Олег Петров

ИМЕНЕМ НАРОДА Д.В.Р

«Начиная с осени 1921 года г. Чита и ее окрестности стали местом целого ряда тягчайших преступлений. При этом как самый способ совершения этих преступлений и почти одинаковые приемы злоумышленников, так и быстрота, решительность и крайняя жестокость их действий, а равно отсутствие каких-либо следов дали основание предполагать, что преступления эти совершаются лицами, составляющими одну преступную шайку и занимающимися преступной деятельностью как ремеслом. Предположения эти скоро оправдались. После непрерывных, настойчивых наблюдений и поисков уголовному розыску удалось обнаружите преступную шайку с значительным количеством членов, спаянных дисциплиной, за малейшее нарушение которой провинившимся грозила смерть…»

Из постановления временно исполняющего должность Особого следователя Высшего Кассационного суда ДВР (1922 г.)

Вместо предисловия

1

В документальной и художественной литературе, в кинематографе и телесериалах, освещающих перипетии борьбы с уголовщиной после Октябрьского переворота 1917 года, вновь и вновь возникает фигура якобы знаменитого питерского налетчика Леньки Пантелеева. Различные версии его уголовных похождений, по сути, сводятся к тому, что это был неуловимый и дерзкий бандит, терроризировавший один из крупнейших городов России.

Но изучение преступных деяний Пантелеева показывает: численность возглавляемой им преступной группы была довольно малочисленной, а разбойная деятельность — непродолжительной. Тем не менее фигура Пантелеева овеяна таким ореолом криминальной «славы», что создастся впечатление — после 1917 года крупнее уголовного преступника не было.

Вместе с тем в 1921–1922 годах в Чите, тогда столице Дальневосточной республики, действовало организованное преступное сообщество, в которое входили только более сотни активных членов. Строжайшая конспирация, широкий подкуп, говоря современным языком, сотрудников органов правопорядка, преступный размах и фигура главаря — Константина Ленкова — полностью затмевают деяния и личность его питерского «коллеги». Достаточно сказать, что на скамье подсудимых по делу о шайке Ленкова в 1922 году оказалось разом 74 бандита. Такого процесса над уголовщиной российская Фемида не знает до сегодняшнего дня.

О том, как все это было, как уголовный розыск и органы государственной безопасности Дальневосточной Республики в 1921–1922 гг. вели борьбу с ленковцами, рассказывает эта книга.

В ней нет ни одного вымышленного факта, ни одного придуманного персонажа. Все фамилии, описываемые эпизоды и цитируемые документы, — подлинны. Книга основана на ранее неисследованных документальных источниках, хранящихся в Государственном архиве Забайкальского края. Орфография и пунктуация документов сохранены.

2

Исторический фон, на котором разворачивается действие романа, заслуживает некоторой характеристики.

В течение мая 1918 года во Владивостоке сконцентрировалось около 16 тысяч чехословаков — часть чехословацкого корпуса, которому по решению советского правительства был разрешен выезд по Транссибу на Дальний Восток для дальнейшего следования на родину. Но, как известно, в целях борьбы с большевиками корпус белочехов, как его называли, был активно использован для свержения новой власти в Приморье и обеспечения развертывания вооруженного Белого движения и иностранной военной интервенции: 29 июня 1918 года белочехи при поддержке так называемых «союзных десантов» свергли во Владивостоке советскую власть. Ранее, 18 июня, японские войска захватили Благовещенск, а 5 сентября белогвардейские силы вошли в Хабаровск. К этому времени на Дальнем Востоке насчитывалось только 73 тысячи японских штыков, не считая американского экспедиционного корпуса генерала Гревса.

Особо следует заметить, что к началу мятежа белочехов составами с ними были забиты практически все станции и разъезды Транссибирской магистрали от Омска до Владивостока. Пожар Гражданской войны и иностранной военной интервенции вспыхнул в Сибири практически повсеместно и достаточно организованно. В начале июля красным пришлось оставить Иркутск, 26 августа — Читу. Два года шла кровавая борьба, в результате которой белогвардейские силы и интервенты были вытеснены из Прибайкалья, Забайкалья и Восточного Приамурья.

Но у партизанских сил возможностей для полного освобождения Дальнего Востока, конечно, не было. От Советской России достаточной вооруженной помощи пока тоже ждать не приходилась: Гражданская война в центральной части, на западе, севере, юге РСФСР претерпевала самую драматическую фазу. Стояла задача, каким-то образом не только отдалить войну Советской России с Японией, но и, если это окажется возможным, обойтись без нее.

Решение этой задачи было найдено: создание «буфера» — нейтрального государственного образования. После длительных переговоров большевиков с различными политическими силами, 6 апреля 1920 года в Верхнеудинске (с 1934 г. — Улан-Удэ) была принята Декларация об образовании независимой демократической Дальневосточной республики (ДВР) и создании ее Временного правительства, а 28 октября 1920 года в Чите состоялась конференция представителей правительств освобожденных от белых и интервентов территорий — Приморской, Амурской, Сахалинской, Восточно-Забайкальской, Камчатской областей. Была провозглашена «демократическая республика с сохранением института частной собственности, проводящая политику добрососедского сотрудничества с окружающими республику государствами». Советизация ДВР на данном этане была признана недопустимой. Конференция 10 ноября избрала центральное правительство ДВР во главе с П. М. Никифоровым.

В январе 1921 года прошли выборы в Учредительное собрание ДВР. Социалистический левый блок из 382 мест получил 275 и явился решающей силой Учредительного собрания, принявшего Конституцию ДВР и декларировавшего суверенитет, независимость и самостоятельность нового государства, переход к ДВР договорных прав царской России на Китайской Восточной железной дороге, гарантию политических прав всем гражданам, отмену смертной казни и телесных наказаний. Была объявлена амнистия всем политзаключенным, принято обращение к иностранным государствам, призывающее их развивать с ДВР экономические отношения, инвестировать капиталы в промышленность республики. Столицей ДВР была объявлена Чита.

Из Москвы в Читу для укрепления «буфера» были направлены П. Ф. Анохин (с правами секретаря ЦК партии большевиков) и В. К. Блюхер — для реорганизации вооруженных сил республики — Народно-революционной армии (НРА). 27 июня 1921 года Блюхера назначают главкомом НРА и военным министром ДВР. Укрепление военной мощи ДВР являлось решающим условием всей дальнейшей жизнедеятельности республики, для которой первейшей задачей оставалось сохранение зыбкого мира с Японией, продолжение борьбы с белогвардейщиной, которую не устраивали дэвээровские порядки. В Приморье сосредоточилось более 18 тыс. каппелевцев, активизировавшихся после переворота во Владивостоке 27 мая 1921 года и образования там, в пику ДВР, монархистско ориентированного правительства братьев Меркуловых, опиравшегося на японские и белогвардейские штыки. Одновременно на Западное Забайкалье наступали дивизии барона Унгерна численностью около 13 тыс. сабель.

Между тем крайне тяжелая социально-политическая обстановка, сложившаяся в тот период в Забайкалье, породила волну уголовной преступности. Подняли голову не только старые уголовные «кадры», но и их новое «пополнение» — неудовлетворенная результатами борьбы за народную власть и установленными в ДВР буржуазными порядками довольно многочисленная прослойка бывших красных партизан, ожидавших с победой для себя льгот, привилегий и благ.

Глава первая

1

— Длюга, длюга!

Закемарившего после обеда под густой черемухой мужика тормошили два тощих, почерневших от щедрого забайкальского солнца китайца.

— Чево вам, узкоглазые? — Мужик сладко зевнул, недовольно кряхтя, сел, вмиг превратившись в рослую и плечистую глыбу, утер рукавом испарину на щеках и шее. Тяжелым взглядом, из-под роскошного русого чуба, окинул суетящуюся подле него парочку «ходей». — Никакого от вас спокою! Чево растрыщались, саранча?

— Длюга! Станция давай? Давай, длюга!

Внушительной лопатой-ладонью мужик припечатал крупного серого паута, впившегося в обнажившуюся голень, одернул книзу задравшуюся гачу ветхих бумазейных штанов.

— К паровику, што ли, в Куку отвезть?

— Кука, Кука! Да, да! Длюга! Станция! Станция Кука, Кука! — обрадованно закивали китайцы.

— А деньги, деньга у вас есть, отродье хунхузское? — Мужик красноречиво пошевелил-потер большим и указательным пальцами.

— Денега? — переспросил один из китайцев.

— Ага! Она самая. Денега, денега!

— Денега еся, еся! — закивал один из китайцев, улыбаясь щербатым ртом. — Станция, длюга, Кука, Кука!

— «Длюга»! — передразнил китайца мужик. — Обезьян тебе «длюга», мартышка плюгавая! Щас как! — Он лениво замахнулся.

Китайцы отступили на пару шагов, поскучнели, но прилипчиво топтались на солнцепеке, не уходили.

Мужик окинул ленивым взором крепко утоптанный пятачок у крыльца местной харчовки. Через настежь распахнутые двери просматривалось ее пустое нутро, только смурная некрасивая девка зло терла тряпкой тяжелую лавку возле такого же, крепко сбитого из сосновых плах длинного стола.

По кривой улочке, к серым от ветхости домам-развалюхам поодаль, плелась сонная от полуденного зноя собака, огорченная и разочарованная тем обстоятельством, что подле харчовки поживиться на этот раз не сложилось.

Мужик медленно повернул голову в противоположную сторону, но и в более зажиточной части Оленгуйского поселения никакого шевеления не наблюдалось. Жара всех загнала в тень. Желающими ехать на станцию, к вечернему паровику до Читы, не пахло. Дорога неблизкая, потому, ежели, окромя китайцев с узлами, никто у харчовки в текущий момент не маячит, стало быть, извозного фарта нынче не предвидится…

— Длюга! Денега еся, — снова приблизился один из китайцев, тряся в вытянутой руке пачкой мятых ассигнаций. Толщина пачки обнадеживала. По крайней мере овес, считай, окупится.

Мужик тяжело вздохнул. Выбор был невелик. Либо гнать пустую подводу до дому, либо заночевать в Оленгуйском до утренних ездоков. Заночевать, конечно, можно здеся и задаром. И даже с прибытком! Лошади травки похрупкают, а их хозяин к ядреной Ульянке под бочок подкатится. Еще и самогону нальет, шалава!..

Мысли ворочались в башке сонно и лениво — жара действовала и на них.

Возница посмотрел на застывшего в полупоклоне китайца, медленно и тягуче сплюнул ему под ноги и так же нехотя поднялся с расстеленного в черемуховой тени куска войлока.

Оба китайца оживились, заулыбались заискивающе.

— А чем, хода, тут промышляли-то? — спросил больше по привычке, чем для интересу.

Оба китайца внимательно уставились на него, явно вопроса не поняв.

— Ну, вы — мартышки! — засмеялся мужик. Смена настроения заметно омолодила лицо, а то со стороны глянь — на сороковник потянет. Ан нет, годков тридцать всего-то, пожалуй. И не мужик вовсе, а еще парниша удалой!

— Мартышки вы, мартыны! — На упругих щеках чуть продолговатого лица слегка обозначились ямочки. — На рассейской земле мышкуете, а говору не обучились! Че таки дурни-то? Вона я к вам кады хаживал, так лопотанье ваше вмиг освоил.

Парень повторил свой вопрос по-китайски. Удивление «ходей» его рассмешило еще больше. Он снисходительно вслушался в ответное лопотание, лениво подцепил с травы кошму, аккуратно скатал и положил в телегу.

— Хрен с вами, хунхузы! — Повернулся к китайцу, держащему деньги, цапнул из тощей горсти пачку и сунул ее себе за пазуху. — Щас лошадок запрягу — и покатим, «длюги» мои узкоглазые! Ага! Станция, станция! Кука! Пых-пых-пых! Ту-ту-ту-у!..

Китайцы в дороге переживали. Опоздать на паровик боялись. Опаска — понятно почему: лошади телегу вяло катят — жара, слепни да пауты достают. Но дорога бежит под поскрипывающие колеса, исчезает позади за кустами и могучими соснами, вьется то одним распадком, то другим.

А китайцы опять о своей тревоге на паровик не успеть лопочут. И опять приходится успокаивать неугомонных пассажиров — успеем на станцию, не впервой. Елозят, дышло им под ребра! От народец! А поди ж, тоже не все одинаковы. Возница усмехается. Это, кады он во первые разы в «маньчжурку» шастал, то вкругорядь ихние желтые хари одинаковы казалися. А потом — не-ет, разные! — различать начал. Оне-то, поди, тож, не сразу русскую морду одну от другой отличают.

— Привал, ходи, перекур! Лошадкам отдохнуть требуется! — Мужик спрыгнул с телеги, ласково похлопал пару гнедых по шелковистым щекам. — Взопрели, сердешные, обезьянов возить? Ничо-о…

Достал из кармана кисет, принялся сворачивать внушительную самокрутку. Один из китайцев вынул из кармана крашенной в черное чесучовой поддевки коробку папирос, протянул, угощая.

— Богато живете, ходи! — удивился возница.

Папиросу взял, понюхал, заложил за ухо, продолжил сворачивать «козью ножку». Китаец с папиросами, мелко кивая головой, протянул парню всю коробочку, достал спичечный коробок, чиркнул и поднес яркую фосфорную спичку.

— Ну, вы, прям, совсем баре! — хмыкнул парниша и внимательно оглядел своих пассажиров. — Значит, на прииске, лопочите, поработали? Фартово, видать, золотишко помыли…

Последнее — больше себе под нос пробубнил.

Он долго дымил самокруткой, пристально разглядывая китайцев. Под тяжелым взглядом они занервничали, засуетились, вновь принялись, старательно и заискивающе улыбаясь и мешая родные и русские коверканные слова, уговаривать возницу поторопиться.

— Щас, щас, чево раскудахтались! — широко, обезоруживающе улыбнулся парниша, неторопливо обошел, поправляя постромки, лошадей, вернулся к передку телеги, тронул пятерней сыромятные вожжи.

А потом, быстро выхватив из-под своего, оборудованного в передке телеги сиденья — доски, обмотанной тряпьем, — острый плотницкий топор, с кхеканьем, почти без размаха, ударил сверкнувшим лезвием ближнего из китайцев по темени, разваливая череп!

Рванул молча топор назад, тут же бросая гибкое, сильное тело ко второму, остолбеневшему от увиденного, полоснул мощным ударом по тонкой, с набухшими коричневыми жилами шее! И сразу же отдернул руку, чтобы на засаленный рукав рубахи не попала брызнувшая фонтанчиком алая кровь.

— От так от, макаки! И неча тут лопотать не по-нашенски! — выкрикнул, тяжело дыша.

Аккуратно положил топор на землю, вынул из-за уха дареную папиросу, повернулся к первому из убитых и, не отвода взгляда от страшной раны с пузырящимися кровью мозговыми ошметками, уверенно сунул руку в карман чесучовой поддевки китайца. Достал коробок со спичками, чуть подрагивающими пальцами чиркнул фосфоркой по штанам, прикурил, глубоко затягиваясь. Прислушался.

За кустами чирликала невидимая пернатая мелюзга, где-то далеко дробил дятел, а когда он замолкал, откуда-то — еще дальше в лесной глубине — подавала голос кукушка.

— Давай, давай, беспутая, не останавливайся, — криво усмехнулся мужик, — набирай мне годки. Я жить собираюсь долго…

Он докурил папиросу до начавшего тлеть мундштука, сплюнул и вдавил окурок каблуком в песок дорожной колеи. Потом, глубоко вздохнув, тщательно вывернул карманы жертв, не побрезговал пошарить за пазухами у китайцев, перебрасывая все находки в телегу, и только после этого схватил одного из убитых за ноги и шумно, треща валежиной, потащил в густые багуловые кусты. Отмахиваясь от потревоженной мошкары, вернулся за вторым трупом, отволок его туда же.

Безжалостно наломав с пары растущих у дороги молодых сосенок охапку пышных, больших лап, в ярко-зеленой густой бахроме мягких игл, отправился с ними обратно к кустам, завалил тела хвоей. Отошел на пару шагов, придирчиво оглядывая, выругался, скривившись, и повторил процедуру с сосновыми ветками. Вот теперь китаезы вполне сносно укрыты.

Мужик вернулся к телеге, перебрал извлеченное из карманов убитых, негромко матерясь, принялся распутывать поклажу своих недавних пассажиров — аккуратные узлы из тонких суконных одеял. Тщательно, оценивающе изучая и прощупывая каждую тряпку — рубаху или портянки, штаны, душегрейки, — перебрал содержимое узлов.

Наконец, обнаружилось главное, что растянуло красиво очерченные, чувственные губы в довольной ухмылке: неказистый плотный холщовый мешочек, увесистость которого при довольно скромных размерах была не просто приятной — радовала!

Мужик оглянулся по сторонам, замер на мгновение, внимательно слушая тишину, потом старательно заховал мешочек в солому на передке телеги. Столкал китайское шмутье обратно в связанные узлом одеяла, по-хозяйски пристроил поклажу под солому сзади.

Уже привычно вынув из кармана штанов папиросную коробку, снова закурил. Попыхивая зажатой в углу рта папиросой и что-то мурлыкая себе под нос, поднял с травы топор, оглядел его, и, довольно кивнув, вернул в телегу на прежнее место.

— Ну че, милыя, застоялись?! — весело прикрикнул возчик на напряженно застывших лошадей. — Да не коси ты глазом, не фыркай! Невры побереги! — И уже захохотал в полный голос. Уморили, гнедые, до коликов: коняга, она, конечно, животина скотская, но, умная, понимат, что он с узкоглазыми-то сотворил. Ниче, переживут гнедки, переживут.

— А ежели вы, черти старые, больно нервные и пугливые — отдам на городску мыловарню! Н-но! Поехали, зверюга, домой, порадуем мололуху да малого гостинцами от обезьянов!.. Давай-давай, савраски, почитай, еще червонец верст нам с вами по жаре телепать! Да-а-вай! — уже во все горло орал парниша, покидая страшное место…

2

В этот ветреный мартовский полдень министр внутренних дел Дальневосточной республики Александр Александрович Знаменский вернулся к себе в кабинет явно не в духе.

И было от чего: заседание правительства закончилось не в его пользу. На шею вешали «железку» — железнодорожную милицию, до сей поры обособленно действовавшую при Минтрансе ДВР. Передача «железки» в МВД означала одно: теперь это целиком и полностью его, Знаменского, хлопоты — обеспечивать новый придаток пайками и обмундированием, оружием и иным довольствием. Подобной головной боли министру хватало и по территориальной милиции. Но какова была физия у дородного министра транспорта — удовольствие, подлец, скрыть не мог! От такого ярма освободился!

Знаменский в сердцах швырнул черной кожи портфель на стол, достал из кармана огромный носовой платок, вытер вспотевший лоб, потянулся было к графину с водой, но тут затренькал высокий черный телефон.

Министр с недовольным видом снял сверкающую начищенными латунными частями эбонитовую трубку, поднес ко рту загнутый раструб.

— Знаменский у провода, слушаю. А-а, весь внимания! Все злорадствуешь?! Да я слышу по голосу… Нет? Когда бы я тебя, дорогой, не знал! Сбагрил мне свое войско, а теперь еще и с просьбами! Занятно… Что? Так… Так… Ха-ха-ха!.. Луч света в темном царстве! Что? Да нет, это я так… И, что ты думаешь, буду возражать? А вот и не буду! Не понял? Да забери ты его! Пожалуйста! Рады, так сказать, стараться-с! Самым немедленным образом, безотлагательно, сиюминутно издам приказ и проведу, как откомандированного для выполнения задания особой важности… Ха-ха-ха! Причитается с тебя, дорогой! Что? Согласен! Ну, до встречи!..

Хлопнул трубкой об аппарат, довольно постучал пухлыми пальчиками по зеленому сукну обширной столешницы, уставленной всевозможными канцелярскими прибамбасами, толкнул уточкой закачавшееся пресс-папье.

Звонил министр транспорта. Легок на помине! Просил оставить у него Проминского. Желает его определить особым уполномоченным на станцию Маньчжурия. Торговля и перевозки растут, масса проблем, посему, дескать, надо бы этот участок укрепить. И, мол, с Проминским переговорил, тот не против. Ха, да ради бога! Одной головной болью меньше! Этому большевичку вечно все не так, да не эдак… Ох, и попортил он ему, Знаменскому, крови!.. Больно умный! Вот и пусть там, с китайцами, умничает!

«Кровь портил» министру Знаменскому уполномоченный ЦК РКП(б) по организации милиции в ДВР Леонид Иванович Проминский, сразу же после освобождения Читы от семеновщины прибывший сюда и активно взявшийся за дело.

Дилетантом в милицейских вопросах Проминского не назовешь: ранее руководил милицией в Иркутске и Владивостоке. Но Знаменский увидел в нем соперника. Дышит, большевистская бестия, в затылок! Удалось провернуть незамысловатую, но удачную комбинацию: под благовидным предлогом перевести господина-товарища Проминского в другое министерство — транспорта. Дескать, для создания и укрепления железнодорожной милиции, тогда подчинявшейся Минтрансу.

«Тьфу ты! Так удачно тогда спровадил, а с этой передачей мне чертовой „железки“, чуть было назад не заполучил», — облегченно подумал Знаменский после звонка коллеги из транспортного ведомства.

Нажал кнопку медного звонка, вызывая из приемной секретаршу.

— Вероника Иннокентьевна, попрошу вас, голубушка, подготовьте приказ по министерству…

А вечерком обмыли это дело с коллегой из Минтранса в шикарном «Даурском подворье». Шустовским коньячком из старых запасов хитрого ресторатора…

Назначенный правительственным приказом в ноябре 1920 года на свою высокую должность Александр Александрович Знаменский являл собою типичный образец кабинетного чиновника.

Вступив в семнадцатом году в партию эсеров, он волей-неволей оказался втянутым в борьбу с белогвардейцами и интервентами. Поначалу участвовал в организации подполья в Благовещенске, затем постепенно вышел на одну из первых ролей в штабе партизанских сил Приамурья.

В период разгрома партизанского движения скрывался в одиночку, потом, вовремя сориентировавшись, примкнул к возрожденной повстанческой армии. Уровень образованности, старые связи помогли ему вновь занять руководящее положение, создать себе авторитет народного вожака.

Взлет до министра для него, выходца из чиновничьей, средней руки, семьи, был своего рода осуществлением жизненной мечты. До такой высоты в роду Знаменских никто не подымался, и это кружило голову.

Впрочем, в силу своей, довольно авантюрной натуры, Александр Александрович всегда тяготел к шапкозакидательству, умел красиво и эффектно доложить об успехах, ненавязчиво напомнить о своих былых партизанских заслугах и «революционном стаже». А посему — был на слуху и на виду. Что, собственно, при дележе правительственных портфелей в только что учрежденной республике свою роль и сыграло.

От собственной значимости Знаменского распирало до такой степени, что он искренне полагал: каких-либо проблем для него на высоком посту не существует. «Куда как грозные вражьи силы одолели, — любил говаривать министр, — и с уголовщиной покончим в два счета!»

Понятно, что в окончательной победе над уголовным миром никто и не сомневался. Другое дело, что не помешала бы более трезвая оценка обстановки, как и детальная выработка тактики борьбы с преступностью. Простейший анализ ситуации свидетельствовал о том, что новый враг силен и коварен, быстрой победы ожидать, увы, не приходится.

Но занятого самолюбованием министра всякие там анализы и оценки интересовали менее всего. Он любил сидеть с важным видом на заседаниях и совещаниях, изрекая обтекаемые фразы о важности борьбы с преступностью, высыпал на подчиненных ворох по сути пустых указаний по мелким вопросам реформирования милиции. Больше увлекался разработкой форм отчетности с мест, одновременно окружая себя ореолом крайней государственной загруженности, неимоверной занятости и чинопочитания.

Попасть на прием к министру и, тем более, быстро решить какой-либо вопрос по существу, было делом невероятным. А если чей-то рапорт или прошение оказывались-таки на министерском столе, — неспешно препровождались Знаменским в канцелярию с ничего не значащей резолюцией или переадресовывались начальнику Главного управления милиции Колесниченко. Последнее для рапортующего или просителя было удачей.

3

Николай Иванович Колесниченко представлял прямую противоположность равнодушному и вальяжному чинуше Знаменскому. Юрист по образованию, закончивший Томский университет, Колесниченко в 1917–1918 годах возглавлял военно-милицейские части народной охраны во Владивостоке, ранее, с марта до осени семнадцатого, ревкомом безопасности Томской губернии избирался начальником милиции Томска. В Читу приехал из заграницы, после длительной секретной командировки. Что это была за поездка, куда, в Чите об этом не ведали. По документам же, Колесниченко прибыл из Владивостока с должности краевого Правительственного инспектора Народной милиции.

Невысокий, крепкого телосложения, с чуть прищуренными умными серыми глазами на интеллигентном лице и густой шапкой волнистых темных волос, всегда аккуратно одетый — как правило, в гимнастерку, туго перепоясанную широким кожаным ремнем, — Николай Иванович по складу ума являлся прирожденным штабистом, обладал незаурядными организаторскими способностями, поразительным умением четко отслеживать складывающуюся обстановку. С первых дней своего вступления в должность довольно активно взялся поставить всю деятельность милиции на законную основу, регламентировать ее работу, права и обязанности.

Колесниченко первым заговорил о необходимости выработки закона о милиции ДВР, инструкций милицейской службы. Немедленно обязал начальников областной и городской милиции ежедневно являться к нему с утренними докладами обо всем происшедшем за истекшие сутки в области и столице ДВР, потребовал ежемесячных письменных рапорт-отчетов. В первую очередь о выполнении инструкций и руководящих указаний, составление которых было у Колесниченко явной слабинкой, но в отличие от Знаменского указаний не пустопорожних, а наполненных самыми насущными для милиционеров проблемами и предложениями по существу, без «воды».

Вот и сейчас Николай Иванович с карандашом в руках изучал очередной рапорт начальника Читинской городской милиции Сержанта:

«Доношу: 1. Инструкция по делопроизводству мною преподана всем нач. участков. 2. Инструкций и уставов старой полицейской службы нет. Дополнительно доношу о срочных и неотложных нуждах гормилиции, как-то: а) совершенно не выдавалось обмундирование с момента организации милиции; б) не получено продовольственного пайка как на сотрудников так и на их семейства за январь и далее, а выдававшееся ранее не приходилось по установленной норме; в) для более продуктивной работы по борьбе с уголовной преступностью необходимо вести регистрацию преступников с применением дактилоскопии и фотографирования, увеличить штат уголовного розыска. Средства на данные мероприятия и другие неотложные нужды уголовного розыска не отпускаются, что тормозит успешному делу борьбы с уголовной преступностью».

Пункт «в» убедил внести в рапорт помощник начальника городского отделения уголовного розыска Сметанин, напомнив Сержанту и начугро Гадаскину про полезность имевшегося ранее в милиции уголовно-разведочного бюро.

Написал в своем рапорте начальник городской милиции и о необходимости откомандирования в распоряжение начгормилиции до двухсот бойцов-народоармейцев, для укрепления милицейских рядов.

Колесниченко руками и ногами был за все эти предложения. Читал рапорт Сержанта и скрипел зубами от досады: мало чем мог помочь практически.

Определенные надежды он возлагал на возможности Народно-революционной армии ДВР. Еще месяц назад, на свой страх и риск, через голову Знаменского, обратился к военному министру. Блюхер обещал посодействовать с пополнением милиции демобилизуемыми народоармейцами и в снабжении оружием. Вот только, как скоро это произойдет? Ведь и армия не роскошествует, да и дела на западном и восточном направлениях пока не радуют. Хорошо, что Блюхер прекрасно понимает, что разгул уголовщины в тылу войск — бомба замедленного действия, которая может рвануть в самый неподходящий момент.

Николай Иванович поднялся из-за стола, подошел к окну. В густеющих сумерках одиночные прохожие ускоряли шаг.

Да, фланировать после шести вечера даже по центральным читинским улицам мог отважиться далеко не каждый, тем более в одиночку. Читинский обыватель стремился к этому времени оказаться дома, за крепкими дверными запорами и зашкворенными оконными ставнями.

Став столицей обширной Дальневосточной республики, Чита захлебывалась в волне краж, грабежей и убийств. В новоиспеченном стольном граде собралось множество самого разнообразного преступного сброда: карманники и домушники, медвежатники и карточные шулеры, конокрады и мошенники.

Впрочем, явного деления на уголовные «профессии» не существовало. Как удавалось, так и грабили. А самый простой способ избавиться от нежелательных свидетелей — убить! За годы Гражданской войны и еще продолжающейся на Дальнем Востоке интервенции человеческая жизнь обесценилась до копеечного уровня.

Для достижения своих целей преступники не останавливались ни перед чем. Ежедневно в их ряды вливались обнищавшие крестьяне и горожане, довольно многочисленной становилась в бандитской среде прослойка бывших партизан, явно недовольных установившимися в ДВР государственными порядками.

«Ишь ты, как повернуло-то, — гудели они промеж собой, — кады япошек с белочехами и семеновщиной рубили в капусту, нужда в нас была великая, а теперя?! Накося-выкуси! Выходит, воевали за здорово живешь? Да кабы и в самом деле по-здоровому бы зажили… Куды с добром! Шрапнельных яблочек, свинцовова гороху наелися досыта, а что до настоящих яблочек и пирогов, так уселися кушать другие, побойчей! Мы кровь-пот проливали, а толстопузые мошну набивали! Теперя потрясли деньгой и ан — на коне! Апельцыны с чоколадой в ресторациях трескают, мать их!..»

Бравые орлы минувших битв наивно полагали, что немедленно после отгремевших залпов начнется раздача наград и благ. И при этом никто не будет обделен. По боевым заслугам и вкладу в партизанскую борьбу каждому и воздастся.

В это искренне верили не только темные крестьянские души, чье участие в боях, как нередко бывало, ограничивалось обороной собственной деревни. Убеждена была в этом и часть партизанских вожаков, теперь претендовавших на высокие государственные посты в министерствах и ведомствах ДВР. Понимание, что методика сабельных рейдов и атак малоприменима в налаживании мирной жизни и общественном обустройстве, а иного опыта участия в государственных делах они не имеют, — такое понимание в сознание лихих партизанских рубак, особенно командиров, входило плохо.

Зато другое лежало на поверхности: опять отовсюду повылазили лоснящиеся буржуйские морды, засели за дорогущие прилавки, за зеленого сукна двухтумбовые столы в присутственных местах, на автомобилях раскатывают, в ресторанах деньги пачками просаживают. И это все при том, что простой люд, как жрал лебеду, как получал хлеб из отрубей на скудные продпайки, так и остался при оном «казенном антиресе».

И не праведное ли в таком случае дело — растрясти буржуйские запасы, куркульскую мошну и отдать народу все, что у него снова обманом выманили?.. Лихая партизанская вольница за несколько огненных лет напрочь отучила многих от былых мирных занятий, отвлекла от земли. Кое-кто и желания-то на возврат не испытывал! Оставались в армии, занимаясь привычным военным ремеслом, в других военизированных структурах. Но — это те, кто принял новую власть или хотя бы увидел в службе этой власти честный способ мирного существования.

Другим, которых было немало, обладание оружием кружило голову. Дернуть винтовочный затвор и махом решить возникшую перед хозяином винтовки проблему — нравилось и устраивало. Простотой решения. А еще — тем, что не надо себя загонять в какие-либо рамки подчинения, дисциплины. Хотелось прежней партизанской вольницы, а гладкое винтовочное ложе или рубчатая рукоятка револьвера в ладони так о ней, забубенной вольнице, напоминали!

Потому, когда ожидание манны небесной от новых властей прошло, не столь уж мало народу взялось промышлять разбоем на дорогах и улицах, благо вооружения хоть отбавляй, а средства для житья-бытия добываются наверняка. В общем, и сыт, и пьян, и нос в табаке, ежели не из робких да при «винторезе» или «нагане», на худой конец, шашка или бомба тоже сойдут…

Оружия в свободном владении и действительно было хоть пруд пруди. Колесниченко как раз и готовил проект недавнего распоряжения правительства ДВР о сдаче всего незаконно находившегося на руках населения вооружения. Приносили. А кто-то просто выбрасывал на улицу. Вот уж на что сознательный и революционный люд — железнодорожная рабочая косточка! — проживает на Дальнем вокзале, а только за две недели после публикации в читинских газетах правительственного распоряжения в этом районе города милиционеры изъяли и подобрали на улицах (!) около 900 стволов разных калибров и систем.

Но Николай Иванович знал: значительная часть «наганов» и трехлинеек, «маузеров» и «берданок», «браунингов» и «арисак» осела у преступного сброда. И пускались стволы урками в дело без малейшей задержки.

Знал Колесниченко и другое. У только что родившейся Дэвээрии какой-либо значимой силы, могущей противостоять бандитскому разгулу, фактически-то пока и нет.

Поначалу, по инерции, общественный порядок пытались охранять остатки семеновской милиции, вернее, тех городских и сельских милицейских сил, что остались после бегства атамана.

В верхах, к счастью, это сразу оценили по-государственному: осенью 1920 года, буквально через несколько дней после освобождения Читы от интервентов и белогвардейцев, по предложению управляющего внутренними делами ДВР Герасима Аршинского, Облнарвоенком — тогдашний орган высшей власти — образовал Забайкальское областное управление милиции с возложением обязанностей его начальника на известного партизанского вожака Василия Михайловича Сокол-Номоконова.

4

— Что же вы, товарищи дорогие, делаете! — обескураженно, но с плохо скрываемым удовольствием от оказанной чести, взялся было возражать на заседании областного ревкома прославленный партизанский командир. — Дело-то во многом незнакомое. Я уж и забыл когда, да и кем — простым милиционером — был! А тут — каков размах! Целая область, товарищи! Человек со знаниями соответствующими, с обучением нужен. А моего опыта…

— А японцев и семеновские морды бить, где обучался?! — выкрикнул весело кто-то от стола президиума. Все одобрительно зашумели и голосовали единогласно, потому как биографию Сокол-Номоконова знали.

Участник революционных событий 1905 года, которые для него закончились заключением в Нерчинскую тюрьму. Потом, с весны семнадцатого, член Успенского волостного комитета общественной безопасности в селе Ключевском, Василий Сокол-Номоконов, с наступлением советской власти, как наиболее грамотный, закончивший двухклассное училище, был выдвинут на милицейскую работу — на станцию Куэнга, обслуживал по железной дороге плечо Приисковая — Куэнга до конца августа восемнадцатого. После падения советской власти ушел в тайгу в составе первого в Забайкалье партизанского отряда под командованием Ивана Кузьмича Бурдинского.

Отряд просуществовал недолго, был разгромлен. Чудом остался жив Василий Михайлович. Но когда снова начали собираться партизанские силы, — он в первых рядах: в августе девятнадцатого уже командует Зиловским особым крестьянским летучим партизанским отрядом, ощутимо «щиплет интервента», объединяет вокруг своего отряда разрозненные партизанские силы, становится крупным вожаком: в апреле двадцатого в составе специальной делегации ведет переговоры с японским командованием на станции Гонгота, а с лета возглавляет все повстанческие силы в районе Сретенска, Нерчинска и Новотроицка. В октябре превращается в кадрового военного: назначается командиром 5-й стрелковой бригады Народно-революционной армии.

Но ненадолго. Облнарвоенкому виднее — вот и назначили на главную милицейскую должность в области. На тот момент, 23 ноября 1920 года, Сокол-Номоконов всю милицию ДВР представлял в единственном числе. А задачу решить надо неимоверно сложную: в кратчайшие сроки разобраться, что собой представляют остатки созданной при семеновцах милиции, провести чистку и — самое главное — набрать свежие, революционного духа кадры для борьбы с преступностью.

Уже через месяц стала вырисовываться структура новой милиции. Помимо Забайкальского создавалось еще четыре областных управления милиции: Прибайкальское, Приамурское, Амурское и Приморское. Организующим органом милиции Дальневосточной республики стало учрежденное Главное управление милиции.

Областные управления делились на уездные отделы (за исключением Забайкальского, в которое входили пять уездных управлений), а те, в свою очередь, — на участки во главе с участковым начальником милиции, которому подчинялись в каждой волости надзиратели милиции или волостные милиционеры. Вместе с тем при каждом участке создавалась пешая команда в количестве 25 младших и двух старших милиционеров. К тому же при уездных отделах числилось по старшему и младшему агенту УР — уголовного розыска.

Читинская городская милиция выглядела посолиднее. С учетом того, что Чита — город столичный, особый статус получила и милиция: выведена из подчинения начальнику Забайкальской областной милиции, напрямую подчинена Главупру. При Читинской гормилиции образовали отделение уголовного розыска, адресный стол, канцелярию начальника милиции. Сформировали и отряд конной милиции, для более спешного реагирования на разбойные вылазки. А читинское городское отделение угрозыска — вообще отдельное, самостоятельное подразделение в системе правоохранительных органов Республики. Свободные сыскари!

Самостоятельно действовали железнодорожная и водная милиции. Первая свои функции в полосе отчуждения железной дороги выполняла постоянно, а водную разворачивали за две недели до начала навигации, и действовала она на водоемах еще три недели после вставания рек. На зимнее время в водной милиции решили минимальным штатом обходиться — по потребности охраны мест зимних стоянок судов. И так — до весны, до ледохода.

Структура — это хорошо. Но где людей брать толковых? А милицейские штаты предполагались немалые: в поселениях до 8 тысяч жителей — один милиционер на каждые 400 человек населения, если в населенном пункте жителей было больше, но не свыше 80 тысяч, то «к исчисленному составу» добавлялось еще по одному милиционеру на каждые 500 человек, а в городе с населением более 80 тысяч — один дополнительный страж порядка на каждые 600 горожан. И зачесал тут затылок новоиспеченный милицейский начальник Сокол-Номоконов. Но на то и носил он гордую приставку к фамилии, свое славное партизанское прозвище — Сокол! — чтобы ни в какой ситуации духом не падать, да еще и других бодрить.

Глава вторая

1

«В виду организации по области милиции срочно требуются знающие дело агенты милиции на должности как-то: начальников участков, их помощников и волостных милиционеров. Желающие поступить на означенные должности должны подать прошение, заверенное местным облнарревкомом, свидетельствующее о их безусловной честности и политических убеждениях. Порядок подачи прошений следующий: в г. Чите начальнику Вост. Заб. Обл. милиции, в уездах начальникам уездных милиций и в участках начальникам участковых милиций…»

— Ну, чудеса! — усмехнулся Бойцов. — Вначале со всей своей революционной беспощадностью чистки устраивают, а теперь объявлениями зазывают.

Иван Иванович Бойцов, которому не так давно исполнилось 45 лет, силой и здоровьем обделенным себя не считал, но с октября прошлого года пребывал в безработных, по закрытию вследствие реорганизации Читинского уездного воинского присутствия. Больше года он исполнял при воинском начальнике секретарские обязанности, а теперь, вот, увы…

Отложив в сторону измятый, с оторванным кем-то явно на самокрутку краешком листа, номер «Дальне-Восточной Республики», где было жирно пропечатано объявление о наборе на службу в милицию, Иван Иванович задумчиво окинул взглядом убогое убранство небольшой комнатенки. Через знакомого ее удалось задешево снять на втором этаже городского Вольного пожарного общества.

Здесь Бойцовы и расположились вшестером. За комнатенку платили мизер, но при скудном жалованьи жены Бойцова, Екатерины Ивановны, и эти гроши создавали в семейной кассе заметный убыток. Остальные копейки утекали на четверых ребятишек, старшему из которых, Кольке, неполных четырнадцать. Когда бы главе семейства с постоянной службой определиться…

Эти месяцы после увольнения Иван Иванович подрабатывал, где только мог. Поначалу удалось устроиться возчиком на дровяные подводы, потом мешки на складах ворочал… Побросала судьба за пяток последних лет.

У матери их было трое, но в шестнадцатом младших сестренок в могилу свел тиф, а вскоре умерла и мать. Сколько Иван помнил, сердцем маялась, рано схоронив мужа и оставив здоровье на красильной фабрике в Красноярске. В столицу Енисейской губернии они перебрались из родного села Сулобузинское Красноярского уезда после смерти отца. Батя в свое время образование получил немалое — окончил четыре класса церковно-приходской школы. Свои знания всемерно старался детям передать. Поэтому домашнее обучение сделало из Ивана человека вполне грамотного.

К тому же обнаружился у него и своеобразный дар — какое-то необыкновенное чутье на правильность и грамотность письма, и красивый писарский почерк проявился. Посему шестнадцати годков Ивана взяли письмоводителем к мировому судье. Помимо прочего, освоил, как дознание по уголовным делам проводить, другие юридические премудрости — через самообразование и подсказы грамотных людей.

Женился Бойцов поздно, двадцати девяти лет. Через два года родился первенец. Потом молодая семья в поисках лучшей доли переехала в Читу. Здесь родился в тыща девятьсот девятом второй сын — Ванька, а в двенадцатом году жена принесла дочку, которую окрестили Зоей. Накануне мировой войны Бойцовы обзавелись пополнением — на свет появился Миша.

На Русско-японскую войну Бойцова не призывали: работал тогда в уездном воинском присутствии, зарекомендовал себя с полезной стороны. Но когда загремела Русско-германская, — мобилизовали в 720-ю пешую дружину ополчения, расквартированную на станции Даурия. Здесь канцелярскую полезность тридцативосьмилетнего новобранца вскоре приметили. Начальник воинской команды назначил Бойцова старшим писарем комендантского управления Даурского гарнизона.

Февральско-мартовские пертурбации семнадцатого… Гарнизон зашумел, солдатня сорвала голоса на митингах, избирая батальонные и ротные комитеты. Все нацепили красные банты, правда, вскорости поснимали, но атмосфера накалялась, росли недовольство и злость, особенно против офицерских чинов и тех, кто подле оных ошивался.

Понятно, что штабных относили к таковым. На «писарчуков» всегда смотрели косо: пером скрипеть — не на плацу или полевых занятиях стынуть. К тому же иные штабные солдатики порой без меры кичились своей привилегированностью и знанием того, что простой массе недоступно. Линейные (строевые) ополченцы, мягко говоря, зуб имели на канцелярских крыс, особенно с кончиной старых порядков. Хриплый вопль «Долой!» мог стать кое-кому и приговором.

От греха — подальше. Совершенно без оснований к тому Бойцов поддался уговорам двух сослуживцев из писарской команды: тайком укатили в Читу, домой, благо революционно митингующей Даурии ни до кого уже не было дела, дезертиры отваливали восвояси пачками. А Иван рвался к семье, осознавая, как в это смутное время он там нужен.

Устроиться в Чите удалось по своему профилю — помощником столоначальника в управлении городской милиции, а несколько месяцев, с марта до августа восемнадцатого, пока белочехи в Читу не нагрянули, Иван даже исполнял обязанности участкового начальника по 2-му участку гормилиции.

Потом Бойцов уволился — не мог он при белых в милиции работать. Политикой голова забита не была, но видеть творимый произвол и быть к нему даже косвенно причастным…

Подрядился грузчиком на дровяной извоз, пока в апреле девятнадцатого не открылась вакансия писца в Читинской уездной земской управе. Потом, совершенно случайно, встретил Иван своего бывшего даурского коменданта. Протекция последнего позволила заново поступить в воинское присутствие…

Многое вспоминалось в эту вьюжную январскую ночь нового 1921 года Ивану Ивановичу. Подумалось, что вообще-то заманчиво звучит прочитанное объявление. Хотя… Кто знает, времена нынче смутные, могут придраться к былому секретарству в семеновской воинской конторе, пусть ничего там крамольного и не было, нудная писарская работа за кусок хлеба…

Иван отщипнул нагар с оплывшей свечи, свернул из газетного обрывка и ссуженной соседом-пожарным махры цигарку. Засветив земляничкой огонька, задул огарок и вышел на темную и холодную лестницу, чтоб домочадцев смрадом табачным не травить…

А с утра закрутили неотложные заботы о пропитании семьи. Знакомый сообщил, что опять есть возможность подзаработать на железнодорожных складах, за разгрузку вагонов якобы даже мукой могут рассчитаться. Бойцов поспешил на Дальний вокзал, в железнодорожные тупики. Вернулся поздно, усталый и голодный, но крайне довольный заработанным — десятифунтовым мешочком серой муки. Жена встретила озабоченно:

— Ваня, тут до тебя приходили. Важный такой военный спрашивал…

— Военный? Важный, говоришь?

— Дюже, Ваня. При ремнях и нагане.

— А из себя какой?

— Круглолицый, в годах уже, усы щеточкой. Да! И в очках! Сказал, что еще зайдет, завтра, часов в восемь вечера…

Назавтра Бойцов вернулся домой пораньше. Весь день он не мог отделаться от ощущения, что предстоящая встреча несет в себе нечто важное и существенное для него.

Так и оказалось.

2

— Ну-те-с, давайте будем знакомиться. — Гость соответствовал портрету, который вчера нарисовала Ивану жена. — Фамилия моя Сокол-Номоконов, по имени-отчеству Василием Михайловичем зовусь.

— Иван Иванович Бойцов, очень приятно.

— Взаимно, взаимно, — пробасил коренастый, крепко сбитый, уже немолодой начальник областной милиции.

Шевеля прокуренными короткими усами, неторопливо снял круглые, в тонкой металлической оправе очки, протер их большим платком, так же неторопливо убрал платок в боковой карман широких темно-синих диагоналевых бриджей. Очки снова водрузил на переносицу.

— Представляться по должности, как, надо?

— Да нет, — улыбнулся Бойцов. — Вы фамилию сказали, а об остальном наслышан, в газете читал.

— Об остальном, говоришь? Это о чем же?

— Каким партизанским командиром были и что сейчас милицию организуете…

— Вот тут ты, паря, в саму сердцевину попал! — хлопнул обеими ладонями по подолу длинной, затянутой ремнем с портупеей темно-зеленой коверкотовой гимнастерки Сокол-Номоконов. — За тем к тебе и наведался. М-да… Ну дак вот! О тебе, Иван Иваныч, я ведь тоже не только от добрых людей наслышан. Мы ж, паря, с тобой и знакомы даже немного. Не припомнил?

Василий Михайлович хитро прищурился.

— Когда ты в гормилиции служил, я, брат, тоже милицанерствовал на станции Куэнга. Вот так! Случалось в конторе вашего второго участка бывать по служебной надобности. Не припомнил еще? А я тебя вспомнил сразу! Списки чинов гормилиции просматривал на днях и вспомнил. Понятно, что еще справки кое-какие навел… Да ты не удивляйся! Как хотел-то? Я ж тебя на сурьезное дело пригласить настроен. Почему и решил самолично наведаться.

— Память у вас отменная, — виновато улыбнулся Бойцов. — А я вот совершенно не помню, когда и по какому делу встречались.

И тут же, посерьезнев, подобрался.

— Слушаю вас внимательно, Василий Михайлович.

Он уже догадывался, что предложит начальник областной милиции. Такое внимание польстило. Ишь ты, сам взял и пришел. А мог бы и вызвать повесткой или через посыльного. Иван Иванович даже растерялся как-то, не получалось собраться с мыслями. Но в догадке не ошибся.

— Думаю на работу к себе в милицию тебя позвать. Пойдешь? — Сокол-Номоконов испытующе ввинтил глаза в лицо Бойцова.

— Отчего ж не пойти. Пойду! — не раздумывая, ответил тот.

— Молодец, цену не набиваешь! Вот, паря, и славно! — опять хлопнул себя Сокол-Номоконов и поднялся с табуретки. — Давай, завтра с утра подходи. На Большой улице полутовский дом знаешь? Во, там мы пока и расположилися, в хоромах МВД. Подходи! Даже если за ночь передумаешь, а то согласился-то быстро…

— Я еще до вашего прихода о милицейской работе думал, так что готов сразу с прошением прийти.

— Как-как? А-а… С прошением, говоришь… Ну, давай, подходи с прошением! — На широкоскулом, навсегда потемневшем от загара, обветренном лице промелькнула улыбка. — Стало быть, уважаемый ты мой Иван Иваныч, завтрашним утром милости просим!

И протянул, прощаясь, короткопалую, не по возрасту крепкую в пожатии руку.

— Господи ты боже! Совсем что-то я! Василий Михайлович, может быть, чаю? — спохватился Иван Иванович, смущаясь. — Вы уж простите, нескладно как-то принимаю…

— Нет-нет-нет! — замахал руками Сокол-Номоконов. — Дела ждут. Спасибо за приглашение. Думаю, еще почаевничаем, и не раз. Бывайте здоровы, товарищ Бойцов. А завтра жду непременно! Хозяйке от меня — поклон.

Гость ушел, простучав сапогами по гулкой лестнице.

Иван Иванович поставил на печурку чайник, порылся, улыбаясь набегающим мыслям, в неказистой тумбочке, нашел четвертушку серой бумаги, достал чернильницу с медной крышечкой. Из картонной коробочки вынул ручку-вставочку, проведя пером по пальцу, сморщился, поискал в коробочке новое, заменил.

Пристроившись на краю тумбочки, поближе к огню, красивым почерком вывел: «Тов. Начальнику Восточно-Забайкальской областной милиции гр-на Ивана Ивановича Бойцова ПРОШЕНИЕ».

Ровной чертой подчеркнул прописные буквы заголовочного слова, поставил в конце обращения точку. Знал: для человека образованного эта точка — первый знак: пишет прошение не деревня темная, а незаурядной грамотности проситель.

Иван снова улыбнулся, обмакнул перо в полувысохшую чернильницу и, посерьезнев, дописал: «Согласно извещения начальника милиции („Дальне-Восточная Республика“ от 31-XII-1920 г., № 188) предлагаю свои услуги в качестве служащего милиции на должность, какую Вы, товарищ начальник, найдете со своей стороны возможным представить мне…»

Забурлил чайник, пуская из носика паровозные клубы пара. Иван Иванович, очнувшись, глянул на луковицу карманных часов. Бог ты мой, пора Катю с детьми встречать! Жена вечерами мыла полы в управлении железной дороги, а ребятишки помогали матери.

…Когда домочадцы шумно пили чай, а потом укладывались спать, Иван Иванович ничего о поступившем ему предложении говорить не стал, только утром с женой поделился. Увидел, как она обрадовалась. Еще бы, ведь милиционерам паек — по рабочей норме, опять же обмундировывали на казенный счет.

Вскоре Бойцов отправился с прошением в Министерство внутренних дел, расположившееся в каменном трехэтажном доме, ранее принадлежавшем домовладельцу и читинскому купцу первой гильдии Д. В. Полутову, почему здание так и называли по-старому (как, впрочем, и другие читинские дома — по фамилии от бывшего или нынешнего домовладельца, хотя строения уже получали уличные порядковые номера). Дом Полутова, в три этажа, числился по Большой улице, при том, что его основной фасад красовался на Софийской, выходя высокими арочными окнами прямо на громаду Александро-Невского кафедрального собора в центре Новособорной площади. Купец, а после коммерции советник, Полутов в двадцатом году с семеновцами в Маньчжурию подался, и пошло все его каменное и прочее недвижимое богатство, пятнадцать каменных и деревянных домов, в реквизицию. Вот и обосновались в самом здоровом из полутовских домов Минвнудел и управление областной милицией.

В приемной Сокол-Номоконова произошла неожиданная встреча.

За столом сидел Григорий Наумович Савво, который в восемнадцатом году служил столоначальником читинской гормилиции, — у него-то Иван в помощниках и ходил! И потом, год спустя, он же, Савво, принимал на работу Бойцова в земскую управу. Куда тоже из милиции при семеновцах перешел.

Иван, широко улыбаясь старому знакомому, отметил: еще большее сходство Григорий Наумович приобрел с Гоголем. Литографический портрет писателя Иван запомнил с детства — видел в книжке, когда читали с отцом про кузнеца Вакулу и черевички императрицы.

Однако бывший столоначальник больше смахивал на крайне исхудавшего классика русской литературы. Нездоровый румянец заливал впалые щеки Савво. Да и вряд ли автор «Вечеров на хуторе близ Диканьки» сподобился бы носить потертый английский военный френч и сатиновые черные нарукавники.

Савво, как и раньше, сдержан, немногословен, но встретил Ивана приветливо, пробежал глазами прошение, кивнул удовлетворенно:

— И правильно.

У Ивана было желание поговорить с Григорием Наумовичем, вспомнить старую службу, но тут в дверях соседней комнаты показался Сокол-Номоконов.

— Товарищ Бойцов! Приветствую. Проходи, проходи…

В служебном кабинете начальник областной милиции официален и строг. Важно принял из рук Бойцова прошение, сразу же углубился в чтение. Только минуты через три оторвался от бумаги, усмехнулся. Начальственным тоном, с расстановкой, резюмировал:

— Прошение твое, Иван Иванович, прочитал внимательно. Накатал, брат, ты изрядно, — Сокол-Номоконов покрутил густо исписанный с двух сторон лист. — Но подробность нам и требуется. Так, значит, при белочехах и семеновском отребье служба не с руки оказалась? Но нынче не белочехи и не атаман, так, Бойцов?

Глаза большого милицейского начальника, увеличенные толстыми стеклами очков, казалось, сверлили Ивана насквозь.

Иван кивнул.

— Что с милицейским делом знаком, это — ой, как кстати, — продолжил Василий Михайлович. — Работы — край непочатый! Но вот, брат, оказывается, что у милицейского начальника служба-то больше бумажная — сам видишь, в ворохе бумаг тону! И не знаю, прям, что делать, паря! Охо-хо… По бумажной части особенно зашиваюсь…

Сокол-Номоконов сокрушенно оглядел свой огромный стол.

— Так что… Думаю взять тебя к себе в помощники. Грамотных у нас негусто, а тебя Савво как раз таким и характеризовывает, к правильному оформлению канцелярских дел склонным. Ну, как, паря, справишься? Давай, Бойцов, не боги горшки обжигают! Посему такую резолюцию на твое прошение налагаю…

Обмакнув перо толстой костяной ручки в ампирную латунную чернильницу, вывел на прошении Бойцова зелеными чернилами в верхнем левом углу наискосок: «Назначить помощником начальника областной милиции, отдать в приказе с 15–1–21 г. Написать представление в Управление внутренними делами. 13–1–1921 г.»

И размашисто, не жалея места, подписался: «Сокол».

Выкрикнул громогласно, по-командному, Савво из приемной, передал завизированную бумагу:

— Возьми-ка, Григорий Наумович, сие прошение, оформи согласно резолюции, дабы сегодня у Герасима Ивановича наше представление на Бойцова оказалось без затяжки. Будет готово — заноси, подмахну!

Повернулся к Бойцову.

— А ты расскажи Григорию Наумовичу для бумаги нашей свои биографические подробности. Ну а завтра, милости прошу, к службе приступать. Товарищ Савво место тебе определит, насчет пайка и по обмундированию порешает. Что, дружок, не помешало бы это, а?

Негромко засмеялся, щурясь, протянул руку.

— Давай, Иван Иваныч, поработаем-послужим, паря!

3

Первый служебный день начался для Бойцова с суматохи и круговерти. Решение поступило сверху: управление облмилиции перекочевывает по новому адресу, с министерского постоя, стало быть, съезжает. Тут в трех комнатушках сидели, а теперь выделили целый дом на углу Александровской и Корейской улиц.

Собственно, насчет областного управления звучало куда как громко. Весь штат-то — пять человек, включая Савво, представлявшего в едином лице общий отдел и канцелярию облмилиции. Как помощник начальника, Иван вроде бы тому напрямую и должен подчиняться, но без Григория Наумовича пока чувствовал себя не в своей тарелке, потому и определил себе Савво за старшего.

Впрочем, оно так на так и выходило — поручения начальник давал обычно, если это документов касалось, через Савво, а Ивана гонял лишь в качестве курьера-посыльного, что Бойцову сразу не понравилось. При его-то возрасте и писарских навыках — мальчиком на побегушках! Но рассудил так: главное — работу получил, жалованье, паек, а дальше — время покажет.

Помимо них, канцеляристов, и самого начальника, оставшийся штат управления представляли старые боевые сослуживцы Сокол-Номоконова — Георгий Михайлович Кожин и Андрей Николаевич Голобоков. С ними Бойцов общался редко — оба инспектора, как они назывались по должности, практически не вылезали из разъездов по области, налаживая дело с организацией милиции в уездах или, как принято было говорить, — на местах.

