рад узнать, что вы так считаете, — откликнулся адъютант и оба вышли под ослепительные, жаркие лучи, бившие сверху, словно вода из душа.

Прямо у ступеней лестницы их поджидал обильно изукрашенный изображениями герба Нгомбваны президентский «роллс-ройс» с развевающимся Президентским флажком — неуместным, поскольку ехать в автомобиле на этот раз предстояло вовсе не Президенту. Аллейна усадили на заднее сиденье, адъютант занял переднее. Сидя за закрытыми окнами, в навеваемой кондиционером прохладе, Аллейн думал: «Это конечно не первая пуленепробиваемая машина, в которой мне приходится ехать, но зато уж самая непробиваемая». Он гадал, найдется ли во всей нгомбванской службе безопасности сила превосходящая могуществом ту, что была порождена внезапно воскресшими воспоминаниями о «Давидсоне».

Они катили по городу, сопровождаемые двумя сверхъестественно проворными, пышно экипированными мотоциклистами. «Бритоголовые, хулиганье на мотоциклах, патрульные полицейские, вооруженный эскорт, что сообщает им всем, — размышлял Аллейн, — всякий раз как они газуют и с ревом срываются с места, выражение угрожающей вульгарности?»

Машина неслась по заполненным людьми, безжалостно сверкающим улицам. У Аллейна отыскалось по нескольку добрых слов для каждого из огромных белых кошмаров — Дворца Культуры, Дворца Правосудия, Дворца Городской Администрации. Адъютант с полнейшим удовлетворением слушал его учтивые речи.

— Да, — соглашался он. — Все очень хорошие. Все новые. Построены при Президенте. Очень замечательно.

Машин на улицах было много, замечалось, впрочем, что поток их расступается перед эскортом, будто Красное море перед Моисеем. На седоков президентского автомобиля глазели, но издали. Один раз, когда они резко свернули направо и на миг притормозили, задержанные встречной машиной, их шофер, не повернув головы, сказал водителю этой машины что-то такое, отчего тот пошел испуганными морщинами.

Когда глазам Аллейна, женатого на художнице, представала какая-либо сцена, все равно какая, он видел ее словно бы двойным зрением. Будучи полицейским, прошедшим суровую выучку, он машинально выискивал в ней отличительные черты. Будучи человеком, проникшимся всеми тонкостями той манеры видеть окружающее, которая была присуща его жене, он искал созвучные элементы. Сейчас, погрузившись в толчею округлых черных голов, которые танцевали, перемещались, скапливались и расходились среди неумолимого зноя, он видел эту сцену такой, какой могла бы написать ее жена. Среди множества зданий постарше он выделил одно, которое как раз начали красить заново. Сквозь краску проступал призрак прежней надписи «ИМПО ТНАЯ О ГОВЛЯ САНС РИТА». Он увидел красочную группу людей, движущихся вверх и вниз по ступеням здания, и подумал о том, как Трой, упростив их движение, переставив их и убрав ненужное, могла бы придать им ритмический смысл. Она бы нашла в их толпе фокальную точку, думал он, какую-нибудь фигуру, которая подчинила бы себе все остальные, фигуру первостепенной важности.

И в тот самый миг, как эта мысль пришла ему в голову, перестановка совершилась сама собой. Фигуры людей перетасовались, словно кусочки стекла в калейдоскопе, и выделили фокальную точку человека, не заметить которого было нельзя, ибо то был неподвижно застывший, гротескно толстый мужчина с длинными светлыми волосами, облаченный в белый костюм. Белокожий.

Мужчина уставился на машину. До него было не меньше пятидесяти ярдов, но для Аллейна они словно бы обратились в футы. Двое взглянули в глаза друг друга, и полицейский сказал себе: «К этому типу следует присмотреться. Явный мерзавец.»

Калейдоскоп, щелкнув, смешался. Стеклышки скользнули, рассыпались и вновь собрались воедино. Поток людей, выливавшийся из здания, стекал по ступеням и расточался. Когда между фигурами вновь образовался просвет, белого человека в нем больше не было.

IV

— Дело тут вот какое, сэр, — торопливо говорил Чабб. — В номере один работы на целый день все равно не хватает, и опять же нас здесь двое, вот мы и стали подрабатывать работу по соседству, временно. К примеру, миссис Чабб спускается через день вниз, к мистеру Шеридану, прибирается там, а я хожу к Полковнику, — тут на площади живут полковник и миссис Кокбурн-Монфор, — каждую пятницу, на два часа, а воскресными вечерами мы сидим с ребенком в номере семнадцатом по Уок. И еще…

— Да, я понял, — сказал мистер Уипплстоун, надеясь остановить словоизвержение Чабба.

— Чтобы у нас тут какой недосмотр случился или неисправность, сэр, это ни в коем случае, — вставила миссис Чабб. — На нас никто не жалуется, сэр, честное слово, никто. Мы просто хотим с вами условиться.

— И конечно, сэр, жалованье наше соответственно урезается. Мы ничего другого и не ожидаем, сэр, как можно?

Они стояли бок о бок с обеспокоенными круглыми лицами, тараща глаза и приоткрыв рты. Мистер Уипплстоун выслушал их, храня на лице врожденное выражение внимательной отрешенности, и в конце концов согласился на их предложение — что шесть дней в неделю Чаббы будут с утра полностью находиться в его распоряжении, включая завтрак, ленч и обед; что при условии поддержания дома в должном порядке, они могут заниматься мистером Шериданом и кем им угодно по собственному усмотрению; что по пятницам мистер Уипплстоун станет второй раз завтракать и обедать в клубе или где-то еще, и что жалованье их, как выразился Чабб, «соответственно урезается».

— Большинство здешних, сэр, — принялся объяснять Чабб, когда эта договоренность была в основном достигнута и они перешли к обсуждению мелких деталей, — пользуются кредитом в «Неаполе». Возможно, и вы предпочтете иметь дело с ними.

— А насчет мясника, — сказала миссис Чабб, — так тут есть…

И они подробно рассказали ему об удобствах, с которыми сопряжена жизнь на Каприкорнах.

Мистер Уипплстоун сказал:

— Все это звучит весьма привлекательно. Знаете, я, пожалуй, пойду прогуляюсь и заодно огляжусь.

Так он и сделал.

«Неаполем» назывался один из четырех магазинчиков, стоявших на Каприкорн-Мьюс. В качестве «магазина» он был сведен до абсолютного минимума: узкой полоски пола, на которой покупатели стояли гуськом да и то не больше восьми человек зараз, если они соглашались потесниться. Владела магазинчиком итальянская чета — смуглый, всегда чем-то озабоченный муж и такая же смуглая, полная и веселая жена. В помощниках у них состоял здоровенный, шутливый кокни.

Магазинчик оказался очень мил. Владельцы сами солили бекон и ветчину. Мистер Пирелли изготовлял по собственному рецепту паштет и замечательно вкусный террин. Сыры тут были просто великолепные. Бутылки сухого «Орвьето» и других итальянских вин теснились на верхних полках. Другие полки были уставлены разного рода экзотическими деликатесами. Обитатели Каприкорнов частенько высказывались в том смысле, что «Неаполь» это карманный «Фортнум». Собак в магазин не допускали, но снаружи у дверей были предусмотрительно вделаны в стену крючья для поводков, и по утрам вдоль стены располагался целый собачий собор, состоявший из представителей самых разных пород.

Мистер Уипплстоун обогнул собак, вошел в магазин и купил многообещающего вида кусок «камамбера». В магазине присутствовал уже виденный им на улице багроволицый мужчина с армейской выправкой, неизменно одетый в безупречный костюм и перчатки; мистер Пирелли, обращаясь к нему, называл его «полковником». (Монфор? — подумал мистер Уипплстоун.) С ним была его супруга. Устрашающая дама, решил привередливый мистер Уипплстоун, с физиономией беспутного клоуна и чересчур расфуфыренная. На лицах обоих запечатлелось выражение старательной осмотрительности, которое мистер Уипплстоун приписал опасному воздействию сокрушительного похмелья. Дама, вытянувшись и замерев, стояла за спиной мужа, но когда мистер Уипплстоун приблизился к прилавку, отшагнула в сторону и врезалась в него, вонзив ему в ступню острый каблук.

— Виноват, — болезненно вскрикнул он и приподнял над головой шляпу.

— Ничего, не страшно, — сдавленно ответила дама, бросив на мистера Уипплстоуна взгляд, для описания которого ему удалось отыскать только два слова — «плотоядный» и «непроспавшийся».

Муж ее обернулся и, видимо, счел необходимым завязать разговор.

— Не очень-то тут поманеврируешь, — гаркнул он. — Что?

— Вполне, — ответил мистер Уипплстоун.

Он открыл кредит и вышел из магазин, намереваясь продолжить свои исследования.

Вскоре он оказался на том самом месте, где ему повстречалась черная кошка. Большой грузовик задом въезжал в гараж. Мистеру Уипплстоуну почудилось вдруг, что он краем глаза заметил быстро метнувшуюся тень, а когда грузовик затих, вроде бы даже услышал, почти услышал, бестелесный, жалобный вскрик. Однако никаких подтверждений эти фантазии не получили, и он, странно взволнованный, пошел дальше.

В самом конце Мьюс, за проулком, находится что-то вроде пещеры, бывшей прежде конюшней и затем переделанной в лавочку. В описываемое нами время здесь обитала толстая, злобного обличия женщина, лепившая из глины свиней, предназначенных служить либо упором для входной двери, либо — у этих на боках изображались розы и маргаритки, а в спинах имелись дырки, — сосудами для сметаны, а то и вазами для цветов, это уж какая кому приспеет фантазия. Размеры свиней менялись, но общее их устройство оставалось всегда одинаковым. Печь для обжига стояла у задней стены пещеры, и когда мистер Уипплстоун заглянул вовнутрь, толстая женщина вперилась в него из темноты неподвижным взглядом. Над входом висела вывеска: «Кс. и К. Санскрит. Свиньи».

«Истинно коммерческая прямота», — подумал мистер Уипплстоун, усмехаясь собственной шутке. Интересно, к какой национальности может принадлежать человек, носящий фамилию Санскрит. К итальянской, наверное. И что это за «Кс.» такое? Ксавье? «Зарабатывать на жизнь, бесконечно воспроизводя глиняных свиней? — подивился он. — Да, но что напоминает мне эта странная фамилия?»

Сознавая, что укрытая тенью женщина по-прежнему глядит на него он свернул в сторону Каприкорн-Плэйс и направился к розоватого кирпича стене на дальнем конце этой улочки. Через проем в стене можно было, покинув Каприкорны, выйти на узкий, идущий вдоль пределов Базилики проход, от которого ответвляется проулок, выводящий пешехода к Дворцовым Садам во всей их красе. Здесь воздымает свой гордый фасад посольство Нгомбваны.

Мистер Уипплстоун полюбовался розовым флагом с изображением зеленого копья и солнца и мысленно обратился к ним с речью. «Да, — сказал он, — вот и ты, и желаю тебе оставаться здесь подольше». Тут он вспомнил, что в скором, хоть и не определенном пока времени, но безусловно в ближайшем будущем, если конечно не случится ничего ужасного, посол и все присные его начнут, бесконечно переругиваясь, готовиться к государственному визиту их непредсказуемого Президента и выискивать за каждым деревом злоумышленников. Специальная служба примется изводить всех и вся дотошными жалобами, а МИД немного встряхнется, хотя бы отчасти утратив свою вечную невозмутимость. «Я-то со всем этим покончил, чему следует только радоваться (и пора бы мне свыкнуться с этой мыслью). Так я полагаю», — прибавил он. И мистер Уипплстоун, ощутив легкий укол боли, повернул к дому.

Глава вторая

Люси Локетт

I

Уже больше месяца мистер Уипплстоун жил в своем новом доме. Жил уютно и мирно, однако дремотным назвать его существование было нельзя. Напротив, смена обстановки словно бы пробудила его. Он уже совершенно приладился к жизни в Каприкорнах. «В сущности, — писал он в своем дневнике, — Каприкорны похожи на деревушку, обосновавшуюся в самом центре Лондона. В магазинах раз за разом сталкиваешься все с теми же людьми. Теплыми вечерами местные жители гуляют по улицам. Можно заглянуть в „Лик Светила“ и тебе поднесут, я рад это признать, весьма приличный, да что там, просто превосходный белый портвейн».

Дневник мистер Уипплстоун вел уже несколько лет. До нынешней поры он ограничивался в нем сухим изложением фактов, временами приправленном иронией, которой он отчасти прославился в МИД’е. Однако теперь его записи — сказывалось влияние новой обстановки — стали более пространными, порой даже игривыми.

Стоял теплый вечер. Окно в кабинете было открыто, шторы раздернуты. Закатный свет, пронизавший платаны и воспламенивший купол Базилики, уже блекнул. В воздухе витали ароматы свежеполитых садиков, приятные звуки шагов вперемешку с негромкими голосами вплывали в окно. Приглушенный рев Баронсгейт казался далеким, всего лишь фоном, подчеркивавшим царившую здесь тишину.

Он положил ручку, позволил моноклю выпасть из глазницы и с удовольствием оглядел комнату. Все чудесным образом встало по местам. Старая мебель, благодаря уходу Чаббов, положительно сияла. Красный кубок мерцал на подоконнике, а пейзаж Агаты Трой, казалось, светился собственным светом.

«До чего же все замечательно», — думал мистер Уипплстоун.

В доме было очень тихо. Чаббы, насколько он понимал, отправились по своим вечерним делам, впрочем, они приходили и уходили столь неслышно, что сказать что-либо наверняка было невозможно. Пока он возился с дневником, до него доносились какие-то шаги на ведущих в полуподвал железных ступеньках. Мистер Шеридан был у себя, принимал гостей.

Он выключил настольную лампу и подошел к окну. Только двое людей и виднелись на улице — мужчина и женщина, приближавшиеся со стороны Каприкорн-Сквер. Свет из раскрытых дверей «Лика Светила» на миг окатил их, позволив мистеру Уипплстоуну разглядеть обоих получше. Оба оказались неумеренно толстыми, что же до женщины, в ней проглянуло что-то знакомое.

Они приближались, погружаясь в тень от платанов и вновь выходя из нее. Повинуясь смешному порыву — как будто он за ними подглядывал! — мистер Уипплстоун немного отступил от окна. Женщина, казалось, смотрела ему прямо в глаза: мысль нелепая, поскольку видеть его она не могла.

Теперь он понял, кто это: миссис или мисс Кс. Санскрит. А ее спутник? Брат или супруг? Почти наверное брат. Свиноваятели.

Они уже покинули тень и, облитые светом, пересекали Уок. И он, наконец, увидел обоих во всей их кошмарной красе.

Жуткое впечатление создавалось не только тем, что они заплыли жиром настолько, что могли бы позировать друг дружке в качестве натурщиков для их скульптурных творений, и не тем, что разряжены они были совершенно непристойным образом. В наши отличающиеся вседозволенностью дни никакой наряд чрезмерно непристойным не кажется. И не только в том было дело, что мужчина носил браслеты на запястьях и лодыжках, ожерелье и серьги, что волосы его спадали из-под расшитой головной повязки, словно болотные водоросли. Не только в том, что женщина (лет пятидесяти, не меньше, подумал мистер Уипплстоун) напялила великанские шорты из черной кожи, черную шнурчатую блузу и черные сапоги. Сколь ни чудовищными выглядели эти гротескные украшения, они совершенно меркли в сравненьи с глазами и ртами Санскритов, густейшим образом накрашенными у обоих, как с почти паническим чувством увидел теперь мистер Уипплстоун.

«Им здесь не место, — подумал он, неосознанно стараясь защитить нормальность Каприкорнов. — Людям вроде них. Таким следует жить в Челси. Или где-то еще.»

Они пересекли Уок. И уже подходили к дому. Он еще немного отступил от окна. Щелкнула калитка, они спустились по железным ступенькам. Мистер Уипплстоун услышал, как внизу звякнул дверной звонок. Услышал голос мистера Шеридана. Гостей впустили.

«Ну и дела! — подумал он, мысленно перейдя на язык своей юности. — Это уж слишком! А выглядит вполне приличным человеком».

Это он вспомнил о своей краткой встрече с мистером Шериданом.

В конце концов он уселся в кресло и раскрыл книгу. Хоть не шумят они там, внизу, и на том спасибо. Звуков снизу доносилось немного, вернее сказать совсем никаких не доносилось. Возможно, размышлял он, Санскриты являются медиумами. Возможно, мистер Шеридан — приверженец спиритизма или состоит в каких-нибудь «посвященных». У этих-то как раз такой вид. Если не хуже. Он выбросил их из головы и погрузился в мемуары прежнего главы своего Отдела. Не слишком увлекательное чтение. Обложка с помпой сообщала о десятилетнем интервале, который пришлось выдержать со дня смерти автора, прежде чем приступить к публикации. Бог его знает почему, думал мистер Уипплстоун, — одряхлевший зануда не мог сообщить ничего, способного возмутить душевный мир даже самой впечатлительной старой девы.

Внимание мистера Уипплстоуна то и дело отвлекалось. Он вдруг осознал, что его почти неосознанно тревожит что-то, некий звук, которого он предпочел бы не слышать, нечто, ассоциируемое с озабоченностью и тревогой. Где-то на улице мяукала кошка.

«Пф!» — подумал он, если конечно, можно подумать «пф!». Похоже, Лондон просто кишит кошками. Вообще-то на каприкорновских улицах он встречал немало этих изнеженных домашних любимиц. В «Лике Светила» имелась одна — большая, пестрая, и в «Неаполе» тоже проживала этакая белая недотрога. Кошки.

Звук приблизился. Теперь кошка мяукала совсем рядом. Он бы, пожалуй, сказал, что бедняга сидит на тротуаре, глядя на его дом. А то и на него самого. И мяукает. Настойчиво. Мистер Уипплстоун прилагал большие усилия, чтобы не обращать на нее внимания. Он вновь уставился в книгу. Может, включить погромче радио, чтобы заглушить этот звук? Звук между тем еще усилился. Мяуканье, поначалу далекое и прерывистое, стало теперь настойчивым и близким.

«Не стану я выглядывать в окно, — в отчаянии думал мистер Уипплстоун. — А то еще заметит».

«Вот черт! — воскликнул он три минуты спустя. — И как только людям не стыдно выгонять кошку на улицу! Надо будет пожаловаться!»

Прошло еще три минуты и он, хоть и противясь этому всеми фибрами души, все же выглянул в окно. И ничего не увидел. Кошачьи жалобы звучали так близко, что мистер Уипплстоун проникся опасениями за свой рассудок. Ну конечно же, она на крыльце! Вот она где. На ступеньках, ведущих к его входной двери. «Нет! — решил он. — Нет, это совсем ни к чему. Это следует прекратить. Тут и опомниться не успеешь, как…»

Он и опомниться не успел, как уже проскочил прихожую и принялся возиться с дверным запором. Поскольку Чаббы отсутствовали, цепочка была не накинута, впрочем, едва он самую малость приотворил дверь, как мимо его ноги — он и сделать-то ничего не успел, — тенью метнулось какое-то тощее существо.

Мистер Уипплстоун впал в театральный гнев. Он захлопнул дверь и прислонился к ней спиной, уставясь на незванную гостью.

Да, он знал это с самого начала. История, если можно назвать историей происшествие всего лишь месячной давности, повторялась. Приняв жалкое обличье маленькой черной кошки, все той же, но теперь совсем изможденной — глаза ее были мутны, шерсть торчала дыбом. Она сидела, глядя на него и, как прежде, разевая рот, но уже беззвучно. Мистера Уипплстоуна только на то и хватало, чтобы в ужасе взирать на нее. Внезапно задние лапы кошки дрогнули, и она проделала тот же фокус, что и в прошлый раз — вскочила ему на грудь.

Когда ладонь мистера Уипплстоуна коснулась тощего кошачьего тельца, он поразился, откуда у нее взялись силы для прыжка. Кошка мурлыкала, сердце ее, казалось, билось прямо под его пальцами.

«Это уж слишком, — повторял он, неся кошку в гостиную. — Возьмет вот и помрет, хорошенькая выйдет история».

После минуты путанных размышлений он снес ее на кухню и, по-прежнему придерживая рукой, вытащил из холодильника молоко, налил немного в блюдце, добавил из крана горячей воды и, поставив блюдце на пол, посадил кошку рядом. Поначалу ему показалось, что она — мистер Уипплстоун был почему-то уверен, что это не кот, а кошка, — молока не заметила: она приникла к полу, глаза ее оставались полузакрытыми. Он пододвинул блюдце поближе. У кошки дрогнули усы и она, с такой внезапностью, что мистер Уипплстоун едва не подпрыгнул, принялась лакать — жадно, лихорадочно, как будто внутри у нее заработал некий обезумевший двигатель. На мистера Уипплстоуна она оглянулась только один раз.

Блюдце он пополнял дважды. Последней порции она не одолела. Подняла мокрую от молока мордочку, посмотрела на него, сделала неуверенную попытку умыться, но тут же плюхнулась на пол и заснула.

Некоторое время спустя он услышал, как из квартиры внизу расходятся гости. Вскоре после этого в дом вошли почти неслышные, как обычно, Чаббы. Мистер Уипплстоун уловил лишь легкий звон накидываемой дверной цепочки. Ему пришло в голову, что они, возможно, «обихаживали» мистера Шеридана с его гостями.

— Э-э… это вы, Чабб? — позвал он.

Чабб открыл дверь кухни и застыл на пороге, круглощекий, румяный, за ним маячила жена. Мистера Уипплстоуна удивила некоторая боязливость, сквозившая в их лицах.

— Посмотрите-ка на нее, — сказал он.

Чабб уже смотрел, без приглашения. Кошка лежала, будто тень, на коленях мистера Уипплстоуна.

— Кошка, сэр, — предположительным тоном высказался Чабб.

— Приблудная. Я с ней уже встречался раньше.

Из-за спины мужа послышался голос миссис Чабб:

— А это не опасно, сэр? Вид у нее какой-то нездоровый.

— Просто изголодалась.

Миссис Чабб пощелкала языком.

— Больно она тихая, сэр, правда? — сказал Чабб. — Уж не померла ли?

— Она спит. Полбутылки молока вылакала.

— Вы меня извините, сэр, — сказала миссис Чабб, — но только вы бы ее лучше не трогали. Вы же не знаете, где она раньше была, верно, сэр?

— Верно, — сказал мистер Уипплстоун и добавил странно дрогнувшим голосом. — Я знаю только, где она теперь.

— Хотите, Чабб от нее избавится, сэр?

Это предложение показалось ему отвратительным, однако ответить он постарался по возможности легким тоном:

— Нет, я думаю не стоит. Утром я сам о ней позабочусь. Позвоню в Общество защиты животных.

— Я только к тому, сэр, что если вы ее выставите, она отправится туда, где живет.

— А то еще, — предложил Чабб, — я могу снести ее в садик на заднем дворе. Вроде как на ночь.

— Да, — выдавил мистер Уипплстоун, — спасибо. Не беспокойтесь. Я что-нибудь придумаю. Спасибо.

— Спасибо, сэр, — бессмысленно откликнулись Чаббы.

Поскольку сразу они не ушли, и поскольку мистер Уипплстоун пребывал в несколько растрепанном состоянии, он к собственному удивлению поинтересовался:

— Приятно провели вечер?

Ответа не последовало. Подняв глаза, мистер Уипплстоун обнаружил, что они молча таращатся на него.

— Да, сэр, спасибо, — еще немного помолчав, сказали оба.

— И прекрасно! — воскликнул он с фальшивой сердечностью, напугавшей его самого. — Превосходно! Спокойной ночи, Чабб. Спокойной ночи, миссис Чабб.

Когда они удалились, мистер Уипплстоун погладил кошку. Она открыла затуманенные глаза — или уже не такие затуманенные? — вопросительно дрогнула и снова заснула.

Чаббы прошли на кухню. Он ясно слышал, как они открыли холодильник, как вода полилась из крана. Блюдце моют, виновато подумал он.

Мистер Уипплстоун подождал, когда Чаббы поднимутся наверх, и после этого сам воровато проскользнул на кухню, держа кошку в руках. Он вдруг вспомнил, что не доел эскалоп, приготовленный миссис Чабб к обеду.

На сей раз кошка проснулась и основательно подзаправилась эскалопом.

Чтобы попасть в садик за домом, нужно было пройти коридором и спуститься по крутоватым ступенькам. С кошкой на руках это оказалось не простым делом, так что спуск получился довольно шумным, хорошо еще, помог свет проникавший из-за штор на окнах полуподвальной квартиры мистера Шеридана. Этот же свет помог мистеру Уипплстоуну отыскать у дальней стены дворика клочок земли, на котором ничего не росло посажено. На него он и опустил свою ношу.

Он подумал, что кошка может скакнуть в темень и удрать, однако нет: после довольно долгой паузы она занялась тем, ради чего ее сюда принесли. Мистер Уипплстоун тактично отвернулся.

Сквозь щелку между шторой и оконной рамой за ним наблюдал кто-то невидимый.

Тень на шторе почти наверняка принадлежала мистеру Шеридану, почти наверняка он-то и подглядывал в щелку, исчезнувшую чуть ли не сразу за тем, как обернулся мистер Уипплстоун. Тень тоже исчезла.

В этот же миг легкий шум вверху заставил его поднять взгляд к верхнему этажу дома. Как раз вовремя, чтобы увидеть как закрывается окно в спальне Чаббов.

Разумеется, предположение, будто и они следили за ним, было беспочвенным.

— Что-то у меня воображение разыгралось, — подумал мистер Уипплстоун.

Легкое ритмичное шкрябанье заставило его обернуться к кошке. С прижатыми ушами и с ревностным сосредоточением, красноречиво свидетельствующем о ее способности восстанавливать силы, кошка ликвидировала учиненный ею непорядок. Затем последовали скрупулезные гигиенические процедуры, покончив с которыми, она подмигнула мистеру Уипплстоуну и потерлась похожей на орех головкой о его лодыжку.

Он поднял ее с земли и вернулся в дом.

II

В фешенебельном и довольно дорогом зоологическом магазине, расположенном сразу за углом Баронсгейт, имелась консультационная комната, в которой по средам принимал ветеринарный хирург. Мистеру Уипплстоуну как-то попалось на глаза его объявление, так что на следующее утро, как раз пришедшееся на среду, он вместе с кошкой отправился туда. Чаббам он сообщил об этом со всей сдержанностью и немногословностью, какие сумел приобрести за сорок лет дипломатической службы. Будь мистер Уипплстоун человеком менее рафинированным, мы могли бы, пожалуй, сказать, что в его действиях обозначилась некоторая вороватость.

Он сказал Чаббам, что собирается «отнести животное туда, где о нем позаботятся». Чаббы пришли к заключению, что это эвфемизм, заменивший слово «усыпить», и он не стал их разубеждать. Также не счел он необходимым упоминать и о том, что «животное» провело ночь на его кровати. Кошка разбудила его на рассвете, тронув лапкой за лицо. Когда он открыл глаза, кошка поиграла с ним, перекатываясь с боку на бок и поглядывая на него из-под лапы. А когда вошел с утренним завтраком на подносе Чабб, мистеру Уипплстоуну удалось набросить на кошку одеяло, за что она чуть позже была вознаграждена блюдцем молока. Он спустился вниз, прикрывая ее номером «Таймс», улучив минуту, выпустил ее через заднюю дверь в садик и лишь после этого привлек к ней внимание миссис Чабб. Кошка к тому времени уже громко требовала, чтобы ее впустили.

И вот теперь он сидел на мягкой скамье в крохотной ожидательной комнатке плечом к плечу с несколькими баронсгейтскими дамами с собачками. Ближайшей его соседкой оказалась та самая, что отдавила ему ногу в «Неаполе», миссис Монфор, как он впоследствии выяснил, полковничиха. С того случая они при встречах желали друг дружке доброго утра, пожелали и теперь. В общем и целом она производила на мистера Уипплстоуна жутковатое впечатление, хотя и не столь сильное, как оставленное прошлым вечером ваятельницей свиней. Разодетая по обыкновению в пух и прах миссис Монфор держала на коленях пекинеса, который бросив на кошку мистера Уипплстоуна один-единственный презрительный взгляд, повернулся к ней спиной. Кошка, впрочем, и вовсе смотрела сквозь него.

Мистер Уипплстоун отчетливо сознавал, что смахивает со стороны на персонажа какой-то комедии. Единственным вместилищем для кошки, какое удалось отыскать Чаббам, оказалась старая птичья клетка, в которой некогда обитал их ныне покойный попугай. Сидевшая в ней кошка имела вид чрезвычайно разгневанный, а нянчившийся с нею мистер Уипплстоун с моноклем в глазу — и вовсе глупый. Некоторые из дам обменялись насмешливыми взглядами.

— Как зовут киску? — спросила сверх-деловитая ассистентка хирурга, держа наготове карандаш и блокнот.

Мистер Уипплстоун понял, что если он скажет «не знаю» или «никак пока не зовут», он окончательно падет в глазах всех этих женщин.

— Люси, — ответил он и, словно спохватившись, добавил, — Локетт.

— Чудненько! — весело откликнулась ассистентка и записала имя в блокнот. — Вам ведь не было назначено, так?

— Боюсь, что нет.

— Ничего, Люси долго ждать не придется.

Из приемной хирурга появилась женщина с крупным, сердитым, короткошерстным котом на руках.

Шерсть новоокрещенной Люси встала дыбом. Она издала звук, позволявший заключить, что терпение ее лопнуло. Кот на руках женщины взвыл. Собаки обменялись несколькими многомысленными гортанными замечаниями.

— О Боже! — сказала женщина и улыбнулась мистеру Уипплстоуну. — Замолчи Бардольф, не будь идиотом.

Когда они ушли, Люси задремала, а миссис Монфор спросила:

— Ваша кошечка очень больна?

— Нет! — почти выкрикнул мистер Уипплстоун и поспешил объяснить, что Люси кошка приблудная и очень изголодавшаяся.

— Как вы мило о ней заботитесь, — сказала миссис Монфор. — Некоторые ужасно обращаются с животными, я просто заболеваю, когда это вижу. Так уж я устроена.

Она повернулась к мистеру Уипплстоуну:

— Я Китти Монфор. Мой муж военный, знаете, с таким красным лицом. Полковник Монфор.

Загнанному в угол мистеру Уипплстоуну пришлось представиться.

От миссис Монфор тянуло густыми духами и джином.

— Я знаю, — игриво сказала она, — вы здесь человек новый, верно? Номер один по Уок? Ваш Чабб приходит к нам по пятницам.

Мистер Уипплстоун, обладатель безупречных манер, поклонился настолько низко, насколько позволила птичья клетка.

Миссис Монфор улыбнулась ему и положила руку в перчатке на клетку. В этот миг за спиной мистера Уипплстоуна открылась дверь. Улыбка миссис Монфор застыла, словно уголки губ ее прихватили булавками. Она отдернула руку и уставилась прямо перед собой.

В магазин вошел совершенно черный мужчина в ливрее с белой афганской борзой на алом поводке. Мужчина остановился, оглядывая комнату. На скамье, по другую сторону от миссис Монфор имелось свободное место. По прежнему глядя перед собой, она подвинулась так, что ни справа, ни слева от нее достаточного пространства не осталось. В тот же миг и мистер Уипплстоун подвинулся, увеличив расстояние между собой и соседкой, и жестом пригласил мужчину присесть. Мужчина сказал: «Спасибо, сэр», — и остался стоять. На миссис Монфор он не взглянул. Гончая потянулась носом к клетке. Люси не проснулась.

— На твоем месте, я бы не подходил к ней слишком близко, дружок, — сказал мистер Уипплстоун и погладил пса.

— Мы с тобой знакомы, — продолжал он. — Ты из посольства, верно? Агман.

— Люси Локетт? — произнесла, появляясь из двери ассистентка хирурга. — Мы с нетерпением ожидаем ее.

Консультация получилась короткой, но исчерпывающей. Люси Локетт оказалось месяцев семь от роду, температура нормальная, парша, глисты и паразиты отсутствуют, она сильно истощена и потому пребывает далеко не в лучшем состоянии. Тут ветеринар немного заколебался.

— У нее несколько шрамов, — сказал он, — и сломанное ребро, которое, правда, уже успело срастись. О ней плохо заботились и, боюсь, даже мучили.

И заметив выражение ужаса на лице мистера Уипплстоуна, он весело добавил:

— Впрочем, ничего такого с чем не справятся таблетки и хорошее питание.

Еще он добавил, что у нее удалены яичники. Она наполовину сиамка, наполовину Бог знает кто, сказал он ероша шерсть Люси и поворачивая ее так и этак. Он рассмеялся, увидев белый кончик хвоста, и сделал Люси укол.

Люси вытерпела это недостойное обращение с полнейшим равнодушием, но едва ее отпустили, вспрыгнула своем защитнику на руки и проделала уже привычный фокус, засунув голову под пиджак и прижавшись к его сердцу.

— Привязалась к вам, — сказал ветеринар. — У этих животных развито чувство благодарности. Особенно у кошечек.

— Я ничего в них не смыслю, — поспешно откликнулся мистер Уипплстоун.

Уговоры продавца зоомагазина и обуявшая мистера Уипплстоуна растерянность привели к тому, что на обратном пути он купил кошачью корзинку, фарфоровую тарелочку с надписью «Кискина миска», гребешок, щетку и ошейник, на который он заказал металлическую бирку с надписью «Люси Локетт, Каприкорн-Уок, 1» и номером своего телефона. Продавец продемонстрировал ему также маленькую красную шлейку для прогулок и заверил, что при наличии терпения, кошка вскоре согласится ее носить. Он примерил шлейку на Люси, результат оказался настолько симпатичным, что мистер Уипплстоун купил и шлейку тоже.

Оставив клетку в магазине и сказав, что за ней зайдут, тяжело нагруженный мистер Уипплстоун с Люси за пазухой поспешил домой, предвкушая встречу с Чаббами и призывая на помощь весь свой дипломатический опыт. Он и не думал, что несет под пиджаком собственную судьбу.

III

— Очаровательно, просто очаровательно, — повторял мистер Уипплстоун, поворачиваясь от хозяина дома к хозяйке, слегка наклоняя голову и горбя плечи — манера, некогда широко распространенная среди людей его профессии. — Я в совершенном восторге.

— Подлейте себе, — сказал Аллейн. — Я ведь предупредил, что приглашаю вас не без задней мысли, так?

— Готов, готов ко всему; но повторяю, это было очаровательно. И портвейн превосходный.

— Я вас оставлю, — предложила Трой.

— Нет, зачем же, — сказал Аллейн. — Если всплывет что-нибудь сверхсекретное и конфиденциальное, мы тебя сами выставим. А так ты лишь украсишь наше общество, не правда ли, мистер Уипплстоун?

Мистер Уипплстоун разразился речью о том, какое удовольствие он испытывает, каждый вечер созерцая «Трой» на своим камином, и сколько радости ему доставляет возможность созерцать саму художницу у ее собственного очага. Он немного запутался, но все же вышел из положения с честью.

— Но когда же, — спросил он в завершение речи, — мы перейдем к вашей задней мысли?

— В общем, уже пора, — ответил Аллейн. — Это отнимет некоторое время.

По предложению Трой они перебрались вместе с портвейном в ее стоящую отдельно от дома студию и уселись перед широким окном, выходящим на окутанный сумерками лондонский парк.

— Я хочу выдоить из у вас кое-какие сведения, — сказал Аллейн. — Вы ведь были чем-то вроде эксперта по Нгомбване?

— По Нгомбване? Я! Это слишком сильно сказано, мой дорогой. Я провел в ней три года в молодости.

— Мне казалось, что совсем недавно, когда она получила независимость?..

— Да, меня посылали туда. На переходный период — думаю, главным образом потому, что я знаю язык. До некоторой степени я сделал его чем-то вроде моей специальности.

— Вы и теперь его помните?

— Опять-таки, до некоторой степени. Да, пожалуй. Помню, — он вгляделся в Аллейна поверх стакана. — Вы случаем не перебрались в Специальную службу?

— Превосходный образчик мгновенной дедукции. Нет, не перебрался. Но можно сказать, что меня неофициально подключили к ней на какое-то время.

— На время предстоящего визита?

— Да, пропади он пропадом. Соображения безопасности.

— Понимаю. Работа трудная. Кстати, вы же должны были в одно время с Президентом учиться в… — начал мистер Уипплстоун, но сам себя перебил. — Значит, наверху решили, что вы сможете привнести в отношения с ним личную нотку.

— Как быстро вы соображаете! — сказала Трой, и мистер Уипплстоун благодарно хмыкнул.

— Я с ним виделся три недели назад, — сказал Аллейн.

— В Нгомбване?

— Да. Давил на него как только мог.

— Что-нибудь выдавили?

— Ничего стоящего: хотя нет, не так. Он обещал не противиться нашим мерам предосторожности, однако что он при этом имел в виду остается тайной. Я бы сказал, что мы с ним еще хлебнем горя.

— Итак? — сказал мистер Уипплстоун, откидываясь на спинку кресла и раскачивая на ленточке монокль — жест, как понял Аллейн, вошедший в привычку у человека, полжизни проведшего за столом переговоров. — Итак, мой дорогой Родерик?

— Вы согласны помочь мне?

— Определенно.

— Я был бы очень вам благодарен, если бы вы — как это теперь говорится? — накачали меня общими сведениями о Нгомбване. Вашими личными впечатлениями. Например, много ли людей, по-вашему, имеют причины желать смерти Громобоя?

— Громобоя?

— Таково, как их превосходительство не уставали напоминать мне, было его школьное прозвище.

— Что ж, оно ему подходит. В общем и целом я бы остановился на цифре двести, это самое малое.

— О Господи! — воскликнула Трой.

— А не могли бы вы, — спросил ее муж, — назвать несколько имен?

— Честно говоря, нет. Конкретных имен назвать не могу. Но опять-таки, если говорить вообще, это обычная история во всех африканских государствах, ставших недавно независимыми. Прежде всего, речь идет о нгомбванских политических противниках Президента, которых ему удалось одолеть — те, что уцелели, либо сидят по тюрьмам, либо обосновались в нашей стране и дожидаются его свержения или смерти в результате успешного покушения.

— Специальная служба тешит себя надеждой, что в ее распоряжении имеется практически полный список этих людей.

— Не сомневаюсь, — сухо откликнулся мистер Уипплстоун. — Мы тоже ей тешились, пока в один прекрасный день в Мартинике некий, решительно никому неизвестный обладатель поддельного британского паспорта не выпалил в Президента из револьвера, однако промахнулся и затем с куда большим успехом выстрелил себе в голову. Никакого досье на этого человека не имелось, так что личность его остается неизвестной и поныне.

— Я напомнил Громобою об этом случае.

Мистер Уипплстоун не без лукавства сообщил Трой:

— А знаете, он информирован гораздо лучше моего. Как по-вашему, чего он от меня добивается?

— Понятия не имею. Но продолжайте. Я, по крайней мере, совсем ничего не знаю.

— Так вот. Среди его африканских врагов имеются и экстремисты, которым была не по вкусу его умеренность в начальную пору и особенно его нежелание единым махом вышвырнуть из страны всех европейских советников и официальных лиц. То есть вам предстоит иметь дело еще и с кучей неприемлющих белых людей террористов, когда-то выступавших за независимость, но теперь готовых произвести полный поворот кругом и уничтожить правительство, которое они сами помогали создать. Число их последователей неизвестно, однако число это безусловно не малое. Но, дорогой мой, вы же и сами все это знаете.

— В последнее время он высылает все больше белых, не так ли? Хочется ему того или не хочется.

— Его вынуждают к этому крайние элементы.

— Итак, — сказал Аллейн, — картина возникает знакомая и, видимо, неизбежная. Национализация всех иностранных предприятий и присвоение собственности, находившейся в руках европейских и азиатских колонистов. В среде которых мы обнаруживаем людей, охваченных самым ярым негодованием.

— Именно так. И у них есть все основания негодовать. Многие оказались разорены. Весь их образ жизни разрушен, а ни к какому иному они приспособиться не могут.

Мистер Уипплстоун почесал пальцем нос.

— И должен сказать, — добавил он, — хоть вам и без меня это известной, среди них попадаются очень неприятные личности.

— А зачем он сюда приезжает? — спросила Трой. — Я о Громобое.

— Официально затем, чтобы обсудить в Уайтхолле насущные потребности его развивающейся страны.

— Причем Уайтхолл изображает невероятную радость, а люди Специальной службы зеленеют от дурных предчувствий.

— Вы сказали «официально», мистер Уипплстоун? — переспросила Трой.

— Я так сказал, миссис Рори? — Да. Да, из относительно надежных источников просочились слухи, что Президент надеется провести с несколькими соперничающими компаниями переговоры о передаче им управления месторождениями нефти и меди, отобранными у прежних владельцев, потративших огромные средства на их разработку.

— Совсем весело! — сказал Аллейн.

— Я не хочу, конечно, сказать, — мирно продолжил мистер Уипплстоун, — что лорд Карали или сэр Джулиус Рафаэл, или кто-то из их ближайших помощников способны организовать гибельное для Президента покушение.

— И на том спасибо!

— Однако за спинами этих августейших особ теснится множество озлобленных держателей акций, администраторов и тех, кто на этих месторождениях работал.

— Среди которых вполне может обнаружиться какой-нибудь поклонник тактики плаща и кинжала. И помимо всех этих людей, обладающих более или менее очевидными мотивами, — продолжал Аллейн, — существуют еще те, которых полицейские не любят сильнее всего — фанатики. Какой-нибудь ненавистник чернокожих, одинокая женщина, которой сниться черный насильник, человек, соорудивший себе личного черного антихриста, или тот, кому любой чернокожий сосед представляется угрозой его существованию. Люди, с языка которых то и дело слетают фразочки вроде «черная образина, черномазая сволочь, надо б черней да некуда, вот отдам тебя черному человеку». Черный, значит плохой. И точка.

— А для Черных Пантер точно также звучит слово «белый», верно? — вставила Трой. — Это война образов.

Мистер Уипплстоун, испустив негромкий, уютный вздох, вновь занялся портвейном.

— Хотел бы я знать, — сказал Аллейн, — какая доля этого абсолютного антагонизма таится под темной кожей самого старины Громобоя.

— На тебя он во всяком случае не распространяется, — сказала Трой, и не услышав ответа спросила: — я права?

— Мой дорогой Аллейн, насколько я понял, по отношению к вам он продемонстрировал самые дружеские чувства.

— О да! Да, конечно. Они из него били струей. И знаете, мне чрезвычайно неприятна мысль о том, что эти струи могли послужить завесой для куда менее приязненных чувств. Глупо, не правда ли?

— Строить предположения касательно отношений, не являющихся четко обозначенными, значит совершать большую ошибку, — объявил мистер Уипплстоун.

— А где вы видели другие отношения?

— Да. Пожалуй, нигде. Мы, разумеется, делаем, что можем, посредством договоров и соглашений, но, вероятно, вы правы.

— Он старался, — сказал Аллейн. — Поначалу он старался создать своего рода многорасовое общество. Он считал его жизнеспособным.

— Вы с ним касались этой темы? — спросила Трой.

— Ни единым словом. Да ее и не следовало касаться. Мое задание было и без того слишком щекотливым. Знаете, у меня создалось впечатление, что его роскошное гостеприимство по крайней мере отчасти вдохновлялось желанием… ну, скомпенсировать перехлесты нового режима.

— Очень может быть, — согласился мистер Уипплстоун. — Хоть наверняка и не скажешь.

Аллейн вынул из нагрудного кармана несколько сложенных листков бумаги.

— Специальная служба передала мне список коммерческих и профессиональных фирм, а также отдельных личностей, изгнанных из Нгомбваны, с примечаниями относительно тех их прошлых обстоятельств, которые могут выглядеть хотя бы в малой мере подозрительными.

Он опустил взгляд на листки.

— Фамилия Санскрит вам что-нибудь говорит? — спросил он. — Кс. и К. Санскриты, если точнее. Дорогой мой, что с вами такое?

Мистер Уипплстоун нечленораздельно вскрикнул, поставил стакан с портвейном, хлопнул в ладоши и ударил себя по лбу.

— Эврика! — не без изящества воскликнул он. — Вот оно! Ну, наконец-то! Наконец-то!

— Рад за вас, — сказал Аллейн, — и с удовольствием выслушаю все остальное. Что вы такое вспомнили?

— «Санскрит, Импортная и торговая компания, Нгомбвана».

— Так и есть. Вернее, было.

— На авеню Эдуарда Седьмого.

— Точно, там я ее и видел, только теперь улица называется как-то иначе. И Санскрита вытурили из страны. Но почему вы так взволновались?

— Потому что я его видел вчера вечером.

— Что?

— Да, скорее всего это были они. Они похожи, как две препротивных свиньи.

— Они? — переспросил Аллейн, бросая взгляд на жену, в ответ мгновенно скосившую глаза к носу.

— Как же я мог забыть! — риторически восклицал мистер Уипплстоун. — В свое время я каждый день проходил мимо этого дома.

— Вижу, вас лучше не перебивать.

— Дорогая моя миссис Родерик, дорогой Родерик, прошу вас, простите меня, — порозовев, взмолился мистер Уипплстоун. — Я должен объяснить, чем вызвана моя неуместная экстравагантность. Видите ли…

И он объяснил, рассказав обо всем, включая и мастерскую по производству свиней, с точностью, которой так не хватало первым его восклицаниям.

— Признайте, — сказал он, закончив рассказ, — что это удивительнейшее совпадение.

— Да уж, — сказал Аллейн. — А хотите послушать, что имеет сказать об этом человеке, о К. Санскрите, Специальная служба.

— Еще бы я не хотел!

— Ну так слушайте. Кстати говоря, это что-то вроде сокращенного изложения его досье, обнаруженного одним из людей Фреда Гибсона в Криминальном архиве. «Санскрит, Кеннет — ни больше, ни меньше. Возраст: около 58. Рост: 5 футов, 10. Вес: 16 стоунов, 4. Очень толст. Волосы светлые, длинные. Манера одеваться: эксцентричная, ультрасовременная. Браслеты, в том числе и ножные, ожерелья. Пользуется косметикой. Возможно, гомосексуалист. Носит в проколотом ухе кольцо. Происхождение: неопределенное. Называет себя голландцем. Фамилия, вероятно, представляет собой искажение какого-то иностранного имени. Осужден за мошенничество с элементами оккультизма: Лондон, 1940. Отсидел три месяца. Подозревался в связях с транспортировкой наркотиков, 1942. С 1950 занимался импортом керамики, драгоценностей и галантереи в Нгомбвану. Крупное, очень доходное предприятие. Владел несколькими кварталами жилых домов и офисов, ныне перешедшими в собственность Нгомбваны. Убежденный сторонник апартеида. Известен связями с расистскими и африканскими экстремистами. Единственный известный родственник: сестра, совместно с которой он в настоящее время владеет гончарной фирмой „Свинарник“, Каприкорн-Мьюс, Юго-Запад, 3.»

— Ну вот, видите! — сказал мистер Уипплстоун, разведя руки в стороны.

— Да. Вижу, хотя и не так чтобы ясно. У нас нет конкретных оснований для предположения, что Санскрит представляет угрозу для безопасности Президента. Это, впрочем, относится и к остальным именам из списка. Взгляните на него. Никого больше не припоминаете? Никаких совпадений?

Мистер Уипплстоун вставил в глазницу монокль и просмотрел список.

— Да, разумеется, — сдержанно сказал он. — Разочарованные африканцы, изгнанники. Нет, мне нечего добавить. Боюсь, дорогой мой, что помимо сообщения о странном совпадении, в силу которого один из ваших полуподозреваемых оказался моим соседом, никакой иной пользы я вам принести не смогу. Да говоря всерьез, и с этим соседом какая от меня польза? Трость надломленная, — вздохнул он, — увы, это все, что обо мне можно сказать.

— Как знать, как знать, — легко откликнулся Аллейн. — Кстати, посольство Нгомбваны находится где-то в ваших краях, не так ли?

— Да, так. Время от времени я даже сталкиваюсь с Карумбой, их послом. Мы с ним выходим прогуляться примерно в одно время. Приятный человек.

— Обеспокоен?

— Я бы сказал — ужасно.

— И были бы правы. Он места себе не находит от страха и доставляет Специальной службе чертову уйму хлопот. И что еще хуже, он теперь мертвой хваткой вцепился в меня. То, что к службе безопасности я никакого касания не имею, его не интересует. Он, видите ли, волнуется! Я же знаком с Громобоем и этого достаточно. Он хочет, чтобы я научил Специальную службу, как ей следует действовать. Представляете? Будь его воля, у них уже из каждой орнаментальной плевательницы торчал бы датчик тревожной сигнализации, а под кроватью Громобоя располагался бы пост службы безопасности. Хотя, должен сказать, я его не виню. Прием-то ему придется устраивать. Вы, я полагаю, приглашены?

— Да, приглашен. А вы?

— В совершенно ненужной мне роли одноклассника Громобоя. Вместе с Трой, разумеется, — сказал Аллейн, касаясь ее руки.

Последовала долгая пауза.

— Конечно, — сказал наконец мистер Уипплстоун, — в Англии подобного не случается. Да еще на приемах. Сумасшедшие все больше прячутся по кухням или еще где-нибудь.

— Или у окон в верхнем этаже какого-нибудь склада?

— Вот именно.

Зазвонил телефон, Трой вышла, чтобы ответить.

— Видимо, мне следует воздержаться от малоприятного замечания насчет того, что все-де рано или поздно случается в первый раз.

— Ну, что за глупости! — взволновался мистер Уипплстоун. — Глупости, дорогой мой! Уверяю вас! Глупости! Хотя, конечно, — смущенно добавил он, — говорят и такое.

— Будем надеяться, что это неправда.

Вернулась Трой.

— Посол Нгомбваны, — сказала она, — хочет переговорить с тобой, дорогой.

— Да благослови Господь его курчавые седины, — пробормотал Аллейн, возводя глаза к потолку.

У самой двери он остановился.

— Кстати, Сэм, вот вам еще одно совпадение по части Санскрита. Сдается мне, я тоже видел его — три недели назад, в Нгомбване, он стоял во всех его браслетах и серьгах на ступенях своего прежнего заведения. Или это был единственный и неповторимый Санскрит, или я сам — перемещенный голландец в бусах и светлых локонах.

IV

У Чаббов Люси особых возражений не вызвала.

— Раз она здорова, сэр, — сказала миссис Чабб, — так чего же я буду возражать. Пускай мышей отпугивает.

Всего за неделю Люси удивительным образом расцвела. Шерстка стала лоснистой, глаза яркими и вся она округлилась. Привязанность ее к мистеру Уипплстоуну становилась все более явственной, и он уже начал опасаться (что и отметил в своем дневнике), как бы ему не обратиться в трясущегося над нею старого дурака. «Очаровательная зверушка, — писал он. — Признаюсь, ее внимание мне льстит. А какие у нее милые повадки». Милые повадки состояли в том, что Люси не спускала с него глаз; что когда он приходил домой после часового отсутствия, встречала его так, словно он возвратился с Северного полюса; что она носилась под дому, задрав хвост и разыгрывая изумление при встречах с ним; и что по временам, охваченная внезапным приливом чувств, она хватала его за руку передними лапами, молотила по ней задними, притворялась будто вот-вот укусит, а после облизывала руку, громко мурлыча.

Иметь какое-либо дело с красной шлейкой она наотрез отказалась, но зато сопровождала мистера Уипплстоуна во время вечерних прогулок к немалому его испугу, во всяком случае поначалу. Впрочем, Люси хоть и убегала вперед, чтобы выскочить на него из какой-нибудь засады, от собственно улицы держалась подальше, так что совместные походы вскоре вошли у них в привычку.

Только одно обстоятельство огорчало обоих, обстоятельство довольно любопытное. Люси с довольным видом прогуливалась по Каприкорн-Мьюс, но лишь до тех пор, пока они не проходили мимо гаража и не оказывались ярдах в тридцати от свинодельной гончарни. Дальше она не шла ни в какую. Она либо удирала домой на собственный страх и риск, либо проделывала знакомый трюк — вспрыгивала мистеру Уипплстоуну на руки. В этих случаях он с огорчением обнаруживал, что Люси вся дрожит. Он решил, что кошка запомнила происшедший с нею несчастный случай, однако это умозаключение почему-то удовлетворяло его не вполне.

«Неаполя» она тоже побаивалась — из-за привязанных снаружи собак, однако во время одной из прогулок в магазинчике покупателей не оказалось, стало быть отсутствовали и собаки, так что Люси зашла вместе с хозяином вовнутрь. Мистер Уипплстоун извинился и взял ее на руки. Он уже подружился с мистером и миссис Пирелли и теперь рассказал им про Люси. Реакция их показалась ему несколько странной. Рассказ сопровождался восклицаниями «poverina» и иными звуками, посредством которых итальянцы общаются с кошками. Миссис Пирелли протянула Люси палец и негромко заворковала. Затем она заметила белый кончик хвоста и вгляделась в кошку внимательнее. После чего принялась что-то втолковывать мужу по-итальянски. Муж, серьезно кивая в ответ, раз десять подряд повторил «Si».

— Вы ее узнали? — спросил встревоженный мистер Уипплстоун. Они ответили, что вроде бы да. Миссис Пирелли по-английски почти не говорила. Женщина она была крупная, теперь же, пытаясь объяснить нечто мимическими средствами — надувая щеки и выставив перед грудью согнутые кренделем руки, — показалась еще крупнее. При этом она дергала головой в сторону ведущего к Баронсгейт проулка.

— Вы про этих гончаров! — воскликнул мистер Уипплстоун. — Хотите сказать, что это их кошка?

И тут он с изумлением увидел, как миссис Пирелли сделала еще один жест, куда более древний. Она перекрестилась. И положила ладонь на руку мистера Уипплстоуна.

— Нет-нет-нет, — сказала она. — Не отдавать обратно. Нет. Cavito, cavito.