Когда удавалось собраться вместе и Сокол-Номоконов проводил совещания, обмен мнениями показывал Ивану, что в деле создания основ управления областной милицейской структурой он разбирается лучше, чем его коллеги. Прошлый, пусть и небольшой, милицейский опыт помогал. А бывшие партизанские командиры видели на местах не милицейские отделы, у которых очень много в работе значит опрос населения, скрупулезное создание цепочки информаторов и помощников из народа, а некие летучие отряды, которые выскакивали бы махом на громкое происшествие и наводили порядок железной рукой.

Ну, никак не получалось убедить партизанскую троицу, что облава и прочесывание местности, конечно, нужны, только зачастую в раскрытии преступлений излишний шум-гам, молодецкий кавалерийский наскок ничего не дают, а вред могут принести изрядный.

Хотя хорошо было уже то, что хоть в чем-то прислушивались. Зато в другом не было цены бывшим партизанским вожакам: с присущими им боевым настроем и напором они смело, не откладывая в долгий ящик, брались решать сложнейшие вопросы снабжения милиции оружием и боеприпасами, вещобмундированием, фуражом и конской амуницией. И горячо агитировали вступать в милицейские ряды своих бывших соратников по партизанской борьбе.

В общем, правильно понимали главное — без крепкой и оснащенной милицейской силы — и немалочисленной, а такой, какая потребна на забайкальских просторах, — никаких заметных результатов в наведении порядка и установлению спокойствия в селах, поселках, деревнях, в станицах и на городских улицах не добьешься. К тому же зарождающейся уездной милиции приходилось чаще других выполнять задачи не совсем милицейские. Серьезную опасность представляли недобитые охвостья банд атамана Семенова и барона Унгерна, налеты на пограничные села и станицы хунхузов — китайских бандитов из-за кордона.

Однако постепенно новая народная милиция вставала на ноги. Именно народная, как особо выделил, выступая на первом совещании с новыми начальниками уездных милиций и участков Сокол-Номоконов:

— Без крепкой смычки с самыми широкими народными слоями, товарищи, милиция существовать не может. Вернее говоря, существовать-то, однако, будет, а без толку. Ворье и другие самые различные шайки всякого сброда будут творить свои черные и пакостные дела, лить народную кровь, если мы не станем плотью от плоти народа. Революционная милиция в свободной республике обязана быть народной не только по названию, а такой милицией, которая народ защищает и уберегает от преступного зла. Мы — не старая самодержавная полиция, которая хватала и бросала за решетку людей не столько за украденное, сколь за правдиво сказанные слова. Нам же надо с настоящей нечистью покончить! И если люди в нас будут верить, верить, что мы придем на помощь, защитим, тогда и они нам завсегда просигнализируют о преступном элементе, сообщат, где, когда и кем готовится преступное дело. Без таких сведений мы с вами, товарищи, никогда с преступностью не покончим, сколь бы мы боевых своих сил не выставляли на улицах и трактах, сколь бы не устраивали облавы и не бомбили притоны и морфинилки. Поэтому народу всех слоев надо кропотливо разъяснять, что мы не прислужники буржуазной республики, а народная милиция, для простого человека в первую очередь, тем паче, что наш буфер — явление явно временное, и советская власть — наша недалекая, будьте уверены, перспектива! Симпатии народные, сами видите, на нашей стороне, это, товарищи, мы обязаны до глубины души ценить и чтить. И отвечать делом!..

К апрелю 1921 года, несмотря на все трудности, были созданы все пять уездных милиций: Нерчинская, Нeр-Заводская, Алек-Заводская, Акшинская и Читинская. Формировалась и шестая — в Сретенске.

Понятно, что в столице ДВР милицейских сил набиралось поболе, чем где-либо: обстановка этого требовала. За четыре неполных месяца по учетам прошло почти четыре сотни преступлений, и львиная доля их приходилась на Читу. И это еще не все сообщения с мест доходили. Отвратительно работала связь, даже телеграф.

Иван Иванович Бойцов, ставший к тому времени еще и заведующим инструкторско-ревизионным отделом облмилиции, со связью крайне намучился. Депешу срочную передать в уездный центр — головная боль!

А с мест вообще можно было вместо сообщения абракадабру получить! Случались такие казусы, что даже газеты их использовали в качестве тем для фельетонов и ироничных заметок.

Недавно всей компанией хохотали над свежим номером «Дальне-Восточной Республики». С ехидцей корреспондент рассказывал, как областное бюро союза молодежи направило из Читы телеграммой разъяснение в Шилку: «Шилкинский комитет существует правах района непосредственная связь Читой Оббюро местами должна поддерживаться Райком руководит работой местных организаций». В Шилке, смеется газетчик, телеграмма была получена в следующем искаженном виде: «Шилкинский комитет не существует правах работы непосредственная связь Читой оббюро литерами должна поддерживаться тайком руководить работой литерных организаций». И смех и грех!

Усердный шилкинский телеграфист, прочитав оное, даже позвонил о таинственной телеграмме в местный нарревком, мол, не контрреволюцией ли запахло…

Впрочем, политизация общества чувствовалась буквально во всем. Газеты пестрели агитационными материалами различных партий и блоков, всевозможными способами стремились получить большее влияние на умы и сердца забайкальцев. На глаза Бойцову недавно попался очень характерный образчик такой агитации. Орган Забоблбюро РКП(б) «Дальне-Восточная правда» под броским заголовком «ЛИТЕРАТУРНЫЙ СУД НАД ЛЕНИНЫМ» сообщала: «Сретенск, 27 (Дальта). 15 апреля в большом городском театре прошел с большим успехом литературный суд над Лениным. Защитник обвиняемого Воскобойников своими вескими аргументами довел сретенского прокурора до того, что последний, дабы сгладить создавшееся не в пользу его настроение со стороны слушателей, вынужден был заявить, что он — тоже коммунист и только исполняет роль противника на суде. Под шумные аплодисменты суд закончился полным оправданием Ленина».

Бойцов подобное относил к казусам. В литературные и теоретические тонкости публика на подобных зрелищах обычно не вдавалась, довлели обычные эмоции и настроения толпы. Побеждали симпатии.

Аналогичная картина наблюдалась и в создаваемых милицейских органах. Ивана Ивановича, с военной службой знакомого, удивляла и раздражала царящая в коллективах милиционеров непонятная смесь единоначалия и коллективных общественных решений буквально по всем вопросам деятельности милиции.

Основную массу милиционеров, не говоря уже о милицейских начальниках разного калибра, составляли бывшие партизаны, предпочитавшие начальника-командира себе избирать на общих собраниях. Кого уважали или кто больше нравился, кто командиром был в боях или у кого глотка самая луженая, а кулак самый тяжелый.

Как правило, за последнее пока уважали более всего. Естественно, что избранный начальник считал своим долгом с подчиненными советоваться. А кто, так сказать, начинал гнуть свою линию, долго в начальниках не задерживался — переизбирали! В общем, собраний и митингов хватало. И затягивались они иной раз до полуночи. Накалялись страсти, кипели эмоции — до службы ли…

Звучали на собраниях и митингах, конечно, и дельные мысли. Да только тонули в ворохе обсуждаемых сиюминутных проблемок.

Недавно, к примеру, Бойцов побывал на собрании коллектива служащих Читинской городской милиции. Сокол-Номоконов послал, опыта набираться.

Председательствовал на собрании помощник начальника Капустин, большой любитель бронзовым колокольчиком бряцать за столом президиума:

— Товарищи госмилиционеры! Приступаем к рассмотрению повестки дня сегодняшнего собрания. Первым вопросом разбор заявления гражданина Мельничука о принятии оного на должность младшего милиционера…

— Нo-ка, пусть покажется! Вставай, Мельничук, перед народом! Биографию расскажи! Партизанил или под подолом у бабы отсиживался? Давай, паря!.. — тут же полетели из зала выкрики.

Поднялся сконфуженный, крестьянского вида мужик средних лет, о себе рассказал коротенько и незамысловато. В Читу из деревни полгода назад приехал на заработки, но ничего постоянного из работы не имел. Не партизанил, но из сочувствующих — помогал продовольствием быркинскому отряду, партизанские разведчики ночевали у него.

Тут же постановили, что препятствий к приему в милицию нет, дать ему, Мельничуку, месячный испытательный срок, тем паче, что один из милиционеров, Кузьма Бекетов, на собрании за Мельничука поручился, потому как сам его привел на службу устраиваться, — живут в соседях на Дальнем вокзале.

Вторым вопросом собрание проревизовало приказ начальника 4-го участка о выдаче служащим участка в кредит книжек на воду.

— Ишь ты, как завернул! Прям министер! — смеялось собрание, когда Капустин разъяснил, что участковый начальник такое решение принимать права не имеет, потому что есть соответствующие указания Министерства труда. Так и постановили: рекомендовать начальнику 4-го и других городских участков неправомочные решения не принимать, а действовать согласно указаний Минтруда.

— Слушаем очередной вопрос повестки дня. Тише, товарищи, кончай гвалт! — председательствующий яростно бряцнул колокольчиком, нахмурившись, пошелестел бумагами и поднял над головой помятый лист.

— Тиха-а! Вопрос, товарищи, не из приятных! Прямо скажу, нехороший!

— Не тяни! Чо там?

— Товарищи! К нам поступило… вот оно… отношение от начальника второго участка об откомандировании служащей там Елены Яковлевой как несоответствующей своему назначению…

— Каво? Чо, как баба, што ли, не может, ха-ха-ха! Како там у нее назначенье?

— Хорош тут балаган разводить! — отрезал, поднявшись с четвертого ряда, сам проситель. — Грамоты нет, куды секретарить? Терпел я, товарищи, сам за нее бумаги выправлял, но докуда же! Я пока не министерство социального призрения…

— А на хрена такую брал? Небось фигуриста да на личико смазлива, а? Родню-то любую стерпел бы, хошь и ва-аще дремучую! — продолжал веселиться зал. — Не министерство у него! Тожа небось в министры, как начальник четвертого, наметился, а?

— Да не брал я ее! — красный, как рак, оправдывался, уже прокляв себя за поданное отношение, начальник неграмотной секретарши. — Пришел, уже она там сидела…

— Мы пошли б на посиделки. Да там кавалеры мелки!.. — тут же пропел кто-то с последних рядов, на что зал прямо-таки обвалился гоготом.

Окончательно раздавленный насмешками, заявитель махнул рукой и сел на место, низко опустив голову.

— Тише, товарищи, тише! Давайте посерьезнее! — Казалось, колокольчик у Капустина сейчас оторвется от деревянной ручки и улетит в зал. — Хватит орать и частушки горланить! По Елене Яковлевой резолюцию принять мы обязаны! Тем более что от ее неграмотности страдает дело. Или непонятно?

— Да ясно все, давай, ставь на голосование, а то уже второй час сидим тут! — крикнул тот же чернявенький, что частушку затягивал.

По Яковлевой резолюцию приняли. Уволить, как негодную для секретарской работы. Конечно, высказался вдогонку кто-то, мол, ежели бы пришла на собрание да попросила коллектив, а и не явилась, проигнорировала!

Бойцов очумело вертел головой по сторонам. Посылая его на собрание, Сокол-Номоконов напутствовал, дескать, погляди, послушай, какие проблемы, нужды у милиционеров. Хм, шел на серьезное мероприятие, а попал в цирк-шапито!..

— На этом, товарищи, повестка дня собрания исчерпала. Справки и вопросы к президиуму имеются? — чисто для проформы спросил председатель собрания, собирая бумаги и задвигая стул.

— А как же! Имеются! Дайте слово! — к трибуне направился жилистый рыжеватый Бояршинов из отделения уголовного розыска. Поднялся на ступеньку перед трибуной, левой рукой ухватившись за ее бортик.

— Сказать хотелось бы вот об чем, товарищи… — Он замолчал, обвел зал глазами, повернул голову к столу президиума. — Заковыка, товарищи начальники, стало быть, имеется сурьезная! А речь веду об арестном помещении при гормилиции. Это что же, товарищи, делается! Извините за грубое слово, но тамошние надзиратели ни хрена ведь мышей не ловят! Зайдите туда, особливо к вечеру, полное разгильдяйство! Арестованным дана свобода действий! Куча мала всякой родни набегает, мамки-няньки гужуются сколько и когда хотят! Полная, стало быть, свобода в обращении арестованных с родней и приятелями…

— Точно, точно! Так все и происходит! — выкрикнул, приподнявшись, дружок Бояршинова, Васин, тот самый чернявый частушечник. — Об чем угодно преступному элементу сговориться на свиданках — запросто! Времени дадено сколь хошь, присмотра нет! А начинашь надзирателям говорить — куды с добром! Нос воротят, мол, сами с усами! Зажрались там… Ни-ка-ко-го надзора нет!

— Усядь ты, ядрена вошь! — прикрикнул на дружка Бояршинов. — Дай сказать, чес-слово! Так вот, продолжаю. Во всем этом, принимая во внимание и сказанное Васиным, вижу агромадный вред делу расследования. При такой постановке надзора и связь у арестантов налажена, да и сбежать, чес-слово, труда не составит. И мы… Далеко ли мы продвинемся в дознавательстве? Разве можно всех соучастников, например, того же ограбления, выцапать, если у них постоянный сговор идет? И завсегда, чес-слово, возможность имеется наказ передать на волю: куда затырить или кому продать награбленное…

Взопрев от столь длинной для него речи, оратор смолк, махом вытер рукавом лицо в россыпях веснушек.

— А Федьча дело гуторит! — снова вскочил Васин, ударив кулаком о ладонь. — Там бы надзирательский состав почистить не мешало! Понятно, без магарыча не обходится, потому они и поблажки арестантам устраивают, а с нами всеми через губу разговаривают!

— Правильна-а!

— Давно пора потрясти котяр жирных!

— Они там небось давно окопались, чай, еще при атамане народ гноили!..

Капустин с раздражением проводил глазами оставившего трибуну Бояршинова, многозначительно повел взглядом на Бойцова, сидевшего среди милиционеров на лавке у окна, мол, видал, орлы какие тут. И снова затряс колокольчиком:

— Товарищи! Хватит галдеть! Поступило важное, повторяю, очень важное дополнение! — произнес это столь многозначительно, что зал быстро стал успокаиваться.

Председательствующий, ободренный такой реакцией собравшихся, продолжил.

— Есть предложение прения по данному вопросу, заостренному товарищем Бояршиным и товарищем э…

— Васиным! — подсказали из зала.

— Ну да. Так вот. По товарищами Бояршиновым и Васиным по данному вопросу прения предлагаю прекратить, а постановить следующее…

Капустин, скромно улыбнувшись, показал залу неровно исписанную четвертушку бумаги. — Я тут проект резолюции набросал накоротке…

— Читай!

— «Просить начальника городской милиции в срочном порядке принять меры к устранению беспорядков в арестном помещении». Таков, собственно, вариант…

— Голосуем!

Голосовали единогласно. Но и это не положило конец собранию. Несколько человек, друг друга не слушая, подняли жгучий вопрос — о невыдаче пайка. Вернее, о том, что, коли возможности регулярной выдачи продпайка нет, то надобно изыскать способ приобретения хотя бы мяса и жировых веществ, а еще мыла.

Постановили возбудить ходатайство перед Главным управлением милиции об отпуске отделу снабжения хранящихся в пакгаузе кирпичного чая, отреза крепа и 145 кусков мыла для обмена на мясо и жиры. Но чтобы часть мыла была по получении из пакгауза выдана на руки.

Приняли и еще одну резолюцию: по порядку приема на службу — упрек Главному управлению, мол, почему часть служащих принимается без ведома коллектива. Постановили просить начальника придерживаться общего порядка и войти в ходатайство о получении разъяснения, как подчиненные должны обращаться и называть своих начальников.

Собрание закончилось заполночь. Бойцов вышел с него совершенно одуревшим. Но в памяти остались выступления Бояршинова и Васина. Дельные вещи говорили, для непосредственной работы по розыску и следствию важные.

Так и рассказал начальнику все поутру. Сокол-Номоконов внимательно выслушал. И не перебивал, и ничего не сказал. Но поручение новое выдал: проштудировать все материалы состоявшегося в марте первого съезда начальников областных и железнодорожных управлений Народной милиции ДВР, особо обратив внимание на принятую съездом специальную директиву по реорганизации уголовного розыска, которая требовала провести незамедлительную проверку благонадежности агентов угро, принять меры к немедленному восстановлению системы регистрации преступников и преступлений.

Иван Иванович помнил, что раньше, когда он еще начинал работать в милиции в восемнадцатом, существовало при городском управлении уголовно-разведывательное бюро. Там накапливались сведения не только обо всех проживающих в городе преступных элементах, но и местах их сборищ, притонах, всяких подозрительных домах. Теперь же, увы, от былых сведений остались крохи. Что-то пытался собрать помначальника городского отделения уголовного розыска Сметанин.

— Задачу нам с тобой, Иваныч, далеко непростую выдали, — говорил, прихлебывая чай из потрескавшейся фаянсовой кружки, Сметанин. — Не потому, что бумажный ворох перелопатить требуется. И даже не перелопатить — навозную кучу руками перебрать и найти жемчужное зерно!

— Навозную кучу, жемчужное зерно… — усмехнулся Бойцов. — Тебе бы, Михалыч, басни писать.

— Басни не басни, а насчет зерна… — Сметанин отставил кружку. — Это, друг мой, означает, что придется нам с тобой — больше некому — засесть за составление инструкции-наставления для угрозыска. Кстати, от Колесниченко об этом прямое указание имеется.

Сметанин был старым спецом угро. И партизанские порядки в создаваемой милиции ему не нравились. Резкий на выражения, авторитетов среди новоявленных милицейских начальников не признавал, мог любому из них высказать в глаза свои неприятные суждения о той или иной проведенной операции, разнося в пух и прах за неумелость и дилетантство.

Начальнику угро Гадаскину, ностальгирующему по кавалерийской лихости былых партизанских побед, замечания и суждения Сметанина вообще словно нож по горлу, потому он с радостью и сплавил Петра Михайловича на бумажную работу, пусть и временную. «Нехай инструкцию пишет! Больно умный, можа и мы поумнеем, опосля, как его вирши прочитаем!» — съязвил Гадаскин, у которого со Сметаниным с первого дня взаимная антипатия сложилась.

А Бойцову Сметанин приглянулся. Аккуратный в документах, думающий. И такая память! Многое порассказал он Ивану Ивановичу, по полочкам разложил весь, не понаслышке знакомый ему уголовный мир Читы. Иван Иванович узнал о шайках домушников и карманных ворах, о грабителях-гопстопниках, об имеющейся в городе паутине барыг — скупщиков краденых вещей, и помогающих им изменить-перелицевать умыкнутые вещички тихих жуликоватых портных, о городских конокрадах и гадалках из Кузнечных рядов…

Сметанин вслух прочитал написанный им в инструкцию первый параграф: «Искусство уголовного розыска заключается в особом умении применить различные средства, способы и приемы для раскрытия совершенных и предупреждения готовящихся преступлений».

— Понимаешь, Иваныч, для сотрудника уголовного розыска особое умение не должно быть пустым звуком. Оно должно заключаться в том, чтобы обнаруживать истину содеянного законными средствами. Вот задержали мы человека по подозрению в совершении, допустим, кражи. Но до конца еще не знаем, он или не он это сотворил. И вот тут, согласись, надо уметь его расколоть. Наскочить на него, как говорится, с шашкой наголо, мол, или все, как на духу, или голову с плеч — бесполезная трата времени! Хуже того, под страхом или пыткой многие и в том, чего не совершали, сознаются. Но в таком случае мы уже не сыскари, а точно такая же шайка разбойников, как и те, с кем боремся. Понимаешь мою мысль?

Бойцов кивнул. Чего ж тут было не понять. Когда, в общем-то, неплохой человек, Илья Гадаскин, со зверским лицом, не выбирая выражений, до хрипоты орет на задержанного, требуя признания — ей-богу, никакой гарантии нельзя дать, что не выхватит «наган» да не пальнет в арестованного. И потом, после этих допросов, как удержаться от опасения, что признание выжато липовое, а настоящий преступник в стороне остался?

Спокойной скрупулезности в работе пока маловато. Боевые наскоки, облавы и рейды… Обычно собирали милиционеры по базарам и притонам рыбешку мелкую — бродяг-воришек, шулеров-одиночек, в китайских забегаловках — трясущихся морфинистов и вялых курильщиков опиума, разгулявшихся в пьяном кураже мужиков с окраин, навешавших друг другу или домочадцам фонарей и плюх.

В Чите же участились дерзкие налеты на магазины и лавки, квартиры зажиточных горожан. Все опаснее становилось на сбегающих с хребтов в столицу ДВР трактах — одиночными подводами крестьяне уже ездить не рисковали, сбивались в обозы, вооружались ружьями и топорами для отпора лихим людям. Уголовники, наглея от безнаказанности, орудовали в городе и его окрестностях с нарастающим размахом.

4

Фанфаронства главе МВД Знаменскому хватило еще на два месяца. Потом его из министров наладили, высказав на заседании Правительства немало суровых, крайне болезненных для его чиновничьего самолюбия упреков по поводу разгула преступности и его самоустраненности от руководства милицией, ее обеспечения, заодно обвинив в обуржуазивании, склонности покутить, людей не стесняясь.

«Боже мой, какова же все-таки людская зависть и неблагодарность!» — думала, всхлипывая, Вероника Иннокентьевна, уже привыкшая к шоколадным подношениям и другим, более весомым, знакам мужского внимания со стороны теперь уже бывшего министра.

И очень ревниво встретила новое начальство — Евгения Михайловича Матвеева, до этого занимавшего должность товарища министра, то есть заместителя Знаменского.

Многим, не только в Чите, но и по Восточной Сибири и Приамурью, новый министр внутренних дел был известен давно. Коренной забайкалец, юрист по образованию, Матвеев еще в 1918 году, когда в Чите установилась власть Советов, был избран первым комиссаром внутренних дел Забайкальского облисполкома, в котором вместе с видными деятелями революционного движения в Восточной Сибири Г. Т. Перевозчиковым и Н. В. Сундуновым возглавлял комиссию по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией и саботажем.

После образования ДВР был назначен товарищем министра и одновременно начальником административного управления Минвнудела.

Теперь товарищем министра к Матвееву утвердили Михаила Даниловича Иванова, тоже из коренных забайкальцев, кавалера трех Георгиевских крестов за храбрость, полученных в германскую, известного на Дальнем Востоке партизанского вожака, выгодно отличавшегося от большинства собратьев по оружию умением тщательно оценивать и взвешивать все «за» и «против» в любом деле, никогда не принимавшем решений с кондачка.

Партизаны, воевавшие с Ивановым, сильно уважали его за то, что из боев его бойцы всегда выходили с минимальными потерями, побеждали малой кровью.

— Это, Иваныч, уже ветерок перемен подул! — обрадованно говорил Бойцову Сметанин. — Ишь, как кадры-то тасуют! И поделом! Конечно, разве барина Знаменского сравнить с Матвеевым? Этот коку с сокой попробовал! Не по тылам ошивался! И Данилович ему напарник добрый, не чета нашим «кавалеристам»… Смотри, Иваныч, о чем сразу речь пошла — о законе, милицейские функции и права определяющем, об учебе молодежи, которую на службу принимают. О перспективе службы, значит-ца! Профессиональной перспективе, а не партизанской самодеятельности.

— Про наметки об открытии милицейских курсов, Петр Михайлыч, я вообще-то слыхал, дело нужное. Милицейской грамотности пополнению очень не хватает. Тем паче что учить надо новую, народную милицию, для которой старые полицейские методы в принципе негодны!

— В принципе, может, и да… Но, думаешь, среди старых чинов полиции все были держимордами? Отнюдь! Застал я еще те времена… Не вся полиция за политическими гонялась, милый ты мой! Уголовников и при царе было, как грязи. Но, между прочим, старый уголовный розыск был нам, нынешним, не чета! М-да! Душой люди за дело болели! Таких сейчас на службу позови — пойдут! И будут учить на совесть. А умение с оружием обращаться, стрелять, врага, как зверя, скрадывать — так тут хороший партизанский навык очень даже кстати будет. Опять же, с первых дней новичков к дисциплине приучать необходимо! Недисциплинированный милиционер — беда для дела, разгильдяй! Во вкус власти войдя, в два счета под свою выгоду любой закон подомнет! Потому во время учебы самый резон — заодно проверить новичка на дисциплинированность…

— Интересно… И как ты его проверишь? Человек только что поступил на работу, попятное дело, осторожничает на первых порах, приглядывается…

— Ваня, ты же знаешь, уж если человек по характеру разболтан — скоро проявится! Не так ли в солдатской казарме, а? Должен же ты помнить…

— Согласен! — засмеялся Бойцов. — Получается вроде как сито. Сорный человек тогда на службу в милицию не попадет.

— Именно! Потом вот смекай, Иваныч, — возьмем, к примеру, ученый люд, который юридическим тонкостям в университетах учился. Тоже в обучении милицейской молодежи пользу бы ученые юристы принесли, особенно в криминалистическом плане, с научным, знаешь ли, подходом. Для того чтобы при расследовании преступления умели ребята ни одного следа не утратить, все на заметку взять и для поиска преступника обратить. Уликами преступника припереть, а не на горло или кулак брать! А когда кулак в ходу — мы не милиция народная, а средневековая инквизиция, от которой даже честный человек, как черт от ладана, будет шарахаться…

— А вот ты бы, Петр Михайлыч, пошел бы на курсы преподавать?

— Я-то? Как тебе, сказать… — Сметанин помедлил, призадумавшись. — Вряд ли. Видишь ли, какое дело… Я всегда на практической работе был, к этому, думаю, больше способен. У меня душа горит на бандитскую мразь! А с указкой между партами разгуливать… Не по мне это, не по мне… Хотя, Иваныч, дело это стратегическое! — предостерегающе поднял палец Сметанин. — И не помешало бы каждому в чем-то подучиться, а?

— Оно-то, может быть, и не помешало бы, — кивнул Бойцов. — Да годы уже — эге-ге-гей… Старею! Да уж… А настоящего дела и не видел еще! Стрелять могу, силой не обижен, навык, думаю, кой-какой в сыске имею. Так нет! Червь бумажный! — Иван Иванович с раздражением оглядел разложенные по столу бумаги. — Как же вся эта писанина мне осточертела! Я уже два рапорта Василию Михайловичу написал с просьбой меня от канцелярщины освободить, а направить хотя бы к вам, в уголовный розыск…

— Хорошая мысль! Только все ли ты договариваешь, дорогой товарищ Бойцов?

— Не понял… — протянул Бойцов, набычившись.

— А ты в бутылку-то не лезь! — усмехнулся Сметанин, внимательно разглядывая Ивана Ивановича. — Я и без того понял, что молодца точит малость гордеца. Да ты не сопи обиженно, не сопи. Старого сыскаря не проведешь!..

— Ну так и я не мальчик…

— А я разве что говорю? — Сметанин снова усмехнулся. — Я о другом, Иваныч.

— Так разъясни мне, непонятливому!

— Говорю же, не кипятись! А разъяснить свои умозаключения — да Христа ради. Значит, говоришь, писанина тебе осточертела? Так мы с тобой, окромя инструкции, никакой большой писанины и не сгородили. Это вон Савво денно-нощно над бумагами корпит, за столом горбатится. А мы-то, так, — поиграли в писарей. Это — раз. И вот еще какое мое умо-зак-лю-че-ни-е… — Слово, видно, так правилось Сметанину, что он обкатывал его на языке, как монпансье-ландринку. — Писарским делом ты, Иваныч, почитай, всю сознательную жизнь занимаешься. Так? Сам же рассказывал.

— Ну и что?

— А то, милый ты мой, что давно ты уже с делом этим свыкся, а посему резкого противления оно у тебя вызывать не может. И что из этого следует?

— Что? — непонимающим эхом непроизвольно откликнулся Бойцов.

— А то, что душно тебе у Сокол-Номоконова работать не из-за писанины, а по каким-то иным обстоятельствам. Али не так? — хитро прищурился Сметанин, цепко обволакивая Ивана Ивановича взглядом.

Бойцов снова засопел, багровея, хрустнул, кулак в кулаке, пальцами, исподлобья зыркнул потемневшими глазами на Сметанина. Но быстро взял себя в руки. Вздохнул:

— Тютелька в тютельку, Петр Михайлович. Силе-ен!

— И чо? Дядя Вася залудил?

— Да не то, чтобы… — Иван Иванович снова захрустел пальцами. — Понимаешь… как это тебе объяснить… Ну не могу я с ним! Кондовость эта партизанская уже в печенках сидит!

— О-о! — протянул Сметанин. — Так у вас, господин Бойцов, прослеживаются принципиальные расхождения с начальником облмилиции! Нет?

— Наверное, ты прав, — нехотя кивнул Бойцов. — Что-то в последнее время все чаще и чаще общего языка не находим. В начальственность погрузился…

— Поясни.

— Да насадил везде своих партизанских дружков и покрывает их, выгораживает всегда. А у них повседневных грешков — хоть пруд пруди. Все же начальниками стали, хоть маленькими, но начальниками. Ну и ведут себя соответственно… Не все, конечно. Но есть у него любимчики. И выпить не дураки, и посамоуправничатъ. Защищает, выгораживает. А что такой отец-командир потребовать может, ежели то гоголем вышагивает, то с подчиненными выпивает?.. Или вся вот эта выборность. Избирают-то чаще того, кто удобен, кто хвоста не прищемит! И все эти бесконечные собрания, резолюции, митинги!.. Да и сам любит, как бурятский божок, с важным видом на собраниях-заседаниях часами сидеть… Живым делом не занимаемся! Начнешь что-то говорить, предлагать — обрывает. Дескать, не учи отца, сами с усами, лучше сбегай туда, принеси это…

— Ты не обижайся, Иваныч, но вот, что я тебе скажу… — проговорил, дождавшись паузы и испытующе поглядывая на Бойцова, Сметанин. — Не первый день мы с тобой уже знакомы, пригляделся к тебе малость… Ну так вот… Гордеца в тебе и впрямь проглядывает. Не умеешь ты подчиняться, всякий раз норовишь по-своему повернуть… Подожди, подожди, дослушай. У всех у нас характерцы непростые, но что делать, Иваныч, приходится иногда и смолчать — начальство-то на то и начальство, чтобы командовать. Какое время на дворе, такие и начальники. А наше подчиненное дело — либо приказы исполнять, либо искать другое место. Да только хрен слаще редьки не бывает, сам знаешь, да и плетью обуха не перешибешь. Народная мудрость, Иваныч, веками отшлифованная! — Сметанин замолчал на мгновение, а потом, улыбнувшись, хлопнул Бойцова по коленке. — А по существу нашей с тобой «повестки дня» предлагаю подвести черту. Живой работы желаешь? Пиши третий рапорт. Нам штыки в угро позарез нужны, особенно такие решительные мужики, как ты. Отпустит тебя Василий Михалыч, отпустит. Вот увидишь. И давай-ка, мы лучше чайку организуем! Мне тут супруга шанег напекла, почаевничаем. А, Иван Иваныч? — Сметанин раскрыл видавший виды клеенчатый портфель, вынул чистенький узелок, распутал завязку. — Вон, любуйся, какая аппетитность! Тащи кипятку гражданин-товарищ Бойцов!

Бойцов загремел чайником и подался в коридор, где в закутке попыхивал паром небольшой водяной титан…

Глава третья

1

Молодой и гибкий паренек, затянутый в хрустящие ремни, в глаженой, побелевшей от многократных стирок гимнастерке, таких же бумазейных штанах-галифе, но зато в новых, до ослепительного блеска нагуталиненных сапогах, быстро вошел в настежь распахнутые ворота больничного сквера. Приглаживая непослушные русые волосы и — со смешной, не по возрасту степенностью — щегольские усики на широкоскулом, гуранском лице, зашагал по дорожке, которую обступили старые тополя, к приземистому корпусу больницы — старинному зданию красного кирпича. В одной руке паренек нес нечто длинное и изогнутое, обмотанное чистой портяночной фланелью, другой — прижимал под мышкой фуражку военного образца.

— Яшка! Смородников! Стой, чертяка! — раздался радостный возглас справа, из-за разросшегося куста акации.

Опираясь на самодельную трость, с облупленной скамейки поднялся бывший партизанский командир бравого паренька, Абрам Иосифович, бледный и худой до неимоверности, с прорезавшими узкое лицо двумя вертикальными складками.

«Щеки-то как ввалились!» — огорченно подумал Яшка, но тут же улыбнулся во весь рот навстречу одному из самых дорогих ему людей.

— Батя!

— Какими судьбами, добрый молодец? — усаживая Яшку рядом с собой на скамейку, спросил «Батя». — А справный какой, мать чесная! Чисто гренадер его императорского лейб-гвардии полку!

— Ну, по лейгвардиям, Батя, не сподобился. Мы их, наоборот, в хвост и гриву чехвостили! — Польщенный Яшка, положив на скамейку свой чудной сверток и фуражку, в очередной раз пригладил чуб. Прищурившись, загадочно улыбнулся, громко откашлялся в кулак и неожиданно встал.

— Однако прибыл я, уважаемый ты наш командир Абрам Иосифович, для важного поручения!

— Тю-ю!.. — шутливо протянул «Батя». — А я-то, дурак, обрадовался! Думаю, Яшка меня, болезного, навестить пришел, про болячки мои послушать, посочувствовать… Ан нет! Яшка, да какое еще может быть больному человеку важное поручение?!

— Так это… я, знамо дело… и попроведывать… — обескураженно проговорил Яшка и тут же, спохватившись, подхватил со скамейки свой загадочный сверток. С шутливым поклоном положил командиру на колени, остро обтянутые желтоватой бязью больничных кальсон, торчащих из-под коротенького грязно-коричневого потертого халата, ощутимо пахнущего карболкой.

— Вот, значится!

— Дерите меня козы, что за диво?! — ошарашенно вскричал Абрам Иосифович, разворачивая байку. — Ого-го! Мать чесная!

В руках оказался темно-зеленый, гладкий, лаково блестящий и неправдоподобно длинный огурец.

— Да-а, брат ты мой… Вот удивил, так удивил! Это где ж ты такое сокровище отхватил? — Командир жадно понюхал овощ. Огурец, правда, ничем не пах.

— Знаем места… — важно выговорил Яшка и счастливо засмеялся. — Это у меня, Батя, знакомый кореец на Большом Острове, у Ингоды живет. Там у него эти… как их… Теплицы и парники! Веришь, Батя, томаты уже наливаются, под стеклом! От те и макака! Ты, Батя, того… ешь огурец этот, в ем витанминов — пропасть! Дюже, говорят, от любой болезни помогает. Тебе, Батя, надобно щас особенно питаться, чтобы быстрее на ноги встать. Погоди, завтра я тебе еще картохи молодой котелок притараню!

— Яша, Яша! — укоризненно покачал головой командир. — Ты совсем сдурел! Какая картоха! Во-первых, питание тут у нас налажено…

— Питание! — Яшка ехидно скривился.

Видел, что командиру приятна его забота, потому осмелел поболе.

— Ага, вижу я, каково тут у вас питание! Ты, Батя, чистый шкилет стал, в самый раз костями греметь! Да я у корейца тебе витанминов…

— Яшка, не зли! — Абрам Иосифович свел брови. — Говорю, что кормят нормально, значит так и есть. Это, как сказал, во-первых. А во-вторых, дело на выписку идет. Не сегодня завтра уже и выхожу…

— А про это, Батя, я знаю! — самодовольно надул щеки Яшка, вытянув ногу, полюбовался глянцем на сапоге. — Посему-то, Батя, насщет особо важного поручения и прибыл!

— Ну-ну… Давай, добрый молодец, сообщай, а то вконец уже я от любопытства измучился! — рассмеялся негромко командир.

— Я теперича, значится, Батя, состою на военной службе.

— Ого! Народоармеец, так, что ли?

— Именно! — важно кивнул Яшка. — Но не просто там абы как! А порученцем при товарище военминистра!

— Я же говорю — чисто лейбгвардеец! — хлопнул себя ладонями по коленкам Абрам Иосифович.

— Да ладно тебе, Батя, — обиженно отвернулся Яшка. — Как был язва, так и есть!

— Не сердись, Яша, сам же знаешь: воду на сердитых возят! Ну что с больного взять?.. — смеясь, ткнул парня в плечо парня бывший командир. — Рассказывай все по порядку.

Умиротворенный Яшка повернулся к Абраму Иосифовичу.

— Дело сурьезное, Батя, хотят тебе поручить по выздоровлению. Велено, как отсюда выпишут, прибыть тебе в моботдел Военного министерства для откомандирования. Вот! — Яшка выпалил все на одном дыхании, шумно перевел дух.

— Та-ак… Откомандирования, значит? И куда же это? — «Батя» удивился не на шутку.

— Вот чего не знаю, того не знаю, — почему-то шепотом ответил Яшка.

— Понятно… — протянул Абрам Иосифович.

— Чего? — С непонимающим видом Яшка уставился на бывшего командира. — Так ты, Батя, знаешь? И куда это?

— А чего тут, Яшка знать! Меня нынче хоть куда откомандировывай — не боец…

— Но, Батя, это ты зазря! — принялся успокаивать Яшка.

Но глядел с жалостью — оптимизма нынешний вид бывшего командира не внушал.

А тот ничего не отвечал, криво усмехаясь сквозь густо побитые проседью усы, с прищуром смотрел на Яшку и поглаживал дареный огурец — гостинец от своего бывшего ординарца.

Еще лежачим, на неудобной и короткой для него больничной кровати, Абрам Иосифович то и дело гнал от себя подступающую к сердцу тревогу — переживал, что по ранению могут и комиссовать.

Рана была застарелая, недолеченная. Сутками в седле, ночевки у костра на стылой земле — все сказалось. Рана открылась, а потом подцепил еще и воспаление легких! Нянечка недавно поделилась с ним, от доктора таючись, что выходить его и не надеялись.

Да чего уж там! Даже сейчас, перед выпиской, чувствовал себя Абрам Иосифович неважнецки. И внешне — краше в гроб кладут. Поневоле начнешь по поводу комиссации переживать. Вот и Яшка, ишь, успокаивать прибежал. Однако совершенно непонятно, что это за откомандирование ему предстоит? Хотя, чего там гадать, скоро все прояснится…

Без седла и шашки Абрам Иосифович себя не мыслил. Привык за минувшее грозовое время. Вот только несколько этих последних, мучительных от болей месяцев уже приучили к мысли, что военная песенка его, по всей видимости, спета.

И совершенно не представлял свое гражданское занятие. Но, видимо, что-то ему нашли, коли Яшка с поручением нагрянул.

В этот вечер Абрам Иосифович впервые уснул быстро и спал всю ночь хорошо, спокойно…

После выписки, пару дней отлежавшись у Яшки дома, он явился в Военмин.

Неразговорчивый, страдающий одышкой служащий, явно из бывших чиновников, протянул ему предписание — явиться на следующей неделе, во вторник, к товарищу министра внутренних дел Иванову.

— Его, случаем, не Михал Данилычем кличут? — попытался «Батя» разговорить хозяина кабинета.

— Он самый, — буркнул чиновник. — Не смею задерживать…

С тем Абрам Иосифович и вышел из приемной Военного министерства. Остановился на углу, молча обвел глазами серую громаду бывшего Горного управления, где теперь располагались Военмин и Главштаб ДВР. Чего это ему почти неделю судьбы ожидать!

И решительно направился на Большую, куда и было предписано, — в Минвнудел.

Предстоящая беседа с товминистра Ивановым воспринималась как ненужная проформа. Все равно же с ним уже определились, чего в высоком кабинете утешать!

Об Иванове он был наслышан, но встречаться не доводилось. Знал, что в Приморье нынешний товарищ министра командовал партизанской разведкой, то есть в переделках побывал всяких. Чем нередко разведчики сильно кичились, задирали носы. И кто знает — нынче стал Иванов большой шишкой, — сколь это ему норова добавило.

Больших начальников «Батя» не переваривал. Власть, как давно известно, людей портит, а власть военная еще и ожесточает, убивая в ее носителе умение переживать чужую беду, прислушиваться к другому мнению. Зачем оно, чье-то мнение, если действует принцип единоначалия, а начальник — ты?

Это «Батя» по себе знал. Иногда приходилось столь глубоко закапывать свое командирское самолюбие, так наступать себе на горло… А бывало, и не раз, что и его заносило, хотя и поменьше, чем других. Наверное, потому, что в жизни своей не только командирства попробовал…

За свои сорок два года Абрам Иосифович прошел такие горнила, что хватило бы и на десятерых.

Он был полной противоположностью отцу, незаметному, вечно сгорбленному портному Иосифу Абрамову, дневавшему и ночевавшему в полуподвальчике с грязными окошечками, через которые были видны, вместо синего неба, только шагающие, плетущиеся, прихрамывающие, бегущие и подпрыгивающие ноги.

За гроши обшивал сутулый еврейский портной такую же голытьбу, что и сам из себя представлял. Абрам уже ушел из дома, когда отца прибрала чахотка.

И то это ему случайно рассказали чужие люди, потому как связи с родными Абрам не поддерживал. Что сталось с матерью, сестрой Софочкой и братцем Мишаней, не знал, пока не вернулся с каторги.

А на каторгу попал как террорист и бомбометатель. Схватили его в девятьсот шестом, когда не жил — существовал, скрываясь после раздольного вихря девятьсот пятого года, баррикад и перестрелок с городовыми.

Счастье Абрама, что ничего при нем не было, даже вида на жительство. Когда бы размотали его клубочек!.. А так — именем своим назвался, за которым ничего не числилось. Среди бомбистов и на баррикадах известен он был под прозвищем Барс, за сумасшедшую смелость свою и неуемность. Благо, не пронюхали ищейки! Посему отделался пятериком каторжных работ. Посчитали, что голодному и завшивленному долговязому еврею и такой срок до могилы изряден. Посчитали да просчитались! Выжил он, прошел-прогрызся через грязь и мрак!

Боевое свое прозвище вспомнил, когда началась мобилизация на германскую. В воинском присутствии гоготали над двойной фамилией добровольца-верзилы. Барс-Абрамов! Го-го-го! Еврейский «лыцарь»! Витязь, мать твою, в тигровой шкуре! Уморил, зараза! Да еще, это надо же — чтобы жид добровольно на передовую пер! Цирк!

— И куда же ты, тигра халдейская, определение свое видишь, ха-ха-ха!? — не мог остановиться призывной воинский начальник. — Могет тебя, Барса, мать ети, к ероплану привязывать и на германца сбрасывать, а ты его — когтями, когтями!

Про недавнее каторжное прошлое в призывной комиссии не ведали. К тому времени под новую двойную фамилию Абрам новую биографию придумал, а через старых боевых друзей, уцелевших на воле, получилось и новые документы выправить.

Все шло к тому, что опять бы он, наверное, вернулся на стезю бомбиста и подпольщика, но почти в самом начале войны произошло то, что толкнуло Абрама на слепую и страшную месть.

При обстреле германский снаряд, выпущенный из тяжелой дальнобойной пушки, оставил вместо той халупы, где жили после смерти матери сестра с братом, лишь огромную воронку, в которой стояла ржавая вода. В одночасье Абрам лишился всех родных, включая незнакомых ему племянников и невестки — детей и жены братца Мишани, перенявшего отцовское ремесло. Снаряд ударил под утро, когда все еще спали. Портновская мастерская в полуподвальчике осталась без хозяина, и вскоре там поселились какие-то беженцы.

И тогда Абрам решился на добровольную мобилизацию. Он хотел на германскую войну! Потому балаганный и оскорбительный разговор в воинском присутствии перетерпел.

Определили Абрама Иосифовича Барс-Абрамова, из мещан, в пластунскую роту 1118 Кенсгольмского полка. И пошло-поехало! Известно же, кто они такие, пластуны! Карабин коротенький, тесак острый, — и под покровом темноты на неприятельскую передовую, за призом!

Спустя пару месяцев над двузвучной фамилией Абрама уже никто не ерничал. Первая медаль в роте у него — на георгиевской ленте, «За храбрость»! А потом и унтер-офицерский чин! Немецких семей немало осиротил, пока остыл в мести своей…

Известие из Петрограда об отречении царя встретил подпрапорщиком с солдатским Георгием 4-й степени на груди.

«Штык — в землю! По домам!» — это кричали другие. Думать, где он, его дом, Барс-Абрамову не приходилось, а прямота и конкретность военного дела были ясны и понятны.

Ярость боя, сиюминутная рулетка «жив — убит» магической силой увлекали Абрама. Он чувствовал себя нужным на поле боя, за треногой сотрясающегося «максима», ему была необходима остервенелость истошного «Уа-а-а-а-р-ра-а-а!!!», сменяющаяся глухим хеканьем штыкового боя, вдвойне жуткого своей молчаливостью и кровавостью. Ему уже было нужно это екающее содрогание всех внутренностей при гулком орудийном залпе, в бешеном галопе кавалерийской лавы, в визге шрапнели и храпе рухнувшей лошади, захлебывающейся черной кровью…

Еще при этих временных перевертышах — львовых-гучковых, Барс-Абрамова избрали полковым командиром. При истеричных комиссарах Керенского он принял сторону большевиков, безраздельно, не задумываясь. Мятеж Корнилова на многое открыл глаза. А потом был октябрь, сумасшедшая и счастливая питерская ночь, охрана Съезда Советов, оборона Петрограда от немцев и Краснова… И завертела, закрутила вновь свинцовая метель!

Высоко мог бы подняться по военной лестнице Барс-Абрамов, уже собирался дивизию принять. Но оказался вместо этого на госпитальной койке, после тяжелого ранения и контузии. По выздоровлении — служебная командировка на восток, в Забайкалье, к Лазо.

Поначалу очумел — партизанщина! Но вскоре на Амурском фронте самолично возглавил летучий отряд и понесся по японским тылам!

Помотала судьба боевая! Особенно в ту тяжелую пору, когда за Благовещенском в тайгу уходили, огрызаясь от наседавших на пятки золотопогонников, а потом мотались по таежным увалам, совершая изматывающий переход до Витима, где зимовали на охотничьих заимках, кормились чем попадя.

Но зато весной снова слились в ручейки, с сопок багульных стекая в укромные пади, формировались в полки, — и покатил грозный партизанский вал!

Эх, если бы не раны… В седле бы по-прежнему качался он, Барс-Абрамов, а не валялся на больничной койке! И это в такое время, когда япошек столь ощутимо поперли с Дальнего Востока!

М-да… Вышло — и вовсе от военной службы уволили, раз в Минвнудел послали…

«Это что же, поставят из кабинета городовыми командовать? Пардон! Не пойду! Не для того столько пройдено! Я — человек военный, а не жандарм какой-то, пусть и в Дэвээрии! Да я еще!.. Рано списали! Надо будет — до военного министра дойду!» — раздраконивал себя по дороге Абрам Иосифович, зарываясь носками сыромятных мягких сапожек в песок, которого на любой читинской улице в избытке. Похожие на ичиги сапоги носил после ранения в ногу, да и не было у него другой обуви, не избаловался за время командирства.

2

С самыми невеселыми мыслями доплелся Барс-Абрамов до Большой, потянул тяжелые двери. И оказался в прохладном и темном вестибюле, из которого направо и налево в глубь здания уходили такие же темные коридоры.

У входа, за столом, сидел вихрастый парень в косоворотке, но с револьверной кобурой на боку. У стены на столе тускло горела настольная лампа под зеленым стеклянным абажуром, возвышался телефон, лежала толстая амбарная книга.

— К кому, гражданин? — строго спросил вахтер, настороженно глядя на Абрама Иосифовича.

Тот молча протянул выданное в моботделе Военмина предписание. Парень долго разбирал написанное, шевеля толстыми губами, потом степенно пробасил:

— На второй этаж, кабинет 107. Я тебе, товарищ, пропуск выпишу.

Вахтер раскрыл амбарную книгу, в которой закладкой лежала тощая узенькая книжечка пропусков, долго, каракулями заполнял корешок пропуска, потом сам пропуск. Наконец, оторвал его и протянул посетителю.

— По калидору, товарищ, налево, до лестницы, там — наверх и опять налево, как упрешься в переборку, там и будет…

Но в приемной, отгороженной от коридора фанерной переборкой, миловидная женщина средних лет указала Абраму Иосифовичу на венский стул.

— Посидите, пожалуйста. Михаила Даниловича вызвали к Предсовмина, но они скоро будут…

«Ишь ты, какая фифа! — неприязненно оглядел секретаршу Барс-Абрамов. — И где только этому учат — „они скоро будут“! Как будто этих Ивановых тут минимум пара!»

Ожидание затягивалось. Заныла спина, потом засвербило раненую ногу, хотелось поудобнее усесться на жестком стуле, переменить положение…

— Героическому командиру — почет и слава! — раздался вдруг знакомый голос.

Абрамов обернулся, невольно вставая, и увидел располневшего, в неизменных круглых очках, Сокол-Номоконова. Боевые друзья крепко обнялись.

Вышли в коридор, к лестничной площадке, задымили номоконовскими папиросами. После сетований по поводу крайне исхудалого вида Абрамова, Василий Михайлович рассказал старому соратнику о новой своей должности, милицейских нуждах и заботах, о том, что многие из общих партизанских знакомых пошли на службу в милицию. Последнее несколько приободрило Барса.

— Не робей, паря, — гудел Сокол-Номоконов. — Если тебя к самому Иванову вызвали, должность будет предложена ответственная, ничуть не хуже твоего командирства, а то еще и повыше!

Сокол-Номоконов многозначительно поглядел на товарища, выдерживая паузу для придания своим словам большей солидности.

Но Абрам Иосифович до конца значимости сказанного оценить не успел — на лестнице показался немолодой мужчина, при виде которого Василий Михайлович поспешно принялся разгонять рукой папиросный дым.

— Здравствуйте, товарищи! — подошедший поздоровался с обоими за руку. — Ко мне?

— Точно так, Михал Данилыч! — пробасил Сокол-Номоконов. Из чего и дурак бы догадался, что товарищ министра Иванов прибыл собственной персоной.

Прошли в кабинет, просторный, но пустой. Скромный двухтумбовый стол, диван, обитый потертым дерматином, несколько таких же, как в приемной, стульев.

Через пару минут, получив от Иванова резолюцию на какой-то документ, Сокол-Номоконов попрощался, взяв с Абрама Иосифовича слово сегодня же вечером быть у Номоконовых к ужину.

Басок начальника облмилиции еще слышался в приемной — с кем-то там заспорил, — а Абрам Иосифович уже взял быка за рога:

— Уважаемый Михаил Данилович! Я тут, вас дожидаясь, со старым боевым другом малость успел переговорить, он нынче такой высокий пост в милиции занимает, что про многое просветил. Работы, вижу, хватает у вас, и кусок нелегкий. Но, поймите! Все-таки я — человек военный, к тому же, считаю, что предписание выдано мне ошибочно. Не разобрались, бюрократы чертовы! Надо — я к самому Блюхеру пойду!.. Ну не мое это дело — какими-то околоточными заведовать! Я — боевой командир!..

Абрамов злился. Он видел, что Иванов, молча выслушивающий его тираду, еле заметно улыбается. Понимает, мать его, что командир-то с него, Барса, нынче никакой!

— Улыбаетесь! Ага, значит! Кипи, мол, самовар!..

— Абрам Иосифович, дорогой ты мой. Наоборот! Все правильно говоришь, только текущий момент определил неверно! — прервал его гневную тираду Иванов.

Поднялся из-за стола, быстро зашагал по кабинету, от стола — до двери, от двери — до стола.

— Что ты, Абрам, боевой и способный командир, я знаю. Больше того, убежден, что большой пост в Нарармии тебе доверить было бы самым правильным. Думаю, что и товарищ Блюхер такого же мнения. Кстати, никто ведь тебе и не запрещает к нему со своей просьбой обратиться… Но есть ли резон, дорогой товарищ Барс-Абрамов?

Замерев напротив, Иванов пристально, прямо в глаза, на Абрама уставился. А тот вдруг поймал себя на мысли, что ведь не со шпаком, пороха не нюхавшим, разговор ведет. Сокол-Номоконов про Иванова ему много интересного порассказал, пока перекуривали. Три Георгия получить в германскую — однако!

И запал у Абрама стал понемногу проходить.

— Вот ты мне сам ответь? — продолжал Иванов. — Каков резон? Я не говорю, что врачи могут и белым билетом пригрозить. Понятно, что от эскулапов ты вскорости отобьешься, как малость на харчах подымешься. Но, батенька дорогой, война-то, почитай, заканчивается! Только с кем? Правильно, с белой и желтой сволочью! А знаешь ли ты, Абрам, что другая война уже идет? На те, к которым ты привык, непохожая! Думаешь, пьяный Ванька с кистенем самодельным ограбил парочку новоиспеченных буржуев — и амба? Нет, батенька, сотни их, мародеров, грабителей, убийц и воров! И вооружены до зубов! Во всей милиции, веришь ли, трехлинеек — раз-два и обчелся, до сих пор в основном «берданки» и смит-вессоновские ржавые револьверы, а бандит из-под полы «кольт» самозарядный тянет или «маузер», с карабином на тракт выходит, ручную бомбу, не раздумывая, швыряет в людей!

Иванов снова резко заходил по просторному кабинету.

— Наверное, Абрам, ты уже достаточно наслушался, что народ-то говорит? Правильно! Чехвостят власть и милицию за то, что беззубые мы! От японцев отбились, от Семенова и прочих, а тут… У людей — страх неимоверный перед бандюгами, а в милицию веры, увы, совсем мало. Да нам, друг ты мой, позарез, слышишь, позарез нужны командиры и бойцы, огонь и воду прошедшие, которых люди знают и уважают, которым верят! Если такой пришел народ защищать — защитит? Защитит! Люди обязательно в это поверят, а если поверят — бояться перестанут, будут помогать с преступниками бороться. Или я не прав?

Иванов присел рядом с Абрамовым на диван.

— Сам знаешь, что прав. Но не только об этом думаю. Милицию формируем, много молодежи необученной. Не имеем мы права их под бандитскую пулю или нож подставлять — научить сначала обязаны! Согласен со мной? Вот! Ну и скажи тогда мне, батенька дорогой, а кто новичков боевому делу обучать будет, дисциплине военной, чтобы, как и в бою, не стала расхлябанность или неумелость причиной поражения и гибели, а? Или, может, мне бандеролями из Советской России таких инструкторов присылают?

Иванов поднялся с дивана, вернулся к столу, уселся, шумно двигая стулом.

— Скажу тебе, Абрам Иосифович, две вещи. Первое. Положение с преступностью в Республике крайне серьезное. Поэтому даже закон принят, что все служащие милиции, как внутренней охраны государства, считаются мобилизованными наравне с призванными в Народно-революционную армию. Так-то вот. И второе. Имею я, Абрам Иосифович, очень серьезные виды на тебя. Извини, что в начале нашего разговора слукавил… Да не вскидывай ты так голову! Это я про Блюхера. Мы с министром, товарищем Матвеевым, были у него недавно. Как раз с просьбой об укреплении милиции командирами и бойцами НРА. В чем нам не отказали! Понял? Нет? Да я к тому, батенька дорогой, что Евгений Михайлович самолично Василия Константиновича за тебя просил. Он тебя здорово помнит!..

Барс-Абрамову было приятно, что за своей высокой министерской должностью Матвеев не забыл их совместное участие в боях на Восточном фронте.

А Иванов продолжал:

— По твоей кандидатуре выбор не случаен. Евгений Михайлович в курсе, как тебя старая рана и лихоманка прихватила. Сожалеет. И не раз мне говорил, что не встречал более толкового и волевого командира, у которого всегда дисциплина среди бойцов была на высоте, как бы там ни поворачивала удача. Ни дезертиров, ни паникеров, ни мародерства! Так? Так… Вот и взяли мы тебя до выздоровления на заметку. Дело в том, что собираемся создать милицейскую школу. Конечно, это в перспективе, пока лишь курсы трехмесячные. Но милицейскому делу будем учить по-военному, чтобы, как в добром строевом полку: распорядок, дисциплина, строевая подготовка, субординация! Чтобы сразу, с первого дня, любую разболтанность и разгильдяйство закрутить на тугие гайки! И вот тут-то, батенька дорогой, очень ты нужен! Посему должность тебе предлагаю наи-ответ-ствен-ней-шу-ю! — произнес товарищ министра чуть ли не по слогам. — Предлагаю эту будущую милицейскую школу возглавить! Пока там бывший помощник начальника Прибайкальской милиции Добронравов занимается, первый набор в полсотни курсантов сформировал. Вот тебе и заместитель готовый. Ну что скажешь?