— Кошка?

— Нет, синьор, — сказал мистер Пирелли. — Жена говорит «плохие». Они плохие, жестокие люди. Не возвращайте им вашу кошечку.

— Нет, — конфузясь, сказал мистер Уипплстоун. — Ни за что не верну. Благодарю вас. Я этого не сделаю.

И больше он никогда не водил Люси на Каприкорн-Мьюс.

Миссис Чабб Люси признала в качестве подательницы пищи и в соответствии с этим выполняла обязательный ритуал, состоявший в том, что Люси терлась головой о ее лодыжки. Мистера Чабба она попросту не замечала.

Изрядную часть времени она проводила в садике на заднем дворе, исполняя безумные балетные па в погоне за воображаемыми бабочками.

Как-то утром, в половине десятого — спустя неделю после обеда у Аллейнов — мистер Уипплстоун сидел у себя в гостиной, решая напечатанный в «Таймсе» кроссворд. Чабб отправился за покупками, а миссис Чабб, закончив домашние дела, «обихаживала» мистера Шеридана в его подвальной квартире. Мистера Шеридана, который, сколько сумел выяснить мистер Уипплстоун, чем-то там занимался в Сити, будними утрами дома никогда не бывало. Миссис Чабб должна была вернуться в одиннадцать, чтобы заняться вторым завтраком мистера Уипплстоуна. Заключенное ими соглашение работало лучше некуда.

Мистер Уипплстоун застрял на особо мудреном слове, и тут внимание его привлек странный шум, своего рода приглушенная жалоба Люси, словно бы мяукавшей с набитым ртом. Она вошла в комнату пятясь, опустив голову, приблизилась и уронила к его ногам что-то тяжелое. После чего села и уставилась на хозяина, склонив голову набок и вопросительно подрагивая, каковую ее манеру мистер Уипплстоун находил особенно милой.

— Ну, и что же ты мне притащила? — спросил он.

Он наклонился и поднял принесенный кошкой подарок. Это была керамическая штучка размером с медальон, однако тяжелая, и надо думать, заставившая потрудиться ее бедные маленькие челюсти. Глиняная, кусающая свой хвост рыбка, с одной стороны покрытая белой краской. В спине у рыбки была просверлена дырка.

— Где ты ее взяла? — строго спросил мистер Уипплстоун.

Люси приподняла лапку и улеглась, лукаво поглядывая на него, затем вдруг вскочила и выбежала из комнаты.

— Удивительное существо, — пробормотал мистер Уипплстоун. — У Чаббов она ее, что ли, стащила?

И как только миссис Чабб вернулась, он позвал ее и показал ей рыбку.

— Это не ваша, миссис Чабб? — спросил он.

У миссис Чабб имелся особый прием — не отвечать на вопрос сразу — к нему-то она теперь и прибегнула. Мистер Уипплстоун протянул ей рыбку, но она ее не взяла.

— Кошка откуда-то принесла, — объяснил мистер Уипплстоун, который всякий раз, как ему случалось упоминать Люси Локетт при Чаббах, почему-то принимал безразличный тон. — Не знаете, откуда это?

— Я думаю… наверное… я думаю, это мистера Шеридана, сэр, — наконец сказала миссис Чабб. — Вроде как одно из его украшений. Кошка небось залезает к нему в заднее окно, сэр, когда его открывают, чтобы проветрить. Как я сегодня сделала. Только я ее там ни разу не видела.

— Залезает? О Господи! Безобразие какое! Вы не могли бы вернуть эту штуку на место, миссис Чабб? Неудобно получится, если он ее хватится.

Миссис Чабб неуверенно взялась за вещицу двумя пальцами. Взглянув на нее, мистер Уипплстоун с удивлением обнаружил, что ее круглые щеки мертвенно побледнели. Он хотел спросить, хорошо ли она себя чувствует, но тут краска стала возвращаться, хоть и неровными пятнами.

— Все в порядке, миссис Чабб? — спросил он.

Казалось, она вот-вот ответит. Губы ее дрогнули, она провела по ним пальцами и в конце концов сказала:

— Я не хотела спрашивать, сэр, но надеюсь, вы нами довольны, мной и Чаббом?

— Конечно, — тепло сказал он. — В доме все идет как по маслу.

— Спасибо, сэр, — сказала миссис Чабб и вышла.

«Она хотела сказать что-то другое», — подумал мистер Уипплстоун.

Он слушал, как миссис Чабб поднимается наверх, и думал: «Хорошо бы она вернула эту дурацкую штуку на место». Через минуту она спустилась. Подойдя к окну гостиной, мистер Уипплстоун увидел, как она спустилась по ступенькам и скрылась в квартире мистера Шеридана. Через секунду дверь хлопнула, и миссис Чабб вышла наружу.

Белая глиняная рыбка. Что-то вроде медальона. Нет, право же, ему не следует обзаводиться привычкой внушать себе, будто все, что с ним происходит, уже случалось когда-то, будто он что-то такое слышал прежде о всякой вещи, какая попадается ему на глаза, а то и видел ее. Для таких ощущений наверняка существует научное объяснение. То ли одно полушарие мозга срабатывает на миллиардную долю секунды быстрее другого, то ли это как-то связано со «спиралью времени». Мистер Уипплстоун толком не помнил. Хотя с другой стороны, в случае с Санскритами все объяснилось самым обыденным образом: он действительно видел в прошлом их фамилию написанной на фронтоне здания. Просто забыл.

В этот миг Люси произвела один из своих взволнованных сценических выходов. Она влетела в комнату так, словно сам черт наступал ей на пятки, резко остановилась, прижав уши, и уставилась на мистера Уипплстоуна, как будто впервые его увидела: «О Боже! Ты!».

— Поди-ка сюда, — резко сказал он.

Люси сделала вид, что не слышит, рассеянно приблизилась, а затем вдруг вспрыгнула ему на колени и принялась потягиваться, укладываясь.

— Никогда больше, — сказал он, наблюдая за ее стараниями, — не забирайся в чужие квартиры и не воруй глиняных рыбок.

Чем дело пока и кончилось.

Кончилось-то кончилось, да только через пять дней, очень теплым вечером, она опять стянула медальон и приволокла его к хозяйским ногам.

Мистер Уипплстоун затруднился бы сказать, рассердило его это повторное преступление или позабавило. Он прочитал кошке нотацию, но она, похоже, не слушала, думая о чем-то своем. Он пребывал в нерешительности, не зная, как поступить — может быть, снова попросить миссис Чабб, чтобы утром она вернула вещицу на место? Нет, сказал он себе, так не годится.

Он повертел медальон в руке. На обратной его стороне была выжжен какой-то знак, похожий на волнистый «икс». Сверху дырка, явно для того, чтобы в нее продевать шнурок. Самая заурядная, ничем не примечательная вещица. Скорее всего, какой-нибудь сувенир, решил он.

Мистер Шеридан был дома. Свет падал на темную землю из открытого кухонного окна и пробивался в щель между шторами гостиной.

— Мороки с тобой не оберешься, — укорил Люси Локетт мистер Уипплстоун.

Он сунул медальон в карман пиджака, вышел через переднюю дверь, сделал шесть шагов по тротуару, вошел в чугунную калитку и по нескольким ступенькам спустился к двери мистера Шеридана. Предвкушавшую вечернюю прогулку Люси ему остановить не удалось. Она перепрыгнула через ногу хозяина, скатилась по ступенькам и спряталась за невысоким тисом.

Он позвонил.

Дверь открыл мистер Шеридан. В маленькой прихожей за его спиной горел свет, делая лицо хозяина дома почти неразличимым. Дверь в гостиную осталась открытой, и мистер Уипплстоун увидел, что там гости. Два видных мистеру Уипплстоун кресла стояли к нему спинками, но поверх них торчали верхушки голов.

— Прошу прощения, — сказал мистер Уипплстоун, — и не только за то, что вас потревожил, но и за, — он сунул руку в карман и вытащил медальон, — за это тоже.

Реакция мистера Шеридана странным образом напомнила реакцию миссис Чабб. Он замер. Возможно, в полном молчании прошла всего лишь пара секунд, однако к тому времени, когда он заговорил, стало казаться, будто их протекло куда больше.

— Я не понимаю, — произнес он, — вы разве…

— Я вам все объясню, — сказал мистер Уипплстоун — и объяснил.

Пока длились объяснения, человек, сидевший в одном из кресел, обернулся. Мистер Уипплстоун мог видеть только макушку, лоб и глаза, однако сомнений у него не осталось — это была миссис Монфор. Взгляды их встретились, она пригнулась и скрылась из виду.

Шеридан хранил молчание до конца рассказа да и по окончании оного тоже ничего не сказал. Он не сделал ни единой попытки вернуть себе свою собственность и лишь после того как мистер Уипплстоун вновь протянул ему медальон, поднял навстречу руку.

— Боюсь, бедная зверушка взяла в привычку пробираться в вашу квартиру следом за миссис Чабб. Скорее всего, через кухонное окно. Мне очень жаль, — сказал мистер Уипплстоун.

Шеридана внезапно прорвало.

— Ни слова больше, — прошепелявил он. — Пусть это вас не тревожит. Сами видите, вещица ничего не стоит. Я уберу ее в такое место, что кошка до нее больше не доберется. Огромное вам спасибо. Да.

— Спокойной ночи, — сказал мистер Уипплстоун.

— Спокойной ночи, спокойной ночи. Тепловато для этого времени года, не правда ли? Спокойной ночи. Да.

Нельзя конечно сказать, будто дверь захлопнулась перед носом мистера Уипплстоуна — она захлопнулась, как только он повернулся к ней спиной.

Поднявшись по железным ступенькам, он был награжден возможностью лицезреть еще одно повторное событие. Пересекая улицу, к нему приближались Санскриты, брат и сестра. В то же мгновение кошка, выскочив из своего укрытия, налетела на его ногу и черной молнией унеслась по улице.

За секунду-другую, потребовавшиеся ему, чтобы выйти из калитки, Санскриты подошли совсем близко. Очевидно, они снова явились к Шеридану в гости. Они стояли, ожидая, пока он выйдет. Он уловил их запах и как будто вновь оказался в Нгомбване. Что это? Сандарак? В Нгомбване из него делают благовония и жгут их на рынках. Мужчина, как и в прошлый раз, производил дикое впечатление. Казалось, он еще потолстел. Размалеванный. Весь в побрякушках. И что такое приметил мистер Уипплстоун, поспешно свернувший к своему крыльцу, что-то свисавшее с этой неописуемой шеи? Медальон? Белую рыбку? А тут еще Люси исчезла с такой стремительностью, ну, как она потеряется? Он не мог понять, как ему поступить — отправиться на поиски или звать ее, что будет совсем глупо.

Все еще пребывая в растерянности, он заметил приближавшуюся к нему маленькую тень. Он позвал, и кошка мгновенно возникла из темноты, привычным манером бросившись ему на грудь. Он прижал ее к себе и поднялся по ступенькам.

— Вот и правильно, — приговаривал он. — Пойдем-ка в дом. Пойдем. Там нам с тобой самое место.

Когда они достигли своей тихой пристани, мистер Уипплстоун налил себе выпить. Слишком много почти мгновенных событий возмутили его душевный покой и почему-то пуще всего тревожил разговор с мистером Шериданом.

— Я его точно где-то видел раньше, — говорил он себе, — и не только здесь, в тот день, когда я пришел осматривать дом. В прошлом. Где-то, где-то, где-то. Какое-то неприятное воспоминание.

Однако память не пожелала подчиниться приказу, так что мистер Уипплстоун, лишь раздразнивший себя бесплодными домыслами, допил налитое и, пребывая в состоянии умело контролируемого возбуждения, набрал номер своего друга, суперинтенданта Аллейна.

Глава третья

Катастрофа

I

Нгомбванское посольство, выстроенное для торгового магната георгианской поры, было по правде сказать чересчур величественным для новорожденной африканской республики, во всяком случае, на взгляд Аллейна. Лондонские представители Громобоя перехватили этот дом, едва он освободился после долгой аренды. В таком дворце и посольство любой великой державы чувствовало бы себя совсем неплохо.

Дом был великолепный, прекрасных пропорций, внушающий ощущение покоя и просторности. Залы для приема гостей, занимающие почти весь первый этаж, выходили в глубине дома в обширный парк, где помимо прочих изысков имелось небольшое озеро. Парк, успевший за время аренды прийти в запустение, был не без шика восстановлен баронсгейтской фирмой «Прекрасные виды». Ее дочерняя компания «Декор и дизайн», также из Баронсгейта, позаботилась об интерьере.

— Пожалуй, эффект получился даже более разительным, чем они рассчитывали, — сказал Аллейн, — особенно когда теперешние владельцы разместили здесь свои украшения.

Он обходил дом в обществе пригласившего его сюда суперинтенданта Фреда Гибсона, занимавшего в Специальной службе такой же пост, как Аллейн в своем отделе. Это был крупный, бледный, молчаливый человек, первым делом оговорившийся при встрече с Аллейном, что они находятся здесь по приглашению посла Нгомбваны, причем находятся, строго говоря, на нгомбванской территории.

— В сущности, нас здесь только-только терпят, — говорил своим глуховатым голосом Гибсон. — Конечно, они так или иначе состоят в Содружестве, но насколько я понимаю, могут в любую минуту сказать «большое спасибо, до скорых встреч».

— Я тоже так думаю, Фред.

— Я, как ты понимаешь, далеко не в восторге от этой работы, что нет, то нет! Как только Его Прохиндейство высунет нос из дверей, хлопот у нас будет по горло, можешь мне поверить.

— Тебе не позавидуешь, Фред, — сказал Аллейн.

Аллейн и Гибсон работали вместе в самом начале их карьеры и прекрасно понимали друг друга.

Они находились то ли в салоне, то ли в бальной зале, их провел сюда огромного роста ливрейный лакей-африканец, который затем удалился в другой конец залы и застыл в неподвижном ожидании.

Аллейн оглядывал подобие ниши, занимавшей почти всю стену на их конце комнаты. Ниша была оклеена малиновой и позолоченной бумагой и увешана привезенными из Нгомбваны предметами — щитами, масками, плащами, копьями — расположенными так, что получился своего рода африканский орнамент, обрамленный геральдическими изображениями. Центральным экспонатом служил ритуальный барабан. Все это освещалось небольшим театральным прожектором. Зрелище получилось внушительное, уводящее воображение к давним дням, в которые дом этот только строился, а Лондон сходил с ума по нубийским статуям и маленьким черным пажам в тюрбанах. Громобою понравится, подумал Аллейн.

По трем стенам залы тянулась галерея для музыкантов, и Гибсон пояснил, что помимо оркестра на ней будут находиться четверо его людей.

Шесть двустворчатых окон, начинающихся от самого пола, выходили в парк. «Прекрасные виды» создали ложную перспективу, высадив по обеим сторонам продолговатого озера тисовые деревья — на переднем плане высокие, а дальше все уменьшавшиеся вплоть до самых миниатюрных размеров. Соответственно была изменена и форма озера, широкого там, где росли деревья повыше, и сужавшегося к дальнему краю. В итоге получилась почти пугающая оптическая иллюзия. Аллейн читал где-то о «Корсиканских братьях» в постановке Генри Ирвинга, разместившего поближе к публике шестифутовых стражников, а на заднем плане расположившего карликов. Здесь, думал Аллейн, эффект получится противоположным ирвинговскому, поскольку на дальнем конце озера был разбит шатер, в котором во время устраиваемого на свежем воздухе представления будут сидеть Громобой, посол и кое-кто из особо почетных гостей. Из салона они будут походить на Гуливеров в Лиллипутии. Что опять-таки, сказал себе Аллейн, не доставит Громобою ничего кроме удовольствия.

Помня о присутствии лакея, он и Гибсон разговаривали, не повышая голоса.

— Сам видишь как разбит парк, — говорил Гибсон. — Через секунду я покажу тебе план. Все их шоу, вечерний прием, начнется здесь, на первом этаже. А после переместится в этот клятый парк. На второй этаж никто кроме постоянной прислуги подниматься не будет, об этом мы позаботимся. Наверху каждой лестницы я поставлю по человеку, можешь не волноваться. Теперь. Как видишь, вестибюль, который за нами, находится на более низком уровне, а перед нами, за окнами — парк. Слева от тебя тоже парадные комнаты: салон поменьше, столовая — можешь назвать ее банкетным залом, не ошибешься — дальше кухни и служебные помещения. Справа от нас соединяется с вестибюлем, тем что сзади, что-то вроде гостиной для дам, а к ней, прямо за альковом со скобяными изделиями, — Гибсон указал на нгомбванские трофеи, — примыкает дамская туалетная. Этакая, знаешь, изысканная. Ковры по колено. Кресла, туалетные столики. Даровая пудра и пара горничных. В самих ватерклозетах, их там четыре, есть выходящие в парк окна, почти под потолком. Как следует прицелиться из них по шатру трудно, мешают деревья. И все же. Мы посадили туда надежную женщину в чине сержанта.

— Переодетую горничной?

— Точно.

— Разумно. А где мужская уборная?

— По другую сторону вестибюля. Соединяется с курительной или как ее там, в ней будет устроен бар. Из окон этой уборной шатер виден лучше, так что там мы тоже кое-кого посадили.

— А что насчет самого парка?

— С парком проблема, черт его подери, — проурчал Гибсон, — слишком много деревьев.

— Но при этом имеется высокая кирпичная стена?

— Имеется-то, имеется. И даже с железными штырями, да толку-то? В последний момент мы все, конечно, обшарим — задача номер один. Дом, парк, в общем все. И проверим весь персонал. Банкет обслуживают «Костар и Кай» из Мейфэра. Высший класс. Все их люди — то, что они называют максимально надежными, испытанными служащими.

— Но ведь для такого рода работы они подряжают людей со стороны, разве нет?

— Да, я знаю, однако они уверяют, что могут поручиться за каждого.

— А что насчет… — Аллейн слегка повел головой в сторону уставившегося в окно лакея.

— Нгомбванской шатии? Ну, как тебе сказать? Домом правит один из них, получивший образование в Англии и работавший в первоклассных парижских отелях. Наилучшие рекомендации. Посольская прислуга набрана, как мне сказали, в Нгомбване. Чего она стоит и как они ее там набирают, я не знаю. Короче говоря, их здесь тридцать человек, да еще с Президентом приедет кое-кто из его слуг. Нгомбванцы, насколько я понял, будут все больше с любезным видом стоять по стеночкам. Вот этот малый, — Гибсон перешел почти на шепот и говорил, двигая лишь уголком рта, — дело другое, он, можно сказать, парадный телохранитель Президента. В официальных случаях он торчит поблизости от него, разодетый, как каннибал, со здоровенным, ржавым символическим копьем в лапах. Это у них что-то вроде королевского жезла или парадного меча. Называй, как хочешь. Прикатил пораньше вместе с несколькими личными слугами Президента. Президентский самолет, как ты, наверное, знаешь, прилетит завтра утром.

— Как себя чувствует посол?

— На стенку лезет.

— Бедняга.

— Он то суетится насчет приема, то мучается кошмарами по поводу безопасности Президента. Собственно, и мы с тобой здесь потому, что он очень просил нас прийти.

— Он звонит мне с утра до вечера на том основании, что я знаком с великим беем.

— Что ж, — сказал Гибсон, — разве я сам втянул тебя в это дело не по той же причине? А поскольку тебя еще и на прием пригласили, — ты уж не сердись, что я с тобой так вот, запросто, — положение сложилось, можно сказать, совсем соблазнительное, тут бы никто не устоял. Только пойми меня правильно.

— Ради всего святого, что я по-твоему должен делать? Бросаться прикрывать своей грудью Президента каждый раз, как то-то зашебуршится в кустах?

— Не то чтобы я думал, — следуя своим мыслям, продолжал Гибсон, — будто нас ожидают настоящие неприятности. В общем-то нет. Не на этом приеме. Вот его разъезды туда-сюда, это действительно головная боль. Говоришь, он согласился нам помогать? Соблюдать вашу с ним договоренность и не удирать на непредусмотренные прогулки?

— Мы можем только надеяться. А каков распорядок событий? Во время приема?

— Вначале он будет стоять в вестибюле, на ступенях, ведущих в эту комнату. За спиной вот этот, с копьем, справа посол. Слева, немного сзади, советники. Личная охрана образует что-то вроде коридора, ведущего от дверей прямо к нему. Они при оружии, это часть их формы. Восемь моих парней находятся снаружи, прикрывают путь от автомобилей к входу, еще дюжина в вестибюле и вокруг. Все в ливреях. Ребята надежные. Я договорился с «Костаром», чтобы их нагрузили работой, — пусть разносят шампанское и так далее, чтобы не выбивались из общей картины.

— Так что насчет распорядка?

— Гости начинают съезжаться в половине десятого, мажордом, стоящий у входа, выкрикивает их имена. Они проходят по коридору из охранников, посол представляет их Президенту, Президент жмет им ручки, и они топают дальше. Вон там на галерее играет музыка (оркестр Луиса Франчини, я их всех проверил), на помосте перед этими железками стоят кресла для важных гостей. Для прочих — кресла у стен.

— И какое-то время мы тут прогуливаемся, так?

— Так. Наливаетесь шипучкой, — без всякого выражения произнес Гибсон. — До десяти часов, в десять открываются все эти окна и прислуга, включая и моих людей, встает около них, приглашая гостей выйти в парк.

— И тут, Фред, начинается пресловутая головная боль?

— Да, будь я проклят! Пойдем-ка, взглянем.

Через высокое окно они вышли в парк. От широкой части озера, вдоль сходящихся сторон которого вели мощеные дорожки, дом отделяла низкая терраса. По другую сторону озера стоял шатер — изящное сооружение из натянутой на огромные пики с плюмажами полосатой ткани. Там же, на узком конце озера были расставлены кресла для гостей, все это окружали столь нелюбимые Гибсоном деревья.

— Конечно, — мрачно сказал он, — тут будет куча вечно гаснущих китайских фонариков. Как видишь даже они чем дальше, тем становятся меньше. Эффект поддерживают. Надо отдать им должное, ребята поработали на славу.

— Они, по крайней мере, дадут какой-то свет.

— Не волнуйся, ненадолго. Предстоит что-то вроде концерта, да еще кино будут показывать. Экран натянут вдоль стены дома, а проектор разместят с той стороны озера. И все это время никакого света не будет, только в шатре — здоровенный орнаментальный фонарь, освещающий Его Прохиндейство, чтобы легче было прицелиться.

— Долго это протянется?

— Они говорят, минут двадцать. Сначала туземные пляски с барабанами, следом еще пара номеров, включая пение. Думаю, все займет не меньше часа. Потом вы вернетесь в банкетную, ужинать. А потом, если на то будет милость Господня, отправитесь по домам.

— Уговорить их изменить программу ты никак не можешь?

— Ни единого шанса. Все расписано наверху.

— Ты имеешь в виду Нгомбвану, Фред?

— Именно. Двое парней из «Видов» и «Декора» слетали туда с планами и фотографиями этого логова, Президент долго их разглядывал, а после дал волю фантазии и разродился праздничной программой. Он даже прислал сюда одного из своих прихвостней с заданием присматривать, чтобы тут все соблюли до тонкости. Сколько я понял, достаточно изменить хоть одну мелочь и послу придется распрощаться с его работой. А вот как тебе другое понравится? — в обычно бесцветном голосе Гибсона возникла жалостная нота. — Посол строго-настрого велел нам держаться подальше от этого чертова шатра. Приказ Президента и никаких тебе разговоров!

— Миляга Громобой!

— Выставляет нас идиотами. Сначала я разрабатываю меры безопасности, а потом мне говорят, что Президент их не потерпит. Если б меня хоть кто-нибудь слушал, я бы тут все переиначил. И шатер, и все остальное.

— А если пойдет дождь?

— Тогда вся шайка-лейка переберется в дом.

— Значит, нам остается молиться, чтобы ночь выдалась дождливая.

— Повтори еще раз, приятно послушать.

— Давай пройдемся по дому.

Они обошли торжественные просторы верхнего этажа, причем нгомбванский копьеносец держался от них сколь возможно дальше, но из виду не упускал. Пару раз Аллейн на пробу обращался к нему с замечаниями, но человек этот, видимо, плохо понимал по-английски, если вообще понимал. Повадки у него были самые величавые, но лицо решительно ничего не выражало.

Гибсон еще раз повторил план действий на завтра, и Аллейн не смог найти в нем ни одного изъяна. Специальная служба стоит в полиции особняком. В ней не принято особенно распространяться о своих действиях, и за исключением тех случаев, когда эти действия перекрываются с действиями других подразделений, никто никаких вопросов не задает. Впрочем, и отношения, давным-давно сложившиеся между Аллейном и Гибсоном, и необычность создавшейся ситуации были таковы, что оба отошли от этих аскетических правил. Они вернулись к своим машинам, раскурили каждый свою трубку, и Гибсон принялся рассказывать о подрывных элементах из недавно получивших независимость стран, которые обосновались в Лондоне и, как он выразился, «жить без насилия не могут».

— Одни держатся совершенно обособленно, — говорил он, — другие и вовсе свернулись, как кровь. Крохотные тайные общества. По большей части ни на что серьезное они не способны, однако бывает, что складываются этакие злокачественные обстоятельства. И разумеется, профессионалов тоже нельзя сбрасывать со счетов.

— Профессиональных убийц?

— Их все еще нетрудно найти. Того же Гинни Пакманна. Он теперь на воле, отсидел свое в шведской кутузке. Имея хорошие деньги его можно купить. Он меньше трех тысяч не берет.

— Гинни в Дании.

— В Дании, если верить Интерполу. Да долго ли его сюда привезти? Я насчет политической стороны дела ничего не знаю, — сказал Гибсон. — Не по моей части. К кому перейдет власть, если пришибут Президента?

— Как мне объяснили, произойдет что-то вроде революции, придется посылать в Нгомбвану наемников, создавать марионеточное правительство, и в конце-концов туда вернутся крупные корпорации и приберут власть к своим рукам.

— Ну вот, значит, и это тоже приплюсуй, а ведь есть еще фанатики-одиночки. Вот кого я совсем уж не перевариваю, — сказал Гибсон, проводя не лишенную интереса демаркационную линию между различными категориями потенциальных убийц. — На таких у нас, как правило, ничего нет и в какую сторону глядеть, чтобы его увидеть, ни черта не известно.

— Список гостей у тебя, конечно, имеется?

— Да уж конечно. Сейчас покажу. Подожди секунду.

Он выудил из внутреннего кармана список и оба прошлись по нему. Против примерно пяти дюжин фамилий Гибсон поставил галочку.

— Эти все так или иначе подвизались в Нгомбване, — сказал он. — От нефтяных баронов, крутившихся в верхах, до мелких экс-бизнесменов. И почти всех оттуда выперли или вот-вот выпрут. Похоже, главная идея приема в том, что, дескать, никто ни к кому личных претензий не имеет. «Все всех любят», так что прошу пожаловать в гости!

— «Мне больнее, чем тебе»?

— Вот-вот. И что хуже всего, никто от приглашения не отказался.

— Здравствуйте! — воскликнул Аллейн, ткнув пальцем в список. — Они и этого пригласили!

— Кого? А, этого. Да. Ну уж на него-то у нас кое-что имеется.

— См. список, любезно предоставленный мне твоими людьми, — сказал Аллейн, вытаскивая названный список из кармана.

— Правильно. Хотя к насилию он вроде бы никогда не прибегал, однако в прошлом у него всякой дряни хватает. Мне он совсем не нравится.

— Он с сестрой наладил производство глиняных свиней в пяти минутах ходьбы от посольства, — сказал Аллейн.

— Я знаю. Забились в этакую мерзкую дыру. И вот объясни ты мне — зачем? Денег он из Нгомбваны выкачал предостаточно.

— А у него еще есть деньги? Может быть, он прогорел?

— Трудно сказать. Все зависит от того, во что он вложил свои барыши перед тем как там началась заваруха.

— Этого ты тоже знаешь? — спросил Аллейн указывая на фамилию «Уипплстоун» в списке приглашенных.

Гибсон мгновенно выдал краткое жизнеописание Сэма Уипплстоуна.

— Да, он самый, — сказал Аллейн. — Вот что, Фред, может, это все и не важно, однако навостри уши и слушай.

И он пересказал историю о кошке мистера Уипплстоуна и о глиняной рыбке.

— Уипплстоуна это немного встревожило, — сказал он под конец, — хотя, не исключено, что к нам оно никакого отношения не имеет. Этот человек из подвала, Шеридан, и одиозные Санскриты, возможно, встречаются лишь для того, чтобы играть в бридж. Или они могут принадлежать к какому-нибудь эзотерическому кружку — ворожат, вызывают духов, все что угодно.

— За такие штуки Санскрита в первый раз и забрали. Ворожба и мошенничество. Потом еще подозрения в связи с наркотиками. Но это уже после того, как он вышел и обосновал торговое дело в Нгомбване. У него, кстати, все реквизировали, — сказал Гибсон.

— Я знаю.

— Знаешь?

— Мне кажется, я видел Санскрита на ступенях его заведения, когда был там три недели назад.

— Интересно.

— Касательно изгнанников, которые сбиваются в кучку, чтобы пожаловаться друг другу: ты, сколько я понял, ничего не слышал о тех из них, кто носит медальоны с рыбкой?

— Пф! — с отвращением откликнулся Гибсон.

— Мистер Шеридан в списке приглашенных отсутствует. А как насчет полковника и миссис Монфор? Они прошлым вечером были в квартире Шеридана.

— Постой-ка. Сейчас.

— Нет, — сказал Аллейн, заглянув в список. — На букву М никаких Монфоров не значится.

— Погоди-погоди. Что-то такое было. Вот, смотри. Буква К: лейтенант-полковник Кокбурн-Монфор, Барсетская легкая кавалерия (в отставке). Ну и имечко. Кокбурн.

— Отдает кобурой, — благодушно заметил Аллейн. — О нем что-нибудь есть?

— Короткая информация. Вот. «Организатор нгомбванской армии. Находился в стране со времени объявления независимости в 1961-м по 1971-й, когда власть целиком перешла к нынешнему правительству.»

— Ну, — после долгой паузы сказал Аллейн, — это, строго говоря, ничего нам не дает. Конечно, бывшие обитатели колонии в Нгомбване держатся один за другого, как те, что прожили жизнь в Индии. И возможно их в Каприкорнах насчитывается несколько человек, и они временами встречаются, чтобы поныть со всеми удобствами. Хорошо. Что об обслуге? Не нгомбванской, я имею в виду.

— Мы их всех досконально проверили. Всех до единого. Взгляни, если хочешь.

Он вытащил еще один список.

— Они здесь вместе с персоналом «Костара». Сначала идет постоянный штат, потом вольнонаемные. Все чисты, как херувимы.

— Этот тоже?

Гибсон взглянул туда, куда указывал длинный палец Аллейна, и негромко прочитал:

— Нанимается «Костаром» в качестве вспомогательного официанта в течении десяти лет. Постоянное занятие: домашний слуга. Последний срок непрерывной службы: восемь лет. Отличные рекомендации. Место службы в настоящее время… Здрасьте!

— Да?

— Место службы в настоящее время: Каприкорн-Уок, дом 1, Юго-запад, 3.

— Итак, перед нами довольно любопытное собрание незначительных совпадений, — сказал Аллейн, — не правда ли?

II

— Нечасто мы с тобой надеваем на себя всю эту сбрую, верно? — сказал Аллейн жене.

— Ты-то выглядишь так, будто влезаешь в нее каждый вечер. Вылитый строитель Империи в джунглях. Тех времен, когда у нас была Империя. Да еще ордена впридачу.

— Впридачу к чему?

— Это ты мне скажи, ты же у нас пурист.

— Был пуристом, когда ухаживал за будущей женой.

Трой в зеленом бальном платье сидела на кровати и натягивала длинные перчатки.

— А неплохо все получилось, — сказала она. — У нас с тобой. Ты не находишь?

— Нахожу.

— Нам здорово повезло.

— Еще как.

Он помог ей застегнуть перчатки.

— Замечательно выглядишь, — сказал он. — Тронулись?

— В элегантном наемном лимузине, который ждет у наших дверей?

— Именно.

— Ну что ж, вперед, вперед, рога трубят.

Полиция перекрыла движение в Дворцовых Садах и потому привычного скопления зевак у нгомбванского посольства не наблюдалось. Ступени устилал красный ковер, потоки света и звуки музыки, относящейся примерно к той же поре, в которую строился особняк, изливались сквозь широко распахнутые двери. Целая галактика черных и белых мужчин в ливреях, открывала дверцы машин и захлопывала их.

— О, Господи, я забыла проклятую карточку! — воскликнула Трой.

— Она у меня. Пошли.

Пригласительные карточки, как увидел Аллейн, внимательнейшим образом рассматривались принимавшими их мужчинами и затем передавались другим мужчинам, скромно сидевшим за столиками. В глубине дома мелькнул, вызвав у Аллейна улыбку, суперинтендант Гибсон в цилиндре и фраке, смахивающий на полномочного представителя «Старого Доминиона».

Гости, которым требовалось раздеться, сворачивали от дверей к гардеробным, расположенным справа и слева, а вернувшись в вестибюль, направлялись к началу двойной шеренги нгомбванских гвардейцев, где называли свои имена величественному черному мажордому, который выкликал их с гулкой размеренностью боевого барабана.

Трой и Аллейну снимать с себя было нечего, поэтому они сразу вступили в ведущий к Президенту живой коридор.

В дальнем конце его на ступеньках зала приемов возвышался Громобой, помпезный, с копьеносцем за спиной, в парадном мундире, создатель которого определенно вдохновлялся наполеоновской Старой Гвардией, испытывая, впрочем, отчасти сдерживавшее его влияние Сандхерста.

— Невероятно, — пробормотала Трой. — Боже мой, он просто великолепен!

Ей хочется его написать, подумал Аллейн.

Справа от Громобоя стоял посол, облаченный в похожий, хоть и не столь пышный мундир. На лице его читалось сдержанное волнение. За ними в величественных позах застыли их личные помощники.

— Мистар и миссис Родерик Аллейн!

Широкая, чарующая улыбка вспыхнула на лице Громобоя. Он громко произнес:

— Вот уж с кем меня знакомить не надо, — и обхватил ладонь Аллейна своими затянутыми в перчатки лапищами.

— А это его прославленная супруга! — громогласно объявил он. — Очень рад. Мы еще поговорим попозже. Я собираюсь просить вас об услуге. Хорошо?

Аллейны двинулись дальше, сознавая себя объектами неявного, но общего внимания.

— Рори?

— Да, я знаю. Нечто особенное, не так ли?

— Фью-ю-ю!

— Как-как?

— «Фью». Присвист, означающий «глазам своим не верю».

— Прости, не расслышал из-за Гильберта с Салливаном.

Они уже вошли в большой зал. На галерее оркестранты под ненавязчивым присмотром людей Гибсона смаковали «Гондольеров».

Когда кругом такие шишки,

Что делать бедному парнишке?

весело и почти неслышно напевали они.

По залу плыли подносы с шампанским. Шуточки по поводу констеблей в сапогах и мешком сидящих ливрей здесь были бы неуместны. Различить среди прочих белых слуг людей Фреда Гибсона казалось делом почти невозможным.

Как описать запах большого приема? Сквозь великолепную смесь ароматов косметики, духов, цветов, лосьонов для волос, отдаленных запахов еды и напитков, не пробивалось ли здесь что-то еще, свойственное только этому празднеству? Похоже, где-то поблизости жгли эту штуку — как ее? — сандарак? Да, конечно. Аллейн помнил запах по дворцу Президента в Нгомбване. Плюс безошибочно чужеродный душок людей с другим цветом кожи. Высокие окна были задернуты шторами, но в огромной комнате еще сохранялась прохлада. Люди перемещались по ней, как хорошо вышколенные статисты в главной сцене исторического фильма.

Аллейны увидали немало знакомых: людей, портреты которых Трой когда-то писала для Королевского общества Британского содружества наций; большого белого вождя Аллейна с супругой; кое-каких его знакомых из Министерства иностранных дел и, что было для них неожиданностью, его брата, сэра Джорджа Аллейна: высокого, красивого, с первого взгляда определяемого посол и полностью предсказуемого. Трой ничего против зятя не имела, но Аллейн всегда считал его ослом.

— Господи! — сказал сэр Джордж. — Рори!

— Джордж.

— И Трой, дорогая. Вы прелестны до неприличия. Очаровательно! Очаровательно! А что, позволь тебя спросить, ты-то делаешь на этой galure, Рори?

— Меня подрядили присматривать за серебряными ложками, Джордж.

— Неплохо, ха-ха. Честно говоря, — сказал сэр Джордж, игриво склоняясь к Трой, — между нами двумя и ближайшим фонарным столбом, понятия не имею, как я и сам здесь оказался. Не считая, конечно, того, что нас всех пригласили.

— Всю семью, ты имеешь в виду? — поинтересовался его брат. — Близнецов, жену и прочих?

— Ты все шутишь. Я имею в виду, — продолжал он, обращаясь к Трой, — corps diplomatique или по крайности тех из нас, кто имел честь представлять правительство Ее Величества в «нездешних краях», — сэр Джордж снова впал в игривость и радостно закончил. — И вот мы здесь! А зачем, никто толком не знает.

— Полагаю, для создания возвышенной атмосферы, — с серьезным видом высказался Аллейн. — Смотри-ка, Трой, там Сэм Уипплстоун. Пойдем, поздороваемся с ним.

— Пойдем.

— Еще увидимся, Джордж.

— Насколько я понял, нас ожидает подобие féte champétre.

— Верно. Смотри, в озеро не свались.

Когда они отошли на достаточное расстояние, Трой сказала:

— На месте Джорджа я бы тебя пришибла.

Мистер Уипплстоун стоял у возвышения, устроенного перед развешанным по стене нгомбванским оружием. Чуть поблекшие волосы его были изящно причесаны, на несколько замкнутом лице изображалось ласковое внимание. Настороженно поблескивал монокль. Завидев Аллейнов, он радостно улыбнулся и устремился им навстречу.

— На редкость пышный прием, — сказал он.

— Вы имеете в виду, непропорционально пышный? — подсказал Аллейн.

— Ну, это пожалуй, слишком сильное слово. Я все вспоминаю Мартина Чэзлвита.

— «Тоджеры уже начали действовать»?

— Да, — мистер Уипплстоун взглянул Аллейну прямо в глаза и спросил: — Ничего тревожного по вашей части?

— Нет уж простите, не по моей.

— Но с вами же консультировались.

— А, — откликнулся Аллейн, — вы об этом. Неявно. И совершенно неофициально, просто пригласили посмотреть как здесь и что. Основную работу проделал братец Гибсон.

— Ну и прекрасно.

— Кстати, вам известно, что здесь сегодня прислуживает ваш домочадец, Чабб?

— О да. Они с миссис Чабб уже много лет как состоят в списке вспомогательного персонала фирмы, так он мне сказал. И их нередко привлекают для участия в подобных оказиях.

— Да.

— Вы считаете, что это еще одно из наших совпадений?

— Ну… в данном случае, вряд ли.

— А как поживает Люси Локетт? — спросила Трой.

Мистер Уипплстоун состроил гримаску, позволив моноклю выпасть из глазницы.

— Вам обоим следует с ней познакомиться, — сказал он, — и заодно отведать стряпни миссис Чабб. Обещайте.

— С большим удовольствием, — тепло сказала Трой.

— Я позвоню вам завтра и мы обо всем договоримся.

— Да, по поводу Люси Локетт, — сказал Аллейн. — Хорошо, что я вспомнил — мистер Шеридан. Вам не известно, чем он занимается?

— Что-то делает в Сити. А что?

— Ничего конкретного, просто его знакомство с четой Санскритов вызывает к нему определенный интерес. Он никак не связан с Нгомбваной?

— Насколько я знаю, нет.

— Впрочем, сюда его не пригласили, — сказал Аллейн.

Через густеющую толпу в их направлении двигался один из адъютантов. Аллейн узнал в нем своего сопровождающего в Нгомбване. Увидев Аллейна, адъютант разулыбался и устремился прямо к нему.

— Мистер Аллейн, Его превосходительство господин посол просил передать вам, что Президент будет чрезвычайно рад видеть вас среди официальных гостей во время праздника в парке. Когда придет время, я вас провожу. Возможно, мы могли бы встретиться прямо здесь.

— Он очень любезен, — сказал Аллейн. — Сочтем за честь.

— Подумать только, — сказал мистер Уипплстоун, когда адъютант удалился. — Похоже, Тоджеры и впрямь начали действовать.

— Это не Тоджеры, это Громобой. Я бы с удовольствием обошелся без подобной чести.

— Как ты думаешь, что он имел в виду, когда сказал, что хочет просить нас об услуге? — спросила Трой.

— Он сказал это не мне дорогая. Тебе.

— Ладно, я тоже собираюсь попросить его об услуге.

— За решение этой задачки приз не присуждается. Она хочет, — объяснил Аллейн мистеру Уипплстоуну, — чтобы Громобой ей позировал.

— Я уверен, — слегка поклонившись, подхватил мистер Уипплстоун, — вам достаточно будет пустить слух об этом и… о Боже ты мой!

Он умолк, уставившись на двери, сквозь которые втекали внутрь последние гости. Среди них, разительно выделяясь ростом и статями, выступали личные пугала мистера Уипплстоуна — Санскриты, брат и сестра.

На сей раз они принарядились применительно к случаю. То есть облачились в одежду, предназначавшуюся у них для выхода в свет. Санскрита облекала совершенно несусветная, на консервативный вкус мистера Уипплстоуна, сорочка — сплошь кружева и оборочки с парой-другой блесток, мерцавших в глубинах складок. Множество перстней красовалось на его покрытых ямочками перстах. Стриженные «под пажа» светлые волосы спадали, прикрывая их, на уши. Он был искусно, но очень приметно en maquillage, как с содроганием мысленно выразился мистер Уипплстоун. Лиловые волосы его сестры, казавшейся необъятной в зеленом, тоже оборчатом атласном платье, также были подстрижены челочкой, а по бокам спадали подобием буклей, отчего колоссальное лицо ее стало квадратным. Двигались они медленно, словно два больших корабля, подталкиваемых сзади буксирами.

— Я так и думал, что вы удивитесь, — сказал Аллейн. Ему при его росте приходилось склоняться к мистеру Уипплстоуну, чтобы можно было разговаривать, не повышая голоса. Слитный гул голосов почти заглушал оркестр, который, продолжая свой поход сквозь столетие, уже добрался до веселых деньков Кокрановых ревю.

— А вы знали, что их пригласят? — спросил мистер Уипплстоун, качнув головой в сторону Санскритов. — Право, это уж слишком!

— Согласен, приятного в них мало. Кстати, где-то здесь порхает еще парочка фазанов из каприкорновского заказника.

— Надеюсь, не…

— Монфоры.

— Ну, это еще куда ни шло.

— Полковник, как выяснилось, был важной шишкой в пору создания их армии.

Мистер Уипплстоун удивленно воззрился на Аллейна.

— Вы говорите о Кокбурн-Монфоре? — спросил он.

— Да.

— Тогда какого дьявола его жена мне так и не сказала? — сварливо воскликнул мистер Уипплстоун. — Бестолковое существо! Почему она отбросила Кокбурнов? Как это все утомительно! Ну что ж, его-то должны были пригласить. Я с ним никогда не сталкивался. В ранние мои дни он там не появлялся, а когда я вернулся, его уже не было.

Он на миг примолк, размышляя, затем сказал:

— Как ни грустно, но он, по-моему, опустился. И жена его, боюсь, тоже.

— Пристрастились к бутылке?

— Мне кажется, да. Я ведь говорил вам, что они были у Шеридана в тот вечер, когда я к нему спустился? Как она спряталась, увидев меня?

— Говорили.

— И как она… э-э…

— Лезла к вам с разговорами у ветеринара? Тоже говорили.

— Ну вот.

— Думаю, если она увидит вас здесь, вам не избежать еще одной беседы. Познакомьте нас, если представится случай.

— Вы серьезно?

— Вполне.

И уже через десять минут мистер Уипплстоун сказал, что Кокбурн-Монфоры совсем близко, футах в тридцати, и подвигаются в их направлении. Аллейн предложил как бы ненароком сблизиться с ними.

— Хорошо, друг мой, если вы настаиваете…

Так они и сделали. Кокбурн-Монфоры заметили мистера Уипплстоуна и поклонились. Трое друзей увидели, как жена принялась что-то говорить мужу, явно предлагая подойти и поздороваться.

— Добрый вечер! — воскликнула она, приближаясь. — В каких странных местах мы с вами встречаемся, правда? То у ветеринара, то в посольстве.

И подойдя в плотную, она продолжала:

— Я рассказала мужу про вас и про бедную кошечку. Дорогой, это мистер Уипплстоун, наш новенький, из номера один по Уок, помнишь?

— Приветствую! — сказал полковник Кокбурн-Монфор.

Мистер Уипплстоун, исполняя, как он его понимал, желание Аллейна, старательно изображал светского человека.

— Как поживаете? — сказал он и продолжил, обращаясь к даме: — Вы знаете, мне так стыдно за себя. Мне и в голову не пришло, когда мы знакомились, что ваш муж это тот самый Кокбурн-Монфор. Из Нгомбваны, — добавил он, увидев, что она не понимает, о чем речь.

— А, вы об этом. Мы предпочитаем «Кокбурна» опускать. Люди вечно перевирают эту половину нашей фамилии, — сказала миссис Кокбурн-Монфор, внимательно оглядев Аллейна и снова переведя взгляд на мистера Уипплстоуна, который подумал: «По крайней мере, оба вроде бы трезвы»; — впрочем, ему тут же пришло в голову, что скорее всего, напиться в лоск им уже просто не удается. Он представил Аллейна и дама немедля сосредоточила все внимание на нем, лишь временами бросая загнанный, но дружеский взгляд на Трой, которой в свой черед занялся полковник, предварительно окинув ее долгим, остекленелым взором.

В сравнении с Санскритами, думал мистер Уипплстоун, они все же не так ужасны или, если быть точным, ужасны на более приемлемый манер. Полковник хриплым голосом рассказывал Трой, что когда Президент приветствовал Аллейнов, они с женой только что не наступали им на пятки. Его явно разбирало любопытство относительно причин столь сердечного приема, и он принялся без особых изысков и околичностей вытягивать из Трой потребные сведения. Бывала ль она в Нгомбване? И если бывала, как это им удалось ни разу не встретиться? Уж он-то точно бы ее не забыл, если б хоть раз увидел, прибавил полковник, слегка выкатывая глаза и подкручивая воображаемые усы. Его настырность начала действовать Трой на нервы и она решла, что самый простой способ отвязаться от него — это сказать, что муж учился с Президентом в одной школе.

— А! — сказал полковник. — Вон оно что? Ну тогда понятно.

Трудно сказать, почему эта реплика показалась Трой оскорбительной.

Внезапно все голоса стихли и сразу стал слышен оркестр. Он уже добрался до наших дней и наигрывал из «Моей прекрасной леди», когда в залу вошли Президент и его приближенные. С важностью, без малого королевской, они проследовали к возвышению под африканским трофеем. В тот же миг, заметил Аллейн, в самом темном углу галереи возник и замер, оглядывая толпу, Фред Гибсон. Оркестр играл «Если повезет чуть-чуть», и Аллейн подумал, что это могло бы быть музыкальной темой Фреда. Когда Громобой достиг возвышения, оркестр уважительно приглушил звучание.

Откуда ни возьмись появился и застыл, образовав центральную фигуру варварского трофея, церемониальный копьеносец — весь в перьях, в ручных, ножных и шейных браслетах, в львиной шкуре. Громобой уселся. К краю возвышения вышел посол. Дирижер взмахнул палочкой и музыканты сыграли несколько звучных, призывающих к почтительному вниманию тактов.

— Ваше Превосходительство, господин Президент, сэр. Милостивые лорды, леди и джентльмены, — произнес посол. В течение некоторого времени он продолжал приветствовать своего Президента, своих гостей и — в самых общих выражениях — замечательное взаимопонимание, утвердившееся между его правительством и правительством Объединенного королевства, взаимопонимание, которое служит залогом продолжения постоянно развивающегося… — тут смысл его речи несколько затуманился, однако он сумел закруглить ее несколькими эффектными фразами и сорвать учтивые аплодисменты.

Затем поднялся Громобой. Я обязана запомнить все это, — думала Трой. Точно. Отчетливо. Запомнить все. Похожую на гусарский кивер шапку седых волос. Игру света во впадинах висков и щек. Тугой синий мундир, эти белые лапищи, мерцание оружия. И фон, фон, ради всего святого! Нет, я обязана это запомнить, просто обязана.

Она взглянула на мужа, тот приподнял в ответ одну бровь и прошептал:

— Я спрошу.

Трой стиснула его руку.

Громобой говорил недолго. Чудовищные раскаты его голоса оставляли впечатление будто звучит не человеческий инструмент, а какой-то гигантский контрабас. Как и можно было ожидать, он говорил о вечных узах дружбы, связывающих страны Содружества. Несколько менее официально прозвучали слова о радости, доставленной ему возвращением в любимые места его юности. Развивая эту тему, он к великому неудовольствию Аллейна, остановился на своих школьных днях, на зародившейся тогда, вовек нерушимой дружбе. Тут он принялся обшаривать глазами аудиторию и, отыскав свою жертву, послал Аллейнам ослепительную улыбку. Гости оживленно зашептались, а чрезвычайно развеселившийся мистер Уипплстоун пробормотал нечто о «средоточии всеобщего внимания». Несколько звучных общих мест завершили маленькую речь. Когда унялись аплодисменты, посол объявил, что торжества переносятся в парк, и в тот же миг шторы раздернулись и распахнулись шесть доходящих до полу окон. За ними обнаружился чарующий вид. Золотистые звездообразные фонари, уменьшаясь в размере, сходились вдали, отраженные в маленьком озере, также вносившим свой вклад в ложную перспективу, которая замыкалась на дальнем его конце ярко освещенным ало-белым шатром. Баронсгейтские «Прекрасные виды» могли гордиться своей работой.

— Постановка, как почему-то хочется все это назвать, просто великолепна, — сказал мистер Уипплстоун. — Мне не терпится поглядеть как вы оба будете красоваться в шатре.

— Зря вы так налегали на шампанское, — ответил Аллейн, и мистер Уипплстоун издал в ответ уютный воркующий звук.

Официальные лица вышли в парк, следом потянулись гости. Адъютант, как и было условлено, отыскал Аллейна с Трой и проводил их до шатра. Громобой радостно встретил их и представил десятку важных гостей, среди которых к веселому удивлению Аллейна оказался и его брат Джордж, далеко не единожды занимавший в ходе своей дипломатической карьеры пост посла в самых разных странах. Остальные важные лица были по-преимуществу прежними британскими губернаторами Нгомбваны и представителями соседствующих с ней независимых африканских государств.

Было бы неверным сказать, что для Громобоя установили в шатре подобие трона. Его кресло располагалось не выше прочих, однако оно стояло отдельно от них, а прямо за ним утвердился церемониальный копьеносец. От президентского кресла, как от острия стрелы, двумя шеренгами расходились кресла гостей. Со стороны дома, подумал Аллейн, да и оттуда, где по берегам озера расселись прочие гости, было чем полюбоваться.

Музыканты сошли с галереи и скромно уселись поближе к дому, среди деревьев, частично скрывавших оконца уборной, о которые Гибсон говорил Аллейну.

Когда все уселись, из темноты выкатили большой экран, заслонивший высокие окна, которые смотрели по-над озером на шатер. В луче проектора на экране возникли картины дикой природы Нгомбваны. Группа настоящих нгомбванских барабанщиков появилась перед экраном, фонари в саду потускнели, барабанщики начали представление. Барабаны рокотали, то усиливаясь, то слабея, рассыпаясь дробью и бухая, тревожные в своей монотонности, неуместные в этой обстановке, они создавали на резкость устрашающий шум. Отряд воинов, размалеванных и вооруженных, выскочил из темноты и ударился в пляс. Ноги их тяжело и гулко опускались на подстриженную траву. Какие-то незримые в темноте люди, скорее всего нгомбванцы, принялись хлопать в ладоши, отбивая ритм. Все большее число гостей, ободренных то ли шампанским, то ли тем, что и их в темноте разглядеть было трудно, присоединялось к этому тяжеловесному сопровождению воинственного танца. Представление завершилось оглушающим грохотом.

Громобой произнес несколько пояснительных слов. Снова начали разносить шампанское.

Если не считать Президента, Нгомбвана произвела на свет только одну знаменитость: певца, который был, строго говоря, басом, но обладал поразительным вокальным диапазоном, выходившим за пределы четырех октав, по которым его голос разгуливал без малейших намеков на срывы или модуляции. Его настоящее имя, которого ни один европеец выговорить не мог, пришлось сократить до простенького «Карбо», под этим прозвищем он и приобрел мировую славу.

Ему-то и предстояло появиться сейчас перед публикой.

Он вышел из темноты бальной залы и встал перед экраном, освещенный сильным прожектором: чернокожий мужчина в обычном смокинге, но с совершенно необычным выражением исключительности, сквозившем в его облике.

Все золотистые звезды, все огни в доме погасли. Лампочки оркестрантов были прикрыты темными абажурами. Гореть остался один-единственный фонарь, тот самый, на который так сетовал Гибсон — над Президентом, — теперь только его и певца на другом краю озера удавалось различить в окутанном тьмой парке.

Оркестр сыграл вступительную фразу.

Одна-единственная глубокая, долгая нота невероятной красоты и силы поплыла над озером оттуда, где стоял певец.

Она еще висела в воздухе, когда откуда-то донесся звук, похожий на щелчок бича и тут же в доме завизжала женщина и продолжала визжать, не останавливаясь.

Свет в шатре погас.