А что мог сказать Абрам Иосифович? В логике Иванову отказать было трудно, все по полочкам разложил, напористо и убедительно. И как человек, он Абрамову понравился. Несмотря на свой высокий пост, мужиком оказался простым, свойским, с понятием.

А уж чем вовсе напрочь убил, так это пересказом про состоявшийся разговор двух министров, Матвеева и Блюхера, про него, Барса-Абрамова. Вот, значит, как! Рассчитывают на него в новом деле!..

Они еще долго беседовали. О том, какой видится будущая школа, где ей выделили помещения, как организуется снабжение и обеспечение процесса учебы.

Потом, здесь же, в кабинете Иванова, Абрамов написал заявление: «Прошу зачислить меня на имеющееся вакантное место начальника инструкторских милицейских курсов». Поставил подпись и дату — 28 июля 1921 гада.

Но одно условие товарищу министра оговорил — выпустит он, Абрамов, первый курсантский набор и полномочия начальника школы сложит, ежели здоровье у него в улучшение не придет, потому как командовать с лазаретной койки он не привык и не желает.

3

Четыре дня спустя во дворе здания бывшего епархиального училища, что расположилось на углу Троицкосавской и Мариинской улиц и теперь было отдано под милицейскую школу, перед строем первого набора — пятьюдесятью курсантами, обмундированными во все новое, вплоть до сапог, был зачитан приказ № 1:

«Вступая в должность начальника милицейско-инструкторских курсов, я считаю нужным разъяснить значение таковых:

1. Курсы являются фундаментом Народной милиции, откуда должен выйти дисциплинированный, примерный, главное — верный народу, инструктор Народной милиции, который должен стоять на защите интересов трудящихся масс.

2. Курсы должны создать стойких и преданных народу и Правительству ДВР инструкторов Народной милиции с новыми народными принципами. Знайте, что на вас ляжет вся тяжесть реорганизации Народной милиции, где еще и по сие время есть примазавшийся элемент, со старыми полицейскими замашками, которые нужно изжить, ибо ему среди милиционеров-граждан места нет.

Я уверен, что вы, сознательные сыны народа, пойдете навстречу стремлению народной власти, избранной Учредительным собранием, чутко и бдительно будете сохранять внутренний порядок и спокойствие Республики, борясь неустанно и честно с врагом народа, как политическим, так и уголовными преступниками.

Начальник Центральных милицейских инструкторских курсов АБРАМОВ».

В тот же день газета «Дальне-Восточный телеграф» опубликовала:

«ОБЪЯВЛЕНИЕ

Начальника Центральной Милицейской Инструкторской Школы

С 1 августа с. г. открыт прием в Центральную Милицейскую Инструкторскую Школу. Принимаются граждане не моложе 18 лет, физически здоровые, вполне грамотные и состоящие в подданстве Д.В.Р. Каждый поступивший в школу снабжается казенным обмундированием и довольствием (ударный паек). Срок обучения в школе не менее 3-х месяцев. Окончившие школу обязуются прослужить в милиции Д.В.Р. не менее одного года. При успешном окончании курса назначаются на командные должности Главным Управлением Народной Милиции. На курсах преподаются: Строевое обучение, грамотность, Уголовное право и процесс, Конституционное право, Общие милицейские обязанности и политическое воспитание.

Прием прошений производится в Главном Управлении Народной Милиции (Чита, Енисейская ул. дом Беркович).

Начальник школы Абрамов».

Объявление о наборе в милицейскую школу, как и публиковавшийся по главам в начале сентября, в том же «Дальневосточном телеграфе», только что принятый «Закон о милиции», произвели заметное впечатление на забайкальцев.

Все это указывало на устанавливающийся государственный порядок. Население обретало, хоть и робкую, но надежду, что за усмирение уголовщины власть берется всерьез.

— Пожелаю успеха на новом поприще, — подошел после одного совещания, где Барс-Абрамов вновь поднял вопрос о недостаточном материальном обеспечении милицейских курсов, важный и лощеный начальник снабжения Главупра Антонов. — Начинал я когда-то это дело… Ох, и неблагодарная работа! Какого только сору не собирается. Некоторые только ради пайка да обмундирования…

— Разберемся, — отрезал Абрамов, еле сдержавшись, чтобы не послать Антонова подальше. Тот еще чинуша! Снега зимой не выпросишь. В октябре — ноябре минувшего двадцатого года Антонов действительно возглавлял первую учебную команду милиционеров, а потом его утвердили начснабом Главупра. Освоился на тыловом поприще за минувший неполный годок: приемная, секретарша, без доклада которой к главному снабженцу не прорваться. Зато какие-то непонятные и скользкие личности туда-сюда снуют, как у себя дома… Поговаривали, что «особый подход» к Антонову требуется, всех поделил на своих и чужих. Первые — с руки кормятся, вторые — пасынки, этим — что останется, крошки со стола. По крайней мере Абрам Иосифович не мог припомнить случая, когда даже оформленная по всем правилам заявка, изобилующая полным набором необходимых резолюций, удовлетворялась Антоновым полностью, обязательно что-то урежет, а то и вовсе мог развести руками, мол, никакой возможности не имеется-с.

4

Изучая поступающую на имя начальника областной милиции почту, Иван Иванович Бойцов видел, что все больше и больше граждан искали у милиции защиты, сообщали о непорядках. Люди хотели спокойно жить и работать, растить детей, любить.

Убеждался Бойцов и в том, что не все из бывших полицейских чинов, адвокатов и юристов встречают с неприятием рождение Народной милиции. Приходили и предлагали свои услуги. После проверки на благонадежность некоторых привлекали к работе в качестве инструкторов на местах, в уездных и волостных милициях.

Преподавали старые «спецы» и в Центральной милицейской школе.

В общем, совсем неудивительным было прочитать на газетной странице, среди объявлений типа «Продается 2-х цилиндровый в 3 с половиной лошад. силы мотоциклет французской фирмы „Пежо“» или среди сонма афишек хиромантов-физиогномиков, академиков оккультных наук и футурографологов, и такие строчки: «Гражданином М. М. Немеровым пожертвовано Центральному Управлению Уголовного розыска собрание книг по тюрьмоведению и уголовному сыску». Народного милиционера люди хотели видеть профессионально грамотным, способным пресечь мутную и кровавую волну бандитизма, захлестывающую ДВР.

На столе у Бойцова лежала потертая коленкоровая папка, куда он собирал газетные вырезки о происшествиях в Чите за месяц.

Иван Иванович с болью и горечью посмотрел на это хранилище свидетельств того, что по читинским улицам ныне опасно ходить даже днем. Более того, и в собственном доме никакого спокойствия и безопасности не жди:

«В ночь на 2 сентября, на Сенной площади в д. Варгуна неизвестными грабителями зверски убиты содержатель столовой кореец А. Ф. Ким, его жена К. С. Меньшикова, горничная А. Ф. Галет, квартирантка Е. К. Даманова, заведывающий хозяйством столовой — кореец и неизвестный, одетый в военную форму. Явившиеся утром на место убийства судебные власти застали следующую потрясающую картину: все 6 человек, павших жертвой от рук убийц, были изуродованы и валялись в луже крови. В углу стояла, по всей вероятности, оставленная убийцами кайла. Убийство было совершено с целью грабежа».

«Убийство целой семьи. В 8 часов вечера 8 сентября неизвестными убиты с целью грабежа супруги Крыловы, с 11-летним сыном, проживающие по Петровско-Заводской улице в доме Щастина.

Трупы. Днем 8 сентября в стороне от городской бойни, саженях в 50 от трактовой дороги на Песчанку обнаружены два трупа китайцев, убитых неизвестными.

ВООРУЖЕННОЕ НАПАДЕНИЕ. В 12 часов дня 8 сентября на квартиру Керсановой, в Кузнечных рядах, совершено неизвестными вооруженное нападение с целью грабежа. Похищено вещей на 60 руб. и 10 руб. золотом».

«ТРУП. 12 сентября, в лесу между Мариинской и Ивановской ул., в полутора верстах от Ново-Бульварной улицы, обнаружен труп неизвестного, на вид лет 28, в разных местах туловища которого — двадцать ран, нанесенных, по-видимому, штыком и шашкой. Возле трупа найден револьвер системы „Браунинг“, за № 263769 с патронами».

«ДЕРЗКОЕ ОГРАБЛЕНИЕ. 15 сентября в 2 часа дня в магазин Забайкальского акционерного общества по Коротковской улице вошло несколько вооруженных бомбами и револьверами людей и потребовали выдать им кассу. Напуганные служащие повиновались приказаниям грабителей, которые помимо 1000 зол. рублей кассовой наличности забрали и все ценное, что имелось у служащих и покупателей. Закончив „дело“, грабители заперли всех присутствовавших в магазине и скрылись. Ограбление поражает своей дерзостью особенно потому, что совершено средь белого дня на одной из самых людных улиц в соседстве с помещением Совета Министров, где всегда имеется вооруженная охрана».

«ДЕРЗКОЕ НАПАДЕНИЕ. Поступило от Васильева заявление о том, что в ночь на 18 сентября при возвращении его из Жуковского сада домой в сопровождении знакомой Ильиной, на углу Баргузинской и Бульварной на них напали два злоумышленника, из которых один потребовал от Васильева документы и, не получив таковых, выстрелил в него в упор, но промахнулся. Васильев притворился мертвым, злоумышленники схватили Ильину и утащили ее в лес, где нанесли огнестрельную рану в правый бок, сняли с руки перстень и скрылись».

«ВООРУЖЕННОЕ НАПАДЕНИЕ. Около 1 часу дня 27 сентября на следовавших в гор. Читу крестьян, в числе до 13 чел. в лесу на Шамановском хребте, напали из засады неизвестные вооруженные, до 12 человек, обстреливая их. Вместе с крестьянами ехал помощник начальника Читинской гор. милиции для поручений Лукьянов, который вступил в перестрелку с грабителями и последние скрылись в лесу.

В тот же день на жителей Титовской станицы Ахметзянова и Ди-фу-ги, занимающихся скотопромышленностью, на 4-й версте за поселком Чита-1, напали четверо неизвестных, вооруженных винтовками, на лошадях, отняли у них 11 голов купленного рогатого скота, одну лошадь с седлом, черную романовскую тубу, сапоги и шляпу всего на 2075 р.».

«В ночь на 1 октября в дом Георгиевского по Песчанской ул., уг. Ивановской, явились двое неизвестных злоумышленников, вооруженных револьверами в масках; влезли на сеновал, находящийся во дворе, где спали эмигранты из Америки Никифор Мищенко, Алексей Рево и Роман Каузаев, осветили сеновал электрическими фонарями, скомандовали „руки вверх, ни с места“ и забрали у них двое карманных часов, 1650 руб. золотом и долларами и 8 руб. серебром, после чего скрылись».

«4 октября, около 9 часов вечера, совершено вооруженное ограбление 4-мя неизвестными в военной форме — вооруженных винтовками и один из них — револьвером наган, — мелочной лавочки на уг. Александровской и Камчатской ул. в доме Брикман, принадлежащей китайскому подданному Ван-син-лин. Похищено разного товара и имущества на 847 руб. 20 коп. и деньгами золотом 105 руб.».

Старая коленкоровая папка разбухала день ото дня. И не столько от новых вырезок, сколько от ехидных, а чаще откровенно злых репортерских комментариев по поводу очередной уголовной выходки, очередного кровавого преступления. Разбухала папка. Впору вторую заводить.

Глава четвертая

1

Эх, Чита — чи не та! Столица развеселая! Китайской «ханьки» — хоть залейся, были бы деньжата! Шумит-гудит столица «буфера». На Амурской улице Правительство заседает, протоколы пишет, законы принимает, а на квартал выше да на квартал дальше — на старом базаре — шило меняем на мыло, пироги с требухой, орешки кедровые, рыбка озерная! Были бы деньжата…

Деньжата, знамо дело, оборот совершают. Купчин и деловых людишек повылазило — как при царе-батюшке. Инда бились, стало быть, с япошками и семеновцами, не жался крови и живота своего, а на хрена бились-то?! Бары и мадамы заново фланируют по дощатым тротуарам, звенят хрусталем в расплодившихся ресторациях, двери которых по-старорежимному стерегут галунные швейцары с окладистыми бородами, привычно окликающие извозчиков для покидающих застолье парочек и громкоголосых компаний, накушавшихся беф-строгановых, красной рыбки и налакавшихся «чуринской» — аки слеза! — водочки.

…Наслушался Филипп проклятий в адрес новых властей, пока из Хабаровска до Читы добирался. Длинной оказалась дорожка. Правдами-неправдами — в несколько месяцев. И ночевал, где придется, и жрал, что попадя, и крал, и грабил, ехал на вагонных крышах и шел трактом. Даже на пару недель у вдовушки — амурчанки пригрелся в примаках — отъедался.

Чита Филиппу — город чужой, холодный. Но в родные иркутские края тяги у него никакой. Вот где уж точно — полный амбец, тока глаза покажи. Это на сахалинской каторге двенадцать лет — как вся жизнь, а для родни зарубленной топором супруженницы — что вчера. Разорвут, собаки…

Загремел на сахалинскую каторгу Филипп из-за бешеного своего нрава. По пьяному делу, войдя в яростный кураж пуще обычного, зверски убил жену законную. Полуживого, с переломанными кольями ребрами и выбитыми зубами, черного от кровоподтеков, отняли его полицейские служки у односельчан. Оклемался малость в тюремном лазарете и побрел, звеня железом кандальным, по этапу на Богом проклятый остров.

Когда март семнадцатого распахнул настежь ворота тюрем и прочих каталажек, докатившись и до Сахалина, у Филиппа Цупко осталось позади двенадцать долгих лет изнурительного труда до кровавого пота, ежедневных унижений, неистребимого запаха и вкуса баланды из гнилой капусты с протухшими рыбьими головами.

Понятное дело, подался, как и прочие экс-арестанты, на материк. А дальше — куда глаза глядят. Неизвестности и нищеты Филипп не боялся, острогом тоже уже пуган — не страшно. Да и чего бояться — на руках столько крови и грязи, что ни страха, ни угрызений совести он уже давно не испытывал. Какая совесть у варнака каторжного — Бог обнес!

Но катил на вагонной крыше или топал трактом Филипп не бездумно. Зацепка одна имелась, хотя и призрачная: верстах в пятидесяти к востоку от Читы в довольно большой деревне Маккавеево, одновременно являющейся станцией на Великой Сибирской железной дороге, обитал в былые времена дружок Гоха.

А дело-то и дружба Фили и Гохи срослись еще в забытом уж нынче одна тыща осьмсот девяносто седьмом годе.

Оказался Филя, молодой и ловкий, на байкальской станции Слюдянка — возили ватагой свежую шпалу для железнодорожных работ из своего лесного улуса. Разговелись как-то там под малосольный омулек с забайкальским мужичками, торговцами спиртишком китайским. Перезнакомились. Оказалось, они этим спиртишкой не только приторговывают, но и шныряют за ним к китаезам. Дело прибыльное, жить можно. По сельским забайкальским меркам, вполне припеваючи, — знамо дело, не роскошествуя барином. Но контрабанду таскать — занятие артельное, тут в одиночку не много откусишь. Гоха маккавеевский «артель» и сколотил. Вот в энтую-то «артель» как раз по случаю Филипп и вступил.

Так и появились у Филиппа два другана, под Читой проживающие. Один, стало быть, Гоха маккавеевский, а другой, паренек-парниша, молодой, да уже не по годам тертый, разбитной и шустрый, крепкий в кости, с увесистыми кулаками, нраву горячего, но и весельчак в компании, заводила — Коська из Новой Куки, которая, как и Маккавеево, тоже на «чугунке» стоит, но от Читы с запада.

С «артельщиками»-друганами своими опосля не раз и не два хаживал Филя за кордон, на китайскую сторону по делам контрабандным. И не только спиртишком маньчжурским промышляла «артель». Поднаторели и в угоне лошадок. Почитай, годков восемь, до чертовой каторги, годом да родом появляясь в родной деревне, Филипп вместе с Гохой и Коськой удачно занимался конокрадством и контрабандой — до кандалов дело не дошло. С ранней весны до крепких, стойких осенних заморозков «трудилась артель».

А зимой жирок нагуливали на печи, навар проедали-пропивали. На то и обженились, чтобы в одиночку зимними вечерами лучину не налить, а завалиться на тюфяк под лоскутное одеяло да помять горячее бабье мясо от души.

Но баба-то что? Так дура, едрить-тя в корень! Ассигнацию мужик даст, харчи имеются — лезь на печь да ляжки раскидывай. Ан нет! Про хозяйство разговоры заводит, про детей. Дура… Кабы молчала да под мужиком охала, а то норов давай казать: дескать, тебе, кобелю, только и подавай — жрать да драть. И еще срамну болезнь от китаез приволок-наградил. А чо она, дура, думала: полгода яйца лопаться должны?! И чо такова приключилось? Сбегай к старухам в край села да выпроси отвару… Ан нет! Совестить вздумала, курва! На всем готовом и — совестить! Хотя… Кабы не пьяный кураж, да не подвернувшийся под пятерню топор…

Филипп надеялся, что никуда за эти годы Гоха не делся, потому как имел дружок там кузню. Откель Филе знать, что уж давненько Гоха в ней молоточком не постукивал, наняв наемную силу. Хлопцы и себя обрабатывали, и Гохе копейку ссыпали, так что жить можно. И уж, тем паче, Филе в дурном сне не привиделось бы, куда потянуло при новых дэвээровских порядках другана Гоху.

Фартовый таки мужик Филипп Цупко! Никуда Гоха из своего Маккавеево не делся. Японцев и семеновскую палачню пережил. И не где-нибудь — в красных партизанах. И не как-нибудь — на командирской роли! Эван оно как! Чудеса!

Но что Филе вовсе не приглянулось — об чем и дружку, захмелев, высказал, — так это то, что Гоха… в политику подался! Вот, на хрена ему это Народное собрание Дэвээрии, на хрена все это грёбаное депутатство?!

— Темный ты мужик, Филя! — Гоха лихо подкрутил ус на багровом от изрядно выпитой «ханьки» широкоскулом лице. — Масштабы нашего былого промысла — тьфу!

Гоха презрительно сплюнул на пол и ткнул рукой в сторону предполагаемого им юга, где в четырехстах с хвостиком верстах, за выжженными солнцем и продутыми ветрами даурскими степями таилась желтолицая Маньчжурия.

— Нонеча мы развернемся! Ноне у меня связей… У-у-у! И меня не замай! — Гоха мелко затрясся в беззвучном смехе.

Дружка Филю Гоха как бы принял на работу в свою кузню. А чо? По обличью — еще тот кузнец-молодец! Понятно, что для отвода глаз. В кузне удальца видели редко. Филя и раньше до трудовой жизни охотником не был, почему в контрабанду и вдарился, а уж после каторги набивать мозоли и вовсе охота пропала. И кореш Гоха с удовольствием отметил, что Филя настрой на прежнее — к хунхузам за спиртом шастать — сохранил. По новой свел друже Филю с заматеревшим старым знакомцем Коськой — ныне самым фартовым вожаком «артели» по вывозу спирта из Маньчжурии.

Так дельце по-новому и закрутилось. Навар давало неплохой, не на кузне молотом ухать. Правда, вскоре Филипп за кордон хаживать прекратил, больно заметен да неуклюж. А взялся в темные ночки «бомбить» в шайке багажные вагоны на железной дороге. Попутно подсоблял Коське сбывать разный контрабандный товар, главнейшим из которого оставался, знамо дело, спирт.

Его и ране никто из «артельных», хотя их и прозывали спиртоносами, на горбе в паянных из жести бачках не таскал через границу. Грузили на китайской стороне бочонки со спиртом в товарняк, подмазав китайскую и родную таможню, и ехали эти бочонки до пригородной читинской Антипихи или до соседней с ней Песчанки, а там перегружались под покровом темноты на подводы. Поезд же в Читу, под бдительное око областной таможенной власти, приходил чистым.

Но теперь масштабы, как заковыристо выражался Гоха-депутат, конешно, были куда как обширнее: иной раз цельную теплушку железными бочками со спиртом набивали! И нынешний политический вес корешка Гохи не только в этом ощущался. В апреле восемнадцатого на разъезде Дарасун Филю прищучила железнодорожная охрана на краже одиннадцати мест багажа из поезда № 6, но дней через десяток отбрехался с помощью Гохи. Пронесло.

Подпольный промысел набирал обороты, требовались новые и новые сбытчики. Да и не мелкотня — оптовики солидные, чтобы уж как взял, так взял.

И тогда Гоха вспомнил о купце Бизине. До революции купчина активно участвовал в нелегальной продаже маньчжурского спирта, брал оптом большие партии, платил щедро. Гоха был уверен: деньжата у купчины водятся! Непонятно только, чего он тут, в дэвээрии остался, а не сбег в Маньчжурию, где жил бы себе! Хотя, откуда-то Гоха слыхивал, что старикан Бизин еще до революции и войны с германцем чего-то там с китаезами не поделил… Может, из-за того и сидит сычом в Чите? Выглядит плюгаво, но нет, не верится Гохе, что революционные вихри настолько растрясли старого делягу… Не могет быть, чтобы он не имел интереса в спиртовом промысле!

Увы, с копейкой у бывшего воротилы оказалось и в сам-деле не ахти. Однако быстро смекнувший о своем интересе Бизин многозначительно процедил Гохе, мол, старые связи никуда не делись, а, стало быть, иметь с ним, Бизиным, дело — польза для спиртовозов очевидная.

Разорившийся купец блефовал. Ныне чаяния и надежды спирт-компании оправдать он никаких возможностей не имел. Свержение самодержавия, приход Советов, а в большей мере полоса скандалов и коммерческих потерь, в которую Бизин попал еще до начала мировой войны, привели некогда могучего купца к краху.

Но Бизин был не так прост, как это представляли его шапочные знакомцы-спиртовозы. Долгая и бурная жизнь выявили в нем качества незаурядного психолога и ловца человеческих душ.

Бизин давно разглядел: Гоха — труслив и жаден, а посему недоверчив и нерешителен, Филя Цупко же — азартен. Неразборчив, хитер, себе на уме, но пристрой его к большому делу, дай жирный кусок, — пойдет до конца. Вот и ныне, прощупав уже не того деревенского увальня, а вчерашнего каторжника, старый пройдоха каким-то шестым чувством понял: с этим субчиком фарт может пойти! И фарт немалый, если под твердую руку молодчика взять…

2

В полуверсте от станции Песчанка, что в десятке верст к востоку от Читы, на пригорке, полого сбегающем к берегу голубой и спокойной Ингоды, расположился постоялый двор.

Высокий шест с пучком сена наверху, этот привычный знак для проезжающих, издалека привлекает внимание путников.

Место удобное — тракт рядом. От него к постоялому двору тянется наезженный отворот. Немало сельчан, маккавеевских, дарасунских, из еще более дальних деревень, Тыргетуя или Доронинска, карымчан или туринцев, в Читу добирающихся по надобностям своим, находит здесь ночлег.

Расклад самый подходящий: есть чем напоить-накормить лошадей, сохранить в целости на ночь поклажу, самим почаевничать да выспаться на полатях в сухости. И все это — за довольно сносную, по деревенскому кошельку, плату. А ранним утречком, отоспавшись, еще по холодку — в город.

Зимой постояльцев прибавляется. По реке, начиная от разбросавшего по крутым склонам сопок свои дворы Дарасуна и на семьдесят верст — до самой Читы, проходит санный путь. Известное дело, куда как выгоднее трактовой дороги — прямее, короче, без выматывающих животину подъемов и спусков через хребты. Лошадям намного легче по саннику двигать, по снежной глади, плотно и добросовестно заглаженной ветром. И как раз с руки получается завернуть в ранних сумерках на песчанскую заежку для ночлега.

Две добротных больших избы-пятистенки, просторный, всегда чисто выметенный, огороженный высоким дощатым забором двор. В глубине — амбар с окованной железом лиственничной дверью, баня, крытый дранкой бревенчатый сарай, приспособленный под конюшню, под навесом — духмяное сено.

В пятистенке, что попросторнее, оборудованы широкие полати. На них без тесноты два десятка мужиков расположатся. На скобленом деревянном полу лежат чистые рогожины, в центре — огромная беленая, жаркая печь с постоянно кипящим ведерным медным чайником. Парусиновые занавеси на окнах, сосновый массивный стол с двумя длинными лавками по обе стороны.

Вторая изба немногим поменьше, но там и размещение барское: в отдельных светелках, где на кроватях пружинистые, «немецкие», лежаки, под потолком — подвесные керосиновые лампы в цветастых китайских абажурах, на окнах — белые занавески с узором, приоткрывающие блестящие глиняные горшки с геранью и бальзамином на широких подоконниках. На крашенном суриком полу — круглые вязаные коврики, такой же вязки лоскутные разноцветные дорожки из комнаты в комнату. И кухонька отдельная с посудой всякой. В общем, потряси мошной — и барином ночуешь, а ежели в карманах не густо или жмотничаешь, — пожалте на общие полати!

Принадлежностью постоялый двор числится за Атамановским потребительским обществом, но уже третий год, с девятнадцатого, арендует заежку Анастасия Егоровна Спешилова.

И, надо сказать, управляет сим хлопотным и беспокойным хозяйством в Песчанке куда как умело. В этом ей помогают старшая дочь Екатерина, приятная и чистенькая на вид девица двадцати двух годов, четырнадцатилетний сын Василий, да дальний родственник старик Терентий, узкогрудый, чахоточного вида дедок, восьмидесяти с лишком лет, с благообразным гладким лицом, подпорченным бельмоватым левым глазом.

Сама Анастасия Егоровна, рослая и дородная женщина лет сорока пяти, на мужиков-постояльцев впечатление производит неизгладимое.

Пышногрудая, русокосая, с подернутыми голубоватой поволокой темными глазами, взгляд которых, вкупе с легкой улыбкой полных губ и кошачьей походкой, заставляет мужскую душу цепенеть, завораживая прямо-таки животной чувственной силой, — о, только и остается обомлевшему мужичью провожать хозяйку тягучими вздохами и приговором себе: «У-ух! Чертова баба!» А сказать, что красавица писаная — так не скажешь. Баба да и баба, а вот, поди ж ты!

Находились охотники приударить за Анютой, но льющаяся из ее глаз темная страсть отпугивала. Дальше вздохов и взглядов дело не заходило. К тому же баба при мужике.

Соперничать со здоровенным сожителем Анны — Филиппом Цупко, по прозвищу Филя-Кабан, который и в свои пятьдесят три согнуть в бараний рог мог любого, желающих не находилось, хотя и нечасто можно было Филю-Кабана застать на заежке. Но уж больно скверный и задиристый характер у Фили. Ежели к этому крутому нраву прибавить ходившие о сожителе страсть какие жуткие разговоры, то кавалерами Анна похвастаться не могла, да и не хотела. От взглядов, наполненных мужским желанием, ее тошнило.

В двадцать два года взял Анну замуж сосед, Фрол Спешилов, годами ее заметно старше. Другая симпатия была у Анюты, но вдовица-мать у дочери в ногах валялась, плача и уговаривая ее за Фрола пойти. Потому как многим была соседу обязана из-за вдовьей одинокости и бабьей слабосильности: Фрол часто ей по хозяйству помогал — завалившийся забор поднять, дровец да сенца привезти, то да се. Анютой с ним мать и рассчиталась.

…Анна почти шестнадцать лет за Фролом была. Дочку и двух сыновей народила. Достатка не знала, зато пьяный мужнин кулак изведала с лихвой. Когда в четырнадцатом, на старость лет, забрали Спешилова на войну с германцами, — наконец-то дух перевела.

Однако, ежели избавилась от чего, так только от побоев и брани пьяной. В избе-то — три рта, пить-есть просят кажный божий день! Вот и горбатилась от зари до зари. Из деревни в город подались, после того, как лошади лишились — загубили конька по неумению. А без Буланки какие хлебопашцы?

В Чите — куда, чего? Из родни обитался здесь только старый Терентий, седьмая вода на киселе. Эх, долюшка! Кое-как пристроилась Анна стирать-убирать в доме богатом. Тут-то вскорости и попутала бесом лукавым нищета непроглядная!

Хозяин — человек коммерческий, все больше в разъездах. Всем хозяйством «мадама» заправляла — аспид чистый! И собралась Анна, вконец уже затырканная, с этой поденщины уходить, никаких сил уже терпеть не осталось.

Но, как и водится, через накопившуюся на хозяйку злобу и обиду соблазн подкрался: подсмотрела Анна, где издевательница радужные ассигнации прячет.

Решилась-таки одну-две — в пухлой пачке незаметно — выудить. Как раз бы ребятне что-нибудь из одежонки справить, а то напрочь уж поизносились… Но только тут-то и случись старшему хозяйскому сынку домой вернуться да в комнату-то и зайти!

О-хо-хо, коршуном налетел!

Откормленный в борова верзила затрещиной сразу же с ног сбил и давай сапогами охаживать — под ребра, в грудь, в лицо… Только поутру Анна очнулась, когда грязной водой отлили и потащили под проклятия хозяйки к околоточному. Оттуда прямиком в кутузку определили, до суда, который ждать себя не замедлил и определил Анне пять лет каторжных работ за воровство.

Старшая Катерина и оглохший после болезни Мишка при старом Терентии остались, а младшого, Василия, отправили в иркутский приют.

Анну — в другую сторону. Этапом на Горный Зерентуй, в угрюмую Мальцевскую женскую тюрьму.

Так и стала с осени пятнадцатого года Анна Спешилова каторжанкой! В тюрьме, при камерном распорядке, дюжить было еще можно. Работы никогда не боялась, а в остальном тюремная администрация линию держала ровную: спрос был строгий, но и порядок был. Когда же через год, за смирение и трудолюбие, перевели Анну в вольную команду… Боженьки-святки!

В поселке нравы — вольный вертеп! «Вольняшки» в команде — гольная пьянь, что мужики, что бабы. А самая страсть — заправилы местные, наглые и похотливые морды!

Шастали ночь-заполночь по землянкам, гирьками на железных цепочках поигрывая, хватали баб, что посмазливее. И, никого не смущаясь, тут же и насильничали, заливая жертвам в горло сивушное зелье.

И Анна натерпелась. Мяли, тискали вонючие лапы не раз. Как не понесла от лиходеев… Наверное, Господь ради детей-сирот беду отвел… Но оставшиеся ей четыре года она вряд ли бы протянула среди всего этого. Особенно выдалось жутким Рождество Христово в семнадцатом годе: мало того, что всю ночь попеременке на Анне два пьяных мордоворота елозили, так еще избили до полусмерти.

Выжила, наверное, только потому, что сердце и душа к Богу о спасении взывали. Бессчетные ночи провела Анна в незатейливых молитвах о свободе и детях. И были услышаны ее мольбы, разве что не Богом…

В апреле семнадцатого докатилась до Мальцевской тюрьмы весть о том, что в столицах царя скинули. А потом подоспела и другая новость: всем политическим и многим уголовным амнистия вышла!

Вскорости обняла Анна старших ребятишек, вернулась к прежнему занятию — кому где прибраться, что постирать за кусок хлеба. Главное — Мишаня и Катеринка рядом. В тесноте полуподвальной, но вместе. Вот еще скорее бы Васятку забрать из приюта! Да нет деньжат покуда таких — до Иркутска добраться. Тут и в подвале-то — на птичьих правах! Бессильно плакала Анна ночами.

Последнюю глупую надежду развеяла весточка из родной деревни: односельчанин Емельян Бянкин, вернувшийся с германского фронта на костыле и с рукой-культяпкой, сообщил через баб Анне, что еще в шестнадцатом году супруга ее благоверного, Фрола Спешилова, кайзеровская шрапнель изрешетила насмерть. Так что, почитай, скоро год, как вдовая она, Анна.

А глупая ее бабья надежда как раз на Фрола-то и была. Кулак его не забылся, но все равно надеялась на мужское плечо. Теперь уж яснее ясного — пацанов самой подымать. Катерина, конечно, во всем большая подмога, но девка на выданье, перезрела уж. Подвернется ухажер — и мать не спросит, — порхнет Катька прочь!

Нет счастья — так несчастье помогло. Благо, что чужое.

От лихоманки преставилась знакомая Анны — маленькая и тихая Варварушка, приживалка купца одного, разорившегося от всей этой нынешней смуты. Поговаривали, до революции был этот Бизин богатющим человеком! А судьба, ишь ты, как распорядилась… Скромно и тихо, видать, обитается бывший богач, коли поденщицу призвал к покойнице.

Обмыла-одела Анна Варварушку, утирая слезы, кутью на поминки сготовила…

— Добрая ты, Анюта, душевная, — плакал захмелевший Бизин, оставшись за опустевшим поминочным столом. — В час мой скорбный поддержала-то как… Спасибушко тебе, сердешная…

— Ну что вы, Ляксей Андреич, право слово, как же иначе, ведь надоть было, как водится, по-людски покойницу проводить. Слава тебе, Господи — по-православному, ладно проводили… Царствие ей небесное, Варварушке! — истово перекрестилась Анна.

— Да… Чистая была душа, — просветленно проговорил Бизин, цепким взором окидывая Анну.

Когда она, закончив прибираться во флигеле, где жил Бизин, накинула платок и напоследок скорбно повернулась к хозяину, тот неожиданно, трезво и тщательно разделяя слова, произнес, глядя куда-то в угол, за Анну:

— Ты меня не гнушайся, приходи… Завтра вечерком загляни, почаюем…

3

Да уж, тем вечером почаевничали…

«Ох, стыд-то какой, не по-христиански это, нельзя же так!» — металась душа Анны, когда прямо за столом старый Бизин навалился на нее, стал тискать за полные бедра и груди.

Она знала, что такое будет, когда он почаевничать позвал. Знала. Думала, забыться хочет. Ведь бывает такое от большой сердечной горести. Уж Варварушка-покойница так вокруг него хлопотала!

Уже после, не один день спустя, поняла: нет ее, горести, у Ляксея Андреича. Пакостник и охальник он не по годам своим. И к чужой смерти равнодушен. Без разницы ему все и вся. Вот и Варварушка, да успокоится душа ее в обители небесной! Капнул хрыч старый слезой да и тут же — из сердца вон.

Так и пошло. Когда снова позвал — снова пошла.

Но в приживалки не брал. Лишь каждый раз новый вечерок назначал.

А где-то сразу после Варварушкиных сороковин, на которых жалел покойницу столь искренней слезой, что Анна вновь поразилась подобному бесстыдству, хотя давно уже ничему не удивлялась, Бизин повел ее в недальний проулок на Новых местах.

Остановился у потемневших тесовых ворот, гримасничая, вытащил из кармана поддевки большой ржавый ключ. Долго возился с черным висячим замком на глухой калитке. Распахнув, наконец, кивнул во двор:

— Заходи, Анюта… Не робей, проходи. Хозяев тут нету, ягодка моя, не бойся…

Гаденько захихикал.

— Мда-с, обезлюдел домишко…

Продолжая похихикивать, зашагал через запустелый двор к невысокому крылечку. Уверенно поднялся по скрипучим ступенькам, второй ржавый ключ достал — от тяжелого замка на массивных дверях в сени.

Со скрежетом, не сразу, замок открылся. Бизин, держа его за дужку, поднял над головой и с размаха хряпнул о землю! Анна, вздрогнув, подалась назад.

— Ха-ха-ха, не робей, красна девица! — громко засмеялся старикан, широко разевая черный рот. — Это тебе все, за сладость твою, девонька, за сладость!..

Соляным столбом Анна застыла, от испуга и страха сердце зашлось.

— Чево ты, бабонька, забоялася, а?

Довольный произведенным эффектом, старый купчина потянул Анну за руку в дом.

— Владей, Анюта! Теперь ты тут хозяйка! И не бойся ничего. Не объявятся старые хозяева, знаю! А вот тебе будет, куда своих забрать. Доколе по чужим углам куковать вам, Анюта…

Не сразу пришло к Анне ощущение собственного дома.

Когда в августе восемнадцатого красным из Читы пришлось сматываться, Спешилова места себе не находила. А как вернутся бывшие хозяева?!

Но Бизин успокаивал с многозначительной усмешкой. Не трясись, мол. По его спокойно-покровительственному тону Анна поняла: не вернутся хозяева старые, нет их. И по уверенному тону плюгавого охальника, да и чутьем, приобретенным за былую тюремную жизнь, сообразила: не обошлось в истории с исчезновением хозяев дома без похихикивающего Ляксея Андреевича. Хотя… А ей на то какая забота?

И стала обустраиваться основательно. Тем более, что помощник в этом объявился у Анны солидный — опять же Ляксея Андреича «стараниями».

Это еще при Советах вышло.

Зазвал Бизин как-то к себе под вечер. Анна к обычному приготовилась: щупать, как курицу будет, юбки задирать, потом пристроится на минуту, пыхтя и кряхтя…

Но оказалось все не так.

У Бизина сидел огромный, заросший седой бородой мужик.

— Присядь-ка, Аннушка, — промурлыкал уже крепко пьяненький хозяин. — Вот, бабонька, квартиранта тебе уговорил… И вам облегченье — по хозяйству завсегда поможет; и ему дух перевести после дальней дороги необходимо… Так что, Анна, приголубь молодца, приюти…

В голосе хмельного Бизина, несмотря на все мурлыканье, металлом отдалась та же неумолимость, как и тогда, когда первый раз к себе вечером «почаевничать» позвал.

Страшная неумолимость, которой Анна не могла не подчиниться: терять приобретенное не хотела, мочи больше не было перекати-полем по жизни метаться.

А потом, хоть и страшен показался — какой-то звериной лютостью — сосватанный Бизиным квартирант, но видно, что в силе мужик. Заныло сладко внутри у Анны, ох, как заныло!

Квартиранта звали Филиппом.

Так сошлись дорожки бывшей каторжанки и бывшего каторжанина.

Знакомство Филиппа Цупко с Анной Бизин устроил не потому, что стал бабой тяготиться. Конечно, последнее тоже, как говорится, имело место быть: стар стал, чувствовал это. Как и безразличие Анны, перемежаемое с плохо скрытым отвращением к нему. Но главным было другое — старый купчина свою последнюю жизненную перспективу промеривал. Для того и плел свои своднические сети. Свел Анну и Филиппа и себя похвалил, — сладилось неплохо.

Определившись с постоем в Чите у Спешиловой, Филипп сразу глаз на Анну положил. В первую же ночь молча ввалился в ее комнату, сопя, придавил всеми своими пудами и долго, все так же молча, утолял жажду по бабьему телу. Анна не противилась. Сама страсть как хотела! Но поначалу страх обуял, уж больно схож был напор Филиппа с теми, малоприятными воспоминаниями о каторжном поселении. А потом как-то незаметно накатила щемящая сладость, о которой и думать со стариком Бизиным забыла. Мужской силой Филиппа бог не обидел, и Анна застонала, завыла от острой и сладкой боли, вцепилась побелевшими пальцами, как когтями, в потную на спине исподнюю рубаху Филиппа: «А-а-а!»

Утром Катька и Мишка боялись поднять глаза на мать, а она, разрумянившись, пекла блины, выкладывая их стопой посредь столешницы. Какое-то подобие улыбки проскальзывало и по широкоскулому лицу квартиранта, расположившемуся во главе стола.

— А где, гришь, Нюра, меньшой-то, в Иркутске? — спросил, скатывая очередной блин в трубочку, Филипп.

Анна сокрушенно кивнула:

— Ох, исстрадалась уж вся душа по Васютке! Давно бы забрать, да на че в даль таку ехать-то? Да и боязно! Чо же это такое по матушке Рассее твориться-то, а? Смертоубивство сплошное! Охо-хо…

— А сидеть у моря погоды дожидаючися, так воопше не дождесси! — грозно бухнул Филипп.

Взял новый блин и немигающе уставился на притихших Мишку и Катеринку.

— Чево лупетки таращите! Блины тут катаете, а Васятке малому каково на сиротской пайке, не кумекали? То-то… Ладно, шавкайте…

Разрешил милостиво, как хозяин, заглотил удавом блин и хлопнул ладонью-лопатой по столешнице:

— Ладноть, Нюра, дай малость оглядеться. А там, глядишь, и подсоблю…

Филипп оказался на слово крепок: месяца через полтора бухнул на стол засаленный ком радужных бумажек — на дорогу. И сам поехал вместе с Анной в иркутский приют за ее младшеньким. Забрала Анна из приюта постылого свою кровиночку, домой привезла, отогрела, отмыла.

А к Филиппу еще больше по-бабьему прикипела: в положенный срок девкой разродилась. Окрестили Валентиной.

Чем занимается сожитель-квартирант, где разживается деньгами — догадывалась.

Пропадет на несколько дней, потом объявится ночью, втаскивая в сени мешок, а то и пару. Со всяким мануфактурным добром, вещами носильными, нередко и с бакалеей.

В доме появлялась и снова исчезала конская упряжь, сыромятные коровьи кожи, свертки хрустящего хрома, остро пахнущие козьи дохи и овчинные полушубки. Филипп уж не раз одаривал Анну отрезами материи, посудой из фаянса снабдил. А новорожденной Валентине, на зубок, полдюжины фарфоровых чашек с блюдцами в шляпной коробке приподнес, дескать, пущай барыней вырастает!

Анна не спрашивала, откуда все это приплывало, — не маленькая. А иной раз до утра и одежу с кровяными пятнами застирывала со щелоком в тазу. Про поденщину давно позабыла!

Днями пропадала в городе, на толкучке у вокзала или на рынке, но чаще на Дальнем вокзале — отдаленном от центра и одном из самых лихих районов города. Сбагривала всякое шмутье в тех местах, где Филипп наказывал. Иной раз целый день моталась. Благо с парнями на хозяйстве Катерина, да и с маленькой сестренкой нянчится-лялькается.

Деньги с продаж Филипп принимал дотошно, подолгу выпытывая про состоявшийся торг. Анне на прожив выдавал скупо — впроголодь не держал семейку, но и не баловал. Посему сильно удивил, даже испугал Анну, когда однажды среди ночи, в светелке, прямо на пружинистой кровати, вывалил из-за запазухи в подол ночной рубашки сожительницы большой смятый ком сиреневых царских «катенек» и лиловых с красным «голубков» новоиспеченного читинского правителя атамана Семенова.

— Прибери, — пробасил угрюмо, — да понадежнее. Покумекали мы тут с благодетелем твоим Ляксей Андреичем, — надоть в стоящее дело выручку пускать…

— Охо-хо… А где оно, дело такое, Филя, при энтих нонешних разбойниках! — Закачала сокрушенно головой Анна, жадно перебирая, расправляя и складывая в пухлую неровную пачку банкноты. Никак не получалось сосчитать.

— Это уж не твово ума дело! — широкая ладонь Филиппа прижала к одеялу судорожно дернувшуюся с деньгами руку Анны. — Ша! Слухай и запоминай, Нюра, со всем вниманием и до единого словечка! Поутрянке собирайся в Атамановскую станицу. Колян Куйдин как раз туда навострился, подвезет. В Атамановской есть потребительско обчество… Чево ты зенками-то захлопала! Найдешь! Вопщем, Нюра, тут Андреич твой слыхал намедни, что эта самая потребиловка имеет заезжий двор на тракте коло Песчанки. И энтот двор сдаст в пользование желающему! Как это, мать ети… Ага! Аренда, называется! Вопщем, плати денежку и — владей! Но, каково?

Глаза Цупко в полумраке светелки, казалось, загорелись хищным и жадным блеском.

— Чуешь, Нюра? Ан да благодетель твой Ляксей Андреич! Ить, голова! Голова, Нюра! — повторил Цупко, подняв к потолочнице узловатый, в черных трещинах палец с желтым обгрызенным ногтем.

Нагнулся к Анне, зашептал, смрадно дыша в щеку и брызгая слюной:

— По всему, Нюра, выходит, што генерал-атаману ноне не до заезжих дворов. С краснопузыми бои идут сурьезные… И ишшо неизвестно, куда кто перетянет!.. Стало быть, самое удобное времечко, Нюра, в сутолоке-круговерти энтой, аки в мутной воде, рыбку словить…

Затрясся в беззвучном смехе на миг и тут же больно схватил Анну повыше локтя:

— Зыркал я тот постоялый двор! Хозяйство, Нюра, сурьезное, доброе! Крепкое! Опять же — расположенье! Почитай, все обозы мимо тащатся! Людям — ночевка, а тебе — полный расклад: чево везут, куды… Уразумела, а?

Филипп снова затрясся в беззвучном смешке, его рука жадно и бесстыдно нырнула в тесный вырез ночной рубашки Анны, рачьей клешней вцепилась в горячую грудь.

— То-то, сладкая!..

— О-ох, больно!

— Но… Давай-давай, не кобенься… — бормотнул сожитель, задирая другой рукою Анне подол и впиваясь сильными пальцами в ляжку. Кипа разноцветных купюр скользнула на домотканый половик у кровати, рассыпалась осенними листьями…

В начале 1919 года Анна Спешилова арендовала на пять лет постоялый двор у Песчанки, заплатив в кассу Атамановского потребительского общества сразу за два первых года.

И перебралась с малой Валентиной, Катериной и младшим из сыновей, Василием, из Читы, с Новых мест, в Песчанку. Благообразный бельмоватый дед Терентий тоже перебрался на заезжий двор в Песчанку, поближе к блинам и стряпне бабьей.

Хозяйствовать в читинском доме по улице Нерчинско-Заводской остался старший из спешиловских парней — шестнадцатилетний Михаил.

4

Мишка, конечно, обрадовался свалившейся на него вольнице. Однако поспешил. Запряг его Филипп, как сивку — взвалил всю ту беготню с краденым, чем доселе занималась Анна: отнести что куда велено, выручку на месте пересчитать, чтоб товарки и барыги не надули… На большее у глухого Мишки, к тому же довольно туповатого, способностей не хватало.

А Филе-Кабану уже требовался размах. Поэтому все чаще, от раза к разу, для дел своих темных прибирал Цупко младшего из спешиловских «мужиков» — двенадцатилетнего Ваську, хлопца юркого и крайне смышленого, удивительно склонного, как не раз убеждался Филипп, к пакости насчет чужого добра и чужого интереса.

Опытный уголовник разглядел в мальце достойного последыша, вот и пестовал, чисто наследника. Анна же, уж на что зная делишки Филиппа, глупо, как это только могут исстрадавшиеся по домашнему счастью бабы, радовалась столь тесной смычке сожителя и сынишки, невольно и незаметно обманывая себя миражом придуманного семейного счастья. Дети были для нее возможным спасением и очищением от былого, вынужденного нищетой греха. Свалившееся манной небесной на голову благополучие ослепило Анну: откуда ей было разглядеть, что старый Бизин и Филя-Кабан сыновей-то у нее, почитай, навсегда украли…

Теперь в Маккавеево Филипп Цупко наведывался редко. Скопившиеся в кузне заказы и работы целиком повисли на напарнике, которому хозяин Гоха подсказал на Филю особо не рассчитывать, а озаботиться подбором себе нового помощника. А что, дескать, касается Фили, так он неотложные родственные дела решает, вряд ли теперь возвернется…

Впрочем, маккавеевский народ пришлым каторжанином-кузнецом мало интересовался: в нонешней круговерти кого только через село не проносило. Разные были люди, а что этот самый Филя-Кабан — личность темная, так это любой бабке видно. К тому же в начале мая прошел слух, что угрюмый Филипп и вовсе «погорел». Сказывали, что с какой-то шайкой связался, покуксились они на японский склад, да там их всех и покончали.

На самом деле все обстояло не так трагично, как шумели слухи.

В начале мая 1919 года начальник 1-го района милиции города Читы Л. Л. Околович в рапорте вышестоящей инстанции докладывал: «29 апреля с. г. около 10 часов вечера в Песчанском гарнизоне из барака № 48 посредством взлома висячих замков совершена кража японских товаров, а именно: около ста пудов подошвенной кожи и 2 пуда 20 фунтов сапожной желтой кожи, 9 штук мехов серой овчины, 2 швейных американских ножных машин, 16 пудов брусового японского желтого мыла и 20 белых военных брезентов, всего на сумму около 50 000 рублей. Участники означенной кражи: Филипп Цупко, Андрей Давыдов из крестьян Домно-Ключевского селения, Сергей Додок — ссыльнопоселенец и неизвестный цыган. Первый мною задержан и часть похищенных товаров найдена. А остальные бежали».

Украденное вернулось на японский военный склад практически полностью, в чем арестованный Цупко содействовал, чем только мог, выкручиваясь и сваливая вину на сбежавших соучастников. Дескать, сам он и не причем вовсе, а означенные похитители лишь подрядили его с подводами доставить товар на станцию, только и всего. Убежденное вранье, возврат украденного и внесение залога в три тысячи рублей помогли Филе в середине лета выйти на свободу.

Он принялся за старое.

Но весной двадцатого легко отделаться не получилось: в начале апреля арестовали за участие к кражах, а 13 мая Читинский окружной суд присудил Цупко «к лишению всех особенных, лично и по состоянию присвоенных прав и преимуществ и отдаче в исправительное арестантское отделение на 1 год и 3 месяца».

Только когда япончишкам с семеновцами пришлось окончательно восвояси из Забайкалья убираться, забрезжила свобода: 6 декабря 1920 года Цупко освободила из заключения комиссия по разгрузке тюрьмы — новая, дэвээровская власть.

Но теперь Филя где попадя старался ввернуть, что от бело-японо-интервентского режима он — явный потерпевший. Однако, поглядев на лоснящуюся ряху «страдальца», вряд ли кто мог отнести его к таковым.

В вызволение Фили из-под стражи главную лепту внесла Анна. Во всех смыслах. И деньгами, и ходатайствами разными. Вступив в управление постоялым двором, она всячески старалась создать среди песчанских жителей добрую репутацию о своем заведении, что в какой-то мере ей удалось.

А посему Анна, к тому же находившаяся снова в тягости, несколькими вечерами прошла по дворам, склонив десятка полтора сельчан составить «приговор с утверждением» — прошение за своего сожителя. Мол, никоим образом Цупко Филипп с уголовными преступниками не связан, и добропорядочные домовладельцы Песчанки ходатайствуют об его освобождении.

Обивавшую пороги односельчан Анну не столь уж волновала дальнейшая судьба погоревшего на кражах сожителя. Но, как ни крути, любое подозрение, худая молва и пересуды о Филе волей-неволей падали и на ее голову. Отпугивали народ от заежки, что и без того скромные доходы от постоя сокращало.

А доходы стали для Спешиловой смыслом жизни. Утратить приобретенный и нарастающий достаток она не желала ни в коем разе.

Слабоумного Мишку из города забрала, посадила у себя на постоялом дворе унты шить да катанки подшивать. Какая-никакая, а копейка в семью.

Опустевший читинский дом на углу Нeр-Заводской и Кабанской улиц остался в полном распоряжении выпущенного из тюрьмы Филиппа. Мелькнула разок у Анны шальная мысль дом на Новых местах продать, но за такое Филя с Ляксей Андреичем не помиловали бы…

День за днем Анна с горечью убеждалась, что сожитель — не хозяин. Не было в Филиппе этой жилки, столь необходимого Анне мужицкого настроя на укрепление собственного хозяйства. Ей не раз уже приходилось нанимать работников для ремонтов: то или другое подправить на постоялом дворе. И, понятное дело, тратиться на чужих самогоном и копейкой. Если бы сожитель еще не притаскивал по ночам барахло да не давал денег… Ну и боялась, конечно, Анна каторжного варнака — зарежет, если что, как курицу!

Насчет отсутствия «хозяйственности» у Филиппа Анна не ошибалась. Так оно и было. Годами выработанная привычка жить за счет других, тащить для своей пользы все, что близко и плохо лежит, — эти, укоренившиеся в сознании и образе жизни Филиппа Цупко понятия, уводили его все дальше и дальше по кривой дорожке. Наличие домовитой сожительницы вполне устраивало. Постоялый двор, которым заправляла Анна, стал для Фили и берлогой, и вертепом.

Надежды Анны, что сожителя могут хоть в чем-то настроить на семейный лад народившиеся от него ребятишки, — так надеждами и остались.

Увы! Что подросшая Валюшка, что крепенький Кешка… Папашка вспоминал о них лишь в крепком подпитии: хватал на руки, подбрасывал к потолку, страшно хохотал. Дети его боялись, чувствовали холод и равнодушие.

Когда Анна разрешилась от бремени мальчонкой, сожитель заявился только на крещение, буркнул, чтобы назвали мальца Иннокентием. Сунул годовалой дочке глазированный пряник, густо облепленный махорочной крошкой, хмыкнул, глянув на орущего младенца, и — подался в большую пятистенку постоялого двора.

Там он быстро напился, горланил с мужиками песни, потом с кем-то полез в драку, а после мертвецки валялся на грязной соломе под навесом конюшенного сарая.

В полдень следующего дня, отныряв лохматой головой в бадью с квашеной капустой, Филипп долго сидел на скамейке у избы, сумрачно выковыривал ошметки капусты из свалявшейся бороды, тоскливо пялил мутные глаза на дорогу. А к ночи, так ни слова ни проронив, подался в город, благо конная оказия подвернулась. Анна знала, что первым делом Филипп нырнет к Бизину, на опохмелку.

Глава пятая

1

Настоящий закоперщик приобретения в аренду постоялого двора, старик Бизин, пока здесь и не бывал. Это Филя часто терся средь мужиков-постояльцев, заводил с ними разговоры, балагурил и выпивал. Если не нажирался вусмерть, то вваливался в светелку к Анне и долго, по нескольку раз удовлетворял мужскую похоть, иногда и сапоги не скидывая. А поутру обычно подсаживался к ночевщикам на подводу, ехал с ними до Читы.

Филипп гулял с мужиками на заежке чаще всего за их же счет, но мог и приказать Анне выставить водки или спирту и закуски, а то и комнату в «барской» светелке отдать в ночевку задарма каким-то темным личностям. Понятно, что все это приносило только расходы, и поэтому злило Анну до неимоверности.

А на днях сожитель пожаловал с двумя милиционерами. Угодливо перед ними суетясь, распорядился «нумер» им предоставить. На Анну цыкнул страшно, когда она было с расспросами сунулась.

Лишь после, ночью, оторвавшись в насыщении от женских телес, свернул цигарку, пыхнул на Анну вонючим самосадом и многозначительно пояснил:

— Застава милицанерская тут у нас будет стоять, поняла? Комнатку им дай поутру другую, просили с окнами на тракт… Денег, слышь, не бери. Цыц, сказал! Не бери! Наоборот, дура, потчуй эту братию чаем и стряпней и поласковее будь! Уразумела? Поласковее и поприветливее… Смотри, Нюра!..

— Но… Мне чины твои милицанерские всех постояльцев на сто верст в округе распугают! — возмущенно вскинулась Анна.

И тут же получила такой тычок под сердце, что дыхание закупорилось.

— Ты чо-о, гад такой, ох, вытворяешь! — сдавленно захрипела она. — За дармоедов своих ратуешь, а не за деток родимых…

— Замолкни, дуреха чертова! — Филипп приподнялся на кровати, прислушался. — Тихо, лярва!

Страшно округлив глаза на побитом оспой лице, затопорщил неопрятные рыжеватые усы и бороденку.

— Милицию задобрить надо, показать расположение властям! — Филипп перешел на едва слышный шепот. — Вчерась, слышь, благодетель твой влип…

— Ох, доигрались, окаянные!

— Нишкни, дура!

Филипп испуганно оглянулся на дверной проем, прислушался, неприятно обхватил пятерней Анну за подбородок.

— Сам в толк не возьму, какая Андреичу, мать его так, шлея под хвост попала! Они вчерась с Витюхой Павловым прибрали… нашли, то бишь, четырех приблудных коней, а им кражу пришили. От так! Сидят теперя в кутузке, кукуют… Не обошла ангела-благодетеля неминучая!

Филя гаденько затрясся беззвучным смешком.

— Воистину талдычут, Нюра, — от тюрьмы да от сумы… Хе-хе! Но надобно соседушку выручать… От тут к месту фараоны и подвернулись! — зло закончил Цупко.