То, что за этим последовало, походило на внезапно разразившуюся бурю: сумятица криков, отдельные взвизги, не столь неотвязные как тот, что продолжал долетать из дома, начальственные вопли, грохот падающих кресел, плеск от чего-то или кого-то, свалившегося в озеро. Рука Аллейна на плече Трой. Его голос: «Не двигайся, Трой. Оставайся на месте». Голос, который ни с чем нельзя было спутать, голос Громобоя, ревущий что-то на родном языке, вновь голос Аллейна: «Нет! Не надо!». Короткий гортанный вскрик совсем рядом, глухой улар. И следом многократные выкрики, заставившие вспомнить о короле и придворных в известной пьесе: «Огня! Огня! Огня!».

Огни появились, сначала в шатре, потом верхние, в парке. Они осветили гостей в большинстве своем по-прежнему сидевших по берегам озера, впрочем, не меньшее их число, вскочив на ноги, что-то испуганно выкрикивало. Они осветили великого певца, неподвижно стоявшего в луче прожектора, и множество людей, с решительным видом поспешавших с разных сторон парка — одни направлялись к шатру, другие к дому.

В самом же шатре Трой увидела лишь спины мужчин, сгрудившихся и заслонивших от нее мужа. Оттертые на второй план женщины обменивались отрывистыми замечаниями.

Она услышала голос шурина, произнесший: «Только не паниковать. Сохраняйте спокойствие. Никакой паники», — и несмотря на полную неразбериху, царившую в ее голове, подумала, что при всей разумности этого совета он, к сожалению, выглядит смехотворным.

Впрочем, наставления Джорджа вскоре были повторены, утратив при этом какую-либо смехотворность, крупным и крепким мужчиной, появившимся рядом с певцом.

— Леди и джентльмены, будьте добры сохранять тишину и не покидать своих мест, — сказал он, и Трой мгновенно различила в нем выучку Скотланд-Ярда.

Визжащую женщину повели куда-то в глубины дома. Впрочем, она больше не визжала, а тараторила что-то, истерично и неразборчиво. Голос ее удалялся и вскоре стих.

К этому времени крупный и крепкий мужчина уже входил в шатер. Люди, стоявшие перед Трой, расступились, и она увидела то, на что они все смотрели.

Затянутое в пышный мундир тело, раскинув руки, распростерлось лицом вниз на полу, пронзенное копьем с плюмажем из перьев. Там где копье пробило небесно-синий китель, поблескивало темное пятно. Перья вблизи него отливали красным.

Рядом с телом стоял на коленях Аллейн.

Крупный мужчина, встав перед Трой, снова загородил от нее эту картину. Она услышала голос Аллейна:

— Людей отсюда лучше убрать.

Мгновенье спустя, он оказался с ней рядом и, взяв за руки, развернул в другую сторону.

— Все в порядке? — спросил он. — Да?

Трой кивнула и тут же очутилась в толпе вытесняемых из шатра гостей.

Когда гости ушли, Аллейн вернулся к пробитому копьем телу и вновь опустился около него на колени.

Он снизу вверх взглянул на коллег и слегка покачал головой.

Суперинтендант Гибсон пробормотал:

— Все-таки они это сделали!

— Не совсем, — отозвался Аллейн.

Он поднялся, люди, окружавшие тело, расступились. И за ними обнаружился Громобой, сидящий в кресле, которое не вполне походило на трон, тяжело дышащий и глядящий прямо перед собой.

— Это посол, — сказал Аллейн.

Глава четвертая

После катастрофы

I

Расследованию дела об убийстве в нгомбванском посольстве суждено было войти в анналы Скотланд-Ярда в качестве классического примера работы полиции. Движимый глухим гневом Гибсон ухитрился — не без помощи Аллейна — за считанные минуты превратить сцену, на которой разыгралась трагедия, в подобие образцового пункта отбраковки скота. Быстрота, с которой он произвел эту операцию, была поистине замечательной.

Гостей, согнанных в бальную залу, «обрабатывали», как впоследствии выразился Гибсон в смежной столовой. Здесь их подводили к устроенному на козлах столу, заставленному изысканными блюдами от «Костара и Кая», ныне сдвинутыми в сторону, чтобы освободить место для шестерых вытребованных из Скотланд-Ярда полицейских, которые, держа перед собой копии списка приглашенных, с присущим их профессии тактом проверяли имена и адреса.

Большую часть гостей отпускали восвояси через боковую дверь, за которой их поджидали машины. Небольшую группу очень вежливо попросили остаться.

Трой, подойдя к столу, обнаружила среди офицеров Ярда инспектора Фокса, всегдашнего помощника Аллейна. Фокс сидел последним в ряду полицейских, время от времени отводя от своего левого уха хвост затейливо разложенного на блюде холодного фазана. Подняв взгляд поверх стареньких очков и обнаружив перед собой Трой, он словно окаменел. Трой наклонилась к нему.

— Да, братец Фокс, это я, — промурлыкала она. — Миссис Р. Аллейн, Ридженси-Клоуз, 48, Юго-Запад, 3.

— С ума бы не сойти! — пожаловался своему списку мистер Фокс и затем с трудом выдавил: — Как вы насчет того, чтобы поехать домой? Не против?

— Ничуть. У нас наемный автомобиль. Попросите кого-нибудь вызвать его. Заказан на имя Рори.

Мистер Фокс вычеркнул ее имя из списка.

— Спасибо, мадам, — громко сказал он. — Мы вас не задерживаем.

И Трой отправилась домой, и лишь попав туда, поняла, насколько она измотана.

Подтянутую до сей поры кверху ткань шатра опустили, снаружи поставили констеблей. Освещенный изнутри шатер сиял посреди темного парка, словно надувной шарик в алую и белую полоску. По стенам его двигались, вырастая и пропадая, искаженные тени. Внутри работали эксперты.

В маленькой комнатке, в обычное время служившей кабинетом посольскому кастеляну, Аллейн с Гибсоном пытались добиться от миссис Кокбурн-Монфор хотя бы одного вразумительного ответа.

Визжать она уже перестала, но судя по выражению ее лица, могла в любую минуту начать сызнова. Лицо покрывали полоски туши, рот был приоткрыт, она то и дело дергала себя двумя пальцами за нижнюю губу. Пообок от нее стоял муж, Полковник, держа нелепый в его руках пузырек с нюхательной солью.

Три женщины в лавандовых платьях, шапочках и элегантных передничках рядком сидели вдоль стены, словно дожидаясь, когда их выпустят на стену, чтобы они исполнили какой-нибудь танец субреток. Та, что покрупнее, служила в полиции и носила чин сержанта.

За столом расположился еще один сержант, мужчина и в форме, а на самом столе бочком сидел Аллейн, разглядывая миссис Кокбурн-Монфор. Рядом с ним, ухватив себя за нижнюю челюсть так, словно в ней сосредоточился весь его нуждавшийся в срочном усмирении крутой нрав, возвышался Гибсон.

Аллейн говорил:

— Миссис Кокбурн-Монфор, нам всем ужасно жаль, что приходится приставать к вам с вопросами, но дело действительно не терпит отлагательств. Итак. Я собираюсь повторить, насколько смогу, то, что вы нам, как мне представляется, рассказали, и если я ошибусь, очень вас прошу, очень, прервите меня и укажите ошибку. Договорились?

— Ну же, Крисси, старушка, давай, — встрял ее муж, — побольше мужества, Крисси. Все уже позади. На-ка!

Он протянул жене пузырек, но она, не взглянув, оттолкнула его руку.

— Вы, — продолжал Аллейн, — находились в дамской туалетной. Вы пришли сюда в то время, когда гости переходили из залы в парк, и собирались присоединиться к мужу уже в парке, перед началом концерта. Других гостей в туалетной не было, зато были вот эти леди, горничные. Правильно? Хорошо. Дальше. У вас возникла потребность воспользоваться одной из четырех кабинок, второй слева. Вы еще находились в ней, когда погас свет. Пока, стало быть, я все излагаю верно?

Она кивнула, переводя взгляд с Аллейна на мужа.

— Теперь следующий эпизод. Только постарайтесь изложить его по возможности четко. Что произошло после того, как погас свет?

— Я совершенно не понимаю, что тут произошло. Вернее — почему. Я же вам говорила. Я в самом деле думаю, — миссис Кокбурн-Монфор выдавливала из себя слова, будто зубную пасту из тюбика, — что могла лишиться рассудка. Я была так потрясена. Думала, что меня убьют. Правда. Хьюги…

— Ради Бога, Крисси, соберись с духом. Никто же тебя не убил. Валяй дальше. Чем быстрей все расскажешь, тем быстрей мы уберемся отсюда.

— Ты такой черствый, — сказала она и повернулась к Аллейну. — Правда? Он очень черствый.

Впрочем, после некоторого количества уговоров она согласилась валять дальше.

— Я была еще там, — сказала она. — В уборной. Правда! Так все неловко вышло. Свет погас, но через окошко наверху снаружи проникали какие-то отблески. Я решила, что они связаны с представлением. Ну, вы знаете. Эти барабаны, танцы. Я знала, что ты будешь сердиться, Хьюги, дожидаясь меня снаружи, потому что концерт уже начался и вообще, но что тут можно было поделать?

— Да все в порядке. Все понимают, что ты съела что-то не то.

— Да, и тут они закончились — танцы и барабанный бой — и… и я тоже закончила и уже собралась выходить, как вдруг дверь распахнулась и ударила меня. Очень сильно. По… по спине. И он меня схватил. За руку. Так грубо. И вышвырнул наружу. Я вся ободрана, дрожу, у меня шок, а вы меня здесь держите. Он меня так швырнул, что я упала. В туалетной. Там было гораздо темней, чем в уборной. Непроглядная тьма. И я лежала там, а снаружи хлопали в ладоши, а потом послышалась музыка и голос. Голос может и чудесный, но мне, лежавшей там, ушибленной, потрясенной, он показался завываньем погибшей души.

— Продолжайте, пожалуйста.

— И тут этот жуткий выстрел. Совсем рядом. Громыхнуло прямо в уборной. А за ним — секунды не прошло — он выскочил наружу и как пнет меня ногой.

— Ногой! Ты хочешь сказать, он намеренно…

— Он об меня споткнулся, — сказала миссис Кокбурн-Монфор. — Чуть не упал, вот и вышло, что пнул. А я решила, что он и меня застрелит. Ну и конечно завизжала. Во весь голос.

— И что?

— И он удрал.

— А потом?

— А потом вбежали вот эти трое, — она показала на горничных. — Рыскали там в темноте и тоже меня пинали. Случайно, конечно.

Трое женщин шевельнулись на своих стульях.

— Откуда они появились?

— Да откуда мне знать! Хотя нет, я знаю, потому что слышала, как хлопнула дверь. Они были в других трех кабинках.

— Все трое?

Аллейн взглянул на женщину-сержанта. Она встала.

— Итак? — спросил он.

— Мы хотели взглянуть на Карбо, сэр, — сказала женщина. — Он был совсем рядом. Пел.

— И, полагаю, вы, все трое, залезли на сиденья.

— Сэр.

— Попозже поговорим. Садитесь.

— Сэр.

— Ну хорошо, миссис Кокбурн-Монфор, что произошло следом за этим?

Оказалось, у кого-то нашелся фонарик, при свете которого они подняли миссис Кокбурн-Монфор на ноги.

— Фонарь был у вас? — спросил Аллейн женщину-сержанта. Та подтвердила, что да, у нее. Миссис Кокбурн-Монфор продолжала вопить, в парке и в доме слышался шум. Потом зажегся свет.

— И вот эта женщина, — сказала миссис Кокбурн-Монфор, показывая на сержанта, — да-да, вот эта самая. Вы знаете, что она сделала?

— Видимо, хлопнула вас по щеке, чтобы вы замолчали.

— Да как она смела! После всего, что я пережила. Еще и орала на меня, приставала с вопросами. А потом имела наглость заявить, что не может век здесь торчать, и оставила меня на этих двух. Хотя, должна сказать, у них-то хватило такта дать мне таблетку аспирина.

— Очень этому рад, — учтиво сказал Аллейн. — Теперь я задам вам вопрос, а вы постарайтесь ответить на него как можно точнее. У вас сохранилось какое-либо впечатление о внешнем облике этого мужчины? Все-таки некоторое количество отраженного света, проникавшего через окошки вверху, здесь было. Удалось ли вам увидеть его, хотя бы на миг?

— О да, — совершенно спокойным голосом сказала она. — Да, удалось. Это был черный.

— Вы в этом уверены? Уверены по-настоящему? — спросил Аллейн.

— Полностью. Я видела его голову на фоне окна.

— А это не мог быть, к примеру, белый человек в натянутом на голову чулке?

— Нет-нет. Мне кажется, чулок у него на голове и вправду был, хотя наверняка сказать не могу.

Она бросила взгляд на мужа и немного понизила голос.

— Кроме того, — сказала она, — я учуяла его запах. Если вы жили там, как мы, вы в этом не ошибетесь.

Муж ее что-то буркнул в подтверждение.

— Да? — сказал Аллейн. — Насколько я знаю, мы производим на них такое же впечатление. Один мой друг, африканец, говорил мне, что прошел почти год, прежде чем он перестал впадать в полуобморочное состояние, оказываясь в лондонских лифтах под конец рабочего дня.

И прежде чем кто-либо успел вставить слово, он продолжил:

— Ну хорошо, тут появились наши люди, и я думаю, что начиная с этого момента, мы вправе полагаться на их показания.

Он взглянул на Гибсона.

— Вы не..?

— Нет, — сказал Гибсон. — Спасибо. Ничего. Мы отпечатаем изложение нашей недолгой беседы, мадам, и попросим вас просмотреть его и подписать, если оно вас устроит. Простите, что побеспокоили.

И он добавил вполне предсказуемое:

— Вы очень нам помогли.

Аллейну осталось только гадать, чего ему стоила эта рутинная вежливость.

Полковник, игнорируя Гибсона, отрывисто поинтересовался у Аллейна:

— Могу я, наконец, увести отсюда мою жену? Ей необходимо повидаться с доктором.

— Разумеется. Уводите. Как зовут вашего доктора, миссис Кокбурн-Монфор? Может быть, позвонить ему, попросить, чтобы он подъехал к вам домой?

Она открыла было рот, но тут же закрыла, поскольку Полковник произнес:

— Спасибо, не стоит беспокоиться. Приятного вечера вам всем.

Аллейн подождал, пока они доберутся до двери и только тогда сказал:

— О, кстати. Не показалось ли вам, что на этом мужчине была какая-то форма? Или ливрея?

Последовала долгая пауза, после которой миссис Кокбурн-Монфор ответила:

— Боюсь что нет. Нет. Понятия не имею.

— И опять-таки кстати, Полковник. Это ваша нюхательная соль?

Полковник уставился на него, словно на сумасшедшего, затем перевел бессмысленный взгляд на пузырек в своей руке.

— Моя? — сказал он. — За каким дьяволом мне нюхательная соль?

— Это моя, — высокомерно сообщила его жена. — Послушать вас, так можно подумать, будто мы по магазинам воруем. Нет, правда!

Она взяла мужа под руку и прижалась к нему, с презрением глядя на Аллейна.

— Этот чудной Уиппл-как-его-там, представляя вас, мог бы и предупредить, что вы ищейка. Пойдем, Хьюги, милый, — и с этими словами миссис Кокбурн-Монфор величаво покинула комнату.

II

Аллейну потребовался весь его такт, терпение и умение настоять на своем, чтобы заманить Громобоя в библиотеку, небольшого размера комнату на втором этаже. Когда Президент оправился от потрясения — наверняка, думал Аллейн, куда более сильного, чем он позволил себе показать, — он обнаружил явную склонность провести расследование на свой собственный манер.

Положение возникло весьма щекотливое. С точки зрения закона, посольство представляло собой территорию Нгомбваны. Гибсон с его Специальной службой оказался здесь по приглашению нгомбванского посла, так что определить насколько далеко простирались их полномочия в нынешних, созданных смертью посла замысловатых обстоятельствах, было далеко не просто.

То же самое, хоть и по иным причинам, можно было сказать, думал Аллейн, о его, Аллейна, нахождении здесь. Специальная служба имела большую склонность обделывать свои дела без чужого догляда. Настроение Фреда Гибсона в данный момент определялось смесью сдерживаемого изо всех сил профессионального огорчения и личного унижения. В обычной ситуации он ни за что бы не начал расследование так, как он его начал, а теперешнее присутствие Аллейна в самом, так сказать, центре заповедной зоны деятельности Специальной службы придавало и без того деликатному положению почти гротескный оттенок. В частности и потому, что случившееся убийство формально позволяло переложить груз ответственности на Аллейна, поскольку преступления подобного рода находились в ведении его отдела.

Гибсон разрубил этот узел, позвонив своему начальству и добившись, чтобы расследовать дело поручили ему и Аллейну вместе — разумеется, с согласия посольства. Однако, Аллейн сознавал, что ситуация может в любую минуту стать еще более щекотливой.

— Похоже на то, — сказал Гибсон, — что мы можем продолжать, пока кто-нибудь нас не остановит. Таковы, во всяком случае, инструкции, которые я получил. Собственно говоря, и ты тоже, причем по трем причинам: твое начальство, твой отдел и личная просьба Президента.

— Который желает теперь созвать всю свою челядь, включая копьеносца, и закатить перед ней пламенную речь на родном языке.

— Идиотская комедия, — буркнул Гибсон.

— Да, пожалуй, но раз он настаивает… Послушай, — сказал Аллейн, — возможно, дать им поговорить это не такая уж и плохая идея, при условии, что мы будем знать, о чем они говорят.

— Каким же это…

— Фред, допустим мы позвоним мистеру Сэмюелю Уипплстоуну, и попросим его немедленно приехать сюда — ну, ты знаешь, «окажите нам любезность» и так далее. Стараясь не создавать впечатления, будто мы тащим его за шиворот.

— Зачем? — без энтузиазма спросил Гибсон.

— Он говорит по-нгомбвански. Живет в пяти минутах ходьбы отсюда, сейчас наверняка уже у себя. Каприкорн-Уок, дом один. Давай позвоним. В телефонном справочнике его, я думаю, еще нет, попробуйте через станцию, — сказал Аллейн взятому ими в помощники сержанту, и когда тот подошел к телефону, добавил, — Сэмюель Уипплстоун. Пошлите за ним машину. Я сам с ним поговорю.

— Так в чем твоя идея? — без выражения поинтересовался Гибсон.

— Мы позволим Президенту обратиться с речью к войскам, хотя что там «позволим», помешать мы ему все равно не можем, но по крайности будем знать, все им сказанное.

— А сам-то он где, ради всего святого? Куда ты его запихал? — спросил Гибсон так, словно Президент был пропавшим предметом домашнего обихода.

— В библиотеку. Он согласился посидеть там, пока я не вернусь. Надо поставить людей в коридоре, и пусть глядят в оба.

— Да уж как не глядеть! Если мы и впрямь имеем дело с неудавшимся покушением, наш общий друг должен сейчас охотиться за своей настоящей жертвой.

Сержант уже говорил по телефону.

— Суперинтендант Аллейн хотел бы сказать вам несколько слов, сэр.

В голосе мистера Уипплстоуна, как почудилось Аллейну, прорезалась нотка профессиональной сдержанности.

— Мой дорогой Аллейн, — сказал он, — это чрезвычайно неприятное событие. Насколько я понял, посол стал… жертвой покушения?

— Да.

— Как это ужасно. Ничего худшего и представить себе невозможно.

— Если не считать гибели того, кому на самом деле предназначался удар.

— О… понимаю. Президента.

— Послушайте, — сказал Аллейн и изложил свою просьбу.

— О Боже, — произнес мистер Уипплстоун.

— Я понимаю, что прошу совсем не о мелочи. Что это, в сущности говоря, наглость с моей стороны. Но поиски нейтрального переводчика займут немалое время. Ни один из нгомбванцев тут не годится…

— Нет-нет-нет, конечно. Успокойся, Люси. Хорошо, я буду.

— Огромное спасибо. У дверей вас ждет машина. До встречи.

— Приедет? — спросил Гибсон.

— Да. Сержант, сходите попросите мистера Фокса встретить его и привести сюда, хорошо? Светловолосый. Лет шестидесяти. В очках. Обходиться с чрезвычайной любезностью.

— Сэр.

И через несколько минут мистер Уипплстоун, сменивший фрак на поношенный смокинг, уже входил, осторожно переступая, в комнату, сопровождаемый инспектором Фоксом, которому Аллейн жестом велел остаться.

По-прежнему мрачный Гибсон захлопотал вокруг мистера Уипплстоуна.

— Сами знаете, как это бывает, сэр. Президент настаивает на том, чтобы обратиться к своим людям, а мы…

— Да-да, я вполне понимаю, мистер Гибсон. Вы в трудном положении. Скажите, могу я узнать подробности происшедшего? Конечно, переводчика это напрямую не касается, но… вкратце?

— Разумеется, можете, — сказал Аллейн. — Итак, вкратце. Кто-то произвел выстрел, который вы наверняка слышали. Судя по всему, из дамской уборной. От выстрела никто не пострадал, но когда зажегся свет, оказалось, что посол лежит замертво на полу шатра, заколотый церемониальным нгомбванским копьем, которое все время носили за Президентом. Копьеносец в этот миг сидел на корточках в нескольких шагах от него. Насколько мы поняли, — он не говорит по-английски, — когда после выстрела все принялись метаться туда-сюда в темноте и вопить, кто-то рубанул его по шее и отнял копье.

— Вы ему верите?

— Не знаю. Я был там, в шатре, вместе с Трой. Она сидела рядом с Президентом, я рядом с ней. Когда раздался выстрел, я велел ей оставаться на месте и тут же увидел, как Громобой привстает, словно собираясь уйти. На миг он обозначился силуэтом на фоне экрана по ту сторону озера, залитого светом от прожектора, направленного на Карбо. Я толкнул его назад в кресло, велел пришипиться, а сам встал перед ним. Через долю секунды, что-то рухнуло мне на ногу. Какой-то осел завопил, что Президента застрелили. Сам Громобой вместе с другими кричал, требуя света. Свет зажегся — и мы увидели Посла, буквально приколотого к земле.

— Значит, ошибка?

— Общее впечатление складывается такое — ошибка. Они были практически одного роста, сложены одинаково. Его ударили копьем в спину, а только со спины он и был виден на фоне освещенного экрана. И еще одно. Мой коллега, сказал, что поставил двух своих людей у заднего выхода из шатра. После выстрела оттуда выскочил черный лакей. Они его сцапали, однако говорят, что он был попросту перепуган. Так ведь, Фред?

— Так-то так, — сказал Гибсон. — Но беда в том, что пока они разбирались, кто попался им в лапы, кто-то другой, вполне возможно, проскользнул в шатер — в такой-то чертовой темнотище, если вы простите мне подобные выражения, сэр.

— Кто-то другой? — спросил мистер Уипплстоун.

— Вообще говоря, кто угодно, — сказал Аллейн. — Гость, слуга, выбирайте кого хотите.

— И выбрался оттуда? После… случившегося?

— Опять-таки, отдаленная возможность этого существует. А теперь, Уипплстоун, если вы не возражаете…

— Да, конечно.

— Где состоится собрание племени, Фред? Президент сказал — в бальной зале. Годится?

— Годится.

— Тогда переговори с ним и объясни, что к чему, а я взгляну как подвигается дело в шатре и вернусь к вам, хорошо? Ты не против?

— Ничуть.

— Фокс, вы не пройдете со мной?

Дорогой он сжато рассказал Фоксу о показаниях миссис Кокбурн-Монфор и о пистолетном выстреле, если это был пистолетный выстрел, повлекшем за собой кульминационную сцену в парке.

— Да, задачка не из простых, — уютно резюмировал Фокс.

В шатре они обнаружили двух полицейских в форме, эксперта-дактилоскописта и эксперта-фотографа — сержантов-детективов Бейли и Томпсона, — а с ними сэра Джеймса Куртиса, которого в прессе никогда не упоминали без уважительного примечания «прославленный патологоанатом». Сэр Джеймс уже закончил внешний осмотр тела. Копье, жуткое в его неуместности, по-прежнему торчало под углом к жертве, Томпсон как раз фотографировал его крупным планом. Неподалеку от тела валялся опрокинутый стул.

— Неплохо вы тут повеселились, Рори, — сказал сэр Джеймс.

— Копье прошло через сердце?

— Полагаю, да, а потом глубоко ушло в землю. Иначе бы не было такого окоченения. Похоже, после первого удара, убийца еще приналег на копье, буквально приколов беднягу к земле.

— Ужасно.

— Весьма.

— Закончили? — спросил Аллейн у выпрямившегося Томпсона. — Все сняли? Под всеми углами? Полный комплект?

— Да, мистер Аллейн.

— Бейли. Что насчет отпечатков?

Бейли, полицейский, главной чертой которого было редкостное упрямство, сказал, что он исследовал копье и обнаружил присутствие на нем всего одного набора отпечатков, да и те оказались смазаны. Он добавил, что камера может, конечно, выявить что-то невидное глазу, однако у него нет на это особых надежд. Был измерен угол, под которым копье вошло в тело. Удар, сказал сэр Джеймс, нанесли сверху вниз.

— Что указывает на рослого мужчину, — прибавил он.

— Или на мужчину среднего роста, вставшего на стул, — предположил Аллейн.

— Да, возможно.

— Ладно, — сказал Аллейн, — давайте вытащим эту штуку.

— Ну-ну, поработайте, — отозвался сэр Джеймс.

Поработать действительно пришлось, причем работа оказалась не из приятных. В конце концов, они прижали тело к земле и выдрали копье рывком, сопровождавшимся тошнотворными звуками и обильным истечением крови.

— Переверните его, — сказал Аллейн.

Глаза покойного были открыты, челюсть отвисла, обратив лицо посла в гротескную маску изумления. Входная рана была больше выходной. Коротко подстриженная трава намокла.

— Жуть, — коротко сказал Аллейн.

— Полагаю, мы можем забрать его с собой? — спросил сэр Джеймс. — Я бы сразу провел вскрытие.

— Вот тут я не уверен. Мы ведь на земле Нгомбваны. Против машины из морга, пока она стоит вне посольства, им возразить нечего, однако не думаю, чтобы мы могли что-либо сделать с телом без их разрешения.

— О Господи!

— У них могут иметься разного рода табу, обычаи, все что угодно.

— Ну что ж, — сказал далеко не обрадованный сэр Джеймс, — в таком случае я откланиваюсь. Если понадоблюсь, дайте знать.

— Ситуация щекотлива настолько, что мы тут ходим, будто стадо дрожащих Агагов. А вот и Фред Гибсон.

Последний явился с сообщением, что Президент распорядился перенести тело в бальную залу.

— Зачем? — удивился Аллейн.

— На эту их ассамблею или как ее там. Затем тело поднимут наверх. Президент хочет отправить его самолетом в Нгомбвану.

— Всего доброго, — сказал сэр Джеймс и покинул шатер.

Аллейн кивнул одному из констеблей, тот привел двух людей с носилками и покрывалом. И полномочный представитель Нгомбваны возвратился в свое посольство, избавленный наконец от столь тяготившей его ответственности.

Аллейн повернулся к констеблям:

— В шатре все должно сохраниться как есть. Один из вас остается на страже.

Затем к Фоксу:

— Ну что, братец Фокс, усвоили картину? Мы все находились здесь, дюжина людей, включая — только не удивляйтесь — и моего брата.

— Да неужели, мистер Аллейн? Какое совпадение.

— Если вы не против, братец Фокс, мы пока не будем прибегать к этому слову. Со дня моей увеселительной поездки в Нгомбвану, я то и дело слышу его, такое постоянство начинает меня утомлять.

— Виноват, больше не повторится.

— Ничего, не страшно. Продолжим. Мы все находились здесь, расположившись клином, вершину которого изображал Президент. Вот его кресло, а в этом, рядом с ним, сидела Трой. По другую сторону Президента — посол. Копьеносец, в настоящее время пребывающий под присмотром в мужской гардеробной, стоял прямо за креслом своего господина. За нашими спинами располагались на козлах столы с напитками, а чуть ближе к нам вот этот опрокинутый стул, назначение которого мне непонятно. Задним входом в шатер пользовались слуги. Их было двое, тот что покрупнее — из посольской челяди, другой — румяный коренастый малый в ливрее «Костара». Оба были на виду, когда погас свет.

— И стало быть, — сказал любивший раскладывать все по полочкам Фокс, — как только появился пресловутый Карбо, его осветил прожектор — его и экран за его спиной. И из глубины шатра, оттуда где стоял этот умелец с копьем, всякий, кто оказался бы между ним и экраном, выглядел бы как зритель, запоздавший к началу фильма.

— Верно.

— А когда после выстрела вы не позволили Президенту встать, посол-то как раз встал ну и получил, если можно так выразиться, по шапке.

— Если можно так выразиться.

— Далее, — в обычной своей основательной манере продолжал Фокс. — Да. Выстрел. Стреляли, как уверяет упомянутая вами дама, из окна женской уборной. Оружия, насколько я понял, так и не нашли?

— Дайте срок.

— И подтвердить рассказ этой дамы о громадном черном негодяе, который пинал ее ногами, некому?

— Нет.

— Но негодяя-то хоть поймали?

— Исчез, подобно призракам без плоти.

— Именно так. И мы, следовательно, должны предположить, что после того как он выстрелил и промахнулся, его соучастник — копьеносец или кто-то еще, доделал работу за него?

— Возможно именно этого от нас и ждут. На мой взгляд, все это дурно пахнет. Не стану утверждать, что запах возносится до небес, однако он безусловно присутствует.

— Но тогда что же?..

— Меня не спрашивайте, братец Фокс. И все-таки, намеренно или нет, но выстрел отвлек на себя всеобщее внимание.

— И когда зажегся свет?

— Когда зажегся свет, Президент сидел в своем кресле, в которое я его запихнул, а Трой сидела в своем. Как и другие две дамы. Тело лежало в трех футах слева от Президента. Гости метались по всему шатру. Мой старший брат дрожащим голосом призывал их не паниковать. Копьеносец стоял на коленях, держась за шею. Стул был опрокинут. Слуги испарились.

— Вот теперь я и впрямь усвоил картину.

— Хорошо, тогда пошли. Совет племени, ритуальное сборище, общая сходка или вече, называйте его как хотите, но оно вот-вот начнется, а мы запаздываем.

Он повернулся к Бейли и Томпсону.

— Пока мне вас, ребята, порадовать нечем, но если вам удастся отыскать что-нибудь покрупнее отпечатка женского пальца во второй налево кабинке дамской уборной, для меня это будет как бальзам в Галааде. Вперед, Фокс.

Однако у самого дома они столкнулись с разгневанным Гибсоном, сопровождаемым учтивым мистером Уипплстоуном.

— Что случилось, Фред? — спросил Аллейн. — Опять дали трещину отношения между расами?

— Можно и так сказать, — признал Гибсон. — Он снова сует нам палки в колеса.

— Президент?

— А кто же еще? Он, видишь ли, не желает иметь дела ни с кем, кроме тебя.

— Вот старый пень.

— И пока ты не объявишься, из библиотеки он тоже не выйдет.

— Господи-Боже, какая еще муха его укусила?

— Сомневаюсь, чтобы он и сам это знал.

— Возможно, — решился вставить слово мистер Уипплстоун, — ему не по вкусу мое участие в предстоящей процедуре.

— Я бы так не сказал, сэр, — сокрушенно откликнулся Гибсон.

— Каким он все-таки бывает занудой, — сказал Аллейн. — Ладно, я с ним поговорю. А что, новые хозяева Нгомбваны уже собрались в бальной зале?

— Угу. Поджидают самого главного, — ответил Гибсон.

— Какие-нибудь новости, Фред?

— Пока порадовать нечем. Я поговорил с нашим сержантом из женской уборной. Похоже, она действовала вполне расторопно — после того как покинула свое кресло в партере и привела в чувство миссис К-М. Отыскала ближайшего из моих людей, передала ему всю информацию. Они устроили облаву на этого парня — безрезультатную, как мне доложили. Люди, стоявшие снаружи дома утверждают, что из дома никто не выходил. И раз они так говорят, значит, так оно и есть, — Гибсон выпятил челюсть. Мы начали поиски револьвера, если это был револьвер.

— Звук походил на пистолетный, — сказал Аллейн. — Ну что же, пойду в библиотеку, дергать льва за усы. Встретимся здесь. Мне страшно жаль, что приходится вас так мучить, Сэм.

— Мой дорогой друг, вам решительно не о чем жалеть. Боюсь, мне все это даже нравится, — сказал мистер Уипплстоун.

III

Аллейн и сам толком не знал, какого рода прием ожидает его у Громобоя и какую тактику ему следует избрать.

Впрочем, Громобой повел себя вполне традиционно. Он размашистым шагом приблизился к Аллейну и стиснул его ладони в своих.

— Ага! — взревел он. — Вот и ты наконец. Я рад. Теперь мы сможем покончить с этим делом.

— Боюсь, до окончания пока далеко.

— Только из-за ваших кляузных полицейских. И поверь, дорогой мой Рори, тебя я к этой категории не отношу.

— Вы очень добры, сэр.

— Сэр, сэр, опять этот вздор! Ну ладно. Не будем тратить время на пустяки. Я принял решение и ты будешь первым, кто о нем услышит.

— Спасибо. С удовольствием.

— И хорошо. Стало быть, слушай. Я отлично понимаю, что твой смешной коллега как его зовут?

— Гибсон? — подсказал Аллейн.

— Гибсон. Да, Гибсон. Я отлично понимаю, что достойный Гибсон с его оравой телохранителей и прочей публикой находится здесь по приглашению посла. Я прав?

— Безусловно.

— И опять-таки хорошо. Однако мой посол, как мы говаривали в «Давидсоне», перекинулся и верховная власть в любом случае перешла ко мне. Так?

— Разумеется, так.

— Разумеется, так, — с огромным удовлетворением повторил Громобой. — Власть принадлежит мне и я собираюсь ею воспользоваться. Была совершена попытка лишить меня жизни. Она провалилась, на что обречены все попытки подобного рода, это я уже объяснял тебе, когда ты так порадовал меня своим приездом в Нгомбвану.

— Объяснял.

— Тем не менее, попытка имела место, — повторил Громобой. — Убили моего посла, и это требует досконального выяснения всех обстоятельств.

— Тут я с тобой всецело согласен.

— Поэтому я собрал всех, живущих в этом доме, и намерен допросить их в соответствии с нашей исторически сложившейся демократической практикой. Нгомбванской, я имею в виду.

Аллейн, далеко не уверенный в том, что представляет собой эта практика, осторожно осведомился:

— Ты полагаешь, что виновный может находиться среди твоих домочадцев?

— Может быть и нет. В таком случае… — рокочущий голос внезапно стих.

— В таком случае? — подсказал Аллейн.

— В таком случае, дорогой мой, я рассчитываю на то, что ты и достойный Гибсон с тобой вместе поможете мне во всем разобраться.

Выходит, он уже распределил обязанности, — подумал Аллейн. Громобой будет заниматься черными участниками событий, а он, Аллейн, и Скотланд-Ярд может делать все, что им заблагорассудится, с белыми. Это и вправду приобретает сходство с вывернутым наизнанку апартеидом.

— Не мне тебе объяснять, — сказал он, — что наши официальные лица на всех уровнях очень озабочены случившимся. В особенности встревожена Специальная служба.

— Еще бы! — радостно произнес Громобой. — Понасажали громил под каждый куст и на тебе!

— Ну хорошо. Очко в твою пользу.

— И все же, дорогой мой Рори, если убийца и вправду метил в меня, следует сказать, что я обязан своей жизнью тебе.

— Чушь.

— Ничуть не чушь. Простая логика. Ты толкнул меня в кресло, а бедняга посол тем временем размахивал руками и выглядел совершенно как я. Ну и — блям! Да-да-да. В этом случае я обязан тебе жизнью. Я не пожелал бы оказаться в подобном долгу ни перед кем, кроме тебя — перед тобою же я с охотой его признаю.

— Ничего подобного, — испытывая крайнее смущение, сказал Аллейн. — Вполне возможно, что мое вмешательство было просто-напросто проявлением бессмысленной и беспардонной настырности, — он поколебался и в порыве вдохновения добавил: — как говаривали мы в «Давидсоне».

И поскольку добавление имело явный успех, Аллейн поспешил продолжить:

— Если следовать твоим рассуждениям, — сказал он, — ты можешь с таким же успехом заявить, что именно я повинен в смерти Посла.

— Это, — откликнулся Громобой, — совсем другой коленкор.

— Скажи, — спросил Аллейн, — у тебя есть какая-либо теория насчет того пистолетного выстрела?

— А! — мгновенно откликнулся Президент. — Пистолет! Так вы нашли оружие?

— Нет. Я назвал его пистолетом предположительно. Револьвер. Дробовик. Автоматическая винтовка. Все, что хочешь. С твоего разрешения мы поищем его.

Где?

— Ну… в парке. В озере, например.

— В озере?

Аллейн коротко изложил ему рассказ миссис Кокбурн-Монфор. Громобой, как выяснилось, достаточно хорошо знал Кокбурн-Монфоров и даже работал с Полковником в пору создания нгомбванской армии.

— Толковый был работник, — сказал Громобой, — но к несчастью начал попивать. А жена его попросту распустеха, как мы выражались когда-то.

— Она уверяет, что мужчина в уборной был черным.

Последовала долгая пауза.

— Если это так, я его найду, — наконец сказал Президент.

— Дома он определенно не покидал. За всеми выходами наблюдали очень внимательно.

Если Громобой и ощутил соблазн отпустить еще одно замечание по поводу методов мистера Гибсона, он его подавил.

— А вообще-то это правда? — спросил он. — Я о метком стрелке. Он действительно стрелял в меня и промахнулся? У вас есть доказательства?

— У нас вообще нет доказательств чего бы то ни было. Скажи, ты доверяешь, — абсолютно доверяешь своему копьеносцу.

— Абсолютно. Однако я допрошу его так, как если б не доверял.

— Ты не позволишь… мне очень неловко просить тебя — не позволишь мне поприсутствовать? На вашем собрании?

На миг ему померещилось, что Громобой намерен ответить отказом. Но нет, он взмахнул своей огромной лапой.

— Конечно. Конечно. Но только, Рори, дорогой, ты же не поймешь ни единого слова.

— Ты знаешь Сэма Уипплстоуна? Из МИДа, он недавно ушел в отставку.

— Я знаю о нем. Разумеется. У него обширные связи в моей стране. Но до сегодняшнего вечера мы не встречались. Он был среди приглашенных. И сейчас где-то здесь ходит с твоим Гибсоном. Никак не пойму зачем.

— Это я попросил его прийти. Он свободно говорит на вашем языке и он мой близкий друг. Ты не разрешишь ему посидеть среди вас вместе со мной? Я буду очень благодарен.

На сей раз, подумал Аллейн, меня и вправду ожидает отповедь, — однако он снова ошибся, ибо после ничего хорошего не предвещавшего молчания Громобой сказал:

— Это не очень удобно. Люди, не занимающие официального положения, на расследования подобного рода не допускаются ни под каким видом. Да и разбирательства наши никогда не бывают публичными.

— Я даю тебе слово, что оно и на этот раз публичным не станет. Уипплстоун сама скромность, я готов за него поручиться.

— Готов?

— И готов, и ручаюсь.

— И прекрасно, — сказал Громобой. — Но только никаких Гибсонов.

— Договорились. И все же, почему ты так взъелся на бедного Гибсона?

— Почему? Сам не знаю. Может быть, потому, что он такой здоровенный.

Огромный Громобой поразмыслил с минуту.

— И такой бледный, — объявил он наконец. — Он очень бледный. Ну очень.

Аллейн сказал, что по его сведениям все обитатели дома уже собрались в бальной зале. Громобой ответил, что отправится прямиком туда.

Что-то в его повадке напомнило Аллейну театральную знаменитость, готовящуюся выйти на сцену.

— Как-то неловко получается, — задумчиво произнес Громобой. — В подобных случаях меня должен сопровождать мой посол и мой личный «млинзи» — телохранитель. Но поскольку один мертв, а другой, возможно, его убил, придется обойтись без них.

— Тяжелое положение.

— Так пошли?

И они пошли, миновав одного из людей Гибсона в ливрее «Костара». В холле их поджидал, терпеливо сидя в высоком кресле, мистер Уипплстоун. Громобой, явно решивший вести себя подобающим образом, обошелся с ним очень милостиво. Мистер Уипплстоун произнес несколько безупречно составленных соболезнований по поводу кончины посла, Громобой сообщил в ответ, что посол всегда тепло о нем отзывался и даже собирался пригласить его на чашку чая.

Гибсона нигде видно не было, однако еще один из его людей украдкой передал Аллейну сложенный листок бумаги. Пока мистер Уипплстоун и Громобой продолжали обмениваться любезностями, Аллейн заглянул в записку.

«Нашли револьвер, — значилось в ней. — Увидимся позже.»

IV

Бальную залу заперли. Тяжелые шторы скрыли высокие окна. Мерцали шандалы, сверкали цветы. Лишь легкие ароматы шампанского, сандарака и сигаретного дыма указывали, что недавно здесь был праздник.

Бальная зала обратилась в Нгомбвану.

Группа нгомбванцев ожидала на дальнем конце огромного салона, там, где в красном алькове красовался воинственный трофей.

Людей набралось больше, чем ожидал Аллейн: мужчины во фраках, по-видимому игравшие в посольском хозяйстве важную роль — кастелян, секретарь, помощники секретаря. Имелось также около дюжины мужчин в ливреях и столько же женщин в белых головных повязках и платьях, а на заднем плане виднелась горстка младших слуг в белых же куртках. Место, занимаемое каждым из присутствующих, явно определялось его положением в домашней иерархии. В глубине возвышения стояли, ожидая Президента, его адъютанты. А по сторонам от них замерли вооруженные гвардейцы в полном церемониальном облачении: алые мундиры, белые килты, девственно чистые гетры, мерцающее оружие.

Перед возвышением разместился массивный стол, на котором под львиной шкурой безошибочно угадывались очертания человеческого тела.

Аллейн и мистер Уипплстоун вошли в залу по пятам за Громобоем. Гвардейцы вытянулись в струнку, прочие замерли. Громобой медленно и величаво проследовал к возвышению. Он отдал приказ и невдалеке от погребального пьедестала поставили два стула. Громобой указал на них Аллейну и мистеру Уипплстоуну. Аллейн весьма и весьма предпочел бы неприметное стоячее место где-нибудь в задних рядах, но делать было нечего, пришлось сесть.

— Записывать мне, наверное, нельзя? — прошептал мистер Уипплстоун. — И говорить тоже.

— Придется запоминать.

— Вот так мило.

Громобой опустился в огромное кресло, уложил руки на подлокотники, выпрямился, приподнял подбородок, сдвинул ступни и колени — в общем приобрел сходство с собственным изваянием. Глаза его, всегда отчасти налитые кровью, выкатились и вспыхнули, сверкнули зубы, он заговорил на языке, казалось, целиком состоящим из гласных, гортанных вскриков и щелчков. Голос его звучал столь раскатисто, что мистер Уипплстоун рискнул произнести, не открывая рта, два слова.

— Описывает случившееся, — сказал он.

Речь Президента приобретала все больший напор. Он резко ударил ладонями по подлокотникам кресла. У Аллейна возникло впечатление, возможно обманчивое, что напряжение в зале еще возросло. Пауза, затем — вне всяких сомнений — приказ.

— Тот, с копьем, — на манер чревовещателя сообщил мистер Уипплстоун. — Привести.

Двое гвардейцев щеголевато вытянулись, промаршировали навстречу друг другу, откозыряли, развернулись и тем же парадным шагом вышли вон. Наступила полная тишина. Отдельные звуки доносились только снаружи. Люди Гибсона, разумеется, и один раз почти наверняка голос самого Гибсона.

Когда тишина стала без малого невыносимой, гвардейцы вернулись, приведя с собой копьеносца.

Он так и не снял ритуального наряда. Ножные и ручные браслеты его посверкивали на свету, посверкивало черное тело, черные руки и ноги. Впрочем, нет, подумал Аллейн, не совсем черные. «Если бы Трой написала его, он оказался бы каким угодно, только не черным, — синеватым, чернильным, лиловым, даже красным там, где на тело ложатся рефлексы от ковра и от стен». Копьеносец лоснился. Коротко остриженная голова сидела на стопке шейных колец, будто огромный кусок эбенового мрамора. Львиная шкура облекала его почти как льва. Аллейну бросилось в глаза, что правую руку он держит присогнутой, словно бы просунутой в повязку.

Держась между гвардейцами, он приблизился к столу. Здесь гвардейцы его и оставили — наедине с покойным послом и его Президентом, достаточно близко от Аллейна и мистера Уипплстоуна, чтобы они могли ощутить запах масла, которым копьеносец натер свое тело.

Начался допрос. О чем идет речь, Аллейн по большей части догадаться не мог. Двое мужчин говорили очень негромко. Время от времени вспыхивали глаза и зубы, однако мощные голоса обоих оставались приглушенными, они сохраняли почти полную неподвижность, пока копьеносец вдруг не ударил себя по основанию шеи.

— Рубящий удар, — выдохнул мистер Уипплстоун. — Карате. Вроде того.

Следом наступила пауза, продлившаяся секунд восемь, а затем, к большому удивлению и неудовольствию Аллейна, Громобой заговорил, обращаясь к нему, хотя все еще по-нгомбвански. Речь была недолгой, и закончив ее, Громобой кивнул мистеру Уипплстоуну. Тот откашлялся.

— Президент, — сказал он, — приказал мне спросить у вас, не могли бы вы рассказать о том, что сами видели в шатре. Он также приказал мне перевести ваш рассказ, поскольку ему угодно, чтобы разбирательство происходило на нгомбванском языке.

Оба встали. Аллейн дал показания, Громобой делал вид, что не понимает ни единого слова, мистер Уипплстоун переводил.

Под конец этой трудоемкой процедуры Аллейну был задан вопрос, не сложилось ли у него после обнаружения тела впечатления, что копьеносец также был ранен.

Глядя на великолепное, возвышавшееся здесь, словно скала, существо, трудновато было представить, что удар по сонной артерии — да собственно говоря, по чему бы то ни было — способен причинить ему хотя бы малейшее неудобство.

Аллейн сказал:

— Он стоял на коленях, прижав правую руку к месту, на которое он только что указал. Голова у него свисала, левый кулак был стиснут, плечи обмякли. Судя по всему, его мучила сильная боль.

— Что произошло потом? — перевел мистер Уипплстоун.

Аллейн подавил вспыхнувшее у него желание напомнить Громобою, что он и сам там был, да уж заодно сказать, чтобы он перестал валять дурака и говорил по-английски.

Он ответил:

— Возникла некоторая неразбериха. Ее пресек… — он взглянул Громобою в лицо, — Президент, по-нгомбвански обратившийся к копьеносцу, который то ли утверждал, то ли отрицал что-то в ответ. Затем появились пятеро офицеров Специальной службы Скотланд-Ярда с двумя гвардейцами Президента, стоявшими на посту снаружи шатра. Копьеносца увели в дом.

Снова заговорил мистер Уипплстоун.

Следом Громобой пожелал узнать, удалось ли полиции обнаружить какие-либо улики при осмотре копья. Аллейн ответил, что пока не получил сведений этого рода.

На чем допрос, если его можно так назвать, по-видимому, завершился, и Аллейн сел.

Помолчав некоторое время (Аллейн успел прийти к выводу, что нгомбванцы, похоже, народ отнюдь не разговорчивый), Громобой встал.

Трудно было бы сказать, отчего атмосфера в зале, итак уж далеко не расслабляющая, сгустилась теперь едва ли не до звона в ушах. Произошло же следующее: Президент указал на импровизированный катафалк и явно отдал некий приказ.

Копьеносец, сохраняя внешнюю невозмутимость, мгновенно протянул левую руку (правая так и осталась лежать на груди) и отдернул покрывало. Взорам присутствующих предстал посол — открытый рот, выпученные глаза, он словно восклицал нечто такое, чего нельзя было разобрать.

Положив руку на тело, копьеносец произнес отчетливую, краткую фразу. Президент ответил ему еще более краткой. Львиная мантия вновь укрыла посла и церемония — собрания — суда — чем бы оно ни было, завершилась. На всем ее протяжении Громобой ни разу не взглянул на Аллейна.

Теперь Президент произнес, обращаясь к своим землякам, несколько страстных слов. Мистер Уипплстоун краем рта прошептал, что он приказывает каждому, кто знает что-нибудь, пусть даже самый пустяк, имеющий отношение к случившемуся, немедленно сообщить о нем. Этот призыв был встречен полным молчанием. Последние фразы, сказанные Президентом, сводились к тому, что отныне он сам распоряжается в посольстве. Сообщив об этом, он покинул залу. Адъютанты последовали за ним, лишь тот, с которым Аллейн был знаком, приостановился сказать, что Президент зовет Аллейна в библиотеку.

— Я приду через десять минут, — сказал Аллейн. — Будьте любезны, передайте Президенту мои поздравления.

Адъютант вытаращил глаза, произнес: «Но…» — однако передумал и пошел вслед за своим господином.

— Лихо вы его, — сказал мистер Уипплстоун.

Ничего, проглотит. Мне нужно перемолвиться с Гибсоном. Пойдемте.

Угрюмый Гибсон поджидал их в обществе Фокса на временном командном пункте — в комнатке кастеляна. На столе поверх расстеленного влажного носового платка лежало оружие. Вблизи стола застыли со своим инвентарем Томпсон и Бейли.

— Где? — спросил Аллейн.

— В озере. Пошарили там с фонарем. Дно у него из голубой плитки, на ней эта штука и лежала. Немного в стороне от уборной, футах в трех от берега.

— Его вполне могли забросить туда из окошка дамской уборной.

— Согласен.

— На нем что-нибудь есть? — спросил Аллейн у Бейли.

— Ничем не могу порадовать, мистер Аллейн. Перчатки, я полагаю.

— Это люгер, — сказал Аллейн.

— В Нгомбване такой раздобыть не трудно, — вставил мистер Уипплстоун.

— Знаете, — сказал Аллейн, — почти сразу после выстрела я слышал, как что-то плюхнулось в воду. За долю секунды до того, как поднялся крик.

— Да, — рассудительно произнес Фокс, — не самый разумный образ действий. С какой стороны не взгляни.

Он тяжело вздохнул и добавил:

— Впрочем, так они себя обычно и ведут.

— Кто «они», братец Фокс?

— Политические убийцы, непрофессионалы. Занятные, судя по всему, ребята.

— Тут ты чертовски прав, Тедди, — сказал Гибсон и, повернувшись к Аллейну, прибавил. — Я полагаю, мы можем сохранить люгер у себя.

— При нынешних обстоятельствах нам повезет, если мы сможем сохранить здравый рассудок. Будь я проклят, Гибсон, если я знаю. По мне, так эта история все больше отдает балаганом.

— Звонил твой заместитель комиссара.

— А ему-то что еще нужно?

— Сообщил, что сюда едет помощник комиссара, вроде как принести Президенту соболезнования. А меня, — свирепея, продолжал Гибсон, — осчастливить несколькими полезными советами и поздравить с успешным проведением операции. О Господи!

И он повернулся к коллегам спиной.

Аллейн и Фокс обменялись взглядами.

— Большего ты все равно сделать не мог, — после мгновенной заминки сказал Аллейн. — В таких условиях никому не удалось бы обеспечить лучшее прикрытие.

— Да? А эта дурища-сержант в сортире?

— Ладно, пусть. Но если миссис Кокбурн-Монфор не врет, сержант все равно не смогла бы остановить в темноте этого малого, где бы она ни находилась.

— Я же им говорил. Говорил этим придуркам, не гасите свет.

— С другой стороны, — с присущей ему рассудительностью произнес Фокс, — главное-то все равно сделал не тот, кто стрелял. Существует же и эта сторона дела, мистер Гибсон, не правда ли?

На это Гибсон не ответил. Он повернулся лицом к ним и сказал Аллейну:

— Нам нужно выяснить, сможет ли Президент повидаться с помощником комиссара.

— Когда?

— Он едет из Кента. Примерно через час.

— Я выясню, — откликнулся Аллейн и затем, обращаясь к мистеру Уипплстоуну: — Сказать не могу, Сэм, до чего я вам обязан. Если не трудно, не могли бы вы написать что-то вроде отчета об этой черной — во всех смыслах слова — комедии, пока ваши впечатления не утратили свежести? Я должен еще раз навестить великого бея в библиотеке.

— Ну конечно, — сказал мистер Уипплстоун. — С удовольствием.

Он уселся перед листом бумаги и мгновенно приобрел выражение, с каким сиживал за столом в своем не лишенном изысканности рабочем кабинете, взирая на уважительно ждущую распоряжений секретаршу.

— Ну Фред, какие у нас еще неприятности? — спросил Аллейн. Этот его традиционный вопрос был известен в Ярде едва ли не каждому.

— Нас все еще ожидает та публика из шатра. За вычетом тех, кому явно нечего было рассказать. И миссис Аллейн, — с некоторой неловкостью добавил Гибсон. — Ее мы, конечно, отпустили.

— Ее я и дома успею потрясти.

— И там… э-э… — еще более неловко продолжал Гибсон, — ну… в общем твой брат.

— Как! — воскликнул Аллейн. — Мой Джордж! Ты хочешь сказать, что Джордж так и сидит на своем толстом заду, дожидаясь, когда за него примутся свирепые полицейские?

— Ну… я…

— Миссис Аллейн и сэр Джордж, — мечтательно сообщил Фокс. — А что до совпадений, то о них нам упоминать запретили.

— Старина Джордж, — задумчиво произнес Аллейн. — Ну не потеха ли? Фокс, снимите показания с этой компании. Включая и Джорджа. Я пойду охмурять Громобоя. А ты чем займешься, Фред?

— Обычной рутиной, чем же еще. Ссуди мне этих двоих, — он указал на Томпсона и Бейли, — нужно поработать в дамской уборной. Особо надеяться там не на что. Но ведь бродит же где-то по дому хозяин люгера. Мы, разумеется, ищем пулю, однако это та еще работенка. Ладно, увидимся, — угрюмо добавил он и вышел.

— Ну что же, займитесь уборной, — сказал Аллейн Бейли и Томпсону и отправился в библиотеку.

V

— Послушай, — говорил Аллейн, — дело обстоит следующим образом. Ты — Ваше превосходительство, то есть, — можете, как вам, разумеется известно, приказать нам выйти вон, как только сочтете это нужным. Что касается расследования внутри посольства, мы можем обратиться в personna non grata с такой быстротой, что и моргнуть не успеем, и как таковым нам придется ограничить нашу деятельность, о который ты вне всяких сомнений составил весьма низкое мнение, заботами о твоей безопасности в тех случаях, когда ты будешь покидать пределы посольства. Все очень просто, вопрос только в том, желаешь ли ты, чтобы мы продолжали работать, или предпочитаешь, чтобы мы испарились. Сюда едет полковник Синклер, помощник комиссара столичной полиции. Он надеется повидаться с тобой. Он разумеется выразит тебе глубокие соболезнования, но ситуацию в целом изложит примерно так же, как изложил ее я.

Впервые со времени возобновления их знакомства Аллейн заметил в поведении Громобоя некоторую неуверенность. Он собрался что-то сказать, однако сдержался, с мгновение пристально вглядывался в Аллейна, а затем принялся расхаживать по библиотеке широким шагом, и впрямь приводящим на ум затертую фразу о мечущейся по клетке пантере.

Наконец Громобой остановился перед Аллейном и схватил его за руку.

— Что ты думаешь о нашем расследовании? — требовательно спросил он. — Скажи.

— Очень впечатляюще, — немедленно отозвался Аллейн.

— Да? Тебе так показалось? Однако ты находишь странным, что я, кормившийся профессией барристера, счел нужным устроить подобное представление? В конце концов, это мало напоминает расследование, проводимое британским коронером.

— Пожалуй, сходство в глаза не бросается. Что нет, то нет.

— Совсем нет. И все же, дорогой мой Рори, мне удалось выяснить гораздо больше того, что смог бы установить ваш высокоуважаемый суд.

— Да? — вежливо спросил Аллейн. И чуть улыбнувшись, добавил: — А не могу ли я узнать, что именно выяснило Ваше превосходительство?

— Мое превосходительство выяснило, что мой «нкуки мту мвеньи» — мой «млинзи» — мой копьеносец говорит правду.

— Понятно.

— Ты немногословен. Не хочешь знать, как я это установил?

— Если ты сочтешь возможным мне рассказать.

— Я, — объявил Громобой, — сын верховного вождя. Мой отец, мой дед, прадед и так далее до самого начала времен все были верховными вождями. Если бы этот человек, поклявшийся защищать меня, был убийцей ни в чем не повинного, преданного мне слуги, он не смог бы раскрыть передо мной тело и заявить о своей невиновности. Это попросту невозможно.

— Понимаю.

— Ты скажешь мне, что английский суд подобного доказательства не примет.

— Я бы сказал, что он способен его принять. Хороший, красноречивый адвокат мог бы склонить его к этому. Суд принял бы его как доказательство невиновности ipso facto. Впрочем, ты знаешь это не хуже меня.

— Ты мне вот что скажи. Для меня это важно. Ты веришь тому, что я говорю?

— Я думаю, — медленно произнес Аллейн, — что ты знаешь свой народ. Ты сам уверял меня в этом. Да. Я не уверен, но склоняюсь к тому, чтобы поверить в твою правоту.

— Ага! — сказал Громобой. — Стало быть, наши с тобой отношения не изменились. Это хорошо.

— Но я хочу, чтобы ты ясно понимал одно — так я думаю или этак, это не влияет на мое поведение в ходе следствия, ни в посольстве, коли ты нас отсюда не выставишь, ни за его пределами. Если мы найдем убедительные улики против этого человека, мы будем руководствоваться ими.

— Как бы там ни было, — сказал Громобой, — преступление совершено в пределах посольства, то есть на территории нашей страны, так что английское правосудие на него не распространяется.

— Нет. В данном случае, что бы мы ни обнаружили, наши находки будут представлять лишь отвлеченный интерес. Его просто вышлют.

— А тот человек, который стрелял в женской уборной из немецкого оружия? Ты говорил, что он тоже черный.

— Это миссис Кокбурн-Монфор так говорила.

— Глупая женщина.

— Я бы сказал в терпимых пределах.

— Ее мужу следовало бы временами поколачивать ее и не выпускать из дому, — произнес Громобой и разразился раскатистым смехом.

— Скажи, если я начну сейчас расспрашивать тебя о после, ты не очень расстроишься? Он тебе нравился? Был близким тебе человеком? Такие примерно вопросы.

Громобой провел по губам огромной ладонью, издал грудной, рокочущий звук и присел.

— Мне трудно на них ответить, — сказал он, наконец. — Что он был за человек? Как мы когда-то выражались — хлопотун. По вашим английским понятиям он поднялся наверх из низов. Из крестьянского класса. Одно время доставлял мне немало забот. Воображал, будто ему удастся совершить государственный переворот. Все это было довольно смешно. У него имелись определенные административные способности, но никакого умения властвовать. Вот такой от был человек.

Оставив без внимания этот пример нгомбванского снобизма, Аллейн заметил, что способностями посол, видимо, обладал немалыми, раз сумел достичь столь высокого положения. Громобой уступчиво махнул рукой и заявил, что его продвижению способствовали общие тенденции развития страны.

— Враги у него были?

— Рори, дорогой мой, в зарождающейся нации, такой как наша, у каждого, кто состоит при власти, имеются враги. Впрочем, никого определенного я назвать не могу.

— Его очень беспокоила твоя безопасность во время визита, — сказал Аллейн, на что Громобой прореагировал не совсем понятно:

— Да? Ты так считаешь?

— Да. Он звонил мне и Гибсону в среднем по два раза на дню.

— Вот тоска-то, — в лучшей школьной манере произнес Громобой.

— Особенно его волновал концерт в саду и гаснущий свет. Как, собственно, и нас.

— Он вечно суетился по пустякам, — сказал Громобой.

— Однако, черт побери, у него, как теперь выяснилось, были на то основания.

Громобой поджал крупные губы так, что они стали походить на две тутовых ягоды, и приподнял брови.

— Да, пожалуй.

— Как-никак, его убили.

— Тоже верно, — признал Громобой.

Никто не сравнится с негром в умении придать себе скучающий вид. Веки Громобоя почти сомкнулись, оставив приметными лишь две узеньких прорези, в которых сквозили белки глаз, губы обвисли, голова склонилась на грудь. Казалось, все тело его поникло. По всему было видно, что Громобой томится, и Аллейн, помнивший эту его манеру по прежним годам, сказал:

— Ну Бог с ним, не буду отнимать у тебя время. Нам все же нужно прояснить две вещи: во-первых, ты примешь помощника комиссара, когда он приедет?

— Разумеется, — не открывая глаз, пророкотал Громобой.

— И во-вторых. Ты по-прежнему не возражаешь против работы уголовной полиции внутри посольства, или предпочитаешь, чтобы мы убрались отсюда? Решать, разумеется, Вашему превосходительству, но мы были бы рады услышать что-то определенное.

Громобой открыл чуть налитые кровью глаза и прямо взглянул в лицо Аллейна.

— Оставайтесь, — сказал он.

В дверь негромко стукнули, вошел Гибсон — большой, бледный, явно готовый к тому, что придется оправдываться.

— Я очень извиняюсь, сэр, — сказал он Президенту. Приехал полковник Синклер, помощник комиссара. Он надеется, что вы его примете.

Громобой, не взглянув на Гибсона, ответил:

— Скажите моему конюшему, пусть проводит его сюда.

Аллейн направился к двери. Он успел заметить поданный ему Гибсоном знак — обнаружилось что-то новое и, видимо, важное.

— Не уходи, Рори, — сказал Громобой.

— Боюсь, что придется, — ответил Аллейн.

Снаружи, прямо в коридоре его поджидал мистер Уипплстоун, взволнованно теребящий галстук.

— Что такое? — спросил Аллейн.

— Оно, может, и не важно, — начал Гибсон. — Я тут побеседовал с человеком «Костара», который прислуживал в шатре.

— Коренастый, крепко сбитый, светловолосый?

— Он самый. Фамилия Чабб, — сказал Гибсон.

— Увы, — прибавил мистер Уипплстоун.

Глава пятая

После полуночи

I

Чабб стоял более-менее навытяжку, глядя прямо перед собой и прижав руки к бокам. Скромная ливрея «Костара и Кая» — кургузая темно-синяя куртка в обтяжку и брюки с золотистой эмблемой — очень ему шла. Коротко постриженные светлые волосы были аккуратно причесаны, румяная кожа уроженца одного из западных графств и голубые глаза придавали ему вид человека, проводящего много времени под открытым небом. Он так и не снял белых перчаток.

Аллейн согласился с мистером Уипплстоуном, что последнему лучше не присутствовать при допросе.

— Хотя, — заметил Аллейн, — у нас нет оснований полагать, что Чабб более тесно связан с происшедшим чем мой глупый братец Джордж.

— Я знаю, знаю, — ответил мистер Уипплстоун. — Конечно. Просто я предпочел бы, хоть это и нелогично, и глупо, чтобы Чабб вообще не прислуживал в этом несчастном шатре. Точно так же, как предпочел бы, чтобы он не подрабатывал у Шеридана и кошмарных Монфоров. Да и выглядел бы я там по меньшей мере странно, правда? Если не глупо. Пусть все идет, как идет.

Так что с Чаббом в кабинетике кастеляна оказались лишь Аллейн и неизвестный нам по имени сержант.

Аллейн сказал:

— Я должен быть уверен, что понял вас правильно. Вы выходили из шатра и входили в него, разнося шампанское, которое брали из ящика со льдом, стоявшего снаружи. Тем же самым занимался один из посольских лакеев. Он обслуживал Президента и тех, кто сидел рядом с ним, так? Я помню, он подошел ко мне и моей жене, едва мы уселись.

— Сэр, — откликнулся Чабб.

— А вы занимались остальными гостями.

— Сэр.

— Хорошо. Так вот, Чабб, мы продержали вас здесь столько времени в надежде, что вы поможете нам разобраться в том, что случилось в шатре.

— Ничем не могу помочь, сэр. Я ничего особенного не заметил, сэр.

— Значит, нас уже двое, — сказал Аллейн. — Все произошло так, будто гром грянул с ясного неба, верно? Вы находились внутри шатра? Когда погас свет?

Как оказалось, внутри. На задах шатра. Он поставил поднос на стол с напитками, ожидая наступления полной темноты, о которой предупредили всех слуг. И оставался там, пока выступали барабанщики.

— Когда появился певец, Карбо, вы все еще были там?

Да, сказал он. Все еще там. Карбо он видел ясно — и Карбо, и его тень, отброшенную прожектором на белый экран.

— Вы видели, где стоял охранник с копьем?

Да. Во втором ряду. За креслом Президента.

— То есть от вас слева.

— Да, сэр.

— А второй лакей?

— Ниггер? — переспросил Чабб, и взглянув на Аллейна, поправился: — Прошу прощения, сэр. Туземец.

— Да, африканец.

— Там где-то был. Тоже сзади. Я не обращал на него внимания, — каменно вымолвил Чабб.

— Вы ни с кем из них не разговаривали?

— Нет, спасибо. Да они, небось, и говорить-то не умеют.

— Не любите черных? — как бы мимоходом поинтересовался Аллейн.

— Нет, сэр.

— Хорошо. Перейдем к той минуте, когда прозвучал выстрел. Я стараюсь получить как можно больше свидетельств от людей, бывших в шатре, и хотел бы, если вы не против, послушать и вас. Вы, наверное помните, что Карбо успел пропеть, если так можно выразиться, всего одну ноту. Правда, довольно долгую. А затем — как вам это запомнилось? Случилось что?

— Выстрел, сэр.

— Как по-вашему, откуда донесся звук?

— Из дома, сэр.

— Так. Ну, хорошо, Чабб. Не могли бы вы по возможности точнее описать ваши впечатления от того, что последовало за выстрелом? В шатре, я имею в виду.

Никаких отчетливых впечатлений у него, как выяснилось, не сохранилось. Люди вскочили на ноги. Одна из дам взвизгнула. А какой-то джентльмен крикнул, что не надо паниковать. (Джордж, подумал Аллейн.)

— Да-да. Но меня интересует, что вы видели с того места, на котором стояли.

Трудно сказать, деревянным голосом сообщил Чабб. Слишком много людей металось туда-сюда. Аллейн сказал, что они выглядели… не правда ли?

— Да, вроде черных теней на ярком экране, — согласился Чабб.

— А охранник, тот что с копьем? Он ведь был слева от вас. И довольно близко. Верно?

— Только вначале, сэр. До того, как в шатре погас свет.

— А потом?

Чабб некоторое время помолчал:

— Точно сказать не могу, сэр. Мне, вроде как, было не до того.

— Что это значит?

Чабба вдруг прорвало.

— Он меня скрутил, — сказал он. — Наскочил на меня. На меня! Со спины. На меня!

— Наскочил? Вы хотите сказать, копьеносец?

— Да нет. Другой черный ублюдок.

— Лакей?

— Ага. Как набросится. Со спины. На меня!

— И как же он вас скрутил? Полунельсоном?

— Шею локтем зажал! Я и пикнуть не мог. Да еще в спину давил коленом.

— Почему вы решили, что это был черный лакей?

— Ну, это я сразу понял. Мгновенно.

— Да, но как?

— Во-первых, рука была голая. И запах: вроде постного масла. Я сразу понял.

— И сколько времени он вас продержал?

— Довольно долго, — сказал Чабб, потирая пальцами шею. — Его дружку хватило времени, чтобы поорудовать пикой.

— Он продержал вас, пока не зажегся свет?

— Нет, сэр. Только пока дело не было сделано. Так что я ничего и не видел. Удара пикой, то есть. Он меня чуть не пополам согнул. Меня! — Чабб повторял это с нарастающей злобой. — Но я слышал. Звук. Тут уж не ошибешься. И как тело упало.

Сержант кашлянул.

— Это чрезвычайно важно, Чабб, — сказал Аллейн. — Я уверен, вы сами это понимаете, верно? Вы говорите, что нгомбванский лакей набросился на вас, скрутил и держал, пока охранник не ударил копьем посла?

— Сэр.

— Отлично. А почему, как вы думаете? Я хочу сказать, почему он скрутил именно вас?

— Я же совсем рядом стоял, сэр, разве нет? Мог помешать им или быстро что-нибудь сделать, правильно?

— А скажите, там был такой небольшой стул с твердым сиденьем, его опрокинули, когда напали на вас?

— Может быть, — помолчав, ответил Чабб.

— Сколько вам лет, Чабб?

— Мне, сэр? Пятьдесят два, сэр.

— Чем вы занимались во время Второй мировой?

— Служил в командос, сэр.

— А! — негромко откликнулся Аллейн. — Понимаю.

— В те дни он бы со мной не справился, сэр.

— Не сомневаюсь. И еще одно. После выстрела и перед нападеньем на вас — вы не видели, как посол вскочил на ноги? Не видели его силуэта на фоне экрана?

— Сэр.

— Вы узнали его?

Чабб молчал.

— Так как же — узнали?

— Не могу сказать, сэр. Узнал, но не совсем.

— Как это «не совсем»?

— Все ведь произошло так быстро, правда? Я… я, кажется, решил, что это другой. Президент.

— Почему?

— Ну… Потому что. Сами знаете, сэр, он сидел рядом с Президентом. Он должно быть вскочил на ноги, сэр, так? И стоял, словно он тут, как говорится, главный начальник. А Президент чего-то орал на ихней тарабарщине, верно?

— То есть вы хотите сказать, Чабб, что посла убили, ошибкой приняв его за Президента?

— Сказать я этого не могу, сэр, откуда мне знать? Наверняка, то есть. Но вообще-то, дело возможное. Очень может быть, что и так.

— А вы не видели, на копьеносца никто не набрасывался?

— На этого? Да кому он нужен? Это на меня навалились, разве нет? А этот: ему еще дело надо было сделать.

— Он утверждает, что получил рубящий удар по шее и что человек, нанесший удар, вырвал у него копье. Говорит, что не разглядел этого человека. Возможно, вы помните, что когда зажегся свет и все увидели тело, копьеносец, скорчившись, сидел на земле в тыльной части шатра.

Пока Аллейн говорил, оживление, охватившее Чабба, спало. Теперь он, как и в начале разговора, смотрел прямо перед собой с таким деревянным выражением, что даже кровь, отхлынувшая от лица Чабба и вскоре вернувшаяся, покрыв его неровными темными пятнами, казалось, не имела никакого отношения к обуревавшим его чувствам.

Он открыл рот лишь для того, чтобы повторить свое начальное утверждение.

— Насчет это я не знаю. Ничего такого не заметил.

— Вот как? Но вы же находились рядом с копьеносцем. Стояли около него. Я, помнится, видел вас там.

— Я был немного не в себе. Оттого, что они со мной сделали.

— Да, похоже на то. А лакей, который, как вы говорите, напал на вас, был еще там, когда зажегся свет?

— Лакей? Да нет, лакей удрал.

— И вы его больше не видели?

Чабб сказал, что не видел, добавив, что так и так не может отличить одного черномазого ублюдка от другого. Привычные манеры слуги, как и тщательное построение фраз, исчезли почти бесследно. В голосе его звучала злоба. Аллейн спросил, почему он сразу не сообщил полиции о нападении на него. Вопрос явно огорчил и обидел Чабба. Как бы это он сообщил, когда полицейские начали сортировать их, делить на группы и велели всем помалкивать и не путаться под ногами, а вопросы и заявления это, мол, после?

Лоб Чабба покрылся потом, он сцепил руки за спиной. Ноги уже не те, пожаловался он. Аллейн сказал, что сержант отпечатает его показания, а его попросят прочитать их и подписать, если там все будет правильно.

— А пока, — прибавил он, — отправляйтесь домой, к мистеру Уипплстоуну.

Чабб снова одеревенел и встревоженно сказал:

— Прошу прощения, сэр, я не знал, что вы…

— Я близко знаком с мистером Уипплстоуном. Он мне про вас рассказывал.

— Да, сэр. Так это, выходит, все, сэр?

— Думаю, пока все. Доброй вам ночи, Чабб.

— Спасибо, сэр. Доброй ночи, сэр.

Он стиснул ладони и вышел из комнаты.

— Командос, значит? — не отрывая носа от записей, сказал сержант.

II

Мистер Фокс старательно трудился, опрашивая группу из пяти человек, устало сидевших в комнате, которая использовалась гостями-мужчинами в качестве бара и курительной одновременно. Здесь пахло застарелым табачным дымом, спиртным, кожаной обивкой кресел и, разумеется, вездесущим сандараком. Общая атмосфера комнаты отдавала утомленным беспутством.

Пятерка людей, с которыми беседовал Фокс (при участии непременного сержанта с блокнотом), состояла из чернокожего полномочного представителя одной из африканских стран, его жены, последнего губернатора британской Нгомбваны и его жены, и наконец, сэра Джорджа Аллейна, баронета. Только они из исходных двенадцати почетных гостей и сумели заметить хоть что-то, возможно, имевшее отношение к происшедшему в шатре, и потому остались в посольстве после утомительного отсеивания их компаньонов.

Бывший губернатор, сэр Джон Смайт, запомнил, что сразу после выстрела все сгрудились в передней части шатра. Ему возразила леди Смайт, заявившая, что она-то как раз сидела в своем кресле, как приклеенная. Жена полномочного представителя, английского, судя по всему, толком не понимавшая, сообщила, прибегнув к посредничеству мужа, что она тоже осталась сидеть. Мистер Фокс отметил про себя, что и миссис Аллейн, выполняя приказ мужа, также не покинула своего места. Полномочный посол вспомнил, что кресла в шатре были расставлены так, что получилась перевернутая буква V, на острие которой расположились Президент с послом, между тем как гости образовали два расходящихся под тупым углом крыла.

— Вот как, сэр? — уютно произнес Фокс. — Понимаю. И стало быть, когда вы, джентльмены, вскочили на ноги, вы машинально устремились в сторону Президента? И оказались в итоге ближе к выходу из шатра, чем он? Я прав?

— Совершенно правы, мистер Фокс. Совершенно правы, — отозвался сэр Джордж, неуклюже старавшийся подчеркнуть некую общность, связывающую его с Фоксом, и даже радостно сообщивший в самом начале, что он-де немало о нем слышал, на что Фокс ответил:

— Вот как, сэр? А, простите, как ваше имя?

Впрочем, именно сэр Джордж и запомнил в каком порядке сидели гости, и хотя Фокс уже получил эти сведения от Аллейна, он с серьезным видом велел их записать. Слева от Президента находился посол, сэр Джон с леди Смайт, супруга полномочного представителя, сам представитель, еще один гость, который уже ушел и, наконец, сэр Джордж.

— На краешке для бедных родственников, нет? — беспечно сказал сэр Джордж, обращаясь к Смайтам, которые протестующе хмыкнули в ответ.

— Да, понимаю, спасибо, сэр, — сказал Фокс. — А справа от Президента, сэр?

— О! — махнув рукой, сказал сэр Джордж. — Мой брат. Мой брат с женой. Да. Удивительное совпадение.

И видимо ощутив потребность объясниться, сэр Джордж повернулся к прочим гостям.

— У меня брат — полицейский. Смешно, нет?

— И весьма известный полицейский, — пробормотал сэр Джон Смайт, на что сэр Джордж ответил:

— Еще бы! Еще бы! Не мне об этом говорить, но — он справляется.

И состроив радостную гримасу, сэр Джордж засмеялся.

— Да, — не поднимая глаз от заметок, сказал Фокс. — Плюс еще четверо гостей, которые уже ушли. Спасибо, сэр.

Он оглядел своих слушателей поверх очков.

— Перейдем к самому происшествию. Итак: пистолетный выстрел или что-то похожее. Свет в шатре гаснет. Все, кроме дам и Президента, вскакивают. И что они делают затем?

— Как это «что делают»? — спросил сэр Джон Смайт.

— Ну, скажем, вглядываются в парк, пытаясь понять, что происходит, — помимо концертного номера, который, сколько я понимаю, был прерван звуком выстрела.

— Что касается меня, — сказал сэр Джордж. — Я остался стоять на месте. Я различил некоторое — э-э — волнение и — э-э — движение. В общем, нечто такое, что следует подавлять в зародыше, если вы не хотите получить всеобщую панику.

— И вы это подавили? — спросил Фокс.

— Ну, я бы не решился выразиться столь определенно — просто сделал, что мог. Вернее, сказал. Я кое-что сказал. Правда, негромко.

— Если какая-либо паника и начиналась, — сухо заметил сэр Джон, — развития она не получила.

— …не получила, — повторил Фокс. — А когда вы, сэр, произносили свое предостережение, вы стояли, повернувшись внутрь шатра? Спиной к парку.

— Да. Именно так, — сказал сэр Джордж.

— Вы там ничего странного не заметили, сэр?

— Дорогой мой, я и не мог ничего заметить. После яркого света, заливавшего экран и певца, трудно было что-либо различить в темноте.

— Разве в шатер на падал отраженный свет?

— Нет, — сварливо ответил сэр Джордж. — Не падал. Ничего туда не падало. Экран находился слишком далеко.

— Понятно, сэр, — миролюбиво произнес Фокс.

Леди Смайт вдруг заметила, что экран отражался в озере.

— Он слепил нам глаза, так что увидеть что-либо было трудно, — сказала она.

Все остальные негромко забормотали, соглашаясь.

Мистер Фокс поинтересовался, не поворачивался ли кто-либо спиной к парку, пока было темно, и не вглядывался ли в то, что происходит внутри шатра. Ответы он получил путанные и неуверенные, из них следовало, что душераздирающие вопли миссис Кокбурн-Монфор имели воздействие гораздо большее, чем собственно выстрел. Смайты слышали, как Аллейн запретил Президенту вставать. Все слышали как Президент кричал что-то на родном языке. Полномочный представитель сказал, что Президент выкрикивал приказы. Требовал света. И совсем незадолго до этого или сразу после, сообщил сэр Джон Смайт, он почувствовал как рядом с ним что-то упало.

Потом зажегся свет.

— Я могу только добавить, инспектор, — сказал сэр Джон, — что мне действительно нечего больше сказать, имеющего хотя бы малейшее отношение к этой трагической истории. Дамы пережили сильное потрясение, и я должен просить вас избавить их от каких-либо дальнейших испытаний.

Общий хор голосов выразил искреннее согласие с его словами. Сэр Джордж даже произнес, причем очень громко:

— Слушайте, слушайте!

Фокс сказал, что это, конечно, весьма разумная просьба, он сожалеет, что пришлось причинить всем им столько хлопот, и спешит заверить дам, что надолго он их не задержит. Однако нельзя не признать и того, прибавил он, что дело это весьма серьезное, не так ли?

— Ну, в таком случае… — сказал сэр Джон, и все начали подниматься из кресел.

В эту минуту и появился Аллейн.

Каким-то неуловимым и непонятным образом его приход словно вдохнул во всех свежие силы — так бывает, когда на сцене появляется, наконец, знаменитый актер, оживляя действие и обостряя внимание публики.

— Нам очень жаль, — сказал он, — что пришлось заставить вас ждать так долго. Уверен, мистер Фокс все вам объяснил. Это очень запутанная, трагическая и странная история, а от того, что сам я оказался одновременно и бестолковым свидетелем, и полицейским, ведущим расследование, она для меня проще не стала.

Он послал леди Смайт извиняющуюся улыбку, и дама сказала — возможно, сама удивившись своим словам:

— Ах вы бедный.

— Что же, тут уж ничего не поделаешь, мне остается надеяться, что кто-то из вас способен сообщить нам больше того, чем могу похвастаться я сам.

Брат Аллейна произнес:

— Мы старались изо всех сил. Как же иначе.

— Это хорошо, — отозвался Аллейн. Он читал сделанную сержантом запись.

— Мы надеемся, что вы нас отпустите, — сказал сэр Джон. — Дамы…

— Да, конечно. Для вас это было ужасным испытанием, вы все, наверное, измотаны.

— А вы-то сами? — спросила леди Смайт. Она была сильной женщиной.

Аллейн поднял глаза от записей.

— Ну, — сказал он, — меня, пожалуй, еще можно похлопать по спине, но не сильно. Похоже, к этим записям добавить нечего и я хотел бы задать вам всего один вопрос. Я понимаю, что на месте преступления царила полная неразбериха и все же хотел бы знать, есть ли у вас мнение, обоснованное или нет, не важно, относительно того, кто совершил убийство?

— Но Боже мой! — воскликнул сэр Джордж. — Рори, помилуй. Кто же еще, как не тот мужлан, которого увели ваши люди. Кстати, я должен тебя похвалить, они действовали весьма расторопно.

— Ты имеешь в виду?…

— Господи, разумеется я имею в виду это здоровенное животное с копьем. Прошу прощения, — сказал он полномочному представителю и густо покраснел. — Боюсь, я не совсем удачно выразился. Уверен, вы поймете меня правильно.

— Джордж, — с подчеркнутой вежливостью осведомился его брат, — тебе не хочется домой?

— Мне? Нам всем хочется. Но не могу же я всех тут бросить. Я не желаю никаких привилегий.

— Уверяю тебя, привилегий ты не получишь. Стало быть, — Аллейн повернулся к остальным, — вы все считаете, что убийство совершил копьеносец?

— Ну, в общем, да, — сказал сэр Джон Смайт. — Я к тому, что… Кто же еще? Бог ты мой, копье-то ведь было у него в руках!

Супруга полномочного представителя вдруг довольно громко произнесла что-то на родном языке.

Аллейн вопросительно взглянул на ее мужа, тот откашлялся.

— Моя жена, — сказал он, — кое-что заметила.

— Да?

— Моя жена говорит, что поскольку тело лежало рядом с ней, она слышала.

— Да? Что она слышала?

— Звук удара и предсмертный хрип, — он коротко посовещался с женой. — И еще одно слово. Нгомбванское. Очень тихо произнесенное мужчиной. Она думает — самим послом.

— И что это за слово, по-английски?

— «Предатель», — сказал полномочный представитель.

Он немного помолчал и добавил:

— Моя жена хочет теперь уйти. У нее кровь на платье.

III

Громобой переоделся в халат и выглядел в нем, как Отелло в последнем акте. Халат был черный с золотом, а из под него еще выглядывала малиновая пижама. Громобой распорядился, чтобы его разбудили, если Аллейн захочет с ним переговорить, и теперь принимал в библиотеке Аллейна, Фокса и притихшего, но все еще нимало не сонного мистера Уипплстоуна. На миг-другой Аллейну показалось, что Громобой собирается выразить недовольство присутствием последнего. Увидев его, Громобой словно бы замер. Он явно намеревался что-то сказать, но затем, по-видимому, смилостивился. Похоже, мистеру Уипплстоуну удалось найти правильный тон в обращении с Громобоем. Его дипломатические манеры оказались безупречными: почтительность без подхалимства и сдержанность без заносчивости.

Когда Аллейн сообщил, что хочет поговорить со слугой-нгомбванцем, обслуживавшим их в шатре, Громобой, не тратя лишних слов, отдал короткое распоряжение по внутреннему телефону.

— Я бы не стал беспокоить вас по таким пустякам, — сказал Аллейн, — но мне не удалось найти никого, кто согласился бы взять на себя ответственность и привести ко мне этого человека без вашего приказа.

— Они сегодня все не в себе, — туманно откликнулся Громобой. — Зачем он вам понадобился?

— Английский лакей, работавший в шатре, утверждает, что этот человек напал на него.

Громобой прикрыл глаза.

— Цирлих-манирлих, — сказал он.

Добавлять как мы когда-то говаривали в «Давидсоне», необходимости не было. В последний их школьный год это выражение было в таком ходу, что в конце концов истерлось до нитки. С пугающей точностью Аллейн вспомнил и отделенную от него столькими годами темноватую комнату, пахнущую тостами с анчоусами и горящим в камине углем, и принятые в его с Громобоем кружке сверстников манеры.

Появившийся вскоре слуга оказался невзрачным человечком в белых брюках, майке и застегнутой не на те пуговицы лакейской куртке. Он определенно очень волновался и испытывал перед Президентом благоговейный страх.

— Я сам с ним поговорю, — объявил Громобой.

Так он и сделал, и судя по раскатам его голоса, разговор был суровым. Слуга, выкатив глаза и уставя их в некую точку на дальней стене библиотеки, отвечал, так во всяком случае показалось Аллейну, с отчетливостью заводной игрушки или солдата на параде.

— Он говорит «нет», — сказал Громобой.

— Вы не могли бы немного надавить на него?

— Это ничего не изменит. Впрочем, пожалуйста.

На сей раз слуга ответил более пространно.

— Он говорит, что столкнулся с кем-то в темноте и, споткнувшись, на миг уцепился за этого человека. Смешно, говорит он, считать это нападением. Он про это и думать забыл. Возможно, речь идет о вашем лакее.

— Куда он отправился после этого?

Оказался около заднего выхода и выскочил из шатра, его напугала всеобщая суматоха. Там люди из охраны сцапали его и отвели со всей прочей прислугой в бальную залу.

— Вы ему верите?

— Он не посмел бы солгать, — спокойно ответил Громобой.

— В таком случае, я полагаю, можно позволить ему вернуться в постель.

Что и было сделано. Громобой поднялся, то же самое, разумеется, сделали Аллейн, мистер Уипплстоун и Фокс.

— Мой дорогой Рори, — сказал Громобой, — нам нужно договориться кое о чем прямо сейчас. Тело. Оно вернется в нашу страну и будет похоронено по нашим обычаям.

— Я готов пообещать тебе, что с нашей стороны ты получишь все необходимое содействие. Вероятно, помощник комиссара уже заверил тебя в этом.

— О да. Он был весьма обходителен. Приятный человек. Я слышал, ваш патологоанатом говорил что-то о вскрытии. Никакого вскрытия не будет.

— Понимаю.

— В Нгомбване мы проведем скрупулезнейшее расследование.

— Хорошо.

— И я полагаю, что поскольку вы свое расследование здесь завершили — не так ли? — было бы столь же неплохо узнать, что обнаружил достойный Гибсон. Я рассчитываю, что полиция, после того как она покинет пределы посольства — в удобное для нее время, разумеется, представит мне исчерпывающий отчет о том, что ей удалось выяснить. А я тем временем займусь наведением порядка в собственном доме.

Поскольку сказанное сводилось по сути к предложению покинуть посольство, Аллейн заверил Громобоя, что ни одного человека из Ярда здесь не останется. Громобой выразил признательность полиции за проделанную ею работу и со всевозможной учтивостью добавил, что если виновный в совершении преступления окажется из числа его людей, Аллейн, хотя бы из любезности, будет поставлен об этом в известность. С другой стороны, полиция, вне всяких сомнений, вправе заботиться о мерах безопасности вне посольства. Добавить к сказанному было, в сущности, нечего. Аллейн двинулся к дверям, но Громобой остановил его, сказав:

— Я хотел бы договориться еще об одном.

— Да?

— Это касается завершения моего пребывания в Англии. Я несколько затрудняюсь с решением.

Благие небеса, подумал Аллей, уж не надумал ли Громобой возвратиться в Нгомбвану? Почти без промедления? Может быть, вместе с телом посла? Какие благодарственные гимны сорвутся с уст Гибсона, если это и вправду так!

— …обед в Бак-Хаусети с несколько меньшей пышностью. Впрочем, это не мне решать, — снисходительно признал Громобой.

— На какое время он назначен?

— На завтрашний вечер. Нет. На сегодняшний. Господи, уже почти два часа!

— А другие договоренности? — поинтересовался Аллейн.

— Церемонию посадки деревьев я отменю, ну и на скачки, конечно, не поеду. Это выглядело бы не очень уместно, — с явным сожалением сказал он, — не так ли?

— Определенно так.

— Остается еще визит в Чекерз. Вот тут я не знаю как быть.

Громобой с самым светским видом оборотился к мистеру Уипплстоуну.

— Все так сложно, правда? — сказал он. — Скажите, что бы вы посоветовали.

Его вопрос, почувствовал Аллейн, потребовал от мистера Уипплстоуна напряжения всех его дипломатических сил. Он вышел из этого испытания с честью.

— Я совершенно уверен, — сказал он, — что премьер-министр, как впрочем и все организации и лица, питавшие надежды на возможность иметь высокую честь принять у себя Ваше превосходительство, более чем сознают, что имевшее сегодня место ужасное происшествие делает что-либо подобное совершенно невозможным.

— А, — сказал Громобой.

— По крайней мере, Вашему превосходительству нет нужды тревожиться, что в связи с этим может возникнуть какое бы то ни было непонимание, — грациозно закончил мистер Уипплстоун.

— Хорошо, — с некоторым, как показалось Аллейну, разочарованием сказал Громобой.

— Нам не следует отнимать у вас время, — сказал Аллейн, — однако прежде чем мы уйдем, я хотел бы задать вам один не совсем обычный вопрос.

— Какой?

— Я знаю, вы убеждены, что ни слуга-нгомбванец, ни охранник — «млинзи», не так ли? — ни в чем не виноваты.

— Я в этом уверен.

— И вы считаете также, что миссис Кокбурн-Монфор ошибается, думая, что напавший на нее человек был африканцем?

— Она глупая, истеричная баба. Я и гроша не дам за то, что она говорит.

— Имелась ли у них — у Кокбурн-Монфоров — причина питать неприязнь к вам или к послу?

— О да, — мгновенно ответил Громобой. — У них имелась такая причина и я не сомневаюсь, что она имеется и теперь. Хорошо известно, что полковник, приложивший руку к созданию наших вооруженных сил, рассчитывал занять в них высокий пост. Полагаю, что на самом деле ему мерещился едва ли не самый высокий. Однако, как вы знаете, проводимая мною политика состояла в том, что на ключевых постах должны находиться представители моего народа. Я думаю, что полковника это привело в ярость и он, сам того не очень желая, подал в отставку.

И Громобой — с таким выражением, словно эта мысль только что пришла ему в голову — добавил:

— Во всяком случае, он спился и больше не мог выполнять ответственных обязанностей.

— Но на прием их все-таки пригласили?

— О да! Это был вполне уместный жест. Нельзя же было сделать вид, будто полковника попросту не существует. Так в чем же состоит ваш необычный вопрос, дорогой мой Рори?

— Вопрос простой. Подозреваете ли вы кого-либо — конкретно — в убийстве вашего посла?

Вновь последовало хорошо памятное Аллейну движение прикрывающих глаза век. Громобой промолчал очень долгое время, но в конце концов сказал:

— У меня нет на этот счет никаких мыслей, кроме одной — я абсолютно уверен в невиновности «млинзи».

— Кто-нибудь из гостей в шатре?

— Определенно нет.

— Ну что ж, и на том спасибо, — сухо сказал Аллейн.

— Мой дорогой мальчик! — Аллейн ожидал услышать один из взрывов громобоева смеха, но тот взамен ласково тронул Аллейна за плечо и взглянул ему в глаза с такой тревогой и любовью, что Аллейн почувствовал себя странно растроганным.

— Разумеется, гости тут не при чем, — произнес Громобой. — И это все, что я могу сказать.

— В таком случае… — Аллейн глянул на Фокса и мистера Уипплстоуна, и те немедленно отвесили прощальные поклоны.

— У меня тоже имеется вопрос, — произнес Громобой, заставив всех замереть. — Мое правительство желает, чтобы здесь, в нашем посольстве висел мой портрет. Я хочу официально попросить вас, чтобы ваша жена приняла этот заказ.

— Я передам ей, — стараясь скрыть изумление, сказал Аллейн.

Уже у дверей он прошептал своим спутникам:

— Я догоню вас через минуту.

И когда они вышли, сказал:

— Я вот о чем хотел попросить. Будь поосторожнее, ладно?

— Разумеется.

— В конце концов…

— Тебе не о чем тревожиться. С моим «млинзи» у дверей я могу спать спокойно.

— Ты что, хочешь сказать?..

— Конечно. Это его привилегия, он чрезвычайно ею дорожит.

— Ради всего святого!

— Кроме того, я запру дверь.

Аллейн почувствовал, что того и гляди расхохочется.

Все трое молча добрели до своего временного кабинета. Войдя в него, мистер Уипплстоун провел ладонью по редким волосам, упал в кресло и сказал:

— Он солгал.

— Президент, сэр? — спросил Фокс таким голосом, словно услышал нечто скандальное. — Насчет копейщика?

— Нет-нет-нет-нет! Когда сказал, что никого конкретно не подозревает.

— Ну-ка, ну-ка, — сказал Аллейн. — Объясните нам. Почему?

— По причине, которую вы сочтете совершенно негодной. Его повадка. В свое время я хорошо знал этот народ, возможно, настолько хорошо, насколько это доступно белому человеку. Мне нравятся эти люди. Вранье дается им с трудом. Но, Аллейн, дорогой мой, вы же и сами прекрасно знаете Президента. Разве вы не заметили то, что заметил я?

— Он человек чести, — сказал Аллейн, — и очень преданный друг. Я уверен, что ему было нелегко солгать мне. Да, я думаю, он испытывал неловкость. Думаю, что он подозревает кого-то. По-моему, он что-то скрывает.

— Как вы думаете, что?

Аллейн засунул руки в карманы штанов и прошелся по комнате. Его фрак, фрачные ордена на груди и общее выражение врожденной элегантности составляли странный контраст с одетым в повседневный костюм мистером Фоксом, сержантом в полицейской форме и даже мистером Уипплстоуном в его потертом смокинге и кашне.

— У меня нет ничего, — наконец сказал он, — за что я мог бы поручиться. Давайте пока ограничимся фактами, хорошо? Сэм, не могли бы вы, пока мы еще здесь, коротко пересказать нам их разговоры на представлении в бальной зале? Я знаю, вы написали отчет, я чертовски вам благодарен и можете мне поверить, внимательно изучу каждое его слово. Я просто надеюсь, что нам удастся немного продвинуться прямо сейчас. Да, и перескажите нам, что именно сказал слуга по поводу показаний вашего дворецкого. Начните с момента его появления в библиотеке.

— Я попробую, — сказал мистер Уипплстоун. — Хорошо. Слуга. Сначала Президент велел ему рассказать, что он делал за несколько минут до убийства и сразу после него. Насколько я могу перевести его слова, они звучали так: «Я скажу то, что должен сказать».

— Это, в сущности, означает: «Я скажу правду»?

— Правильно, но может означать и иное: «Я скажу то, что мне приказали сказать».

— То есть вы полагаете, что его уже припугнули?

— Возможно. Не знаю. Затем он сказал, что столкнулся в темноте с другим лакеем.

— С Чаббом?

— Ну да, — со вздохом ответил мистер Уипплстоун.

— А Чабб уверяет, что этот человек на него напал.

— Вот именно. Так вы мне сказали.

— Вы думаете, что нгомбванец солгал?

— Я думаю, что он мог умолчать о нападении.

— Понятно. А другой — копьеносец, «млинзи» или как его? Он что-нибудь рассказывал?

Мистер Уипплстоун поколебался.

— Нет, — сказал он, наконец. — Нет, тут другая история. Он сказал, мне кажется, это я помню точно, что принес страшную — в смысле повергающую в трепет — ужасную, если угодно, клятву верности Президенту и потому, если бы он был виновен, никогда не смог бы объявить себя перед Президентом ни в чем неповинным, тем более рядом с телом своей жертвы.

— Выходит, Президент почти точно перевел мне его слова.

— Да. И по-моему это правда. Однако, — я надеюсь, мой дорогой Аллейн, вы не сочтете меня наглецом, если я скажу вам, что Президент — человек в общем и целом простой и потому не учитывает, а возможно и не замечает никаких расплывчатостей и двусмысленностей, способных бросить тень на его людей. Впрочем, вы, разумеется, знаете его лучше, чем я.

— Вы полагаете? — сказал Аллейн. — Возможно. Хотя время от времени он меня озадачивает. Все очень непросто, можете мне поверить.

— В нем есть что-то удивительно располагающее. Вы ведь кажется говорили, что были очень близки с ним в школе.

— Он постоянно твердит, что я его лучший друг. Когда-то это действительно так и было. И знаете, у него очень светлая голова. С изучением юриспруденции он управлялся так, что любо-дорого было смотреть. В одном вы правы, — задумчиво сказал Аллейн, — то, во что ему не хочется верить, он отбрасывает, не задумываясь.

— И он разумеется не желает верить, что один из его людей совершил преступление? — подсказал мистер Уипплстоун.

Фокс утвердительно хмыкнул.

Аллейн сказал:

— Нет. Похоже, что нет — не желает.

Он сердито потер пальцем нос.

— И все же мне кажется, — продолжал он, — что мы удим рыбу не в том пруду. И уж во всяком случае, в очень мутной воде.

— Вы не будете возражать, — спросил мистер Уипплстоун, — если я задам вам прямой вопрос?

— Ничего не могу сказать. Сначала я должен его услышать.

— Согласен. Тогда так. Вы считаете, что жертвой покушения должен был стать Президент?

— Да.

— И думаете, что оно повторится?

— Думаю, еще одна попытка более чем вероятна. Более чем, — сказал Аллейн.

Повисло долгое молчание.

— Чем мы займемся дальше, мистер Аллейн? — спросил Фокс.

— Будь я проклят, если я знаю. Ночь, можно считать, закончилась. Нам приказали убираться отсюда, это сомнений не вызывает. Вот и давайте убираться. Надо известить об этом Фреда Гибсона, не так ли?

Мистер Гибсон нимало не огорчился, услышав, что их изгоняют из посольства. Это избавляло его от попыток решения несостоятельной, да собственно и нерешаемой задачи и позволяло сосредоточиться на привычном деле — организации мер безопасности вне посольства и во всех тех местах, куда Президенту взбредет в голову отправиться, пока не завершится его визит. Когда Аллейн сообщил ему, что появления Президента на публике будут сокращены, если не отменены вообще, он выразил сдержанное, но глубочайшее удовлетворение.

— Можно сказать, — говорил он теперь, — что какую-то пользу из всей этой каши мы все-таки извлекли.

И он сообщил, что удалось найти гильзу от люгера. На земле, под окном уборной. Впрочем, пулю так и не обнаружили.

— Хотя не думаю, — с досадливым удовлетворением сказал Гибсон, — что нам стоит лить по этому поводу слезы. Взгляните-ка.

Он открыл большую, бледную ладонь. Аллейн и Фокс склонились над ней.

— Пыж? — сказал Фокс. — Ну и ну! Постойте-ка. Это что же получается?

— Да, Фред — сказал Аллейн. — Я совсем не уверен, что ты потерпел неудачу.

Они покинули посольство.

Когда Аллейн добрался до дому, Трой еще не спала. Она окликнула его, избавляя от стараний не разбудить ее. Он вошел в спальню. Трой сидела на кровати, обхватив руками колени.

— Прием получился не особо удачный, — сказал он. — Прости, голубка.

— Тебе удалось?..

— Нет. Трой, мне пришлось отправить тебя домой, ничего тебе не сказав. У меня не было на это времени. Ты сильно испугалась?

— Да я по сути дела почти ничего и не видела. Хотя… да… видела, конечно, но как-то странно, все казалось мне… нереальным. И только на миг — на секунду-другую. В определенном смысле, я не поверила своим глазам.

— Ну и хорошо.

— Все так метались вокруг.

— Что верно, то верно.

— А ты очень умело выпроводил нас оттуда.

— Правда?

— Да. Но послушай, — она на миг прикусила губу и спросила, стараясь произносить слова побыстрее, — это было копье, правда? Его закололи?

Он кивнул и, протянув руку, отвел с ее глаз прядь немного растрепанных темных волос.

— Значит, — сказала Трой, — ты арестовал это великолепное создание?

— Громобой утверждает, что великолепное создание ничего дурного не сделало. Да мы и не вправе распоряжаться внутри посольства. Диковинное получается дело. Хочешь послушать?

— Не сейчас. Ты бы поспал.

— Ты бы тоже. Я залезу в ванну. С добрым утром, любовь моя. О — совсем забыл! Я принес тебе подарок от Громобоя!

— Мне? Какой?

— Он хочет, чтобы ты его писала. Это его идея, не моя.

Несколько секунд Трой оставалась недвижимой. Потом бросила на Аллейна полный восторга взгляд и зарылась носом в подушку.

Аллейн смотрел на нее и думал о том, что принято называть артистическим темпераментом. Наконец, он тронул ее волосы и в пробивающемся сквозь окна бледном утреннем свете побрел в ванную комнату.

Глава шестая

Ранний вечер в Каприкорнах

I

Когда под вечер следующего дня Аллейн подошел к дому номер один по Каприкорн-Уок — мистер Уипплстоун позвонил к нему домой и передал через Трой просьбу зайти — его встретила на крыльце кошка, Люси Локетт.

С видом собственницы она сидела на ступеньке и внимательно разглядывала Аллейна.

— Я тебя знаю, — сказал он. — Добрый вечер, дорогая.

Он протянул ей палец, Люси поднялась, старательно потянулась, зевнула, и примерно на вершок приблизив к пальцу усы, замерла. В открытое сводчатое окно выглянул мистер Уипплстоун.

— А, вот и вы, — сказал он. — Одну секунду.

Люси ловко перескочила с крыльца на подоконник, а оттуда на грудь хозяину, который вскоре, так и держа ее на руках, открыл входную дверь.

— Входите, входите, — сказал он. — Мы вас ждали.

— Какой у вас приятный дом.

— Вы правда так думаете? Должен признаться, мне он нравится.

— Вам не пришлось далеко идти прошлой ночью, вернее сегодняшним утром.

— Нет. Знаете, Аллейн, когда я вернулся домой в такое немыслимое время, я поймал себя на том, что гадаю — ну, почти гадаю, — не причудилось ли мне случившееся. Что-то вроде прыжков туда-сюда во времени, как в фантастических пьесах: кажется, будто все произошло в другой временной плоскости. Эта история настолько — э-э — настолько не вязалась с реальностью.

— И не вязалась, и не вяжется, — согласился Аллейн.

Мистер Уипплстоун, как обнаружил Аллейн, и сам не очень вязался с реальностью. Чтобы увериться в этом, достаточно было взглянуть на него, чопорно восседающего за письменным столом — отлично сшитый костюм, полувоенная стрижка, скромный галстук, элегантные запонки, монокль и скребущая лапами безупречный жилет маленькая черная кошка.

— Так вот, насчет Чабба, — озабоченно говорил он. — Я ужасно волнуюсь за Чабба. Понимаете, я не знаю… он ничего не рассказывает… и должен сказать, миссис Чабб выглядит просто неописуемо плохо.

— Он не рассказывал вам, как на него напал черный лакей?

— Он мне вообще ничего не рассказывал. А сам я чувствую, что пытаться расспрашивать его неразумно.

— Что вы вообще думаете о Чаббе? Какое мнение, в общем и целом, составили вы о нем за время, что он у вас служит?

Выразить это мнение оказалось для мистера Уипплстоуна делом нелегким, однако в конечном итоге выяснилось, что с его точки зрения Чаббы настолько близки к совершенству, что о разнице уже и говорить не приходится. В сущности, задумчиво поведал мистер Уипплстоун, ему всегда казалось, что таких слуг давно уж не существует — разве у какого-нибудь миллионера сыщется один-другой.

— Я иногда думаю, что оба они слишком хороши, чтобы быть настоящими. Зловещая мысль! — закончил он.

— Вы, помнится, говорили, что у Чабба зуб на черных.

— Да, пожалуй. Именно такое у меня создалось впечатление. Когда я в первый раз осматривал дом, мы оказались в комнате наверху и — о, Господи, это же он и был, бедняга, — посол шел внизу по улице. Чаббы стояли у окна и увидели его. В общем-то, ничего особенного не произошло. Но они просто глаз от него оторвать не могли. Аллейн, дорогой, вы же не станете делать отсюда нелепый вывод, будто Чабб… — да нет, конечно не станете.

— Я думаю лишь о том, как мог предрассудок, связанный с цветом кожи, повлиять на его показания. Когда мы с ним беседовали, он более чем откровенно высказался о своей неприязни к цветным.

— Что же тут удивительного, если его, по вашим словам, едва не задушили!

— Это он так говорит.

— Вы ему верите?

— Не знаю, — со странной ноткой в голосе сказал Аллейн. — Возможно, верю. Однако я чувствую — что-то у него не вяжется.

— Послушайте, — сказал мистер Уипплстоун, — ведь в конце-то концов вся эта история, вероятно, объясняется очень просто. Нгомбванский охранник по неизвестной нам причине сговорился с лакеем убить посла либо Президента. В самый ответственный момент лакей обнаружил, что Чабб преграждает ему дорогу, и скрутил его, чтобы дать охраннику возможность совершить убийство. Охранник прикончил посла. А Президенту сказал, что его, как выражается мой бедный Чабб «вырубили».

— Да, — сказал Аллейн, — ни сучка, ни задоринки — почти что.

— Ну вот видите, видите! — воскликнул мистер Уипплстоун и погладил кошку.

— А выстрел?

— Часть заговора… нет, постойте… ну да! Эта жуткая женщина говорит, что на нее набросился черный, так? Ну и вот вам!

— Кем бы он ни был, стрелял он, скорее всего, холостым патроном.

— Правда? Так я об этом и говорю! Отвлекающий маневр. Рассчитанный на то, что все вы и думать забудете о шатре, а Президент поднимется во весь рост.

— Как я уже сказал, сучков почти не видно.

— Так в чем же дело?

— Дорогой мой, я и сам не знаю в чем. Честное слово, не знаю. Так, разного рода туманные тонкости, в полицейских руководствах не значащиеся — что-то наподобие легкого покалывания в кончиках пальцев. На мой взгляд все это выглядит уж слишком опрятно. Вроде той заливной рыбы, которую вам показывают издали во время океанских круизов, но никогда не подают к столу.

— Да ну, бросьте!

— И при всем при том несколько более чем логичных вопросов так и остаются без ответа. Вот вам первый. Черный громила с чулком на голове, о котором нам поведала миссис К-М. Она, видите ли, смутно различила его на фоне окошка в кабинке, которого из самой туалетной комнаты попросту не видно. И он, стало быть, выскочил из «дамской комнаты» прямиком в вестибюль, где находились четверо людей Гибсона, один из них — у двери этой самой комнаты. У всех имелись фонари. И все они прозевали человека, промчавшегося мимо них. Кстати, в коридоре, где расположен главный рубильник, уже оказался к этому времени еще один человек Гибсона, включивший свет через десять секунд после того, как он услышал выстрел. Вот за эти десять секунд и было совершено убийство.

— И что же?

— А то, что наша общая знакомая уверяет, будто после выстрела ее злодей выскочил из кабинки — все еще в темноте — немного попинал ее ногами и удрал, оставив бедняжку валяться на полу — по-прежнему в темноте. Затем, говорит она, объявились прислужницы, включая и нашу быстро краснеющую девицу-сержанта, и все они попадали на нее. Все еще в темноте, заметьте. Прислужницы же твердят, что появились там сразу после выстрела.

— Значит они напутали, вот и все.

— Только не сержант.

— Дьявольщина! — воскликнул мистер Уипплстоун. — Но какое отношение все это имеет к моему несчастному Чаббу?

— Понятия не имею. Но меня так и подмывает предположить, что по части напускания тумана ваши черные кандидаты в преступники просто-напросто дети по сравнению с миссис К-М.

Мистер Уипплстоун задумался. Люси потрепала его лапкой по подбородку, потом свернулась калачиком и уснула.

— Правильно ли я вас понял, — спросил он, наконец, — что по вашему мнению миссис К-М все наврала насчет чернокожего с чулком на голове?

— По моему мнению она его выдумала.

— Тогда кто же, черт побери, стрелял?

— Ну, — сказал Аллейн. — Это как раз проще простого. Она сама и стреляла.