— Ты чего опять удумал-то? — охнула Анна. — Милицанеров в заклад?..

— Какой заклад, дура! — Филипп больно зажал ей рот, с остервенением вдавил затылком в подушку. — Сдурела, лярва! Наоборот, слышь ты, наоборот! Надоть с милицией захороводить, полезность им высказать! Поняла, темнота? — Отнял руку и согнутым указательным пальцем стукнул ей пару раз в лоб.

— А проку-то с них, э-ва! — переведя дух, протянула разочарованно Анна, вытерла губы после кисло пахнущей Филипповой ладони. — Када бы начальники какие милицанерские, а то тю, мелка рыбешка…

— Я те чево наказываю? Сказано, поласковее да послужливее! Остальное, слышь, не твово бабьего ума дело! Уразумела? Помалкивай, знай делай, чево велю…

Дело с милицейской засадой кончилось несколько дней спустя. Глубокой ночью сидевшие в засаде милиционеры, вместе с подъехавшей по темноте подмогой в несколько конных, начальнику которых Филипп Цупко чего-то долго шептал в ухо, накрыли на тракте подводу с контрабандным товаром. Удача явно была немаленькая, потому как вскоре Цупко, торжественно пьяный, громогласно объявил Анне, что теперь он в милиции человек свой, а, стало быть, постоялый двор — не замай никакая холера!

На трезвую голову Цупко про свои отношения с милицией помалкивал, лишь хитренько лыбился. Анна же считала, что его кадриль с «милицанерами» никакого толку не имеет: старикан Бизин как сидел в тюрьме, так и сидит. А что касается заезжего заведения, так его и так никто не трогает, посему с милицейской «защитой» один разор — повадились на постоялом дворе засады на дармовщинку устраивать, пить-гужевать!

Цупко думал иначе. Или своей звериной уголовной интуицией, или еще каким бесовским чувством, но выбрал линию своего поведения с властями точную — двуличие, скользкая дорожка «и нашим и вашим».

Ох, как мечталось под стакан самогону Филиппу! Как хотелось достичь такого положения, когда бы он, где хитростью, где обманом, а где и прямой сдачей мелкой уголовной сошки или кого покрупнее из конкурентов, получил веру у милиции. Загодя бы знал, что она затевает. Знал и — мог вовремя затаиться, спокойненько уйти, отсидеться. А самое главное — наверняка знал бы, где у милиционеров прореха, куда навалиться с верными корешами, без ущерба, с наваром «сорвать банк», как любит говаривать старикан Бизин, и благополучно уйти, не ожидая в липкую от страха спину горячей тяжелой пули.

Это тоже подсказал Филиппу «старикан Бизин». Напрасным было снисходительно-насмешливое отношение к Бизину, чем грешили и Филипп, и Анна, и другие знакомцы экс-купца.

Умело и расчетливо подогревая жажду Цупко к обогащению, отлично изучив все его жизненные принципы и зная дурное самолюбие, Бизин исподволь прививал своему подручному убежденность в собственной преступной опытности и смекалке. Он не приказывал, он советовал, незаметно для Цупко и иже с ним, облачив себя в некую ипостась мозга любой преступной задумки.

Цупко и образовавшийся подле него круг подручных постепенно уверовали в мудрость и незаменимость советов хитрого старичка Ляксея Андреича. После удачно проведенных ограблений и краж почитали за обязанность чем-то старика отблагодарить за подсказку дельных мыслишек. Но когда Бизину надо было уйти в сторону, он умел убедить хитрого, но все-таки недалекого умом Цупко, что это именно ему, самому Филе, только и могла прийти в голову эдакая «умность» насчет очередного темного дельца. И Цупко верил без остатка: да, это он сам, конечно, сам, до всего додумался и сумел ловко дело провернуть!

2

Всю эту психологическую изворотливость Бизин демонстрировал не скуки ради. У него тоже была мечта, тайная и заветная. Последняя в жизни — он это понимал и чувствовал. Только без всей этой темной, мерзко пахнущей козлом и кислой капустой с чесночным угаром, уголовной шатии-братии, мечта престарелого Алексея Андреевича Бизина могла и не осуществиться. Тогда впору в петлю! Но Бизин хотел жить, и жить хотел хорошо. Как раньше. То, былое, приходило каждую ночь в зыбкий старческий сон, еще более хрупкий на тюремных нарах.

Да уж! Сподобился на старость лет! И погорел, Матерь Божья, на такой ерунде! Пригрел змееныша, позарился на быстрые деньги!

Спалился и загремел в камеру Бизин действительно по себе самому необъяснимой глупости.

27 августа 1921 года начальник 2-го участка Читинской городской милиции М. Абрамов вынес постановление под № 669:

«Рассмотрев дознание, произведенное надзирателем Авдюковым о краже 4-х лошадей из склада „Нобель“, находящегося между Читой I-й и Читой II-й, у зав. складом Дмитрия Матвеевича Фадеева, нашел, что из свидетельских показаний и следов, приведенных к дому Барановского, где проживает Бизин Алексей, видно, что кража учинена Бизиным Алексеем совместно с Павловым Виктором и другими лицами, коих задержать не удалось.

Принимая во внимание, что означенное преступление, предусмотрено 654 ст. Уст. о наложении наказаний и руководствуясь 253 и 257 ст. ст. Угол, судопроизводства, постановил гражданина Бизина А. и Павлова В. заключить под стражу при Читинской областной тюрьме впредь до окончания дознания».

И много времени спустя Бизин не мог себе объяснить, какого хрена он принял тогда придурковатого Витьку с четверкой нобелевских лошадей. Деньги не ахти какие, да еще на троих делить. Но главного конокрада в этом деле — Филю-кабана — не выдал. Дал унести ноги. И еще придурку Витьке пригрозил: если хоть словечко ляпнет — удавят в каталажке, как кутенка.

С другой стороны, — куда ж было деваться: грязи копытами намесили к воротам и во двор. Но Филипп с Гохой-депутатом якшается, чего-нибудь придумают, а ему, Бизину, как главному пострадавшему во всей этой истории, некоторое время на нарах перекантоваться и нелишне: ореол страдальца возвышает, авторитету среди уголовного сброда прибавляет заметно.

…Когда крепко собранная из лиственничных плах, схваченных толстыми полосами железа, дверь ухнула за спиной и лязгнули запоры, Бизин у порога не промедлил.

Степенно произнес здравицу «чесной компании» и столь же степенно прошествовал в дальний, по левую руку, угол под «решкой» — толстой решеткой, которой было забрано высоко расположенное, но довольно обширное окно камеры. С ходу сумел Алексей Андреевич, которому шел уже шестидесятый год, произвести на арестантов впечатление бывалого тюремного сидельца.

Слева, на крайних к окну нарах, сидел, скрестив руки-ноги, крепкий угрюмый мужик. Как и все обитатели камеры, он с интересом глядел на нового постояльца Читинской тюрьмы.

— Эхе-хе, — пробормотал Бизин, опускаясь на нары рядом с бородатым крепышом. Повернул лицо к окну, — эхе-хе, знакомая картинка в клеточку…

Хозяин «шконки» выжидающе смотрел на шустрого старичка, прищурив один глаз — бельмастый. Бизин же небрежно отодвинул лежавшую на нарах ватную тужурку мужика, огляделся. Сузив глаза, поманил к себе нескладного паренька с ближнего к двери конца нар. Тот подошел с довольно удивленным видом.

— Чегой-то припарился я с дороги. — Порывшись в тощей котомке, Бизин протянул пареньку потемневшую оловянную кружку. — Нацеди-ка, малый, старику водицы испить.

А после наконец-то удостоил хозяина «шконки» вниманием.

— Как звать-величать тебя, мил человек? Откуда будешь?

— Ну, Баталов я. Коськой кличут… Читинский, с Кузнечных рядов…

Бельмастый с удивительной готовностью отвечал объявившемуся в камере старичку.

— Константин, значит… — Бизин обеими руками принял из рук вернувшегося от дверей паренька полную кружку, неторопливо отпил пару глотков. — Говоришь, с Кузнечных? Стало быть, про Филю-Кабана слыхивал? Аль ни разу спиртишком не баловался?..

— Ха! Покуда могем, скопцы ли чо ли! — расплылся в кривом оскале мужичок. — Это дело мы завсегда, едрить тя, уважим… Филя, говоришь? Не с Новых мест?

— Он самый, — кротко кивнул Бизин. — Навроде племянничка у меня…

— Завсегда рады, — протянул грязную пятерню Баталов, уважительно глядя на старичка.

— Ты это, Константин, — словно не замечая протянутой руки, деловито распорядился Бизин. — Уважь старого человека, переберись, будь добр, наверх, а то устал я чего-то от суеты всей этой… Андреичем меня кличут, так и остальному народу можешь передать…

Баталов степенно кивнул, тут же перекинул свой немудреный скарб на верхние нары, с чувством явного превосходства оглядел затихших в ожидании дальнейшего развития остальных обитателей камеры, коих общим числом набиралось шестнадцать душ, хотя размеры их тюремного обиталища позволяли безболезненно разместиться здесь еще дюжине-другой заключенных. Так что, сидельцам воздуха хватало вполне.

Располагались арестанты на двух ярусах дощатых нар вдоль обеих стен. Середину камеры занимал длинный стол с двумя лавками, у входа на стене громоздилась грубо сколоченная, некрашеная полка с жестяными и оловянными кружками и мисками, рядом — полутораведерный медный, с прозеленью на боках, бачок с водой. В левом от входа углу распространяла свои «ароматы» деревянная параша.

Устроившись под «решкой», Бизин не только занял самое лучшее место в камере, но и продемонстрировал тем самым ее обитателям знание тонкостей векового опыта тюремного быта.

В вонючем, сыром, а еще, как правило, переполненном каземате расположение у окна позволяло в полной степени наслаждаться потоком свежего воздуха. Это благо было и остается самым весомым для арестантов, определяет их уголовный статус. Естественно, отсюда «пляшет» и размещение в камере. Кто в уголовной иерархии повыше, тот и к «решке» поближе.

Бизин медленно оглядел камерный сброд.

По-другому собранную здесь «публику» он не оценивал.

Чуть ли ни физически исходившее от Бизина презрение остальные сидельцы воспринимали с понятием — как знак его принадлежности к уголовной верхушке — повидавшим виды уркаганам, для которых «туза поймать» — то есть заработать каторгу за тяжкое преступление — обычное дело.

Вот взорвала бы камеру — откройся — правда: что старикан — чистый фрайер, комедь ломает!

Не мотало появившегося в камере «блотяка» по этапам и пересыльным тюрьмам, не стачивались до кости увесистыми кандалами руки и ноги, не метался он, Бизин, на серых тюфяках тюремных лазаретов в тифозном бреду и не кайлил на каторге. Стопроцентный фрайерок! Не нюхал параши и тюремные «паркеты» не топтал!

Да, и в сам-деле не было ничего этого у Бизина. Но много лет назад, по молодости, дражайший Алексей Андреевич тюремного быта повидал предостаточно, правда, со стороны. Благополучным наблюдателем.

3

Юные годы Бизин провел на Карийских золотых промыслах.

На всю огромадную Российскую империю гремела каторга на забайкальской речке Каре. Здесь отец Лешеньки Бизина, Андрей Фомич, человеком слыл уважаемым — в горных мастерах заправлял. Золото на карийских приисках добывали для государевой казны каторжане. Так что нагляделся сын горного мастера. Довелось побывать невольным свидетелем множества жестоких сцен издевательств над серыми, изможденными узниками, вблизи познакомиться с бытом и нравами царской каторги.

По должности Бизин-старший принадлежал к старшим чинам администрации каторги, входил в круг местного «благонравного обчества» наряду с горной интеллигенцией — инженерами, маркшейдерами, а также офицерскими чинами тюремной стражи.

Правда, нравы каторжного края были таковы, что понятие «интеллигенция» больше относилось к ругательным и пугающим. В детских воспоминаниях Бизина-младшего крепко засела фамилия горного инженера Разгильдеева, настоящего тирана Карийских промыслов. Рассказывали, что однажды его даже приняли при дворе Его Императорского Величества, и Разгильдеев самолично обещал царю добывать ежегодно по сто пудов золота, ежели дадут ему побольше дармовой рабочей силы — казенных преступников.

Желаемое получал исправно — этапы регулярно доползали до приисков. Исправно и Разгильдеев отсылал в Северную Пальмиру золотишко. Обещанное царю-батюшке исполнял ревностно, днем и ночью, попустившись какой-либо личной жизнью. Это и была его жизнь — расхаживать среди каторжан, заявившись на тот или иной карийский прииск, с плетью-трехвосткой, в кожаные концы которой был вшит свинец. Бил и уродовал каждого подвернувшегося ему на беду рабочего-каторжанина, в коем видел нерадивость или, хуже того, злой умысел. Большинство фамилий забитых им до смерти несчастных время стерло, но осталось на приисках кладбище в сотни безымянных могил, прозванное в народе Разгальдеевским.

Как и немногие сверстники — дети чиновников Нерчинского горного округа, Лешенька Бизин дома жил мало. После окончания начальной Карийской школы, по твердому решению отца, был отдан в Читинское коммерческое училище. «Учись, Лешка, на купца! — смеялся отец. — Авось и откроешь гильдию купцов Бизиных…» Конечно, Бизин-старший просто зубоскалил, скуки ради. Учили-то Лешку больше на бухгалтерского конторского служку, учебу свою он ненавидел, и если бы не страх перед отцом…

Отдушиной были каникулы, особенно летние. Их Алексей обычно проводил в кругу семьи, на приисках. На лоне чудесной забайкальской природы. Рыбачил, собирал ягоды и грибы. Стал постарше — отец подарил легкую тульскую одностволку-берданку. Но азартом охотника Бизин-младший так и не проникся, поэтому на охотничьих выездах чаще у табора ошивался, слушал под треск костра нескончаемые рассказы подручного люда.

Главным рассказчиком здесь слыл разбитной, с плутоватым выражением рябого, похожего на ноздрястый гречишный блин лица, конюх Степан. Собственно, на конном дворе управления приисками его никто по имени-то и не кликал. Чаще по прозвищу — Босяком, на которое конюх откликался привычно и охотнее, чем на законное имя. Был он из ссыльно-поселенцев. Срок свой уже отбыл, да так и прижился на промыслах.

Уверившись в добром и веселом нраве поселенца, Алеша со своими мальчишескими просьбами обращался именно к Степану-Босяку: смастерить или починить что-то — поначалу из игрушек, а потом и из охотничьей амуниции. Когда появлялась надобность куда-либо съездить, конюх давал Алексею шустрого и умного Гнедка, послушного стременам и поводьям.

У костра же Босяк просвещал паренька по части нравов и законов преступного мира.

Жестокого и бесчеловечного нутра уголовщины в рассказах Босяка словно и не существовало. Залихватские истории были полны романтикой уркаганского братства, чести и отваги. Отчаянные похождения разных благородных Валетов и Королей, Сонек и Манек — Золотых ручек, прочей «чесной компании» следовали железным, непреложным законам благородной «дербанки» — строгой справедливости при дележе добычи; неписаным правилам грабить богатых и раздавать все нищим; гордым понятиям высокой воровской чести, оскорбление которой смывается только кровью; повседневной, доходящей до аскетизма, скромности «рыцарей ночи». И конечно же обязательности шикарной гулянки «чесного люда» по благополучному завершению крупного «дела», — дескать, знай нашу щедрость, удаль и размах!

Алешу истории Босяка покоряли и завораживали. Невольно он сам уже втянулся во все эти россказни, пересказывал их друзьям, вкручивая вычитанные в авантюрных романах детали «благородного разбоя» в услышанное от Степана. Иногда даже выдавал придуманное за случившееся при его участии. Кстати, именно Лешенька и придумал это столь гордо звучащее — «рыцари ночи».

Увлечение Босяком и его «учением» дома не афишировал, ибо рука у горного мастера Бизина была тяжелой. Папаша об уголовниках мнение имел одно: чем больше их сдохнет, тем лучше. В глубине души с отцом трудно было не согласиться: среди невольных обитателей карийской каторги почему-то совершенно не встречались одухотворенные уголовной романтикой типажи. Каторжники по-звериному дрались между собою за пайку хлеба и другие кандальные «блага», а дабы избежать палочной расправы за совершенную провинность, терпели любые унижения, жалобно голося и ползая червяками в пыли, доносили друг на друга по малейшему поводу. Героями блатного романтического мира на карийской золотодобыче и не пахло.

Но убеждения Бизина-младшего тем не менее крепли: такие герои есть! Авантюрные романы, давно ставшие основным чтивом паренька, взахлеб рассказывали о бесстрашном и неуловимом Робин Гуде, остроумном и вертком Рокамболе, аристократичном и наполненном мистикой Казанове. Пиратское благородство вообще не шло ни в какие сравнения! Из хрестоматийного стивенсоновского «Острова сокровищ» ближе и понятней для Лешеньки оказалась логика поступков и жизненные понятия Джона Сильвера и легендарного Флинта с сундуками пиастров, а не нищее благородство сверстника Джима, разных капитанов смолеттов и докторов ливси.

В правдивость всех этих авантюрных описаний Алеша искренне верил, потому как описываемый в них дух благородства совпадал с атмосферой, наполняющей рассказы Босяка. А это совпадение, по мнению Алеши, просто не могло быть случайным. Об одном и том же повествовали далекие, высокообразованные, знаменитые на весь мир авторы книжных приключений и бывший малограмотный каторжник. И самым удивительным было то, что и авантюрные романы, и рассказы Босяка объединяла одна и та же жизненная формула: любить — так королеву, а красть — так миллион!

В темной спальне Алеша строил планы грандиозных ограблений, рисовал захватывающие воображение картины потрясающего до слез собственного благородства при раздаче обездоленным награбленного. Утром криминальные мечтания улетучивались, дабы вечером возрождаться в новых красках и подробностях.

Обязательно среди этих воровских феерий присутствовала и королева. И если поначалу это тоже был созданный воображением образ, то с некоторых пор эту роль Алеша отвел юной и гибкой Акулине, из семьи карийских поселенцев Витошкиных.

Он встретил ее в один из последних своих летних приездов домой на каникулы.

И Акулине приглянулся молодой барчук, невысокий, но статный, с пробивающимися темными усиками на довольно смазливом лице.

Но наивно-возвышенные мечтания Алеши о Прекрасной даме и прочей любовной романтике вскоре были разбиты в пух и прах.

Однажды он, с ужасной таинственностью, наконец-то сумел вручить предмету своих обожании пространное романтическое послание, в котором помимо объяснений в страстной любви и приглашения к будущим приключениям в духе Теофиля Готье содержалось и нечто более конкретное: день, час и место свидания с дамой сердца, если, конечно, она снизойдет до его чувств. При этом Алешу несколько задела та обыденность, с которой избранница приняла письмо. И еще то, что без ожидаемого волнительного трепета согласилась на назначенное свидание. Алеша отнес это на счет незаурядной застенчивости Акулины. Но произошло ужасное!

— Ежели вы, барин, хочите, чтобы я вас полюбила, — скромно сообщила пришедшая в сумерках к березкам на околице Акуля, — то я согласна взять всего пять рублев, потому как вы мне тоже симпатичны…

Лешенька остолбенело смотрел на шевелящиеся губы «королевы», которая еще что-то ему объясняла с почтительной улыбочкой. Когда слух вернулся к нему вместе с даром речи, Алексей прошептал, охрипло и растянуто:

— Бог мой, да что же вы такое говорите?!

— Но папенька не велел с вами ложиться, ежели меньше дадите! — сокрушенно, тоже переживая, всплеснула руками Акуля…

Случившее стало молодому Бизину уроком на всю жизнь. А из полученного урока вытек и закономерный для подростковой категоричности вывод, который впоследствии подтверждался не раз, а посему стал для Алексея непреложным законом: все и вся можно купить, все имеет свою цену. То, чего нельзя купить за деньги, можно купить за большие или очень большие деньги. А что не продастся за деньги, — успешно выменивается за другие ценности. Например, за свободу, жизнь, славу, власть. Впрочем, слава и власть — это те же самые деньги. Без оных мир виделся Бизину темным, никчемным и бессмысленно пустым.

Акулине тогда денег он не дал. Убежал трусливо. Но после не одной ночи душевных терзаний и мучительных раздумий у Алексея Бизина родилось его главное и незыблемое правило: если хочешь любить королеву — укради сначала миллион.

4

…Увы, шли годы, а ограбления века не предвиделось. Зато осталось позади коммерческое училище, и жизнь пошла по заведомо определенному кругу: служба в финконторе, деловые поездки, гулянки, случайные встречи и связи, лечение от ветреных болезней.

Вскоре умер отец, не оставив ничего, кроме шитого златом парадного маркшейдерского мундира. Маленькое имение — село Бизино Карасинской волости Тобольской губернии, где Алексей и родился, давно было заложено. Мать отца пережила ненамного.

Вскоре после ее смерти поднаторевший в мутных знакомствах Алексей женился на овдовевшей купчихе, которая была его старше на полтора десятка лет. Получается, хотя бы косвенно, но исполнил стародавнее шутливое пожелание отца. Насчет купеческой карьеры.

И, надо сказать, дела у новоиспеченного коммерсанта пошли. Чему в немалой степени способствовали два обстоятельства. Во-первых, все-таки кое-какая коммерческая грамотешка у Бизина присутствовала. Во-вторых, он оброс потихоньку многочисленными связями с ушлыми людишками, промышлявшими мануфактурой, шелком, спиртом и прочей галантереей, естественно, без уплаты акцизных и таможенных сборов. Контрабандные делишки были неплохим подспорьем в торговом предпринимательстве Бизина. А все вместе — давало капитал!

В 1896 году помимо торгового ряда в Чите, магазинов и лавок в Нерчинске, Петровском Заводе, Благовещенске и Верхнеудинске Алексей Андреевич Бизин, основательно подмазав русского консула в Маньчжурии и его клерков, ублажив материально местные китайские власти, открыл свою торговую контору с магазином в Харбине.

Здесь, на благодатной для торговли китайской земле, богатеющий не по дням, а по часам купчина встретил начало нового, двадцатого века.

Правда, встретил вынужденно, на некоторое время не по своей воле расставшись с родимым краем, — из-за учиненного с подачи таможенной службы следствия.

Несколько зацапанных таможней и казачьей пограничной стражей спиртоносов продали со страха кое-кого из барыг. А среди тех нашлись «кивнувшие» на Бизина. Поначалу ничто не предвещало беды, но потом на две читинские лавки купца власти наложили арест. Свой человек из областных столоначальников просигнализировал: могут и остальное имущество заарестовать, прошение следствия по этом поводу военному губернатору препровождено.

Искушать судьбу не хотелось, и Бизин отбыл в Харбин.

Снял просторную квартиру в богатом русском квартале на углу улиц Участковой и Полевой, у домовладельца Зимина. Терпеливо занялся расширением дела на китайском рынке. За три года удалось стать признанным авторитетом в купеческой среде русского Харбина. Охотно торговали с ним многие китайские коммерсанты.

Постепенно развеялись без следа невнятные отголоски слухов о темных делишках Бизина. Вот он, весь на виду, человек слова и дела, скромен, но не скуп, умен, расчетлив, умеет рисковать и выигрывать.

Кстати, и с потерей торговых заведений в Забайкалье обошлось. Но Бизин все магазины и лавки в Чите продал, деньги пустил в харбинский оборот. И закрутилось, закрутилось! По делам своим торговым объездил Алексей Андреевич весь Китай, побывал в английском Макао, увидел Сингапур и Бангкок, Окинаву и Токио. Неизгладимое впечатление оставил огромный, бурлящий Шанхай, особенно известные его кварталы, увешанные гирляндами красных фонариков.

Но не только козлобородым сатиром порезвился там. Уразумел механизм по выкачиванию денег из плотских утех! По возвращении в Харбин, арендовав уютный зеленый уголок неподалеку от центральных улиц, открыл собственную ресторацию с «нумерами» — фешенебельный дом терпимости, чего главный город Маньчжурии до сих пор еще иметь не сподобился.

Амурное заведение Бизин устроил с завидной фантазией. Ресторация изысканной кухни «а ля рюс», с осторожным допуском деликатесов восточной кулинарии, дополнялась кафешантаном, куда приглашались заезжие опереточные труппы и гастролирующие знаменитости. С ресторацией соседствовал игорный зал, где крутилась сверкающая никелем рулетка, зеленели сукном ломберные столы. Отдельно, через уютный и аккуратный японский сад, мощенные камнем тропинки вели в те самые «нумера» — со своей прислугой и кухней, улыбчивыми покорными и умелыми в любви китаянками, японками, кореянками, были и белокожие барышни, и даже две мулатки.

Золотой ручеек превратился в реку. Посему и российский позор — сокрушительное поражение в войне с японским «микадой» — Бизин пережил без потрясений, незаметно как-то. Мукден и Даолян, естественно, не Харбин.

Тем паче, в это время судьба дала Алексею Бизину ту единственную любовь, в которою он поверил.

Глава шестая

1

Это было каким-то наваждением, внезапным, но приятным до неимоверности, — знакомство уже разменявшего пятый десяток лет торгового воротилы с двадцативосьмилетней шансоньеткой Сашенькой Островской. Афиши, извещающие о «единственной гастроли» несравненной исполнительницы цыганского романса, появились в Харбине осенью 1904 года.

Сашенька сразила владельца лавок, магазинов и «веселых нумеров» наповал. В один миг это случилось.

Дух перехватило у Алексея Андреевича, когда задрипанный, с воровато бегающими глазками, маленький и потный еврейчик неопределенного возраста и жуликоватой наружности, невнятным бормотанием представившийся «импресарием» актрисы, подвел Бизина к ослепительной, искрящейся красотой и молодостью Островской, с деланой усталостью расположившейся в бархатном креслице перед зеркалами маленькой и обшарпанной уборной за кулисами кафешантанной эстрады.

Водопад черных локонов обрушивался на расшитое блестками черное муаровое платье, перчаткой облегающей соблазнительное гибкое тело. Живые маслины страстного взора окатили купца шалым огнем… Ухнул, как в омут! Что и говорить, в госпоже Островской играло чувство! Оно пронзило Бизина неведомым током, и ему стоило большого труда смятения своего не выдать, привычно склониться к ручке, привычные комплименты произнести…

Поздно ночью, в постели, Бизин вдруг поймал себя на мысли, что его впечатления от знакомства с актриской не наполняются привычным чувством брезгливого самодовольства, к которому он уже привык в обращении с женщинами. Смех! Какие там чувства! Которую хочу, ту и покупаю! Каждый раз, предварительно привычно заигрывая, а то и без «реверансов» укладывая в постель очередную пассию, Бизин знал: наступит утро, после одной бурной ночи или нескольких, и хруст ассигнаций поставит точку в очередной любовной истории.

Сашенька почему-то выбивалась из этого расклада. Почему? Бизин не мог себе на этот вопрос ответить. Может, потому, что не было пока ни торга, ни ухаживаний?

С этим он и заснул под утро. На столе уже неделю лежало нераспечатанным письмо от жены из Германии. Что с ней происходит на баден-баденских водах, его не интересовало. Влечение к супруге он изображал месяца полтора после венчания.

И Сашенька задавала себе вопросы. Новый знакомец, хозяин великолепного зала для выступлений и потрясающего ресторана ей понравился. Красивый, чувственный! И богат! Как богат!

Но самое главное — она чувствовала его искренность. Это было новым и необычным. Как актрису, ее всюду сопровождало лицедейство. На сцене ли, за кулисами… Все эти галантные, самодовольные фанфароны, снисходящие, восторженные, похотливо-голодные, искатели авантюрных похождений или очередной любовной жертвы… А она так устала от игры! На сцене ли, в жизни…

Возникший же в гримерке Алексей Андреевич источал надежность. В нем не было сиюминутного животного стремления получить желаемое по праву самца.

Галантное знакомство продолжилось. После концерта хозяин заведения степенно приглашал за столик, скабрезности не сыпал, больше просто в глаза смотрел, слушал ее глупости. После ужина в экипаже провожал до гостиницы. В номер минутой раньше всегда корзину со свежими чайными розами доставляли, бисквиты и легкое мозельское. Но почтительно целовал пальчики и раскланивался. И Сашенька чувствовала себя с ним женщиной. Нужной, как собеседник, как поверенный в сокровенном. Наконец — просто женщиной, перед которой преклоняются с уважением, а может быть и…

Концерты Островской в Харбине затянулись. Афишки об «единственной гастроли» Бизин приказал снять, не привлекая внимания публики. Устроил шикарный званый ужин, на котором, не сразу, а когда гости основательно разогрелись, громогласно объявил о «величайшей милости, которой удостоился его маленький кафешантан, где продолжит свои незабвенные выступления госпожа Островская, о чем с ней посчастливилось заключить контракт». Пересудов, конечно, хватило, но они быстро иссякли: Бизин не давал повода объявить его разбитным старым ловеласом, получившим дорогую игрушку.

Иногда Сашеньке казалось, что Алексей Андреевич намеревается сделать ей предложение. О, нет, о замужестве — Сашенька понимала, — речи идти не могло — при живой-то жене, Господи прости! Но она открыла в себе, что ждет любого предложения Бизина.

И решилась! Вечером, в прихожей гостиничного «люкса», она умоляюще перехватила его руку…

Роман с Островской поглотил Бизина полностью. Дела были передоверены приказчикам и помощникам. Еврейчика-импресарио наконец-то с треском выгнали, а влюбленная парочка укатила в вояж по европам!

На водах в Биаррице переждали потрясения 1905 года, лишь потом нагрянули в Петербург, где между вояжами на природу, балами и посещениями Мариинки в дни премьер и особенно модных балетов, Бизин через адвокатов дал жене развод и отступного.

Его снедало желание жениться на Сашеньке, но она тянула с ответом, хотя ничего в их отношениях не менялось.

А потом из Самары Сашеньке пришло известие о разбившем ее матушку параличе. Бизин щедро снабдил подругу деньгами, проводил вечером к поезду. Договорились телеграфировать друг другу.

Однако первой пришла телеграмма из Харбина. Управляющий с тревогой сообщал о плачевном состоянии дел. Ситуацию резко ухудшили китайские власти. Сменилось маньчжурское начальство, помела новая метла. Как оказалось в последствии, не обошлось без происков бывшей женушки, надавившей на свои рычаги, — знакомств и у престарелой купчихи хватало.

Паника приказного люда возрастала. И телеграфировав Сашеньке, Бизин из Петербурга железным Сибирским путем выехал домой. На месте закрутили дела. Но телеграммы и даже письма, наполненные несвойственной возрасту лирикой, в Самару слал. Однако от Сашеньки вестей не было.

А потом отступило как-то все это на второй план. Безболезненно и незаметно. Пришло какое-то извиняющееся невнятное письмо от Сашеньки, что-то там про больную мать и необходимость быть с ней. Алексей Андреевич перевел пассии две тысячи рублей без сопроводительного текста. Чего уж там писать, о чем?..

За полгода до колокольных перезвонов по случаю трехсотлетия царствования дома Романовых Бизин широко, с купеческим размахом и помпой, отметил в благовещенском «Балчуге» свой полувековой юбилей. Застолье отходно-прощальным было: свернув торговлю в Приамурье и Верхнеудинске, Бизин окончательно, как он сам был уверен, перебрался в Маньчжурию.

Там, на китайской земле, встретил известие о войне с Германией. Сие по торговле ощутимо ударило: не снарядами и патронами торговал, не амуницией воинской и не фуражом. Бакалейные или, как чаще говорили, колониальные, товары стало доставать архитрудно. Только тут Бизин понял, что, покинув рынок в России, он потерял большие деньги, которые нынче огребали на военных поставках конкуренты, те же читинские предприниматели-миллионщики Самсонович, Второв. Торговое же дело Бизина явно шло к разору.

В Харбине пришлось пару лавок закрыть, вся надежда была на ресторацию и игорный зал с «нумерами», да еще на связи контрабандные.

Однако китайские власти не дремали. И весомость Бизина уже была не та, и желтолицые очень чутко реагировали на вести с полей сражений. А России-матушке там везения не было. Посему нахальство местной полиции стало переходить всяческие границы. Как раньше, свертком бумажных ассигнаций, отделываться уже не удавалось.

Крах пришелся на недоброй памяти девятьсот шестнадцатый!

В октябрьскую ночь полиция с двумя взводами солдат, выставивших вперед ножевые штыки и черные зрачки стволов, нагрянули в бизинский публичный дом.

Крушили мебель, обрывали гардины, прикладами сбивали люстры-фонарики, расталкивали полуодетых жриц любви и перепуганных клиентов. Звенели осколками зеркала, лопался фаянс и фарфор в ресторации, запахло паленой материей.

По истеричному телефонному звонку из заведения Бизин вскорости подкатил к парадному входу.

И тут же его грубо выдернули из пролетки четверо солдат. Оглушительно матерящегося, подтащили, заламывая руки, к лощеному полицейскому чину, ставя, как мальчишку-новобранца, во фрунт.

— Какого черта, мать вашу!..

Улыбаясь по-змеиному, щуря и без того узкие глаза на блестящем лице, полицейский начальник в богатом сером костюме долго молча смотрел на сопящего от злости Бизина, потом нехотя шевельнул губами:

— Мы долго терпели вас, господин неблагодарный содержатель. Но нашим терпением вы злоупотребили. Вынужден напомнить, что в отношении лиц, замеченных в контрабанде, действует одна санкция. Мы ничего не будем доказывать. Даю три дня, чтобы вы убрались из Маньчжурии. Иначе…

Он выразительно провел затянутой в лайковую кожу ладонью по горлу.

— Ты ж с моей руки кормился, образина…

— Заткнись, русская собака! — прошипел полицейский туз, брезгливо приблизив лицо к потному и взъерошенному Бизину, и добавил, криво усмехаясь: — Благодари свою паршивую судьбу, что я не люблю скандалов. Три дня!

С императорской величавостью хозяин положения прошагал мимо Бизина к черному приземистому автомобилю. Хлопнула дверца, взревел мотор. Солдаты оттолкнули, издевательски гогоча, Бизина в сторону и, больше не обращая на него внимания, шмыгнули в японский сад, откуда вперемежку с женским визгом доносились звуки продолжающегося в «нумерах» погрома.

Бизин быстрыми шагами миновал вдрызг разбитые стеклянные двери ресторана, нашел у стойки зареванную распорядительницу мадам Мисайлову.

Размазывая по щекам тушь и румяна, она сообщила хозяину, что в игорном зале и комнатах свиданий полицейские нашли изрядное количество опия и кокаина, а еще была стрельба. Из револьвера яростно отстреливался коридорный Мишка, тихий и незаметный блондинистый хлопчик, с вечным кокаиновым насморком. Не зря Бизин и раньше подозревал засранца в связях с торговцами опиумом и кокаином.

Наутро харбинские газеты обрушили на обывателя страшные подробности ночного шума: в веселом заведении купца Бизина свила гнездо шайка мошенников и проходимцев, торговавших белым дурманом! Коридорный Мишка, благополучно скрывшийся, выставлялся зловещим торговцем опием и организатором сети морфинилок.

Газетные писаки делано возмущались попустительством властей: дескать, лишь ребенок поверит, что от всего этого безобразия хозяин заведения Бизин был в стороне. И на лапу, заключали газеты, ему конечно же изрядно перепадало, небось львиную долю навара греб, пригрев распространителей дурмана.

«Нашли» борзописцы и «жертв» рулетки, с газетных полос обвинивших Бизина в организованном шулерстве, заведомо обманном устройстве игровых столов и специально обученном персонале жуликов-крупье. Да уж… Вот так, значит, не захотели власти скандала!

Еще сутки спустя пресса известила харбинцев, в том числе и самого Бизина, что его заведение властями конфискуется.

Вечером увесистый булыжник вдребезги разнес витражное стекло над входными дверями в бизинскую квартиру. Ни наутро, ни после в правительственной канцелярии Бизина так и не приняли, посему ждать было нечего.

За сумасшедшие деньги погоревшему коммерсанту удалось нанять подводу и экипаж. Забрав самое необходимое, имевшуюся на руках наличность и золотые побрякушки, Бизин подался из Харбина прочь. Забрал с собой и кроткую, простого происхождения горничную Варвару, с которой фактически последние полтора года сожительствовал. Были намерения податься в Шанхай, но лощеный полицейский фрукт открыто дал понять: дорога у купчины только одна — в Рассею. На китайской территории его персона нежелательна.

Китаезы на пограничном переходе вытрясли последнее. Что у Варварушки на теле было припрятано, то и осталось. И кое-какое шмутье носильное. В общем, до Читы добрались нищими. Попытался Алексей Андреевич отсюда дотянуться до своего банковского счета в харбинском коммерческом банке Ляо-яна — куда там! Аукнули денежки!..

Вот так и оказался Бизин приживальцем во флигеле у домовладельца Барановского на читинских Новых местах — в недавно отвоеванном от соснового бора на восточных склонах сопок районе города, чуть повыше и в сторонке от старинного городского кладбища. Часто туда приходил Алексей Андреевич — душу послушать, поразмышлять о скорбных поворотах своей судьбы, на каменные плиты над местами успокоения бывших своих компаньонов и соперников по торговому делу посмотреть, ощущая бренность мира и свою тоже. Позднее, с темными людишками самого мелкого пошиба знакомство сведя, тоже зачастую тут, на кладбище, им встречи назначал, дела обговаривал.

Так и надо было продолжать. Ан нет! — отступил от правила разок, наповадил шатию-братию на дом заявляться! Вот и погорел на чертовых лошадях!

2

…Кряхтя, переворачивается бывший купец на жестких досках тюремного пристанища. Эх, и не жил эти годы последние, существовал червем. Подумаешь, лавчонку, еще Варварушка — царствие ей небесное! — жива была, открыл, бумазеей и рипсом приторговывал помаленьку, товар через старые связи контрабандные выкручивая. Доход — тьфу! Деньги кромчил — на мечту свою последнюю… А заместо оной — на цугундере! Тьфу ты, мать ети!..

Последняя мечта Бизина оригинальностью не отличалась. Хотелось остаток жизни прожить где-нибудь на заграничном курорте, погреть напоследок косточки при заботливом уходе. В комфорте и былой роскоши перед смертушкой понежиться…

При нынешнем положении дел мечта выглядела неосуществимой. Особенно приход Советов в восемнадцатом напугал. Все это равноправие, о котором краснюки на каждом углу кричали, означало одну гольную реквизицию — у него, Бизина, последние крохи отнять и раздать голытьбе. Те на радостях просадят «манну небесную» по кабакам и — ура, значится, Советам казачьих, рабочих и прочих депутатов? Хрены моржовые, а не депутаты! О-о, Содом и Гоморра в стране образовались! И жизни никакой тут не будет! Даже если назад все переменится.

В решении окончательно расплеваться с Отечеством Бизин был тверд. Только с капиталом неувязочка получалась. Средств или, как стало модно говорить, «золотого запасу», на предполагаемую комфортную старость у Бизина фактически не было. И пока не прибывало. Наоборот, помаленьку проедались старые крохи.

При выгнавшем краснюков атамане Семенове иллюзий старый Бизин тоже не строил. Приятственно, конечно, глазу, что в горсаду заблестели золотые погоны. Пахнуло забытым.

Был за это атаману благодарен. Он показался поначалу деятелем решительным. И Советы попер, дай Бог каждому! Своим тоже баловаться вроде не давал. Бизин сам читал в «Восточной окраине»: подгулявшего поручика, устроившего пальбу из нагана в ресторане «Бельгия» на Амурской улице, Семенов наутро разжаловал в рядовые и «направил на фронт борьбы с большевиками», как писала газета. А наградные реляции, занимавшие в официальных изданиях целые полосы, где перечислялись фронтовые герои, удостоенные, пусть и по-своему Семеновым изготовленных, Георгиевских крестов?

Все это приятно щекотало амбиции, но уверенности, увы, не добавляло. Уверенности могли прибавить деньги, а они при Семенове обесценились донельзя, потом он и вовсе заменил привычные царские ассигнации на собственные «голубки», которые вскоре оказались дешевле бумаги, на которой их печатали.

Временно поколебала пессимизм Бизина старая любовь. Чуть было не кинулся во все тяжкие! Летом 1919 года это случилось — неожиданная встреча с милой Сашенькой.

Оказалось, что через год после смерти матери она вернулась на сцену, долго выступала в харьковской оперетте, потом вновь обратилась к цыганскому романсу. Последние два года жила в Омске, куда сейчас и возвращалась после ангажемента во Владивостоке.

В Чите задержалась по двум причинам: и оказавшаяся здесь волей судеб двоюродная сестра погостить уговорила, и хотелось что-нибудь узнать о Алексее Андреевиче, перед которым Островская все-таки чувствовала себя виноватой.

Остановившись в номерах Окуловского коммерческого подворья — довольно приличной читинской гостиницы с ресторацией, — навела справки о Бизине. А выяснив его нынешнее местожительство, взяла и запросто приехала к дому Барановского на извозчике. Так и встретились.

От убогости своей разорившийся купец готов был сквозь землю провалиться, но Сашенька ничего не замечала, лишь смотрела во все глаза на «незабвенного Алешеньку».

С былым сравнивала. Бизин злился и испытывал жесточайшее унижение. Идиоту понятно: чего сравнивать тогдашнего лощеного богатея и его, Бизина, нынешнего, старого и плешивого! Только виду разочарованная Сашенька не показывает, благородство разводит.

Но Островская продолжала навещать «незабвенного» чуть ли не ежедневно, а перед отъездом, заставив Бизина принять приличную костюмную пару, полдюжины сорочек и черные штиблеты, закатила шикарный обед в дорогом ресторане «Даурское подворье».

Приличествующий ситуации тет-а-тет прима цыганского романса отставила: на прощальное застолье прикатила в сверкающем огромном черном автомобиле со своей кузиной. Вот где получился самый что ни на есть сюрприз!

Родней бывшей пассии Бизина оказалась эффектная брюнетка Мария Глебова, она же Маша-Цыганка, больше известная читинскому обывателю как любовница грозного атамана и главнокомандующего! Позже, правда, ненадолго, Маша-Цыганка даже станет законной супругой атамана, всесильной Марией Михайловной Семеновой, вертевшей грозным забайкальским воителем, как ей заблагорассудится, превратившей зловещую семеновскую контрразведку в свою подручную конторку по сведению кровавых счетов с дамами читинского «света», коих Марья Михайловна в приступах дикой ревности удосуживалась заподозрить в притязаниях на ее генерал-атамана.

Даже циничное и много чего повидавшее семеновское окружение, не говоря уж о читинских обывателях, потрясет нашумевшая история о страшной смерти генеральши Нацваловой, которую Маша-Цыганка посчитала своей главной соперницей. По приказу томной и экзальтированной поэтессы и актрисы, как заявляла себя Марья Михайловна, ставшая хозяйкой модного в Чите салона для «бомонда» и творческой богемы, Нацвалову, имевшую несчастье тоже организовать «вечера в гостиной», где «Гришке и Машке» перемывались косточки, похитили.

Труп генеральши не скоро найдут. И обнаружат далеко от Читы, в Сретенске, в деревянном ящике на берегу Шилки. Соперницу вначале зверски изнасиловали, а после… отпилили ей голову. Поговаривали, что по приказу Машки-Цыганки жуткое убийство организовал адъютант атамана есаул Торчинов — «мальчик на побегушках» у новоиспеченной мадам Семеновой.

А вскоре расправились и с супругом убиенной — генералом Нацваловым, которого по наущению Машки из Читы во Владивосток — якобы с повышением в должности и звании — отправил атаман.

Там, по официальной версии, с горя, узнав о гибели жены, бывший начальник штаба Семенова, а ныне только что назначенный командиром Пятого Приамурского корпуса генерал Нацвалов застрелился.

И снова среди читинского народа поговаривали, что генералу «помог» покинуть бренный свет жандармский ротмистр Понтович, временно состоявший в свите Нацвалова, прибывшего во Владивосток принимать корпус. Ну а уж о Понтовиче в Чите слава ходила еще та! Ближайший подручный начальника дознавательного отдела семеновской контрразведки полковника Тирбаха!

Это самое зловещее карательное подразделение охранки атамана располагалась в уже известном читателю селе Маккавеево и представляло собой конвейер по вынесению смертных приговоров врагам семеновского режима: арестованных красных партизан и подпольщиков, заподозренных в крамоле и прочем обывателей, а также спекулянтов и контрабандистов — сотни и сотни людей! — семеновцы держали, как скот, в составах теплушек, забивших запасные пути на станции.

Военно-полевой суд штамповал свинцовые приговоры, гремели залпы по приведению оных в исполнение. Летом, избавляясь от зловония, трупы спешно закапывали воинские команды и еще живые жертвы, а зимой казненных штабелями складывали в те же самые теплушки на запасных путях.

Маккавеевская трагедия Забайкалья — основная причина, по которой никак не получается у современных просителей за атамана отмыть его от крови забайкальцев и зачислить в ряды «великомучеников» Белого движения. Это впоследствии хорошо понимали и сам атаман, и руководители белоэмигрантских кругов, еще в 1923–1924 годах исключивших использование Семенова как знамени и вожака белоповстанческих телодвижений в Забайкалье и Приамурье. Но это так — для информирования некоторых читателей, а мы вернемся в ресторацию «Даурского подворья».

…За ломящимся от деликатесов столом разрумянившаяся Сашенька шептала быстро охмелевшему Алексею Андреевичу, цепко поддевавшему мельхиоровой вилочкой нежнейшую семгу, что может представить его атаману. Уж ей-то, де, хорошо известен его коммерческий талант, который в нынешней ситуации мог бы необычайно развиться. Не будет проблем оформить беспроцентную ссуду под торговое дело, только надобно Алеше определиться, под какие поставки для армии просить деньги. Понимающе кивала и Глебова, вокруг которой суетились официанты, метрдотель и два адъютанта Семенова, доставившие ее в ресторан.

Но, при всей жадной устремленности к последней своей мечте, Бизин, изучивший семеновские порядки, давно понял: если бал правит какая-то полюбовница, то правитель и не правитель вовсе, а временщик. А если вчитаться в сводки военных действий…

Посему он перевел разговор на концертную деятельность Сашеньки, стал расспрашивать ее о пережитом за минувшие годы, вспоминать их приключения. Вскоре увидел: этот разговор бывшей любушке в тягость.

Что ж, ныне они являли собой разительную картину: подряхлевший, выглядевший куда как старше своих лет, лысый и беззубый Бизин, наряженный в дареные обновки. И — совсем не изменившаяся, молодая, красивая, со вкусом и по последней моде одетая Сашенька! На нее с кузиной пялилась вся мужская ресторанная публика, включая семеновских адъютантов, прямо-таки сочащихся презрением по отношению к нему, старому и облезлому.

Бизин замолчал, почаще стал прикладываться к сладкой наливочке, смотрел на расфранченных дам за столиками, слушал вполуха Сашеньку и тихо грезил о безвозвратно ушедшем. Некогда ярко вспыхнувшая в его сердце любовь окончательно подернулась сизым пеплом.

И застолье вскоре угасло. Дамы благородно довезли старика до его обители, напоследок сунув вощеный сверток с остатками гастрономических деликатесов, которые Бизин безропотно принял, в хмелю даже внутренне не оскорбившись подачкой.

На следующий день, в полдень, Сашенька уехала. Как вспыхнувшая искорка среди мертвых углей, уколола надежда, что попросит проводить, но, уезжая вечером с Машей-Цыганкой на рычащем лакированном монстре, Островская только взмахнула ручкой на прощание.

Бизин таки пришел на вокзал.

Издали наблюдал, как у пульман-вагона толпились штабные офицеры, звенел хрусталь «на посошок», тренькали веселыми колокольчиками смешки Сашеньки и Марьи, вкативших прямо на перрон в атаманском автомобиле, нещадно дымящем газолиновым перегаром. Бизин помнил, что в лучшие времена таких перронных вольностей даже их превосходительства господин военный губернатор и господин градоначальник себе не позволяли. М-да-с! О, temperas, о, mores!

Потом поезд ушел, а в душе и не захолонуло. Пепел…

3

…Незаметно занялось утро.

Гремя запорами и ключами, надзиратели отпирали «кормушки» — маленькие оконца на дверях камер, прорезанные так низко, что, только изрядно согнувшись, можно было поравняться лицом с отверстием, а вот на коленки встать — высоковато. Видно, специально так задумано, для унижения человеческого.

В кормушку следовало просунуть миску. Заключенный из тюремной обслуги опрокидывал в нее черпак баланды или каши — и забирай обратно.

Бизин принял, не из кормушки, а через нескладного, костлявого парня, откликавшегося на имя Пронька, миску с жидкой перловой кашей и осьмушку ржаного, липкого, вперемешку с отрубями, хлеба. Стал неторопливо прихлебывать кашицу захваченной из дома деревянной ложкой. Поев, ложку облизал и протер чистой тряпицей, которую носил в кармане рубахи, неспешным взглядом обвел лица чавкающих обитателей камеры.

За проведенные в читинской тюрьме несколько дней Бизин уже про каждого в камере чего-то помаленьку знал.

Из Кузнечных рядов, слывших у читинских обывателей районом обитания всех местных конокрадов и укрывателей краденого — Пронька и сосед Бизина по нарам сверху Коська Баталов. Оба припухли на краже коз.

К двери ближе примостился на верхних нарах Киргинцев Мишка, тоже из Кузнечных. Увел и забил корову, а продать не успел.

Яшка Верхоленцев, смуглый и верткий, — чистый цыган! — с нагловатым взглядом и не сходящей с тонких губ нехорошей ухмылкой, как и его подельник Витька по фамилии Корвель, пойманы угрозыском за кражу лошадей с пастбища, а Долгарь, или Долгарев Мишка, с Абрамом Емельяновым и щуплым китайцем Чин-Хуп-Ляном оказались в камере за кражу мануфактуры с товарного двора станции Чита-I. Сами — с Дальнего вокзала, западной читинской окраины, где таких ухарей хватало. Мануфактуру уперли у китайского коммерсанта, да попались на продаже.

Вечно голодный Пронька, прозванный в камере Кишкой, жадно смотрел на недоеденный Бизиным кусок пахнущего прелью и мышами хлеба. Бизин разрешающе кивнул, отвернулся к окну. Там виднелся кусок неба, затянутого рваными облаками.

Кто он, за что его в камеру втюрили, Бизин собравшейся здесь шпане не рассказывал. По арестантским понятиям, это было делом вполне допустимым: не лезь в чужую душу — не полезут и в твою. Надо — человече сам себя обнажит.

Но после того, как Бизин уверенно занял лучшее место, его старшинство признали. Повлияло, наверное, и то, что разговору, свойственного уголовной братии, Бизин набрался за свою жизнь предостаточно, умел, где надо, ввернуть жаргонное уркаганское словцо. Потом, опять же, возраст, спокойствие и немигающий тяжелый взгляд тоже свое играют.

Лязгнул засов, гулко ухнув, приоткрылась обитая железными полосами дверь.

— Встать! Построиться! Доложить!

После громкой команды в камеру вошел высокий человек в старом, но аккуратно вычищенном черном кителе, какие носили еще государевы тюремные служаки. За спиной вошедшего теснились настороженные надзиратели.

— Я — начальник тюрьмы Григорьев. Есть ли ко мне вопросы, жалобы?

Арестанты молчали. Яшка Верхоленцев дернулся было что-то выкрикнуть, но под пристальным взглядом Бизина пригнул голову за долговязого Проньку.

— Добре, — выждав, сказал Григорьев. — Но впредь требую доклада старшего по камере или ежедневного дежурного. Кто у вас за старшего? Ну, чего же молчите?

— Баталов Константин за старшего будет, — негромко проговорил Алексей Андреевич.

— Ну вот, а то я уж подумал, что у вас здесь порядка нет, — усмехнулся Григорьев, пристально поглядел на Бизина.

Начальник Читинской тюрьмы Григорьев был человеком очень интересной судьбы. Коренной забайкалец, всего в жизни добивавшийся только своим упорным трудом, Леонтий Андреевич нашел свое призвание в деле, никогда не считавшимся почетным, — с 1890-х годов служил в Читинской тюрьме. Довольно быстро достиг высоты — в 1906 году его назначили начальником этого заведения. С 10 марта 1918 года возглавлял тюрьму на выборных началах. И оставался в этой роли бессменно уже при пятой власти!

Как царского тюремщика, его рассматривала на предмет политической благонадежности специальная комиссия комитета общественной безопасности, созданного в Чите органа Временного правительства, потом то же самое последовательно проделали аналогичные проверочные органы при установлении советской власти в 1918 году, затем, после ее падения, когда в Чите сел править атаман Семенов, ну а потом — при установлении Дэвээрии. И все эти комиссии признали Григорьева соответствующим занимаемой должности!

Хотя последняя проверка нервы помотала в самый неподходящий момент. Это даже не проверка была, а целое следствие, учиненное по анонимному доносу следователем Народно-политического суда Забайкальской области Дедиковым в октябре 1921 года.

Григорьева и все его семейство обвинили в том, что они-де хотели эвакуироваться, а попросту говоря, сбежать с семеновской бандой в Китай.

А история была таковой. В июне 1920 года Григорьев отправил свою жену Елизавету Афанасьевну, страдающую желчнокаменной болезнью, и троих детей на лечение в Харбин. Старшая дочь Григорьева — шестнадцатилетняя Серафима перенесла два приступа аппендицита, поэтому речь шла и о возможной ее операции. Болезненным был и тринадцатилетний сын — Сережа. Почему в семье и приняли такое решение: супруга с детьми, включая пятилетнюю Леночку, поживет в Харбине три-четыре месяца, пройдя полный курс лечения.

После отъезда семьи не прошло и месяца, как начальник тюрьмы получил приказ готовить к эвакуации имущество и арестованных. Отступать вместе с семеновцами Леонтий Андреевич не собирался. Более того, воспользовавшись суматохой и неразберихой, сумел отвести от беды партию в 170 заключенных, которых семеновцы собирались пустить «в расход». Под всяческими предлогами затягивал и выполнение приказа об эвакуации.

Не было счастья, так несчастье помогло. В начале августа Григорьев получил сообщение из Харбина, что из-за болезни жены и старшей дочери семья оказалась в тяжелом материальном положении. Сдав тюрьму своему помощнику Жигалину, он выехал в Харбин, пробыл там две недели, устроив все, что мог, с больной дочерью. И вернулся в Читу, забрав с собой сына, которому надо было продолжать учебу.

К тому времени семеновским властям было уже не до эвакуации тюрьмы. Но беда поджидала с другой стороны — старшего сына Леонтия Андреевича, двадцатидвухлетнего Феодосия, еще в 1918 году мобилизованного семеновцами со скамьи политехнического училища в казачий полк, откомандировали помимо желания юноши в юнкерское училище. Скоропостижный срок обучения в августе у Феодосия закончился, его произвели в подпоручики и отдали приказ выехать в Даурию. Сын служить у Семенова не хотел и, когда начался отъезд, ушел из училищной казармы домой, но за ним послали вооруженный наряд с офицером…

Только в начале 1921 года Григорьев узнал, что сын жив, но болен воспалением почек, от службы освобожден и находится тоже в Харбине.

Семья вернулась в Читу в сентябре 1921 года: Григорьевым помог знакомый, выехавший в ДВР из Харбина и сопроводивший жену и детей начальника тюрьмы в дороге.

Трудно сказать, в чем была вина Григорьева, исстрадавшегося от всех перипетий с семьей, но весь октябрь его вызывал следователь, подробно опрашивающий и сотрудников тюрьмы. А они поголовно свидетельствовали в пользу своего начальника, не допуская и мысли, что Григорьев хотя бы отчасти пропитан семеновским душком. Конторщик тюрьмы Михаил Крутиков рассказал следователю, что сам при семеновцах арестовывался четыре раза и каждый раз бывал освобожден только благодаря Григорьеву, хотя тот знал, что у него, Крутикова, пять месяцев скрывался свояк — комиссар Лопатин. Григорьев даже не раз предупреждал обоих о слежке за ними семеновских ищеек.

Из всего своего следствия особый следователь Дедиков вынес одно: Леонтий Андреевич Григорьев имеет огромнейший авторитет, как среди тюремного персонала, так и среди заключенных самого разного толка. Дедиков так и заключил: начальник тюрьмы — выходец из простого народа и многое повидавший за свою жизнь профессионал тюремного дела.