II

Сказанное Аллейном явно ошарашило мистера Уипплстоуна. Он даже снял кошку с колен и опустил ее на пол, где она и осталась сидеть, демонстративно и оскорбленно охорашиваясь. Мистер Уипплстоун стряхнул с жилета кошачью шерсть, перекрестил ноги, сложил пальцы крышей и наконец произнес:

— Весьма интригующе.

Помолчав еще немного, он спросил Аллейна, имеет ли тот какие-либо конкретные данные, способные подтвердить его пугающее представление о совершенном Кокбурн-Монфорами?

Конкретных, пожалуй, нет, признал Аллейн. Впрочем, он указал на то, что если чернокожий мужчина и впрямь вознамерился бы палить из пистолета — холостыми патронами или боевыми — самым разумным для него было бы заниматься этим в мужской уборной, где его присутствие вряд ли привлекло бы к нему пристальное внимание, а не в женской, где оно могло показаться несколько экстравагантным. В мужской он мог сойти за прислужника — если на нем была ливрея, или за гостя, если таковой не имелось.

— По правде говоря, — прибавил Аллейн, — вваливаться в женскую кабинку, где он может, как оно по словам миссис К-М и случилось, нарваться на женщину in situ — это уж верх слабоумия.

— Верно, — задумчиво сказал мистер Уипплстоун. — Верно, верно, верно.

— Более того, — продолжал Аллейн, — наша девица-сержант, которая хоть и допустила безобразную промашку, но затем все же проявила определенную расторопность, утверждает, что помимо выстрела и последовавших за ним воплей миссис К-М, ничто не нарушало мирной тишины этого уединенного места.

— Я понимаю.

— Что же касается оружия, то эксперт, исследовавший его нынче утром, сообщил, что выстрел был сделан только один и скорее всего холостой. Отпечатки пальцев отсутствуют. Это, конечно, не улика, однако сержант говорит, что на миссис К-М были перчатки до локтя. В том положении, в каком пребывала, если ей верить, миссис К-М, такие перчатки обычно расстегивают на запястьях, стаскивают с кистей, а после подтягивают кверху, к той их части, которая остается нетронутой. Между тем перчатки нашей дамы были застегнуты на все кнопки, а у нее, судя по ее показаниям, не было времени, чтобы привести себя в порядок. Вряд ли она сидела на полу, застегивая перчатки, и одновременно вопила благим матом.

— Да, весьма правдоподобно, — сказал мистер Уипплстоун.

Аллейн подумал, что его друг лихорадочно перестраивает свои мысли, приспосабливая их к новым для него данным.

— Я бы выразился более решительно, — сказал Аллейн. — Мне не хватило бы целой жизни на то, чтобы придумать иное объяснение для всех нелепиц, которые она нагромоздила в своем вранье. К тому же она чуть ли не забила себе нос нюхательной солью, чтобы вызвать слезы на глазах. Как бы там ни было, я собираюсь ее навестить.

— Когда? — без малого вскрикнул мистер Уипплстоун.

— Да вот от вас и пойду. А что? В чем дело?

— Нет-нет, ни в чем, — поспешно отозвался мистер Уипплстоун. — Пустяки. Просто дверь вам, скорее всего, откроет Чабб.

— Чабб?

— Он — э-э — «обихаживает» Кокбурн-Монфоров каждую пятницу, по вечерам. Уверяю вас, Аллейн, в это нет ничего необычного. У Чаббов имеется по соседству несколько мест, где они подрабатывают. Например, по субботам они присматривают за ребенком в семнадцатом доме. У нас на этот счет имеется соглашение.

— А миссис Чабб обслуживает вашего нижнего жильца, не так ли?

— Через день на другой, по часу. Кстати, она нам сейчас чай принесет, — он взглянул на часы. — С минуты на минуту. Я попросил ее подать сегодня чай пораньше, надеялся, что вы ко мне присоединитесь. Миссис Аллейн сказала, что на ленч у вас времени нынче не будет.

— Замечательно. С удовольствием выпью чашку чаю.

Люси, недолго поцарапав когтями дверь, ухитрилась открыть ее достаточно широко, чтобы она могла выйти — трубой задрав хвост и отпустив напоследок двусмысленное замечание.

— По временам, — сказал мистер Уипплстоун, меня так и подмывает вытянуть из Чаббов все, что они знают.

— О Шеридане и Кокбурн-Монфорах?

— Ну да. Разумеется, осторожно. Но нет, ничего из этого не выйдет. Во всяком случае, — и мистер Уипплстоун, словно осуждая себя, махнул рукой, — у меня.

— Думаю, вы правы, — сказал Аллейн. — А вы не будете против, если я переговорю с миссис Чабб?

— Здесь? Сейчас? — с явным неудовольствием спросил мистер Уипплстоун.

— Ну… если угодно, чуть позже.

— Она ужасно расстроена. И из-за того, что черный лакей так обошелся с Чаббом, и из-за последующего допроса.

— Я постараюсь не усугублять ее горестей. В сущности, Сэм, это не более чем рутинный разговор.

— Что ж, остается надеяться, что таким он и будет. Чш!

Он поднял вверх палец. Откуда-то снаружи послышалась прерывистая череда то ли толчков, то ли ударов. Они становились все громче.

Аллейн подошел к двери, которую Люси Локетт оставила приоткрытой, и выглянул в прихожую.

Он увидел Люси, которая задом, враскоряку спускалась по ведущей наверх лестнице, волоча за собой на цепочке некий предмет. Добравшись донизу, она с трудом подцепила его зубами, приглушенно мяукая, миновала Аллейна, вошла в гостиную и уронила свою добычу к ногам мистера Уипплстоуна.

— О нет, нет! — возопил он. — Опять! Господи-Боже, опять!

Да, это опять была глиняная рыбка. Пока мистер Уипплстоун с живейшим отчаянием взирал на нее, из коридора донеслось позвякивание посуды. Аллейн с чрезвычайным проворством сгреб рыбку и сунул ее в карман.

— Ни слова, — сказал он.

Вошла миссис Чабб с чайным подносом.

Аллейн поздоровался и перенес к креслу мистера Уипплстоуна маленький столик.

— Я не ошибся? — спросил он.

Миссис Чабб нервно поблагодарила его и опустила поднос на столик. Когда она вышла и, судя по звуку шагов, поднялась наверх, он сказал:

— Это не шериданова рыбка. Кошка принесла ее сверху.

У мистера Уипплстоуна отвисла челюсть. Он уставился на Аллейна так, будто впервые увидел его.

— Покажите, — в конце концов потребовал он.

Аллейн вытянул рыбку из кармана и, держа за цепочку, поднес ее к лицу мистера Уипплстоуна.

— Да, — сказал тот. — Это она. Я вспомнил.

— Что вы вспомнили?

— По-моему, я вам рассказывал. В первый раз, как Люси стянула ее. Или похожую. Из квартиры внизу. У меня возникло странное ощущение, что я ее видел раньше. И во второй раз, когда я возвращал рыбку Шеридану. Такая же висела на жирной шее страховидного Санскрита. У меня тогда снова что-то зашевелилось в памяти. И вот теперь вспомнил: в тот день, когда я осматривал дом, рыбка была в комнате Чаббов наверху. Свисала с фотографии девушки с черной лентой на рамке. Странноватое зрелище. И это она самая, — закончил мистер Уипплстоун, вернувшись к исходной точке.

Он спрятал лицо в ладони и пробормотал:

— Очень, очень неприятная новость.

— Не исключено, что она не имеет никакого значения. Я бы на вашем месте не убивался так. Рыбка может оказаться всего-навсего внешним, зримым знаком какой-нибудь доморощенной религии, которую они исповедуют.

— Да, но Чабб! И эти сомнительные, более чем сомнительные Кокбурн-Монфоры, и совсем уж зловещие Санскриты! Нет, мне это не нравится, — сказал мистер Уипплстоун. — Совсем не нравится.

Он оторвал взгляд от Люси, мирно сидевшей, поджав под себя лапы.

— Кошка, о прискорбных привычках я ничего в данный момент говорить не стану, удирает, едва завидев эту мерзкую парочку. Мгновенно. А Пирелли из «Неаполя» считают, что она принадлежала Санскритихе. И похоже, думают, что та жестоко с ней обращалась.

— Я что-то не вполне понимаю…

— Хорошо-хорошо. Это в сторону. Выпьем чаю, — отсутствующим тоном предложил он. — Вы мне вот что скажите: как вы намерены поступить с этим медальоном, с рыбкой?

Аллейн снова достал вещицу из кармана и повертел в ее в пальцах. На обратной стороне медальона было выжжено что-то вроде фирменного знака — волнистое Х.

— Грубоватая работа, — сказал он. — Хорошо, что Люси его не разбила. Если вы не возражаете, я поднимусь наверх и верну медальон его владелице. Он оправдает мое появление у нее, не так ли?

— Наверное. Да. Ладно. Раз уж без этого не обойтись.

— Это избавит вас от неприятной необходимости присутствовать при нашей беседе, Сэм.

— Да. Спасибо. Очень хорошо. Да.

— Тогда я, пожалуй, пойду, пока она не спустилась в кухню. Где ее гостиная?

— Первая же дверь после лестницы.

— Отлично.

Он покинул мистера Уипплстоуна, сокрушенно наливающего себе чашку чаю, поднялся по лестнице и стукнул в дверь.

После недолгой задержки миссис Чабб отворила ее и чуть ли не с ужасом воззрилась на Аллейна. Он спросил, нельзя ли ему ненадолго зайти. На долю секунды ему показалось, что она ответит отказом и захлопнет перед его носом дверь. Однако она отступила, прижав пальцы к губам, и Аллейн вошел в гостиную.

Фотографию на стене он увидел сразу. Девушка лет шестнадцати, очень похожая на миссис Чабб. Круглое, свеженькое лицо. К верхним углам рамки прикреплены собранные в розетки черные ленты. На самой фотографии аккуратным почерком написано: «4 апреля 1953 — 1 мая 1969».

Аллейн извлек медальон из кармана. В горле миссис Чабб что-то тоненько пискнуло.

Он сказал:

— Боюсь, Люси опять принялась за старое. Мистер Уипплстоун говорит, что она уже проделывала это раньше. Удивительные животные кошки, не правда ли? Уж если они вобьют себе что-нибудь в голову, их ничем не остановишь. Это ведь ваша рыбка, верно?

Миссис Чабб даже не пошевелилась, чтобы взять ее. На столике под фотографией лежала чертежная кнопка. Аллейн воткнул ее в оставленное острием отверстие и повесил на кнопку медальон.

— Ее, наверное, кошка вытянула, — сказал он. — Вам не по себе, миссис Чабб? Мне очень жаль. Присядьте, ладно? — и давайте посмотрим, не смогу ли я вам чем-то помочь. Хотите воды? Нет? Да вы сидите, сидите.

Он поддержал ее под локоть. Миссис Чабб как стояла у кресла, так и осела в него, словно ее не держали ноги. Она побелела, как полотно, и вся дрожала.

Аллейн придвинул себе стул.

— Мистер Уипплстоун говорит, что вы очень расстроились из-за случившегося вчера ночью, а теперь еще я, боюсь, вас напугал, — сказал он.

Поскольку она по-прежнему молчала, Аллейн продолжил:

— Вы, скорее всего, не знаете, кто я такой. Это я прошлой ночью расспрашивал вашего мужа. Я давний друг мистера Уипплстоуна и мне известно, как он вас ценит.

Миссис Чабб прошептала:

— Полиция?

— Да, но это не должно вас пугать. Можете мне поверить.

— Он набросился на него, — выдавила миссис Чабб.

Она на секунду закрыла глаза.

— …черный. Набросился.

— Я знаю. Он мне рассказывал.

— Это правда.

И дрогнувшим голосом она повторила, чуть громче:

— Это правда, сэр. Вы верите, сэр? Что это правда?

Аллейн молчал.

«Верю ли я в то, верю ли я в это, — думал он. — Каждый спрашивает, во что ты веришь. Слово лишается смысла. В такой неразберихе важно совсем иное, важно что ты знаешь.»

Еще помолчав, он сказал:

— Полицейский вправе верить лишь в то, что установил он сам, причем установил, не оставив места сомнениям. Если на вашего мужа напали, как он говорит, мы это выясним.

— Слава тебе, Господи, — прошептала она и затем: — Простите, сэр, что я так расклеилась. Не знаю, что на меня нашло.

— Ничего, пустяки.

Он встал и подошел к фотографии. Миссис Чабб высморкалась.

— Привлекательное лицо, — сказал Аллейн. — Ваша дочь?

— Да, — сказала она. — Была.

— Простите. Давно?

— Шесть лет.

— Болезнь?

— Несчастный случай, — она хотела что-то добавить, но, передумав, сомкнула губы. И затем вдруг почти выкрикнула, с вызовом в голосе: — Она была у нас единственной. Наша Гленис.

— Похожа на вас.

— Похожа.

— Так это был ее медальон?

Она не ответила. Аллейн обернулся и увидел, что она, облизывая пересохшие губы и стиснув руки, смотрит на фотографию.

— Если так, тогда понятно, почему вы расстроились, обнаружив, что он потерялся.

— Он не ее.

— Нет?

— Я и не заметила, что он пропал. Просто испугалась, когда вы его протянули.

— Простите, — повторил Аллейн.

— Ну что вы.

— А несчастный случай — он произошел в Лондоне?

— Да, — ответила она и снова плотно сомкнула губы.

Аллейн небрежно произнес:

— Он не похож на обычный медальон, верно? Скорее на какой-то знак или эмблему, что-то в этом роде.

Миссис Чабб с видимым усилием расцепила ладони.

— Это моего мужа, — сказала она, — Чабба.

— Значок какого-то клуба?

— Наверное можно и так сказать.

Она сидела спиной к двери. Дверь отворилась, Чабб замер на пороге.

— Я ничего об этом не знаю, — громко сказала она. — Да он ничего и не значит. Ничего.

— Ты нужна внизу, — сказал Чабб.

Она поднялась и вышла, не взглянув ни на Аллейна, ни на мужа.

— Вы меня здесь ждали, сэр? — деревянно осведомился Чабб. — Я только что вернулся.

Аллейн рассказал о кошке и медальоне. Чабб бесстрастно выслушал его объяснения.

— Медальон заинтересовал меня, — сказал Аллейн, — вот я и спросил, не является ли он эмблемой чего-либо.

Чабб ответил сразу, без колебаний:

— Да, сэр, правильно. Это эмблема небольшого кружка людей, которые интересуются экстрасенсорными явлениями. Жизнь после смерти и все такое.

— Мистер и миссис Санскрит тоже в него входят?

— Так точно, сэр.

— И мистер Шеридан?

— Да, сэр.

— И вы? — без нажима спросил Аллейн.

— Они были настолько добры, что приняли меня в почетные члены, сэр. Поскольку я присутствовал на их вечерах, и они увидели, что я интересуюсь, сэр.

— Жизнью после смерти?

— В этом роде.

— А жена разделяет ваш интерес?

Чабб без выражения произнес:

— Она же в этом не участвует, ведь так? Это вроде как дополнение к моей службе. Примерно как пуговица на ливрее.

— Понятно. Вам стоило бы поискать для медальона другое место. Такое, чтобы Люси Локетт не смогла до него добраться. Всего хорошего, Чабб.

Чабб что-то пробормотал в ответ, и Аллейн ставил его, почти такого же белого, какой была несколько минут назад его жена.

Мистер Уипплстоун все еще чаевничал. На коврике у камина Люси смаковала налитое в блюдце молоко.

— Вы должны сию же минуту выпить чаю, — сказал мистер Уипплстоун и налил Аллейну чашку. — И съесть пару тостов с анчоусами. Надеюсь, тосты с анчоусами вам по вкусу? По-моему, они еще вполне съедобны.

Он поднял крышку сковородки и по комнате поплыл запах, всегда напоминавший Аллейну отроческие дни, проведенные в обществе Громобоя. Аллейн взял тост и чашку.

— Я не смогу остаться надолго, — сказал он. — Собственно, мне вообще не следует задерживаться, но уж больно вкусно пахнет.

— Так что Чаббы? — наконец решился спросить мистер Уипплстоун.

Аллейн кратко отчитался о своем пребывании наверху. В целом, отчет мистеру Уипплстоуну понравился.

— Как вы и предполагали, — сказал он. — Эмблема пустяшного маленького кружка, произведшего Чабба в младшие офицеры в знак признательности за то, что он подает им бутерброды и выпивку. Возможно, они считают его экстрасенсом. Вполне логичное объяснение. Ведь так?

— Да, конечно. Интересно, однако то, что Санскрит попал на заметку полиции в качестве колдуна и мошенника-медиума. Да еще и подозревался в связях с торговцами наркотиками.

— Вот уж чему я нимало не удивляюсь, — пылко объявил мистер Уипплстоун. — По части мошенничества он наверняка capable de tout. С этой точки зрения, если не с других, я не одобряю их с Чаббом знакомства.

— А существует еще миссис Кокбурн-Монфор, которая представляется неплохим кандидатом в соучастницы покушения на Президента. Тоже знакомство не из лучших, вам не кажется?

— О, дьявольщина! — воскликнул мистер Уипплстоун. — Ну хорошо, дорогой мой. Я эгоистичный, ограниченный старый холостяк и не хочу, чтобы с моими Чаббами случилась беда, потому что они делают мою жизнь приятной.

Его полный отчаяния взгляд упал на кошку.

— А все ты! — бранчливо обратился он к ней. — Если бы ты не совала лапы куда не следует, ничего бы не случилось. Подумай об этом!

Аллейн, покончивший с тостом и чаем, встал.

— Вы уже уходите, друг мой? — тоскливо спросил мистер Уипплстоун.

— Нужда гонит. Спасибо за чудесный чай. До свидания, дорогая, — сказал он Люси Локетт. — В отличие от твоего хозяина я премного тебе благодарен. Все, ухожу.

— Повидаться с миссис К-М?

— Напротив. Повидаться с мисс Санскрит. Она теперь персона куда более важная.

III

В посольстве Аллейн с Санскритами не сталкивался. С ними имел дело инспектор Фокс, который выяснил у них, как и у прочих гостей, даже близко не подходивших к шатру, их имена и адреса, поставил в гостевом списке галочку и отпустил обоих восвояси. Поэтому Аллейн думал, что мисс Санскрит не узнает его, впрочем, если и узнает, то вряд ли сочтет его чем-то отличным от сотни других гостей.

Он шел по Каприкорн-Мьюс, мимо «Неаполя», цветочного магазина и гаражей. Вечер был тепл, ароматы кофе, еды, гвоздик и красных роз витали в воздухе; в Базилике по какой-то причине звонили колокола.

Бывшая конюшня, ныне преобразованная в мастерскую по изготовлению глиняных свиней, стояла в самом конце Мьюс, там где эта улочка упирается в проход к Баронсгейт. Стояла она лицом к Мьюс и была видна из любой ее точки. Приближаясь к конюшне, Аллейн мысленно представлял себе как он сейчас увидит переступающих потных лошадей и расторопных конюхов, вдохнет едкий аммиачный запах, услышит грохот диккенсовских колес. Голуби, кружившие над ним, попеременно опускаясь на булыжную мостовую, придавали этим фантазиям некоторое правдоподобие.

Впрочем, приблизясь, он увидел всего лишь несусветную вывеску: «К. и Кс. Санскриты. Свиньи». А в глубине конюшни, в подобии алькова на дальнем ее конце, различил красноватое мерцание, свидетельствующее о наличии печи для обжига, и смутную тушу нависшей над нею мисс Санскрит.

Он сделал вид, будто намеревался свернуть в проулок, но передумал и остановился, чтобы разглядеть сквозь окно выстроившиеся на ближних к нему полках произведения гончарного искусства. Особо злодейского вида свинья с незабудками на боках, набычась, уставилась на него, напоминая саму мисс Санскрит, повернувшую в сумраке голову и, похоже, тоже на него смотревшую. Аллейн открыл дверь и вошел.

— Добрый вечер, — сказал он.

Тяжело поднявшись, она заковыляла к нему, выползая из алькова, подумал Аллейн, точно динозавр из своего логова.

— Простите, — сказал он с таким видом, будто его только что осенило, — не могли бы вы мне помочь? Я ищу кого-нибудь кто мог бы изготовить маленькие керамические значки. Эмблемы клуба, который мы сейчас организуем.

— Мы не принимаем заказов, — удивительно глубоким голосом пророкотала миссис Санскрит.

— Да? Жаль. В таком случае, — сказал Аллейн, — мне остается сделать то, ради чего я зашел, и купить одну из ваших свиней. Мне нужен стопор для двери. Глиняных кошек у вас, наверное, нет? С цветочками или без цветочков, мне все равно.

— Есть одна. На нижней полке. Я их больше не делаю.

Действительно, кошка оказалась только одна: злющая, тощая, сидящая черная кошка с голубыми глазами и лютиками на ляжках. Аллейн купил ее. Кошка оказалась претяжелая и стоила пять фунтов.

— Просто великолепно! — тарахтел он, пока мисс Санскрит жирными белыми руками сооружала неуклюжий сверток. — Я ее кошке и подарю. Она живет в доме номер один, Каприкорн-Уок, и похожа на эту, как две капли воды. Только у нее еще кончик хвоста белый. Интересно, как она отнесется к подарку?

Мисс Санскрит продолжала заворачивать покупку. Она ничего не сказала.

А Аллейн продолжал балабонить:

— Такая забавница, эта кошка. Ведет себя совсем как собака. То и дело что-то приносит. Хотя вообще-то она не из вороватых.

Мисс Санскрит повернулась к нему спиной. Шелестела бумага. Аллейн ждал. Наконец она обернулась и протянула ему пакет. Глубоко сидящие глаза ее смотрели из-под свекольной челки прямо на него.

— Спасибо, — пророкотала она.

Аллейн взял пакет.

— Вы, — извиняющимся тоном произнес он, — вряд ли сможете порекомендовать мне кого-то, кто взялся бы за изготовление эмблемы? Она совсем маленькая. Просто белая рыбка, кусающая себя за хвост. Примерно такого размера.

В том, как она глядела на него, было что-то, напомнившее ему, хоть и гротескно, разговор с миссис Чабб. То был диковатый взгляд зверя, чем-то встревоженного и насторожившегося. Аллейн хорошо его знал. Мысль о том, что она того и гляди окружит себя облаком защитного запаха, показалась ему вовсе не фантастической.

— Боюсь, — сказала она, — что ничем не могу вам помочь. Всего хорошего.

Она повернулась к нему спиной и вперевалку пошла к алькову, и тут Аллейн окликнул ее:

— Мисс Санскрит.

Она остановилась.

— По-моему, мы с вами были вчера на одном приеме. В посольстве Нгомбваны.

— Вот как, — не оборачиваясь сказала она.

— Вы, если не ошибаюсь, с братом пришли. И по-моему, я и вашего брата тоже видел — в Нгомбване, пару недель назад.

Ответа не последовало.

— Надо же, какое совпадение, — сказал Аллейн. — Всего доброго.

Приближаясь к углу Каприкорн-Плэйс, он размышлял: Не знаю, насколько удачной была эта идея. Она, разумеется, испугалась — насколько может испугаться такая медуза. Расскажет обо всем Большому Брату и еще неизвестно, к каким они придут выводам. Что я набиваюсь в члены их клуба? В таком случае они переговорят с другими рыбками, дабы выяснить, что тем известно. Или же она, преисполнившись на мой счет самых дурных подозрений, немедля начнет обзванивать прочих членов кружка, чтобы предупредить их. В этом случае она скоро узнает, что я полицейский. Времени на это уйдет ровно столько, сколько потребуется миссис Кокбурн-Монфор, чтобы совладать с очередной истерикой. И в этом случае нам придется глядеть за ними в оба, чтобы она с Большим Братом не съехала ночью с квартиры. Готов поспорить, — думал он, подходя к дому № 19 по Каприкорн-Плэйс, — что в этой сомнительной квартирке отыщутся не одни только глиняные свиньи. Интересно, братец совсем забросил наркотики? Это стоит проверить. Ну вот и пришли.

Дом № 19 походил на дом мистера Уипплстоуна, хоть и был побольше. Впрочем, цветочные ящики под окнами относились к более заурядной разновидности: в них росла герань. Переходя улицу, Аллейн увидел за геранями физиономию миссис Кокбурн-Монфор, выглядевшую сегодня куда более помятой и взиравшую на него с выражением ужаса. Физиономия мгновенно исчезла.

Ему пришлось трижды нажать кнопку звонка, прежде чем Полковник открыл дверь, из которой волной хлынул запах джина. На миг Аллейн подумал, как и при визите к миссис Чабб, что дверь захлопнется перед его носом. В доме кто-то говорил по телефону.

— Да? — сказал Полковник.

— Если я не очень некстати, мне хотелось бы сказать несколько слов миссис Кокбурн-Монфор.

— Боюсь, не получится. Ей не по себе. Лежит в постели.

— Какая жалость. В таком случае придется поговорить с вами, если вы меня впустите.

— Мне сейчас неудобно. Да нам и нечего добавить к тому, что мы рассказали ночью.

— Возможно, Полковник, вы предпочитаете приехать в Ярд? Мы не задержим вас надолго.

Полковник, уставясь красными глазами в пространство, помолчал и затем выдавил:

— Черт! Ну ладно, входите.

— Большое спасибо, — сказал Аллейн и чинно вступил за Полковником в вестибюль с лестницей наверх и двумя дверьми, ближняя из которых была распахнута.

Из-за нее доносился приглушенный, но определенно принадлежащий миссис Кокбурн-Монфор голос:

— Ксенни, — говорила она. — Уверяю тебя. Постой. Погоди. Я перезвоню.

— Не в эту дверь, в следующую, — сказал Полковник, но Аллейн уже вошел в эту.

На миссис Кокбурн-Монфор был современный вариант наряда, который Аллейна называла «платьем для чаепития»: замысловатое облачение, накинутое, как подумалось Аллейну, прямо поверх пижамы. Волосы она подколола, но так небрежно, что они казались растрепанными в большей мере, чем если б она оставила их в покое. Примерно то же можно было сказать о лице миссис Кокбурн-Монфор.

Увидев Аллейна, она слегка всплеснула руками, словно отгоняя от носа муху, отступила на шаг и тут заметила в дверях мужа.

— Зачем ты спустилась, Крисси? — спросил тот. — Ты же хотела остаться в постели.

— Я… у меня кончились сигареты.

Она ткнула колеблющимся пальцем в Аллейна.

— Снова вы! — воскликнула она с пугающим покушением на игривость.

— Боюсь, что так, снова я, — ответил он. — Простите, что врываюсь без предупреждения, но у меня появилось к вам один-два вопроса.

Она взъерошила пальцами волосы.

— Я в таком виде, просто ужас! — вскричала она. — Что вы обо мне подумаете!

— Шла бы ты лучше в кровать, — грубо сказал Полковник. — Пойдем! Я тебя провожу.

Она подала ему знак, подумал Аллейн, этому я помешать не мог.

— Я только приведу себя немного в порядок, — сказала она. — Вот что я сделаю.

А теперь, думал Аллейн, она скажет ему, что звонила Санскритихе. Если, конечно, она звонила Санскритихе, а я готов на последнюю рубашку поспорить, что именно ей. Они сговариваются о том, что мне следует рассказывать.

Наверху хлопнула дверь.

Он оглядел гостиную. Наполовину традиционная, наполовину «современная». Стены окрашены в разные цвета, «модный» орнамент, один-два коллажа и мобиль прискорбным образом соседствовали с пуфиками, жеманными акварелями и военными фотографиями Полковника, на одной из которых он в шортах и тропическом шлеме красовался перед нгомбванским воинством. Стоящий на дамском столике телефон вдруг затренькал.

Аллейн мгновенно оказался рядом. Подняв трубку, он услышал, как набирается номер. Затем гудки. После довольно долгой паузы приглушенный голос сказал: «Да?».

— Это ты, Ксеноклея? — спросил Полковник. — Крисси звонила тебе минуту назад, верно? Ну так вот. Он здесь.

— Будьте поосторожнее (Санскритиха, как пить дать).

— Конечно. Я только хотел предупредить.

— Вы пили?

— Ну, Ксенни! Послушай! Он и к тебе может прийти.

— Зачем?

— А кто его знает. Ладно, я загляну попозже. Или позвоню. Пока.

Щелчок, гудки.

Аллейн положил трубку и отошел к окну.

Когда Полковник вошел в комнату, Аллейн созерцал виднеющуюся вдалеке Базилику. Повадка Полковника, как сразу заметил Аллейн, решительно переменилась. Теперь ее отличала бойкая развязность.

— Ага! — сказал он. — Вот мы где! Крисси приводит себя в презентабельный вид. Сейчас спустится. Присядем. Может, примем по маленькой, чтобы время скоротать, вы как? Что будете пить?

— Вы чрезвычайно любезны, — в тон ему ответил Аллейн, — но увы, не могу. Однако пусть это вам не мешает.

— Что, на службе не пьете? Жаль! Я ведь только так, показать, что мы на вас зла не держим, — сказал Полковник. — А я, пожалуй, выпью.

Он открыл на другом конце комнаты дверь, ведшую, по-видимому, в его кабинет. Аллейн увидел висевшую на стене коллекцию шпаг и сабель, к которым были добавлены армейский пистолет и большое охотничье ружье. Полковник вернулся с бутылкой в одной руке и большим стаканом джина в другой.

— Ваше здоровье, — провозгласил он и отпил половину стакана.

Подкрепившись и освежившись, Полковник в шутливых тонах заговорил о покушении. Он, видимо, был совершенно уверен, что посла убил копьеносец, принявший его за Президента. От этих черных всего можно ждать, сказал он, уж он-то их знает, столько перевидал, дай Бог всякому.

— Чертовски хорошие бойцы, уверяю вас, но верить им можно только до определенного предела.

Он считал, что когда Президент со своей компанией вернется в Нгомбвану, они управятся с этой историей по-свойски, все будет шито-крыто.

— Не удивлюсь, если у Президента появится новый «млинзи», причем вопросов никто задавать не будет. С другой стороны, он может решить, что этой публике следует преподать урок.

— Вы имеете в виду публичную казнь?

— Не ловите меня на слове, старина, — сказал Полковник, заново пополняя стакан. — Он этими штуками покамест не баловался. Не то, что новоиспеченный покойник.

— Посол?

— А то кто же. У него по этой части довольно мрачное прошлое. Между нами и ближайшим столбом, разумеется.

— Правда?

— Командовал в молодые годы партизанским отрядом. Когда еще мы там были. Об этом нигде не писали, но в Нгомбване это все знают. После-то он, конечно, утихомирился.

Появилась супруга Полковника: пристойно одетая, причесанная и жутко накрашенная.

— Время выпить? — спросила она. — Роскошно! Налей мне рюмочку, дорогой. Самую чуточку.

Она уже налила себе, и отнюдь не самую чуточку, подумал Аллейн. Все это довольно противно.

— Сейчас, — сказал ее муж. — Присядь, Крис.

Она присела и спросила, неумело разыгрывая веселость:

— О чем это вы тут сплетничали?

— Простите, что пришлось побеспокоить вас в столь неудобное время, — сказал Аллейн, — да еще когда вы не очень хорошо себя чувствуете, но мне хотелось задать вам один вопрос, миссис Кокбурн-Монфор.

— Мне? Сейчас? Какой?

— Зачем вы выстрелили из люгера, а потом бросили его в озеро?

Она открыла рот, издала странный звук, неуместно напомнивший Аллейну миссис Чабб, но прежде, чем она успела что-либо сказать, вмешался Полковник:

— Заткнись, Крис. Это по моей части. Я сказал, заткнись.

Он повернулся к Аллейну. Стакан в его руке покачивался, но при этом, подумал Аллейн, он в достаточной мере владел собой. Он принадлежал к числу тех запойных пьяниц, которые редко напиваются по-настоящему. Удар, нанесенный Аллейном, был силен, но Полковник его выдержал. Он сказал:

— Моя жена не станет отвечать ни на какие вопросы, пока мы не посоветуемся с нашим адвокатом. Ваше предположение ни на чем не основано и совершено смехотворно. И до крайности оскорбительно. Вы еще не раз услышите об этом, Аллейн, не знаю какой там у вас чин.

— Вот тут вы, боюсь, правы, — ответил Аллейн, — и не я один, вы тоже услышите. Ну что же, приятного вам вечера. Я, пожалуй, пойду.

IV

— А самое странное в этом маленьком эпизоде, братец Фокс, вот что: занимаясь любительским подслушиванием разговора Кокбурн-Монфора с мисс Ксеноклеей Санскрит, для краткости Ксенни, я поймал ее на бессмысленной по всем внешним признакам лжи. Рыцарственный полковник сказал: «Он — я то есть — и к тебе может прийти», а она вместо того, чтобы ответить: «Уже приходил», пробурчала: «Зачем?». Как-то не по товарищески получилось, вам не кажется?

— Если эта теплая компания, — сказал Фокс, тщательно подбирая слова, — я имею в виду Полковника с супругой, Санскритов, господина Шеридана и Чабба, создала что-то вроде клуба негроненавистников, и если, что представляется возможным, исходя из того, что большинство их присутствовало на приеме, а также из поведения нашей дамы, если они причастны к смерти посла…

Он набрал побольше воздуха в грудь.

— Ничего-ничего, я подожду, — вставил Аллейн.

— Я только хотел сказать, что с учетом всех обстоятельств не странно будет, если они теперь начнут с опаской коситься друг на друга.

Он тяжело вздохнул.

— С другой стороны, — произнес он, — и должен сказать, то, что мы знаем, заставляет меня склоняться к этой точке зрения, разгадка может оказаться вполне тривиальной. У охранника было копье, он им воспользовался, а уж что там в это время творилось в окружающем мраке, к делу не относится.

— А как насчет миссис К-М и стрельбы из люгера в дамской уборной?

— О черт, — сказал Фокс.

— Вся история выглядит удивительно неопрятно, — сказал Аллейн.

— Я бы, пожалуй, прошелся еще раз по рубрикам, — предложил Фокс.

— Валяйте, вдруг польза будет, — сказал Аллейн.

— А, — сказал Фокс, оттопыривая большой палец. — А. Ситуация. Посол заколот копьем. Копьеносец стоял сзади него в удобной для нанесения удара позиции. Утверждает, что самого его вырубили, а копье отобрали. Что он невиновен. Б. Чабб. Бывший командос. Также стоял сзади. Член секретного общества или кто они там такие. Предположительно ненавидит черных. Утверждает, что это его вырубил черный лакей. В. Миссис К-М. Стреляет, возможно, холостым патроном из окна дамского туалета. Зачем? Хочет отвлечь внимание? Заставить Президента вскочить на ноги, чтобы его легче было ударить копьем? Но кто должен нанести удар? Ерунда какая-то, — признал Фокс. — Если в их клубе одни расисты, станут они сговариваться с копьеносцем или лакеем? Отвечаю: навряд ли. Очень и очень навряд ли. И куда это нас приводит?

— Вот оно. Держитесь за стул, ребята.

— К Чаббу, — сказал Фокс. — Это приводит нас к Чаббу. А что, разве не так? Чабб, выполняя задание клуба, выводит из строя копейщика, закалывает посла, а потом уверяет, будто его самого вывели из строя и скрутили в бараний рог.

— Но черный лакей говорит, что споткнулся в темноте и нечаянно вцепился в Чабба. Если именно Чабб орудовал копьем, что отсюда следует?

— Ну и вцепился, и что? Споткнулся и на миг ухватился за Чабба.

— До того, как Чабб вывел из строя копейщика и овладел пикой, или после?

На лице Фокса появилось безутешное выражение.

— Нет, — признался он, — это мне тоже не нравится. Хотя, вообще-то, все сходится. Почти что.

— Ваше мужество, Фокс, делает вам честь. Продолжайте.

— Да мне, собственно, больше предложить нечего. Хотя, если взять чету Санскритов… По крайней мере, на него есть в архиве досье. Мошенничество, ворожба, наркотики, так вы, кажется, говорили. Был в Нгомбване крупным импортером, пока его не вышвырнуло нынешнее правительство. И опять-таки, они состоят в этом клубе, если мистер Уипплстоун не ошибся, говоря, что видел на них медальоны.

— Не только это, — сказал Аллейн.

Он открыл ящик своего стола и извлек на свет черную глиняную кошку.

— Полюбуйтесь, — сказал он, переворачивая фигурку.

На ее основании был выдавлен фирменный знак, волнистое Х.

— То же самое на обратной стороне медальонов, — сказал Аллейн. — Икс означает, видимо, «Ксеноклея». Ксенни не только носит медальон, она их обжигает в своей гончарной печи, жирная ведьма.

— Вы того и гляди предъявите обвинение, а, мистер Аллейн? Вот только кому? И в чем?

— Это уж вы мне скажите. Но как бы ни обстояло дело с послом, пусть меня пинками прогонят по всем Каприкорнам, если я не откопаю что-нибудь против Санскритов. Какой только чуши нас с вами не учили — никогда-де не позволяйте себе обзаводиться личными пристрастиями. Разумеется мы ими обзаводимся, мы лишь научаемся не показывать их.

— Ой, ну бросьте, мистер Аллейн! За вами такого никогда не водилось.

— Нет? Ладно, Фоксик, будем считать, что я заговорился. Но прекрасная Ксенни и Большой Брат мне и впрямь отвратительны и я собираюсь внимательно к ним присмотреться. Послушайте, давайте сами навестим криминальный архив. Фреда Гибсона, когда он собирал нужные ему сведения, детали не интересовали. Работу проделал один из его помощников. Ничего важного с точки зрения службы безопасности он не обнаружил, так что Фред, вероятно, сообщил мне не все подробности.

Они отправились в архив и затребовали досье Санскрита.

— Как Фред и говорил, — сказал Аллейн. — Мошенничество, ворожба. Подозрения в причастности к торговле наркотиками. Все в прошлом, до того как он начал импортировать галантерею в Нгомбвану. И похоже, он нажил приличное состояние перед тем, как пришлось продать свое дело нгомбванцам.

— Давно это было?

— Совсем недавно. Я его видел, когда был там, он стоял на ступенях своего владения. Лица он, как говорится, не потерял, хотя видит Бог, терять ему есть что, — иначе бы его не пригласили на прием в посольство.

— А вам не кажется, что это приглашение выглядит все же довольно странно?

— Да, — задумчиво согласился Аллейн. — Да. Кажется.

— Как вы полагаете, предприятие его сестры — прибыльное дело?

— Не очень.

— А в прошлых его затеях она как-то участвовала?

— Досье на нее нет. Хотя постойте. Тут имеется ссылка. «См. мисс Мак-Гиган». Ну-ка, тащите сюда Маков.

Дежурный сержант притащил Маков.

— Ну вот, — спустя некоторое время произнес Фокс. — Взгляните-ка.

И не дожидаясь, пока Аллейн взглянет, продолжил несколько носовым голосом, каким он всегда читал вслух:

«Мак-Гиган, Оливия, предположительно, вдова Сина Мак-Гигана, о котором ничего неизвестно. Сестра Кеннета Санскрита, см. Впоследствии сменила имя на „Ксеноклея“. Подозр. в торговле наркотиками вместе с братом. Обвинялась в занятиях ворожбой, оштрафована в 1953. Жалобы в Королевское общество защиты животных по поводу жестокого обращения с кошкой, 1957. Признана судом виновной. Оштрафована.» Человек Фреда Гибсона оставил это без внимания. За что и получит по шапке, — закончил Фокс.

— Ага. Вот и Сэм Уипплстоун считает, что она мучила кошку. Неплохая картинка у нас получается, нет? Должен сказать, имя «Ксеноклея» показалось мне слишком красивым, чтобы быть настоящим.

— Вы считаете, имя выдуманное?

— Выдуманное-то оно выдуманное да только не ею. Так звали мифическую пророчицу, не пожелавшую предсказать судьбу Гераклу на том основании, что он явился к ней немытым. Видимо, прямо после работы в Авгиевых конюшнях. Готов поспорить, что прекрасная Ксенни перекрестилась, а когда занялась ворожбой, вернулась к исходному имени.

— Где они живут?

— Прямо над гончарной мастерской. Там, похоже, оборудована квартира и, судя по виду конюшен, не маленькая.

— И брат, значит, живет с ней — погодите-ка, — перебил сам себя Фокс. — Где у нас список гостей, с которым мы работали ночью?

— Не волнуйтесь, у меня в кабинете. Я в него уже заглянул. Это их общий адрес. Пока мы с вами здесь, братец Фокс, давайте поищем, нет ли чего на Шеридана А.Р.Г., Каприкорн-Уок, дом 1.

Нет, на Шеридана досье отсутствовало.

— И все-таки, — сказал Аллейн, — нужно будет с ним разобраться. Даже если придется выспрашивать у Президента, не связан ли этот Шеридан с Нгомбваной. Хотя, правда, на прием его не пригласили. Что же, пойдем отсюда.

Они покинули архив и вернулись в отдел Аллейна, откуда тот ухитрился связаться по телефону с суперинтендантом Гибсоном.

— Какие у нас неприятности, Фред?

— Ничего стоящего, — бесцветным голосом ответил Фред. — В посольстве, вроде, все тихо. Разгром мы приостановили. Рутинная предосторожность.

— Разгром?

— Там собирались прибрать после праздничка. Люди из «Видов», электрики. Глупо, конечно, нас-то все равно внутрь не пустят. Если никакого продолжения не последуют, им наверное можно будет заняться своим делом.

— Кто-нибудь интересный входил-выходил?

— Почтальон. Торговцы. Мы досматриваем все, что туда доставляют, и это не прибавляет нам популярности. Зато визитеры выражают нам соболезнования и оставляют в утешение свои визитные карточки. Ну и журналисты, конечно, тут крутятся. Да, и еще один инцидент.

— Какой?

— Его прохиндейство, хочешь верь, хочешь нет.

— Президент?

— Он самый. Вдруг вылез со здоровенным грязным псом из парадных дверей и объявил, что желает прогуляться по Парку.

Аллейн выругался.

— Ты что? — спросил Гибсон.

— Ничего, продолжай.

— Мой сержант, поставленный у входа, пытался его урезонить. Я крутился по соседству в служебной машине, они увидели меня, подозвали, я тоже начал его уламывать. Но он жеманничал и уверял, что мы суетимся по пустякам. Очень трудный человек, — скучно сказал Гибсон.

— И как ты с этим справился, Фред?

— Уперся рогами, как же еще? Сказал, что мы пойдем с ним, а он ответил, что если я волнуюсь насчет его безопасности, так при нем собака и личный телохранитель. Тут дверь снова отворилась и вышел — догадайся кто? — без какого-либо оживления предложил Гибсон.

— Вчерашний копьеносец?

— Правильно. Мой подозреваемый номер один, которого мы бы вчера с ходу у них позаимствовали, будь у нас такая возможность. Он самый и вышел, в натуральную величину.

— Ты меня не удивил. И чем все кончилось?

— Сам догадайся. Налетели журналисты — радио, телевиденье, пресса. Он сказал «без комментариев» и отправился на оздоровительную прогулку с псом, подозреваемым номер один и пятью моими ребятами в патрульных машинах, старающимися организовать какое ни на есть прикрытие. Отправился любоваться на Питера Пэна, — горько пожаловался Гибсон, — но поскольку никто никого не пристрелил и бомб там тоже не швыряли, вернулся, несолоно хлебавши, домой. Сегодня еще ужин во Дворце.

— Его программу сильно подсократили, не так ли?

— Да. Неприметная машина. Смена маршрута. Маленькая вечеринка.

— По крайности, копьеносца он с собой не возьмет.

— У меня таких сведений нет. А я бы не удивился.

— Бедный Фред!

— Ну, это не та работка, на которую идешь как на праздник, — сказал Гибсон. — Да, вот еще что. Он желает повидаться с тобой. Или поговорить.

— О чем? Ты не знаешь?

— Нет. Он просто пробурчал пару слов через плечо, когда воротился. Трудный человек.

— Возможно, он сократит свой визит.

— А его как не сокращай, мне все равно мало не покажется, — сказал Гибсон, после чего они попрощались.

— Да, дельце получается из разряда «поди туда, не знаю куда», — положив трубку, сказал Аллейн. Не знаю, братец Фокс, не знаю. Надо бы поторапливаться, а в каком направлении двигаться, неизвестно.

— Этот мистер Шеридан, — поразмыслив, сказал Фокс. — Он у нас все как-то на обочине остается, верно? И с секретным обществом и с прочим.

— Да, верно. Но его же не было на приеме. Почему вы о нем вспомнили?

— Он тоже член их компании.

— Да. Послушайте, Фокс. Единственная причина — единственная осязаемая причина — по которой мы думаем, что у этих идиотов рыльце в пуху, состоит в наличии доказательства, если его можно так назвать, того, что миссис К-М стреляла в дамской уборной из люгера. Я совершенно убежден, хотя бы исходя из реакции — ее и рыцарственного Полковника — что это ее рук дело, однако настоящее доказательство это все же другая история. Хорошо. Крайне подозрительное и вообще говоря недопустимое слово «совпадение» раз за разом всплывает в нынешнем расследовании, но будь я проклят, если я соглашусь с аргументами, основанными на представлении будто в посольстве за пять минут произошло два совершенно различных покушения на убийство.

— Вы подразумеваете, — спросил Фокс, — что миссис К-М и вся их шайка, кое-что замышляли, но успели сделать только первый ход, после которого копейщик их обскакал?

— Это ли я подразумеваю? Да, пожалуй, но провалиться мне на месте, если эта идея не звучит еще глупее, чем я ожидал.

— Да, идейка не очень.

— А вы попробуйте полюбить ее всем сердцем.

— Я пробую, да как-то не получается.

— Ну и шут с ней. Может и не стоит она ваших стараний. Вот что я вам скажу, Фоксик. Мы попробуем побольше узнать о мистере Шеридане, хотя бы из аккуратности. Но кроме того давайте рискнем и займемся тягостными попытками выяснить обстоятельства смерти девушки по имени Гленис Чабб, каковая смерть произошла в Лондоне первого мая шестьдесят девятого года.

— Дорожное происшествие?

— Мы не знаем. У меня осталось впечатление, что хотя и было использовано выражение «несчастный случай», использовано оно было неверно. Где-то на краю моей изношенной памяти маячит ощущение, возможно и не имеющее реальных оснований, что фамилия Чабб связана с нераскрытым преступлением. Мы в расследовании не участвовали. Дело было не по нашей части.

— Чабб, — пробормотал Фокс. — Чабб. Да-да, что-то было. Постойте, мистер Аллейн, постойте. Одну минутку.

Мистер Фокс затуманенным взором уставился в пространство и замер. Из этого состояния его вывел Аллейн, шлепнувший ладонью по столу.

— Ноттинг-Хилл Гейт, — сказал он. — Май шестьдесят девятого. Изнасилована и задушена. Там видели убегающего мужчину, но арестовать никого не удалось. Да, оно самое. Надо, конечно, проверить, но готов поспорить — это оно. Дело до сих пор не закрыто.

— Черт, вы правы. Расследование закончилось пшиком. Они установили виновного, но так и не смогли ничего ему предъявить.

— Нет. Не смогли.

— Он был цветным, — сказал Фокс. — Цветным, правильно?

— Да, — ответил Аллейн. — Был. И даже черным. Больше того — ну конечно! Нужно заглянуть в нераскрытые дела, и мы наверняка его обнаружим.

Времени на это ушло немного. В папке с нераскрытыми убийствами за май 1969 года имелся исчерпывающий отчет об убийстве Чабб Гленис, шестнадцати лет, чернокожим мужчиной, который, как было уверено следствие, не смогшее, впрочем, этого доказать, являлся уроженцем Нгомбваны.

Глава седьмая

Прошлое мистера Шеридана

I

Когда они сдали папку нераскрытых убийств (подраздел «Изнасилования и удушения», 1969), Фокс заметил, что если до сей поры казалось, будто у Чабба отсутствует мотив, то теперь можно с определенностью сказать, что таковой у него имеется. Несколько застарелый, признал Фокс, но несомненный. И пожалуй отсюда можно вывести, что это их общество имеет целью внести сумятицу в ряды чернокожих, подчинить их себе и уничтожить.

— Чабб становится интересным, — заключил Фокс.

В этот миг на столе Аллейна зазвонил телефон. К большому своему удивлению он услышал голос Трой, никогда раньше в Ярд не звонившей.

— Трой? Что-нибудь случилось?

— В общем-то нет, прости, что потревожила, — быстро заговорила Трой, — но я решила, что лучше известить тебя сразу. Звонил твой Громобой.

— Я ему нужен?

— Как ни странно, не ты. Ему нужна я.

— Да ну? — в голосе Аллейна появился металл. — Ишь чего захотел. И зачем же? Нет, погоди, я понял. Это по поводу портрета.

— Он едет к нам. Сюда. Уже выехал. При полном параде. Сказал, что сможет уделить мне полтора часа. Я пыталась протестовать, но он только проревел в ответ, что мы успеем поговорить, когда он приедет, и повесил трубку. По-моему, я только что слышала, как подъехала его машина.

— Вот же героическая личность! Я буду дома через полчаса, возможно раньше.

— В этом нет необходимости. Я позвонила не потому, что встревожена. Просто подумала, что тебе лучше знать.

— Ты права как никогда. Тащи его в студию и берись за дело. Я мигом.

Аллейн плюхнул трубку на аппарат и сказал Фоксу:

— Все поняли? Вызовите мне машину, Фокс, и постарайтесь послать весточку Фреду Гибсону. Я думаю он висит у этого дуралея на хвосте, но вы все же попробуйте. Оставайтесь здесь и если выяснится что-нибудь новое, дайте мне знать. Все, уехал.

Свернув в тупичок, в конце которого стоял его с Трой дом, он увидел притулившийся к бордюру официальный автомобиль нгомбванского посольства с развевающимся на капоте флажком. За рулем сидел негр-водитель с каменной физиономией. Несколько поодаль, на другой стороне улицы Аллейн без особого удивления заметил «неприметную», как ее именуют в полиции, машину, на сей раз это был доставочный фургончик. В водительском отделении восседали двое коротко подстриженных мужчин. Еще одного гибсоновского здоровяка Аллейн обнаружил за столиком паба на противоположной от дома стороне улицы. У входа в дом возвышался констебль, этот был в форме. Когда Аллейн вылез из полицейской машины, констебль с виноватым видом отдал ему честь.

— Давно сторожите мое логово? — поинтересовался у него Аллейн.

— Полчаса, сэр. Мистер Гибсон внутри, сэр. Он только что подъехал, просил меня сказать вам, сэр.

— Да уж как же иначе, — сказал Аллейн и вошел в дом.

Гибсон сидел в вестибюле. Увидев Аллейна он немного оживился и, казалось, даже смутился. Первое, что он услышал о новой выходке Президента, сказал Гибсон, это сообщение по радио, что к парадному входу посольства подан «роллс-ройс» посла с флажком на капоте. Его сержант переговорил с водителем, который сказал, что Президент велел подать машину и собирается уезжать. Сержант отыскал по радио Гибсона, но пока тот мчался к посольству, Президент вышел вместе с телохранителем, пресек потуги несчастного сержанта задержать его и, проревев водителю адрес, укатил. Гибсон и его молодцы устремились в погоню и, настигнув Президента, заняли позиции, в которых Аллейн их и обнаружил. Когда они добрались сюда, Президент со своим «млинзи» были уже в доме.

— Где он сейчас?

Фред, пару раз кашлянув, ответил:

— Миссис Аллейн повела его в студию. Просила меня сообщить тебе об этом. «Студия», — сказала она. А он весьма саркастично отреагировал на мое присутствие здесь. Похоже, оно ему кажется смешным, — с негодованием закончил Гибсон.

— А подозреваемый номер один?

— Торчит у двери студии. Весьма сожалею, но я не могу убрать его оттуда, не приняв решительных мер. Миссис Аллейн, конечно, жаловаться не стала, но я бы с большим удовольствием сию же минуту сцапал его.

— Хорошо, Фред. Пойду посмотрю, что можно сделать. Ты пока выпей чего-нибудь. Выпивка в гостиной. Перетащи, что тебе понравится, в кабинет и посиди там.

— А-а, — устало сказал Гибсон, — обойдусь и так.

Студия помещалась в особом строении, стоявшем за домом. Ее построили для пользовавшегося необъяснимой славой викторианского члена Академии. К нелепо пышному входу в студию вели накрытые тентом ступеньки. Тент поддерживали гипсовые кариатиды, от которых Трой не захотела избавиться, найдя их забавными. Теперь между кариатидами стоял, разительно с ними не сочетаясь, огромный «млинзи», производивший в своем темном костюме ненамного менее сильное впечатление, чем в львиной шкуре и браслетах. Он держал правую руку он в нагрудном кармане и полностью он перекрывал проход.

— Добрый вечер, — сказал Аллейн.

— Добрый вечер, сэр, — откликнулся «млинзи».

— Я — собираюсь — войти — внутрь, — раздельно произнес Аллейн. Поскольку никакой реакции не последовало, он повторил фразу, постучав себя по груди и ткнув пальцем в дверь. «Млинзи» выкатил глаза, по-военному четко развернулся, стукнул в дверь и вошел в студию. На его зычный бас ответил другой, еще более зычный, затем послышался голос Трой:

— А, это Рори.

«Млинзи» отступил в сторону и Аллейн, уже начавший побаиваться, что потеряет контроль над собой, вошел внутрь.

Возвышение для натурщика находилось в дальнем конце студии. С ширмы, которую Трой использовала в качестве задника, свисала львиная шкура. Перед нею, расставив ноги и разведя руки, возвышался Громобой — при всех регалиях, сверкающий орденами, золотыми аксельбантами и оружием.

Трой, скрытая четырехфутовым холстом, возилась с палитрой. На полу валялись два наспех сделанных углем наброска. В зубах она сжимала кисть. Она обернулась и несколько раз с силой кивнула мужу.

— Хо-хо! — воскликнул Громобой. — Рори, голубчик, прости, я не могу отсюда сойти. Как видишь, мы работаем. Уходи! — рявкнул он «млинзи» и добавил что-то резкое на родном языке. Охранник вышел.

— Я приношу тебе извинения за него, — величественно произнес Громобой. — Со вчерашней ночи он нервно относится к моему благополучию. Я позволил ему поехать со мной.

— У него, похоже, рука не в порядке.

— Да. Ему сломали ключицу.

— Вчера?

— Да. Тот, кто напал на него, кем бы он ни был.

— Врач его осматривал?

— О да. Врач, обслуживающий посольство. Доктор Гомба. Хороший человек. Прошел подготовку в госпитале Святого Луки.

— Он что-нибудь сказал о причинах перелома?

— Удар, нанесенный скорее всего ребром ладони, поскольку никаких признаков применения оружия не обнаружилось. Это, собственно, не перелом — трещина.

— А что говорит об этом сам «млинзи»?

— Он слегка расширил свое, довольно скудное, описание вчерашних событий. Говорит, что кто-то ударил его по основанию шеи и вырвал из рук копье. Кто это был, он не имеет понятия. Я должен извиниться, — учтиво прибавил Громобой, — за то, что явился к вам, не договорившись заранее. Срок моего пребывания в Лондоне сократился, а я уверен, что никто, кроме твоей жены, не сможет написать моего портрета, и мне не терпится его получить. Поэтому я, как мы выражались в «Давидсоне», плюнул на китайские церемонии, взял да и приехал.

Трой уже держала кисть не в зубах, а в руке.

— Если хочешь, останься, милый, — сказала она мужу, награждая его одной из редких своих улыбок, все еще пронимавших его до самого сердца.

— Если не помешаю, — откликнулся он, стараясь, чтобы в голосе его не прозвучала ирония. Трой покачала головой.

— Нет-нет-нет, — любезно промолвил Громобой. — Ничего, кроме удовольствия, нам твое общество не доставит. Не считая того, — прибавил он с раскатистым смехом, — что я не смогу тебе отвечать. Я прав, маэстро? — спросил он у Трой, которая ему не ответила. — Не знаю женского рода для слова «маэстро», — пожаловался он. — Нельзя же сказать «маэстра» или «маэстрица». Это было бы дурным вкусом.

Трой издала какой-то шелестящий звук.

Аллейн уселся в видавшее виды кресло.

— Раз уж я здесь и пока я не стал помехой вашей работе… — начал он.

— Мне, — перебил его Громобой, — ничто не может помешать.

— И отлично. Я вот подумал, не сможет ли Ваше превосходительство рассказать мне что-нибудь о двух людях из числа вчерашних гостей?

— Наше превосходительство может попробовать. Он такой смешной, — как бы в скобках заметил Громобой, обращаясь к Трой, — с этими его «превосходительствами».

И опять к Аллейну:

— Я уже рассказал твоей жене о «Давидсоне».

— Я имею в виду брата и сестру Санскритов.

Громобой по-прежнему улыбался, но губы его сомкнулись.

— Я бы немного изменил позу, — сказал он.

— Нет, — откликнулась Трой, — не двигайтесь.

Ее рука уже летала над холстом.

— Санскриты, — повторил Аллейн. — Оба очень толстые.

— А! Да. Я знаю эту пару.

— У них есть связи с Нгомбваной?

— Коммерческие. Да. Они были импортерами галантерейных товаров.

— Были?

— Были, — без малейшего смущения ответил Громобой. — Теперь все распродали.

— Ты знал их лично?

— Мне их представляли.

— Они с охотой покинули страну?

— Полагаю, что нет, раз они теперь возвращаются.

— Что?

— По-моему, они собираются вернуться. Какие-то изменения в их планах. И сколько я понял, вернуться они хотят немедленно. Вообще они мало что значат.

— Громобой, — сказал Аллейн, — были у них какие-нибудь основания затаить против тебя злобу.

— Совершенно никаких. А что?

— Простая проверка. В конце концов, кто-то ведь пытался убить тебя на приеме.

— Что ж, ты не оставил для этого ни малейшей возможности. Как бы там ни было, они скорее должны испытывать ко мне благодарность.

— За что?

— Они же возвращаются назад при моем режиме. Прежнее правительство обошлось с ними довольно круто.

— Когда было принято решение? О возможности для них снова обосноваться в Нгомбване.

— Дай подумать… я бы сказал, около месяца назад. Может быть, несколько раньше.

— Но когда я навещал тебя три недели назад, я своими глазами видел Санскрита на ступенях его магазина. И там как раз закрашивали его имя.

— Вот тут ты ошибся, дорогой Рори. Скорее, я думаю, его подкрашивали заново.

— Понятно, — сказал Аллейн и, промолчав несколько секунд, спросил: — Они тебе нравятся? Санскриты.

— Нет, — ответил Громобой. — По-моему, они омерзительны.

— Тогда почему же…

— Человека ошибочно выслали. Он доказал свою правоту, — Громобой говорил со странной для него сдержанностью. — Теперь у него будет сколько угодно причин для того, чтобы чувствовать себя обязанным и не питать к нам вражды. Выбрось ты их из головы.

— Пока я еще не выбросил — имелись у него основания для того, чтобы питать вражду к послу?

Еще более долгая пауза.

— Причины? У него? Никаких. Решительно никаких, — сказал Громобой. — Не знаю, что у тебя на уме, Рори, но если ты думаешь, будто этот человек мог совершить преступление, ты… как это называется… следование этой теории доставит тебе мало радости. Однако, — прибавил он, вновь обретая прежнюю живость, — нам не следует обсуждать эти дрянные материи в присутствии миссис Аллейн.

— Она нас не слышит, — сказал Аллейн.

Оттуда, где он сидел, ему была видна работающая Трой. Создавалось впечатление, что ее отношение к изображаемому преобразуется в некую субстанцию, стекающую через руку, ладонь, кисть, чтобы выплеснуться на холст. Аллейн никогда не видел ее работающей с таким стремительным пылом. Она издавала легкие, словно дыхание, звуки, о которых Аллейн обычно говорил, что это вдохновение просится наружу. И то что она делала, было великолепно — тайна в процессе ее творения.

— Она нас не слышит, — повторил он.

— Да? — спросил Громобой и добавил: — Что ж, это я понимаю, отлично понимаю.

И Аллейн испытал вдруг мгновенный прилив чувств, определить которые он бы не взялся.

— Правда, Громобой? — переспросил он. — Да, я тебе верю.

— Чуть-чуть влево, — сказала Трой. — Рори, если можно передвинь свое кресло. Вот так, хорошо. Спасибо.

Громобой терпеливо сохранял прежнюю позу, время проходило в молчании, поскольку и он, и Аллейн исчерпали имевшиеся у них темы для разговора. Теперь их связывало подобие хрупкого спокойствия.

Вскоре после половины седьмого Трой сказала, что натурщик ей пока больше не нужен. Громобой повел себя до крайности предупредительно. Возможно, сказал он, ей еще не хочется показывать того, что у нее получилось. Трой оторвала от холста долгий взгляд, приблизилась к Громобою, взяла его за руку и подвела к мольберту, посмотреть — что он и сделал, сохраняя полное молчание.

— Я в огромном долгу перед вами, — сказал он, наконец.

— А я перед вами, — ответила Трой. — Завтра утром, хорошо? Пока краски еще влажные.

— Завтра утром, — пообещал Громобой. — Все остальное отменяется без малейшего сожаления.

И он направился к выходу.

Аллейн проводил его до дверей студии. Внизу, у первой ступеньки стоял «млинзи». Спускаясь, Аллейн споткнулся и налетел на него. «Млинзи» со всхлипом втянул в себя воздух, но тут же стих. Аллейн залепетал какие-то извинения, шедший впереди Громобой обернулся.

— Я ненароком причинил ему боль, — сказал Аллейн. — Извинись перед ним от моего имени.

— Ничего, переживет, — весело сказал Громобой.

Он произнес несколько слов и охранник, опередив их, скрылся в доме. Громобой хмыкнул и тяжелой рукой обнял Аллейна за плечи.

— У него действительно трещина в ключице, — сказал он. — Спроси у доктора Гомбы или, если хочешь, сам его осмотри. Только не носись так с моим «млинзи». Честное слово, зря потратишь свое драгоценное время.

Аллейну пришла вдруг в голову мысль, что мистер Уипплстоун и Громобой, каждый по своему, но в равной мере заботятся о благополучии тех, кто от них зависит.

— Хорошо, — сказал он, — хорошо. На самом-то деле больше всего хлопот доставляешь мне ты. Послушай, я тебя в последний раз прошу и даже умоляю, перестань рисковать своей жизнью. Я действительно уверен, что вчера ночью тебя пытались убить заговорщики и что они при любой возможности произведут еще одну попытку.

— Какую, как ты думаешь? Бомбу подложат?

— Очень может быть. Совершенно ли ты уверен, что среди персонала посольства нет ни одного сомнительного человека? Слуги…

— Уверен. Посольство обыскивали не только люди твоего скучного, хоть и достойного Гибсона, но и мои тоже. И очень, очень дотошно. Бомб там нет. И слуг, которых можно хоть в чем-то заподозрить, нет тоже.

— Как ты можешь это знать? Если, к примеру, одному из них предложат достаточно крупную взятку…

— Дорогой мой, я тебе этого никогда не смогу втолковать. Ты не понимаешь, что я значу для моих людей. Они умрут от ужаса, прежде чем осмелятся тронуть меня хоть пальцем. Клянусь тебе, что если и существует заговор, имеющий целью покончить со мной, никто из этих людей в нем не участвует, ни как организатор, ни как вдохновитель. Нет! — воскликнул он, и его громовый голос загудел, словно гонг. — Никогда! Это невозможно. Нет!

— Ну, хорошо. Я готов согласиться с тем, что пока в посольство не впускают незнакомых тебе людей, внутри него ты находишься в безопасности. Но ради Бога, не ходи ты гулять в Парк с этим чертовым псом.

Громобой расхохотался.

— Прости, — сказал он, держась за бока, будто клоун в цирке, — я просто не устоял перед искушением. Так смешно получилось. Как они перепугались, как забегали! Шныряют вокруг, и все такие здоровые. Нет! Признай! Смешно же вышло.

— Надеюсь, меры безопасности, которые будут приняты нынче вечером, не уморят тебя окончательно.

— Ну не дуйся, — сказал Громобой.

— Не хочешь немного выпить перед уходом?

— Очень хочу, но боюсь, мне пора возвращаться.

— Я только скажу Гибсону.

— А где он?

— В кабинете. Топит горе в вине. Извини, я мигом.

Аллейн заглянул в дверь кабинета. Мистер Гибсон сидел, отдыхая, у локтя его стоял стакан пива.

— Уходит, — сказал Аллейн.

Гибсон поднялся и вышел за Аллейном в вестибюль.

— А! — милостиво возгласил Громобой. — Мистер Гибсон! Вот мы и снова встретились, не так ли, мистер Гибсон?

— Истинно так, Ваше превосходительство, — без выражения произнес Гибсон. — Вот мы и встретились. Извините.

Он вышел на улицу, оставив дверь открытой.

— Я с нетерпением жду следующего сеанса, — потирая руки сказал Громобой. — С несказанным нетерпением. Мы завтра увидимся здесь, старина? Утром. Увидимся?

— Боюсь, навряд ли.

— Что так?

— У меня много работы в связи с расследованием, — вежливо ответил Аллейн. — Трой останется здесь за хозяйку, если ты меня извинишь.

— Ну хорошо, хорошо, — дружелюбно сказал Громобой.

Аллейн проводил его до машины. «Млинзи» левой рукой открыл дверь. Заработал двигатель полицейского автомобиля, Гибсон уселся в него. Люди из Специальной службы пришли в движение. На въезде в тупичок полицейские сдерживали порядочного размера толпу. Несколько небольших групп обитателей тупичка стояло на тротуаре.

Смугло-бледный, совершенно лысый человек в хорошо сшитом строгом костюме, читавший газету в маленьком пабе на другой стороне, надел шляпу и неторопливо зашагал по направлению к открытому концу тупичка. Полицейские останавливали людей, пытавшихся перейти с одного тротуара на другой.

— Что это у вас тут такое? — спросил Громобой.

— Возможно, от твоего внимания ускользнуло, что пресса не дремлет. В сегодняшних вечерних газетах будут аршинные заголовки.

— Я думал, у них есть чем занять место на передней странице, — Громобой хлопнул Аллейна по спине. — Благослови тебя Бог, — проревел он и влез в машину, крикнув на прощание: — Я приеду в половине десятого. Постарайся быть дома.

— Благослови тебя Бог, — пробормотал Аллейн, глядя как Громобой величественно приветствует зевак. — Уж Он-то знает, как сильно ты нуждаешься в благословении.

Полицейская машина отъехала и свернула в проулок, которому предстояло вывести ее прямиком на большую улицу. Следом тронулся нгомбванский автомобиль. С дальнего конца тупичка донеслись протестующие крики и толпа начала расточаться. Полный дурных предчувствий Аллейн вернулся в дом, смешал два коктейля и понес их в студию. Трой, так и не снявшая заляпанного краской халата, вытянулась в кресле, недовольно глядя на холст. В таких случаях она всегда напоминала ему мальчишку. Короткий клок темных волос спадал на ее лоб, руки были испачканы в краске, на лице застыло задумчивое выражение. Внезапно она встала, подскочила к мольберту и размашисто провела черную линию над головой, смотревшей на них из рыжевато-коричневых сумерек. Затем она отступила на несколько шагов в направлении Аллейна. Он уклонился в сторону, и Трой наконец увидела его.

— Как тебе? — спросила она.

— Никогда не думал, что ты можешь работать с такой быстротой. Ты меня поразила.

— Слишком быстро для хорошей работы?

— Ну что ты городишь? Это колдовство.

Трой приникла к нему.

— Он чудо, — сказала она. — Символ тьмы. И в нем есть что-то — почти отчаянное. Трагедия? Одиночество? Не знаю. Надеюсь, это здесь как-то проявится.

— Уже проявляется. Значит, комический элемент побоку?

— А, ты об этом! Да, конечно, он на редкость забавен. Что-то от викторианских музыкальных комедий. Но я чувствую это только так, приправа. Она мало что значит. Это ты мне принес выпить?

— Трой, милая, я должен сказать тебе кое-что малоприятное.

Она отошла к мольберту и вновь уставилась поверх стакана на холст.

— Правда? — неопределенно откликнулась она. — Что?

— Завтра утром он опять приедет позировать. Я хочу, чтобы до этого времени ты не впускала в дом никого и ничего, тебе незнакомого. Ни контролеров газовых счетчиков, ни мойщиков окон, ни пакетов, надписанных неизвестной тебе рукой. Ни представителей местных властей. Ничего и никого, в ком ты не была бы полностью уверена.

Трой, сохраняя отсутствующий вид, сказала:

— Ладно, — и тут до нее вдруг дошло. — Ты говоришь о бомбах?

— О них самых.

— О Господи!

— Это, знаешь ли, не так глупо, как кажется. Ну что, договорились?

— Может, и не глупо, но черт знает как неудобно.

— Обещай.

— Хорошо, — сказала Трой, выдавливая на палитру полтюбика красного кадмия. Она поставила стакан и взяла кисть.

Вот и будь тут хозяином в доме, черт бы его побрал, думал Аллейн. Он смотрел как ее нервная, испятнанная краской рука нацеливает кисть и внезапно поводит ею, словно скрипач смычком. То, к чему ее влечет, думал он, и то к чему, по идее, должно влечь меня, это путешествие среди звезд, — раздельное и все же, каким-то чудотворным образом, общее, его-то и называют счастливым браком. Интересно бы знать, почему?

Трой обернулась и взглянула ему в глаза.

— Я все слышала, — сказала она. — Обещаю.

— Вот и спасибо, любовь моя, — сказал он.

II

Тем вечером, примерно в то время, когда Громобой ужинал с королевской семьей в Букингемском дворце, Аллейн и Фокс отправились понаблюдать за мистером Шериданом в его подвальном жилище номер 1а по Каприкорн-Уок. Они приехали туда в «неприметной» машине, оборудованной многоканальной рацией. Мистер Уипплстоун, помнил Аллейн, говорил ему о своем намерении пообедать в этот вечер с сестрой, на один вечер приехавшей в Лондон, так что опасность привлечь к себе его внимание им не угрожала.

От патрульной полицейской машины они получили сообщение, что мистер Шеридан дома, однако никакого света из его окон не пробивалось, видимо на них были плотные шторы. Аллейн с Фоксом подъехали по Каприкорн-Сквер и запарковались в тени платанов. Вечер был душный, облачный, стояла обычная для этого уголка Лондона тишина. За их спинами из «Лика Светила» доносились негромкие голоса.

— Посидим немного, — сказал Аллейн. — Никак не могу решить, Фокс, вся ли их шайка участвовала во вчерашнем покушении или это наши пьянчуги, миссис К-М и Полковник, занялись самодеятельностью. Последнее кажется малоправдоподобным. Если же затея была общей, они вполне могут сойтись все вместе, чтобы обсудить положение. И, вероятно, обговорить следующую попытку.

— Или переругаться, — сказал Фокс.

— Тоже верно. Или переругаться.

— Предположим на минуту, — ровным голосом продолжил Фокс, — что дело сделал Чабб, решивший, будто перед ним Президент: тогда, надо думать, они им не шибко довольны. Вы говорили, что он вроде бы нервничает.

— Очень.

— Так что у вас на уме? В данную минуту?

— Я подумал, что нам стоит посидеть немного в засаде, понаблюдать, вдруг к мистеру Шеридану явятся гости или наоборот — сам он отправится подышать воздухом перед сном.

— В лицо вы его знаете.

— Сэм Уипплстоун говорил, что он смуглый, лысый, среднего роста, хорошо одевается и пришепетывает. Насколько мне известно, я его никогда не видел.

Пауза.

— А вот и он, — сказал Аллейн.

В окне квартиры номер 1а появилась вертикальная щелка света. Через секунду-другую она исчезла.

— Не думаю, что они выберут для встречи эту квартиру, — сказал Фокс, — при нынешних-то обстоятельствах. Да еще с мистером Уипплстоуном, живущим прямо над ней.

— Я тоже не думаю.

Фокс уютно поворчал, устраиваясь на сиденьи. Несколько машин проехало по Каприкорн-Уок в сторону Баронсгейт, последней оказалось такси, остановившееся у дома номер один. Подъехало еще с полдюжины машин, их череда завершилась доставочным фургончиком, остановившимся между нашими наблюдателями и такси. Машины встали, задержанные, по-видимому, небольшим затором, случившимся на Баронсгейт. То была одна из тех редких вспышек движения, что иногда случаются в Каприкорнах тихими вечерами. Когда машины отъехали, из калитки, ведущей к подвальной квартирке дома № 1, уже выходил мужчина в темном костюме, кашне и шляпе фасона «Сити». Мужчина направился по Уок в сторону Баронсгейт. Аллейн, подождав немного, включил двигатель. Он завернул за угол, проехал мимо дома № 1 и притормозил тремя домами дальше.

— Направляется к Мьюс, — сказал Аллейн, и мистер Шеридан послушно пересек улицу, повернул направо и исчез из виду.

— Сколько вы готовы поставить, Фокс, против утверждения, что он собирается посетить гончарный свинарник? — спросил Аллейн. — Или по-вашему, его цель — рыцарственный Полковник с супругой? Посидите-ка здесь.

Оставив Фокса в машине, он пересек улицу, быстро достиг Мьюс, остановился и зашел в торгующий украшениями для дома магазинчик, сквозь угловую витрину которого можно было видеть всю Мьюс, «Неаполь», поворот на Каприкорн-Плэйс, где жили Кокбурн-Монфоры, и гончарную мастерскую в конце улочки. Мистер Шеридан шагал, никуда не сворачивая, теряясь в тени и вновь возникая под редкими фонарями, пока не дошел до мастерской. Здесь он остановился у боковой двери, оглянулся и поднял руку к звонку. Дверь отворилась, стал виден смутный интерьер и безошибочно узнаваемая огромная туша. Мистер Шеридан вошел внутрь и дверь закрылась.

Аллейн вернулся к машине.

— Так и есть, — сказал он, — свинарник. Поехали. Но поаккуратней. Мистер С. настороже.

Рядом с гаражом, близ которого мистер Уипплстоун впервые повстречался с Люси Локетт, имелся ведущий во двор темный проезд. Аллейн загнал в него автомобиль, выключил двигатель и погасил фары. Они с Фоксом открыли дверцы машины, пьяно загоготали, поорали немного, хлопнули дверцами и опустились обратно на сиденья.

Ждать пришлось недолго. Вскоре с Каприкорн-Плэйс на Мьюс и свернули прошли мимо них по противоположному тротуару Полковник с супругой. Миссис Кокбурн-Монфор покачивалась на нелепо высоких каблуках, Полковник же печатал шаг с противоестественной четкостью бывалого пьяницы.

Та же огромная фигура впустила их в ту же самую дверь.

— Не хватает еще одного, — сказал Аллейн, — если он уже не внутри.

Нет, внутри его еще не было. Минуту-другую Мьюс оставалась пуста. Затем часы на Базилике пробили девять и, когда отзвенела последняя нота, на Мьюс послышался звук шагов, приближавшихся по их стороне улицы. Аллейн и Фокс соскользнули с сидений пониже. Шаги близились, быстрые, кажущиеся, как это обычно бывает на темной улице, отчасти театральными, отчасти пугающими, и вот уже мимо них проследовал, направляясь к гончарной мастерской, Чабб.

Когда и его впустили в дом, Аллейн сказал:

— Мы, кстати говоря, не знаем, может быть в их клубе есть и другие члены. Некая неизвестная нам величина.

— И что же?

— Да то, что придется ждать дальше. Очень, знаете ли, соблазнительно, братец Фокс, дать им разогреться немного, а затем явиться с официальным визитом, напугав их до полусмерти. Это могло бы избавить Громобоя от дальнейших покушений с их стороны, если, конечно, среди них нет фанатика, а Чабб мне таким не кажется.

— А что, попробуем?

— Увы, не попробуем. У нас нет ни на кого из них достаточных для ареста улик, а так мы потеряем все шансы их повязать. А жаль! Жаль!

— Так каков же ваш план?

— Ну, я думаю, мы посидим здесь, пока они не разойдутся, а после, невзирая на поздний час, все же заглянем к мистеру Шеридану. Кто-то идет, — сказал Аллейн.

— Ваша неизвестная величина?

— Я тоже хотел бы это знать.

На сей раз быстрые и легкие шаги доносились с другой стороны Мьюс. На углу Каприкорн-Плэйс стоял уличный фонарь. Новопришедший вошел в круг его света и, перейдя улицу, направился прямо к Аллейну с Фоксом.

Это был Сэмюель Уипплстоун.

III

«Так-так, — подумал Аллейн. — Это он вышел на вечернюю прогулку, но только непонятно, почему же он мне-то сказал, что будет обедать с сестрой?»

Фокс тихо сидел рядом. Оба ждали, когда мистер Уипплстоун повернет в темноте и продолжит свой путь.

Однако он остановился, вглядываясь в проезд. На миг Аллейна охватило неприятное ощущение, что они смотрят друг другу прямо в глаза, но тут мистер Уипплстоун, обогнув капот машины, тихо постучал в водительское окошко.

Аллейн опустил стекло.

— Можно мне к вам? — спросил мистер Уипплстоун. — По-моему, это важно.

— Садитесь. Но если кто-то появится, сидите тихо. И не хлопайте дверцей, ладно? Так в чем дело?

Мистер Уипплстоун, наклонясь вперед так, что его голова оказалась почти между голов слушателей, заговорил полушепотом, быстро и внятно.

— Я рано приехал домой, — сказал он. — У сестры, Эдит, разыгралась мигрень. Я приехал в такси и уже вошел в дом, когда услышал, как хлопнула дверь подвальной квартиры и кто-то начал подниматься по ступенькам. Должен сказать, я стал сверхчувствительным ко всему, что происходит у меня внизу. Я прошел в гостиную и, не зажигая света, смотрел, как Шеридан открывает калитку и озирается по сторонам. На нем был шляпа, однако на миг-другой фары одной из полудюжины застрявших на улочке машин осветили его лицо. Я видел его очень ясно. Очень, очень ясно. Он злобно щурился. По-моему, я говорил вам, что мне все время казалось, будто я его уже видел когда-то. Но к этому я скоро вернусь.

— Ну-ну, — сказал Аллейн.

— Я еще стоял у окна, когда из тени деревьев на Каприкорн-Сквер показалась вот эта машина, свернула на нашу улочку и остановилась в нескольких домах от меня. Я отметил про себя ее номер.

— О! — сказал Аллейн.

— Как раз в эту минуту Шеридан свернул на Мьюс. Водитель вышел из машины и… впрочем, что тут объяснять!

— Вы меня засекли.

— В общем… да. Если вам угодно прибегнуть к подобному выражению. Я увидел, как вы дошли до угла, потом вернулись к машине и выехали на Мьюс. Разумеется, я был заинтригован, однако, поверьте мне, Аллейн, я и мысли не имел вмешиваться или предаваться чему-то вроде э-э…

— Контр-шпионажа?

— Но дорогой мой! Ладно, пусть. Я отошел от окна и уже собирался зажечь свет, как вдруг услышал, что по лестнице спускается Чабб. Он пересек прихожую и остановился у двери гостиной. Всего на миг. Я не знал, включить ли мне свет и сказать что-нибудь вроде «Здравствуйте, Чабб, я дома» — или подождать и посмотреть, что он станет делать. Мне было как-то не по себе и я выбрал второе. Он вышел, запер дверь на два оборота и пошел в том же направлении, что и Шеридан. И вы. В сторону Мьюс.

Мистер Уипплстоун примолк, то ли ради драматического эффекта, то ли подыскивая точные слова — в темноте трудно было определить причину.

— Вот тогда-то я и вспомнил, — сказал он. — Словно монетка упала в автомат. Почему это случилось именно в ту минуту, сказать не могу, но монетка упала.

— Вы вспомнили?..

— Про Шеридана.

— Ага.

— Я вспомнил, где я его видел. Двадцать с чем-то лет назад. В Нгомбване.

Фокс с тихим шелестом выпустил из груди воздух, которого там, оказывается, скопилось порядочно.

— Продолжайте, — сказал Аллейн.

— Дело было в суде. В британском, разумеется, других там в то время не имелось. И Шеридан сидел на скамье подсудимых.

— Вот как!

— У него тогда было другое имя. Говорили, что он приехал с востока, из португальских колоний. Его звали Мануэлем Гомецом. Владелец больших кофейных плантаций. Он был признан виновным в непредумышленном убийстве — приковал одного из своих рабочих цепью к дереву, избил и оставил умирать от гангрены — отвратительная история.

Фокс пощелкал языком.

— Но и это не все, дорогой мой Аллейн, поскольку обвинителем на процессе был молодой нгомбванский прокурор, получивший, — насколько я знаю, первым из нгомбванцев, свой аттестат в Лондоне.

— Господи, Громобой!

— Именно так. Помнится, он с большим упорством доказывал, что убийство было умышленным и добивался смертной казни.

— К чему его приговорили?

— Точно не помню, но по-моему он получил около пятнадцати лет. Плантации его теперь, конечно, отошли новому правительству, но в то время поговаривали, что он успел припрятать целое состояние. В Португалии, я полагаю, а может быть и в Лондоне. В деталях я не уверен.

— Но в том, что это он, уверены?

— Абсолютно. И в нем, и в обвинителе. Я присутствовал на процессе, у меня сохранился дневник, который я вел в то время, да еще альбом со множеством газетных вырезок. Мы все сможем проверить. Однако я уверен. Когда его осветили фары, он злобно сощурился. И пару минут спустя, у меня словно картинка вспыхнула в мозгу.

— У актеров это называется «вторая реакция».

— Правда? — отсутствующе спросил мистер Уипплстоун и, помолчав, добавил: — Когда огласили приговор, он закатил такую сцену, я в жизни ничего подобного не видел. Впечатление осталось очень сильное.

— Буйствовал?

— О да. Вопил. Грозился. Пришлось надеть на него наручники, но даже в них… он вел себя, как животное, — сказал мистер Уипплстоун.

— И поделом ему, — высказался вдруг Фокс, подводя итог каким-то своим мыслям.

— Вы меня не спросили, — пробормотал мистер Уипплстоун, — почему я повел себя таким образом. Последовал за вами.

— Почему?

— Я был уверен, что вы следите за «Шериданом», поскольку думаете, как думал и я, что эти люди скорее всего встретятся, чтобы посовещаться. Либо у Кокбурн-Монфоров, либо у Санскритов. И меня мучила мысль, что Чабб тоже отправился на их сходку. Я не знал, собираетесь ли вы нарушить их уединение, но понимал, что эти новые сведения могут оказаться для вас важными. Я видел, как Чабба впустили в дом, — я пошел за ним, полагая, что вы должны быть где-то на Мьюс, и вскоре заметил вашу машину. Вот так я вас и нашел, — закончил мистер Уипплстоун.

— Вы нашли нас, а у человека, не имевшего никакого мотива, нашелся таковой, да еще, пожалуй, из первостепенных.

— Примерно это я и подумал, — сказал мистер Уипплстоун.

— Что касается мотива, — задумчиво произнес Фокс, — он теперь есть чуть ли не у каждого. У Чабба — дочь. У Санскритов — утрата собственности. У Шеридана — сами понимаете. Вот только с Кокбурн-Монфорами дело обстоит не вполне понятно.

— По словам Громобоя, Полковник разъярился, поняв, что продвижение по службе ему не светит. Он воображал себя по меньшей мере фельдмаршалом. А в итоге получил всего лишь отставку и свободный доступ к бутылке.

— А в равной ли мере относятся эти мотивы и к послу, и к Президенту? — спросил Фокс. — Как к объектам покушения, я имею в виду.

— В случае Шеридана, похоже что не в равной.

— Нет, — согласился мистер Уипплстоун. — В его случае — далеко не в равной.

Они посидели некоторое время в молчании. В конце концов Аллейн сказал:

— Думаю, нам следует поступить следующим образом. Мы оставим вас здесь, братец Фокс, вести наблюдение, которое, боюсь, окажется полностью бесполезным. Мы не знаем, к какому решению они придут в своем свинарнике, да собственно говоря, не знаем даже, что они там обсуждают. Еще одно покушение на Президента? Роспуск этого их Ку-Клус-Карпа? Догадаться все равно невозможно. Однако возможно, что вам удастся услышать или увидеть что-нибудь интересное. Что касается вас, Сэм, то если вы в состоянии выдержать еще одну наполовину бессонную ночь, было бы очень неплохо просмотреть ваши тогдашние записи.

— Разумеется. С удовольствием.

— Тогда пошли?

Они вылезли из машины, но Аллейн вдруг наклонился к ней и сказал в окошко:

— Снаскриты не проходят.

— Это вы о мотиве? — спросил Фокс.

— О нем самом. Громобой сказал мне, что они восстанавливают свой магазин в Нгомбване, помните?

— О Господи, — сказал Фокс, — как же это я зевнул?

— Вот и поразмышляйте, пока сидите. В случае чего свяжитесь со мной.

Он сунул в карман портативную рацию и вместе с мистером Уипплстоуном вернулся в дом № 1 по Каприкорн-Уок.

В прихожей на столе лежала картонная табличка с отпечатанным на ней словом «УШЕЛ».

— Мы оставляем ее друг другу для сведения, когда уходим, — пояснил мистер Уипплстоун. — Чтобы не запирать дверь на цепочку.

Он перевернул табличку другой стороной — на ней значилось: «ДОМА» — провел Аллейна в гостиную, закрыл за собой дверь и зажег свет.

— Хотите выпить? — спросил он. — Виски с содовой? Присаживайтесь. Я сейчас принесу содовую. Секундочку.

И он вышел с выражением юношеского оживления на лице.

Одна из ламп освещала висящую над камином картину. Трой написала ее уже довольно давно. Праздничный пейзаж, наполовину абстрактный. Аллейн хорошо его помнил.

— А! — сказал, возвратившись с сифоном, мистер Уипплстоун. — Любуетесь моим сокровищем? Я купил его на одной из выставок «Группы» — по-моему, вскоре после вашей женитьбы. Да выгляни же ты, наконец, Люси, ради всего святого! Так, может быть, нам перейти в столовую, чтобы я мог разложить мои экспонаты по столу? Но сначала выпьем. Вернее, вы пейте, а я займусь поисками.

— Мне, пожалуйста, без содовой. Предполагается, что я должен сохранить ясную голову. Не возражаете, если я позвоню Трой?

— Кончено, конечно. Телефон на столе. Нужная мне коробка на втором этаже. Придется немного порыться.

Трой ответила на звонок почти мгновенно.

— Привет, ты где? — спросил Аллейн.

— В студии.

— Сидишь на яйцах?

— Примерно так.

— Я у Сэма Уипплстоуна, и видимо, пробуду здесь около часа. У тебя есть под рукой карандаш?

— Минутку.

Аллейн представил, как Трой ощупывает карманы рабочего халата.

— Есть кусок угля, — сказала она.

— Запиши номер.

— Подожди. Готова.

Он продиктовал ей номер.

— Это на случай, если я кому-то понадоблюсь, — сказал он. — Тебе, например.

— Рори?

— Что?

— Ты очень недоволен? Тем, что я пишу Громобоя? Ты слушаешь?

— Конечно слушаю. Я в восторге от того, что ты делаешь, но мне неприятны обстоятельства, в которых тебе приходится это делать.

— Да, — сказала Трой, — прямой ответ на прямой вопрос. Доброй ночи, милый.

— Доброй ночи, милая.

Мистер Уипплстоун отсутствовал довольно долго. Вернувшись, он принес с собой большой, старомодный альбом для фотографий и набитый газетными вырезками пакет. Открыв двери в столовую, он выложил свои находки на стол и шуганул Люси, проявившую к ним ленивый интерес.

— В те дни я был большим аккуратистом, — сказал он. — Все разложено по порядку и на каждой вырезке проставлена дата. Так что особые трудности нам не грозят.

Он оказался прав. Аллейн листал альбом, от выцветших фотографий которого веяло обычной для таких собраний грустью, а мистер Уипплстоун тем временем перебирал вырезки. Если какая-то из вырезок отвечала фотографии из альбома, первую аккуратно засовывали под вторую.

— Вот он, — сказал Аллейн.

На этом листе альбома разместились три фотографии, аккуратно датированные и прокомментированные опрятным почерком мистера Уипплстоуна, и пожелтевшая страница «Нгомбванской Таймс» с заголовком: «Процесс Гомеца. Приговор. Сцена в зале суда».

Фотографии были такие: судья в парике, выходящий из темных глубин комнаты, смежной с залом суда; толпа людей, по преимуществу черных, чего-то ждущих под ярким солнцем у Дворца правосудия; и открытый автомобиль с черным водителем и двумя пассажирами в тропических шлемах — в одном из них, худощавом и чинном мужчине лет сорока, без труда узнавался сам мистер Уипплстоун. «Направляемся в суд», — гласила подпись. Газетные фотографии оказались несколько содержательнее. Одна изображала молодого Громобоя в парике и мантии. «Мистер Бартоломью Опала, обвинитель». На другой двое огромных черных полицейских защищали от явно угрожающей толпы смуглого, уже наполовину лысого, яростно оскаленного человека в наручниках. «После оглашения приговора заключенный покидает здание суда».

Газетные вырезки содержали отчет о процессе, изобилующий всеми эффектами туземной журналистики. Имелась также солидная передовая статья.

— Так это и есть тот самый Шеридан, который обитает под вами? — спросил Аллейн.

— Узнали?

— Да. Я думал, что этим вечером увидел его впервые, да и то мельком, однако оказывается это был не первый раз, а второй. Когда Громобой приезжал к Трой, этот господин сидел в пабе напротив моего дома.

— Не сомневаюсь, — сдержанно сказал мистер Уипплстоун, — что теперь вам придется видеться с ним почаще. Мне все это не нравится, Аллейн.

— Вы полагаете, что я таю от наслаждения? — поинтересовался Аллейн, пробегая глазами газетные вырезки. «Клятвы мести». Марло они, что ли, начитались?

— Слышали бы вы его тогда! — сказал мистер Уипплстоун. — И все угрозы предназначались вашему Громобою.

Он склонился над альбомом.

— Думаю, я сюда лет десять не заглядывал, — пробормотал он. — Все это лежало у меня на старой квартире в сундуке под грудой других бумаг. Тем не менее, я должен был вспомнить его сразу.

— Полагаю, он изменился. Все-таки — двадцать лет!

— Внешне он изменился не так уж и сильно, а внутренне, думаю, не изменился совсем.

— Вы не знаете, что с ним стало, когда он вышел?

— Ни малейшего представления. Возможно, уехал в португальские колонии на востоке. Или в Южную Америку. Или сменил имя. И в конце концов раздобыл британский паспорт — уж не знаю каким способом.

— А что он поделывает в Сити?

— Занимается импортом кофе, наверное, — пренебрежительно фыркнул мистер Уипплстоун.

— Английский у него чистый?

— О да. Никакого акцента, если не считать таковым пришепетывания, вызванного, я полагаю, похмельем. Налить вам еще?

— Нет, Сэм, спасибо, больше не стоит. Я должен сохранить свои мозги в их нынешнем состоянии.

Он немного поколебался и продолжал:

— Есть одно обстоятельство, о котором вам, как мне кажется, следует знать. Оно касается Чаббов. Однако прежде чем я двинусь дальше, я хочу попросить вас, и попросить очень серьезно: постарайтесь не позволить тому, что я вам расскажу, как-то отразиться на вашем обычном обращении с Чаббами. Если давать какие-либо обещания вслепую вам не по душе, я просто закрою рот, ничуть на вас не обидясь.

Мистер Уипплстоун тихо спросил:

— То, что вы собираетесь рассказать, выставляет их в дурном свете?

— Непосредственно — нет, — медленно ответил Аллейн. — Я бы так не сказал.

— Меня обучали сдержанности.

— Я знаю.

— Можете на меня положиться.

— Я в этом и не сомневался, — произнес Аллейн и рассказал мистеру Уипплстоуну о девушке на фотографии.

Довольно долгое время после того, как Аллейн закончил свой рассказ, мистер Уипплстоун молчал. Потом он прошелся по комнате и сказал, обращаясь скорее к себе, чем Аллейну:

— Как это ужасно. Мне так их жаль. Бедные мои Чаббы.

И помолчав еще немного, добавил:

— Вы, разумеется, считаете это мотивом.

— Возможным. Не более того.

— Да. Спасибо, что рассказали. Моего отношения к ним это не изменит.

— Ну и прекрасно. Что ж, не буду больше отнимать у вас время. Уже почти полночь. Я только свяжусь с Фоксом.

Донесшийся из рации голос Фокса звучал громко, отчетливо и был исполнен терпения.

— Пока полный штиль, мистер Аллейн, — сказал он. — Новостей никаких, но по-моему, они собираются расходиться. В окошке на лестнице появился свет. Не отключайтесь.

— Ладно, — ответил Аллейн и сказал мистеру Уипплстоуну: — Вечеринка закончилась. Через минуту-другую Шеридан-Гомец и Чабб вернутся.

— Алло, — сказал Фокс.

— Да?

— Выходят. Кокбурн-Монфоры. Идут по другой стороне улицы. Не разговаривают. Чабб идет по моей стороне, торопится. Минутку. Мистер Аллейн, не отключайтесь.

— Хорошо, хорошо.

Аллейн слышал как приблизились и стали удаляться шаги.

— Прошел, — сказал Фокс. — Через минуту будет у вас. Показался мистер Шеридан, один. Идет по другой стороне улицы. К-М свернули за угол. Я поймал несколько фраз. Ее. Она говорила: «Какая я дура. Ведь знала же это с самого начала». А он, вроде бы, велел ей заткнуться. Все. Конец связи — нет, погодите. Погодите, мистер Аллейн.

— Что такое?

— Дверь Санскритов. Она слегка приоткрылась. Света не видно, но приоткрылась точно. Они следят за своими гостями.

— Оставайтесь на месте, Фокс. Вызовите меня, если появится что-то новое. Я буду у вас через несколько минут. Все, конец связи.

Минуты три Аллейн просидел у мистера Уипплстоуна, ожидая. Наконец послышались быстрые шаги Чабба, звякнул вставляемый в замочную скважину ключ.

— Хотите поговорить с ним? — прошептал мистер Уипплстоун.

Аллейн покачал головой. Зазвенела дверная цепочка. С минуту Чабб потоптался в прихожей, затем поднялся наверх.

Спустя еще минуту скрипнула калитка. Мистер Шеридан спустился по лестнице и вошел в квартиру.

— Явился, — сказал мистер Уипплстоун. — У меня такое ощущение, что в мой подвал подложили бомбу. Я не назвал бы его приятным.

— Я тоже. Если это вас хоть немного утешит, долго он там не пробудет.

— Вот как?

— Во всяком случае, надеюсь. Прежде чем уйти, я, пожалуй, свяжусь с Гибсоном. Нужно установить круглосуточное наблюдение за квартирой Шеридана-Гомеца.

Он пробудил Гибсона от здорового сна, извинился и рассказал ему о том, что он узнал, что, по его мнению, необходимо сделать и чего бы он хотел от Гибсона.

— Ну вот, — сказал он мистеру Уипплстоуну. — Пойду к моему долготерпеливому Фоксу. Спокойной ночи. Спасибо вам. Если не сложно, держите пока вырезки под рукой.

— Конечно. Я вас выпущу.

Так он и сделал, стараясь, как приметил Аллейн, не зазвенеть цепочкой и прикрыть дверь по возможности беззвучно.

Быстро и не таясь шагая по Каприкорн-Мьюс, Аллейн увидел, что машин на ней стоит теперь немного больше и что окна в большинстве ее маленьких домов и квартир погасли, включая и окно над гончарной мастерской. Когда он добрался до машины и уселся на место пассажира, Фокс сказал:

— Дверь оставалась приотворенной секунд десять, потом он ее закрыл. Видно ничего толком не было, но бронзовая ручка отражала свет фонаря. Вообще говоря, я не усматриваю в этом чего-либо особенного. Но выглядело оно несколько странно. Ну что, слежка закончена?

— Сначала послушайте новости.

Он рассказал Фоксу о газетных вырезках и о прошлом мистера Шеридана.

— Так-так! — со удовольствием сказал Фокс. — Занятно! Стало быть, в этом клубе уже целых два закоренелых мерзавца. Он и Санскрит. Становится интересно, мистер Аллейн, не правда ли?

— Рад, что вам это нравится, братец Фокс. Я со своей стороны… — не докончив фразы, он перешел на шепот: — Гляньте-ка!

Дверь квартиры Санскритов отворилась и из нее показалась безошибочно узнаваемая слоновья туша самого Санскрита, одетого в длинноватое пальто и мягкую шляпу.

— Куда это он намылился? — прошептал мистер Фокс.

Заперев дверь, Санскрит огляделся по сторонам, так что уличный фонарь на миг осветил его схожее с выменем лицо. Затем он легкой походкой, нередкой у толстяков, двинулся по Мьюс и свернул на Каприкорн-Плэйс.

— Там обитают К-М, — сказал Фокс.

— Да, но оттуда можно пройти и к Дворцовым Садам, а там обитает уже Громобой. Давно вы в последний раз работали хвостом, Фокс?

— Ну…

— Считайте, что мы с вами на курсах переподготовки. Вперед.

Глава восьмая

Слежка

I

Фокс медленно подвел машину к углу Каприкорн-Плэйс.

— Вон он шагает. Нет, безусловно не к Кокбурн-Монфорам, — сказал Аллейн. — Свет у них не горит да и идет он по другой стороне улицы, стараясь держаться в тени. Притормозите на минутку, Фокс. Да. Он не хочет рисковать, проходя мимо дома. Или все же рискнет? Нет, вы только полюбуйтесь, Фокс.

Навстречу им по Каприкорн-Плэйс медленно ехало припозднившееся такси. Водитель, похоже, искал нужный ему номер дома. Машина остановилась. Огромная туша Санскрита, едва различимая в темноте, с легкостью эльфа метнулась вперед, воспользовавшись тем, что такси заслонило ее от дома.

— Вперед, Фокс. Он направляется к кирпичной стене в конце улицы. Свернете налево, потом снова налево, на Сквер, а там направо и еще раз налево. Остановитесь, не доезжая до Каприкорн-Плэйс.

Фокс выполнил этот обходной маневр. Они проехали мимо дома № 1 по Каприкорн-Уок (в спальне мистера Уипплстоуна еще теплился за шторами свет) и мимо «Лика Светила», уже затмившегося. Доехав до дальнего угла Каприкорн-Сквер, Фокс повернул налево, проехал еще немного и остановил машину.

— Впереди у нас Каприкорн-Плэйс, — сказал Аллейн. — Она упирается в кирпичную стену, там есть проход, выводящий на узкую пешеходную улочку. Улочка идет по задам Базилики, но от нее ответвляется к Дворцовым Садам проулок. Готов поспорить, он направляется именно туда, хотя и допускаю, что это чистой воды догадка. Вот он.

Санскрит, похожий на плавно шагающий шатер, миновал перекресток. Подождав несколько секунд, его преследователи вылезли из машины и двинулись следом за ним.

Когда они свернули за угол, Санскрита уже не было видно, однако из-за стены долетал звук его шагов. Аллейн кивком указал на проем в стене. Они проскочили его как раз вовремя, чтобы увидеть, как Санскрит сворачивает за угол.

— Так и есть, — сказал Аллейн. — Бегом, Фокс, но на цыпочках.

Они пронеслись по улочке, притормозили, неслышно свернули в проулок и теперь ясно видели на другом его конце шагающего Санскрита. Впереди по его курсу находились с трудом различимая отсюда широкая улица и пышный фасад дома с флагштоком на балконе второго этажа. У входа в дом стояли двое полицейских.

Аллейн с Фоксом, выбрав крыльцо потемнее, наблюдали за происходящим.

— Спокойно топает себе прямо на них! — прошептал Фокс.

— Да.

— Хочет что-нибудь передать из рук в руки?

— Он что-то показал полицейским. Вообще-то Гибсон организовал там систему пропусков. Выдаются работникам посольства и их ближайшим помощникам и снабжены печатью Президента. Весьма затейливо изукрашены. Может быть, такой пропуск он и показал?

— Да откуда бы он его взял?

— Хороший вопрос. Вы смотрите, смотрите.

Санскрит вытащил из-под пальто какой-то предмет, похожий издали на большой конверт. Один из полицейских посветил фонариком. Луч скользнул по лицу Санскрита и опустился ему на руки. Полицейский наклонил голову, рассеянный свет ненадолго залил его лицо. Пауза. Полицейский кивнул напарнику, тот позвонил в дверь. На звонок вышел нгомбванец в ливрее, по-видимому, ночной портье. Санскрит что-то коротко объяснил ему, нгомбванец выслушал, принял конверт, если то был конверт, отступил в дом и захлопнул дверь.

— Быстро сработано! — заметил Фокс.

— Теперь он болтает с полицейскими.

Они еле различали тоненький голосок Санскрита, затем услышали хором сказанное полицейскими: «Спокойной ночи, сэр».

— Нахально он действует, братец Фокс, — сказал Аллейн.

Оба неторопливо зашагали в сторону посольства. Тротуар на их стороне был совсем узенький. Кажущаяся в полутьме гротескной огромная фигура наплывала на них, двигаясь серединой проулка. Минуя ее, Аллейн говорил Фоксу:

— Мне кажется, все в порядке, по-иному такие дела и не делаются. Надеюсь, вы не очень скучали.

— О нет, — отвечал Фокс, — Я даже подумываю присоединиться.

— Вот как? Прекрасно.

Так они добрели до посольства. Легкие шаги Санскрита к этому времени замерли в отдалении. Наверное, он уже проходил сквозь проем в стене.

Аллейн с Фоксом приблизились к двум констеблям.

Аллейн сказал:

— Суперинтендант Аллейн. Департамент уголовного розыска.

— Сэр, — отозвались констебли.

— Мне нужен от вас по возможности точный и полный отчет о том, что здесь только что произошло. Вы выяснили имя этого человека? Говорите вы, — он обратился к констеблю, которые разговаривал с Санскритом.

— Нет, сэр. У него был специальный пропуск, сэр.

— Вы хорошо разглядели пропуск?

— Да, сэр.

— Но имени не прочитали?

— Я… нет… я его толком не разобрал, сэр. Начинается на «С», потом там еще «К» есть, «Сан» что-то такое, сэр. Пропуск был в порядке, сэр, с фотографией, как в паспорте. Фотография точно была его. Он не просил, чтобы мы его впустили, сэр. Ему только нужно было кое-что передать. Если бы он внутрь просился, мы бы записали имя.

— А так вы его даже не заметили.

— Сэр.

— Что именно он сказал?

— Он хотел передать письмо, сэр. Первому секретарю посольства. Я его осмотрел, сэр. На конверте было написано «Первому секретарю», а в углу «Для предоставления Его Превосходительству Президенту». Крепкий конверт из желтой бумаги, сэр, но совсем тоненький, сэр.

— Что дальше?

— Я сказал, что время для передачи письма неподходящее. Говорю, давайте его мне, я после передам, сэр, но он ответил, что обещал доставить конверт лично. Там, говорит, внутри фотографии, Президент потребовал, чтобы их проявили и отпечатали как можно быстрее, пришлось, дескать, постараться, только полчаса назад закончили. Говорит, у него инструкции — передать их через ночного портье Первому секретарю.

— И?

— Ну, я взял конверт, посветил фонариком, — наощупь в нем вроде как картонная папка лежала. Никаких шансов, что там могло оказаться что-нибудь опасное, сэр, и потом, у него же был специальный пропуск, ну и мы разрешили передать конверт и… вот и все, сэр.

— А вы, стало быть, позвонили в дверь? — спросил Аллейн у другого полицейского.

— Сэр.

— Он что-нибудь сказал ночному портье?

— Они не по-английски говорили, сэр. Обменялись несколькими словами, по-моему, на туземном языке. Потом портье взял конверт и захлопнул дверь, а этот человек пожелал нам спокойной ночи и ушел.

Во все продолжение беседы мистер Фокс каменно взирал на того из констеблей, к которому в данный миг обращался Аллейн, причиняя бедняге явное беспокойство. Когда беседа закончилась, он похоронным тоном сообщил в пространство, что он-де не удивится, если этой историей займутся На Самом Верху, отчего оба констебля заледенели.

Аллейн сказал:

— Вы обязаны были немедленно обо всем доложить. Если мистер Гибсон не узнает об этом происшествии, считайте, что вам чертовски повезло.

— Спасибо, сэр, — хором произнесли констебли.

— За что? — осведомился Аллейн.

— Вы расскажете обо всем Фреду Гибсону? — спросил Фокс, когда они тронулись в обратный путь.

— О случившемся? Да. Остальное его забота. Я обязан ему рассказать. Неприятная получается история. Со специальным пропуском ему ничего не стоит проникнуть в посольство. Полицейским сказано, что любой его обладатель — persona grata. У него был отличный шанс, пусть даже он им не воспользовался.

Аллейн вдруг схватил Фокса за руку.

— Посмотрите туда, — сказал он. — Этот еще откуда взялся?

На дальнем конце проулка кто-то быстро удалялся от них, погружаясь в глубокую тьму. Едва они успели заметить этого человека, как он свернул за угол и сгинул. Послышался легкий звук бегущих ног. Аллейн с Фоксом, стремительно понеслись по проулку, но увидеть им уже никого не удалось.

— Он мог выйти из одного из этих домов и погнаться за такси, — сказал Фокс.

— Во всех домах темно.

— Это верно.

— И работающего двигателя мы не слышали. Вы что-нибудь разглядели?

— Нет. Шляпа. Плащ. Резиновые подошвы. Брюки. Я даже не возьмусь сказать мужчина это или женщина. Все произошло слишком быстро.

— Черт, — сказал Аллейн.

Некоторое время они шагали молча.

— Неплохо бы узнать, что было в конверте, — сказал, наконец, Фокс.

— Это «неплохо» может оказаться самым слабым из сказанного вами на протяжении всей жизни.

— Вы спросите?

— Можете поспорить, не проиграете.

— У Президента?

— У кого же еще? И спрошу ни свет ни заря, понравится это ему или нет. Знаете, Фокс, — продолжал Аллейн, — меня посетила чрезвычайно неприятная мысль.

— Что вы говорите, мистер Аллейн? — мирно откликнулся Фокс.

— Я буду вам очень обязан, если вы просто послушаете, пока я стану перебирать все разрозненные обрывки сведений, имеющихся у нас насчет этого гнусного толстяка, и посмотрите, не складывается ли из них определенная картинка.

— С удовольствием, — сказал Фокс.

Пока они шли по пустынным Каприкорнам к своей машине, Фокс с тихим одобрением слушал Аллейна. Уже усаживаясь в машину, Аллейн сказал:

— Вот что у нас имеется, братец Фокс. Теперь вопрос. Что отсюда в общем и целом следует?

Фокс провел широкой ладонью по своим коротким усам и затем оглядел ее, словно надеясь обнаружить на ней ответ.

— По-моему, — сказал он, — я понял, куда вы клоните.

— Клоню я вот куда, — отозвался Аллейн, — если говорить попросту, то этот…

II

Угрозу Аллейна разбудить Громобоя ни свет ни заря не следовало воспринимать буквально. На самом-то деле это его ни свет ни заря разбудил мистер Гибсон, желавший узнать, действительно ли Президент собирается приехать к Трой в половине десятого, чтобы позировать для портрета? Аллейн подтвердил это, в ответ из трубки полились шумные вздохи. Аллейн, наверное, уже видел утренние газеты? — спросил Гибсон, и когда Аллейн ответил отрицательно, сообщил ему, что в каждой имеется на первой странице по три колонки текста с фотографиями, и все насчет вчерашнего посещения Громобоем их дома. Скучным голосом Гибсон принялся зачитывать наиболее оскорбительные журналистские домыслы. «Пикантное положение?». «Знаменитая жена красавца-супера и африканский диктатор». Аллейн взмолился, чтобы Гибсон перестал, и тот перестал, заметив лишь, что с учетом всех обстоятельств он никак не возьмет в толк, почему Аллейн не послал Президента с его просьбой о портрете куда подальше.