Особенно уважали Григорьева за то, что он четко различал уголовников и политических арестантов. Умело пользовался своей властью: люди, попавшие в острог за «политику», чувствовали определенные послабления, при малейшей возможности Григорьевым освобождались. Проделывал он это настолько умно и тонко, что и хваленая семеновская контрразведка подкопаться под начальника тюрьмы не сумела.

И уголовников начальник тюрьмы «разводил по мастям», четко различая попавшего в острог по дурости и закоренелого уркагана.

Своей интуицией, взращенной на многолетнем опыте тюремной службы, Леонтий Андреевич и сейчас почувствовал: ох, и непрост этот дедок Бизин. В камере недавно, а уже верховодит. Ненавязчиво, осторожно, но арестантская братия его авторитет приняла.

Григорьев обвел взглядом притихших «камерных» жителей и бросил за спину:

— Заводи новенького!

В камеру неловко, боком протиснулся невысокий паренек годков шестнадцати, настороженно, со злым беспокойством оглядывая новые лица, — тугие желваки на широкоскулом лице так и играют. От непривычного стойкого запаха вони и пота непроизвольно сморщился, чем сразу вызвал у наблюдавших за ним арестантов ухмылки.

Начальник тюрьмы еще раз цепким взглядом обвел камеру и вышел, напоследок громко сказав: «До свиданья!», на что камера ответила нестройным хором. Дверь захлопнулась, снова лязгнул засов, загремел ключ в замке.

Одетый в застиранные солдатские обноски новичок, набычившись, стоял у двери. Бизин сразу понял, что оголец только начинает свой тюремный опыт.

— Иди-ка, паря, сюда, — поманил Бизин новичка пальцем. Тот подошел. Камера выжидательно наблюдала за происходящим.

— Сначала, мил друг, представиться надо чесной компании…

— Бориска я, Багров.

— И за что же ты, Бориска, на кичу загремел?

— Чаво?

Камера оглушительно заржала.

— Че ржете, мерины! — Парнишка сжал кулаки, попятившись к дверям.

— Тихо! — взмахнул рукой Бизин. Прищурившись, еще раз оглядел новичка с головы до ног, поощрительно усмехнулся:

— Горячий ты мужик, Бориска! На кичу, мил друг, значит в тюрьму. Это ты еще освоишь… Ну, так, за что в камеру засунули?

— За что! Да ни за что, гады фараонские! — еще больше распалясь, выкрикнул Бориска. — Нашли, курощупы, крайнего!

— Га-га-га! — снова оглушительно заржали обитатели камеры. — Эва как! Цап-царап птичку и в клетку! Жертва безвинная объявилась! Гы-гы-гы!

Багров затравленно крутнул головой, коренастую фигуру внезапно забило мелкой, усиливающейся дрожью.

— А-а-а! — Новичок рванул от ворота вниз ветхую и грязную рубаху.

Кто поближе к нему на нарах развалился, увидели розовые страшные рубцы на животе, еле успевшие поджить корявые, рваные шрамы.

— А-а-а!!! Сволочи! На чужом жировали, а теперь забаву нашли, суки! А-а!..

Бизин понял, что парень явно не в себе, шальной и непредсказуемый в припадке, а может, еще и падучей всерьез страдает.

— Эй, ты, Бориска, не ори! — крикнул Бизин, схватил вымытую Пронькой миску, постучал по шконке. — Не ори, твою мать, оглушил совсем! Побереги нервы, тут они тебе еще пригодятся… Пронька! — повернулся к испуганному дылде. — Чеши-ка на крайние нары, а на твое место паренька раненого устроим…

Пронька сгреб тощий матрас и свои шмотки, уныло поплелся на шконку у параши. А Бориска замолчал, тяжело дыша, согнувшись, привалился к столу.

— Садись-ка, мил человек, охолонись, — ласково промолвил Бизин, внимательно наблюдая за реакцией сокамерников, похлопал ладонью по своей постели. — Сюда, Бориска, иди, сюда…

Парень медленно оторвался от стола, подошел, присел на краешек.

— Ну вот, — степенно проговорил Бизин, довольный, что не увидел ропота на свои действия со стороны камерных обитателей. — Где это, солдатик, так тебя искромсало-то?

— С польского фронта еду. С врагами революции бился за свободу трудового народа… А это рвала меня шрапнель белополяцкая! Думал, подохну, ан нет, на, пся крев, выкуси! Мы им тоже дали просраться! Эх! — Встрепенулся Бориска от нахлынувших воспоминаний.

— Ну-ну, понятное дело, — внутренне усмехаясь знакомству с «революционным героем», поддакнул Бизин. — А как же сюда-то угораздило, молодой человек?

4

История Бориски Багрова была незатейлива и проста.

Взрываясь матами и проклятиями, поднимаясь до высокой патетики, услышанной на фронте от комиссаров, а потом ныряя в деревенский примитивизм и дремучесть, Бориска рассказал, что до осени 1919 года он жил с матерью в деревушке Дровяной, занимался физическим трудом — возил лес для казны на одном из арендных участков Татауровской лесной дачи — солидного, простирающегося на десятки верст массива, в основном хвойного леса, подступающего к Чите с запада.

На это они с матерью и существовали. Но в конце года управляющий Лебедев уволил Бориску и прогнал с дачи за агитацию против семеновской власти, даже пообещал арестовать.

С согласия матери Бориска бежал на станцию Байкал, где целых два месяца проработал санитаром в железнодорожной больнице. Затем — от Семенова подальше! — перебрался в Иркутск, вступил там пятнадцатилетним в особый боевой рабочий Мальтинский отряд. Участвовал в боях с семеновцами, когда они с броневиками и дикой дивизией наступали на Глазковское предместье.

Во всем Бориска брал пример с командира отряда — бывшего штабс-капитана Калашникова, организатора рабочих дружин в Иркутске. Когда семеновцев отогнали на станцию Байкал, по предложению Калашникова отряд рабочей гвардии под видом чехов с эшелоном одной из частей белочешского корпуса нагрянул на эту станцию, где обезоружил и взял в плен семеновцев, захватил броневики.

Показал в боях себя и Багров. После победы на станции Байкал его откомандировали в Первый коммунистический полк товарища Филимонова, назначили командиром эскадрона.

А потом Бориска бил каппелевцев на Александровском фронте, затем направили его эскадрон против Семенова на Прибайкальский фронт, после дрался вместе с партизанами на Ингодинском фронте под деревней Салией, начальником пулеметной команды. Потом по приказанию комиссара Амосова откомандировали Багрова в междуакшинский пограничный район — принять пулеметную команду в отряде товарища Лебедева.

В это время разгорелась война Советской России с Польшей, и Бориска добровольцем отправился на Польский фронт, где воевал сначала пулеметчиком, потом помначальника пулеметной команды в 237-м Минском полку 27-й дивизии.

После тяжелого осколочного ранения в живот долго лечили юного пулеметчика по лазаретам и госпиталям, а потом вчистую списали и, как несовершеннолетнего, домой отправили.

Поехал Бориска к матери, в Дровяную. Было это в феврале 1921 года, когда семеновцев и их ставленника, управляющего Татауровской лесной дачей, изгнавшего год с лишним назад Бориску из родных краев, — и духу не осталось.

Но прежним дровяным извозом желания заниматься у Бориски не было, по совету знакомых отправился в Читу, где, как говорили, устроиться с работой и заработать можно. Но кому был нужен шестнадцатилетний парень с едва зажившими шрамами на животе, мучающийся болями от спаек, когда среди безработных хватало здоровых и сильных мужиков?

Гордость не позволяла вернуться к матери. Перебиваясь случайными заработками, как-то Бориска познакомился в китайской пампушечной с телеграфным служащим Яковлевым, компанейским и веселым чернявым парнем. Вскоре он зазвал Бориску к себе в гости. Выпили, закусили, снова выпили.

Новоприобретенный приятель, после кувшина бражки, спохватился, дескать, об одном дельце забыл. И попросил Бориску, за компанию с ним, заглянуть на короткое время в контору телеграфного агентства «ДальТА».

Черным ходом, от которого у Яковлева оказался ключ, зашли в агентство, где не было ни души, поднялись на второй этаж. Там новый дружок с другой просьбой обратился, мол, выйди, Боря, на балкон, оглядись, а как из расположенного напротив костела повалят после молитв местные католики, свистнешь.

Поручение было странным, посему Бориска заподозрил Яковлева в нехороших намерениях, но тот вскоре сам высунулся из комнаты на балкон, махнул рукой, мол, все, пошли, не надо уже ни католиков, ни костела…

Они снова подались к Яковлеву на квартиру, там еще выпили — бутылку водки, выставленную на стол хозяином, и свалились спать.

А утром их разбудила громким стуком милиция. Оказалось, что вчера контору телеграфного агентства ограбили. Подозрение пало на Васильева, его практически изобличили показаниями свидетелей, которые видели, как из окна во двор он спускал каким-то двум типам полосатый мешок.

Но Васильев тут же сослался на Багрова. Дескать, в здании они были вместе, зашли по пьянке и вскорости вышли, так что гражданин Багров подтвердит его невиновность.

Бориска, будучи допрошенным самим начальником Читинского отделения уголовного розыска Гадаскиным, кипя от возмущения, что в такую историю влип, рассказал последнему о своих вчерашних подозрениях.

Это привело к тому, что телеграфиста Яковлева арестовали. А следователь 4-го участка, которому поручили дело об ограблении, арестовал и Багрова. Как личность в Чите без места жительства. Борискины уверения, что он от греха уедет домой в Дровяную и никуда оттуда не денется, будет жить у матери — во внимание приняты не были. Ну а гневное негодование Бориски о совершающейся над ним несправедливости, причем чисто буржуйским способом, только усугубили дело.

Так Багров оказался в камере Читинской тюрьмы.

— Развели Дэвээрию! — возмущался Бориска. — Поглядел я в Чите… Буржуев недобитых развелось, как собак нерезаных! Буржуи — контра прямая! — меня сюда и затолкали!

Тоскливым взглядом парень обвел мрачные камерные стены.

— А ты чо, паря, по Советам заскучал? — засмеялся Мишка-Долгарь, поудобнее устраиваясь на шконке. — Тю-тю! У нас, паря, Советами и не пахнет! Буфер!

— Буфер? Какой такой буфер? — недоуменно спросил Бориска.

— Почище, чем у баб буфера! — съязвил Мишка, чем опять вызвал гогот всей камеры.

— Эй, оглоеды, хавалки захлопнули! — прикрикнул на веселящихся сокамерников Бизин, приобнял Багрова за плечи.

— Буфером, Бориска, кличут ту самую Дэвээрию, которой ты только что возмущался. Такая тут у нас республика устроилась, когда семеновскую братию и японцев выперли боевые партизанские отряды. Увы, Боря, все героические партизанские победы и твоя борьба на фронтах здесь — псу под хвост! Отвоевали, значится, не жалевшие крови народные бойцы, вернулись по домам для передыху, а ихней победой воспользовался, Бориска, кто?

Бизин многозначительно задал вопрос и сам же на него ответил:

— Правильно ты заметил, недобитые буржуи и их холуи… С портфелями ходят, в правительство играют, а на самом деле простому люду дыхалку перекрыли, зато куркулю что? Точно, полный простор!..

Неторопливо разъясняя парню «текущий момент», Бизин наблюдал за реакцией Бориски. А у того все на лице написано: удивление, негодование, разочарование. Бизин смотрел на него и думал, что паренек этот сродни хорошей, податливой глине. Такую в руки мастеру — чего хочешь вылепит. В голове у Бориски — окрошка, полутонов не признает, со всей своей мальчишеской горячностью разделил для себя мир на белых и красных.

— Вот так, стало быть, сложилось положение, мил друг, — неспешно продолжал просвещать Бизин парня. — Ноне здесь у нас есть кому из народа жилы тянуть. Вот ты погляди, поспрошай народ, — старикан повел рукой в сторону притихших обитателей камеры, — кто и за что сюда попал, а точнее и правильней сказать — насильно тут закупорен. Также, как и ты. Как кур в ощип! А почему, а? Один ради куска хлеба в отчаянии на кражу пошел, другой и не ходил, да пришили дело. Вот она какая судьба и доля, Бориска!

— Так это чо же, дядя, всей революции швах?! — звенящим от напряжения голосом осведомился, играя желваками на скулах, Багров.

— Конешно, может быть, и швах, ежели только руками разводить. — Бизин незаметно для Бориски подмигнул окружающим. — Но запомни: завсегда смелые и непокорные люди находились. Они, мил человек, никогда не переводятся среди народа. И с кабалой ни в чем и никогда не смиряются!

Бизин торжествующе глянул на парня, который от его, Бизина, речей обалдело хлопал глазами.

— Так-то, Боря, голова человеку дадена для размышлений. Вот и покумекай, на чью вину относить беду всех этих хлопцев, за решеткой ноне томящихся. А может, Боря, и нет их вины? А есть люди, с нонешней несправедливой властью несогласные и своими действиями этой власти наперекор шагнувшие, а? Революционеры, мил друг, они всегда с тюрьмы начинались! Тумкаешь башкой своей? То-то…

Далее урока политграмоты у старого купца, а ныне жулика, вора и мошенника, не получилось. Снова лязгнули запоры, хриплый голос надзирателя подкинул его с нар:

— Бизин! С вещами на выход! Пошевеливайся, старый пердун!

— Кумекай, Бориска, сам видишь, какова она, власть нонешняя, — только и сказал старый прохиндей, раскланиваясь с остающимися в камере. — Свидимся еще, хлопцы, мир-то, сами знаете, тесен…

— Бизин, мать твою! Долго еще там валандаться будешь! Выпуливай из камеры махом! — снова рявкнул надзиратель.

В закутке у дежурной части Бизину вернули его замызганный паспорт и выдали справку, что он, Бизин А. А., находился под стражей в Читинской тюрьме с 27 августа по 7 сентября 1921 года по обвинению в краже чужого имущества и освобожден по распоряжению нарследователя 5-го участка гормилиции за недоказанностью содеянного.

— Идите, Бизин, на свободу, домой, но помните, теперь вы на заметке, — проговорил напоследок молоденький помначальника тюрьмы и укорил: — Нехорошо так пожилому человеку по жизни катиться, о внуках подумайте…

«Ишь ты, сопляк, о внуках мне тут развел! Гаденыш фараонский!» — зло подумал в ответ старый аферист. Но мыслишка про сказанное все равно украдкой кольнула. Ведь и действительно, прожил он свою жизнь, не имея к шестидесяти годам ни детей, ни тем паче внуков. Но с мыслишкой этой Бизин тут же поступил, что куряка с окурком — вдавил каблуком в песок. В песок беспамятства…

С уходом Бизина из камеры положение Бориски Багрова не пошатнулось. Шепнул старый хрыч напоследок Коське Баталову приглядеть за пареньком. Коська понимающе кивнул, осклабясь, и снова занял самую «блатную» часть нар — под «решкой». Произошло еще два переселения по интересам, в результате чего от параши отселился и Пронька-Кишка.

Ночью Бориска не спал. После ранения на любом новом месте он вообще стал засыпать плохо, а тут столько в башку всякого лезло!

Особенно многозначительные слова старика Бизина. И то ведь дедок истину глаголил! За что, к примеру, он, Бориска, сидит нынче в камере? И сокамерники что, звери какие? Власть — явно куркульная, иначе бы с ним, Бориской, разобрались по справедливости, с учетом его боевых заслуг… А получается, и впрямь, кому теперь это ценно!.. И чо они, молодые, свою молодость сейчас заживо в казематах хоронят? Нет справедливости! Была бы — за что тогда его, красного израненного бойца, за решетку бросать? Нет справедливости и правды нет на этой земле!..

С этим и уснул под утро Бориска. Во сне ему снова виделись летящая тачанка, перекошенное яростным криком лицо второго номера, размахивающего пустыми пулеметными коробками, в клубах пыли налетающая на тачанку кавалерийская лава беляков…

Перед пробуждением приснился и старик Бизин, беззвучно шевелящий губами, но Бориска и без слов знал, что это советует старик что-то дельное и полезное ему, жаль слов не разобрать… Потому проснулся Бориска без злобы, добрым словом помянул про себя покинувшего вчера камеру дедка.

Глава седьмая

1

За воротами тюрьмы, по упершейся в них окраинной Ингодинской улице, обретший свободу Алексей Андреевич Бизин и двух шагов не сделал. Путь перегораживала справная телега с запряженным в постромки буланым коньком.

— Со свиданьицем, Ляксей Андреич! — тяжело сковырнулся с телеги медведеподобный Филя Цупко, с некоторой опаской поглядывая за спину старого приятеля, на серую стену «централа».

У Бизина внезапно засвербило в носу, в глазах защипало. Растрогал, рожа разбойничья, удружил Филька, удружил! Но никак вида не подал. Слабинку показывать нельзя, а то, известное дело, возомнит, морда уголовная, невесть что, на шею враз полезет.

— Откуда пронюхал? — лениво, как само собой разумеющееся, спросил Бизин.

— Дык, земля слухом полнитца! Имеем в «централе» уши, — самодовольно изрек Филька.

— Ну-ну…

Взгромоздились на телегу.

Буланый, фыркнув, неспешно поплелся от тюремных ворот прочь, всхрапывая и кивая головой. Вверх-вниз, вверх-вниз.

— Как здоровьице, Ляксей Андреич? От ароматов кутузки да ихней кормежки сплошная болезнь, язви ее, образуется…

— Это, Филя, какое здоровье и какие годы… По тебе, вон, и не видать…

— Чаво не видать?

— Как тебя червонец с гаком каторги ухайдокал!

— Хэ-хэ-хэ, — полуобернувшись и наигрывая вожжами, затрясся в негромком смехе Цупко. — На свежем же воздухе всю дорогу, да собачьего жира натопишь — никакой холере не причепиться! А еще, Ляксей Андреич, вот с такого обушка пайка лишняя завсегда при мне ночевала!

Цупко поднес к носу Бизина кулачище с детскую головенку, комок грязных толстых пальцев, поросших седеющим волосом.

— А? Чем пахнет? Хо-хо-хо!..

— Говнецом наносит! — брезгливо отдернул голову Бизин. — Ты мне не тычь, понял! Чтоб я больше не видел! Сказывай, давай, что новенького, как на постоялом, есть ли промысел? А как там ребятишки, Анюта?

— Э, да никак ноне тюремны казематы сердобольством заразили! — съерничал уязвленный брезгливой реакцией старика Филипп, заворачивая буланого вверх по Баргузинской, отчего вся подвода заскрипела и дернулась.

— Фу, собачья кровь! Не балуй, мясо! — прикрикнул он на конька, снова повернулся к Бизину.

— Какие у нас могут быть дела, Андреич! Эх-ма, делишки! Слезы бабьи… Тока, вот, что Нюрка. Вошла во вкус с заежкой-то, воопще, распоряжатца, как енерал, тока сиськи трепыхаются!

Филя заржал, уже не сдерживаясь и не оглядываясь на еще близко видные тюремные стены и корпуса.

Старик скривился, хотя про себя тоже представил обширный бюст Анюты Спешиловой, ее пышущие жаром потаенные места. Тут же, ни к месту, Сашеньку вспомнил, но не ту, расфранченную особу семеновского времени, а харбинскую, пахнущую солнцем и фиалками, с шелковой, золотистой от итальянского и французского солнца кожею… В далекой богатой жизни, которой будто и не было у него… А по большому счету, что? Так оно и есть. Остался только вот этот тюремный смрад, пропитавший одежду. Стариком сгорбленным на чужой телеге тащится по жизни…

Чтоб эти невеселые мысли перебить, стал дальше расспрашивать Филю:

— Ну, еще что интересного расскажешь? Лавка-то моя стоит?

— Не сумлевайся, Андреич, догляд был полный. Ваську второго дни нарошно посылал флигель твой проведать — все на месте. И Фроська в лавке торгует, чо ей сделатца! А ты, чо, никак к себе в конуру нацелился? Ни к чаму, это, Андреич! Я Нюрке наказал, чтоб баню справила. Так што, мы чичас туды, в Песчанку, двигаем. Попариться, штоб кандальный душок из тебя вышел, посидим, белого вина хлебного по паре стопочек примем, а? Чую, подтянуло на тюремном харче? Хе-хе-хе…

— Зубоскалить, Филя, ты мастер…

— Хы, я и на многое другое мастак!

Цупко довольно оскалился.

— Мастак, мастак… Но что-то больно веселый нынче.

— Но… так, поди, не кажный день дорогого приятеля с цугундера встречать!

— Хм… Дорогого, говоришь?.. Больно ты, Филя, мягко стелешь… И веселость твою насквозь вижу: опять что-нибудь спер и радуешься — фарт привалил! Небось еще добычу на постоялом и затырил?

— Тьфу ты, бл… Ты чо, Андреич, сквозь стены и версты зыришь, ли чо ли? Ну, ты даешь! — Цупко от удивления, смешанного с испугом, чуть с телеги не навернулся.

— Та-ак… — протянул Бизин, с отвращением глядя на ошарашенного Филю. — Значит, опять… На какую же хрень та нынче позарился?!

— Ты чо, Андреич! Не сумлевайся! Куш вышел неплохой! Буренку завалили и две подводы с овсом прихватили на тракте! Одну телегу я уже цыганам продал, а вторая, вот!

Цупко любовно хлопнул рукой по облучку, рядом с собою.

— Пришлося, конешна, малость ее подмарафетить, штобы в глаза не бросалась прежним видом… Как красочка-то? Ишь, на солнышке-то блястит, язви ее…

— Ты, Филя, в сторону не уводи, не уводи! Овес, лошади и мясо, стало быть, до сих пор на постоялом дворе?

— Так, а куды? Это ж тока позавчерашним вечерком… И то, вона, как с телегами шустро…

— Я тебе одно, Филька, скажу. Ежели ты не перестанешь ховать добычу у Анюты на постоялом — спалишься! Напрочь спалишься, идиот! И про заежку по всей округе такую славу сотворишь, что аренду Анюте прикроют! Лафа и закончится — это я о той пользе, что имеем от заведения. Дурень! Болван китайский!

— Кончай ты, Андреич! Заобзывался вконец! — насупился Филя, затряс вожжами, сворачивая направо, с Баргузинской на Бульварную.

Оба замолчали, пропала охота собачиться-перепираться, каждый свое думал.

Вскоре под горку покатили к лесу. Потом буланый без натуги потащил телегу в подъем. Трактовая дорога взбиралась на увал промеж высоких сопок. Бизин и не заметил, как задремал.

В полудреме, когда то проваливаешься в черную яму, то очумело выныриваешь оттуда, Бизину дорога показалась долгой. Наконец, свернули на отворот к постоялому двору.

— Слышь, Андреич, ты того, не серчай, — нарушил долгое тягостное мотание Филипп. — Гнев твой справедливый, по делу. Вот те, зуб даю, заежку больше палить не буду. Слышь… Я тут, пока ехали, покумекал кой об чем. Слышь, а? Есть, Андреич, сурьезные мужики, отчаянные!.. Мне один знакомый тренькал про удачливую ватагу…

— Ватага, говоришь? — встрепенулся Бизин.

Последняя дрема прошла.

— А кто там верховодит, в ватаге?

— Дык, это разузнать — раз плюнуть!

— Вот и разузнай, что за ватага, что за атаман? А пока чего воду в ступе толочь, к тому же вон — Анюта у ворот. Так что хватит языком про это бряцать, — строго, с незнакомой для Цупко повелительной ноткой в голосе, приказал Алексей Андреевич.

И тут же широко, радостно улыбнулся навстречу Анне.

— Доброго здравия, Аннушка! Погляжу — хорошеешь день ото дня, бабонька! Хлеб-соль дому твоему! А ребятишки-то, Анюта, как, здоровы?

Скороговоркой высыпал. На что Анна — ни словечка. Руки под фартуком сложены, брови сведены. Без фанфар, короче, благодетеля своего встретила.

С тем и въехали в раскрытые ворота.

Словно не замечая угрюмого взгляда сожительницы, Филипп с прибаутками и веселой суетливостью помог Алексею Андреевичу слезть с телега, появившейся на крыльце Катерине хозяйски крикнул:

— Чо баня-то?

— Готова, дожидаючи…

— А? Как девка? Ягодка!.. — довольно протянул Филипп. — Давай, каторжанин, с нар, из кутузки — да на полок, где жар русский! Катерина! А ну-ка, потряси там бельишко, было где-то на Ляксей Андреича подходящего фасону! Давай, шустрей!

Оборотился на Анну, затворившую ворота.

— Шевелись, Нюра! Спроворь на стол, чем бог послал, попотчуем Ляксей Андреича, натерпелся в казематах, однако!..

2

Намылся, разомлел Бизин. Почесывая грудь, в чистой рубахе и портках, жмурился на ярком, пригревающем не по-осеннему солнышке, присев на выскобленную дожелта приступку крыльца.

Анна, гремя посудою, устраивала в светлых сенцах закуску, глухой Мишка колдовал над начищенным пузатым самоваром, пыхающим дымком. Из горницы в сени вывалился Цупко, водрузил посредь стола бутылку хлебной водки с головкой красного сургуча.

— Ляксей Андреич, заходь сюда, хорош нежиться! — прогудел, высунув лохматую башку в дверь. — Пожалте, ваше благородие, к столу, опрокинем по лафитничку за возвращеньице!

Бизин нехотя поднялся, ощущая себя совсем по-стариковски, кряхтя, зашаркал в сенцы. Мимо, обдав его свежим запахом молока и хлеба, шагнула Анна, с крыльца закричала на гонявшихся с визгом по двору за курами Кешку и Вальку:

— Чо затеяли, негодники! Чур на вас!

В дверях появился Мишка, неся на вытянутых руках фырчащий самовар. Поставил у стенки на табуретку, вопрошающе глянул на Филиппа. Тот кивнул парню, делая пригласительный жест к столу. Мишка заулыбался, обнажив изрядно попорченные зубы, загремел табуреткой, усаживаясь. Катерину видно не было, в бане убиралась.

— Нюра, чево ты там? Давай, заждалися! — позвал Цупко, сворачивая в кулаке сургуч с бутылочного горлышка. Ловко выбил пробку и наклонил бутылку над стопками. Анна села напротив Мишки, по правую руку от Филиппа.

— Но… Со свиданьицем! — Поднял он граненую рюмку, больше смахивающую на стакан, но все равно потерявшуюся в его лапе. — Эх-ма, душа, отступись!

Ткнул рюмкой в рюмку, отчего у Алексея Андреевича немного сплеснулось на столешницу, хекнул и, задрав голову со спутанной седой и неопрятной бородою, вылил водку в черный распяленный рот.

— Ух-ха, пошла, родимая! Чо задержался-то, Андреич! Силески — богу бурятскому, самбайну, язви его!

Бизин выпил. Водка огненно разлилась в груди, запекло в горле. Поперхнувшись, потянулся за малосольным огурчиком с желтеющей спинкой, захрустел, выдыхая сивушный смрад.

— Энто, Андреич, первая колом, — усмехаясь, снова наполнил рюмки Филипп, — зато втора точно соколом проскочит! Давай! Пока живы — не помрем, выпьем — и еще нальем!

Больше чокаться не стал, сразу потащил рюмку ко рту. Но выпить не успел, вздрогнул, как и все за столом, от взрыва остервенелого собачьего лая.

— Тьфу ты, аспиды чертовы! — Поднялся, вышел на крыльцо. И тут же выругался:

— Мать твою за ногу! Принесла нелегкая, кость им в горло!

Анна выскочила следом. Через мгновение вновь показалась в дверном проеме, прислонилась к косяку с побелевшим лицом. Встревоженному, выбирающемуся из-за стола Алексею Андреевичу одними губами прошипела:

— Ну что, дождалися, ироды…

Бизин осторожно выглянул во двор и увидел, как в ворота, придерживаемые Филиппом, въезжают четверо конных, в милицейских фуражках. Один, плотный, с кирпичным широкоскулым лицом, перегнувшись, врезал нагайкой подскочившую ощерившуюся дворнягу Взвизгнув, она еще пуще залилась злобным лаем, но от всадника метнулась подальше.

— Цыть, холера!

У крыльца милиционеры спешились. Не обращая внимания на опасливо лающую издали дворнягу и рвущего цепь у сарая волкодава, намотали поводья на перильца.

— Хозяин! — громко позвал Филиппа, все еще вцепившегося в створку ворот, высокий, горбоносый, с начальственной повадкой. — Чего ты там прилип, ну-ка, топай сюда!

Цупко медленно поплелся к крыльцу, следом, вначале прячась за его спиной, прошмыгнули к матери притихшие ребятишки.

— Веселей ногами перебигай, когда тебя Гадаскин кличет! — рявкнул на Цупко горбоносый. Широко расставив ноги и покачиваясь с пятки на носок, поигрывал зажатой в скрещенных за спиной руках нагайкой. Голос с гнусавинкой, картавый, с представительным обликом горбоносого совсем не вяжется.

«Гадаскин!» — встрепенулся Бизин, успевший в тюрьме многого наслушаться о начальнике Читинского городского уголовного розыска. Шустро вернулся за стол, смиренно присел, насторожив уши.

Рассказывали, что раньше Гадаскин слыл край каким отчаянным и лихим партизанским командиром, а когда назначили в угро, весь свой боевой запал перенес на преступный элемент. Да так, мол, что все у него в чем угодно готовы признаться, потому как допрос любит снимать сам, а кулак имеет увесистый. И чрезвычайно взрывной характер. Враз вспыхивает, как порох, а дальше себя не помнит.

— Так… Значит, ты и есть Цупко Филипп?

Гадаскин, сузив черные глаза, потер согнутым указательным пальцем тщательно подбритые усы, кивнул в сторону Анны, обхватившей руками вцепившихся в материнский подол Вальку и Кешку.

— А это, стало быть, сожительница твоя?

— Точно так, гражданин начальник! — подобострастно, вытянув руки по швам, быстро ответил Филя. — Вот, чаевничаем, прошу к столу, не побрезговайте…

— Это от нас не уйдет, хлебосольный ты наш! — ехидно усмехнулся начугро. — Мозги мне не пудги, ядгена вошь. Огдег у нас, гьяжданин Цупко, имеется. Обыск вчиним!

— Осподи, Святый Боже! — запричитал, хлопая себя руками по бедрам и приседая, Филя. — За что? Опять одне наговоры!..

— Но! Чево раскудахтался! Вагнак хитгожопый! — голос у Гадаскина налился злобой. — Колись лучше сгазу, где овес, гнида?

— Гражданин начальник! Полная клевета! Оговорили! — прижал клешни к выпуклой груди Филя. — Нащет овса — полная клевета!..

— А вот мы и пговегим!

Молодой совсем паренек, опоясанный ремнем с желтой кобурой, шумно шагнул в сенцы, на Бизина за столом поглядел внимательно.

— Что-то, дядя, физиономия мне твоя знакома!

— Мир, молодой человек, тесен…

— Иосиф Исакович! — крикнул милиционер, обернувшись к дверям. — Поглядите-ка, тут у хозяина гость дюже интересный сидит!

Гадаскин шумно протопал в сени, уставился, словно прицеливаясь на притихшего за столом старикана.

— Это, товарищ начальник, некто Бизин, с Новых мест, которого по краже лошадей арестовывали, — пояснил молодой.

— Чем же этот стагый смогчок нам интересен, Баташев?

Миша Баташев, месяца полтора назад назначенный помощником к Гадаскину, после откомандирования в Читу из Прибайкальской областной милиции, живо пояснил:

— Свежее мое впечатление! Я его тогда еще, при разбирательствах, запомнил. Шустрый, видать, дедок — сегодня только из каталажки выпустили, и уже здесь, напаренный, чаи распивает!

— Цупко! — крикнул Гадаскин. — А ну-ка, иди сюда! Это кто тебе, а? Годня, сват-бгат?

— Дык, на Новых местах соседи мы, давно приятельствуем, по-соседски помогаем…

— Дык-пегдык! — передразнил Гадаскин, недобро поглядев на Цупко. — Ох, смотри, гожа! А ты, стагый хгыч, что притих? — Уже к Бизину адресовался. — Когешите с Цупко? Твое счастье, пегдун дгяхлый, что в тюгьме до сего дня обитался, но гляди, ежели еще где всплывешь!..

Дернув головой, чтобы Цупко следовал за ним, начугро вышел во двор.

— Ашихмин! Попов! Пгиступаем! Да, вон с того сагая и начинайте, с сагая и погъеба!

Бизин быстренько выбрался из-за стола, тоже поспешил на крыльцо, выглянул из-за плеча застывшей Анны.

— Слышь, Анюта, куды все подевали-то? — зашелестел женщине в ухо.

Анна ненавидяще глянула на старикана, зло дернула плечом, ничего не ответив.

Бизин понял, что Цупко ничего не прятал, все лежит в открытую. «Тьфу ты, идиот каторжный!» — выругался про себя.

Филя же тем временем продолжал божиться Гадаскину.

— Начальник, к маменьке не ходи, зазря на меня навели! Да разве…

— Заткни пасть и маменьку мою не тгожь, говнюк! — рассердился Гадаскин. — Не то попляшешь у меня!

— Хозяин! Чьи лошади? — ткнул нагайкой в сторону двух гладких коньков под навесом плотный и широкоскулый Попов — тот, что псину по приезде огрел.

Цупко замялся, шумно перевел дух.

— Ага! Так, так, так! — оживился Гадаскин, пристально глядя на бледного Филю. — Кажись, сопгел, обгазина!

— Иосиф Исакович! Глянь сюда! Скотским мясом хозяева дюже богаты! Свежатина! И коровья шкура еще сыра! — крикнул, высовываясь из низкой дверцы погреба, раскрасневшийся Ашихмин.

— Он-па-на! — засмеялся Гадаскин, сдвигая мятую фуражку на затылок. — Ну теперь и до овса недалече!

Повернулся к Баташеву, который с явным удовольствием рассматривал вышедшую из бани Катерину, недоуменно наблюдавшую за событиями во дворе.

— Михаил! Не отвлекайся от дела! Иди-ка лучше в избе пошагь, да про подполье не забудь, а то глаза у тебя тут лопнут! Давай, давай! Да, и скажи хозяйскому пагню, чтоб телегу закладывал, нам вскогости, чую, тганспогт для пегевозки понадобится! Так, хозяин, или не так?

Презрительно глянул на Цупко, который смотрел на него с такой ненавистью, что, казалось, готов был загрызть.

— Чо вылупился? Зенки не выпадут, паскуда!

— Посторонись, дядя! — с деланым весельем выкрикнул Баташев, дабы перебороть смущение от насмешки Гадаскина, и мимо отшатнувшегося Бизина нырнул в избу. Загремели сапоги по половицам. Следом с крыльца поспешила и Анна, волоча за руки маленького Кешку и Вальку, громко заплакавшую ни с того ни с сего. Катерина снова скрылась в бане, но ее лицо тут же забелело в мутной стеколке окошечка.

Насупленный Мишка Спешилов нехотя направился к телеге, на которой приехали Цупко и Бизин. Буланого, пока Бизин намывался в баньке, выпрягли, теперь предстояла обратная процедура.

Еще через полчаса Ашихмин и Попов амбары, сарай-конюшню, баньку, погреб и большую избу для приезжих обшмонали, выставив во двор понятым единственного постояльца Спешиловой — старого охотника Митрича из Акши, караулившего артельное добро. Остальная артельная братва уже четвертый день толклась в Чите, выправляя бумаги-договоры на предстоящий сезон охоты: белку-соболя бить, потом менять на съестные и охотничьи припасы.

Агенты уголовного розыска выволокли коровье мясо, свежую шкуру несчастной буренки, сложили все на телегу, привязав к ней и двух коньков, про которых Цупко так и не нашелся чего пояснить.

Овса не нашли, чему внимательно следящий за обыском Бизин, тихо устроившийся на приступочке под крыльцом, немало удивился.

Он попытался незаметно привлечь внимание Цупко, чтобы подучить туповатого приятеля, как выкручиваться на допросе, но Филипп ничего не видел и не слышал, юля подле Гадаскина.

3

— Иосиф Исакович! Гляньте! Вот так улов!

Из избы на крыльцо выбежал Баташев, взмокший от шурования в подполье. Он держал в руках полузамотанную в рогожную мешковину, сально лоснящуюся смазкой винтовку.

Следом показалась из сенок помертвевшая Анна.

— Ого! Винтогез! Тгехлинейка! — воскликнул, картавя больше обычного от возбуждения, Гадаскин. — Вот так да! Ну, Цупко, полные кганты выходят, а? А ну, дай гляну! — Протянул руку к винтовке, которую Баташев уже окончательно выпростал из рогожи. — Хм, вполне. Ну что, гожа уголовная, полный наговог, говоришь, на тебя? Что молчишь, паскуда?! Твоя винтовка?!

Цупко со всего маха рухнул на колени:

— Начальник! Не губи! Истинный крест, не мое это, не мое! Да чтоб мне! Партизан один поберечь велел, для охоты! Не мое, ей-богу, к маменьке не ходи, нача-а-альник!..

— Не скули, сволочь жигная! Партизан один… Вгешь, гад!

Гадаскин занес над Цупко винтовочный приклад.

— Колись, сука!

— Не вру, господин хороший, не вру! Григорием звать, а фамилия… Запамятовал!

— Вспомнишь, сучье отгодье! Вспомнишь! Попов, ну-ка, вгежь ему пару горячих казачьей подружкой!

— Бурдинский, Бурдинский евонная фамилия, Егорша Бурдинский!

— Ха, сразу память прорезалась! Так Егорша или Григорий? А? — поиграл нагаечкой Попов.

— Егорий…

— Смотри, чтоб с тобой медвежьей болезни не приключилося, орелик! И откуда же это у тебя, гниды, вдруг партизан, как ты говоришь, знакомый оказался? — спросил Попов.

— Дык, попросил по-приятельски, партизанили вместе…

— Охо-хо-ха-ха! Эко, бляха муха, как завегнул! — Гадаскин заржал и согнулся от смеха почти вдвое. — Цупко! Блядь стагая! С тебя пагтизан…

— Помогал я! Продуктишками, вещички опять же…

— Ты, сука, к пагтизанскому гегойству не пгимазывайся! — вздернул с земли за грудки Филю Гадаскин, бешено вращая белками. — Мгазь уголовная! Помогал он! У-у! Зашибу, паскуду!

Он оттолкнул Цупко и повернулся к Ашихмину с Поповым.

— А кто мне говогил, что своего человека на заежке заимели? Вот это говно? Это?!

— Так… это… — откашлялся Ашихмин. — В прошлый раз он нас на контрабанду навел…

— Увел, а не навел! — Гадаскин зло сплюнул в сторону Цупко. — Фуфелей подставил! Небось тех, что самому ему мешали, а главную добычу, гад, стогоной пгопустил! Не так, а, вошь тифозная? Так небось!

— Век воли не видать, начальник! — истерично застучал кулачищем в гулкую грудь Филя. — Землю ем — без фуфла сдал! Как на духу! Эх-ма, к маменьке не ходить, справедливости не дождесси, заформачили, как последнего фрайера!..

— Слыхал, Михаил, рулады? — засмеялся Ашихмин, подмигивая Баташеву, удивленно уставившемуся на рыдающего Цупко. — Циркач, каких поищи! А по блатной музыке, ишь, собаку съел, да не одну! Ладно, хорош тут представление разводить!

— И то, — кивнул Гадаскин. — Давайте-ка тгогаться будем. Значится, так! Этого агтиста, — ткнул пальцем в Цупко, — связать и на телегу! Стагичка, котогый вон на пгиступке затаился… Эй, ты, стагый пень! — крикнул он Бизину. — Понял меня давече? То-то…

Снова обратился к своей команде.

— Стагичка, хег с ним, пока отставим, толку с него… Да, пусть наша уголовная гожа сразу сухаги захватит и бельишко. За один только винтогез ему на нагах до-олго обитать! Слышь, пес, живо дуй в хату, но без глупостей! Собирай майдан, пагаша по тебе скучает! Баташев! Пригляди за арестованным!

Гадаскин снова покрутил обнаруженную винтовку, клацнул затвором, провел пальцем по вырезанным ножом на прикладе буквам: «Г. Б.» Что-то заставило его нахмуриться и пристально посмотреть в спину Цупко, обреченно направившемуся в избу.

Но тут и Филипп вдруг остановился и, чуть не сбив своей тушей Баташева с ног, — к Гадаскину, с шепотком:

— Гражданин начальник, на два слова, разговор секретный имеется… Переговорить ба, без постороннего уха…

Жалкий лепет медведеподобного Филиппа производил комичное впечатление. Милиционеры засмеялись, но Гадаскин оборвал:

— Тихо! Пущай уж до жопы колется!

— Мне надо с вами тока…

— Ну?

— Пройдемте в избу, сподручнее вопрос обговорить…

— Ага, пегеговогы у нас под белым флагом!

— Не сумлевайтесь, гражданин начальник, без обману! — Цупко заложил такой крест, что милиционеры снова грохнули. Настойчивость Цупко Гадаскина несколько озадачила.

— Ладно, пошли в хату! Бгатцы, — обратился он к подчиненным, — погодьте малость, пегетолкую с субчиком, коли ему невтегпеж. Во дворе не зевать, поняли!

Гадаскин и Цупко прошли в горницу.

Сидевший у крыльца Бизин, делая вид, что прикемарил по-стариковски, прикидывал в уме, кого же Филя решил продать и для чего. Одновременно, через полуприкрытые веки, как в прицел, оглядывал и запоминал накрепко лица агентов угро.

Анна с домочадцами подалась, поникнув, в большой дом, откуда слышался скрипучий голос старого охотника Митрича, о чем-то перепиравшегося с дедом Терентием. Тот там и жил, в выгороженном дощатой перегородкой углу, — следил за порядком, грел для приезжих чайник или самовар, чинил упряжь.

Из крайнего окна дома для постояльцев через щель в занавесках, скрадываясь, зырил за милиционерами Мишка Спешилов.

4

В «барской» избе тем временем разговор разворачивался интересный.

— Ну, чего ты мне тут секгетного нашепчешь? — брезгливо глядел на Цупко начальник угрозыска.

— Не сумлевайтесь, дорогой гражданин-товарищ…

— Волчага чикойский тебе товагищ! Выкладывай, чего зазывал?

— Гражданин начальник, вот те! — воровским жестом изнизу поддел передние зубы Филя. — Я ж от чистого сердца прошлый раз контрабанду сдал! И сами же убедилися, што нащет овса — полный навет!..

— Ты мне, что, политгьямоту тут читать собрался о собственной пользе?! Аблокатом заделался?!..

— Упаси меня Боже! — Цупко прижал к груди обе ручищи. — Я про то, что пользы могу принести донельзя! Завсегда подсобить конторе вашей, нешто не понимаю…

Гадаскин изучающе посмотрел на прохиндея, растягивая слова, переспросил:

— Завсегда подсобить, говоришь?

— К маменьке не ходить! От те крест, век воли…

— Слышал! — отмахнулся Гадаскин и внезапно хлестнул вопросом. — А лошади чьи?

— Приблудные! Можа, и хозяева обыскалися, так мне ноне на то не с руки было. Старика вона из централа встречал, тожа, ведь, по-людски надо, один как перст… Так и думал, что поспрошаю нащет лошадок завтреву дни…

— Вгешь ты все, как сивый мегин!

— Да, никоим разом! А еще подозреваю, что коников увели, но, вас испугавшись, бросили, вот они и приблудилися. Пошто же добро от себя отталкивать!

— Конешно-о… — насмешливо протянул Гадаскин, разваливаясь на стуле. — Новый рассказ, паря, у тебя еще интереснее! Ну а коровенку у кого стибрил?

— От тут-та, гражданин начальник, чистая правда! К нашим пристала еще недели две назад. Мы уж обкликались в округе…

— Ага, ты обкликаешься! — засмеялся Гадаскин, но тут же посуровел. — Хегня все это! Мозги пудгить ты мастег, но у нас, на Уссугийской, в подвале, это быстро пгойдет. Угу, Цупко? Так что, давай-ка, дгуг ситный, этот наш секгетный газговог кончать. Баки мне забить собгался? Заболтаю гьяжданина начальника, пго полезность свою напою песню сладкую… Да ты, хагя уголовная, хоть ужом вейся! Я вас, субчиков, насквозь вижу!..

— Погодь, начальник, — уже без прежней плаксивости в голосе и заклинаний угрюмо пробасил Филипп. — Про секрет еще не говорили…

— Ну? — Гадаскин удивленно посмотрел на Цупко.

— Я твоего подвала не боюсь, — с неожиданной для начугро твердостью проговорил Филя. — На каторге не такие калачи отламывались. Но не про то речь. Ты, я вижу, начальник, до быстрого результата охоч.

— Чево? — Гадаскин угрожающе переменил позу на стуле.

— Ты дослушай, не гонорись. Тебе, гражданин начальник, чево надобно во первую голову, штобы начальству угодить и себя показать? Успех тебе в борьбе с шатией-братией нужон, да штоб кажный божий день. Пущай и по маленькому успеху, но почаще. Так?

— Чего ты мне тут антимонии газводить!

— Какие-такие антимонии — не ведаю, но в твоем сыскном успехе помощь тебе могу оказать наипервейшую…

— Это ты пго то, чтоб я тебя к себе в осведомители записал?

— Догадливый. А чо? Меня все знают, я всех знаю, где слушок, а где и истинная правда…

— А-а… — махнул рукой Гадаскин. — Гогбатого могила испгавит! Больше нагадишь, чем поможешь…

— Мне гадить не резон, начальник, — Филипп тяжело вздохнул, потер грудь. — Годы уже не те, опять же на каторге тюремным счастьем обожрался! Сам, што ли не зыришь, — бабу завел, двоих уж от меня нарожала, ростить надобно, а не на нарах париться. Эх-ма!

Цупко чуть слезу не пустил.

— По-человечьи, начальник, пожить охота! А ты нагрянул — колись, манатки собирай! А нешто не быват такова, штоб совпало — и нащет лошадей, и нащет коровенки? Нешто я детей родимых не пожалею! И винтовка опять же! А ты бы, начальник, поподробнее про Егоршу-то Бурдинского расспросил, евонной винтовки владельца!

— Ну? — насторожился Гадаскин.

Цупко заговорщецки оглянулся на дверь:

— Не в рядовых партизанах Егорша ходил… Вожаком! А ноне-то… Ноне во власти большой — депутат! О как! Цельного Народного собрания вашей, то есть нашей Дэвээрии! Чуешь?!

— Бугдинского Ггигогия винтогез? — выпучил глаза Гадаскин.

— А то! Трехлинеечка евонная! Героический красный партизан и большой нонешний государственный человек, — Цупко многозначительно закатил к потолку глаза, — оставил как память о героической борьбе за власть народну, но и, понятное дело, для баловства охотничьего. Чай, все мы люди-человеки не без слабости… Уразумел, начальник?

— Ево ствол али нет, это мне пговегить запгосто, — задумчиво произнес Гадаскин, пристально уставившись на Филиппа. — Но мужичок ты забавный, с хитгецой-гнильцой…

— А ты из хитрецы зернышко-то и добудь! Для общей, стало быть, пользительности… Но и опять же, начальник, вот сам рассуди. Ежели ба мне Григорий не верил, разве ж тако доверье оказал?

— Ну-ну… — рассеянно кивнул начугро, напряженно размышляя.

Потом с издевкой глянул на Цупко.

— Для общей пользительности, говогишь? Это че значит? Чтоб и тебе чегой-то перепало?

— А иначе-то как? — всплеснул руками Филя. — Соопча жа для дела постараимси…

— Но ты, кот масленый!.. — Гадаскин покачал головой. — Пгищучили мы тебя в лучшем виде, хоть щас в каталажку тащи! А он уже себе пгибыток выкгучивает! Ох, и хитгожопый же ты, Цупко!

«Да уж, — одновременно подумалось Гадаскину, — делу бы липшие глаза и уши не помешали бы! Вон, Колесниченко, на каждом совещании, в каждой почти бумаге давит — раскрываемость преступлений подавай ему! Да все выше, выше! А у иного ограбленного, ить, слова не выдавишь, боится! Вот те и найди, раскрой, отчитайся! Только и живем, ежели на месте поймали, да настучал нам человечек на доверии… А тут, кстати, на тракте… К тому же навряд ли этот хмырь крестьян грабанул. Не мог же он две подводы овса так быстро сбагрить! Наводка, видимо, ошибочная. И навряд ли врет про Бурдинского. Но тихо проверю, а то еще налетишь, как на белый пулемет!..»

Опытный, битый жизнью Филипп почувствовал перелом, подыграл.

— Слышь-ка, начальник, не сумлевайся. Вот посуди, чего я в жизни видал? Зло и несправедливость одну. На царской каторге гнил, при семеновской власти в кутузку заперли, били — страшное дело, могешь у песчанских пораспрошать, они ишшо за меня бумагу писали, одно и спасло. Опять же партизанам помогал. Тут уж Гоха Бурдинский не даст соврать! Так што, начальник, доброго мало повидал. Но! — Цупко многозначительно поднял палец. — Ежели ко мне с добром, то уж и я — завсегда!..

— Ага, сплошной благодетель! Будя! — обрезал Гадаскин, уже решив. — Когоче, так! Все, что нашли, забигаем и опгиходуем. На лошадей хозяев поищем.

Усмехнулся, посмотрев в маленькие хитрые глазки Филиппа.

— Поищем, поищем!

— А лошадям, ежели по совести, все равно, какие у них хозяева, старые или новые…

Цупко вложил во фразу максимум безразличия.

— Будя, сказал! Насчет винтовки — выясню досконально. А тебя, гожа, пока забигать не стану. Тащи-ка бумагу и пего!..

Под диктовку Гадаскина Филипп Цупко написал обязательство тайно помогать уголовному розыску. Старательно вывел кривые строчки каракулей, незамысловато подписался. Подул на бумагу и протянул ее Гадаскину:

— Завсегда рады и готовы послужить! За доверие премного благодарен! А можа чайку на дорогу, а? С ватрухами и калачами, маслицем топленым, сметанкой! Как, гражданин начальник? Не побрезговайте! Щас Мишане скомандую подкочегарить самоварчик!..

— Погодь! — Гадаскин схватил за рукав кинувшегося было распоряжаться Филиппа. — Ты, что, сдугел от усегдия? Ты, смотги, языком не тгепли! Я и ты знаем! Сам буду отчет принимать! Понял, дугья башка?

— Ага! Как не понять, начальник! Полная секретность!

— Именно! Посему чаи у тебя гонять мы не будем, сообгажай! А своим домочадцам — ни словечка! И — никому! Ежели хто — хучь, вон, знакомец твой, дед плешивый, поинтересуется, то скажешь, мол, обошлись геквизицией чужого добга, а к себе, де, сыскаги, еще затаскают. Угазумел, Филиппок?

— О, начальник, — голова! — сыграл восхищенность Цупко.

— То-то! — подобрел Гадаскин. — Ладноть, хогош базагы газводить.

Вышел в сенцы, оглядел неприбранный стол.

— Эй, Цупко! Здеся я, здеся, — в ухо откликнулся Филипп, следуй за Гадаскиным по пятам.

— Ты, это… для чая нам с собой собеги, а то в Читу затемно добегемся…

— Об чем разговор, начальник, — тут же засуетился Филипп, обратно в горницу нырнул, зазвенел там стеклянным.

Гадаскин пригнулся, чтоб не снести притолоку, и вышел на крыльцо.

— Ашихмин, Баташев! — позвал зычным голосом. — Отпгавляемся! Лошадей отгоним поутгу во втогой участок к Егмилову, пущай газбираются насчет хозяев. По-моему, от них сообщение было по конным кгажам… Попов, мясо напгямую к нам, сами газберемся. И телегу тоже изымаем для выяснения хозяина.

Чуть помедлив, окинул взглядом стоявших у большого заезжего дома Спешиловых в полном составе и охотника Митрича, бестолково перебиравшего кисточки крученого опояска. Громко, чтобы слышали все, объявил подчиненным:

— Гьяжданина Цупко забигать пока не будем… Куда, на хген, он денется!

Повернулся к выскочившему как раз на этих словах из дома Филе, который тут же застыл с прижатым к животу объемистым узлом и вперил преданный взор на Гадаскина.

— …Гассказал все, как на духу. Конешно, еще пговерим, но, думаю, от семьи отгывать гезона нет. Пусть пока ребятишек нянчит, никуда не денется! — повторил Гадаскин и показал Цупко кулак. — Понял, гожа! Смотри! Я тебе сказал! В следующий газ цегемониться не буду! На чем попадешься — то тебе и аукнется! С зачетом всего пгедыдущего. С пгисыпочкой, так сказать!

Закончив речь, начальник угрозыска с достоинством пересек двор, не обращая внимания на косолапящего сзади Филиппа с узлом, подошел к своей лошади, хрумкающей вместе с другими сенцо под навесом, куда загодя, между делом, увел их от крыльца хитрован Попов.

Разобрав поводья, Гадаскин легко и привычно взлетел в седло, напоследок еле слышно бросив Филиппу:

— Не вздумай дугить меня — не слезами умоешься…

Спустя несколько минут четверка милиционеров и тарахтящая телега с изъятым мясом и двумя плетущимися за ней на привязи коньками потянулись от ворот к тракту.

На телеге правил Попов, кося взгляд то на ехавшего впереди Гадаскина, то на белый узел с харчами, приткнутый на телегу с левого боку оставшимся у ворот хозяином…

И глаза Цупко мазнули напоследок по белой холстине, в которую завязал он пару бутылок неплохого самогону, отварную свиную ножку, шаньги и калачи.

Когда милицейская кавалькада скрылась за отворотом на тракт, Филя наконец вытер пятерней потный лоб — уф, пронесло!

— Катерина! — рявкнул во все горло, но, увидев, что девушка выскочила на крыльцо испуганная, тон смягчил.

— Там, Катя, в горнице, на загнетке, папироски лежали, притарань сюды, будь ласка. Курнем с Ляксей Андреичем душистого табачку апосля такого шухеру!

Филипп долго смолил табак, доставая из картонной коробочки папиросу за папиросой. Бизин не курил.

Молчали.

Наконец Алексей Андреевич полуутвердительно воспросил:

— Так понимаю, плату известную заплатил, Филя?

— Дык, а чо жа… Думать, сыскарь бы иначе отвязался? — Цупко глубоко затянулся, оторвав папиросу от губ, ногтем большого пальца стряхнул пепел, кривя яростно сжатые губы, еле различимые в бороде. Повернулся всем телом к Бизину.

— А чо, на полати царские в острог перекочевывать? Хрен им в котомку! Ничево… Ужо поглядим, чья улица запразднует! Или можа, — зверем глянул он на Бизина, — надоть было тебя, Андреич, на нарах сменить? Уж, прости Христа ради, Андреич, при всем огромадном моем уваженьи к тебе и почитанье, но давеча опростоволосился ты… В кутузку-то уж тогда надоть итьти, кады не итьтить никакой возможности нету. Так што… Нате выкусите! — Филя ткнул огромным кукишем в сторону ворот.

— А ты, оказывается, философ прямо-таки, Филя! — засмеялся Бизин.

— Хвилософ не хвилософ, но и не таких на кривой козе объезжали! Вон, вишь, черта с два они овес-то вынюхали!

— Так он все-таки у тебя здесь захован?! — изумился Бизин.

— Но дак! — самодовольно ухмыльнулся Филя. — Знашь, куды затырил? Да вона, чуть ли не посредь двора, под сеном ляжит! От которого ихние задохлые лошади пайку себе рвали!

— Варит котелок, варит! — поощрительно протянул Бизин. — Хвалю!

— Завсегда рады стараться, ваше высокородье! — сьюродствовал, изобразив солдатскую стойку, Филя.

— Артист, артист, — кивнул Бизин.

Помолчал немного, поглядывая на вновь присевшего рядом и запалившего новую папироску Цупко.

— Так ты, Филя, отмазку от цугундера-то на чем выхлопотал у ихнего главного сыскаря, а?

— Херня! — беззаботно махнул Филя. — Подписку ему подмахнул, мол, цинковать про темных людишек, через заежку шастающих обязуюсь, как на духу… Херня!

— А как с винтовочкой-то обошлось? — прищурился Бизин.