Аллейну не хотелось объяснять ему, что помешать Трой написать этот портрет, означало бы совершить уголовное преступление. Поэтому он перевел разговор на случай с Санскритом и услышал, что Гибсону о нем уже доложили.

— Похоже, — забубнил Гибсон, — дело идет к развязке.

— Перекрести пальцы. Я попробую получить ордер на обыск. На основе косвенных свидетельств.

— Начальство любит, когда у него просят ордер. Активный, значит, работник. Кстати, тело устранили.

— Что?

— Ну, покойника. Перед самым рассветом. Все было проделано очень тихо. Задний вход. Неприметный грузовичок. Специальный самолет. Тихо-мирно. Одной заботой меньше, — закончил мистер Гибсон.

— Возможно, тебе стоит поставить людей в аэропорту, Фред. Пусть последят за рейсами на Нгомбвану.

— Да хоть сейчас. Только свистни, — зловещим голосом произнес мистер Гибсон.

— Считай, что уже свистнул. Будем поддерживать связь, — сказал Аллейн и оба повесили трубки.

Трой была в студии, готовила фон для своего натурщика. Аллейн сказал ей, что вчерашние меры предосторожности будут повторены и сегодня, и что сам он постарается вернуться еще до появления Громобоя.

— Вот и хорошо, — сказала она. — Только сядь там же, где сидел вчера, ладно, Рори? Когда он глядит на тебя, он становится просто великолепен.

— Ну и нахалка же ты. Знаешь ли ты, что все, кроме тебя, считают меня полоумным из-за того, что я разрешаю тебе продолжать эти сеансы?

— Конечно, но ведь ты — это ты, правда? — ты же понимаешь, как все обстоит на самом деле. И честно говоря… он у меня получается — получается, так? Не нужно ничего говорить, но… я права?

— Получается, — ответил Аллейн. — Как ни странно это звучит, я даже побаиваюсь смотреть в твою сторону. Кажется, будто он сам стекает с твоей кисти.

Она поцеловала его.

— Я так тебе благодарна, — сказала она. — Да ты и сам знаешь — ведь знаешь?

Аллейн приехал в Ярд в приятном расположении духе, даром, что его переполняли дурные предчувствия. Здесь его поджидала записка от мистера Уипплстоуна, содержавшая просьбу позвонить как можно скорее. Он позвонил, и мистер Уипплстоун сразу взял трубку.

— Я подумал, вам следует знать об этом, — начал он уже привычной фразой. У него потекла труба, торопливо стал рассказывать мистер Уипплстоун, и он в десять минут десятого отправился к своим квартирным агентам, господам Эйблу и Вертью, хотел, чтобы они порекомендовали ему водопроводчика. Там уже находился Санскрит, погруженный в беседу с молодым человеком, тем, у которого прерафаэлитская прическа. Увидев мистера Уипплстоуна, Санскрит замолк на полуслове, а затем произнес своим контр-тенором, что он-де во всем полагается на них и надеется, что они постараются устроить все наилучшим образом.

Молодой человек, рассказывал дальше мистер Уипплстоун, сказал, что никаких сложностей не предвидится, поскольку жилье на Каприкорнах пользуется большим спросом. Санскрит проблеял нечто невнятное и с большой поспешностью удалился.

— Я спросил, как бы между прочим, — сказал мистер Уипплстоун, — не сдается ли, часом, помещение вместе с гончарной. Сказал, будто у меня есть друзья, которые ищут квартиру. Помощница молодого человека, да и сам он тоже, как-то странно замялись. Дама принялась объяснять, что официально это место пока не освобождено, а если и освободится, то скорее поступит в продажу, чем будет сдаваться. Теперешний жилец, сказала она, пока не хочет, чтобы об этом стало известно. Меня это, как вы можете вообразить, заинтриговало. Оттуда я прямиком отправился на Каприкорн-Мьюс и дошел до гончарни. На дверях висела табличка: «Закрыто на инвентаризацию». Окна были задернуты довольно ветхими шторами, которые, правда, сходились не до конца. Я заглянул вовнутрь. Света там почти не было, но у меня осталось впечатление, что какая-то крупная фигура бродит внутри между упаковочных ящиков.

— О Господи, так вот взяли и заглянули?

— Да. А по дороге домой зашел в «Неаполь», купить немного паштета. Пока я его покупал, появились Кокбурн-Монфоры. Он был, по-моему, пьян не то что в стельку, а уже в обе, но на ногах держался по-обыкновению твердо. На нее же и смотреть было страшно.

Мистер Уипплстоун примолк и молчал так долго, что Аллейн спросил:

— Вы еще не ушли, Сэм?

— Нет, — сказал мистер Уипплстоун, — еще не ушел. Честно говоря, я пытаюсь представить, что вы подумаете о следующем моем ходе. Успокойся, Люси. Вообще-то я — человек не порывистый. Далеко не порывистый.

— Я бы сказал, очень далеко.

— Хотя в последнее время… Как бы там ни было, в данном случае я позволил себе увлечься минутным порывом. Я, разумеется, поздоровался с ними, а затем, словно бы мельком, ну, вы понимаете, сказал, принимая из рук миссис Пирелли паштет: «Вы, кажется, вот-вот останетесь без соседей, миссис Пирелли?» Она в замешательстве уставилась на меня, а я продолжал: «Ну, как же. Те двое из гончарни. Я слышал, они съезжают и чуть ли не сегодня.» Что, конечно, не было чистой правдой.

— Я бы за это не поручился.

— Нет? Так или иначе, я повернулся к Кокбурн-Монфорам. Описать выражения их лиц или, вернее, чередование выражений, я затрудняюсь. Потрясение, неверие, ярость. Полковник полиловел еще пуще, а миссис Монфор только и сумела выдавить: «Не может быть!». Тут он схватил ее за руку так, что она скривилась, и оба, не сказав больше ни слова, вышли из магазина. Я видел, как он поволок ее в сторону мастерской. Она упиралась и, по-моему, умоляла его о чем-то. Миссис Пирелли сказала что-то по-итальянски и прибавила: «Уедут, я только образуюсь». Я ушел. Проходя Каприкорн-Плэйс, я увидел, как Кокбурн-Монфоры поднимаются на свое крыльцо. Он по-прежнему держал ее за руку, а она, как мне кажется, плакала. Это все.

— Это было — когда? Полчаса назад?

— Около того.

— Хорошо, мы все обсудим позже. Спасибо, Сэм.

— Сильно я навредил?

— Надеюсь, что нет. Думаю, вы лишь ускорили кое-какие события.

— Я хотел переговорить относительно труб с Шериданом — только об этом, уверяю вас. Его не оказалось дома. Может быть, мне?..

— Может быть, но скорее всего вас опередят Кокбурн-Монфоры. Впрочем, попробуйте.

— Хорошо.

— И про Чаббов не забудьте, — сказал Аллейн.

— Да. О Господи. Если хотите.

— Только не переборщите. Сообщите им новость, и все.

— Да.

— Я буду дома примерно через четверть часа — это на случай, если я вам понадоблюсь. Если звонка от вас не будет, я сам, как только сумею освободиться, позвоню вам, — сказал Аллейн.

Он связался с человеком, ведущим наблюдение, и услышал, что Санскрит после посещения квартирного агента вернулся в гончарню и больше не выходил. Мастерская закрыта, окна по-прежнему занавешены.

Минут пять спустя Аллейн, подъехав с Фоксом к своему тупичку, обнаружил его перекрытым, как и вчера, полицейским кордоном. На сей раз толпа здесь собралась даже побольше, появилось также множество фоторепортеров, донимавших суперинтенданта Гибсона крикливыми жалобами на грубость констеблей. Поговорив с Гибсоном, Аллейн вошел в дом, провел Фокса в кабинет, а сам направился прямиком в студию Трой. Она уже успела изрядно поработать над фоном.

— Трой, — сказал Аллейн, — когда он появится, мне нужно будет побеседовать с ним. Наедине. Не думаю, что это займет много времени, но с другой стороны, не знаю, насколько наш разговор его расстроит.

— Вот черт, — сказала Трой.

— Да, я знаю. Однако возникли осложнения. У меня нет выбора.

— Ладно, ничего не попишешь.

— Черт знает как неудобно все складывается, но такова ситуация.

— Не расстраивайся, я все понимаю. Слышишь? Он подъехал. Тебе лучше самому встретить его.

— Я скоро приду. И что гораздо важнее — надеюсь, он тоже.

— И я надеюсь. Удачи тебе.

— Аминь! Да будет по твоим словам, — сказал Аллейн.

Он вышел к дверям как раз вовремя, чтобы встретить Громобоя, сопровождаемого «млинзи», который нес огромный букет красных роз и, к удивлению Аллейна, вел на поводке белую афганскую борзую в красном ошейнике. Громобой объяснил, что пес, похоже, совсем пал духом.

— Скучает по хозяину, — сказал Громобой.

Он поздоровался с Аллейном с обычной своей жизнерадостностью, но затем, вглядевшись в его лицо, сказал:

— По-моему, что-то не так.

— Да, — сказал Аллейн. — Нам с вами нужно поговорить, сэр.

— Хорошо, Рори. Где?

— Вот сюда, пожалуйста.

Они вошли в кабинет. Увидев Фокса, к которому успел присоединиться Гибсон, Громобой остановился.

— Похоже, разговор предстоит далеко не частный.

— Речь пойдет о вопросе, касающемся полиции, и моих коллег в частности.

— Вот как? С добрым утром, джентльмены.

Он что-то сказал «млинзи», тот передал ему розы, вышел вместе с собакой и прикрыл за собой дверь.

— Вы не присядете, сэр? — спросил Аллейн.

На сей раз Громобой не стал возражать против его официального тона.

— Разумеется, — сказал он и опустился в белое кресло. Парадный мундир, надетый им для позирования, сидел на нем великолепно. Красные розы сообщали общей картине сюрреалистический оттенок.

— Нельзя их куда-нибудь их пристроить? — спросил Громобой.

Аллейн положил розы на стол.

— Это для Трой? — поинтересовался он. — Она будет в восторге.

— Итак, о чем мы станем говорить?

— О Санскрите. Не могли бы вы сказать мне, что находилось в конверте, который он принес в посольство сразу после полуночи? Конверт был адресован Первому секретарю, однако несколько слов, написанных на нем, указывали, что он предназначается для вас.

— Ваши люди весьма ревностно выполняют свои обязанности, мистер Гибсон, — сказал Громобой, на Гибсона, впрочем, не взглянув.

Гибсон кашлянул.

— По-видимому, специальный пропуск, несущий мою личную печать, для них не указ, — прибавил Громобой.

— Если бы не пропуск, — сказал Аллейн, — конверт скорее всего вскрыли бы. Надеюсь, вы сообщите нам о его содержимом. Поверьте, я не стал бы спрашивать, если бы не считал это очень важным.

Громобой, с той минуты, как он сел, не сводивший с Аллейна глаз, произнес:

— Конверт вскрыл мой секретарь.

— Но он сказал вам, что в нем находилось?

— Записка с просьбой. О некоторой услуге.

— О какой?

— Об услуге, связанной с возвращением этого человека в Нгомбвану. По-моему, я говорил вам, что он намеревается вновь обосноваться там.

— Не означает ли это, что он хочет уехать немедленно и просит как можно скорее предоставить ему въездные документы — визу, разрешение на въезд, все, что для этого требуется? То есть ускорить обычную процедуру, которая занимает, насколько я понимаю, не один день?

— Да, — сказал Громобой. — Именно так.

— Как вы полагаете, почему он сказал полицейским, что в конверте находятся фотографии, которые вы приказали доставить без промедления?

На секунду-другую лицо Громобоя приобрело сердитое выражение. Однако он сказал:

— Не имею ни малейшего представления. Это утверждение смехотворно. Ни о каких фотографиях я не распоряжался.

— Мистер Гибсон, — сказал Аллейн, — не могли бы вы с мистером Фоксом оставить нас наедине?

Оба с важным видом удалились, закрыв за собой дверь.

— Итак, Рори? — произнес Громобой.

— Он был твоим информатором, — сказал Аллейн, — не правда ли? То есть одним из тех, кого мистер Гибсон столь неизящно, но верно именует стукачами?

III

Громобой, при всей его врожденной громогласности, обладал талантом впадать в неожиданное молчание. На этот раз он проявил свой талант в полной мере. Он оставался неподвижным и безмолвным достаточно долго, чтобы часы в кабинете успели откашляться и пробить десять. Лишь после этого он сжал затянутые в белые перчатки ладони, утвердил на них подбородок и заговорил.

— Я помню, в прежние дни в «Давидсоне», — сказал он и в его необычайно звучном голосе вдруг прорезалось нечто напевное, окрасившее эту фразу в густые ностальгические тона, — мы как-то разговорились с тобой одним дождливым вечером обо всем на свете — обычный для юношей разговор. В конце концов, мы принялись рассуждать о правительствах, о применении силы и неожиданно для себя обнаружили, что словно бы стоим на противоположных сторонах глубокого ущелья, едва ли не пропасти, через которую не перекинуто никакого моста. Мы были полностью отрезаны один от другого. Помнишь?

— Да, помню.

— По-моему, мы оба удивились и встревожились, обнаружив себя в таком положении. И я, помнится, сказал примерно следующее: мы с тобой наткнулись на естественный барьер, такой же древний, как наши, отличные один от другого процессы эволюции — в ту пору нам нравились громкие слова. А ты ответил, что существуют огромные территории, которые мы можем исследовать совместно, не натыкаясь на такие барьеры, и что для нас же будет лучше, если мы не станем выходить за их пределы. Так мы с тобой и поступали, начиная с того дождливого вечера. И до сегодняшнего дня.

— Я не вправе бродить вместе с тобой по тропам такого рода воспоминаний, — сказал Аллейн. — И если ты с минуту подумаешь, то поймешь почему. Я полицейский, я обязан исполнять свой долг. Первое, чему нас учат, это необходимость сохранять полную отрешенность. Если бы я знал, во что выльется это задание, я попросил бы избавить меня от него.

— А во что оно вылилось? Что уж такое особенное ты… откопал?

— Могу рассказать. Я думаю, что позапрошлой ночью несколько человек, некоторые из них — фанатики, каждый отчасти не в своем уме и каждым движет собственное неотвязное побуждение, намеревались убить тебя, свалив это убийство на твоего копьеносца, твоего «млинзи»: это как раз те самые люди, о которых я все порываюсь с тобой побеседовать. Но прежде всего — Санскрит. Прав ли я в моей догадке относительно Санскрита? Он действительно был твоим информатором?

— В данном случае, дорогой мой Рори, я могу лишь сослаться на мое право не разглашать определенные сведения.

— Да, наверное. Хорошо. Кокбурн-Монфор. Его надежды занять при новом режиме высокий воинский пост потерпели крушение. Мне было сказано, что это привело его в ярость. Должен ли он именно тебя благодарить за свою преждевременную отставку?

— О да, — холодно ответил Громобой, — именно я от него и избавился. Он превратился в алкоголика, так что полагаться на него было опасно. Кроме того, моя политика состояла в том, чтобы назначать на высшие посты только нгомбванцев. Мы все это уже обсуждали.

— Он угрожал тебе?

— Прямых угроз я от него не слышал. Я предоставил ему возможность лично встретиться со мной, и он повел себя оскорбительно. Мне докладывали, что, напившись, он изрыгает угрозы. Все было очень глупо и я давным-давно об этом забыл.

— Ты — да, он, возможно, нет. Ты знал, что его пригласили на прием?

— Я сам предложил пригласить его. В прошлом он хорошо нам послужил. Мы наградили его медалью.

— С этим ясно. Далее. Ты помнишь дело Гомеца?

На какой-то миг Громобой приобрел удивленный вид.

— Конечно, помню, — сказал он. — Отвратительный был человек. Зверь. Убийца. Я имел удовольствие обеспечить ему пятнадцатилетнюю отсидку. Хотя вообще-то он заслуживал смертной казни. Он…

Громобой не докончил фразы, спросив вместо этого:

— А он тут причем?

— Похоже, твои источники предоставили тебе неполные сведения. Хотя, возможно, они ими и не владели. Гомец переменил имя. Теперь его зовут Шериданом, и он живет в пяти минутах ходьбы от твоего посольства. На приеме его не было, но он входит в круг этих людей и по тому, что я о нем слышал, первая неудача его не остановит. Он предпримет новую попытку.

— Вот в это я верю, — сказал Громобой. Аллейн впервые увидел, как на его лице появляется озабоченное выражение.

— Когда ты позировал Трой вчера вечером, — сказал Аллейн, — он следил за домом, сидя на другой стороне улицы. Возможно, он и сейчас там. За ним приглядывают, и очень внимательно. Как ты считаешь, он способен предпринять что-либо в одиночку — бросить, к примеру, бомбу — в твою машину или в окно моего дома?

— Если им все еще владеют чувства, которыми он проникся ко мне во время процесса… — начал Громобой и опять умолк, не докончив фразы.

Просидев некоторое время в задумчивости, он внезапно разразился обычным своим громовым хохотом, на этот раз прозвучавшим не вполне убедительно.

— Что бы он ни предпринял, — сказал Громобой, — его ожидает полное фиаско. Бомбу! Нет, право же, это слишком глупо!

На миг-другой Аллейна охватило пугающее ощущение, что он сам того и гляди взорвется. С немалым усилием овладев своим голосом, он ровным тоном уведомил Громобоя, что если попытка покушения на него и обернется полным фиаско, то лишь благодаря бдительности и расторопности столь презираемого им Гибсона и его людей.

— А почему вы его не арестуете? — небрежно полюбопытствовал Громобой.

— А потому, что, как тебе самому отлично известно, мы не производим арестов, исходя из беспочвенных, по всей видимости, подозрений. Он не сделал ничего, что давало бы нам право арестовать его.

Громобой, судя по всему, слушал его вполуха, что отнюдь не умеряло владевшего Аллейном раздражения.

— В этой компании состоит еще один человек, — сказал он, — слуга по имени Чабб. Тебе это имя о чем-нибудь говорит?

— Чабб? Чабб? Да, конечно! По-моему, я слышал о Чаббе. Это ведь слуга мистера Уипплстоуна? Он проходил мимо с подносом, когда я разговаривал с его хозяином, и тот показал мне его. Не хочешь же ты сказать?..

— Что Сэм Уипплстоун тоже в этом участвует? Вот уж нет. Но слуга его участвует, это мы установили.

Похоже, последних слов Громобой попросту не услышал. Он вдруг вскочил на ноги, одним плавным, как у животного, движением распрямившись во весь свой гигантский рост.

— О чем я только думал! — воскликнул он. — Притащился к тебе! Привлекая к твоей жене внимание этого опасного идиота, способного закидать ее, если не бомбами, то камнями на улице! Я должен немедленно убраться отсюда. Если позволишь, я загляну к ней на минуту, чтобы извиниться, и сразу исчезну.

— Это не доставит ей радости, — сказал Аллейн. — Она проделала немыслимую работу за невообразимо короткое время и, похоже, твой портрет обещает стать лучшим из всех ею написанных. Мне даже подумать страшно, что он останется неоконченным.

Громобой расстроено уставился на него и, помолчав, сказал с удивительной простотой:

— Опять я все запутал!

Именно эти слова произнес в свои первые школьные дни мучимый одиночеством чернокожий мальчишка, и именно с них началась его дружба с Аллейном. Аллейн едва не выпалил: «Брось, не расстраивайся». Вместо этого, он взял со стола букет роз, сунул его Громобою в руки и сказал:

— Пойдем, Трой ждет.

— А можно? — с сомнением, но и с великой радостью спросил Громобой. — Ты правда так считаешь? Как хорошо!

Размашистым шагом он приблизился к двери, распахнул ее и требовательно возгласил:

— Куда подевался мой «млинзи»?

Сидевший в вестибюле Фокс вежливо ответил:

— Стоит у входа в студию миссис Аллейн, Ваше превосходительство. По-видимому, он решил, что его место именно там.

— Спасибо, хоть пику с собой не принес, — сказал Аллейн.

IV

Аллейн проводил Громобоя в студию и посмотрел, как тот устраивается на своем возвышении. Трой, чуть ли не дрожа от нетерпения, на все лады расхвалила розы и подобрала для них подходящую вазу. Не меньших похвал удостоилась и афганская борзая, которая, обнаружив пугающий артистический инстинкт, заскочила на подиум и пристроилась у левой ноги Громобоя, создав умопомрачительный эффект. Трой немедленно принялась переносить ее на холст.

Аллейн, в душе которого тревожные предчувствия спорили с разноречивыми привязанностями, с трудом оторвался от этого невиданного зрелища и вышел в вестибюль, к Фоксу.

— Все в порядке? — спросил Фокс, кивнув в сторону студии. — Там, у них?

— Если по-вашему «порядок», это когда моя жена пишет черного диктатора, причем у ее двери торчит предполагаемый убийца, а собака жертвы тоже позирует для портрета — то да, все в порядке. В отличнейшем!

— Да, положеньице аховое, — согласился Фокс. — И что вы намерены делать?

— Поставлю у студии полицейского, чтобы «млинзи» не скучал. Извините меня, Фокс, я на минутку.

Он вышел на улицу, выбрал из стоявших там констеблей самого здоровенного и дал ему необходимые указания.

— По-английски этот человек толком не говорит, — сказал Аллейн, — не думаю также, что от него можно ждать каких-либо неприятностей. Скорее всего, он просто будет сидеть на корточках и есть вас глазами. Он не вооружен и, как правило, не опасен. Ваша задача — глядеть за ним в оба, пока он не усядется вместе с хозяином в машину.

— Слушаюсь, сэр, — сказал здоровяк и двинулся в указанном ему направлении.

Аллейн вернулся к Фоксу.

— Не проще ли было, — решился задать вопрос Фокс, — в данных обстоятельствах, я имею в виду, отменить сеанс?

— Видите ли, братец Фокс, — ответил Аллейн, — я все силы положил на то, чтобы удержать жену подальше от моей работы, и в конечном итоге у меня ничего из этого не вышло. Но я одно вам скажу: если появится даже малейший намек на то, что моя работа может хотя бы на миг встрять между ее кистью и холстом, я брошу все к чертовой матери и открою приготовительную школу для начинающих детективов.

После долгой паузы Фокс рассудительно произнес:

— Повезло ей с вами.

— Да не ей, — ответил Аллейн. — Как раз наоборот. Ладно, что у нас творится в окружающем мире? Где Фред?

— На улице. Он хотел поговорить с вами. О какой-то рутинной мелочи, насколько я знаю.

Мистер Гибсон сидел в патрульной машине, стоявшей чуть дальше по тупичку, рядом с пабом. Вдоль всей улочки были расставлены полицейские в форме, головы ее обитателей торчали из окон верхних этажей. Толпа на въезде значительно поредела.

Аллейн с Фоксом забрались в машину к Гибсону.

— Какие у нас еще неприятности? — одновременно произнесли Аллейн и Гибсон. Вслед за чем Гибсон сообщил, что по его сведениям все члены интересующей их гоп-компании сидят по своим домам. Он послал двух человек с рацией патрулировать район.

Пока он монотонно излагал это, из двери Аллейнова дома вышел здоровяк-констебль, обратившийся с каким-то вопросом к одному из своих оставшихся на улице коллег. Коллега указал в сторону их машины.

— Это за мной, — сказал Аллейн. — Сейчас вернусь.

Звонил мистер Уипплстоун, как всегда сдержанный, но распираемый новостями. Он все-таки зашел к мистеру Шеридану по поводу водопровода и обнаружил того в состоянии далеко не нормальном.

— Весь белый, трясется, почти неспособен собраться с мыслями и толком меня выслушать. У меня создалось впечатление, что он собирается уйти. Сначала я думал, что он меня не впустит, однако он быстро проехался взглядом вверх-вниз по улице, отступил внутрь дома и кивком пригласил меня войти. Мы с ним стояли в прихожей. По правде сказать, не думаю, чтобы он понял хоть слово из сказанного мной, однако он кивал и время от времени не то, чтобы улыбался, но оскаливался.

— Как мило!

— Ничего милого, уверяю вас. Знаете, я словно бы снова вернулся в те годы и прямиком в нгомбванский суд. У него был такой вид, точно он сидит на скамье подсудимых.

— Собственно, вы не столь уж далеки от истины. Вы сказали ему что-нибудь о Санскритах?

— Да. Сказал. Решился. Уже уходя. Пожалуй, могу утверждать, что я не переборщил. Я спросил, может быть, он знает — не берут ли в гончарной мастерской, что в конюшнях, фарфоровую посуду в починку. Он уставился на меня, как на сумасшедшего, и покачал головой.

— Он ушел?

— Боюсь, что этого я не знаю. Можете мне поверить, я хотел за ним последить и направился прямиком к окну, но в прихожей меня остановила миссис Чабб. Сказала, что Чаббу нездоровится и не буду ли я возражать, если она сама займется моим завтраком — подаст мне его и все такое? По ее словам, у мужа случаются, как она выразилась, «приступы», а лекарство, которое он принимает в таких случаях, кончилось, и он хочет сходить в аптеку. Я, разумеется, ответил, что могу, если это поможет, позавтракать где-нибудь вне дома. Времени-то было всего-навсего десять часов. Но она, бедняжка, была страшно расстроена. Не отпихивать же ее было, чтобы пройти в гостиную, поэтому поклясться, что Шеридан-Гомец — не ушел, я не могу. Как только мне удалось развязаться с миссис Чабб, я подскочил к окну. Калитка была открыта, а я уверен, что прикрыл ее.

— Понятно. А что Чабб?

— Что Чабб! Ушел Чабб. Ничуть не таясь. Я спросил об этом у миссис Чабб, и она сказала, что муж настоял на своем. Сказала, что приготовление лекарства требует времени и что ему придется подождать.

— Он уже вернулся?

— Пока нет. Как и Шеридан. Если, конечно, он выходил.

— Вы там последите немного, Сэм, ладно?

— Конечно.

— Хорошо. Думаю, я скоро буду у вас.

Аллейн вернулся к машине. Он пересказал Фоксу и Гибсону сведения, полученные от мистера Уипплстоуна, и они втроем коротко обсудили положение.

— На мой взгляд, — сказал Аллейн, — самое важное это то, как думают и что чувствуют наши заговорщики. Если мои догадки верны, случившееся в ночь приема было для них серьезным ударом. Все было подготовлено. Выстрел прозвучал. Свет погас. Началась ожидаемая ими неразбериха. Крики со всех сторон. Однако, когда свет снова зажегся, они увидели, что убит совсем не тот человек, хотя и тем самым оружием, которое было намечено для убийства. Большое разочарование для всех заинтересованных лиц. Какова была их реакция? На следующую ночь они встретились у Санскритов. Времени на то, чтобы произвести несколько простых арифметических действий и прийти к выводу, что у них в подполе завелась крыса, они имели достаточно.

— Какая еще крыса? — спросил Гибсон.

— Предатель в их рядах. Стукач.

— А! О!

— По меньшей мере, они должны были проникнуться подозрениями. Многое бы я дал, чтобы узнать, как протекало их совещание, пока мы с Фоксом сидели на Мьюс.

— Кого они заподозрили? Почему? Какой выработали план? Попробовать еще раз подобраться к Президенту? Не похоже, чтобы Шеридан-Гомец так просто взял, да и сдался. Узнал ли кто-нибудь из них о ночном визите Санскрита в посольство? И чья, черт возьми, тень улепетнула от нас за угол?

— Ну давайте, мистер Аллейн. Какова ваша теория? Чья, как вы считаете?

— О, это-то я вам могу рассказать, — ответил Аллейн.

И рассказал.

— И если хоть один из вас, — закончил он, — посмеет хотя бы прошептать слово «домыслы», я подам на обоих рапорт за неподобающее поведение.

— Стало быть, все сводится к следующему, — сказал Фокс. — Либо они замышляют второе покушение на Президента, либо нацелились на доносчика, кого бы они таковым ни считали, либо начали действовать каждый на свой страх и риск. Либо, — добавил он, — они решили распустить Ку-Клус-Карпа и разбежаться в разные стороны.

— Весьма справедливо. Поэтому давайте и мы разделимся. Разбежимся отсюда в разные стороны, братец Фокс. Кто — убивать червей в мускатных розах…

— Это еще что? — мрачно осведомился Гибсон.

— Цитата, — ответил Фокс.

— Да, Фред, — сказал Аллейн. — Ты — сов гонять, что ухают всю ночь, а мы с Фоксом — добывать мышей летучих крылья.

— Это кто же такого нагородил?

— Феи. Будем поддерживать связь. Вперед, Фокс.

Они вернулись в свою машину и поехали в Каприкорны. Поколесив немного по улицам, они отыскали одного из людей Гибсона, сержанта в штатском, у которого нашлось, что им рассказать. Рыбное братство не тратило времени даром. Кокбурн-Монфоры в последние полчаса то и дело мелькали в окнах собственной гостиной — они явным образом пьянствовали, уныло переругиваясь между возлияниями. Еще один сержант в штатском, нагруженный принадлежностями художника, проводил Чабба до аптеки на Баронсгейт. Чабб отдал аптекарю рецепт и уселся на стул, видимо, дожидаясь, пока приготовят лекарство. Сержант, увидев такое дело, вернулся на Каприкорн-Мьюс и теперь сидел на раскладном стульчике, делая карандашные наброски гончарни, — в свободное время он баловался живописью. Дома у него имелось целое собрание разного рода набросков — как законченных и даже подкрашенных акварелью, так и едва намеченных и брошенных из-за того, что сержанту приходилось то арестовывать преступника, то перебираться в другое место, чтобы там вести наблюдение. На эту работу он обыкновенно выходил в джинсах, замызганной куртке и роскошном парике а ля маленький лорд Фаунтлерой. Звали его сержант Джекс.

На улицу мистер Шеридан, Кокбурн-Монфоры и Санскриты носа пока не высовывали.

Фокс остановил машину там же, где прошлой ночью, под платанами Каприкорн-Сквер, от которых хорошо было видно дом № 1 по Каприкорн-Уок, и Аллейн, покинув его, пешком отправился на Мьюс. Он постоял за спиной даровитого сержанта, изображая досужего зеваку, заинтересовавшегося борениями художника с непростой перспективой. Интересно, подумал он, каким волшебным превращениям подвергает сейчас Трой Громобоя у себя в Челси?

— Есть новости? — спросил он.

— Квартира заперта, сэр. Но внутри происходит какое-то движение. Между шторами есть щель, в ней временами что-то мелькает. Хотя толком ничего не разобрать. Никто не входил и никто не выходил.

— Я буду поблизости. Каприкорн-Уок дом один. Если что, вызывайте. Можете нырнуть вон в тот проезд, чтобы воспользоваться рацией.

— Да, сэр.

Из гаража неторопливо вышли двое молодых людей и тоже остановились рядом, посмотреть.

Аллейн сказал:

— У меня бы на это терпения не хватило. Только не вставляйте меня в вашу картинку.

Трой уверяла, что эти две фразы художник слышит на улице чаще всего.

— На продажу рисуете? — спросил он.

— Угу, — ответил сержант.

— Я, может, еще вернусь посмотреть, что у вас получается, — сказал Аллейн и покинул сержанта Джекса, за спиной которого так и остались торчать двое любопытствующих молодых людей.

Надвинув шляпу на лоб, Аллейн скорым шагом миновал Каприкорн-Сквер и дошел до Уок. Там он, коротко переговорив с сидевшим в машине Фоксом, пересек улицу и подошел к дому номер один. Мистер Уипплстоун, увидевший Аллейна в окно, впустил его.

— Сэм, — сказал Аллейн, — Чабб действительно пошел в аптеку.

— Рад слышать.

— Однако это, как вы понимаете, не означает, что он не зайдет в свинарник.

— Вы так думаете?

— Если Чабба донимает мигрень, ее вполне могло вызвать напряжение последних сорока восьми часов.

— Да, пожалуй.

— Жена его дома?

— Дома, — ответил мистер Уипплстоун, сразу приобретя сокрушенное выражение.

— Мне нужно с ней поговорить.

— Да? Это… это довольно неудобно.

— Простите, Сэм, но тут, боюсь, ничего не поделаешь.

— Вы собираетесь нажать на нее, чтобы получить сведения о муже?

— Возможно.

— Как это все неприятно.

— Тут вы правы, однако работая в полиции, приходится мириться с такими вещами.

— Я понимаю. И часто удивляюсь, как вам это удается.

— Вот как?

— Да. Временами мне кажется, что вы человек на редкость разборчивый в средствах.

— Жаль, что приходится вас разочаровывать.

— А мне жаль, что я завел этот бестактный разговор.

— Сэм, — мягко сказал Аллейн, — одно из отличий полицейской службы от всякой иной, включая и «возвышенное служение», состоит в том, что мы сами стираем грязное белье, вместо того, чтобы сбывать его во вторые и третьи руки.

Мистер Уипплстоун порозовел.

— Я это заслужил, — сказал он.

— Нет, не заслужили. Это была напыщенная и неуместная тирада.

Люси Локетт, омывавшаяся с тщательностью педантичного доктора, произнесла одно из своих двусмысленных замечаний и запрыгнула Аллейну на колени.

— Ну-ну, милочка, — сказал он, почесывая ее за ухом, — порядочной девушке такое поведение не к лицу.

— Вы даже не понимаете, — произнес мистер Уипплстоун, — какую честь она вам оказала. Вы единственный, кто ее удостоился.

Аллейн передал ему кошку и встал.

— Так или иначе, — сказал он, — а нужно с этим разделаться. Она наверху, не знаете?

— По-моему, наверху.

— Надеюсь, это не займет много времени.

— Если я… если я смогу чем-то помочь…

— Я дам вам знать, — сказал Аллейн.

Он поднялся наверх и стукнул в дверь. Открыв ее и увидев Аллейна, миссис Чабб повела себя в точности так же, как при его прошлом визите. Она замерла, прижав пальцы к губам. Когда он попросил разрешения войти, она отступила в сторону, испуганно и неохотно. Войдя, он снова первым делом увидел на стене большую фотографию румяной девушки. Даже медальона, как и в прошлый раз, на месте не было. Возможно, Чабб носит его на шее, подумал Аллейн.

— Миссис Чабб, — сказал он, — я не задержу вас надолго и надеюсь, то, что я скажу, не очень вас напугает. Пожалуйста, присядьте.

Как и в прошлый раз, она почти упала в кресло, не сводя с Аллейна взгляда. Он взял стул, сел и наклонился к ней.

— С нашей вчерашней встречи, — сказал он, — мы очень многое узнали об ужасном происшествии в посольстве и о людях, так или иначе к нему причастных. Я хочу рассказать вам о роли вашего мужа в этих событиях — какой она мне представляется.

Она пошевелила губами, словно собираясь сказать: «Он не имеет никакого…», — но так ничего и не сказала.

— От вас мне требуется только одно — чтобы вы выслушали меня, а затем сказали, прав ли я, или прав лишь отчасти, или целиком и полностью заблуждаюсь. Заставить вас говорить я не могу, но очень рассчитываю на то, что вы сами мне все скажете.

С минуту помолчав, он продолжил:

— Итак. Дело обстоит следующим образом. Я считаю, что ваш муж, входящий в кружок людей, о которых мы с вами вчера говорили, согласился принять участие в задуманном ими покушении на президента Нгомбваны. Думаю, его согласие обусловила питаемая им ненависть к чернокожим вообще и к нгомбванцам в особенности, — Аллейн на миг перевел взгляд на улыбающуюся с фотографии девушку. — Изначально эту ненависть породила случившаяся с вами трагедия, а за последние пять лет она лишь стала острее и глубже.

План покушения был составлен, когда выяснилось, что ваш муж будет одним из лакеев, прислуживающих в шатре. От своих нанимателей он получил детальное описание обязанностей, которые ему предстояло выполнять. Еще более подробную информацию эти люди получили от их агента в посольстве. На этой информации и основывались полученные Чаббом указания. Он когда-то служил в частях командос, что делало его тем более подходящим для выполнения полученного им задания. А задание это сводилось в следующему: после того, как в парке и в шатре погаснет свет, а в доме раздастся выстрел, Чабб должен был разоружить и вывести из строя копьеносца, стоявшего за спиной Президента, вскочить на стул и оказавшимся в его руках копьем убить Президента.

Миссис Чабб мерно качала головой из стороны в сторону, бессмысленно поводя туда-сюда руками.

— Нет? — спросил Аллейн. — Я ошибаюсь? Вы ничего об этом не знали? Ни до, ни после? Но вы ведь знали, что у них возник какой-то замысел, не правда ли? И вы испугались? И потом, когда все уже случилось, вы знали — что-то пошло не так, как было задумано? Верно?

Она прошептала:

— Он не… Он этого не сделал.

— Нет. Ему повезло. Он был… то, что должно было случиться с охранником, случилось с ним самим. Второй лакей попросту вывел его из строя. И то, что произошло после этого, с Чаббом никак не связано.

— Вы не можете ему повредить. Не можете тронуть его.

— Потому-то я и пришел, чтобы поговорить с вами, миссис Чабб. Строго говоря, мы имеем полную возможность предъявить ему обвинение относительно участия в заговоре, а именно — в осуществлении замысла, имевшего целью как минимум нанесение телесных повреждений. Однако нас заботит не заговор, а убийство. Если ваш муж порвет с этими людьми, — а они дурные люди, миссис Чабб, действительно дурные, — и без утайки ответит мне на вопросы, основанные на том, что я вам сейчас рассказал, — полиция, я думаю, не станет предъявлять ему обвинений в попытке убийства или соучастии в заговоре. Не знаю, насколько вы мне верите, но прошу вас, и прошу со всей серьезностью, если вы имеете на него хоть какое-то влияние, заставьте его порвать с ними, не ходить больше на их встречи, и самое главное — не участвовать в действиях, направленных против кого бы то ни было, нгомбванцев, белых, кого угодно. Скажите ему, чтобы он бросил все это, миссис Чабб. Скажите, чтобы бросил немедленно. И чтобы он не наделал при этом каких-либо глупостей, не поднял, расставаясь с ними, лишнего шума. Это было бы хуже всего.

Он уже начал думать, что не добьется от нее никакого ответа, но тут миссис Чабб сморщилась и залилась слезами. Поначалу было практически невозможно понять, что она пытается сказать. Слова слетали с ее губ по частям, вперемешку с рыданиями. Однако в конце концов они стали складываться в относительно осмысленные фразы. Она говорила, что для Чабба случившееся пять лет назад случилось словно бы вчера. Несколько раз она повторила, что он «так и не свыкся с этим», что «он все время молчит, но она-то знает». Что они никогда не говорили об этом, даже в годовщины несчастья — дни, которые были ужасными для них обоих. Что стоит ей самой увидеть чернокожего, как на нее «что-то находит», а уж Чабб-то, как понял ее Аллейн, питает к ним непримиримое отвращение, считает их зверьми. У него уже были из-за этого неприятности. По временам он ведет себя очень странно, особенно когда его мучает головная боль. Доктор велел ему принимать какое-то лекарство.

— То самое, за которым он пошел сегодня в аптеку?

Да, сказала она и добавила, что «эти его друзья» с самого начала были ей не по душе.

Он всегда уклончиво говорил об их встречах, сказала она, и обрывал ее, если она задавала какие-либо вопросы. Она знала, что они задумали что-то дурное. Что назревают какие-то страшные события.

— Они старались растравить его страдания. То, что на него находило, когда он думал о нашей Глен. Я видела это. Но не знала, чего они от него хотят.

После того, что случилось, рассказывала она, Чабб стал немного разговорчивее, жаловался, что из него «сделали дурака». Он выполнил приказ, говорил Чабб, и чего добился? С его-то опытом? Он был очень сердит и все время жаловался на боль в шее.

— Он рассказал вам, что с ним на самом деле случилось?

Нет, ответила миссис Чабб. Он только говорил, что «действовал быстро, по плану», но что его «оголоушили, так что он ничего толком и не сделал».

Аллейн с трудом сдержал восклицание.

Миссис Чабб все это казалось бессмыслицей. Насколько понял Аллейн, она смутно ощущала, что Чабб вроде бы должен радоваться тому, что убили какого-то чернокожего, а он вместо того злился, утверждая, что его облапошили. Когда Аллейн обмолвился, что сказанное ею нимало не противоречит его версии событий, она уставилась на него затуманенным взором, неуверенно покачала головой и сказала:

— Может, и нет.

— Судя по вашему рассказу, мое предложение заставить его порвать с ними не имеет смысла. Вы уже пытались это сделать. И все-таки, когда он вернется из аптеки…

Она перебила его, воскликнув:

— Он уже должен был вернуться! Лекарство готовится быстро. Ему давным-давно следовало быть дома. Господи, и куда он запропастился?

— Не стоит начинать волноваться раньше времени, — сказал Аллейн. — Оставайтесь здесь и благодарите за все судьбу. Да-да, миссис Чабб, благодарите. Если бы ваш муж сделал в ночь приема то, что он собирался сделать, вот тогда у вас был бы повод для печали. Когда он вернется, передайте ему все, что я сказал. Скажите, что за ним наблюдают. Не выпускайте его из дома — а пока заварите себе крепкого чаю и будьте умницей. Всего вам доброго.

Он сбежал вниз и в дверях гостиной столкнулся с мистером Уипплстоуном.

— Ну что же, Сэм, — сказал он. — Ваш Чабб, хоть он того и не желал, убийства все же не совершил. Не говоря уж…

Зазвонил телефон. Мистер Уипплстоун, испустив негромкое восклицание, снял трубку.

— Что? — сказал он. — А, да. Он здесь. Да, конечно. Сейчас. Это вас. Миссис Родерик.

Аллейн успел произнести лишь одно слово, как Трой скороговоркой выпалила:

— Рори. Очень важно. Кто-то позвонил и придушенным голосом сказал, что в машину Президента подложена бомба.

Глава девятая

Кульминация

I

— Не… — сказал Аллейн, но Трой перебила его:

— Подожди, послушай! Дело в том, что он уехал. Минут пять назад. В своей машине.

— Куда?

— В посольство.

— Хорошо. Оставайся дома, — и повернувшись к мистеру Уипплстоуну, Аллейн сказал: — Срочное дело. Увидимся позже.

Выйдя на улицу, он увидел торопливо идущего к дому Фокса.

— Получено сообщение о бомбе, — сказал Фокс. — По телефону.

— Я знаю. Едем в посольство.

Они погрузились в машину. По дороге к посольству, далеко не такой прямой, как путь сквозь проем в стене, Фокс рассказал, что сообщение передано в Ярд человеком, явно постаравшимся изменить голос. Из Ярда сразу позвонили Трой, одновременно известив Гибсона и всех прочих, кто нес службу в этом районе.

— Президент уже уехал, — сказал Аллейн. — А обладатель измененного голоса успел сам дозвониться до Трой.

— Машину сопровождения тоже должны были известить.

— Надеюсь.

— Вы думаете — фальшивка?

— Принимая во внимание характеры людей, с которыми мы имеем дело, строить какие-либо догадки бессмысленно. Мы, как обычно, обязаны исходить из того, что бомба действительно подложена. И все-таки, братец Фокс, меня не оставляет неприятное чувство, что тревога поддельная и устроена она намеренно. Нас пытаются направить по ложному следу. Ну что же, повидаемся с Фредом и вернемся к нашим баранам. Нашему живописцу на Мьюс следует глядеть в оба. Ага, вот и он.

Не выключая сирены, они свернули с магистрали к Дворцовым Садам и сразу увидели, как из остановившейся у входа в посольство машины сопровождения выбираются Громобой, «млинзи» и афганская борзая. Аллейн с Фоксом вылезли из своей машины и подошли к Президенту. Он радостно поздоровался с ними:

— Привет-привет! Чудны дела Твои, Господи! Последнюю новость, надеюсь, слышали?

— Слышали, — ответил Аллейн. — А где посольская машина?

— Где-где? На полпути между здесь и там — «там», если быть точным, это ваш дом. Достойный Гибсон со своей ордой роется под ее сиденьями в поисках бомбы. Вашей жене я был больше не нужен, вот и уехал немного раньше, чем намеревался. Войдем внутрь?

Аллейн извинился, сказав что не может, и с большим облегчением проводил глазами Громобоя, скрывшегося в посольстве. Водитель полицейской машины говорил по радио.

— Мистер Аллейн здесь, сэр, — сказал он. — Да, сэр.

Это был Гибсон.

— Уже в курсе? — спросил он. — Пока ничего, но мы еще не закончили.

— Ты сам слышал этот разговор?

— Нет. Он или она позвонили в Ярд. Говорили скорее всего через носовой платок.

— Так он или она?

— Голос звучал довольно странно. Что-то вроде квакающего шепотка. У того, кто получил сообщение, осталось впечатление, что говорящий то ли сильно напуган, то ли волнуется. А может, и то и другое сразу. Точные слова таковы: «Это Скотланд-Ярд? В машину посольства черных подложена бомба. Вот-вот взорвется.» Проследить звонок не удалось. Они считали, что машина стоит у твоего дома, и потому потеряли минуту-другую, пока выяснили, что это не так. Мои ребята, получив сообщение, мигом оказались на месте. Да, еще одно, Этот человек вроде бы шепелявил.

— Важная новость! Засунь в рот носовой платок, тоже зашепелявишь. Кто у нас в Каприкорнах?

— Тот парень в парике, с цветными мелками.

— О нем я знаю. Кто еще?

— Больше никого. Остальных отозвали сюда, — сказал Гибсон и с негодованием добавил: — Моя работа — обеспечить безопасность этой чертовой черной зануды, и посмотри в какой балаган он ее превратил!

— Да ладно, Фред, я все понимаю. С ним каши не сваришь. Я возвращаюсь туда. А ты?

— Пойду дальше копаться в его машине. Послушай! — в голосе Гибсона прорезались едва ли не визгливые нотки, которых Аллейн никогда прежде в нем не замечал. — Я уже до того дошел, что был бы рад найти в ней самую настоящую бомбу, без дураков. Ты слышишь? Хоть было бы что в руках подержать!

Пока Аллейн старался придумать какую-нибудь утешительную фразу, по рации пришел новый вызов. На сей раз от даровитого сержанта Джекса.

— Сэр, — немного взволнованно сказал сержант. — Я решил, что следует доложить вам о том, что здесь творится.

— Да?

— Я насчет тревоги, объявленной по поводу бомбы, сэр. Буквально за минуту до нее тут объявился этот джентльмен из военных, Полковник как-его-там. Притопал прямо к мастерской, стараясь ступать очень прямо, сэр, привалился к двери и как нажал на кнопку звонка, так с тех пор и не отпускает. Тут как раз объявили тревогу и человек мистера Гибсона, сидевший в машине на углу прохода к Баронсгейт, подъехал ко мне и через окно машины в двух словах описал ситуацию. Пока мы с ним разговаривали, из гаража выкатил здоровенный грязный фургон и загородил от меня гончарню. Я, сэр, остался здесь, поскольку вы мне так приказали. А человек мистера Гибсона уехал. Тем временем на Мьюс из-за этого дурацкого фургона образовалась пробка, сэр. Гончарни мне видно не было, зато я хорошо слышал Полковника. Он поднял крик. Вопил что-то вроде: «Откройте ваши поганую дверь и впустите меня». Потом водители принялись жать на клаксоны. Все продолжалось минут пять, сэр.

— Мог ли кто-либо — могли ли два очень крупных человека, незаметно ускользнуть, пока продолжался затор?

— Думаю, нет, сэр, уж больно они приметны. И потом, когда пробка рассосалась, Полковник по-прежнему стоял на крыльце и жал на звонок. Он и сейчас жмет. Кричит тоже, но уже потише. По-моему, он настолько пьян, что кричит просто из боязни заснуть. Как мне следует поступить, сэр?

— Вы сейчас где?

— Спрятался за мольберт, сэр. Не лучшая маскировка, но я решил, что рискнуть стоит. Минутку, сэр, не отключайтесь.

Некоторое время до Аллейна доносились только уличные шумы. Затем снова послышался голос.

— Я на въезде в гараж, сэр. Пришлось уйти в укрытие. Появился джентльмен из подвала дома номер один по Уок. Направляется к мастерской.

— Возвращайтесь к мольберту и продолжайте вести наблюдение.

— Сэр.

— Я еду к вам. Конец связи. Каприкорн-сквер, — сказал Фоксу Аллейн. — Как можно быстрее, но без сирены.

— Что там такое? — спросил Фокс. Выслушав новости, он заметил, что сержант-живописец, похоже, дело свое знает, даром что с виду — дурак-дураком. Мистер Фокс питал предубеждение против тех, кого он именовал «маскарадными полицейскими». Единственную маскировку, до которой сам он снисходил, когда возникала необходимость изменить внешность, образовывали допотопное длинное пальто из донегальского твида и поношенная войлочная шляпа. Как ни удивительно, этот наряд полностью изменял его облик.

Когда они добрались до Каприкорн-Сквер, Аллейн сказал:

— Нам лучше разделиться. Ситуация не из простых. Шеридан-Гомец — единственный в этой шайке, кто не знает меня в лицо. Зато все остальные могут помнить вас по посольству. Ваша ночная рубаха при вас?

— Если вы о пальто, то да, при мне. Лежит на заднем сиденьи.

— А колпак?

— В кармане пальто.

— В таком случае, принарядитесь и топайте к свинарнику через Сквер и Каприкорн-Плэйс. А я двинусь по Уок и Мьюс. Около него и встретимся.

Фокс, приобретший сходство с северо-ирландским зерноторговцем в минуты досуга, ушел. Аллейн, в своем обычном обличье, свернул на Каприкорн-Уок.

Люси Локетт, принимавшая солнечные ванны на крыльце дома № 1, проводила его взглядом.

Люди Гибсона, патрулировавшие Каприкорны и по тревоге отозванные к посольству, несомненно вот-вот вернутся сюда, думал Аллейн. Впрочем, пока их видно не было.

В это время дня в Каприкорнах обычно царит наибольшее оживление. Вот и сейчас по Уок в обе стороны двигались потоки машин. Аллейн, приближаясь стоящему на углу Мьюс магазинчику домашних украшений, использовал машины как прикрытие. Сквозь угловую витрину магазинчика перед ним открылась вся Мьюс до самой гончарни. Время от времени в поле зрения появлялся и сидящий за мольбертом сержант Джекс, однако его то и дело скрывали машины, въезжающие в гараж и выезжающие наружу. Сама гончарня тоже то возникала, то пропадала из виду, словно фон телевизионной рекламы. Полковник Кокбурн-Монфор по-прежнему стоял у ее двери, теперь уже в обществе Гомеца. Затем, словно в цирковом фокусе, около них объявился о чем то расспрашивающий обоих Чабб. Еще через минуту на Мьюс поворотил и остановился около «Неаполя» грузовой фургон, из которого начали выгружать какие-то коробки и ящики, и больше Аллейну ничего разглядеть не удалось.

Между «Неаполем» и гаражом, бок о бок с цветочным магазином располагается крохотное бистро, носящее имя «Шкатулка». В ясные дни оттуда выносят на тротуар четыре столика, за которыми можно выпить кофе с пирожными. Один из столиков оказался свободным. Аллейн миновал фургон и цветочный магазин, уселся за этот столик, заказал кофе и раскурил трубку. Он сидел спиной к гончарне, однако видел ее четкое отражение в витрине цветочного магазина.

Гомец с Чаббом маячили у двери в квартиру над мастерской. Полковник, похоже, дремал, привалившись к ней. Чабб, прижав пальцы к губам, замер пообок. Гомец пытался разглядеть что-нибудь сквозь щелку в шторах.

Вскоре к ним присоединился инспектор Фокс, подошедший по Каприкорн-Плэйс. Он, судя по всему, искал некий дом с нужным ему адресом — и нашел, им оказалась гончарная мастерская. Подойдя к двери мастерской, он вытащил из кармана очки, прочитал объявление «Закрыто на инвентаризацию» и обратился с каким-то вопросом к Гомецу, который пожал плечами и повернулся к нему спиной.

Фокс двинулся по Мьюс, ненадолго задержался около даровитого сержанта Джекса, снова надел очки и склонился массивным телом к мольберту, разглядывая рисунок. Аллейн, тихо веселясь, наблюдал, как его коллега выпрямляется, склоняет на бок голову, оценивая достоинства рисунка, отступает на шаг-другой, извиняется перед налетевшим на него прохожим и снова трогается в путь. Подойдя к столику Аллейна, Фокс спросил:

— Простите, сэр, это место свободно?

— Да, — ответил Аллейн. — Прошу вас.

Фокс уселся, потребовал кофе и, получив его, поинтересовался у Аллейна который теперь час.

— Будет вам, — сказал Аллейн. — Никто на вас не смотрит.

Тем не менее оба продолжали изображать незнакомых друг с другом людей, занятых пустым разговором.

Фокс сказал:

— Занятная там обстановка. Каждый делает вид, будто двое других ему неизвестны. Полковник, похоже, еле держится на ногах. Ткни его пальцем, он и повалится.

— Что внутри?

— В лавке ничего не видно. Шторы сдвинуты, свет не горит.

Он подул на кофе и сделал глоток.

— Состояние у всех троих не из лучших. Гомец весь белый и трясется. По-моему, он в любую минуту может сорваться. Как вы считаете, мистер Аллейн, они дали деру? Санскриты.

— Последний раз Санскрита видели примерно в 9.10, когда он вернулся домой.

— Малый с мелками, считает, что пока он сидел здесь они улизнуть не могли.

— Он, видимо, забыл, как отходил к въезду в гараж, чтобы поговорить со мной. Конечно, объявленная в связи с бомбой тревога увела отсюда людей Фреда Гибсона, и все же я не думаю, что они улизнули. Скорее всего, затаились в своем логове.

— Так какая диспозиция? — спросил, обращаясь к кофейной чашке, Фокс.

— У меня имеется ордер на обыск. И будь я проклят, братец Фокс, если я им не воспользуюсь. Стало быть, так, — Аллейн вынул изо рта трубку и с удовлетворением оглядел небо. — Мы имеем дело с довольно опасной публикой. Поэтому возвращайтесь к машине и вызывайте подмогу. Люди Фреда, надо полагать, уже закончили поиски бомбы. Как только они появятся, начинаем действовать. Вы подаете сигнал нашему живописцу, и мы тут же идем на сближение.

— Что насчет Гомеца с Полковником? И Чабба?

— Постараемся задержать их без лишнего шума. Действуйте. Увидимся у дверей мастерской.

Фокс поставил пустую чашку на стол, огляделся, встал, кивнул Аллейну и зашагал в сторону Каприкорн-Уок. Аллейн подождал, пока он скроется за углом, допил свой кофе и неспешно приблизился к сержанту Джексу, занятому отделкой мелких архитектурных деталей.

— Укладывайтесь, — сказал Аллейн. — Оставьте ваше имущество на въезде в гараж. Через несколько секунд вы получите сообщение от мистера Фокса.

— Дело идет к концу, сэр?

— Возможно. Если эти деятели начнут разбегаться, мы их задержим. Тихо-мирно, но задержим. Ладно. Поторопитесь. Как только мистер Фокс вызовет вас, выходите на улицу, чтобы я вас увидел, и начинаем действовать. Договорились?

— Договорились, сэр.

Доставочный фургон, громыхая, отъехал от «Неаполя», с трудом развернулся перед гончарней и покатил назад. Аллейн медленно пошел в сторону мастерской.

С Баронсгейт донесся, приближаясь, звук полицейской сирены. Где-то совсем рядом взвыла другая.

Из въезда в гараж показался сержант Джекс. Фокс с Гибсоном не теряли времени даром.

Гомец торопливо засеменил в сторону Мьюс, но Аллейн пересек улицу и преградил ему путь. Сирены, совсем уже близкие, вдруг смолкли.

— Мистер Шеридан? — спросил Аллейн.

На миг сквозь облик разгневанного джентльмена средних лет проступил другой — пятнадцатилетней давности облик из альбома мистера Уипплстоуна. Гомец побелел настолько, что его иссиня-черная короткая бородка стала казаться нарисованной.

— Да, — сказал он. — Меня зовут Шериданом.

— Не сомневаюсь. Вы хотели навестить Санскритов, не так ли?

Последовало едва приметное движение: Гомец распределял вес своего тела, отчасти напоминая готовящуюся к прыжку кошку мистера Уипплстоуна. Сзади к Аллейну приблизился Фокс. Двое одетых в форму людей Гибсона свернули на Мьюс с Каприкорн-Плэйс. Вокруг гончарни собиралось все больше крупных мужчин. Сержант Джекс разговаривал с Чаббом, рослая фигура Фреда Гибсона почти заслонила привалившегося к двери полковника Кокбурн-Монфора.

Гомец перевел взгляд с Аллейна на Фокса.

— Что это значит? — прошепелявил он. — Чего вы от меня хотите? Кто вы?

— Мы из полиции. Мы собираемся войти в гончарню, и я хотел предложить, чтобы вы составили нам компанию. Устраивать сцену на улице, пожалуй, не стоит, вы не считаете?

На миг лицо Гомеца приобрело такое выражение, словно он именно сцену устроить и собирается, однако вместо того он, не разжимая зубов, сказал:

— Да, я хочу повидать этих людей.

— Вот мы и предоставим вам такую возможность.

Гомец пробурчал что-то, поколебался и в конце концов сказал:

— Очень хорошо.

После чего он, Аллейн и Фокс направились к гончарне.

Гибсон и сержант управились без осложнений. Чабб стоял по стойке смирно и молчал. Гибсону удалось оторвать от кнопки звонка палец полковника Кокбурн-Монфора, развернуть его тело на сто восемьдесят градусов и прислонить к дверному косяку. Глаза у Полковника были стеклянные, рот слегка приоткрыт, однако ему, как и Чаббу, все же удавалось сохранять остатки былой солдатской выправки.

Появилось еще четверо полицейских в форме, вокруг уже собирались зеваки.

Аллейн позвонил, постучал по верхней доске двери, с полминуты подождал ответа и затем сказал одному из полицейских:

— Замок американский. Будем надеяться, что он не заперт на два оборота. У вас найдется чем его открыть?

Полицейский пошарил по карманам и выудил плотную пластиковую карточку с отпечатанной на ней таблицей перевода английских мер в метрические. Аллейн протиснул ее под язычок замка и покачал ею туда-сюда.

— Дело мастера боится, — пробормотал полицейский, и дверь, словно согласившись с ним, отворилась.

Аллейн сказал Фоксу и Гибсону:

— Подождите здесь немного с этими джентльменами.

Затем он кивнул констеблям, один из них встал в дверном проеме, остальные последовали за ним.

— Эй! — крикнул Аллейн. — Есть кто-нибудь дома?

Голос у Аллейна был достаточно звучный, но в спертом воздухе квартиры он прозвучал глухо. В узкой прихожей висели какие-то выцветшие африканские одежды, пахло пылью и застоявшимся дымком сандарака. Слева, прямо от входной двери поднималась наверх крутая лестница. В дальнем конце прихожей имелась дверь, судя по всему ведущая в мастерскую. У стены стояли два больших чемодана, перетянутые ремнями и украшенные наклейками.

Аллейн щелкнул выключателем, под потолком загорелась псевдовосточная лампа с красными стеклышками. Он взглянул на наклейки: «Санскрит, Нгомбвана».

— Пошли, — сказал он и первым начал подниматься по лестнице. Добравшись до верхней площадки он крикнул еще раз.

Тишина.

Четыре закрытых двери.

Две маленьких, тесных, обставленных экзотической мебелью спальни, пребывающие в беспорядке. Со спинок неубранных кроватей свисает какое-то белье. Открытые, наполовину опустошенные комоды и бюро. Еще два небольших чемодана, не уложенных до конца и брошенных. И заполняющий все чрезвычайно неприятный запах.

Запущенная и грязная ванная комната, пропахшая распаренным, влажным жиром. Стенной шкафчик заперт.

Наконец, обширная, заставленная тяжелой мебелью комната с диванами, толстыми коврами, кошмарными шелковыми, вышитыми стеклярусом абажурами на лампах, курильницами для благовоний и множеством якобы африканских поделок.

Они вернулись на первый этаж.

Аллейн открыл дверь в конце прихожей и оказался в гончарне.

Здесь было совсем темно. Лишь тонкий лучик серебристого света пробивался сквозь щель между тяжелыми оконными шторами.

Он постоял в дверном проеме. Констебли переминались с ноги на ногу за его спиной. По мере того, как глаза его привыкали к недостатку света, в сумраке стал вырисовываться интерьер мастерской — стол, бумажный мусор, обрывки упаковочного материала, незаколоченные ящики на полках, одна-две глиняных свиньи в едва угадываемых цветочках. Он помнил, что в конце бывшей конюшни имеется подобие алькова или ниши, в которой размещается печь для обжига и рабочий стол. Да, действительно, там и сейчас что-то красновато светилось.

Его охватывало странное оцепенение, памятная по давним детским ночным кошмарам неспособность сделать хотя бы одно движение.

Вот и сейчас ладонь его шарила по грязной стене и все никак не могла нащупать выключатель.

Обычно это состояние длилось несколько секунд, не более, миновало оно и на сей раз, оставив Аллейна при ощущении, что за ним кто-то следит.

Да, кто-то сидел в алькове, по другую сторону рабочего стола, сидел и смотрел на него, кто-то огромный, поначалу принятый им за тень.

Понемногу эта фигура начала проступать из темноты. Крупный человек, согнувшись, сидел за столом, уложив подбородок на руку, напоминая позой плутоватого пса, и не сводил с Аллейна широко открытых глаз.

Ладонь Аллейна нашла выключатель, комнату залил свет.

На него во все глаза смотрела мисс Санскрит, уютно устроив на руке подбородок и склонив голову набок.

За скамьей, на которой она сидела, обвисал, приподняв колоссальный зад и погрузив руки и голову в упаковочный ящик, ее брат, напоминавший увеличенного во много раз чертика, заглядывающего в свою табакерку. Оба были мертвы.

По полу и по скамье между ними были рассеяны окровавленные осколки керамики.

А в упаковочном ящике лежало обезглавленное тулово огромной глиняной свиньи.

II

Один из констеблей безостановочным шепотом изрыгал непристойности, впрочем, когда Аллейн вошел в альков, констебль примолк и вознамерился последовать за ним.

— Оставайтесь на месте, — сказал Аллейн. — Хотя нет! Пусть один из вас заведет с улицы в дом всю компанию и запрет дверь. Отведите их наверх, держите всех в одной комнате и не спускайте с них глаз. Записывайте все, что они скажут. Другой пусть позвонит в отдел убийств и передаст всю необходимую информацию. Попросите мистера Фокса и мистера Гибсона зайти сюда.

Констебли вышли, закрыв за собой дверь. Через минуту Аллейн услышал топот входящих в дом людей, затем поднимающиеся по лестнице шаги.

Когда Фокс и Гибсон вошли в мастерскую, Аллейн стоял между Санскритами. Вошедшие хотели присоединиться к нему, но он, подняв руку, остановил их.

— Хорошенькое дело! — сказал Фокс. — Чем это их?

— Подойдите сюда, увидите — только осторожно.

Они обогнули скамью и увидели затылок мисс Санскрит, похожий на вдавленное яйцо. Свекольные волосы, потемневшие и намокшие, прилипли к краям раны. Платье на спине пропиталось кровью, на столе под ее локтем образовалась темная лужица. Судя по платью, она собиралась выйти из дому. Окровавленная шляпка мисс Санскрит валялась на полу, сумочка лежала на столе.

Аллейн повернулся к огромному крупу ее брата, обтянутому пальто из верблюжьей шерсти, — только круп и торчал наружу из ящика.

— То же самое? — спросил Гибсон.

— Да. Глиняная свинья. Первый же удар пробил ему голову, а после второго он свалился в ящик.

— Но… Как же это все?… — спросил Фокс.

— Посмотрите что там на столе. Под ее рукой.

Под рукой мисс Санскрит лежал листок почтовой бумаги. «Мастерская „Глиняные свиньи“, Каприкорн-Мьюс, 12, Ю.-З. 3». Под этим печатным заголовком было от руки написано: «Господам Эйблу и Вертью. Будьте добры…» — и больше ничего.

— Зеленая шариковая ручка, — сказала Аллейн, — так и осталась у нее в руке.

Фокс тронул ладонь мисс Санскрит.

— Еще теплая, — сказал он.

— Да.

Рядом с печью лежал кусок клетчатой ткани. Аллейн прикрыл ею кошмарную голову мисс Санскрит.

— Давно я такого не видел, — сказал он.

— А он-то что делал? — спросил Фокс.

— Укладывал оставшихся свиней. Согнувшись над упаковочным ящиком.

— Вы, похоже, уже реконструировали происшедшее? Как?

— Я полагаю, вот как — если, конечно, мы не обнаружим в дальнейшем чего-либо противоречащего моим выводам. Она пишет. Он по одной перекладывает свиней со скамьи в ящик. Некто оказывается между ними. Некто, во всяком случае, не внушающий им опасений. Этот человек берет свинью, наносит два сильных удара, вправо и влево, и выходит наружу.

— Выходит! — возмущенно вмешался Гибсон. — Когда? И главное, когда он вошел? Мы двенадцать часов непрерывно наблюдали за их квартирой!

— Наблюдали, Фред, пока не поднялась тревога из-за бомбы.

— Здесь остался сержант Джекс.

— С автомобильным затором, отделившим его от мастерской.

— Господи, ну и история! — сказал Гибсон.

— А рыцарственный Полковник все это время торчал на крыльце, — добавил Аллейн.

— А-а, этот вряд ли бы что заметил, — сказал Фокс, — даже если бы мимо него промаршировал туда и обратно отряд королевских гвардейцев.

— Это мы еще выясним, — сказал Аллейн.

Все трое примолкли. Гнетущая жара стояла в душной комнате. Между шторами и оконным стеклом жужжали мухи. Одна из них вырвалась наружу и пулей понеслась в дальний угол.

На столе с заставившей всех вздрогнуть внезапностью зазвонил телефон. Аллейн обернул руку платком и взял трубку.

Стараясь говорить тонким голосом он назвал номер Санскритов. Несомненно нгомбванский голос произнес:

— Это из посольства. Вы запаздываете. Паспорта ждут вас. Самолет улетает в пять тридцать.

Аллейн прошептал:

— Мне пришлось задержаться. Прошу вас, пришлите их сюда. Пожалуйста.

Долгая пауза.

— Ну хорошо. Это не очень удобно, но мы их пришлем. Их положат в ваш почтовый ящик. Через несколько минут. Так?

Аллейн ничего не ответил. Послышался сердитый вздох и щелчок опущенной на аппарат трубки.

Аллейн тоже положил трубку.

— Как бы там ни было, — сказал он, — теперь мы знаем, что в конверте, переданном Санскритом в посольство, находились паспорта. Впрочем, это я уже выяснил у Президента. Через пару минут паспорта опустят в почтовый ящик. Он не пришел в назначенный срок, чтобы забрать их.

Фокс глянул на торчащее из ящика тело Санскрита.

— Это было уже не в его власти, верно? — сказал он.

От входной двери донесся звонок. Аллейн выглянул сквозь щель в шторах. Приехали Бейли с Томпсоном. Небольшая компания, свернув с Каприкорн-Мьюс, направлялась в сторону Баронсгейт.

Оставшийся в прихожей констебль впустил Бейли и Томпсона со всей их оснасткой. Аллейн сказал им:

— Все что есть. Осмотрите каждый дюйм. Особое внимание уделите осколкам.

Осмотрительно ступая, Томпсон вошел в нишу и замер.

— Двое, стало быть? — произнес он и расстегнул футляр камеры.

— Приступайте, — сказал Аллейн.

Бейли приблизился к столу, оглядел огромные тела и с выражением человека, не верящего своим глазам, поднял взгляд на Аллейн. Тот кивнул и повернулся к нему спиной. Бейли осторожно приподнял клетчатую тряпицу и вымолвил:

— Мать честная!

— Да, красивого мало, — откликнулся Аллейн.

Бейли, у которого потрясение, по-видимому, вызвало неожиданный прилив фантазии, сказал:

— Они кажутся ненастоящими. Вроде надувных кукол из варьете. Гиганты. Им бы в ужастиках сниматься.

— Тут я с вами согласен, — сказал Аллейн. — Вы не знаете, с сэром Джеймсом уже связались?

— Да, мистер Аллейн. Он едет сюда.

— Хорошо. Ну, ладно. Начинайте работать.

И повернувшись к Гибсону с Фоксом, Аллейн добавил:

— Я думаю, следует показать эту картину нашим подопечным наверху.

— Шоковая тактика? — спросил Гибсон.

— Что-то в этом роде. Вы согласны?

— Ты тут начальник охоты, не я, — ответил Гибсон, все еще пребывавший в состоянии угрюмого раздражения. — Мое дело — безопасность, пропади она пропадом.

Аллейн давно уже привык не обращать внимания на стенания Гибсона.

— Фокс, — сказал он, — поднимитесь, пожалуйста, наверх. Возьмите с собой полицейского из прихожей. Оставайтесь с ними в комнате, но предварительно переговорите с констеблем, который за ними присматривал. Если у него есть что-то, о чем мне следует знать, пришлите его ко мне. Если нет, просто побудьте с ними немного, хорошо? Но ни слова о том, что мы здесь нашли. Договорились?

— Да вроде бы так, — безмятежно ответил Фокс и ушел наверх.

Вспыхивала и щелкала камера Томпсона, сообщая немного повернутому кверху страшному лицу мисс Санскрит шаржированные признаки жизни. Бейли собирал глиняные осколки и раскладывал их на дальнем конце стола. Все больше заинтересовавшихся мух сновало по комнате. Аллейн стоял у окна, глядя в щель между шторами.

К дому подъехал в машине нгомбванец в штатском, перебросился несколькими словами со стоящим на страже констеблем и пропихнул что-то в щель для писем. Аллейн услышал, как щелкнул клапан щели. Машина отъехала, Аллейн вышел в прихожую и подобрал пакет.

— Ну, и что там? — спросил Гибсон.

Аллейн вскрыл пакет: два британских паспорта с затейливыми штампами плюс письмо на бумаге посольства Нгомбваны.

— Обхождение по высшему разряду, что, впрочем, не удивительно, — сказал Аллейн, засовывая документы в карман.

События продолжали развиваться в полном соответствии с полицейской «рутиной». Появился в сопровождении своего секретаря сэр Джеймс, не преминувший с некоторой ядовитостью поинтересоваться, дозволено ли ему будет на сей раз следовать обычной процедуре и произвести, наконец, вскрытие там и тогда, где и когда он сочтет нужным. Когда его провели к трупам, он выказал нечто похожее на отвращение — впервые на памяти Аллейна — и не без испуга спросил, сможет ли полиция предоставить ему бульдозеры.

Сэр Джеймс подтвердил догадки Аллейна, сказав, что смерть, судя по всему, наступила около часу назад, не более, выслушал рассказ Аллейна относительно того, что он намеревается предпринять, и собрался уходить, однако Аллейн остановил его, спросив:

— Убитый подозревался в причастности к торговле наркотиками. Вы не могли бы сказать, имеются ли какие-то признаки того, что эти двое сами их принимали?

— Я этим займусь, но вообще говоря, обнаружить что-либо подобное очень непросто, как вы, разумеется, знаете.

— Можно ли надеяться найти следы крови на одежде убийцы?

Сэр Джеймс поразмыслил и сказал:

— Думаю, надежда слабая. Орудие убийства, при его размерах, могло послужить своего рода щитом, особенно если принять во внимание позы убитых.

— Мог ли убийца попросту уронить орудие на голову мужчины или, скажем, швырнуть его. Эти их свиньи весят немало.

— Вполне возможно.

— Понятно.

— Так вы пришлете мне этих монстров, Рори, хорошо? Всего вам доброго.

Едва он удалился, как появился Фокс и с ним констебль, все это время остававшийся наверху.

— Я решил подождать, пока уедет сэр Джеймс, — сказал Фокс. — Посидел с ними наверху. Чабб ведет себя очень смирно, однако невооруженным глазом заметно, что он на грани.

Последнее на языке Фокса могло означать все что угодно — от вспышки раздражения до попытки покрушить все вокруг или самоубийства.

— Время от времени его прорывает, причем каждый раз он спрашивает одно и то же — где Санскриты и почему их троих здесь держат. Я спросил у него, зачем ему нужны Санскриты, он ответил, что они ему вообще не нужны. Уверяет, будто шел из аптеки по Каприкорн-Плэйс и наткнулся на Полковника с мистером Шериданом. Полковник был не в себе, сказал Чабб, и он попытался привести его в чувство и доставить домой, однако Полковник упер палец в звонок и слышать ничего не желал.

— А что сам Полковник?

— От Полковника толку не добьешься. Витает где-то за пределами здравого смысла. Раз за разом высказывается в том смысле, что Санскриты произошли от гадюки и что их надлежит предать военному суду.

— Гомец-Шеридан?

— Изображает праведный гнев. Требует объяснений. Он-де сумеет сообщить об этом безобразии куда следует, и оно нам еще отольется горючими слезами. Вообще говоря, это нормальная реакция рядового гражданина, вот только под левым глазом у него то и дело дергается жилка. Все трое повторяют один и тот же вопрос — где Санскриты?

— Пора просветить их на этот счет, — сказал Аллейн и повернулся к Бейли с Томпсоном: — Тут попахивает горелой кожей. Пошарьте-ка в печи.

— Искать что-либо конкретное, мистер Аллейн?

— Нет. Хотя… Нет. Просто поищите. Остатки любой вещи, которую пытались уничтожить. Действуйте.

И он поднялся вместе с Фоксом наверх.

Первое впечатление, возникшее у него, когда он открыл дверь в гостиную, состояло в том, что Гомец только что вскочил на ноги. Он стоял лицом к Аллейну, вжав в плечи лысую голову и сверля его глазами, выглядевшими на белом, будто телячья кожа, лице совершенными кнопками на сапогах. Такую физиономию мог бы иметь персонаж плохого южноамериканского фильма. На другом конце комнаты возвышался, уставясь в окно, Чабб — этот походил на солдата под арестом, угрюмого и понурого, прячущего под маской послушания все свои мысли, чувства и поступки. Полковник Кокбурн-Монфор полулежал в кресле, открыв рот и храпя громко и неизящно. Он выглядел бы не столь омерзительно, подумал Аллейн, если бы перестал, наконец, изображать офицера и — с гораздо меньшим успехом — джентльмена: консервативный костюм, перстень с печаткой на том пальце, на котором таковой следует носить, башмаки ручной работы, полковой галстук, неяркие элегантные носки и лежащая на полу шляпа с Джермин-стрит — во всем ни следа какого-либо беспорядка. Чего никак нельзя было сказать о самом полковнике Кокбурн-Монфоре.

Гомец немедля забубнил:

— Вы, насколько я понимаю, и есть тот офицер, который отвечает за происходящее здесь безобразие. Прошу вас немедленно сообщить мне, почему меня задерживают без какой-либо причины, без объяснений и извинений.

— Разумеется, сообщу, — сказал Аллейн. — Все дело в том, что я рассчитываю на вашу помощь в том деле, которым мы в настоящее время занимаемся.

— Полицейская тарабарщина! — взвился Гомец. Под его левым глазом затрепетала мелкая мышца.

— Надеюсь, что нет, — сказал Аллейн.

— Каким еще «делом» вы тут занимаетесь?

— Проводим расследование, связанное с двумя людьми, которые живут в этой квартире. Братом и сестрой по фамилии Санскрит.

— Где они?!

— Здесь, неподалеку.

— У них неприятности? — спросил, оскаливаясь, Гомец.

— Да.

— Ничего удивительного. Это преступники. Чудовища.

Полковник всхрапнул и открыл глаза.

— Что? — спросил он. — О ком вы г’ворите? Какие чудовища?

Гомец презрительно фыркнул.

— Спите, — сказал он. — На вас смотреть противно.

— Я запомню это замечание, сэр, — величественно произнес Полковник и снова закрыл глаза.

— Почему вы считаете их преступниками? — спросил Аллейн.

— Имею достоверные сведения, — ответил Гомец.

— Откуда?

— От друзей в Африке.

— В Нгомбване?

— В одной из так называемых зарождающихся наций. Их ведь так называют?

— Вам лучше знать, как их называют, вы провели там немало времени, — заметил Аллейн, подумав при этом: «Уж если кто и похож на гадюку, то именно он».

— Вы говорите нелепости, — прошепелявил Гомец.

— Не думаю, мистер Гомец.

Стоявший у окна Чабб обернулся и уставился на Аллейна.

— Моя фамилия — Шеридан, — громко сообщил Гомец.

— Как вам будет угодно.

— Эй! — почти яростно произнес Чабб. — О чем вы говорите? О каких еще фамилиях?

— Идите сюда, Чабб, — сказал Аллейн, — и сядьте. Я собираюсь кое-что вам рассказать и вам же будет лучше, если вы меня выслушаете. Сядьте. Вот так. Полковник Кокбурн-Монфор…

— Апррделенно, — сказал, открывая глаза, Полковник.

— Вы способны следить за моими словами или мне следует послать за нашатырным спиртом?

— Разумеется, способен. Былбо за чем следить!

— Очень хорошо. Я хочу сказать вам троим следующее. Вы все входите в кружок людей, движимых расовой ненавистью, говоря точнее, ненавистью к народу Нгомбваны. Позапрошлой ночью вы пытались убить президента этой страны.

— Что за бредни! — сказал Гомец.

— В посольстве у вас имелся информатор, а именно сам посол, полагавший, что после смерти Президента ему удастся совершить государственный переворот и захватить власть. В награду за это вы, мистер Гомец, и вы, полковник Монфор, могли бы снова обосноваться в Нгомбване.

Полковник махнул рукой, словно давая понять, что все это не стоящие внимания враки. Гомец, не без изысканности уложив левую ногу на правую, взирал на Аллейна поверх сцепленных пальцев. Одеревенелый Чабб сидел, словно проглотив аршин, на краешке стула.

— Брат и сестра Санскриты, — продолжал Аллейн, — также состояли в вашей клике. Мисс Санскрит изготовила в своей мастерской по медальону для каждого из вас. При всем при том, они были двойными агентами. С момента зарождения вашего плана и до момента его осуществления Санскриты без ведома посла сообщали о каждом вашем шаге властям Нгомбваны. Я думаю, что когда ваш план провалился, вы что-то такое заподозрили. Я думаю также, что после того, как закончилось ваше вчерашнее совещание, один из вас проследил Санскрита до самого посольства и видел издали, как тот передал конверт. Он проходил мимо вашего дома, полковник Монфор.

— Я в последнее время по ночам не гуляю, — не без грусти откликнулся Полковник.

— Возможно, гуляет ваша жена? Это было бы не первым замысловатым поручением из тех, что вы ей давали. Впрочем, речь не о том. Думаю, вы окончательно уяснили себе, кто такие Санскриты, только сегодня утром, когда узнали, что они закрыли мастерскую и намереваются съехать.

— О чем вы говорите? — гневно встрял Чабб. — Они что, сбежали? Где они?

— Однако вернемся к событиям позапрошлой ночи. Казалось, до того, как прозвучал выстрел, все идет по плану — гости пришли в замешательство, вы, Чабб, напали на копьеносца. Вы ударили его сзади ребром ладони, скорее всего, взобравшись для этого на стул. Но в самый ответственный момент вы сами подверглись нападению — на вас, опять-таки сзади, набросился слуга-нгомбванец. Он немного замешкался. Ударить вы все же успели, однако, удар пришелся не по руке копьеносца, в которую вы целили, а по ключице. Тем не менее он сохранил способность управиться с копьем и он с ним управился — схватил копье обеими руками и, отлично сознавая, что делает, заколол им посла.

Аллейн окинул взглядом сидевших перед ним мужчин. Ни позы, ни выражения их лиц не изменились, однако щеки Чабба заливала тусклая краснота, а лицо Полковника (обычно выглядевшее настолько багровым, насколько это вообще представляется возможным), казалось, еще потемнело. Все трое молчали.

— Судя по тому, что никто из вас мне не возражает, я достаточно близок к истине, — заметил Аллейн.

— Напротив, — парировал Гомец. — Рассказанная вами история, это чистой воды домысел и клевета. Она слишком нелепа, чтобы против нее возражать.

— Ваше мнение, Чабб?

— Я не собираюсь отвечать на ваши обвинения, сэр. Я уже говорил вам, меня скрутили.

— Полковник?

— Что? Без комментариев. Никаких дурацких комментариев, черт бы их побрал!

— С какой целью вы трое ломились сюда полчаса назад?

— Без комментариев, — хором повторила троица, а Чабб снова заявил, что вовсе и не собирался к Санскритам, а остановился, чтобы предложить Полковнику помощь и отвести его домой.

— Вы, стало быть, предпочитаете держаться этой версии? — сказал Аллейн. — Вы совершенно уверены, что вам не хотелось устроить Санскритам, или хотя бы Санскриту, теплые дружеские проводы, чтобы ему было о чем вспоминать в Нгомбване?

Все трое замерли. Они не глядели ни на Аллейна, ни друг на друга, однако на миг затаенная улыбка скользнула по их лицам.

Кто-то вновь принялся безостановочно названивать у входной двери. Аллейн вышел на лестницу.

Миссис Чабб препиралась с констеблем, требуя, чтобы ее впустили. Констебль обернулся, глянул вверх и увидел Аллейна.

— Хорошо, — сказал Аллейн. — Пусть поднимется сюда.

На этот раз он увидел иную миссис Чабб, — немного склонясь вперед и подняв голову, чтобы глядеть ему прямо в лицо, она быстро поднималась по лестнице.

— Где он? — задыхаясь, требовательно спросила она. — Где Чабб? Вы сказали, чтобы я не выпускала его из дому, а сами держите его тут. И других вместе с ним. Разве не так? Я знала, куда он пошел. Я ходила на Мьюс, видела. Зачем это? Что вы с ним делаете? Где мой Чабб? — повторила миссис Чабб.

— Входите, — сказал Аллейн. — Он здесь.

Она заглянула мимо Аллейна в комнату. Муж ее встал, она подошла к нему.

— Что ты тут делаешь? — спросила она. — Пойдем домой. Не нужно было сюда приходить.

— Не заводись, — ответил Чабб. — И уходи отсюда. Тебе здесь не место, Мин.

— Это мне не место? Рядом с моим мужем?

— Дорогая… послушай…

— Не хочу я ничего слушать! — она повернулась к двум другим. — А вы, джентльмены, он работал на вас, а вы втянули его неизвестно во что, всю душу ему разбередили. Внушали ему всякие мысли. Да разве ее воротишь? Оставьте вы нас в покое. Пойдем со мной, Сид. Пойдем домой.

— Я не могу, Мин, — сказал он. — Не могу.

— Почему ты не можешь? — она прижала ладонь к губам. — Тебя арестовали! Дознались, что ты…

— Заткнись! — рявкнул он. — Глупая корова! Сама не понимаешь, что несешь! Заткнись!

С минуту оба молча глядели друг на друга. Потом Чабб сказал:

— Прости, Мин. Я не хотел обзываться. Меня не арестовали. Вовсе нет.

— Тогда где же они? Те двое?

— Эй вы! Чабб! — сказал Гомец. — Вы что, с собственной бабой справиться не способны? Гоните ее в шею.

— Я вас самого сейчас… — взревел Чабб, свирепо поворачиваясь к нему.

Утонувший в кресле полковник Кокбурн-Монфор вдруг произнес голосом на удивление ясным и хлестким:

— Чабб!

— Сэр!

— Вы забываетесь.

— Сэр.

— Миссис Чабб, — сказал Аллейн, — все, что я сказал вам сегодня утром, я сказал совершенно искренне. Однако с того времени обстоятельства резко переменились, о чем вы пока не знаете. Все объяснится в самом скором времени. Пока же вы можете, если хотите, остаться в этой комнате, но только тихо…

— Лучше останься, Мин, — вставил Чабб.

— …или уйти домой и подождать там. Долго ждать вам не придется.

— Я остаюсь, — сказала она, отошла в дальний конец комнаты и села.

Гомец, последние несколько минут трясшийся, если судить по внешним признакам, от гнева, вдруг заорал:

— В последний раз спрашиваю, где они? Куда они смылись? Сбежали? Я требую ответа. Где Санскриты.

— Они внизу, — сказал Аллейн.

Гомец вскочил, выкрикнул что-то — по-португальски, решил Аллейн, — замешкался, явно не зная, что сказать, и наконец, едва ли не с облегчением спросил:

— Вы их арестовали?

— Нет.

— Я хочу их увидеть, — сказал Гомец. — Я очень хочу их увидеть.

— Сейчас увидите, — пообещал Аллейн.

Он бросил взгляд на Фокса, и тот ушел вниз. Гомец рванулся к двери.

Констебль, все еще остававшийся в комнате, отступил на несколько шагов и перекрыл дверной проем.

— Ну что же, спустимся вниз? — предложил Аллейн и первым вышел на лестницу.

III

С этой минуты события в мастерской стали принимать такой гротескный и жуткий оборот, что Аллейн, когда он впоследствии оглядывался назад, называл этот эпизод самым диковинным в своей профессиональной карьере. Каждый из трех мужчин, стоило ему увидеть труп мисс Санскрит, обращался в карикатуру на самого себя, в двумерную марионетку, движущуюся с нарочитой неуклюжестью. Будь обстановка в мастерской несколько иной, происходящее, наверное, приобрело бы оттенок черного фарса. Однако и здесь, в ужасном присутствии Санскритов, мотивы последнего время от времени прорывались наружу, подобно всплескам неуместной истеричности в дурном представлении якобианской трагедии.

Помещение внизу было готово к приему посетителей. Бейли с Томпсоном поджидали их, стоя у окна, Гибсон присел к столу, Фокс с блокнотом в руках замер у ниши. У двери стояли двое полицейских в форме, третий расположился в глубине ниши. Ничем не прикрытые тела брата и сестры Санскритов так и остались в прежних позах. В комнате царила ужасная духота.

Аллейн занял позицию рядом с Фоксом.

— Входите, мистер Гомец, — сказал он.

Гомец застыл на пороге, похожий на настороженного зверя, подумал Аллейн, который, прижав уши, озирает чужую территорию. Не поворачивая головы он оглядел находящихся в мастерской полицейских, поколебался, заподозрив, по всей видимости, нечто неладное, чуть качнулся вперед и вошел внутрь.

Приблизившись к Аллейну, он снова застыл и спросил:

— Ну?

Аллейн легко повел рукой в сторону Санскритов. Гомец проследил за ней взглядом, повернул голову — и увидел.

Звук, изданный им, представлял собой нечто среднее между позывом к рвоте и восклицанием. Мгновение он простоял неподвижно, казалось, будто Гомец и мисс Санскрит, замерли лицом к лицу и каждый мерит другого взглядом. Из-за своего рода игривости, с которой безжизненная голова мисс Санскрит склонялась на ее безжизненную руку, создавалось впечатление, будто она изображает Банко, обличающего Гомеца.

Сделав несколько шагов, Гомец вошел в нишу. Стоявший у печи полицейский кашлянул и выпятил челюсть. Гомец оглядел тела, обошел рабочий стол и заглянул в упаковочный ящик. Он вел себя, словно посетитель музея. Единственным, что слышалось в комнате, были звуки его легких шагов по деревянному полу да безучастное жужжание мух.

Наконец, повернувшись к нише спиной, Гомец ткнул в Аллейна пальцем и сказал:

— Вы! Чего вы надеялись этим добиться? Думали, что я забьюсь в нервном припадке? Испугаюсь настолько, что ляпну что-нибудь, из чего вам удастся состряпать признание? О нет, друг мой! Не я раздавил этих червей. Покажите мне человека, сделавшего это, и я расцелую его в обе щеки, как брата, однако я к этому руки не приложил и ничего иного вам доказать не удастся.

Гомец умолк. Казалось, его бьет озноб. Он дернулся к выходу и только тут увидел, что дверь охраняется. И тогда он взвизгнул:

— Прикройте их чем-нибудь! Они непристойны! — и отошел к окну, повернувшись к комнате спиной.

Аллейн взглянул на Фокса и тот ушел наверх. Томпсон еле слышным шепотом сказал:

— Можно вас на секунду, мистер Аллейн?

Они вышли в прихожую. Томпсон извлек из кармана конверт и вытряс себе на ладонь его содержимое — два плоских, круглых, чуть вогнутых предмета размером со старый шестипенсовик. У одного имелся на нижней поверхности круглый пупырышек, у другого — углубление. Оба были покороблены, к обоим прилипли еле заметные кусочки какого-то сгоревшего материала.

— В печке? — спросил Аллейн.

— Совершенно верно, сэр.

— Хорошо. Давайте их сюда.

Он уложил кругляши обратно в конверт, сунул его в карман и перевел взгляд на лестницу, вверху которой стоял в ожидании Фокс.

— Следующий, — сказал он и подумал: «Как в очереди у дантиста».

Следующим был Полковник. Он сошел вниз размеренной поступью, расправив плечи, задрав подбородок и нащупывая каблуками ступени. Перед тем как войти в мастерскую, он подкрутил кверху кончики воображаемых усов.

После театральной выходки Гомеца, Полковника, осматривающий Санскритов, показался почти бесстрастным. Он замер на месте, несколько секунд разглядывал их, сохраняя молчание, и с выражением, почти неотличимым от достоинства, произнес:

— Какой позор!

— Позор? — переспросил Аллейн.

— Их убили.

— Определенно.

— Тела надлежит прикрыть. Отвратительное безобразие.

И словно бы спохватившись, Полковник прибавил:

— Меня от них тошнит.

Действительно, лицо его заметно меняло окраску.

Он повернулся к Санскритам спиной и присоединился к стоящему у окна Гомецу.

— Я категорическим образом протестую, — сказал он, успешно справившись с этой фразой, — против манеры, в которой проводится расследование. Я требую, чтобы меня выпустили отсюда.

— Увы, вам обоим придется немного подождать, — сказал Аллейн, увидев, что Гомец качнулся в сторону двери.

— Какое вы имеете право удерживать меня здесь? Вы не имеете ни малейшего права.

— Что ж, — мирно откликнулся Аллейн, — если вам угодно жаловаться, мы разумеется, зафиксируем ваши протесты, что, как я вижу, мистер Фокс и без того уже делает, и если вы настаиваете на том, чтобы покинуть эту комнату, вы сможете покинуть ее через минуту. Хотя, разумеется, в этом случае нам придется попросить вас поехать с нами в Ярд. А пока, приведите сюда Чабба, мистер Фокс.

Реакция Чабба, при всей ее скудости была, пожалуй, классической. Он вошел, по солдатски печатая шаг, отчего следовавший по пятам за ним Фокс стал вдруг напоминать старшину с полковой гауптвахты, произвел четкий разворот налево, увидел мисс Санскрит, остановился, вытянулся в струнку, неверящим тоном спросил: «Кто это сделал?» и упал в обморок — навзничь, как и положено хорошему солдату.

Полковник, видимо, вознамерившийся посоперничать с Чаббом по части предсказуемости реакций, сердито всхрапнул и сказал:

— Жалкое зрелище!

Чабб пришел в себя почти мгновенно. Один из констеблей подал ему стакан воды. Его подвели к единственному в комнате креслу, стоящему спиной к нише.

— Прошу прощения, сэр, — пробормотал Чабб, обращаясь не к Аллейну, а к Полковнику.

Тут глаза его вспыхнули и впились в Гомеца.

— Это ваших рук дело! — сказал он, покрываясь испариной и дрожа. — Так ведь? Вы сказали, что все устроите, и исполнили обещание. Устроили.

— Вы предъявляете обвинение мистеру Гомецу? — спросил Аллейн.

— Гомецу? Не знаю я никакого Гомеца.

— Мистеру Шеридану?

— Я не понимаю, что значит «предъявляете обвинение» и не знаю, как он это проделал, откуда мне? А только он вчера ночью сказал: если выяснится, что это они нас предали, то он им покажет. И сдержал свое слово. Показал.

Гомец рванулся к нему, словно распрямившаяся пружина — так внезапно и с такой злобой, что Гибсону и двум констеблям пришлось повозится, усмиряя его. Он изрыгал в сторону Аллейна короткие, бессвязные фразы, видимо, португальские, заплевывая свой синеватый подбородок. Замолк он, скорее всего, лишь потому, что исчерпал запас ругательств. Однако глаз с Аллейна он не сводил, отчего казался еще более опасным, чем прежде.

— Я вижу, к вам возвращается ваша прежняя нгомбванская форма. — сказал Аллейн. — Утихомирьтесь, мистер Гомец. Иначе нам придется посадить вас под замок.

— Дерьмо! — просипел Гомец и плюнул, впрочем неточно, в сторону Чабба.

— Жалкое зрелище. Чертовски жалкое зрелище, — повторил Полковник, похоже решивший взять на себя обязанности сценического хора.

Аллейн спросил:

— Никто из вас, случайно, не хватился пары перчаток?

Наступило молчание. Секунду-другую все оставались неподвижными, затем Чабб поднялся на ноги. Гомец, которого все еще держали два констебля, опустил глаза на свои поросшие черными волосками руки; Полковник сунул свои в карманы. И сразу после этого все трое, словно в едином порыве, принялись бессвязно и бессмысленно орать друг на друга, обвиняя каждый каждого в убийстве Санскритов. Конца этой сцене явно не предвиделось, но тут кто-то вновь принялся насиловать кнопку дверного звонка. И вновь, словно некто невидимый затеял повторно прослушивать звуковую запись спектакля, из прихожей донесся истерический женский голос.

— Я хочу видеть моего мужа! Не смейте! Не трогайте меня! Я пришла повидать мужа.

— Нет! — шепотом произнес Полковник. — Ради Христа, не впускайте ее! Не впускайте!

Однако она уже ввалилась в мастерскую, волоча за собой констебля, безуспешно пытающегося ее удержать. Двое других, стоящих у двери, от неожиданности опешили и уставились на Аллейна, ожидая распоряжений.

Аллейн взял миссис Кокбурн-Монфор за руку. Волосы ее торчали в разные стороны, глаза косили. Трудно было сказать, чем от нее пахнет сильнее — джином или духами.

Аллейн развернул ее спиной к нише и лицом к мужу. Он чувствовал, как ее покачивает.

— Хьюги! — произнесла она. — Ты ведь не сделал этого? Скажи, что не сделал! Хьюги!

Она пыталась высвободиться из рук Аллейна и подойти к мужу поближе.

— Я не могла больше вынести, Хьюги, — закричала она. — Одна, после того, что ты сказал. Куда ты пойдешь и что сделаешь. Я не могла не прийти. Мне нужно было узнать.

И точно так же, как незадолго до того Чабб обрушился на жену, Полковник обрушился на свою.

— Придержи язык! — взревел он. — Ты пьяна!

Она забилась в руках Аллейна и, борясь с ним, развернулась лицом к нише.

И завизжала. И вместе с визгом из нее потоком полились признания, настолько убийственные, что Полковник сделал яростную попытку наброситься на нее, так что Фокс, Томпсон и Бейли еле-еле его удержали. Тогда ее обуял ужас, она принялась умолять Аллейна не подпускать к ней мужа и в конце концов рухнула в обморок.

Поскольку положить миссис Кокбурн-Монфор здесь было некуда, ее полуволоком отвели наверх к миссис Чабб и оставили — безостановочно лепечущей о том, как плохо он с ней обращался, и как она поняла, когда он в слепом гневе выскочил из дому, что он сделает то, что грозился сделать. Все это записывал полицейский, оставленный в комнате наверху.

Внизу же Аллейн, не имевший ордера на арест, попросил полковника Кокбурн-Монфора проехать с ним в Скотланд-Ярд, где ему будет официально предъявлено обвинение в убийстве Санскритов.

— И должен предупредить вас, что каждое ваше…

Глава десятая

Эпилог

I

— Как только мы обнаружили тела, — рассказывал Аллейн, — стало ясно, что это дело рук Кокбурн-Монфора. Гончарня находилась под неусыпным наблюдением с той минуты, как Санскрит вернулся от квартирных агентов. Единственный пробел образовался, когда людей Гибсона отозвали по тревоге. Одновременно автомобильная пробка отрезала сержанта Джекса от двери, у которой торчал Монфор, так что по меньшей мере пять минут, если не дольше, фасад дома оставался полностью заслоненным грузовиком. За это время Монфора, уже начинавшего громко скандалить, кто-то из Санскритов впустил в дом, видимо, желая заткнуть ему рот.

Они очень спешили. Им еще нужно было добраться до аэропорта. Они намеревались улизнуть в ближайшие четверть часа, поэтому брат укладывал свиней, а сестра писала письмо агентам. Поэтому они оставили пьяного Полковника, который, увидев, чем они занимаются, на миг врос в пол, и вернулись к своим занятиям. Санскрит укладывал в ящик предпоследнюю свинью, сестра снова уселась за письмо. А Монфор, подойдя поближе, оказался между ними, взял со скамьи последнюю свинью и в приступе пьяной ярости ударил ею налево и направо. Ужас содеянного отчасти протрезвил Монфора. Перчатки у него были в крови. Он швырнул их в печь, вышел наружу и снова привалился к двери, то ли умышленно, то ли невольно. Фургон все еще загораживал его, а когда он отъехал, оказалось, что полковник как стоял, так и стоит на крыльце.

— А кто сообщил о бомбе? — спросила Трой.

— Полагаю, кто-то из Санскритов. Чтобы отвлечь команду Гибсона, пока они будут улепетывать в Нгомбвану. Исход покушения поверг их в панику, а мысль о Ку-Клус-Карпе в еще пущую. Они должны были понять, что их раскусили.

— Похоже, — сухо заметил мистер Уипплстоун, — что они не переоценили своих друзей.

— Что похоже, то похоже.

— Рори, насколько пьян был этот несчастный? — спросила Трой.

— Можно ли сказать что-нибудь о степени опьянения законченного алкоголика? Что-то, наверное, можно. Если верить его жене, а у нас нет причин ей не верить, пьян он был мертвецки и, покидая дом, грозился всех поубивать.

— Но вы все-таки считаете, что убийство было полностью непреднамеренным? — спросил мистер Уипплстоун.

— Да. Когда он начал трезвонить у дверей, у него не было сколько-нибудь связного плана. Одна лишь слепая пьяная злоба и желание добраться до Санскритов. Потом ему подвернулась та свинья, оказавшаяся в прискорбной близости от двух голов. Трах-бах, и он снова очутился на улице. С автомобильной пробкой ему попросту повезло, как нередко везет пьяным. Не думаю, что он вообще эту пробку заметил, не будь ее, он повел бы себя точно так же.

— Однако у него хватило сообразительности бросить перчатки в печь, — указал мистер Уипплстоун.

— Это единственное, что всерьез свидетельствует против него. Я бы не решился строить догадки относительно того, насколько его протрезвило осознание совершенного. Или насколько он преувеличивал свое состояние, когда разговаривал с нами. У него взяли кровь на анализ и уровень алкоголя в ней оказался астрономическим.

— Он, разумеется, будет утверждать, что действовал под влиянием выпитого, — сказал мистер Уипплстоун.

— Можете не сомневаться. И готов поспорить, это ему поможет.

— А что будет с моим бедным дурачком Чаббом?

— При обычном ходе дела, Сэм, ему предъявили бы обвинение в сговоре. Если до этого дойдет, то его прошлое — несчастье с дочерью — и давление, которое оказывали на него эти люди, несомненно, будут истолкованы как смягчающие обстоятельства. При наличии первоклассного адвоката…

— Об адвокате я позабочусь. Как и о залоге. Я уже сказал ему это.

— Вообще-то я не уверен, что против него будут выдвинуты серьезные обвинения. Если не считать ключицы «млинзи», серьезного ущерба от Чабба никто не претерпел. Мы предпочли бы получить от него исчерпывающие показания о заговоре в обмен на освобождение от судебного преследования.

Мистер Уипплстоун и Трой обменялись смущенными взглядами.

— Да, я все понимаю, — сказал Аллейн. — Однако задумайтесь на миг о Гомеце. Он единственный, не считая Монфора, организатор заговора, и если есть на свете человек, заслуживший все, что его ожидает, так это он. Для начала мы задержали его за подделку паспорта, обыскали его контору в Сити, якобы занимавшуюся импортом кофе и обнаружили свидетельства совершения кое-каких весьма сомнительных сделок с необработанными алмазами. А в прошлом у него еще числится отсидка в Нгомбване за преступление, которое иначе как омерзительным не назовешь.

— А что по части посольства? — спросила Трой.

— Хороший вопрос! Все происшедшее в этой опере-буфф, является, как мы неустанно себе повторяем, их внутренним делом, хотя и образует косвенный мотив в деле Монфора. Что до другого спектакля, — убийства посла, совершенного «млинзи», — то эта история на совести Громобоя и пусть мой старинный друг сам с ней договаривается.

— Я слышал, он завтра улетает.

— Да. В два-тридцать. Вслед за тем, как он в последний раз попозирует Трой.

— Ну знаете! — воскликнул мистер Уипплстоун, с вежливым благоговением покосившись на Трой. Трой прыснула.

— Не смотрите на меня с таким ужасом, — сказала она и к изумлению Аллейна, мистера Уипплстоуна да и к собственному тоже чмокнула последнего в макушку. Увидев, как порозовела кожа под его редкими, аккуратно причесанными волосами, она сказала: — Не обращайте внимания. Это мой портрет меня так раззадорил.

— Зачем же все портить! — с неслыханным молодечеством выпалил мистер Уипплстоун. — Я уж было отнес это на собственный счет.

II

— По всем канонам, если они существуют, — говорила Трой в половине двенадцатого следующего утра, — портрет не закончен. Но даже если бы вы отсидели еще один сеанс, не думаю, что я смогла бы с ним что-нибудь сделать.

Рядом с ней стоял, глядя на портрет, Громобой. Во все время позирования он не выказал застенчивости, обычной для натурщика, не желающего произносить банальности, и во все время ни единой не произнес.

— В том, что вы сделали, — сказал он, — присутствует нечто явственно африканское. — У нас пока нет выдающихся портретистов, но если бы они были, я думаю, они вряд ли смогли бы вас превзойти. Мне приходится постоянно напоминать себе, что автор этого портрета не принадлежит к числу моих соотечественников.

— Вряд ли вы смогли бы сказать мне что-нибудь более лестное, — призналась Трой.

— Правда? Я рад. К сожалению, мне пора: нам с Рори нужно кое-что обсудить да и переодеться мне не мешает. До свидания, моя дорогая миссис Рори, и огромное вам спасибо.

— До свидания, мой дорогой президент Громобой, — откликнулась она. — И спасибо вам.

Она подала ему перепачканную краской руку и проводила его в дом, где ждал Аллейн. На сей раз Громобой явился без «млинзи», который, как он сказал, занят в посольстве последними приготовлениями к отлету.

Они с Аллейном выпили на прощание по рюмочке.

— Визит получился несколько необычный, — заметил Громобой.

— Да, не совсем, — согласился Аллейн.

— Что касается тебя, дорогой мой Рори, ты проявил завидное умение обходить острые углы.

— Старался как мог. Не без помощи, если это правильное выражение, дипломатической неприкосновенности.

Громобой робко улыбнулся ему. Редкостный случай, подумал Аллейн. Обычно он либо разражается хохотом, сияя, словно маяк в ночи, либо хранит важное молчание.

— Итак, — сказал Громобой, — этих неприятных людей убил полковник Кокбурн-Монфор.

— Весьма на то похоже.

— Очень неприятные были люди, — задумчиво сказал Громобой. — Противно было прибегать к их услугам, однако — нужда заставила. Тебе в твоей работе наверняка приходится попадать в подобные ситуации.

Поскольку сказанное было чистой правдой, Аллейн не нашел, что ответить.

— Необходимость позволить им вновь обосноваться в Нгомбване вызывала у нас глубокое сожаление.

— Что ж, — сухо сказал Аллейн, — теперь сожалениям пришел конец.

— Вот именно! — радостно воскликнул Громобой. — Как гласит пословица, нет худа без добра. От Санскритов мы избавлены. Это приятно!

Аллейн, не находя слов, молча взглянул на него.

— Я что-нибудь не так сказал, старина? — спросил Громобой.

Аллейн покачал головой.

— А, я кажется понял. На горизонте опять замаячила пресловутая пропасть.

— И мы опять можем разойтись, назначив новую встречу где-нибудь в другом месте.

— Вот почему ты так и не задал мне некоторых вопросов. Например, до какой степени я был осведомлен о контр-заговоре против моего предателя-посла. Или о том, имел ли я сам дело с одиозными Санскритами, сослужившими нам столь добрую службу. Или о том, не сам ли я придумал, как заставить бедного Гибсона заблудиться в трех соснах нашего парка.

— Если бы только Гибсона.

На большом черном лице Громобоя обозначилось выражение крайнего огорчения. Он стиснул плечи Аллейна и крупные, налитые кровью глаза его наполнились слезами.

— Постарайся понять, — сказал он. — Мы свершили правосудие в соответствии с нашими нуждами, с нашими древними традициями, с нашими глубинными убеждениями. Со временем мы изменимся и постепенно эти черты отомрут в нас. Пока же, драгоценный мой друг, думай о нас… обо мне, если угодно, как…

Он поколебался и, улыбнувшись, закончил с новой ноткой в раскатистом голосе:

— …как о незаконченном портрете.

Кода

Очень теплым утром в самом разгаре лета Люси Локетт в красивом ошейнике, который, похоже, и самой ей чрезвычайно нравился, сидела на ступеньках крыльца дома номер один по Каприкорн-Уок, оглядывая окрестности и прислушиваясь к тому, что творилось в подвальной квартирке.

Мистер Уипплстоун нашел подходящего съемщика, и Чаббы готовили квартирку к его вселению. Внизу гудел пылесос, раздавались какие-то неравномерные удары. Из открытых окон доносились голоса Чаббов.

Сам мистер Уипплстоун ушел в «Неаполь», чтобы купить камамбера, и Люси, никогда на Мьюс не ходившая, ожидала его возвращения.

Пылесос замолк. Чаббы обменивались мирными замечаниями, и Люси, движимая приливом вошедшего в пословицу любопытства, присущего ее породе и полу, аккуратно спрыгнула в садик, а из него — в подвальное окно.

Имущество последнего обитателя этой квартиры уже вывезли, однако кое-какой сор в ней еще оставался. Люси для начала сделала вид, будто охотится на смятую газетную страницу, а после принялась копаться по разным укромным углам. Чаббы не обращали на нее внимания.

Когда мистер Уипплстоун возвратился домой, кошка сидела на верхней ступеньке крыльца, прикрывая что-то передними лапами. Она оглядела хозяина и коротко произнесла нечто одобрительное.

— Ну-ка, что у тебя там такое? — спросил хозяин. Он вставил в глазницу монокль и нагнулся, вглядываясь.

Это была маленькая глиняная рыбка.

Content

Нейо Марш
Чернее некуда

Глава первая Мистер Уипплстоун

I

II

III

IV

Глава вторая Люси Локетт

I

II

III

IV

Глава третья Катастрофа

I

II

Глава четвертая После катастрофы

I

II

III

IV

V

Глава пятая После полуночи

I

II

III

Глава шестая Ранний вечер в Каприкорнах

I

II

III

IV

Глава седьмая Прошлое мистера Шеридана

I

II

III

Глава восьмая Слежка

I

II

III

IV

Глава девятая Кульминация

I

II

III

Глава десятая Эпилог

I

II

Кода