— С энтим делом — воопче красота! — заржал Филя. — Пущай большого депутата спрашиват энтот черт картавый! Я ему так и резанул напрямки — мол, сам большой человек хранит у меня оружье для охоты, а законно энто, али нет — не мово ума дело. Я человек маленький, темный…

— Да, да… — кивнул Бизин. — Темный… А котелок-то варит. Варит! Смотри, не перевари…

— Но-о… Да че ж мы, совсем ли чо ли!.. — довольно хмыкнул Цупко.

— А чей ствол-то? Какого такого большого человека?

— Дык, Грихи Бурдинского…

— Ни хрена у тебя котелок не варит! — плюнул Бизин. — Оба вы с Гохой уроды тупые! Зачем он у тебя винтовку затырил? Вот дурак! При его положении ее на стену повесить можно, а вы тут… И заежку палите, и к себе излишнее внимание привлекаете! Начнут у Гохи в прошлом и нонешнем копаться — и депутатство не поможет вместе с героическим партизанством, ежели оно у него и в сам деле было, в чем глубоко сомневаюсь!

— Но! Понесло тебя! — недовольно пробасил Цупко. — Охолонись, Андреич. Фарт нам покедова прет.

Хлопнув себя по коленям, поднялся, прошел в избу, прогудел там чего-то, потом вновь появился в дверях.

— Слышь, Андреич, пойдем-ка, выпьем по маленькой, а то энти гости милицанерские все застолье порушили. Пойдем, девки по новой самовар справили…

За стол сели общей кучей, кликнув и Митрича. Ребячьи ручонки жадно тянулись за калачами.

Филя разлил по стопкам остатки водки. Анна тоже выпила — чтоб отлегло малость после всего происшедшего. Мишке с Катериной налили наливки.

Ужинали молча, потом сразу засобирались спать. Подались в большой дом Митрич и дед Терентий, полез в свое логово на чердак Мишка.

Глава восьмая

1

Уже тонко посвистывал в отведенной ему маленькой светелке Бизин. Спала успокоившаяся во сне Анна. Перестал из комнатенки напротив слышаться ласковый шепот Катерины, что-то мурлыкавшей Валюшке с Кешкой.

Но Филиппу не спалось. Похлопал в темноте глазами, бесшумно поднялся с кровати и вышел во двор, захватив по дороге кисет с ядреным самосадом и накинув в сенях на исподнее драный полушубок.

Над крыльцом стояло высокое небо в больших перемигивающихся звездах, в углу, у амбара, завозился, брякнув цепью, лохматый волкодав.

Филипп, усевшись на ступеньку крыльца, долго сворачивал толстенную самокрутку, потом, чтобы попадя не тратить драгоценные спички, высекал огонь, раздувая трут.

Внезапно забурлило-зарезало в животе, подступило до крайности, еле успел от крыльца до стайки добежать. Нескоро оттуда вышел, пучком сена руки вытирая. Ополоснул в бочке, под водостоком. И в лицо плеснул водицы. Во рту такая сухость, что язык небо обдирает — не до курева.

Подался в сенки, нашарил в темноте на столе бутылку с наливкой, жадно задвигал кадыком. От спешки пролил на бороду.

Вернулся на крыльцо, утираясь подолом пропотевшей рубахи, потянулся было к брошенному кресалу и самокрутке, но вдруг ощутил, почувствовал кого-то рядом!

— Хто тут? Хто?! — хрипло бросил в темноту, невольно приседая.

— Дед Пихто!

Перед Цупко выросла темная фигура.

— Тьфу ты! Коська, ты, што ли?

— Обоссался, поди, со страху, Филя?

— Не бухти! Ишо неизвестно, чо бы с тобой приключилася, кады бы тут тебя милицанеры трясли, из самово угро!

— Так я, Филька, в рубашке родился! Меня и японцы на расстрел водили, да без толку! А на тебя, вижу, милиция жути нагнала! Что, в стайке-то небось с самого их отъезда гадишь? Га-га-га!

— Тише ты, оглашенный! Всех подымешь!

— Не ссы… А че тебя сыскари-то трясли?

— Сука кака-то навела!

— Ну и чо?

— Пронесло.

— Ага, вижу, до сих пор несет! Гы-гы-гы!..

— Хорош ржать, Коська! Чо приперся? Договаривались же, — сюды глаз не казать. Откель тебя надуло?

— А-а!.. — скривясь, махнул рукой гость. — Прокатился с хлопцами на «ученике» с Дальнего вокзала, думали торговок в вагонах малость пощипать. Каво там!.. Фараоны чево-то седни по вагонам шастают, продыху нет. Ну и прокатился до твоей станции, покалякал кое с кем, да к тебе, вот, подался. Филя, покупателя я приглядел для лошадок…

— Ага! Спохватился! Тю-тю, коники!..

— Да ладно!

— Чо ладно? Чо ладно? — озлился Филя. — Говорю тебе, налетели вороны! Навел кто-то. Сразу-те про овес спросили да коньков приметили, ну а потом и до мясца в погребе добралися! Я же шкуру-то там оставил, еще не сбагрил…

— Во подарочек приподнес фараонам! Мать твою! — ругнулся гость. — Говорил же тебе — не храни. Чево кромчить? Сразу надо сбывать! У тебя ж ранешних договоренностей полным-полно!

— И на старуху быват проруха… — угрюмо буркнул Цупко.

— Да и хер с ним! — мотнул головой ночной гость. — А чо, Филя, тебя-то не загребли, а, старый?

— Подписку дал сыскарям служить.

— Ох, ни хера себе! Ссучился, потрох!

— Но-но! — грозно прогудел Цупко. — Ты, Коська, эндак словечки не раскидывай! Филипп Цупко никады фараонам не служил!

— Ой, им-боюсь, им-боюсь! — засмеялся гость.

И тут же сунул Филе под нос вороненый револьверный ствол, тускло блестнувший в свете полной луны.

— Щас зубы вышибу с мозгами разом! Ты меня знать! У меня с тем, кто фараонам стучит, разговор короткий! Давай-ка, хрыч толстый, пропой-ка про отмаз-то с подробностями. Каво ты им сдал со всеми причиндалами?

Коська прищурился и постучал согнутым пальцем по револьверному барабану.

— Цыть! И револьвертом своим не пужай! Повидал я энтого барахла! Аль до того боисся, что спишь на ем заместо бабы? Хе-хе-хе! — мелко засмеялся Филя в лицо гостю.

А тот желваками заиграл.

— Говорливый ты, Филя, веселый… Да больно что-то подозрительно тарахтишь. Видно, и вправду не зазря тебя фараоны пожалели… Чо, а Филя? Давай, закрути еще петельку!

— Ты, тово, говори да не заговаривайся! Молод ишшо!

— Каво?! Да я тебя…

— Не пугай, пужаный ужо! — Филипп толстым пальцем отвел ствол от лица. — Я бы имя и сто подписок подмахнул, штобы в кутузке не париться. А че им соопчать — это ишшо поглядим… По мелочи в доносчики чево ж не поиграть… Зато, Коська, в доверье можна втереться. А там — ушки на макушке! — много чего от фараонов можно проведать! Соображать?

— Сладко ты, Филя, поешь. Задницу свою толстую спасал, а теперича соловьем заливаться…

— Вахламон ты! Кады бы задницу берег, так тут бы в самый раз тебя, Коська, сыскарям в руки-то и спроворить…

— Каво?!

— А таво!

— Ладно… — Гость спрятал револьвер, зябко повел плечами. — Филя, спроворь-ка ты мне лучше пожрать, а то кишка на кишку уже войной пошла… День нынче колготной какой-то!

— Но… — согласился Цупко. — Как Андреича с централа доставил, так и завертелося…

— Че за Андреич? — обеспокоенно спросил ночной визитер.

— Пойдем, похаваешь, — не отвечая на вопрос, поднялся Филипп. — А после и обговорим.

Прошли в сенки.

Филипп запалил огонек, сходил до погреба, принес отварного мяса, из избы вынес чугунок с остатками вареной картошки, бутылку постного масла. Положил на стол краюху подового хлеба, два белых калача и длинные стебли лука с ядреными головками.

Коська с усмешкой повертел в руках пустую водочную бутылку.

— Богато, Филя, живешь! Казенную водку лакаешь! С фараонами чокался?

— Типун тя на язык, вахламон! С достойным человеком выпивали за здравие…

— Кто такой? Ну-ка, ну-ка! Ох, и длинный язык у тебя, Филя! — Гость демонстративно вынул из-за пазухи «наган», положил рядом.

— Ухо-хо! — хрюкнул коротким смешком Цупко. — Грозен, грозен! Чо ты револьвертом своим размахался? Наиграться не могешь?

— Филя, ты свои смешочки брось… — зловеще, поглядывая на притворенную в избу дверь, проговорил Коська. — У меня не заржавит кусок свинца промеж глаз запечатать… Не зли…

— Кушай, Костя, кушай, — примиряюще сказал Цупко. С горячим нравом ночного гостя он был знаком не понаслышке. — А я тебе пока про Андреича скажу. Помнишь, Коська, года два назад мы спирт одному хитрому мужику таскали, на сбыт?

— А-а, на Новые места! Буржуй недобитый, рожа еще такая, с холеностью, да?

— Нащет холености ноне старикан поистрепался… Но в голове у него, Коська, есть кака-то бо-ольшая задумка… Спрашивал меня про компанию надежную, для богатого дела. Чуешь?

Филипп поскреб бороду. Коська на мгновение вскинул на него взгляд, яростно уминая ломти холодного мяса вприкуску с картофелинами. С полным ртом проговорил:

— Ты сказывай, сказывай, Филя.

— Так энто, Костя, Ляксей Андреич и есть. Я ему намекнул… Мол, имеется верный человек, а за ним ватага… Тебя имел в виду. Ты ж говорил, что с отчаянными ребятами сошелся… Я, Коська, через Андреича богатый навар нутром чую…

— А больше твое нутро ничего не чует? — негромко засмеялся Коська и постучал пальцем по пустой водочной бутылке.

Цупко шустро нырнул в избу, вернулся с неполной бутылкой самогона, заткнутой туго свернутой бумажкой. Набулькал в граненые стаканчики-стопки — сначала энергично работающему челюстями Коське, потом себе.

Хлопнули.

Филя, шумно сопя, закопошился с самокруткой, а гость снова наполнил свою посудину и опрокинул в рот.

— Нащет меня, Филя, ты поторопился. К твоему дедку-буржую приглядется надобно. Чево он, ежели такой оборотистый был, нонче сдох совсем и подмоги спрашиват? Помню, как за спиртишку-то копейку жмотничал! Свово не упустит, хитрован ишшо тот!

— А ты как хотел? — прищурился Цупко. — Могет, перед тобой яму кадриль отплясать?

— Надо будет и отпляшет! — бухнул кулаком по столу Коська. Чуть подпрыгнув, пустой стакан ударился о револьверный ствол и тонко-тонко, но звонко зазвенел.

— Да убери ты свою пукалку! — рыкнул в ответ Филипп. — Разложил арсенал!

— С кем это ты тут, Филя?

На пороге из избы показался Бизин, позевывающий в кулак и почесывающий бока.

— От те! Явление Христа народу! — развел руки Коська. — Какая подмога подкатила! С этим, што ли, Филя, хлебну водку жрали? Иль это у деда Терентия кореш завелся!

— Вы, молодой человек, угомонитесь! Ваши вопли в избе слышны, а там дети малые! — строго сказал Бизин, неожиданно для Коськи и Филиппа «выкая», чего тот же Коська в свой адрес сроду не слыхивал, а посему посчитал за оскорбление. Поднялся с лавки:

— Да я тебя, старого…

— Хорош тя! — обхватил его сзади Филя. — Бля, че тока самогон с людьмя не делат! Угомонись! Ты чо?!

Коська и сам понял, что развыступался ни к месту. Тяжело дыша в стальных филькиных объятиях, проговорил:

— Все, амбец! Дайте пожрать спокойно.

Бизин глазами Филиппу — отпусти.

Коська зло оттолкнул раскрывшиеся лапы, плюхнулся на лавку, подхватил со столешницы «наган» и, сунув его за пазуху, снова забулькал самогонкой, зачавкал.

Филипп, ногой пододвинув табуретку, сел, раскурил, наконец-таки, самокрутку свою долгожданную, спички уже не жалея. Бизин, сложив руки на груди, стоял, прислонясь к косяку, и внимательно рассматривал жующего Коську.

Наконец тот не выдержал:

— Ну чо ты меня, старый, буравчиками своими сверлишь? Ежели разговор сеть — давай!

— Дают только девки в борделе! — так ловко ответствовал старик, что Коська чуть не подавился.

— Эхма, дядя, ты даешь!

— Я же тебе сказал, где дают.

— Ладно, не чепляй!

Коська повернулся к Филс.

— Хер бы признал нашего спиртового купчину.

— Ты это… Надобно, Коська, все жа поуважительнее… Чай не ровня, вдвое с гаком, почитай, Андреич тебя постарше будет…

— Щас соплями изойду! — Коська вновь воззрился на Бизина. — Про какое это большое дело ты Филе нашептывал, а, дядя?

— Так это и есть, Филипп, твой надежный и верный человек, с которым можно дела делать?! — удивлению Алексея Андреевича, казалось, не было предела.

— А чо? — беспокойно заерзал на табуретке Цупко. — Парень свой, не раз проверенный. Они ишшо с Гохой Бурдинским, до всех энтих передряг с революцией и Семеновым, спиртишком промышляли. Да и опосля… Кстати, ты же, Андреич, должон ево помнить! По спиртишку… Должон! Мы с ем как-то и с тобой встречались…

— Всех не упомнить, — с досадой сказал Бизин, подумав, что Филя, при всей его хитроумности и разворотливости, все равно — дурень дурнем. Неужто не понимает, что никогда по одной половице он, Бизин, с этими уголовничками ступать не будет. Приберем еще хлопцев к рукам… Зевнул, прикрывая ладошкой рот:

— Утро вечера мудренее, поговорим еще.

— Мне тут на свету ни к чему крутиться! — отрезал Коська, сыто отрыгивая. — А то, глядишь, опять набежит, Филя, полный двор твоих новых друзей в фуражечках да с «наганами»…

— Охо-хо! — дребезжаще рассмеялся Бизин. — Какой секретный молодой человек! Прямо, рыцарь ночи!

— Но-но!

— Не нокай, не запрягал! Если тебя, мил друг, разговор со мной интересует, подождешь до утра. Заодно и над тем поразмышляй, как к старшим относиться, и на хрена твой гонор мне сдался, понял? Пословицу, парень, про бодливого теленка слыхал? Думаю, слыхал. А еще, молодой человек, иногда бывает не по Сеньке тапка, или кафтанчик попадает тесноватый. Руками разведешь, а он — по швам трещыт! — Бизин последнее словечко нарочито так выговорил, с издевкой. — Ну, ладненько, друга мои, до утра.

И, повернувшись, старый хитрец удалился в отведенную светелку.

Коська, удивленно завернув голову, посмотрел на затворившуюся дверь.

— Мне про гонор, а сам-то, а, Филя? От ведь фрукт?

— Коська, штоб ты знал: Андреич — голова! — уважительно промолвил Цупко. — Он в Чите, да и не тока, всех старых и нонешних денежных мешков знает. Сам тоже, было время, ел и пил на золоте! Понятно, вся энта круговерть сильно по нему ударила, но голова с мозгами у Андреича осталась — не чета нашим, Коська! Зазря надежную ватагу подыскивать не станет, факт! Брякалкой пустозвонной ты с ем не греми, Коська. В завтрашнем разговоре не покажешься — пиши, пропало сурьезное дело, Ляксей Андреич со скоморохами хоровод не водит!

— Ишь, нахвалил! Поглядим, чо он ишшо пропоет! Мало ли, какие у старичья заскоки…

— Воду, Костя, в ступе толчем! Не петушись… Андреич прав — утро вечера мудрее. Вот и дождемси утрянки!

Филипп тяжело поднялся с табуретки.

— Пошли, оглашенный, соснем малость… Чо-та день седня затянулся…

Отвел Коську в приезжую избу, указал полати. Но парень отрицательно замотал головой:

— Здеся не засну, больно открыто все. Лучше на чердак, там мне спокойно. Мишка-то где, там? — ткнул рукой на чердачное оконце «барской» избы.

Цупко кивнул.

— Тады я сюда залягу, — взялся за лестницу Коська и полез на чердак большого дома.

Когда он скрылся в проеме, Цупко внимательно оглядел двор и тоже отправился спать. У крыльца к ногам прильнула дворняжка.

— Пшла! — отпнул ее Филипп. «Сука лядащая, — подумал зло и нервно, — хоть бы гавкнула, когда Коська подкрадывался! Чужой человек по двору шастает, а она и ухом не ведет, как и увалень этот на цени. Сторожа, мать сти! На живодерню сдать, на мыло — больше проку! Хотя, опять же, — заулыбался в темноте злорадно, — милицию безудержу облаивали!»

2

Костя, устраиваясь на чердаке в пахучем сене, не мог отогнать от себя обиду. Вот же, старая сука, этот Андреич! Хи-итрый жук! Поддеват-то как ловко! И чует-то как, хрыч лысый, что не тот размах покедова.

Да уж! В самую сердцевину своенравности Костиной уколол, черт облезлый! И Костю такие мыслишки корежили.

С прошлого года, после расформирования партизанских отрядов, вернулся Костя к лихому делу, принялся было за конокрадство, кражи и разбой на дорогах, собрав пяток земляков-уголовников, с которыми знался еще в спиртовозах.

Шарили в основном по Ингодинской долине, но недолго. Милиция стала на хвост садиться. Хлопцы-подельнички — врассыпную. И Костя затаился на время в родной Куке.

Занялся извозом на собственной паре лошадей. Возил пассажиров по Улетовскому тракту. Фартило доставлять народ и на прииски в Оленгуй. Хотя все равно — бедно жил.

И вот, этим летом, отвез в Оленгуйский поселок двух китайцев да обратно до станции Кука посадил парочку других… Верстах в восьми — десяти от станции, допетрив, что везут китаезы золотишко, убил обоих, забросал ветками в густом лесном кустарнике, врезавшемся островком в вековую чащобу сосновой тайги.

Но недели две спустя крестьяне-сенокосчики нашли раздувшиеся трупы, по традиционным косичкам опознали в них китайских старателей. В Куку приехали их компаньоны, которые прямо указали на Костю, как не раз возившею их на прииски.

Вызвали его в сельревком, а он вытаращил глаза под дурачка, мол, разве красный партизан на такое способен. Да я, де, своих китайцев до станции довез и сам видел, как они в поезд сели!

Председателю кому верить: своему в доску мужику, с партизанским прошлым, семейному, или узкоглазым «ходям», добытчикам забайкальских сокровищ?

А рано утром Костя из деревни скрылся, добрался до Читы… И пошло-поехало!

Костя, словно воочию, увидел смирившийся с неизбежным взгляд второго китайца-старателя, когда хватил топором первого, ударом раскроив ему череп и отбросив за телегу.

Растворившись в Чите и снова собрав вокруг себя кучку былых подельничков, Костя начал заявлять о себе нагло и громко — разбоями и налетами на магазинчики и лавочки, которых в столице Дэвээрии расплодилось, что грибов после дождя. Не боялся огласки, наоборот, поощрял распространение среди уголовной шатии-братии россказней про свои «подвиги», нынешние и былые, контрабандные. А где чего и приукрашивали, придумывали базарные «летописцы», смачные подробности приписывая Костиным похождениям и восторгаясь его удали, — так это, по Костиному разумению, еще и лучше — веса прибавляет среди лихих людишек. И разве не молва о фартовом и удачливом налетчике способствовала крутому повороту — интересу, который возник в отношении Кости у Кирьки Гутарева, главаря довольно крупной читинской шайки?

Кирилл Гутарев — та еще фигура. Незаурядная личность. Мускулистый и поджарый, наглый и азартный, лощеный брюнет среднего роста с холеными пальцами, обращавшими на себя внимание нервной беспокойностью, из-за чего Гутарев постоянно чем-то занимал руки — платок комкал, мял каучуковое колечко, выстукивал по столешнице какие-то ритмы, выискивал соринки на пиджаке.

Ходил он в темной суконной паре, заправив брюки в лаковые сапожки с невысокой голяшкой, под пиджаком — просторная рубаха навыпуск с расшитым васильками воротом и перламутровыми пуговками. А под рубахой, за брючным ремнем, — «браунинг». Плоский, маленький, дамский.

На дело же Гутарев брал «маузер». Обращался умело, любого научит, какую систему ни дай. Поговаривали, что Гутарев — бывший золотопогонник, но у Семенова не служил, с запада прикатил, еще до Каппеля. Выправка чувствовалась, но из офицерского шмутья никогда ничего не надевал. Будто после белоофицерства зарок себе дал.

А Костя, наоборот, дюже военную форму любит. Гимнастерочку надеть, без морщинки под ремнем, папаху заломить, да еще при шашке и чтоб сапоги со шпорами и со скрипом! В партизанах было форсу нагонял!

3

Партизанской страницей своей жизни Костя гордился. Там-то он крылья развернул!

А попал в партизаны удивительно, вовсе не по идейному настрою. Из-за своей старой контрабандной привязанности.

С бачком за плечами в Маньчжурию Костя шастал недолго, потом куда как все основательно организовалось — бочками в помеченных товарных вагонах, по железной дороге, через подкупных людишек на таможне и на железке. Сеть, в общем, налажена была вполне! Старый черт Бизин к ней тоже в свое время руку приложил — одна из причин, за что в шестнадцатом погорел в Харбине. Но и вернувшись в Читу, раззор свой тоже через контрабандный спирт лечил, с другого конца цепочки зайдя. Смех! Раньше спиртовозы у него в Харбине разживались товаром, а опосля — к нему со сбытом.

Вот из-за спирта и приключился с Костей совершенно невероятный случай. Он любил его вспоминать, а еще больше нравилось, когда в застолье про то Цупко собутыльникам рассказывает в Костином присутствии.

Дело было в девятнадцатом году. В Антипихе Костя с помощничками разгружали с товарняка бочонки с контрабандным спиртом. Обычно так и делали, до Читы не везли, потому как на центральном вокзале, Чите-II, так и на Дальнем, на Чите-I, устраивались периодические проверки на предмет обнаружения контрабанды. Проще было выгрузить в пригороде, а оттуда доставить, куда надо в городе, гужевым транспортом, на подводах.

В этот раз при разгрузке фарт не прокатил — накрыл японский патруль, из гарнизона, что стоял в Антипихе.

Братва кинулась от вагона врассыпную, но Костя и еще трое прямиком в лапы к узкоглазым угодили! А у япошек инструкция одна: уголовную шантрапу семеновцам отдавать, самим от экзекуций воздерживаться. В общем, передали задержанных команде прапорщика Бянкина, а у того разговор короткий: троицу, что у Кости на подхвате была, — под розги, пороть нещадно, а старшого — под расстрел. Старшой — Костя, потому как Бянкин его прекрасно знал: до спиртишка дармового любитель был большой! И засунули бянкины казачки чуть живого Костю в каталажку до Уфа. Чуть живого потому, что «отделали» от всей души В общем, умылся Костя кровавой юшкой от казачков, хорошо еще, что глаза-зубы не повыбивали да ребра не переломали.

Чего уж там поутру меж Бянкииым и японским комендантом вышло, но командир узкоглазых своих для расстрельной процедуры отрядил. А Костя ночью — как чувствовал такой исход! — сумел развязаться. Когда же на рассвете замком на дверях загремели, намотал веревку на руки за спиной, для близиру.

Три низкорослых японца-конвоира в песочной форме с винтовками наперевес что-то пролопотали по-своему, но Костя и так понял: пустят его в распыл! К тому и склонилось — забрали и повели к леску, на овражек. Один, стало быть, впереди топает, а другие два — позади.

У Кости аж концы намотанной на руки веревки в кулаках взопрели. Момент бы улучить!..

Тут задние конвоиры момент и дали — прикурить остановились, винтовки свои дулами вниз свесили. А передний, с Костей в трех шагах за спиной, под бугорок зашагал.

Обернулся Костя, глядь — полускрытые бугром конвоиры увлеклись, чиркают на ветру.

Тут и прыгнул Костя на переднего, хватил сзади кулаком-кувалдой по башке, только кургузая фуражка-бескозырка в пыль — шмяк! Подхватил винтовку, затвор чуток назад — есть патрон! — и вдарил по курякам! Один сковырнулся, а другой — наутек. Как заяц, запетлял «микада», чтоб пулю не схлопотать!

Шмальнул Костя разок в этого зайца: уж больно зло брало — сам, гаденыш, ишь, как жизнь догоняет, а его, Костю, только что собирался в расход пустить! Промазал по япошке, ну да хер с ним!

А хозяин винтовки так и лежал без шевелений — Костин кулак крепко успокоил. Сдернул с бессознательного «микады» ремень с двумя подсумками, огляделся, еще не веря в дикую удачу, и — в кусты, к Ингоде!

Реку перемахнул, как на едином дыхании, хотя одной рукой греб, держа во второй винтовку и клубок ремня с подсумками. Вылез, за кустами присел, раздеваясь, чтобы одежу отжать…

Так и повстречался с партизанами.

Наткнулся на мокрого и задохнувшегося парня конный разъезд отряда Богданова, действовавшего в основном в верховьях Ингоды. Дело счастливого случая, что часть отряда неспешно двигалась вдоль берега, возвращаясь с добычи продовольствия. Выдвинувшийся на выстрелы разъезд, наблюдал Костин побег и вернулся в распадок к основному отряду с новым бойцом.

Так и стал Константин Ленков красным партизаном. Отчаянным до неимоверности. В сам-деле, воевал храбро, приобрел, что в отряде Богданова, что в отряде Аносова, в котором позднее оказался, боевой авторитет. Аносов даже поручил Косте командовать малым разведотрядом. И надо сказать, выходило у Ленкова в разведке бесстрашно и толково. Вот только границы даже маломальской партизанской дисциплины Косте были тесноваты. По этому поводу от командира отряда Аносова не раз получал суровые разносы.

Когда же бои отгремели, Костя общему настроению народной победы не поддался. В силу своих прошлых занятий и наклонностей сожалел лишь о том, что молодецкое время винтовки и шашки закончилось. Скоро эйфория победы среди партизан, ждавших почестей и устройства в жизни от новых властей, сменилась разочарованием и недовольством, но Костя не переживал. Наград от правительства «Довольно Веселой Республики» он и не ожидал.

И охотно свернул в прежнюю колею, благо загодя, в одном, только ему известном месте, припрятал кое-что из трофеев: кавалерийский карабин с сотней патронов, несколько ручных гранат и пару револьверов, тоже с изрядным запасом патронов. При оружии даже былой спиртовой промысел куда как спокойнее и надежнее справлять!

Но времена контрабанды спиртом явно отходили. С одной стороны, в деревнях и в городах навострились гнать самый разнообразный самогон, с другой же — прошли и времена «сухого закона», объявленного еще царским правительством в начале германской войны.

Да и проходить в Маньчжурию за спиртом, а потом пускаться с товаром в далекий путь от границы до Читы стало смертельно опасно из-за бесчисленного множества недобитых отрядов любой масти — от семеновцев до китайских хунхузов.

Последние в Маньчжурии имели самые тесные связи с торговцами спиртом, те и давали знать, когда и кто груз через кордон потянет. Вернее способа дня добычи и придумать трудно! Зудящее ладони оружие не только бандитов, но в некоторых забайкальских станицах и казачков подбивало обшарить округу на предмет легкого промысла. В общем, себе дороже стало возить китайский спирт.

Тогда-то Костя с приятелями-уголовничками и вышел на тракт для разбоя. Ну а дальше — известно. Погулеванили малость, да и разбежались в разные стороны до поры до времени. Хотя в одном не удержался Костя: нашел-таки своих былых обидчиков-истязателей из команды Бянкина. Жаль, что не самого прапора. Не всех нашел, но троих самолично, с превеликим удовольствием прикончил, измордовав прежде в кровь. А после и затаился в родной Куке, возчиком прирабатывая. Да ненадолго хватило…

4

Состыкнувшись с Гутаревым, Костя (уж на что сам шику и форсу нагнать любил!) сразу узрел: у этого и шику, и форсу, и размаху в делах куда как поболе будет. Ежели по правде молвить, так Костя-то лишь разок форсанул, поразвесил в полупьяном кураже «политического флеру». А дело было так.

Однажды, распотрошив в читинском пригороде крестьянский обоз с мукою, не удержался, прикатил в родную Куку со всем составом захваченных подвод:

— Налетай, голытьба! — весело орал Костя, размахивая руками. — Принимай гостинец от моей партии анархистов партизанской закалки! Мой лозунг простой: бью белых, чтобы покраснели, и красных, чтобы поумнели! А главный поход веду на буржуев, пущай делятся! Забыла власть, как мы кровь за народную свободу проливали! Налетай, сельчане, подходи, земляки! Костя Ленков завсегда вам в помощь! Разбирай мучицу! Чо, Мотря, зенки вылупила? Бери, бери! Признала? Свой, кукинский! Подставляй, бабы, подолы, буржуи с вами крупчаткой поделились!

А потом еще и гулянку со щедрым столом закатил.

Супруженицу свою полузабытую усадил по правую руку, сына, десятимесячного пацаненка, давай на коленке подбрасывать. В пьяном гуле задарил благоверной золотое кольцо с камушком — напугал даже!

Шум, гам, благодарные слезы односельчан, круглые глаза предсельревкома…

Немного погодя с гулянки незаметно испарился. До следующего разу. Которого не было. Очень вовремя тогда «ноги сделал»: предсельревкома гонца к начальнику 2-го участка милиции Блюмбергу спешно отправил, прикатил из Улет усиленный наряд милиционеров, да только пока с тем же кукинским предсельревкома рядились «слуги закона» насчет свежих коньков, дабы погоню за Ленковым и его корешками устроить, Костя-то — тю-тю! И след простыл!

А молва — пошла гулять! О Коське Ленкове, справедливом атамане собственной партии анархистов. Тут и вспомнили местные, что давно забыли, а многие и не ведали: их Коська ведь еще в восемнадцатом году в шайке некоего Разгильдеева участвовал в отчаянном налете на Читинский арестный дом. Разгильдеевцам удалось освободить попавших за решетку дружков, причем всего тогда сбежало сорок человек!

Пройдет не один десяток лет, а уголовные похождения Кости-атамана так и будут оцениваться, — с политическим уклоном, в романтическом дыму.

В общем, интересен стал Константин Ленков заметному в читинском уголовном мире атаману Кириллу Гутареву. И назначил тот кукинскому варнаку встречу. В городе, на Старом базаре, в маленькой задней комнатенке булочной-столовой кривого Ибрагима — татарина Ибрагимова.

Гутарев пришел с двумя подручными, еще четверо со скучающим видом пасли вход в заведение.

Костя, как казалось, был один. Развалился на стуле за покрытым клеенчатой скатертью столом. Правая рука подперла щеку, а левая как бы в коленку уперлась. Уперлась, но не костяшками пальцев, а холодным барабаном «нагана». Из-под клеенки и не видно. А в зальце, за длинным столом, среди посетителей, супчик прихлебывали два верных Косте человека, с которыми он в столовку порознь пришел.

Долгим был разговор. Пили разведенный спирт, закусывали серыми солеными груздями, жареным мясом, жирной селедкой.

И Гутарев тогда Костю уломал. Наверное, потому, что хитрее был, опытнее, тоньше, больше в городе крутился. А еще золотыми цацками завлек.

Привалившись грудью на стол, шептал Косте, что вместе они горы свернут, грел самолюбие, притворно восхищаясь Костиной удалью и фартом. Многозначительно, как бы всего не раскрывая, нарисовал сложившуюся в читинских трущобах паутину укрывателей украденного, наводчиков на богатые квартиры и магазины — делодавателей. Сбытчиков награбленного, держателей хаз и притонов. Портных, перешивающих для последующей продажи снятые с ночных жертв пальто и костюмы. Разбитных торговок и благообразных старичков-моховичков, которые под прибаутки и частушки сбагрят все, даже самое завалящее барахло.

Гутарев дал понять, что вся эта сеть замыкается на него, а он, в свою очередь, предлагает Косте, уважая в нем равноправного кореша, влиться в его, гутаревские, ряды со своими верными людьми и быть в деле. И шишку вместе с ним над всем этим держать. Дескать, братве — ассигнации, жратва, тряпки, а им с Костей — навар, сливки. В смысле, золотишко-рыжье и камушки драгоценные.

На обрисованную Гутаревым картину читинского преступного мира и вытекающие из этого возможности Костя купился. Купился так крепко, что поначалу и мысли в голову не пришло: а на хрена столь могучему Гутареву его, Кости, малочисленные силы? Вроде и не дурак, но где тут сообразить, что ни о какой благотворительности в стае и речи быть не может!

Уже вскоре со злостью убедился, что многое наговоренное Кирькой — выдумка.

Ох, мягко тогда у Ибрагима стлал Гутарев!

На деле головка шайки была сбита плотно. Для Кости там зазора не было.

Сам главарь оказался подозрительным и нервным. Дерганым и припадочным. Боялся, что кто-нибудь часть добычи может оттырить, утаить, поэтому постоянно устраивал «проверки на вшивость», для чего насаждал среди подручных доносительство и недоверие, любил столкнуть лбами, подбросить слушок и проследить последствия.

Но сказать, что держал шайку в страхе, не скажешь. Орал, брызгая слюной, мог отвесить зуботычину, поощрить приближенных на жестокое избиение провинившегося — не более. За такую линию Костя его презирал. Шуму и соплей много, а в итоге? Одна пуля в лоб гораздо бы лучше подтянула порядок в шайке, когда за дело эту пулю влепить да еще и на виду у всех гавриков.

Короче, очень скоро Костя выяснил, что никакого особого веса Кирька Гутарев в преступном мире не имеет!

Были хазы, но там любому с добычей рады. Были наводчики, но для тех, кто больше заплатит за сведения. Были укрыватели, но как беспокойно с ними, ненадежные, мутные, суетливые!

И многочисленная, больше трех десятков рыл, шайка выглядела бестолково. Жила по принципу: когда пропьем награбленное, тогда и новое дело приглядим. А еще эти вахлаки старались действовать без шума и крови! Костины ребята оказались в деле куда решительнее. Свидетелей, если была необходимость кончать, — кончали без рассусоливаний!

После Костя выслушивал от Гутарева шипящие упреки, мол, зачем лишняя «мокруха», только милиция злее на хвост наступит…

Костя посылал его подальше и делал, как делал. Он знал: время — деньги и свобода, удача. А начнешь жевать сопли — амбец. Посему терять драгоценные минуты налета на связывание свидетелей не считал нужным. Либо тут же всех в погреб, чтоб не мешали по магазину или квартире шуровать, либо пушку в лоб — только дернись кто! — сразу в царствие небесное откочуешь, не заржавит дырку в голове проделать!

Посему у Кости срывов, когда на дело шли, не было. Что хотели — то и грабастали. А Гутарев осторожничал, мог и ни с чем вернуться после ночи. Что же касается «рыжья», то его брали по гутаревским наводкам негусто.

Ленков наполнялся подозрением, что Кирька заныкивает лучшую часть добычи. Либо урожай собирает не на тех полях. Одно другого не исключало. Посему Костя делишки себе подыскивать начал сам, свою паутинку в преступном мире плести. Меньше и меньше отстегивал он от награбленного в общий котел гутаревской шайки…

«Прав, старый хрыч, Алексей Андреич! — подумал Ленков, засыпая в душистом сене. — Прав… Маловат стал кафтан. Да и хрен его знает, чо у этого Кирьки на уме. Улучит момент и шарахнет из своею „маузера“ от одной только зависти на мою удачливость… А старикан разговор неспроста начал, послухаем поутрянке, не облезем…»

Глава девятая

1

Опасливо оглянувшись с середины лестницы на дорогу, ведущую к постоялому двору, Цупко полез выше, к распахнутой чердачной дверце.

— Коська, Кось… — позвал он и тут же осекся. В лицо глянул зрачок револьверного ствола.

— Ты чо, Коська, совсем трекнулся со своим «наганом»!?

— Тихо! — Коська осторожно выглянул во двор, убрал револьвер под рубаху. — Чужой кто есть?

— Да нету, нету! Эвон только один Митрич, старик. Акшинский охотник, артель поджидает. Ево дело — сторона… Слазь с насесту-то, почаевничаем. Ерой! Я тебя разбудить, а ты «наганом» тычешь, твою мать! — озлобился Филипп, шумно начал спускаться.

Следом за ним спрыгнул с лестницы и Коська.

Потянулся, расправил сильные плечи. С завистью глянул Филипп на молодого — силушки в нем да стати! И девки по нему должны сохнуть — ишь, на щеку румян, темно-русый чуб вьется-завивается!

— Чо раскипятился, друг Филя! — Довольно зажмурился на утреннем ветерке Коська. — Сам виноват — человек спит, а ты медведем по лестнице к нему подбираться!

— Седьмой час, Коська, мало ли кто нагрянет…

— Не ссы, Филя, наши в городе!

— Чаво?

— Поговорка такая! — рассмеялся Коська.

Шагнул к бочке, с размаху окунул голову в воду: — А-ух-ха!

Цупко снова беспокойно оглянулся вокруг, хотя забор никакой возможности обзору округи не давал.

— Слышь, Коська, а ты чо теперь завсегда с револьвертом таскаишьси?

Утиравший лицо подолом рубахи Ленков с интересом посмотрел на Филиппа.

— Чего ты боишься, Филя? Иль вчерась разговор про фараонов, что тут крутились да беседы с тобой беседовали, — к месту-то и был, а, Филя?

— Дурак ты! «Наган» у тя под рубахой — што на ладони. А ишшо — у меня в этом деле свой интерес…

— Это ж какой?

— Простой, дурень! Насиделся я, Коська, в казематах. Больше не хочу! А посему ужом, ежели припрет, буду виться, штоб тока не в кутузку!

— Так ты, Филя, за свою шкуру любого фараонам на мясо пустишь!

— Во, говорю ж, дурак!..

— Слышь ты, Кабан, — посуровел Ленков. — Ты шелуху-то свою поганую в решете оставляй! Ишь, растренькался! «Дурень, дурак!»… Я ведь, Филя, и без револьвера так тебе навешаю, что вся твоя туша кровавой юшкой изойдет! У меня не заржавит! Усек, а?

Окинул набычившегося Филиппа презрительным взглядом и с деланной беззаботностью сплюнул ему под ноги.

— И вот что, Филя… Я тебе не Коська. Ты так собачек своих вшиволядных подзывай. Был до семнадцатого года Коська да вышел весь.

— Можа, мне тебя «вашим благородием» кликать? — со зловещей издевочкой проговорил Цупко, наливаясь злобой.

— Надо будет — енералом величать будешь! И не бычай, видали таких быковатых!..

— А наш бра-авый Кин-стан-тин — Очень ва-ажный га-ас-на-а-дин!.. — пропел, ухмыляясь, Цупко.

— Во! Константином звать можешь. Или Костей, когда без посторонних, — как ни в чем не бывало кивнул Ленков. — А на чужих зови меня Никифором. Так я и среди гутаревцев прохожу. Конспирация!

— Чаво?

— Секретное имя… Для маскировки от сыскного ведомства.

— Ага, — Филя потряс головой. — Ну, бляха-муха, хитрец на хитреце и заговорщик на заговорщике! Ни-ки-фор!..

Произнес по слогам, словно сухарем хрумкнул.

— Бог я, Кось… Костя-Никифор! — махнул рукой со смешком. — Вот я и говорю, што вся хитрость-то — вне подозрения быть, а не корешей закладывать! Корешки — это святое. Но вот мелку рыбешку возьмем… Энти сявки позорные на што? Под ногами путаются, шум-гам подымают… Вот имя под замес и пускать, кады приспичило. Уразумел? Ту та, дарагой господин Константин-Никифор, своя линия должна быть! Об ерунде сыскарям сообчил, как верный человечик, а сам под шумок дельце покрупнее провернул…

— Ага… Мелюзгу фараонам отдал, и ты у них — в полном доверии!

— Соображать! Сам посуди, Коська… Тьфу ты! Ладноть, не ерепенься. Буду стараться анторитет твой не ронять, Костя-Никифор… Ну, дак, я-то про што… Вот, значит-ца, устроила шелупень свой цыплячий скок, а што, к примеру, тот же самый угрозыск? Шум до небес! Под энту гребенку и тебя, паря, вычесать могут запросто! Набирайся, Константин, у стариков мудрости. Как гритца, захочешь жить — не так завертисси! Уразумел, «енерал»? Кабы не мои расклады, да ни энта дружба с милицией, ишшо бы неизвестно, чаво приключилося бы по вчерашнему милицейскому приезду…

— Поешь-то ты браво, — задумчиво уперся глазами Костя в Филиппа, машинально скручивая в тугой свиток подобранный под лестницей кусок бересты. — Но сдастся мне все-таки, что, ежели тебе приспичит, то и меня ты, сука, с потрохами фараонам приподнесешь…

Цупко хотел ответить Коське что-нибудь хлесткое, но краем глаза узрел появившуюся на крыльце Анну и осекся.

— Фили-ипп! Чего же ты гостя к чаю не кличешь? — жеманно и протяжно позвала Анна. — Здрастуйте вам!

Оглядев ее, по-утреннему свежую, с ярким румянцем на тугих щеках, сдобную несмотря на годы, Коська не удержался, хмыкнул. Одобрительно ткнул Филиппа под бок.

— Урвал, Филя!

— А чо, Костя, айда по чеплашке! — прогудел, расплываясь, Цупко.

2

Стол в сенцах полон. В миске с водой плавает желтое коровье масло, приземистая кринка предлагает плотную, хоть ножом режь, сметану, паром исходят гречишные оладьи, так и просятся — обмакни в золотистый прозрачный мед и — в рот!

Объемистый глечик с запотевшими боками полон густого молока, на тарелке — сваренные вкрутую яйца. Гора пшеничных калачей вкупе с зеленого стекла сахарницей, доверху насыпанной колотым синеватым рафинадом, завершает картину спешиловского изобилия.

Вокруг — большие фаянсовые чашки с толстыми блюдцами, а посередине стола — пузатый жаркий самовар. Словно корона, увенчал его китайский чайник-заварник, разрисованный золотисто-красными драконами — пускает из затейливо выгнутого носика тоненькой струйкой парок, заполняющий все застолье ароматом крепчайшей заварки.

Костя тут же почувствовал, как за щеками, у корня языка, рот наполняет слюна.

Малые и Мишка уже отчаевничали. За столом сидели Бизин и Катерина, смутившаяся при виде высокого, крепкого и ловкого молодого мужика с кудрявой шапкой густых русых волос, приятным лицом.

— Дай-ка, Нюра, нам чиво-нибудь покрепше! — тут же распорядился Цупко.

— Э, сдурел, ли чо ли! С утра пораньше! — укорила было Анна.

— Цыть, баба! Не жалей гостям!

— Гостям!.. Самому бы глотку смазать! — не удержалась Анна.

Но скрылась в доме, грохнула крышкой подпола, через минуту вынесла в сени стеклянную четверть с плескающейся под горлышко самогонкой.

Филипп до краев наполнил граненые рюмки. Отставленную бутыль Анна тут же опять в дом прибрала.

— От баба! — хмыкнул Цупко, поднял рюмку и проскороговорил:

— Нуте-с, со свиданьицем!

Мужики чокнулись, выпили. Костя с Филиппом — залпом, Алексей Андреевич — мелкими птичьими глоточками. Захрустели головками лука.

Блестящими глазами Костя уперся в Катерину.

На влажных губах у него вроде улыбка, но с какой-то похабцей смотрится. Девушка не выдержала, не допив чашку, поспешила из-за стола подняться:

— Спасибочки всем, побегу, курям надо корму задать…

Ленков проводил ее взглядом, повернувшись на лавке всем телом. Не спускавшая с него настороженных глаз Анна ясно узрела у него под натянувшейся рубахой оружие, — куда и давешнее жеманство подевалось! — в момент озлилась:

— Не таращь зенки! Повылазиют!

— А и не убыло! — засмеялся Костя.

— Неча, знам вашего брата! Одно на уме! Есть да не про вашу честь!

— Ты чо, Нюрка, сдурела? Чо залаяла? — встрял окрысившийся на сожительницу за унесенный самогон Филя.

— А ничо! — В сердцах с грохотом отодвинув табуретку, Анна ушла в горницу.

— Ну, мать ее ети, дура! — бухнул озадаченный бабьим взрывом Цупко.

— Погодь, Филя… — Бизин все видел и понял. Перевернув пустую чашку на блюдце, смахнул с подола рубахи крошки, сыто зажмурился, потянувшись всем телом. Потом вперил глаза в Ленкова, сказал негромко:

— Запомни, парень, в своем огороде капусту не едят.

Костя на Бизина волком посмотрел, только крупные крылья носа зараздувались. Старый купец усмехнулся, кивнул Косте:

— Ну что, мил друг, пройдем до свежего воздуху, аль забыл насчет разговора?

— Щас, вишь, чаи не догонял! — зло буркнул в ответ Ленков. Окончательно и Анна, и этот старик все настроение испортили.

— Филя, мы тут с Константином отлучимся, вон под теми соснами погуляем. Так что ты нас не теряй, у меня к тебе тоже пара словечек имеется опосля.

Цупко кивнул, глазами зыркнул на Коську, мол, хорош валандаться, не испытывай у Андреича терпение. Ленков звякнул чашкой:

— Ну, пошли, погуляем, дядя старый…

Бизин вряд ли это услышал, он уже на крыльцо подался. Филипп постучал костяшками пальцев по лбу:

— Те ж про гонор сказано, конча-ай, Коська! Покажись для дела Андреичу, дурень…

— Опять, Филя?!

— Да иди ж ты, иди, «енерал», твою мать!..

Вслед за Бизиным Костя вышел за ворота.

За кустами густого багула, отгородившими обоих от дорога и забора постоялого двора, Бизин присел на поваленный трухлявый березовый ствол. Сорвал с близкой ветки пожелтевший вялый листок, понюхал, глядя куда-то за Коську, в лесную чащобу.

— Значится, ты — Костя Ленков, кукинский. Так?

— Ты глянь! Ужо все справки навел! Силен!.. — Удивленный осведомленностью Бизина, Костя опустился на корточки, закусил в крепких желтоватых зубах круглую травинку с мохнатой шишечкой на конце.

— В Куке, родни-то много? Кто у тебя там?

— Чево это ты за допрос снимать взялся? Ну, мать осталась, да баба с ребятенком.

— Ишь ты… И окрутиться успел, и потомство завести.

— А я тебе чо, пацан несмышленый? Тридцать второй уж годок разменял!

— Моложе глянешься, Костя. — Бизин удивился, но вида не показал — не с руки, он же «все знает». Покровительственно спросил:

— Так это не беда, а, Константин?

— У тебя, дядя, какой разговор будет?

— Нетерпеливый ты, погляжу…

— Какой ух есть!

— Ну, хорошо, разговор так разговор, — прищурился Бизин. — Ты, Костя, так понимаю, в разбойнички записался, коли пушку за поясом носишь да осторожничаешь?

— Надо, вот и ношу!

— Не гонорись, парень, не люблю! — одернул Бизин. — Чем ноне промышляешь? Так соображаю, что за спиртом за кордон больше не ходок?

— Ишь ты!.. Все-то тебе, дядя, расскажи…

— Все не надо. Чужие тайны — гири на ногах… А для общего нашего интересу и обоюдной пользы спросить вот что хотел: в одиночку по делам ночным шастаешь или человечки есть на подмоге?

— Ну, имеется подмога… — с многозначительным самодовольством процедил Ленков.

— Хорошо… Есть у меня одно дело…

— Для дела, говоришь, народец требуется? Одно дельце? Не густо. Ну, может, и найдется людишек парочка, гусь да гагарочка…

— Не ты ли с этими гагарочками, Константин, дай бог памяти, где-то в двадцатых числах августа магазинчик еврея Кауцмана бомбанул? На Александровской улице, где раньше банк Труфановского был?.. Впрочем, что тебе этот Труфановский… И ведать не ведаешь, про таковского… Власти сей особнячок опосля людишкам разным под квартиры пораздали…

— О чем ты, дядя? Какой магазинчик, что за еврейчик?

— Оно — конечно… Да только, когда из магазина лихие хлопчики в пролетку заскочили и дернули к Кузнечным рядам, то, сдается мне, фигура там твоя мелькнула, а, парень? Мне как раз тогда случилось поблизости пребывать…

— А не больно ли ты, дядя, глазастый? — угрожающе глянул Костя на Бизина. — Иль еще чево видал? А я и не таюсь! — Горделиво заявил, с откровенной и наглой усмешкой. — Куркуля с мошной тряс и буду трясти. А тот еврейчик, он тебе кто, никак родня, али друг любезный, таракан облезлый? А, дядя?

— Во-первых, Константин, манеру эту, дядей меня кликать, брось. Я ж тебя — по имени. Вот и меня Алексеем Андреевичем называют. А второе вот что скажу: ты меня не пугай и ручонку с револьвера сыми. Я, Костя, свое уже пожил, умереть не боюсь. И пожил, кстати, дай Бог каждому! А ты, вижу, пока еще настоящей жизни и не нюхал, коли у Цупко на подпитке да по чердакам чужим ночуешь…

— Ты чо, нарошно, старый хрыч, меня заводишь? «Настоящей жизни!..» А кто мне ее преподнес гостинчиком? Ты?

Ленков вскочил, выплевывая измочаленную травинку. Бизин успокаивающе поднял руку.

— Охолони! Ну и горячая же, Константин, у тебя кровушка… Прям — жеребцом брыкаешься. Охолони… Послушай старого человека. Ежели тебе в самом деле такой жизни надобно…

— И где ж ты такой рай прячешь, а?

— Чтобы жить в раю, Костя, — назидательно ответил Бизин, — надобно его самому и соорудить. А для этого одним днем жить нельзя. Запас надо организовывать, понял? За-пас! Но чтобы, Костя, этого запасу набрать, надобно в деле быть первым и главным. Согласен? То-то. Иначе, Костя, тебе завсегда самые сливки только взглядом и провожать! Сейчас небось тоже под атаманом?

По угрюмому молчанию Кости Бизин понял, что угадал.

— И, так понимаю, что нескладушки у тебя образовались. А как эти нескладушки переделать в колотушки? Хе-хе-хе! Не тумкал об этом? С твоей-то силушкой да отвагой, с твоей-то сноровкой! Самому пора верховодить!.. Ты присядь, присядь…

Для Бизина разговор важен. Норов Ленкова сразу уловил. Отчаянный уркаган, тертый в деле. И сам на пулю пойдет, не заробеет, и под свою пулю любого подведет. Цупко, видимо, не придумал, записав этого Коську в кровопийцы. У злыдня завсегда на такого же злыдня нюх имеется… Но парень-то Фили гораздо умнее… Есть хватка верховодить и хочет верховодить…

Бизин подумал, что и Цупко не так прост, не так примитивен, как со стороны кажется. Интересного хлопчика подыскал! Такой ему, Бизину, и нужен. Не грамотей, но и не пентюх, со смекалкой в голове, самолюбивый и отчаянный. Отчаянный на все пойдет без страха, а самолюбие — это такой инструмент, что, умело играя на струночках оных, человеком, как японской куклой-марионеткой, можно управлять. Струны-ниточки — дерг-дерг! Шаг сюда, шаг туда, принеси то — не скажу, но знаю, что!..

Да уж, Алексей Андреевич знал, что ему нужно.

Идея Бизина была изумительно нагла и одновременно проста, как коровье мычание. С помощью Кости и Фили Цупко сколотить мощную шайку из «рыцарей ночи» — безжалостных и готовых на все бандитов, которые в кратчайшее время помогут Бизину обзавестись «золотым запасом». После чего он сможет дунуть за кордон.

В благородство и робингудство старый проходимец давно не верил и был убежден, что предполагаемые подручные тем паче не страдают романтической золотухой. Оставалось изобрести способ, как заставить Ленкова и его гавриков работать на себя. Желательно, с полной отдачей и гарантией стопроцентной безопасности со стороны оного сброда.

Бизин видел такую схему реализации своего замысла.

Он — учитель и мозг, осторожно играет на Костином самолюбии, внушая ему ходы в пользу задуманного. Где — напрямую, где — через Цупко. Причем внушает так, чтобы Костя был убежден: эти советы ему необходимы, от них польза явная! Тогда будет делиться. Главное — не уверить, что он и сам с усам! Но и самолюбие не уколоть — не то вся конструкция насмарку!

Кое во что Костю, конечно, надо посвятить. Пообещать совместный уход за кордон. Это резонно: за границей Бизин для Ленкова необходим даже более, чем здесь. Что ведает Коська о заграницах! Его дело — грабить, дабы тек золотой ручеек, но пусть и помечтает. У Аргуни Костина дорога закончится, но зачем ему знать об этом раньше времени?

А вот потихоньку искать человечка, который в нужный момент и в нужном месте Костю «успокоит», — надо! Молодого, полного сил, преданного. «Успокоит» Костю да верой-правдою будет ему, Бизину, служить, оберегать-хранить его старость безбедную.

В уголовной среде такого не сыскать. Тут вьюноша нужен. С «горящим взором». Самое идеальное — офицеришка молодой али юнкеришка, на царя-батюшку, как на икону молившийся, но окопной вошью не искусанный. Питали вьюношу надежды на блистательную карьеришку, а чернь-то все и порушила! От того и столь ослепительна белая идея… От того и полна задница еще нерастрясенной романтики — за Бога, Царя и Отечество!.. Мда-с, такой молодой человек, при определенном духовном подогреве — а уж это-то Алексей Андреевич молодому компаньону полны ушки бы натолкал! — мда-с… был бы кстати…

Пока же главное — на сытую и сладкую старость капиталу набрать. Коськиными руками. А положить на все про все может он, Бизин, годок от силы. Пока в этой Дэвээрии еще в демократию играют. Только недолгая эта песня! Почитай, краснопузые уже везде насовали Деникиным и Семеновым в хвост и в гриву. Скоро голодранское войско и до Владивостока докатится, а это — «конец надеждам бедных дам!» Потом, естественно, новая власть свои штыки со внешних фронтов повернет на внутренний. И такие фартовые, как Коська, вмиг лазаря запоют!..

— А как ты, Константин, удачу свою оцениваешь? Надолго эта птица в небо взлетела?

Озадачил Костю неожиданный вопрос хитрого старика. Но ненадолго. Махнул рукой беззаботно:

— А шут его знает! Пока не припекает, а ежели припечет, то там и поглядим.

— И что? Думаешь, при таком нынешнем своем подходе долго погарцуешь? Удаль, Костя, тоже должна быть с умом!

— По тому, как ты мне тут нравоучения читать взялся, никак в компаньоны набиваешься? Уму-разуму учить! И на хера это мне?

— А если бы, Костя, я и подсказал, как ловчее дело провернуть, так разве плохо?

— Ага, понятно… — Ленков насмешливо принялся рассматривать плешивого деда. — Это ты мне, значит, советы свои, а я тебе — в клюве неси! Так, а?

— Не так, — невозмутимо ответствовал Бизин. — Задрипанное пальто, которое ты с ночного прохожего снимешь, мне ни к чему. Я, Костя, сегодня ночью, после твоего прихода, и заснуть-то толком не мог, эх-ма!

Бизин даже что-то наподобие слезы с глаза подтер.

— Я, парень, в тебе, молодом, сильном, красивом… сына своего нерожденного… увидал!..

Последнее заявление хитроумного старика вовсе Костю озадачило, даже немного смутило.

А Бизин продолжал:

— Мечтал о таком наследнике, да не вышло в жизни… А на тебя смотрю и представляю, как бы сыну советовал. Вот почему, Костя, немного глаза открыть тебе хочу на существо нашей жизни… Ну-ка, скажи, сколь раз ты шел уже на пули и смерть за свои молодые годы?

— Во! Хватило за одно партизанство! — резанул ребром ладони Ленков по горлу. — Но я…

— Погодь, погодь… Лучше скажи, ради чего, Костя? Или тебе власть высокую должность, богатство и достаток за это дала? Может, ты большим народоармейским командиром стал? Кукиш показали!

— А мне на все это плевать! Мне чо надо, так и сам вырву!

— И что, Костя, так и будешь всю жизнь вырывать себе на пропитание с «наганом» в руке? А как свинца в лоб залепят?

— Так, ить, — рассмеялся Костя, — теперь один ответ!

— Нет, Константин, есть и тут лазейка!

Бизину увиделось: мелькнула у хорохорящегося Ленкова в глазах заинтересованность, мелькнула! И продолжил с жаром:

— Есть, Костя, лазеечка, есть! Да и чего тебе — всю жизнь, что ли, в налетчиках? А спокойно, в сытости-роскоши пожить, без сопения ищеек милицейских за спиной, не хочется?

Как же, не хочется!

Костя уже не раз признавался себе, что его жизнь имеет непонятный, но довольно существенный изъян: он никак не может взять такую добычу, чтобы больше не лезть на рожон, ибо не надо большого ума, чтобы уразуметь — рано или поздно будет поставлена точка. И совсем не хотелось, чтобы эту точку, окончательную, свинцовую, сыскари на его судьбе поставили. Или «дружок» Кирька Гутарев… Тогда уже ни водка, ни бабы не понадобятся, что совершенно Костю не устраивало. Но что может предложить старикан?

А Бизин придвинулся, по плечу поглаживает.

— Чем больше с тобой беседую, Костя, тем больше вижу в тебе то, что в жизни моей не состоялось…

Алексей Андреевич по плечу поглаживает да в глаза заглядывает. И видит, видит посеянные сомнения. И начинает привирать все увереннее.

— С супруженицей моей, царствие ей небесное, так насчет сынка, Костя, и не сподобились… Не дал Господь… А таким и видел его… Как ты!.. Эх, жизнь непутевая! Как сын, ей-богу, как сын, ты мне, сердцем чувствую!..

От сыгранной мастерски жалости к самому себе Бизин и вправду расстроился, зашикал, согнувшись на поваленном березовом стволе.

— Будя! Чо ты раскис, Андреич!

Костя даже невольно почувствовал вдруг себя обязанным, похлопал старика по спине.

— Будя, мы еще дадим копоти! Наши в городе!

— Спасибо, Костя, понял старика! — начал успокаиваться Бизин, с удивлением подумав, что вполне бы мог дать фору самому императору Нерону, еще помнящемуся с ученической скамьи, а уж на что, как писали древние латиняне, тот артистом был.

— Я пока, если начистоту, ни хрена не понял! — озадаченно проговорил Ленков. — Што ты потек — вижу. Размягчел сердчишком. А вот чево ты тут про лазейки гутарил, Андреич, — непонятно!

— Но это, Константин, такая моя секретная задумка, что ни одна душа знать не должна! — посуровел Бизин — куда вся квашня слезливая делась!

— Мне землю начать есть или как? — осведомился с издевкой Костя.

— Может, и землю… Как ты, Константин, смотришь на то, чтобы вскорости перебраться нам с тобой за кордон? Там я все ходы-выходы знаю, что в Маньчжурии, что дальше, хоть на восток, хоть на запад…

— За кордон? — Ошарашенный Костя снова вскочил с обомшелого ствола. — Ты меня с собой за кордон кличешь?! За какие это же такие красивые глаза? И чо я там забыл?

— Там, Костя, можно заняться приличной коммерцией. Развернемся — будь здоров! Я в торговых кругах человек известный, раньше вся китайская власть в Харбине на поклон ко мне ходила. Кормились, сволочи, из моих рук!

Бизин произнес это, невольно приосанившись, с таким презрением, что Ленков мгновенно поверил. Поверил в то, что Бизин действительно может раздобыть ему пропуск в нарисованный рай.

— Я тебе, Константин, без лукавства поведал… Приглянулся ты, парень, приглянулся… Молод, решительности тебе не занимать, ум имеется. И кличу с собой не за красивые глаза. Не сейчас пойдем, а когда капиталом обзаведемся…

— Ага, я, стало быть, в огонь ныряй, набирай капитал, а ты опосля на моем горбе за кордон решил въехать! — скривился Ленков.

— Вместе будем набирать, не сумлевайся. Без меня ты не капитал будешь набирать, а всякий мусор. Знать надобно, мил-друг, кого в Чите растрясти можно… Вы ж по мелкому щипаете… А «рыжавье», Костя, по другим уголкам ховается… Вот огляжусь пару деньков… Ты ко мне загляни после, Костя, на Новые места. Филя покажет, где квартирую. Там и обговорим все ладком.

Бизин говорил и искоса наблюдал за Костиным выражением лица. Замечал, что собеседник на его, бизинскую, многозначительную таинственность покупается, как малец на диковинную игрушку. И продолжал осторожно плести свою паутину:

— …Ты мне про «сообщество» свое поведаешь, что там за расклад, а я тебе списочек напишу… с адресочками, где поживиться можно по-настоящему. Для набора капитала! Но смотри, Костя, — Бизин предостерегающе поднял палец, — никому ни гу-гу! И среди людишек своих помалкивай. К дисциплине их приучай, гаечки закручивай. Чтобы они тебе безоговорочно подчинялись и силу твою знали. Авторитету мы тебе наберем! Пойдет богатая добыча, будет и вес у тебя атаманский…

И тут же, проехав по самолюбию Ленкова, закряхтел, подымаясь.

— Но, ладно… После переговорим, а то Филя небось уже изнервничался, чего мы тут так долго секретничаем. С Филей, парень, тоже молчок! Ты его к себе приблизь, но впрямую на дело не бери. Филька для другого тебе нужен. Пусть тебе спину закрывает, с милицией дружит. Через эту «дружбу» много чего выведать можно, заранее оберечься, если они невод закинут. Сам тоже не зевай, приятелей там заводи. Нынче время голодное, на дармовой кусок многие польстятся, знай только подкармливай не жалеючи! Так что, Константин, думай. Парень ты еще молодой, отчего не пожить всласть, а? И насчет коммерции в будущем. Тут тебе дотумкивать ничего не требуется. Капитал соберем — компаньоны, значит. Будешь совладельцем — и гуляй! А уж я оборот организую и тебя в этом деле поднатаскаю. Чтоб, когда глаза мои закроются, удачливым был ты коммерсантом и меня воспоминал благодарным словом. Как сын родной! — подпустил слезы напоследок старый хитрец.

3

Они вернулись на постоялый двор, ласково щурящийся на солнце Бизин и озадаченный Костя. У калитки увидели Анну, которая молча посторонилась, но, как на дорогу смотрела, так и осталась снаружи. А за забором, у сарая-конюшни, Цупко и Мишка Спешилов закидывали на телегу мешки. Бизин понял, что Филя куда-то собрался увозить ворованный овес.

— Чо-та долгонько выгуливались, мужички! — сгорая от любопытства, бросил Филипп. — Ну, как, вволю насекретничались? Мишка, — толкнул глухого пасынка, — иди пока, иди!

— А он у тебя, чо, по губам разбират? — спросил Ленков.

— Хто ево знат… Лучше пущай там потрется, эдак спокойней.

— Филя, куда с грузом навострился-то? — Бизин потрогал край мешка на телеге. Так и есть, овес!

— Иван Манзуров, тутошний, песчанский, приходил, сговорились, покупат всю партию. В смысле, на мену, продуктишками.

— Это хорошо. Потом через лавку в монету оборотим.

— Так это… — замялся Филя, но себя пересилил. — Ты, Андреич, вроде ба тута и никаким боком…

— Э-э, Филя, — укоризненно произнес Бизин и повернулся к Косте. — Вот как, Константин! А я тебе уж было отрекомендовал Филю…

— А чо, чо? — забеспокоился Цупко, перебегая глазами от старого к молодому, который, к удовольствию Алексея Андреевича, с ходу ему подыграл:

— Да… Для сурьезного дела, Филя, на тебя явно расчету лучше не ставить!

— Это почаму же?!

— К друзьям-товарищам отношение куркульское, на себя гребешь…

— Дык… Энто тока курица от себя! — неуверенно засмеялся Цупко. — Но с дружками я завсегда! Можа, ты, Андреич, и прав, через лавку ловчее выйдет…

— Так это тот овес, что третьего дни? — нахмурился Ленков. — А ты ж мне вечор пел, что у тебя фараоны все сгребли! Может, и лошадки так же?! В одиночку мошну набиваешь, за общий счет?

— Ты чо, Костя, не сумлевайся, я ж как на духу!

— Тут, Константин, он не врет, — вмешался Бизин. — Овес сыскари не нашли, при мне было.

— Но, а я чо говорю! — окрысился Цупко. — И не боись, твоя бы доля не ушла!

— А я и не боюсь! — громко засмеялся Костя, хлопнул себя по пояснице. — Мы с моим корешем-«наганом» насчет дербанки сильно справедливые, а кто оттырку устраивает, так тому и в лоб плюнем!

— Дербанка, как я понимаю, это дележка, а оттырка — утаить? Так, да? — уточнил, хитро прищурившись, Бизин.

— Ну, ты, Андреич, скоро почище каторжного уркагана блатную музыку разведешь! — польстил Филя. — Голова!

— О, это я понял! — продолжал смеяться Костя, подморгнув Бизину серьезным глазом.

— Ты, Филя, сведи на той неделе, лучше в пятницу, Костю ко мне, как мы с ним договорились, — сказал Бизин. — А сам ко мне завтра загляни, когда продукты в лавочку привезешь. Но, однако, пора и честь знать. Загостился я у тебя, Филя. Спасибочки за встречу и угощение!.. Не беспокойся, до тракта дойду, а там уеду. Хоть воздухом надышусь после темницы всласть!

Но идти до тракта оказалось ни к чему. На постоялый двор к Спешиловой завернули соседи по Новым местам, возвращавшиеся в Чигу из Атамановской станицы, где гуляли у родни на свадьбе.

С Бизиным пристроился и Ленков. Понятно, что прежний разговор в дороге они не вели, слушали рассказы погулявших на свадьбе попутчиков: раскрасневшейся от наливки толстой голосистой бабы и еле живого от самогона мужика, умудрявшегося тем не менее править лошадью.

На окраине города, у первых домов, Ленков многозначительно распрощался с Бизиным, крепко пожав руку. Из чего Алексей Андреевич сделал вывод, что его семена брошены в добрую почву.

Назавтра, уже после обеда, наконец-таки приперся угрюмый Цупко. Сообщил, что привез и отдал в лавку Фроське три добрых шмата сала, флягу со сметаной, два мешка картохи.

— Садись, Филя, чаю выпьем, — пригласил к столу Алексей Андреевич.

Неспешный откровенный разговор тек часа три.

Бизин так объяснил Филиппу свой замысел по расширению разбойного промысла через Костю и его ребят. Он, Бизин, обеспечивает наводку на стоящую добычу, обмозговывает наиболее удачный способ совершения дела. Филиппу же следует проторить хорошие пути для бесперебойного сбыта добычи, а также для получения точных сведений о намерениях милиции насчет облав, других операций.

Старый купец без труда убедил Цупко, что ставку на Костю он сделал в их, его и Филиппа, интересах, потому как и с него, старика, и с Фили в налетах и грабежах польза небольшая, непосредственно «гоп-стоп» прекрасно обделает и Костя, но, управляя им умело, навар можно получать куда солиднее. Да и не спалишься, если голова работает. Вот и надо им быть для Кости этой головой, что поможет хорошо старость обеспечить Костиными руками.

Бизин умел убеждать. Даже в том, что черное — это белое. Цупко восхищенно взирал на старого хитреца и с полным доверием, безоговорочно принимал его старшинство и все доводы. И даже сам вызвался быть при Ленкове навроде охраны и тени. Для солидности и антуражу. Потому как любой атаман вызывает впечатление и свитой тоже. А уж для свиты Филя-Кабан был в самый раз — своей огромностью и сумрачной внешностью кандальника.

Перемену в отношениях с Филей почувствовал и Ленков. Когда в пятницу Цупко проводил Костю до флигеля Бизина, на обговоренную встречу, то у дома сказал, зорко оглядываясь по сторонам:

— Ежели что, Костя, я здесь, на атасе, сколько надо!

— Ну-ну, — хмыкнул довольный Ленков и шагнул в калитку.

Алексей Андреевич с улыбкой встретил гостя:

— Рад видеть в добром здравии!

— Здорово, Ляксей Андреич! — Костя прошел в комнату, огляделся. — Скромно живешь… И икон не держишь?

— А на кой ляд они мне, старому грешнику!

— И то верно.

— Стол, Костя, у меня немудреный, но откушай, не побрезгуй.

— А я парень не гордый, иной раз и пусты щи хлебал!

— Так это не достоинство, беда это.

— Ничо, пережили!

— Но больше охоты поститься нет? Так, Костя?

— Так-то оно так, но как угадаешь!

— А на что нам головы даны, смекалка да ум? — тоненько засмеялся Бизин. — Ну, обдумал мое предложение?

— Поглядим, как дело сладится, как фарт пойдет…

— Вот и ладненько, Костя! Давай-ка, выпьем за удачу! Чтоб крепко эту птицу в руках держать!

— Ну, давай, Андреич!

Они выпили по полной рюмке анисовой водки, которой Бизин себя баловал после бани или по какому-то знаменательному поводу. Костя громко и довольно крякнул: водочка не шла ни в какое сравнение с китайской «ханькой». Не обращая внимания на предусмотрительно положенные перед ним столовые приборы, рукой полез в чашку с капустой, захватил щепоть и бросил в рот.

— Хороша, зараза! — жуя, похвалил водку. — Так чо, Андреич, насчет списочка обещанного?

— Тут вот он, списочек, — легонько постучал себя по лбу старый купец.

— Никак забоялся, что бумажку заберу, а тебя, старого, прихлопну?! — засмеялся Ленков так, что капуста изо рта полетела. — Зря! У меня слово — кремень! И уговор завсегда был дороже денег! Зря, дядя!

— Да ни к чему тебе сейчас этот список, Костя. Осторожность потеряешь! Парочку адресов назову, расскажу, на что рассчитывать, но проверить надо прежде, мало ль что сменилось. Тут, Костя, как на фронте или в партизанах: поначалу разведка должна пройти, обсмотреть, что да как, потом надо подход и отход продумать, а не на рожон переть. Вот, гляди, что, например, можно использовать. Возьмем, к примеру, китайцев. Ихние лавочки наиболее безопасно бомбить, а золотишко всегда водится. Почему безопаснее? Так их нынешняя власть особо не жалует, вот и пользуйся! Или вот такой ход. Когда у нас народ ставни закрывает?..

На следующей неделе, во вторник 20 сентября, газета «Жизнь», никакой партии не принадлежащая и печатающая в основном новости бульварные, с ужасом сообщила: «ДЕРЗКОЕ ОГРАБЛЕНИЕ!!! Гр-ка Виттенберг, проживающая по Зейской ул., в д. Шергова заявила, что 18 сего сентября в 9 часов вечера, когда прислуга Наталия Снигова вышла во двор, ее, Снигову, захватили неизвестные вооруженные злоумышленники в числе 7-ми, трое из них задержали Снигову во дворе, а четверо вооруженных револьверами, бомбами и кинжалами ворвались в квартиру Виттенберг, произвели обыск под угрозой оружия, забрали золотые, серебряные вещи, ношеное шитье, отрез сукна, кусок ситца всего на сумму 520 рублей серебром, а так же 370 рублей золотом».

И, как будто для того, чтобы обыватель прочувствовал величину ущерба до конца, рядом, несколько выше, повторно перепечатано объявление о денежном курсе, установленном постановлением Правительства ДВР на основании закона от 16 мая 1921 года: в Чите с 28 июля, а в остальных местах с 1 августа: «За один золотой рубль 3 рубля мелким разменным серебром… За 1000 рублей Буферных денежных знаков по-прежнему 05 копеек разменным серебром».

За газетой «Жизнь» Бизин с завидной пунктуальностью ходил к соседу из дома напротив. Сосед работал в типографии, приносил домой ворох ежедневных изданий, в очередной раз нудно разъяснял любопытному старикану тонкости типографского труда: набора и верстки газетных полос, манипулируя перед почтительным, как ему казалось, благоговеющим от его учености слушателем такими мудреными словами, как тангер, метранпаж, цицеро, боргес, петит, гранки, гарт, нонпарель и тэ нэ. После очередного экскурса в мир печатных таинств милостиво, но на время, выдавал свежие газеты, пачкающие руки черной краской и резко пахнущие керосином. Бизин аккуратно сворачивал выданные газеты в трубочку и, рассыпаясь в благодарностях, отбывал домой для вечернего чтения. И поэтому был в курсе почти всех новостей Дэвээрии.

4

ЛЮБИЛ почитывать бульварную прессу, ту же «Жизнь» или скандальный «Наш голос», и портной Тараев. Проживал он в Чите в стороне, противоположной Новым местам, — в районе Дальнего вокзала. Или на Чите-первой, как по-другому называли этот читинский район. Проживающие здесь читинцы по происхождению, занятиям и быту резко контрастировали друг с другом, какой-то людской винегрет, ей-богу. Позаносило на первочитинские улочки и в кривые тупички, вот уж впрямь, каждой твари по паре.

Вокруг внушительных, красного кирпича, потемневшего от времени и паровозной копоти, зданий локомотивного депо, в основном в жалких засыпных бараках и покосившихся от ветхости домишках, ютился самый революционный люд — железнодорожные рабочие.

А на кривых улочках, карабкавшихся вверх, на подступах к внушительной Титовской сопке, и в самой низине, разделявшей район депо и центральную часть города, между воинскими пакгаузами и паровой мельницей, теснились дворы подобротнее, где основную массу обитателей представлял самый разнообразный народ, от политических веяний далекий, особо никакую власть не привечавший.

Хватало среди этой публики и прямых пособников преступному элементу. Содержателей притонов, в которых вился тяжелый опийный дым, шелестели «стиры» — крапленые игральные карты, с помощью которых облапошивались фрайера из окрестных деревень, спускавшие — в надежде разом разбогатеть — вырученные от продажи на читинском базаре муки, картошки, овса, а то и мяса, деньги. Хватало здесь и укрывателей краденого, сбытчиков награбленного, представителей других криминальных профессий.

Среди прочего местного люда портной Тараев был примечателен двумя моментами. Во-первых, проучившись в юности два года в реальном училище, относил себя к интеллигенции, посему носил галстук и шляпу, а так же выписывал газету. А во-вторых, что резко диссонировало с первым обстоятельством, портновское свое ремесло давно обратил на служение уголовникам, специализируясь на перешивании краденых предметов гардероба, в основном брюк и мужских костюмов. Мог перелицевать и незамысловатое дамское пальто.

Последнее время в «заказчиках» ходили полупьяные субчики из шайки Гутарева. Но чаще — ее нового крыла, которым заправлял, как узнал Тараев, Костя Ленков из Новой Куки.

Ленковские ребята приносили вещи подобротнее, чем, к примеру, гутаревские — Пашка Ананьев, Ванька Мыльников, Кеша Маевский или дебильный Сухов Генка.

«Костя удачлив, — размышлял, вертя спичкой в зубах после ужина, Тараев, — средь его людишек, поговаривают, даже закон есть особый: в случае ареста никого из своих не выдавать, хотя бы резали на куски. А Пашка Ананьин — трус и пьянь, которая ради опохмелки и мать родную продаст. Не теми людьми обставился Кирька Гутарев! Не теми…»

В портном явно пропал философ. В наблюдательности ему отказать тоже было нельзя. Как и в лотке суждений, на основании которой Тараев пришел к мысли, его крайне испугавшей: воровская удача в знакомой ему шайке явно упиралась в личность атамана-главаря. Шайку Гутарева все больше разъедали «разброд и шатания».

Портной Тараев тоже прочитал во вторник газетное сообщение об ограблении гражданки Виттенберг. И облился холодным потом.

Накануне, в понедельник, девятнадцатого числа, некий субчик Швалов, который больше был известен Тараеву по кличке Архипка, верный дружок и напарник Кости Ленкова (это портной знал точно), приволок бархатное шитье и два отреза. Сукно и веселенький ситчик. Архипка предложил Тараеву купить шитье и ткань. Они долго торговались, пока Архипка, в качестве последнего аргумента, не достал револьвер. После прочитанного в газете сообщения не надо быть слишком сообразительным, чтобы понять, чего Архипка так настырно сбагривал шитье и отрезы.

Два дня портной Тараев прожил с ощущением засунутой ему в заднее место петарды. Благо, что сегодня петардный фитиль потух, и тучи рассеялись: удачно перепродал «паленое» шмутье и отрезы мадам Грищевой, которая в отличие от него, к счастью, газет не читала, но шила и перешивала модные дамские платья. Так что деньги имела. Тараев ее не особо разорил, зато получил неплохой навар, компенсирующий всю эту нервотрепку — от идиота Архипки с его револьвером и до нервного зуда под коленками в ожидании милицейской облавы. Пропало и ощущение петарды в деликатном месте.

Портной зевнул, шлепая тапочками, спустился с крыльца, пересек крохотный дворик, отпер щеколду деревянною ящика, прибитого на внутренней стороне ворот. В него, через прорезанную снаружи щель, мальчишка-курьер из редакции бросал выписываемую газетку.

Сегодняшний номер из ящика перекочевал к Тараеву в руки. И тут же глаза непроизвольно выцепили из текста знакомую фамилию. Елочки точеные!

Тараев впился глазами в заметку на первой полосе «Жизни»:

«ОБНАРУЖЕНИЕ КРАДЕНОГО. В ночь на 20 сентября по Коротковской улице в квартире А. Мыльникова в доме Лесковой обнаружены одежда и разные домашние вещи, похищенные в д. Щербаковой по Коротковской ул. всего на сумму 600 р. валютой. Преступники Ананьев, Сухов, Мыльников, Маевский, Яринский задержаны, и почти все в краже сознались. В ночь на 20 сентября на Малом острове, на Набережной улице в доме Шмелиной, в кв-ре Павла Ананьина обнаружены разные вещи, одежда и белье, украденные в гостинице „Европа“ у китайского подданного Ди-де-цай, всего на сумму 300 рублей, кроме того там же найдена одна граната системы Монса».

— Легки, сукины черти, на помине! — в сердцах выругался Тараев и сломя голову бросился в дом, где принялся лихорадочно сдергивать с натянутой в комнате веревки вещи, которые ему принесли на переделку чертовы криминальные знакомые за последнюю неделю.

«Совсем ума нет, ети их! — матерился про себя портной. — Рядом жить и у соседки тащить! Вот уроды бестолковые! Сами — хрен с ними, но так ведь и меня могут за собой потянуть!»

Трясущимися руками он комкал ворованное в узел, безуспешно связывая концы полотняной скатерти, и судорожно соображал, куда все это получше затырить. Совсем «неинтеллигентно» в очередной раз клял гутаревцев, их атамана, прочих гавриков за то, что они отнимают у него спокойную жизнь.

Клял, чтобы несколько дней спустя, когда страхи отлягут, вновь взяться за тот же вид своего рукоделья.

Глава десятая

1

Младший Меркулов поднял красные от двухсуточной бессонницы глаза на старшего брата.

— Спиридон! Страшно…

— Чего ты расслюнявился, Николаша?! Погляди, какая за нами сила!

Новоиспеченный премьер-министр «нового русского правительства» резким движением руки отдернул тяжелую портьеру. За высоким окном, на свинцовой глади владивостокской бухты Золотой Рог чернели длинные силуэты японских миноносцев.

— И заметь, не только наши японские друзья! С нами Великобритания, Франция, Северо-Американские Соединенные Штаты!..

— Насчет последних я бы воздержался. Они и нашим, и вашим…

— О чем ты, Николаша? — Спиридон Дионисьевич, все еще пребывая в благолепии трехчасового молебна и последовавшего за ним картинного спектакля по формированию правительства — «раздачи министерских портфелей», — с легкой гримасой посмотрел на брата.

— Да о том, дорогой мой, что эту так называемую Дэвээрию, с которой нам предстоит биться, с одной стороны подпирает красная Совдепия, а с другой стороны, — тебе ли не знать! — чертов красный «буфер» моментально наладил внешние сношения с американцами. И они отнюдь не считают Дэвээрию красной.

— Американцы — наивные дети! — Спиридон Дионисьевич бухнул кулаком по столу. — Они думают, что если в ДВР провозгласили незыблемость частной собственности и дали возможность различным партейкам кричать на каждом углу о свободных выборах в местный парламент — то красная угроза испарилась! Как бы не так! Погляди, чем закончились выборы — коммунистическая фракция самая многочисленная, почти все правительственные посты в центральном правительстве и в областных заняты большевичками…

— Ты зря думаешь, что американцы олухи царя небесного, Спиридон! — Николай Дионисьевич поднялся из кресла. — Им тоже не нужна красная «буферная» республика. Но они не хотят и усиления японцев на Дальнем Востоке. А мы с тобой въехали в эти апартаменты с помощью последних.

— Мы готовили наше выступление против красной заразы целый год!..

— Брось, Спиридон… — Младший брат поморщился. — Мы изображали подполье и прожирали пачки иен. Если кто и готовил, так японский Генеральный штаб и их верный клеврет Гиацинтов. Теперь он будет дышать нам в затылки и диктовать японские указания.

— А мне, Николаша, глубоко на это насрать! — Спиридон Дионисьевич задышал тяжело, побагровел.

«Того и гляди, — хватит братца апоплексический удар! Чего я тут демагогию развел?» — подумал лениво Меркулов-младший, а вслух сказал примирительно:

— Может, ты и прав. Мы хотели этого, и это свершилось. Поздравляю вас, господин премьер-министр!

— Поздравляю вас, господин министр иностранных дел!

В ночь на 26 мая 1921 года в столице Приморской области ДВР произошел белогвардейский переворот, формальными лидерами которого стали братья Меркуловы — известные на Дальнем Востоке купец и речной капитан. Переворот произошел с помощью японских штыков; тут же было сформировано «новое русское правительство». У Японии, примкнувших к ней государств-участников Антанты и США появилась прекрасная возможность нанести Советской России удар с дальневосточного плацдарма.

Во Владивостоке замерла жизнь. И одновременно началась массированная охота сформированной белой контрразведки за большевистскими политическими деятелями.

Вот это, видимо, и спасло Дмитрия Ивановича на первых порах. Не публичной была его деятельность, скрытой, без лозунгов и деклараций. К партии большевиков он принадлежал безраздельно. Одно время даже был секретарем партячейки. Но потом попросил его от этих обязанностей освободить в связи с большой загруженностью по работе.

Работай Дмитрий Иванович по какому-нибудь другому ведомству — вряд ли бы товарищи по партии поняли и приняли его просьбу в такое непростое для Республики время. А Дмитрий Иванович возглавлял Владивостокский уголовный розыск. И двадцати четырех часов в сутки ему не хватало для работы. Все портовые города «славятся» повышенным уровнем уголовщины, а во Владивостоке весной двадцать первого года, как и по всей Дэвээрии, хватало не только гоп-стопников и представителей прочих воровских и бандитских «ремесел», но и деклассированного элемента всех мастей, озлобленных своей никчемностью во вроде бы наступившее мирное время партизан и тэ дэ и тэ пэ.

Когда меркуловцы захватили в городе власть, Фоменко прямо сказал членам перешедшего в подполье комитета РКП (б):

— Останусь на посту. Сейчас последняя шваль из нор повылезает. А грабить и убивать не новоявленную «белую кость» будут, а простого обывателя. В мутной водичке столько беды принесут людям!.. Когда, товарищи, почувствую, что контра крепко на хвост села, — уйду в тайгу. Пароли и явки известны. А конспирации меня учить, как вы знаете, не надо.

Удивительно, но факт. Меркуловская контрразведка, которая за год до переворота начала составлять списки всех, кто так или иначе причастен к любым коммунистическим организациям во Владивостоке, каким-то образом проморгала такую фигуру у себя под носом!

До середины июля Дмитрий Иванович Фоменко возглавлял угрозыск Владивостока, пока не получил приказ… о переводе к новому месту службы!

Весь день было жарко, парило. Влажный воздух обволакивал тело, делая его липким и горячим. Только к вечеру появились признаки кое-какого облегчения, потянуло ветерком, снизу, от бухты Золотой Рог, где в сумерках перемигивались россыпью огней суда, становившиеся все темнее на еще светлом зеркале воды.

— Митя? На удивление рано! — улыбнулась Зинаида Васильевна, разгибаясь от корыта с постирушками и скалывая шпилькой тяжелую копну растрепавшихся волос. — Снег пойдет, не иначе!

— Здравствуй, моя хорошая, — обнял жену Дмитрий Иванович, колючей щекой коснулся нежной кожи заведенной за голову руки. — Как насчет заправки? Хорошо бы супчика…

— Есть супчик, погоди, сейчас погрею.

— Да я и холодный слопаю!

— Погоди, погоди.

Дмитрий Иванович расстегнул ремень с тяжелой кобурою, отложил в сторону, скинул потемневшую на спине и под мышками гимнастерку, побренчал рукомойником. Утерся ветхим, давно выцветшим рушником. Перед тем, как развесить гимнастерку на спинке единственного венского стула, помедлив, вынул из нагрудного кармана два вчетверо сложенных листка.

Зинаида Васильевна хлопотала у стола, который вместе с поцарапанным шкафом, тремя табуретками, полками у окна с нехитрой утварью и кроватью с металлическими, потемневшими от времени шишаками, когда-то блестяще-зеркально украшавшими кроватные спинки, составлял всю обстановку в занимаемой семьей Фоменко комнатушке.

Налив в желтоватую, с толстыми краями, фаянсовую тарелку доверху, Зинаида Васильевна виновато взглянула на мужа.

— С хлебом, Митя, сегодня не получилось, стояла-стояла и все без толку, только ноги в толкучке оттоптали…

— Ну, не судьба, значит, — весело сверкнул глазами Дмитрий Иванович, усаживаясь. Жене протянул листки.

— Вот, Зин, прочти-ка.

Она развернула бумаги. На первом листе в глаза сразу бросился большой фиолетовый штамп в левом верхнем углу: «М.В.Д.

Главное Управление Народной Милиции Дальне-Вост. Республики. 12 июля 1921 г. № 1884. г. Чита» Далее излагалось:

«Начальнику Владивостотского уголовного Розыска Гр. Фоменко

Прилагая при сем выписку приказа моего, от 1/7 за № 21 п. 6.

ПРЕДЛАГАЮ Вам с получением сего вступить в исполнение обязанностей Начальника Управления Милиции Читинской Железной дорога и приступить к приемке всех дел, сумм и документов выше указанного Управления, приемо-сдаточные ведомости предоставить мне для сведения. Начальник Главнаго Управления Нармилиции Республики Н. Колесниченко. Начальник Общаго Отдела…»

Вторым листком и была упомянутая выписка из приказа: «Начальник Владивостотскаго Уголовнаго Розыска Гр. Дмитрий Иванович ФОМЕНКО переводится на должность Начальника Милиции Читинской Железной дороги с 2-го Июля с/г. С зачислением на все виды довольствия с 1-го Июля 1921 года. Основание: рапорт Фоменко. Подлинное подписали: Начальник милиции Республики КОЛЕСНИЧЕНКО

Начальник Общаго Отдела М. НАУМОВ

С подлинным верно: Делопроизводитель…»

— Митя, я ничего не понимаю! — Зинаида Васильевна еще раз перечитала оба документа. — Нет, что в Читу собираться, это я сообразила. Но какой рапорт? Митя, ты сам напросился на эту работу? — удивленно спросила мужа.

— М-м, как тебе сказать… — пожал он плечами, заканчивая с супом. — В прошлом году еще, осенью, я писал рапорт на перевод в Читу, на любую должность. Помнишь, мы с тобой как-то по весне еще, когда меркуловцы власть захватили, говорили, что бумажка словно в воду канула?

— Бог ты мой, да когда же это было!

— Получается, хорошая ты моя, бумаги ходят до-олго!

Дмитрий Иванович с нежностью глянул на жену.

— В Чите, Зинуля, безусловно, будет получше. Работы, как ты знаешь, я не боюсь, да и не думаю, что доля начальника милиции на «железке» солонее моей нынешней работы. По крайней мере не будет этого дурацкого положения — ловлю уголовников, а по сути, помогаю белым наводить порядок в городе!

— А скольким нашим ты помог уйти от контрразведки! И потом — ты защищаешь людей от грабителей и воров, которые последнее отнимают…

— Так-то это так. Но этих дел и в Чите полным-полно. Там ситуация не лучше, еще хуже. Здесь воры и убийцы японцев боятся — те сразу к стенке ставят по законам военного времени, да и меркуловцы скоры на расправу без суда и следствия. А там — власть народная, гуманизма — хоть отбавляй! Но я рапорт писал не из-за этого. Это все — пустяки. Мне важно другое: тебя надо вылечить. В Чите тебе польза большая будет, не здешняя баня. Там климат сухой, сосны. Говорят, круглый год солнце. Да и город — не Владивосток, значительно меньше. Там я для тебя молочка на регулярной основе организую. На крестьянском молоке да на солнышке быстро на поправку пойдешь! А в этой мозглости! — безнадежно махнул рукой. — Вон, погляди, уже ночь, а продыху совершенно нет! Представляю, родная, тебе-то каково! Ничего, все образуется, а то я уж и думать перестал про свой рапорт. Ничего… Из-за меня чахоткой обзавелась, — со мной ты ее и прикончишь!..

Зинаида Васильевна слабо улыбнулась. Да разве Митя виноват! Просто, у нее всегда были слабые легкие, в детстве часто простужалась, а то, что местный приморский климат ей не пошел, так это правда. Дожди, сырость; потом, конечно, как им приходится питаться… А еще частью переезды, кочевая жизнь…

2

Подружка Зины, старше годами, после гимназии и учительских курсов давала уроки в воскресной школе для рабочей молодежи киевского завода «Арсенал».

Когда Зина, юная, только что встретившая шестнадцатилетие воспитанница столичного Смольного института, единственная дочь крупного киевского заводчика, весной 1910 года приехала погостить у папеньки с маменькой, подруга как-то раз, взяв с Зины страшное честное слово, повела с собой.

За Днепром, на Зеленом острове, молодые парни и девчата, ученики Зининой подруги, собрались на пикник. Так посчитала Зина. Лишь после узнала, что заводская молодежь не называет свой выход на природу изящным английским словом. Оказалось, что собрались вовсе не на гуляние, а на маевку — праздник рабочего братства.

Зине было жутко интересно, хотя и страшновато от услышанного. Звучали смелые речи про гнилой царский режим, из рук в руки передавались гектографические листки-прокламации, где было напечатано такое! Вот почитал бы папенькин приятель по карточному столу, мордастый, похожий на бульдога жандармский полковник Петр Апполинарьевич! «Долой тиранов! Долой капитал!»

В остальном же маевка ничем не отличалась от молодежной компании. Пели раздольные украинские и русские песни, жгли костер, пекли картошку, весело уплетали нехитрую снедь. Даже гармошка была! Для кадрили, в которой явно было больше задора, чем в пламенных речах час назад.

Как раз на кадриль Зину и пригласил невысокий — ей вровень — смущенный парень.

Густые темные волосы, зачесанные назад, чистенькая рубашка со стоячим воротничком, опрятная рабочая куртка с тремя костяными черными пуговицами, простенькие, с наглаженными стрелками брюки, крепко поношенные, но до блеска надраенные ботинки.

Его лицо Зине понравилось. Открытое, смелое, улыбчивое. И серьезное одновременно, брови вразлет над внимательными серыми глазами.

В танце своими крепкими руками держал ее осторожно, словно вазу. И молчал. Как воды в рот набрал! Даже пригласил молча, полупоклоном. Но до этого — Зина наблюдала — спорил о политике, сердито и яростно! Этот огонь и привлек ее больше всего. Понравилось, что за словом в карман не лезет, только вот грамоты, конечно, маловато.

А когда смешной вихрастый гармонист звонко прокричал, что объявляется дамская полечка, то есть приглашаются кавалеры, Зина в ответную пригласила «молчуна», как шутливо назвала про себя.

Потом бродили по берегу.

Зина узнала, что ее нового знакомого зовут Дмитрием, Митей, что родился и вырос он на киевском Подоле, в простой рабочей семье, успел многому чему научиться из навыков металлистов — от старшего брата, от отца с дядьями, тоже работающими на «Арсенале» — махине киевской, да и всей российской промышленности.

Когда Зина немного рассказала о себе, было видно, что новый знакомый немало удивлен, но не отдалился, мол, где уж нам, серым, до такой фанаберии!

Так и познакомились они, когда в буйных киевских садах и парках густо цвели каштаны.

Самым неожиданным образом распорядилась ими судьба, совершив невероятное, невозможное! Они встретились и полюбили друг друга! Неуклюжий рабочий парень с киевского завода «Арсенал», где к тому времени Дмитрий уже три года, с семнадцати лет, набивал мозоли, и юная барышня, воспитанница Смольного института. Невозможное возможно?

В тот ее приезд домой они увиделись еще два раза, заранее договариваясь о встрече. Зина старалась одеваться по-простому, чтобы не смущать Митю, а он смеялся и называл ее «барышней-крестьянкой», проглотив за ночь книжицу, которую она ему подарила. Пушкинские «Повести покойного Ивана Петровича Белкина».

Но каникулы, увы, все-таки закончились, снова ждал Петербург.

Летом увидеться не удалось — папенька вывез домочадцев к морю, в Ялту, а куда Мите писать, да и удобно ли, Зина не знала. Не удалось увидеть Митю и после, когда она ненадолго вернулась домой.

Потом заболела маменька, отец выехал с ней в Карловы Вары, на каникулы забирал туда Зину. А свои последние каникулы она провела с родителями на чудном итальянском острове Капри, все реже и реже вспоминая о крепком пареньке с папенькиного завода.

После их знакомства прошло три года. Смольный остался позади.

Как и давняя подруга, Зина решила попробовать себя на учительском поприще. К тому времени родные вернулись в Киев.

Но учительствовать не получилось. Маменьке стало хуже, и Зина превратилась в сиделку, — кому-либо еще отец не доверял. Старый семейный доктор Михаил Львович Гольдберг, обычно после второй рюмки коньяку, уверял Зину, что ее, с такими навыками ухода за больной, без экзаменов примут на второй, нет — махал ручками толстенький и носатый Гольдберг — на третий курс университетского медицинского факультета.

А Киев вновь благоухал цветущими каштанами! И тоже, вспомнилось вдруг Зине, как тогда, в дни знакомства с Митей, над вечерним Днепром издалека плыла раздольная песня, старательно выводимая молодыми голосами где-то в парке, за кудрявым зеленым холмом Аскольдовой могилы.

Этим теплым и тихим вечером, в последний апрельский день, Зина сидела у окна в своей комнате и читала. Сейчас и не вспомнить, что за книгу читала. От долетевшей песни увело в воспоминания о прогулках и беседах с Митей.

Зина попыталась представить, каким он стал, но не получалось. Стало грустно, до непонятной пронзительности она почувствовала себя одинокой и вдруг поняла, что очень хотела бы увидеть его, Митю. Перед сном даже боженьку об этом попросила, долго не засыпала, думала, вспоминала…

Разбудила старая нянька Феодора, которая, раздвигая в комнате тяжелые шторы, возмущенно бурчала себе под нос:

— Совсем ополоумели, антихристы! Спокою от них нету!

— Что с тобой, кормилица, о чем это ты?

— А вон, подымись-ка, выйди в большую залу да в окна глянь! Бунтуют, ироды! Креста на них нет! Только, миленькая, на балкон не выходь, неровен час! Эти супостаты еще каменюку запустят, али чего похужее! Ишь, раскричались, як галки!

Любопытствуя, Зина пробежала босоногой в просторную залу.

Ранее, когда маменька была здорова, здесь ставили накануне Рождества высоченную ель, украшали мягкие пахучие ветки массой блестящих игрушек, из которых Зине особенно нравились привезенные отцом из Германии зеркальные шары с радужными конусообразными углублениями с одного боку. Рядом вешали на длинных нитках большие конфеты, яблоки и апельсины, завернутые в золоченую фольгу грецкие орехи и маленькие фигурные шоколадки. Сначала у елки веселилась Зина, обхватив в танце большого плюшевого медведя или кормилицу. Смеялась маменька, оттаивал вечно озабоченный и суровый отец.

Потом, на следующий день, Зине разрешалось позвать детей прислуги — горничных, прачки, дворников и истопника. И веселье продолжалось, хотя Зине всегда стоило больших трудов расшевелить притихшую в барских хоромах, при великолепии елки и прочего, детвору в аккуратной, но бедной одежде. Под конец празднества маменька срезала ребятам по яблоку или апельсину, насыпала в ладошки орехов, а Зина вручала каждому по маленькой шоколадной фигурке.

Сейчас в зале было просторно, пусто. Только у стены стоял белый маленький рояль, а в углу, у разросшегося в кадке фикуса, сгрудились три кресла, обтянутые дорогим вельветом.

Высокие окна, выходившие на Крещатик, были завешены тяжелым панбархатом с тюлем, только на крайнем слева окне тюль был сдвинут, а длинная боковая оконная створка приоткрыта. Снизу, с улицы, доносился довольно ощутимый гул толпы. Зина выглянула в окно.

Широкая центральная улица колыхалась людьми. У некоторых в руках краснели кумачовые флаги, у других — закрепленные на двух палках длинные узкие полотнища, на которых белели меловые буквы: «Не надо подачек — заплатите за работу!», «Одни жрут — другие мрут!», «Да здравствует Первое мая! Праздник единства рабочих!», «Пролетария на улицу, а буржую — курицу!».

Человеческая река, с выкриками «Долой!» и «Ура!», размахивая флагами, матерясь и клокоча гневом, медленно текла по Крещатику.

И вдруг Зина увидела его! Митю! Она сразу узнала его по знакомому упрямому повороту головы, но мало изменившемуся, хотя и повзрослевшему, лицу. Без картуза, в той же, как казалось ей, неизменной, знакомой рабочей куртке, заметно возмужавший, он нес в руках древко одного из лозунгов.

Зина ринулась из залы к лестнице, вниз, в прихожую. Схватила по дороге из гардеробной свое демисезонное пальто и накинула прямо на ночную рубашку, — все бегом, придерживая длинные полы скрещенными книзу руками. Нежные батистовые оборки нелепо торчали из-под пальто, протащились по луже, но Зина ничего этого не замечала, боясь упустить Митю.

Она врезалась в толпу, манифестанты сторонились чуть-чуть, с интересом глядя ей в лицо, но быстро переключали внимание на очередной выкрик «До-о-лой!».

Внизу, на мостовой, людская река оказалась куда как гуще, чем виделось из окна второго этажа. Зина лихорадочно искала глазами лозунг, который нес Митя. Наконец, вот, вот же он! Через кумач, шиворот-навыворот, просвечивало злое: «Долой заводчиков-кровопийц!»

— Ми-и-тя! — звонко закричала она, люди стали оборачиваться. И он обернулся, скользнул глазами — и увидел ее! Тут же передал соседу деревянную ручку, протиснулся к ней, неожиданно крепко обхватил рукой за плечи…

Они шли в общем потоке, но уже не слышали ни истошно орущих лозунги голосов, ни раздававшихся впереди трелей полицейских свистков.

Они не замечали, кто рядом, где идут, куда. Наперебой, бессвязно и возбужденно, рассказывали друг другу что-то о случившемся с каждым за долгую разлуку, неотрывно глядя в глаза.

И только когда колонна, мощно зашумев морским прибоем, остановилась, и раздались крики: «Гляньте, там солдаты! Казаки, казаки!», Зина и Митя как очнулись.

Огляделись и увидели впереди, за пустым пространством улицы перед головой колонны — серую шинельную цепь, перегородившую путь. За ней, на нетерпеливо гарцующих лошадях — черный островок казачьей полусотни.

Зина искоса глянула на посуровевшею Митю, на щеках которого перекатывались тугие желваки, и не стала спрашивать то, что ей очень хотелось спросить. Зачем и почему он в этом шествии? Разве чтение прокламаций и крамольные споры не остались в далеком прошлом, где они, в сущности, были еще детьми? И нужно ли это им, наконец, встретившим друг друга вновь?

А Дмитрий неожиданной встрече был рад вдвойне. Не раз приходила в юношеские сны потерявшаяся «барышня-крестьянка», не раз он проходил мимо молчаливо блестевшего окнами особняка… И, наконец, она — рядом! Любимая, долгожданная…

Колонна снова качнулась. Рабочие пальцы крепче сжали древки лозунгов и флагов. Теперь молчаливая, отчего казавшаяся еще более страшной, людская река медленно приближалась к блестящей полоске штыков. Из гущи вдруг, нестройно, но увереннее и увереннее, грянуло:

Вихри враждебные веют над нами,

Темные силы нас злобно гнетут!

В бой роковой…

Солдаты неожиданно расступились. В образовавшийся просвет с гиканьем и посвистами рванули казаки! Дробот копыт по брусчатке и улюлюканье перебили песню.

— Казаки! Казаки!

Колонна остановилась. Первые ряды непроизвольно попятились. И тут же храпящие кони врезались в сбившихся людей, над головами перегнувшихся через луки казаков взлетели нагайки.

«А-а-а!»

Первые ряды бросились назад, кто-то упал, закрывая руками голову, кто-то катился кубарем, уже ничего не видя и не соображая. Все перемешалось! Зина увидела, как один казак выхватил шашку и плашмя ударил бегущего седоголового мужчину. Тот рухнул на брусчатку.

— Митя! Митя! Да что же это такое?! — закричала Зина.

Дмитрий, молча и сильно схватив ее за руку, побежал от настигающих конных, потом резко дернул в какой-то проулок.

Тяжело дыша, они влетели в темное парадное обшарпанного доходного дома, привалились к грязной стене. Услышали, как, догоняя кого-то, по проулку пронеслись верховые, зычно гикая и страшно свистя.

— Митя, Митя! Да что же это, что? — только и повторяла Зина, плача и стуча кулачками Дмитрию в грудь.

А он стоял, опустив руки, смотрел, в полуоборот головы, на улицу через мутную дверную стекляшку и молчал, до крови закусив губу.

Спустя полчаса осторожно выглянули на улицу. Только тут Зина опомнилась, обнаружив свое нелепое одеяние. Оба смутились, и Дмитрий быстро повел ее через дворы домой. Прощались под той же, как раньше, густой и высокой акацией у дальних ворот, через которые во двор особняка запускали ломовые подводы с углем и прочим. В ажурного литья чугунных воротах была небольшая калиточка, через которую можно попасть к выходившему во двор черному ходу. В те давние свидания Зина этой калиточкой пользовалась.

— Ну, как, Зин, видела? Вот так они нашего брата!

— Но как же все это можно, Митя? Боже мой! Нельзя же, нельзя!..

— Кому нельзя, а кому очень даже запросто! Ну, ничего, отольются кошке… — Дмитрий не договорил, снова заиграл желваками, стиснув зубы до хруста.

Тут из-за угла, куда выходили парадные двери дома, показались быстро идущие к воротам нянька Феодора и дворник Артемыч. Молодых они еще не узрели, Зина их увидела первой и, вздрогнув, схватила Дмитрия за руку.

— Митя, кормилица! — прошептала, указывая глазами.

— Что? Кормилица? — переспросил Дмитрий, вертя головой. — А, ну да… Кормилица… А как же! Ищут потерю! Ну тогда — покедова! — Помолчал, уже делая шаг прочь, быстро спросил:

— Завтра, в семь вечера, у Золотых ворот. Придешь?

Она согласно махнула ему рукой, счастливо улыбаясь.

— Это кто был, рыбонька? — подозрительно спросила Феодора, щурясь и поднося сухонькую ладонь ко лбу, чтоб лучше вглядеться. — Куда ж ты, в такую круговерть, побежала, девонька?! А ежели б… Ох, не приведи Господи!

— Мабуть, паничка, догнать? — кивнул черной, как уголь, башкой Артемыч. — Приставал, холера?!

— Что вы, что вы! — замахала руками Зина. — Он меня из этой паники и вытащил, не выдумывай, Артемыч!

— Хто это такой? — не могла угомониться переволновавшаяся нянька.

— Один хороший человек, — тихо сказала Зина, глядя на удаляющуюся крепко скроенную фигуру.

— Ой, гляди, девонька, все оне хороши, хоть ищы, хоть не ищы! — сердито и в то же время участливо вздохнула старушка, но тут же свела брови. — Батюшка твой, Василий Николаевич, такого дрозда закатит, как прознается, — враз невеститься охота пройдет!

— Конечно, пушистенькая ты моя! — обняла няньку Зина. — Наябедничаешь и закатит!

— Ох, коза! — зажмурилась в улыбке довольная старушка.

Но дома долго ворчала, увидев, поначалу не бросившийся в глаза, уличный наряд Зины. Батюшке же, как всегда, ни словечка. И назавтра Зина отправилась на свидание.

3

С Митей они встречались все лето, как только позволяли Зине ее обязанности сиделки. Гуляли в городском саду, на набережной, конечно, не там, где можно было встретить знакомых. За своих Митя не переживал, но попадаться на глаза фланирующим парочкам важных господ, хорошо знакомых с отцом и матерью Зины, не хотелось обоим. Чаще сидели на отвесном берегу, у воды, или бродили тенистыми аллеями, круто заворачивающими к Аскольдовой могиле — самому романтическому месту в обширном парке. И говорили, говорили…

Поначалу многое, о чем ей рассказывал Митя, она просто не воспринимала. Все ее воспитание противилось услышанному. Но перед глазами вновь вставала казачья расправа над рабочими манифестантами, и Зина дотошно, скрупулезно выспрашивала Дмитрия: почему рабочие пошли на это шествие, как он и его товарищи работают на заводе, совладельцем которого был ее отец, как живут рабочие семьи.

Митя рисовал ей безрадостные картины. Поведал, как достается даже ему, молодому и сильному парню, за восемь часов в литейке. Красноречивее слов были его руки. Молодая кожа, а уже давно потрескалась, покрылась буграми вечных твердых мозолей, несмываемо въелась под кожу масляная чернота.

Митя перед Зиной своих рук стыдился, а она ласково сердилась.

«Глупый, да разве это порок? — говорила она, прижимаясь к широкой его ладони щекою. — Это знак трудового человека, а не праздного лодыря».

Приносила ему книги Гоголя, Чехова, Достоевского, стихи Некрасова, а он давал ей тонкие брошюры с неизвестными именами на обложках — Ф. Энгельс, Ю. Мартов, Г. Плеханов, В. Ленин… Однажды вручил тоненькую серенькую — «Манифест Коммунистической партии» с бросившейся в глаза, когда она развернула, спиритической фразой в начале: «Призрак бродит по Европе…» Оказалось, что спиритизм тут не при чем.

Прочитанное, вкупе с рассказами и объяснениями Мити, логично и понятно объясняло многие вопросы, роившиеся в голове. Совсем по-другому стала Зина воспринимать домашние разговоры, обращать внимание на их смысл. Отцовское возмущение своеволием бунтовщиков, «этой черной кости в серых балахонах», как он выражался, стало оцениваться иначе.

Спорить с отцом не спорила, но убеждалась день ото дня: взгляды Мити ей ближе отцовских. Она находила подтверждение Митиным рассказам, то невольно подслушав, о чем кричал по телефону папенька из домашнего кабинета, приказывая управляющему заводом беспощадно увольнять без всякого выходного пособия смутьянов, то становясь свидетелем вечерних, за ломберным столиком, бесед отца с приятелями по карточной игре.

Теперь жандармский полковник Трещев, за прошедшие годы отчего-то в чинах не выросший, не шутил, рассказывая свои истории об успехах борьбы с крамолой, а зловеще хвалился расправами над такими, как ее Митя. Зина понимала, что это у нее не бред больного воображения. Полковник и раньше точно так же хвалился, но что она знала и понимала!

Не меньше за столом в маленькой гостиной обсуждалось и положение на Балканах. В этих случаях Трещев ухмылялся и заявлял, что война будет как нить дать, и оное к лучшему, потому как военное положение позволит загасить любую смуту. А обращаясь со льстивой ноткой в голосе к отцу Зины, утверждал, что в войне им, заводчикам, польза очевидная — на военных заказах можно сделать солидное состояние.

И Зина с ужасом наблюдала, как ее родимый папенька полностью с мерзким полковником Трещевым соглашается! А ей представлялся мертвый Митя, зарубленный казаками, и она иногда ночью, просыпаясь от этого страшного сна, подолгу беззвучно плакала в подушку.

Война грянула. Зина боялась, что Митю заберут в солдата и пошлют на германский фронт. Но завод наполнялся заказами, на рабочих наложили бронь. Теперь про восьмичасовой труд они забыли.

С Митей видеться приходилось редко. Но как они ждали каждой встречи! И как стремительно пролетало время вместе! После свиданий с Митей Зина возвращалась домой, как в тюрьму. Угнетали не поселившейся в доме больничный запах и бессонные ночи подле парализованной маменьки. Противно стало видеть сытые морды отцовских приятелей, каждую пятницу собиравшихся за картами, словно не было ни войны, ни больной в доме.

В конце года, в традиционную карточную пятницу, к игре несколько припоздал полковник Трещев. Причину этого, опрокинув пару стопок, он громко поведал в гостиной. Затянутый в мундир жандармский хлыщ самодовольно рассказал за карточным раскладом, что его служба, когда вся Россия встала под ружье, тоже «даром хлеб не ест»: на самом «Арсенале» раскрыли шайку кустарей-оружейников!

Револьверные и пулеметные части воровали, подпольно собирали из них пригодное оружие. «Это еще не всех выявили, но ничего, найдем, узнаем, куда они вооружаются, кого снабжают! — гремел Трещев, забыв, что он не в родной охранке. — И поглядите, господа, еще и агитацию, вшивое отродье, развели! Гектограф в закутке соорудили, прокламации шлепали! Мол, даешь поражение в войне!»

Зина обмерла. Не поэтому ли Митя появлялся очень редко, а последнее время и вовсе пропал. Неужели?!

Несколько дней она не находила себе места. Но однажды, глухой ночью, проснулась от негромкого стука в оконное стекло. Митя! Живой, здоровый!

Изловчился, взобрался по раскидистому каштану, с крайней ветки прутиком дотянулся до ее окошечка! Объясняя свое долгое отсутствие, признался Зине, что помогал в тайной печатне, был там, когда ее полиция накрыла, еле ноги унес, но его опознали, потому от греха смотался тут же к родным в деревню. Только там тоже не спрячешься, ведь возраста он самого призывного, а на селе сразу новый человек виден. Пару раз урядник к родне захаживал, выспрашивал. Пасла полиция и по киевскому адресу, объявив во всеуслышанье, что Дмитрий Фоменко подан в розыск не только как рабочий-дезертир, обязанный под бронью работать на военном заводе, но и как активный агитатор большевистского толка, разлагающий рабочих, за что по закону военного времени ждет его самое суровое наказание. Так что пока Митя скрывался у знакомых.

Зина понимала, долго это продолжаться не может. В следующую ночную встречу передала Мите все деньги, которые смогла насобирать, не привлекая отцовского внимания. С грустью осознавая, что это будет лучшим выходом, сама предложила Мите уехать. Оказалось, что и он к этому склоняется, но поступит, как решит партячейка.

Партячейка оказалась того же мнения. Помогли Мите с документами. К этому и Зина была причастна. Когда, в очередное посещение больной маменьки, старый пьяница Михаил Львович баловался с отцом в столовой коньячком, Зина прокралась в прихожую и влезла в его докторский саквояж. Ох, как у нее дрожали руки и билось сердце! Зина внимательно просмотрела пачку всевозможных бланков, которые были в саквояже, пару из них спрятала на груди.

На одном похищенном бланке, со штампом какой-то городской лечебницы, Зина изобразила довольно убедительную справку о том, что мещанин Фоменко Дмитрий Иванов имеет хроническое заболевание, вследствие чего от воинской обязанности отстранен.

Много было написано мудреного и правдоподобного, чего ненавязчиво Зина выпытала у доктора Гольдберга и полковника Трещева, у последнего — о порядке призыва и вынесения отсрочек.

На другом бланке родился анамнез — краткая история «последнего курса лечения больного Фоменко», которое «утешительного результата не дало». По срокам мнимое лечение охватывало весь период нелегальной жизни Мити после случая с подпольной типографией на заводе. Это было наивное, но алиби, ведь указывалось, что «попал на больничную койку» Митя аккурат за день до обнаружения полицией гектографа.

Месяц спустя Дмитрий уезжал в Томск. Когда прощались, Зина старалась не плакать, но сдерживалась с трудом. Крепко поцеловала напоследок…

Потом было письмо с какой-то станции, нежное, одним вопросом пронизанное: не пропала ли у нее решимость быть вместе? Зачем спрашивает то, что и так знает?

Писал Митя нечасто, новости о себе сообщал самые общие, больше предавался киевским воспоминаниям, им обоим дорогим.

А зимой приехал.

Заметно изменился. Возмужал. Появилось больше степенности, рассудительности. Рассказал, что в Томске устроился в ремонтных мастерских, снимает угол, но главным занятием остается партийная агитация среди рабочих и солдат местного гарнизона.

Зина поила суженого чаем, он уписывал за обе щеки ватрушки, а потом отставил чашку и взял ее за руки.

— Зина, дорогая моя, все ли у нас по-прежнему?

— Зачем ты спрашиваешь? Милый, родной… — Прижалась к нему всем телом.

— Зачем? — повторил, нежно целуя ее за ушком. — А узнать хочу, поехала бы со мной? Навсегда чтобы быть рядом, никогда не расставаться!

— Никогда? — эхом откликнулась она, пьянея от близости.

— Никогда! — ответил он твердо и крепко обнял ее…

4

Они уехали через три дня. Отцу она оставила коротенькую записку; что все объяснит в письме к маменьке, которое отправит днем позже.

Больше она никогда не видела родителей, переписываясь только с матерью, прожившей еще полтора года. Отец отказался от дочери почти сразу.

С Митей они не венчались. Зачем, если не верит он в поповские россказни, а для нее важно, как он думает. Никому она за всю свою жизнь не верила, как Мите. И он ни разу ее веры не обманул.

…Помотались они за два последних года! Из Томска вскоре отправились в Красноярск, оттуда на Урал, потом в Иркутск. Но недолго задержались на ангарских берегах, пришлось переехать в Благовещенск, после в Хабаровск, а с берегов Амура — в Уссурийск. Потом вот Владивосток.

Тут всего хлебнули. И на нелегальное положение дважды переходили, скрываясь от ищеек охранки, и в тайге скитались не так давно. А теперь Чита…

Но это во всех отношениях к лучшему. Владивосток залихорадило — братья-авантюристы Меркуловы перевернули город вверх дном под орудиями запрудивших бухту американского крейсера и японских миноносцев. Скоро и милицию начнут шерстить, до Мити доберутся. Значит, так и так пришлось бы уходить.

Зинаида Васильевна с грустью поглядела на мужа, задумавшегося над пустой тарелкой.

— Митя, о чем думы?

— Да вот никак не могу смириться, что снова белая контра над нами верх взяла!

— Зато, Митя, в Чите стоим крепко, идея с буферной республикой очень своевременна!

— О, да ты у меня настоящим политиком стала! — засмеялся Дмитрий Иванович, привлек к себе жену. — Ничего, это пока — буфер! Оттуда мы на белую сволочь снова пойдем, недолго этим скрипкам мелодию играть!

Назавтра и тронулись в путь, так как передавать дела во владивостокском угрозыске все равно было некому, да и рисковать понапрасну ни к чему.

Ехали долго. Через Китай — на Транссибе сидели беляки. Особоуполномоченный Дальневосточной республики в полосе отчуждения Китайской Восточной железной дороги выдал задним числом гражданину Фоменко Дмитрию Ивановичу удостоверение на предмет свободного въезда на территорию ДВР, в город Читу.

…Первые две недели чета Фоменко жила в приспособленном под квартирки железнодорожном вагоне, стоящем в числе двух десятков таких же «хором» на задах станции Чита-II. Жилые вагоны специально предназначались для служащих министерств и ведомств ДВР, не имеющих жилья, чтобы им было удобнее добираться до работы, благо вокзал чуть ли не в центре столицы. Зинаида Васильевна в шутку называла квартирку на колесах «вагон-салоном Его Императорского Величества». И без былой роскоши она была счастлива — рядом был ее Митя. Ее!

Да, в этом она была абсолютно права. Не поверил бы никто из прежних киевских знакомых и друзей Дмитрия Ивановича, когда бы встретил его сегодняшнего.

Зинаида Васильевна не просто моталась с ним по городам и весям. Весь свой нерастраченный педагогический запал она направила на мужа. Читающего чуть ли не по складам рабочего паренька превратила в образованнейшего человека, понимающего три языка!

Он оказался способным, все схватывал на лету и вместе с тем старательно по ночам трудился над учебниками, шепотом, чтобы не разбудить жену, тренируясь в произношении чужеземных слов.

В Чите практически никто, может быть, за исключением Иванова, не знал о феномене Дмитрия Ивановича.

Внешне же Фоменко производил впечатление противоположное — довольно ограниченного человека, на что в том же Владивостоке покупались считавшие себя тертыми калачами преступники.

Вступив в должность начальника железнодорожной милиции, Дмитрий Иванович через короткое время понял, что товминистра Иванов, знакомя его по приезде с обстановкой, нисколько не преувеличивал, говоря о расхлябанности среди служащих, о низких результатах в раскрытии преступлений и их предупреждении.

Ситуация действительно выглядела катастрофической. Большинство милиционеров — бывшие деревенские парни из расформированных партизанских отрядов. Опыт милицейской службы отсутствовал, умения опроса свидетелей не было никакого. На шее угрозыска повисали мертвым грузом, казалось бы, элементарные происшествия.

Самым лакомым куском для уголовников были вокзалы, особенно второчитинский, центральный. Здесь гужевали наглые карманники и майданники, утаскивающие узлы и чемоданы чуть ли не на глазах жертв, фланировали проститутки — биксы вокзальные, сновали, шаря глазами в поисках богатого клиента, карточные шулера.

В близлежащих проулках и зарослях кустов по берегу речки Читинки зазевавшегося или одинокого пассажира поджидали гоп-стопники, нередко вооруженные не только отточенным ножиком.

Видя полную свою беззащитность на вокзале, обыватель приходил к убеждению, что вся вокзальная милиция попросту куплена с потрохами уголовной шатией-братией, потому и закрывает глаза на безобразия, грабежи и воровство.

Основания для таких умозаключений, к сожалению, присутствовали. Только в первый месяц своего начальствования Дмитрию Ивановичу пришлось уволить пятерых милиционеров из отделения на станции Чита-II: за поборы с пассажиров. Еще четверо уволились, не дожидаясь скандала, сами. Это были минусы, но были и плюсы.

На работу в милицию приходили ребята, отслужившие в Нарревармии, уже узнавшие и понявшие дисциплину. С одним из таких новичков Дмитрию Ивановичу довелось познакомиться при обстоятельствах примечательных.

Глава одиннадцатая

1

В первую субботу августа 1921 года, шестого числа, день отличался невыносимой духотой, все предвещало грозу — и спертый горячий воздух, колышущийся маревом, и заходящие с юго-востока, из «гнилого угла», с каждым часом все больше громоздящиеся друг на друга лиловые тучи. И полная остановка ветерка, набирающего силы, чтобы потом, перед мгновением грозового удара, вздыбить песок на улицах, рвануть до хруста тополиные ветки, сдернуть дранье с крыш и закрутить столб пыли посреди Сенной площади.

— Да, дождичек бы не помешал, пыль прибить, — высунулся в распахнутое окно дежурки розовощекий и гибкий, с большими карими глазами на круглом лице Федя Демчин, молодой, но уже отслуживший в армии паренек, работающий в милиции вторую неделю.

— Федор, хорош наслаждаться, карауль телефон, я на перрон пошел, с первой Читы «ученик» вышел, — окликнул его, препоручая заделье, старший милиционер Иван Богодухов, крепкий жилистый мужик лет сорока.

Вышел, сутулясь, а секундой позже влетел обратно с выпученными глазами.

— Федор! Где моя фуражка? Да быстро ты, черт, из окна вытрясайся! Ворот застегни, ремень, ремень, мать твою, поправь! Так… — Забегал руками по столу. — Где дежурный журнал? Ага, вот он! Порядок!

— Ты чо это, Ларионыч? — удивленно воскликнул Федя.

— Чо-чо! Хрен тебе через плечо! Начмилиции сюда…

И застыл на полуслове.

В раскрытые двери дежурки стремительной походкой вошел среднего роста крепыш лет за тридцать с небольшим, в белой летней фуражке и серой гимнастерке. Над щеточкой коротких усов смотрели пронзительные серо-стальные глаза.

— Как служба? Обстановка? Доклада не слышу! — обрушилось на милиционеров водопадом. — Кто старший? Вы? Если не ошибаюсь, Богодухов?

— Точно, гражданин начальник! Ну и память у вас! — приятно удивился старший милиционер. — А насчет обстановки, так все путем! Из происшествий имеется одно: задержали грабителя. Свистнул чемодан у одной гражданки, м-м, а, вот — Кривошеевой, — прочитал по журналу Богодухов. — И наутек, но Федя, то есть милиционер Демчин Федор, припустил за ним и у Читинки нагнал подлеца!

— Молодец! Благодарю за службу! — крепко пожал Федору руку Фоменко. — А потом злодею не навешали горячих?

— Помилуй, Богородица! — прижал руку к сердцу Богодухов. Вышло комично, все рассмеялись.

— Хорошо, что приказ министра исполняете добросовестно. Нам с гражданами обязательно надо быть вежливыми, работать без грубости. По нам, товарищи, люди обо всей власти судят. Да и по-человечески, чего прежним царским держимордам уподобляться? При народной власти милиция должна быть тоже народная, неразделимая с народом. Как думаете?

— Правильно! — горячо откликнулся Демчин. — И всех одной гребенкой не чесать!

— Но, завел опять граммофон! — недовольно буркнул Богодухов.

— А ну-ка, расскажите, о чем спор вышел? — заулыбался Фоменко.

Богодухов махнул рукой.

— Федор завсегда об ентом со мной спорит!

— А чего же не спорить, если все время людям одно гудишь: не положено, не положено! — загорячился Демчин. — А кому-то и объяснить надо!

— Чо оне, маленькие, ли чо ли? Прутся по путям и не понимают! На перроне грязь развозят! А ротозеев сколь! И чо им я должен размусоливать? Можа, еще и под ручку подхватить: не изволитя, барышня-мадама, променад через пути совершить!

Богодухов сопроводил тираду комичными телодвижениями, и дежурка снова грохнула.

— Размусоливать не надо, — просмеявшись, сказал Фоменко. — Но точно и правильно, со всей вежливостью человеку объяснить правила поведения на вокзале — это необходимо. Не все же знают, а из села приезжающие и вовсе тут теряются в толчее. Таким, наоборот, помощь нужна, ведь их-то и пасут преступники на вокзале. Разинул варежку крестьянин, — и нет мешка!..

— У-у! У! Пуф-пуф-пыф-ф!..

С западной стороны медленно, шипя и окутываясь паром, на первый путь от перрона вползал паровоз, таща за собой зеленые, облупленные вагончики. В узких окнах пригородного поезда, который в обиходе практически все называли «учеником», опущены почти все стекла, оттого и гам стоит особенный. «Ученик» битком набит, на перроне полно встречающих, и каждый, углядев своих, старается обратить на себя внимание, перекричать чужих.

Заскрипели протяжно и визгливо тормоза, из вагонов хлынул поток — с узлами, мешками, ящиками. Завизжал, почувствовав движение, одуревший от духоты и тесноты темного мешка поросенок.

Фоменко, а следом и оба милиционера, вышли на перрон.

— Разрешите, пройду составу в голову, для контроля! — откозырнул Богодухов.

— Да, конечно, а мы здесь с Федором подежурим, — улыбнулся Фоменко.

2

Богодухов шустро подался в толпу, прошагал до локомотива, кивнул чумазому пареньку из паровозной бригады, хотел тому что-то сказать, но в это время, где-то от четвертого с головы вагона, раздался крик: «Милиция! Милиция! Сюда! Сюда! Убивают!»

Милиционер со всех ног бросился на крик, краем глаза увидел, как к вагону бегут еще два человека. Обернувшись, в одном из них узнал Ивана Бойцова из городской милиции — знал тезку накоротке.

А от вокзала к вагону спешили Фоменко и Демчин.

— Сюда! — высунулась из тамбура полная женщина. — Поспешай, милицанерики!

Бойцов первым, ловко подтянувшись на поручнях, влетел в тамбур. Богодухов — за ним следом, раздвигая остановившихся в любопытстве людей. А позади напарник Бойцова тут же перекрыл дверь.

— Федор, за мной ко второй двери! — мгновенно сориентировавшись, выкрикнул Фоменко. Вскочив с другого конца в вагон, они перекрыли и этот выход. Собственно, из набившегося в вагон люда никто сходить не торопился. Зевака, как известно, неистребим, случись происшествию — про все забудет. И куда спешил, и чего хотел, — все побоку, одним любопытством напрочь поглощен. Вот и сейчас большинство обитателей этого вагона как будто забыли, что наконец-то добрались до места назначения, из духоты на свежий воздух перрона не стремились, плотно закупорив проход между скамьями. Наоборот, вытягивая шеи, напирали друг на друга, стремясь ничего не упустить из происходящего. Фоменко и Демчин с трудом протиснулись сквозь плотную людскую преграду.

Примерно в середине вагона самый центр шума и оказался.

— Вот, полюбуйтеся, граждане милиционеры, ишь, как разрисованы! — показал на двух в кровь избитых мужиков громкоголосый проводник, плечистый, с мощными руками, силушкой не обделенный. — И все вот этот! Это он им морды расхлестал, фулюган чертов!

Проводник крепко держал за правую руку повыше локтя довольно высокого молодого мужчину, тяжело дышащего, с налитыми кровью глазами. Левой рукой мужчина прижимал к себе брезентовую котомку.

— В чем дело, товарищ? — спросил Бойцов проводника.

— Да кто их разберет! Я уже на шум прибежал, а так-то был в соседнем вагоне. Смотрю: этот субчик, вот, их метелит! Еле отнял!

— Сами выпросили, оглоеды! — не выдержал «субчик». Зло дернулся от проводника: — Чо вцепился, не сбегу, не боись! Чо мне бежать, не я затеял!

— Разберемся, — сказал Богодухов, поглядев на Фоменко, но тот не вмешивался, предоставив милиционерам действовать самостоятельно. — Сейчас все пройдемте в дежурную комнату милиции. Запротоколим показания кажного. Все выясним! Граждане, освободите проход! Ничего тут интересного, окромя драки, не приключилося! Попрошу на выход!

— Само собой, — важно кивнул проводник.

Схваченного им за руку мужчину отпустил, но пошел рядом, настороже. Позади всех поплелась избитая парочка.

В толпе зевак прошли до дежурки, Бойцов несколько раз ловил на себе тяжелый взгляд мужчины, учинившего драку в вагоне, ощущал прямо-таки кожей его напряженное состояние.

3

В дежурке Богодухов, приложив руку к фуражке, вытянулся перед Фоменко.

— Гражданин начальник! В вагоне пригородного поезда…

— Отставить! — резко сказал Фоменко и повернулся к избитым мужикам, кивая на прислонившегося к стене парня с котомкой. — Бил он вас?

Те, испуганно глядя то на парня, то на Фоменко, кивнули.

— Сначала вы расскажите, как было дело, — повернулся Дмитрий Иванович к проводнику. — А вы, товарищ Демчин, подробно фиксируйте все показания.

Взглянув на недоуменного Федора, пояснил:

— Записывайте все, что будут говорить. Вопрос и ответ.

Федор покраснел и уткнулся в стоику бумаги.

— А так все было, товарищ-гражданин. Эти двое, которые побитые, с Яблоновой, от начала, сели. А этот… — Проводник ткнул пальцем в парня с котомкой. — Оный гражданин сел в Куке. Подле побитых… Ну, они тогда еще не были побиты… Ну, коло них устроился, и ехали, стало быть, поначалу спокойно, разговаривали. Я проходил по вагону, видел. И так спокойно мы ехали до Кадалы почти. А потом слышу: шум, ругань пошла, крик! А я как раз в соседний вагон перешел, еще дверь тамбурную не закрыл. Понятно, что я из соседнего туда, стало быть, сразу. И чо вижу? А вижу, как вот этот вот, — проводник снова ткнул пальцем в набычившегося владельца брезентовой котомки, — он, стало быть, прям на моих глазах, сначала молодому врезал, а потом тому, что постарше, по морде пару раз проехал! Чтоб он, значит, не встревал. И снова давай младшого мутузить!

Проводник шумно перевел дыхание и продолжил:

— А в вагоне, гражданин начальник, народу — не протолкнуться. Бабы визжат! Ребятня орет! А этот, главный закоперщик, — проводник снова ткнул пальцем в хозяина брезентового мешка, — так разошелся, что я уж думал — совсем молодого-то прибьет. И главное-то — никак не могу сквозь народ и вещи к драке-то пробиться! Но пролез! Так еле унял! Бык-то вон какой! — Проводник оглядел «закоперщика» с головы до ног, словно видел впервые, повернув лицо к Фоменко, снисходительно добавил: — Ну, мы тоже, слава богу, не изболемши, хе-хе-хе…

— Так… Понятно. Ну что теперь вы скажете? Сперва назовитесь, кто такой, откуда? — обратился Фоменко к «закоперщику».

— Рабочий я… А фамилия моя… это… Пугачев! Иван Пугачев, из Дровяной, — пробурчал тот в ответ. — На Татауровской лесной даче работаю. Да они сами напросились!..

— Вы хотите сказать, что ссору затеяли не вы? — уточнил Фоменко.

— Конешно! Во, гаврики сидят, они все и закрутили! А кто же!..

— Каво он врет! Ага, мы! — закричал один из избитых.

— Стоп, машина! — остановил его Фоменко. — И ваша очередь подойдет для снятия показаний. А пока прошу помолчать.

И снова обратился к опрашиваемому:

— Скажите, Пугачев, а что же за повод у них был для ссоры с вами?

— Не знаю, может, ограбить хотели!

— Ты чо, паря, сдурел?! Малохольный какой-то! — загудели избитые. — Каво несешь-то?! Ограбить хотели! От бессовестный!..

— Тихо! — прикрикнул Фоменко. — Теперь вас послушаем!

Он обратился к старшему из потерпевших.

— Назовите свои имя, фамилию, место проживания.

— Значится, Туезовы мы, с Татаурово Улетовской волости. Я — Туезов Тихон Иванов сын, а со мной — мой племяш. Он тоже Туезов. Пашкой зовут. Брата моего младшего Степана старшой сын, — обстоятельно начал старший. — А поехали мы с племяшом в Читу на базар, потому как мне сосед сказал, что видел там справные хомуты и недорогую сбрую, на Старом базаре…

— Товарищ начальник, это что, тоже все фиксфи… записывать? — взмолился Демчин.

— Пиши все! — строго сказал Богодухов и уставился на Фоменко, ожидая одобрения.

— Записывай, Федор, все подробности, хуже не будет, — кивнул Дмитрий Иванович. По собственному опыту знал, что куцый протокол любое дело может развалить, а лишние сведения отшелушить всегда можно. Повернулся к опрашиваемому:

— Извините, что прервали. Продолжайте.

Мужичок приосанился, видя такое уважительное отношение, и заговорил увереннее:

— Энтот тип к нам опосля Куки подсел, сам разговор и завязал. Про житье-бытье. Все расспрашивал, куды едем. Ну, я и сказал, что в Читу, на базар, за хомутами. А энтот разбойник, значит-ца, нам и подтверждает: мол, де, на базаре хомуты в разну цену, но самые справные недешевы. Дескать, а деньжат-то у вас, у нас, стало быть, хватит, спрашиват…

— Это он выпытывал, штоб самому нас и грабить! — выкрикнул младший Туезов, швыркая разбитым носом. И тут же сморщился, трогая языком кровоточащую губу, — защипало.

— Погоди, тебе тоже слово дадим, — сказал Фоменко. — А вы, Тихон Иванович, продолжайте. Как дальше было?

— А дальше было так. Мой племяш, — Туезов-старший повел рукой в сторону племянника, — он, значит-ца, одно время проживал в Маккавеево. Там моя сестра живет старшая, так вот, Пашка-то ей по хозяйству помогал, покуда она прихварывала. Живет Степанида-то без мужа, семеновцы замучили…

Туезов замолчал. Потянулся перекреститься, но, опасливо глянув на милиционеров, решил воздержаться.

— А я, между прочим, семеновское войско чехвостил в хвост и в гриву, в партизанах разведкой командовал! — громко заявил «закоперщик».

— Что ж, похвально, — сказал Фоменко. — Однако продолжайте, Туезов.

— Ну, значит-ца, я и говорю, что племяш мой ранешне в Маккавеево жил. Вот он, значит-ца, энтого, как правильно, ить, тута было подмечено, субчика-то и спрашиват, дескать, не бывал ли он, а можить, живет в Маккавеево?

— Скажите, молодой человек, — Фоменко повернулся к Туезову-младшему, — а почему вы задали вашему попутчику такой вопрос?

— А потому что я его там видел! А он отпиратца начал и вдарил мне по морде со всего маха! — Младший Туезов, продолжая шмыгать разбитым носом, осторожно потрогал наливающийся под глазом синяк.

— Понятно, — кивнул Фоменко. — Что дальше было, Степан Иванович?

— А чо было? Племяш, значит-ца, свонного спросил, а тот — в отказ и озлился. А тебе бы, Пашка, замолчать, — бросил племяннику в сердцах старший Туезов, — и не доводить дело до греха! Так куды с добром! Давай все выпытывать! Де, как же, ведь я ж тебя видал в Маккавеево и не единожды. А энтот сразу насупился… О, как щас! — показал пальцем на владельца котомки Степан Туезов. — Ну а племяш-то, значит-ца, вопрос продолжат. Мол, да точно, с Егорием Бурдинским тебя видал, так как лица хорошо запоминаю…

— У меня на людей память отменна! — снова выкрикнул младший Туезов. — А энтот субчик от маккавеевского знакомства — я знаю почему! — отпиратца начал! Да и так на всю округу известно, что вы с маккавеевским Бурдинским спиртом маньчжурским промышляли! Оне, гражданин милицейский начальник, года с шышнадцатого, как мне тетка сказывала, спиртишком приторговывали. Про энтого не скажу, а Егорий-то точно! Тетка брехать не станет… Но энтого с Егоршей в прошлом годе и нынешне, по весне, я в Маккавеево видал! Мелькала там его рожа!

— Это у тебя рожа! Мало я тебе ее начистил! — дернулся в ответ «закоперщик», но Богодухов и Бойцов тут же ухватили его за плечи.

— Спокойнее, Пугачев! — прикрикнул на него Фоменко.

— Во-во, так и в вагоне было! — затряс пальцем старший Туезов. — Пашка ево за спиртишко-то и не выспрашивал, а только про Маккавеево и знакомство с Бурдинским заикнулся. А энтот субчик в ответ шипит, мол, закрой, шмакодявка, пасть, а то зубы повыбиваю и рожу так начищу, что никто тебя не узнат и сам свою харю по новой будешь запоминать… И вдарил племяша по морде! Я заступиться, так он и на меня! Зуб, поганец, выбил! — заплакал старший Туезов.

— А чо и не вдарить? — вызывающе проговорил Пугачев. — Рабочего человека, красного партизана за какого-то контрабандита принимать! Сами такие! Еще мало дал!

— Все он врет! — снова закричал Туезов-младший. — Как же, партизан! Да это точно он! Меня тетка, кады мы с мужиками ся дом перекрывали, к Бурдинскому за спиртом и посылала, дня мужиков… А этот там был, чего-то Егору в тряпице показывал, а как я зашел, так тряпицу ту под стол спрятал! А Бурдинский еще ему сказал, дескать, это тутошний, Костя… Во! Припомнил я! Костя он! И совсем не Иван Пугачев! Врет! У него фамилие другое! Эх ты, черт, запамятовал, мне ж кто-то из мужиков говорил, кады мы их еще раз встретили! Еще наказал, мол, смотри, Пашка, с энтими не знайся, темные люди…

— Мало я тебе отвесил, паскуда! — дернулся «Пугачев» к Туезову-племяшу.

— Стоять! — крикнул Фоменко, а Бойцов с Богодуховым сильнее прихватили «Пугачева» за локти. Он рвался и матерился.

Коренастый, на голову ниже «Пугачева», Фоменко вплотную подступил к разбушевавшемуся задержанному. Он еще ничего не сказал ему, не сделал никакого движения — а буян замер, напрягся. Дмитрий Иванович хмыкнул:

— На расправу, как понимаю, привычку скорую имеете, а самому по физиономии получать неинтересно? Вы же так и подумали, что я вас сейчас кулаком успокою?

— А чо у вас, фараонов, ишшо-то может быть?! — вызывающе проговорил «закоперщик».

— У фараонов? Интересно… А документы какие-нибудь у вас имеются?

— Были, конешно, и предъявить мог по всей форме, — «Пугачев» уже успокоился, смотрел нагло, с издевочкой. — А только вы ж, граждане милицанерские, сами руки крутили, волоком тащили, вот, стало быть, в кутерьме документики-то и выпали. Ишшо и восстанавливать придется, и за самоуправство отвечать…

— Понятно… — протянул Фоменко. — Вот что, Богодухов…

— Слушаю, товарищ начальник!

— Этого гражданина задержите до выяснения личности.

— Так точно! Демчин, отопри-ка, клетуху.

Федор выскочил из-за стола, сдернул с гвоздя большой потемневший ключ, отпер тронутый ржавчиной замок на решетчатой двери в углу дежурки.

— Заходьте, гражданин! — Богодухов подчеркнуто вежливо, но твердо направил «Пугачева» в обрешеченный угол, загремел замком, запирая задержанного. Ключ демонстративно, чтобы Фоменко видел, опустил в нагрудный карман гимнастерки и застегнул его на пуговицу.

«Закоперщик» за решеткой уселся на лавку, картинно заложив ногу на ногу, достал из кармана штанов коробку с папиросами, спички и закурил, выпустив густой клуб душистого дыма в сторону собравшихся в дежурной комнате.

— Слышь, Иван, а вы что, его не обыскали? — недоуменно спросил Богодухова Бойцов. — Он вам так и дежурку спалит…

Фоменко с интересом посмотрел на Бойцова, перевел взгляд на сникшего Богодухова.

— Протокол задержания как положено оформите. С понятыми. И личный обыск, досмотр вещей — тоже. И личность его выясняйте, потом мне доложите.

— Мы тоже справки наведем, — сказал Дмитрию Ивановичу Бойцов.

— Так вы…

— Бойцов Иван Иванович, из городского угрозыска. На вокзале по служебной надобности с товарищем оказались, а тут вот эта заварушка…

— Правильно, это по-нашему, — Дмитрий Иванович с чувством пожал Бойцову руку. — Иные нос воротят, мол, не наша епархия, мы — на территории работаем, а тут, де, вотчина другая, дорожной милиции.

— Город один и республика одна.

— Точно подметил. Пойдем, однако, на свежий воздух, тут уже дышать нечем, да и товарищам не будем мешать. Богодухов, завершайте опрос пострадавших, да не забудьте с них подписи под протоколом стребовать. До свиданья, граждане Туезовы…

У входа Фоменко и сотрудники городского угро еще несколько минут разговаривали, потом Бойцов и его напарник попрощались с главным железнодорожным милиционером. Их сменил Федя Демчин, вышедший из дежурки.

— Ну что, Федор, скажешь по факту? Какие ошибки увидел при задержании? — спросил молодого милиционера Фоменко.

— Да вроде нормально все… Конешно, не обыскали… — Федор виновато опустил глаза.

— Если бы у этого «Пугачева» был, Федор, к примеру, «наган»…

— О, с «наганом»-то он делов мог натворить! Перещелкал бы нас, как куропаток!

Демчин побледнел, только, похоже, сейчас, осознав возможные последствия своевременно непроизведенного досмотра задержанного.

— То-то! А мы и не обыскали в вагоне, до дежурки довели! И я хорош — сам в пылу закрутился, — Фоменко поморщился.

— Так сразу же и непонятно было, чья сторона виновата…

— Вот и надо было досмотр одежды всем троим устроить, а потом уж препроводить в дежурку. И фельдшера вокзального вызвать сразу, чтоб засвидетельствовал все побои для протокола, как специалист, да и помощь потерпевшим оказал.

— Так я сейчас сбегаю! — дернулся Демчин.

— Сбегай, но описывайте при свидетелях, которые потом и для суда нужны, чтоб подтвердили потом все ваши действия. Сдается мне, Федор, что попалась нам рыбка непростая! И, видимо, на самом деле он такой же Пугачев, как я — Степан Разин. Нет в нем, Федя, рабочего духа, вот, чувствую, что нет! Хотя, хм… чувство к делу не приложишь, верно? Но вот, Федор, какое дело! Пока мужик из Татаурово свои показания давал, я внимательно на этого «Пугачева» поглядывал. И вот, что заметил: напрягся он! А при рассказе второго, который его по Маккавеево узнал, и вовсе губу прикусил. Ну а после, сам видел, не сдержался, сдали нервишки! Смотрите тут с Богодуховым! И поосторожнее с ним…

Фоменко сдвинул фуражку на затылок, обнажив заметные залысины, поднял голову, посмотрел на наливающуюся чернильным цветом тучу.

— Все понятно, — проговорил посуровевший Демчин. — Не сумлевайтесь, товарищ Фоменко, после фельшара мы его сразу конвою сдадим, Иван уже собирался звонить в предвариловку.

— Добре, — кивнул Фоменко и попрощался.

4

Однако утром следующего дня Дмитрию Ивановичу доложили, что задержанный вчера на вокзале за драку в пригородном поезде гражданин, назвавшийся Пугачевым, из помещения предварительного заключения ночью сбежал.

Обстоятельства побега лежали, как на ладони.

Утром на месте не оказалось и охранявшего предвариловку милиционера Дугарова. Уболтал ли его задержанный, запугал ли — чего теперь гадать. Факт, что ни того, ни другого нет. Испарились. Случившееся серьезно встревожило начальника милиции, он дал задание досконально проверить все те скудные сведения, которые имелись о «Пугачеве» со слов Туезовых, выяснить, что известно о Дугарове.

Неделю спустя показания потерпевших подтвердились: драку в вагоне «ученика» учинил никакой не Пугачев. Рабочего с такой фамилией на лесоучастках Татауровской лесной дачи в деревне Дровяной и в других поселках не числилось.

А вот некий Костя, как назвал сбежавшего драчуна младший Туезов, обнаружился. И был этот Костя действительно знаком с Георгием Бурдинским, недавно из Маккавеево переехавшим в Читу.

Бурдинский же оказался членом Народного собрания Республики, как говорили в обиходе, Нарсоба, имел славное партизанское прошлое. По описанию внешнего облика, признал в «закоперщике» Константина Ленкова. Не отрицал, что в дореволюционные времена пару раз обернулся вместе с Ленковым за спиртишком на китайскую сторону. Подтвердил и насчет партизанского стажа Ленкова, но больше ничего сообщить не смог, заявив, что уже давно Костю этого не встречал, не знает, чем тот занимается.

Фоменко лично беседовал с депутатом Бурдинским — политическое положение последнего, так сказать, обязывало определенный пиетет проявить. Двойственное впечатление осталось у Дмитрия Ивановича после этой беседы. Не мог избавиться от ощущения, что Бурдинский что-то скрывает, неискренен. Но эмоции и догадки к делу не подошьешь. И оснований не верить нет. Вполне возможно, что и на самом деле разошлись пути-дорожки бывших компаньонов-спиртовозов. Нынешнее социальное положение того и другого заметно разнится. Один — в государственных деятелях, а другой…

Дмитрий Иванович был уверен, что бежавший из предвариловки неизвестный, скорее всего, Ленков и есть. И ходит этот тип по преступной дорожке. Иначе нет никакого смысла придумывать себе новое имя при задержании, как и устраивать драку — а теперь Фоменко не сомневался, что причиной драки было опознание Ленкова Туезовым-младшим. Наконец, бежать из-под стражи. За потасовкой в вагоне стояло нечто более серьезное.

Интуиция и логика рассуждений не обманули Фоменко.

Несколько дней спустя из областной милиции сообщили, что по информации начальника 2-го, Улетовского, участка Читинской уездной милиции Блюмберга, новокукинский крестьянин Ленков Константин разыскивается по подозрению в совершении убийства и ограбления двух старателей-китайцев. Но скрылся от милиции. А по всему — птица еще та. Особенно поразительно и неправдоподобно звучал эпизод с одарением Ленковым односельчан мукой и мануфактурою.

«Выходит, не уголовник стопроцентный, а с политическим душком?» — обеспокоенно поразмыслил Фоменко и, не полагаясь на коллег из областной милиции, связался с Госполитохраной, в ведение которой входили все так называемые политические дела: контрреволюционные проявления и охрана государственной безопасности.

А там отмахнулись. Дескать, нет никаких сведений о наличии в Чите организаций анархического толка. Есть отдельные одиозные личности типа вечно пьяных бывших матросиков, но и те в тираж вышли. Анархические идеи средь забайкальского люда чего-то не приживались.

— Скажу я тебе, дорогой товарищ Фоменко, что опасения твои насчет политических запашков с анархическим ароматом совершенно беспочвенны, — замысловато, но уверенно заявил главе железнодорожной милиции заместитель начальника ГУ ГПО — главка Госполитохраны. — Видали мы уже подобную публику. Чистая уголовщина, а под политических рядится. Для бандитской солидности. Мол, не корысти замшелой ради грабим и разбойничаем, а идейные мы, нам буржуйское устройство Дэвээрии не по нутру! Удобная позиция, скажу я тебе! Алчет шушера уголовная поживы, но лозунгом прикрывается. Баламутят людей, тумана в головы напускают, а в тумане, сам понимаешь, — как в мутной водичке, — ловись, рыбка, большая и маленькая! Спору нет, не сахарная ноне житуха, особенно на селе, да и в городе население не роскошествует. Но и старые буржуйчики при наших порядках повсплывали, да и новые прорезались, на людских бедах куш наварив. Вот и представь: идет простой горожанин мимо «Даурского подворья» или другой ресторации и чего он лицезреет? А лицезреет он пир во время чумы! — ударил в сердцах кулаком по столу госполитохрановский начальник. — Что при батюшке-царе, что при атамане было и процветало! Те же рожи — жрут-пьют и не подавятся! Какое отношение к власти вырабатывается?

Говоривший задавал вопросы и тут же сам отвечал на них.

— А скажу тебе, дорогой Дмитрий Иванович, что отношение тревожное, с какой стороны не глянь. Средь населения, обнищавшего и полуголодного, больших симпатий нонешние порядки не вызывают, особенно, доложу тебе как товарищу по партии и по службе, среди партизан вчерашних, неохотно с оружием расстающихся, — попрятали ружьишки и винторезы многие! А это — сам понимаешь! — многозначительно цыкнул зубом замнач ГУ ГПО. — А с другой стороны, текущий момент таков, что жирующая прослойка обывателей прямо-таки убеждена, что мы с тобой, как и все остальные государственные люди, — навроде прислуги ихней. Охраняй, де, ихнее добро и сытую житуху! И охраняем! Охраняем!!

«Так и есть, — горько подумалось Фоменко. — Странная штука жизнь. Бились, не жался крови и жизней за свободу, за идеалы демократических преобразований, за равноправие, а пока… Бары и холопы так и остались. Сидим за дэвээровским забором, с завистью поглядывая на остальную Россию. Вроде бы и завидовать там нечему — голод и разор почище нашего, но хоть в самом деле рож этих лоснящихся нету. А может, и есть, да из-за забора не видно?..»

— …Вот я тебе и говорю, что на всей этой волне недовольства существующими порядками, — с жаром продолжал собеседник Дмитрия Ивановича, который со своими невеселыми размышлениями нить разговора чуть было не выпустил, — во всей этой мутной воде, под громкий политический лозунг, как под знамя, можно целую армию построить! И любое насилье оправдать. Грабь, убивай, воруй, наживайся! Открыто и нагло. А как приспичит — кричи, что идейный. Это же совершенно другой окрас! Это же не уголовщина, а политборьба. Не так ли, Дмитрий Иванович? При нашей дэвээровский демократии в депутаты Нарсоба избирать, а не в каталажку урку засовывать!

Впоследствии Дмитрий Иванович Фоменко припомнит эту гневную тираду госполитохрановского начальника. И укорит себя за то, что не придал ей большого значения. Поднадоели уже к тому времени митинговые словеса, а зернышко-то в словах собеседника было. Было зернышко! Проглядел. А ведь еще тогда нарсобовский депутат Бурдинский мутным показался. Сразу стоило покопаться в его занятиях помимо депутатских обязанностей. Может, и не разбежались у старых контрабандных приятелей пути-дорожки-то…

Хотя строить догадки тогда никак у Дмитрия Ивановича не получилось: круговерть текущих, каждодневных забот, новых и новых происшествий и преступлений захлестывала девятым валом. Вот и по бегству из-под стражи мнимого Пугачева — вопрос на вопросе.

Обстоятельства побега действительно ничего сверхъестественного не содержали. И попался тогда действительно Ленков. Убийца китайцев с приисков. И золотого песку Дугарову наобещал отсыпать. Уговорил. Не только выпустить его из-под замка, но и лихим делом вместе заняться.

Но история с вагонной дракой — эпизод знаковый. Это была единственная встреча — лицом к лицу — Ленкова и Фоменко. Один еще не стал главарем самой зловещей читинской банды, другой еще не возглавил борьбу с этим злом. Самые драматические и трагические страницы этой бескомпромиссной схватки были еще впереди.

Глава двенадцатая

1

Затренькал телефон.

— Фоменко у аппарата.

— Товарищ Фоменко, вас на пять часов вечера вызывает Главный правительственный инспектор.

— Совещание?

— Для личного доклада.

— Понятно, спасибо.

Вызов Главного правительственного инспектора нармилиции ДВР (так правильно называлась должность главного милицейского начальника Республики) удивил. У Николая Ивановича Колесниченко — все по полочкам. Рабочая неделя обычно по часам расписана: когда, куда, с кем, где. Время для доклада начальника железнодорожной милиции — в другое время и в другой день обозначено. Но мало ли, начальству виднее…

Колесниченко молча выслушал доклад о состоянии дел. Потом принялся подробно выяснять самое больное: сколько и почему преступлений не раскрыто в ноябре и за первую половину декабря, нарастает число «висячих» или сокращается?

Дмитрию Ивановичу похвалиться было нечем. К нераскрытым с июня до ноября двум сотням преступных эпизодов на Читинской железной дороге за последние полтора месяца добавилась еще почти что сотня. Конечно, раскрывать стали больше, если сравнивать, но это мало утешало.

Дмитрий Иванович решил, что пора готовиться к очередному разносу на ближайшем совещании, где критика стократ больней бьет по самолюбию, а начальственные слова звучат не упреками — приговором всей проделанной работе.

Громить на совещаниях Колесниченко любил, свои разгромные речи строил умело и грамотно. В нем жил незаурядный аналитик. Причем сделанный Николаем Ивановичем анализ обстановки зачастую открывал ситуацию с неожиданной стороны.

Начальственных разгонов Фоменко не боялся. Просто обидно бывало, потому как отчетливо понимал: заметного сдвига пока ожидать нельзя — милицейские кадры молоды, неопытны, очень многое в непростой милицейской службе молодежь только начинала постигать, причем зачастую — на собственных ошибках. Впрочем, как сам же Фоменко любил приговаривать, на сердитых да обидчивых возят воду и дрова.

Однако в этот раз Колесниченко отодвинул массивный кожаный бювар, в котором обычно размечал свои планы и даты предполагаемых совещаний.

— А как, Дмитрий Иванович, самому работается на «чугунке»?

Фоменко пожал плечами.

— Это на какую тему вопрос…

— То есть? — недоуменно поднял брови Колесниченко.

— Если насчет моего соответствия занимаемой должности…

— Вот от этого уволь! — засмеялся Колесниченко. — Нам на твою энергию и преданность делу жаловаться — что Бога гневить… Тьфу ты, черт! Никак не могу отучиться от этих присказок про боженьку, атеист называется! То и дело поминаю всуе! Однако от истины ты недалек.

Он помолчал, потом испытующе глянул на Фоменко.

— Есть у меня, Дмитрий Иванович, серьезное предложение к тебе. Как ты смотришь на то, чтобы городской угрозыск возглавить?

— И откуда же такая идея возникла? — нахмурился Дмитрий Иванович. — Да и, по-моему, не вакантное там место…

— Идея, как ты говоришь, возникла вот тут, — Колесниченко постучал себя пальцем по лбу. — В губкоме и с товарищами Матвеевым и Ивановым предложение по тебе провентилировал. Поддерживают, если, конечно, согласишься. Никто не неволит…

Фоменко молчал. Предложение Главного правительственного инспектора было и впрямь тем, чего он сегодня никак от Колесниченко не ожидал. Конечно, вновь заняться розыском и только розыском было заманчиво. Дмитрий Иванович в своей нынешней должности больше всего уставал не от обилия происшествий и преступлений, совершаемых по железной дороге.

Тяготило другое: львиную долю времени приходилось отдавать хозяйственным делам, обыкновенному администрированию. Иначе было просто невозможно, но Дмитрию Ивановичу уже не раз приходилось себя останавливать, когда он влезал в какое-нибудь уголовное дело не как начальник желдормилиции, а агент угро. В конкретном расследовании он чувствовал себя гораздо больше при деле, нежели в кабинете, заваленном бумагами и полном просителей, в трезвоне телефонов и в вечной нехватке времени из-за обилия заседаний и совещаний то в Главупре, то у начальника дороги, то еще где.

— Ну, чего молчишь, а, Дмитрий Иванович? — прервал его размышления Колесниченко. — Должности сравниваешь! И не сравнивай — явное понижение! Но я с тобой кругами ходить не собираюсь и уговаривать не буду. Одно скажу: обстановка в Чите требует грамотного руководства розыском. Пока никакого ощутимого толка от городского сыска не видно! К тебе обратился как к верному товарищу, по духу, по партии, по работе, на которую нас направили! Это я — не для красного словца! Ты лучше меня знаешь, что для раскрытия преступлений кавалерийские наскоки непригодны. Почему и предлагаю именно тебе сменить Гадаскина на читинском угрозыске…

— Что это — понижение, как-то не подумал, — улыбнулся Дмитрий Иванович. — Просто… уж больно неожиданно… Как понимаю, Гадаскину приговор ревсуда аукнулся?

— И не только! — ответил Колесниченко. — Суд вообще-то постановил Гадаскина считать невиновным…

— Да, только оговорил — «ввиду недоказанности»! — вставил Фоменко.

— Вот именно! — с досадой хлопнул ладонью по столу Николай Иванович. — Это же, сам понимаешь, дураку ясно! Подозреваемых в угрозыске бьют! И тон в этом задает начальник! Куда ж это годится! Чем мы в таком случае от царских сатрапов отличаемся? Ничем! Хватит уже — на полицейских зуботычинах наши деды и прадеды жили, отцам доставалось! И невиновный признается, когда бьют. Какие же это наши методы? Уверен, если доказательств собрано достаточно, никакому преступнику не выкрутиться. А если же мы не можем доказать, то метод кулака правду не приблизит. Собственно, кулак в ход идет именно тогда, когда подозреваемого припереть нечем, так? Вот в чем и беда!

Фоменко удовлетворенно кивнул. Он и сам на дух не переносил тех, кто старыми замашками создавал дурную славу новому пролетарскому делу.

2

Понятно, что героический красный партизанский командир, а ныне начальник Читинского городского отделения уголовного розыска Иосиф Гадаскин никоим образом не относился к представителям старого мира, тем паче, его карательным органам. Но чаще всего свою революционную ярость и злость на уголовщину Гадаскин выражал посредством увесистого кулака, чем поощрял на аналогичные подвиги и кое-кого из своих подчиненных.

Но не далее как в минувшем ноябре Политический Народно-революционный суд Забайкальской области рассмотрел в открытом судебном заседании дело по обвинению Гадаскина в нанесении побоев при допросе некому гражданину Шеневу, задержанному угрозыском по подозрению в грабеже.

Шенев накатал на Гадаскина жалобу, которую подтверждали и показания свидетеля Новикова. Расследование дела тянулось долго — с конца марта по август, когда его передали наконец в суд. Но и суд ничего не мог решить, так как потерпевший дунул в неизвестном направлении, тем самым себя, как грабителя, разоблачив. Потом и свидетель Новиков «стал в показаниях неуверен». Посему и вынес суд решение с формулировкой о недоказанности вины Гадаскина. Но те, кто регулярно посещал заседания суда, — а любителей поглазеть и послушать, как милицию судят, хватало, — сошлись во мнении, что попросту не смогли доказать или не хотели, но что милицейский начальник бил — сомнений нет.

Был уверен в этом, не первый день зная Гадаскина, и Фоменко. И понимал, как и многие руководители милиции, что происшедший с Гадаскиным скандал лег несмываемым пятном на всю милицию ДВР. Судили-то одного, но обыватель чесал под эту гребенку всех остальных милиционеров.

Очень долго в таких случаях нужно доказывать обратное, возвращать веру у людей в чистоту тех, кто их охраняет от уголовщины. Один синяк от милицейского кулака не только лишает «чистоты мундира», но и надолго убивает доверие к служителям закона, а то и вообще лишает надежды на то, что в этом мире можно найти справедливость. И чем любитель кулачного боя или тех же льстивых подношений «барашка в бумажке» по должности милицейской выше — тем в глазах людей больший урон делу защиты справедливости и авторитету милиции наносится.

Гадаскин и сам это понял, чувствовал себя неуютно. Посему попросил у начальства перевода из Читы. Вот на днях и определились с его назначением в Благовещенск.

А теперь Колесниченко предлагал Дмитрию Ивановичу не только сложнейший участок работы, но и взваливал на его плечи серьезную проблему завоевания городским угрозыском боевого авторитета — как грозы для бандитов и жуликов всех мастей, превративших в опасное время не только ночь, но и день столицы ДВР.

О чем можно было говорить, когда в самом центре, на Соборной площади — в полдень! — у занесенной неизвестными ветрами в далекую Читу греческой подданной Фанайлиди два молодца, помахивая в открытую револьверами, отняли меховые горжет и муфту. От заголосившей дамы шарахались прохожие, но кто же погонится за револьверщиками?!

Или, например, сегодняшний дневной случай ограбления китайца неподалеку от вокзала. Когда бы грабители на прорву товара позарились, а то отобрали саквояж с бельем, одеяло и подушки!

Впрочем, случалось и покруче. Несколько дней назад, тоже средь бела дня, бандиты бросили бутылочную гранату в фанзу китайского торговца Кун-Ен-Фуна, ранили хозяина в ногу. Ничего не взяли, просто предупредили таким способом, чтобы впредь выручкой делился, когда к нему человечка посылают, а не хватался за кухонный секач.

Ситуация поворачивалась уже совершенно нетерпимым образом: ряд читинских предпринимателей и торговцев не только не опасались скупать у преступников краденое, но не чурались и заказать у последних, что именно им необходимо… украсть! Как получилось с хищением из литейного цеха Лысьвенского мехзавода электромотора и электрических ламп на общую сумму в 300 золотых рублей!

Выплыла фамилия организатора кражи — некто Гутарев. Слух о нем шел: шайку имеет многочисленную и удалую, хорошо вооруженную, связанную с множеством наводчиков. А отличием шайки якобы являются «ряженые» налеты: любят уголовные субчики, идя на «дело», рядиться под военных и милицию.

Числа десятого октября на углу Большой и Сретенской улиц, в самом центре, ранним вечером шестеро в портупеях и шинелях, яловых сапогах и при кобурах, остановили чету Юцисов, весело возвращавшихся из цирка. Обобрали супруга и супругу до нитки, выгребли все до копеечки! Хотя, про копеечки — это не про гражданина Юциса. Отняли у него переодетые гаврики почти 100 рублей золотом! Вот и сходила парочка в цирк!

А месяц назад читинская газетка «Наш голос» прелюбопытнейшую заметку опубликовала, прочитав которую, Дмитрий Иванович долго не мог успокоиться: «До каких пор мирные селяне будут со страхом собираться в город! На трактах и постоялых дворах грабят самым наглым образом. Недавнее дерзкое ограбление на зимовье в Кадале еще раз показало, что в Читу торговать не собирайся! Злоумышленниками в открытую разграблено 6 возов на довольно приличную сумму, однако милиция не может сообщить чего-либо утешительного, хотя грабители хорошо известны. Это Костя Ленков из Куки, Павел Хмелев оттуда же, Кочерюк — с разъезда Лесного. Состав шайки около 10 человек…»

Вот и снова всплыла фамилия беглеца, устроившего в августе драку в «ученике». Интуиция тогда не подвела, и если бы не продажный караульный… Вполне возможно, что этот Ленков и тогда уже не в рядовых грабителях ходил. Со злостью вспомнилось пустое разбирательство по факту его побега…

— Я так понимаю, Николай Иванович, что решение направить меня в угрозыск — прямое партийное поручение? — спросил Фоменко у Главного правительственного инспектора.

— Правильно понимаешь, — усмехнулся Колесниченко и тут же посерьезнел. — Нам сейчас не о солидности занимаемых постов надо думать, а о важности текущего момента борьбы с преступностью. Угрозыск — самый острый участок! Ты вот погляди, до чего уже дело доходит!

Колесниченко взял со стола сколотые листы, зачитал:

«Граждане Домнинского селения Кенонской волости Читинского уезду согласно приговора общего собрания обращаются в Министерство внутренних дел ДВР со следующим ходатайством. Ввиду невозможности милиции защитить мирное население ходатайствуем о выдаче для общественной самоохраны винтовок-бердан…»

— Вот так, дорогой Дмитрий Иванович! Никакой на нас уже надежды! В общем, надо разворачиваться, а угрозыску в первую очередь. Именно ты там нужен!

— Нужен — так нужен, — просто ответил Фоменко.

— Что ж, дело за твоим рапортом. А насчет замены — не беспокойся. Есть надежный товарищ, скоро будет в Чите.

— Кто такой?

— Павел Прокопьевич Кашин. Слыхал?

Фоменко отрицательно мотнул головой.

— Товарищ надежный, проверенный, из красноярских он. Опытный путеец, организатор не из последних, в милицейском деле опыт имеет. На помощь к нам из Советской России направлен. С большим революционным стажем: еще на баррикадах Красноярской республики девятьсот пятого года пороху понюхал…

— Однако! — засмеялся Дмитрий Иванович. — И тут продумано! А как бы я отказался?

— Что же я в твоей сознательности сомневался или сомневаюсь? — засмеялся и Колесниченко.

15 декабря 1921 года сотрудникам железнодорожной милиции были объявлены два приказа. Первым — приказ Главного правительственного инспектора Нармилиции о назначении гражданина Кашина П. П. на должность начальника Управления Народной милиции Забайкальской железной дороги, а гражданина Фоменко Д. И. — начальником Читинского УР.

Вторым приказом, последним для Дмитрия Ивановича в должности начальника железнодорожной милиции, он прощался с товарищами по прежней службе:

«Товарищи труженики ж.-д. милиции! Оставляя вас на том поприще, на котором столь много наших совместных трудов и усилий, глубоко верю и надеюсь, что вы все, от начальника до рядового милиционера, зная и учитывая положение переживаемого времени нашей молодой Республикой, осознаете значение Народной милиции как Государственного аппарата и армии тыла, стоящей на страже порядка, законности, справедливости и завоеваний революции. В период нашей совместной работы вы мужественно переносили экономически-материальные нужды, считаясь с общим положением Республики. Надеюсь, что вы и впредь будете продолжать столь трудную и ответственную работу, стоя на защите интересов трудового народа. Шлю свой товарищеский привет, искреннее спасибо и пожелания ревностно и честно служить в интересах трудового народа. ФОМЕНКО».

3

Хмурый Гадаскин передавал дела новому начальнику угро.

— Тут, в сейфе, не ахти какая кипа… Все секгетные бумаги и папки у помнача Сметанина. Кликнуть?

— Погоди, Иосиф Исакович, — остановил сунувшегося было к дверям Гадаскина Дмитрий Иванович. — Ты бы мне лучше о людях поподробнее рассказал. Кто посильнее, кто послабее, из кого ядро отделения сложено?

— Ну это, товагищ Фоменко, запгосто, — Гадаскин упорно обращался к новому начальнику УР только по фамилии. — Вот с помнача Сметанина и начну. Петр Михайлович его кличут. Замечу, что по уголовному сыску еще при цагизме служил. В общем, из бывших, но каких-либо подозрений, что по этой пгичине службой нагоду манкигует, не имею. Газве что… Больно занозист. Говогун и советчик еще тот! Советы все свои газдает! Свысока эдак, мол, все вы тут пни, а я — голова…

— Ну а толк от этих советов есть?

— Бывает… — нехотя протянул Гадаскин. — Нюх у него — ничего не скажешь. И допгос так ловко снимет, что, как огехи, колятся, стегвецы! Но я его больше по учетам использую — аккугатный, почти всю кагтотеку восстановил и дополняет. Такую классификацию газвел — пгям академия! В общем, помощник по внутгенней части. А втогой помнач — по уголовному гозыску впгямую. Это Мишка Баташев. Семнадцать лет пацану, совсем, можно сказать, молокосос, но ничего, милицейское дело любит. Хотя, ежели так газобраться, пущай он и пагтизанил, но в такие годы и ставить на большую должность… Мне его свегху назначили. Конешна, товагишу Иванову, как товминистга, ясное дело, куда как виднее…

Гадаскин элементарно завидовал молодости и смекалистости Баташева. Тот действительно только что разменял восемнадцатый годок, но хорошо зарекомендовал себя еще в Верхнеудинске, где начал служить в горотделе милиции с марта 1920 года. А потом и дальше стал продвигаться по службе — получил назначение помощником начальника облмилиции.

В начале уже этого года, о столь юном сотруднике милиции прознали в Главупре. И полетела начальнику Прибайкальского управления Лагошному грозная депеша за подписью тогдашнего начальника Главупра Щеголева:

«В числе сотрудников вверенной Вам областной милиции состоит Михаил Степанович Баташев, имеющий от роду всего лишь 17 лет. Назначение на такую солидную и ответственную должность несовершеннолетнего недопустимо, и я отношу это к незнанию Вами самых элементарных понятий о службе, поэтому предписываю немедленно сместить Баташева с означенной должности и проверить, нет ли еще в числе ответственных работников не соответствующих своему назначению».

Через неделю, уязвленный таким разносом Лагошный ответил почти телеграфным стилем: «Доношу, что за назначаемых мною сотрудников ответственность несу лично я. Тов. Баташев как незаменимый работник смещен быть не может».

Зато вот Щеголева из больших начальников вскоре убрали.

История докатилась до Иванова. Будучи в Прибайкалье по служебным делам, товминистра поинтересовался, что это за такой ценный кадр. И не разочаровался, побеседовав с юным милиционером. Больше того, в сентябре дал указание откомандировать Баташева для укрепления кадров Читинского уголовного розыска.

— Ты не язви, давай по делу, — остановил Фоменко Гадаскина.

— Да уж… Ну и вот, стало быть, командигы-начальники в отделении закончились, а остальные силы — десять стагших агентов и полтога десятка младших. Последние почти все попарно за стагшими закьеплены. Из последних выделю пятегых — Гагифулина, Ашихмина, Володина, Явогского и Леоновича. Это гебята кьепкие, сегьезные, хватка на гозыск имеется. Но за ними, товарищ Фоменко, нужон глаз! Они без постоянного контголю могут свою ушлость так газвить, что потом за эту бгатву наполучашь кгенделей!

— А что же остальные старшие агенты? Арсентьев, Бояршинов, Васин… — Дмитрий Иванович пробежал глазами по списку сотрудников отделения. — Или, вот, Бойцов. Знаком немного, в августе на вокзале при одном происшествии познакомились накоротке. Что за работник?

— А каких нам габотников из-за канцелягских столов пгисылают? — скривился Гадаскин. — Из областной упгавы огелик пожаловал. В помощниках у Василь Михалыча Сокол-Номоконова ходил. Тот же — душа добгая. А когда Василь Михалыча товагищ Антонов сменил, тут-то и окончилось адъютантство! Товагищ Антонов этого Бойцова вскогости и наладил от себя. И я товагища Антонова понимаю — у Бойцова характер неуживчивый. Не Бойцов, пгям, а петушок бойцовый!

Гадаскин засмеялся, но тут же смех оборвал.

— Много умничат! Они со Сметаниным — два сапога пага! Хотя у меня тута уже подобтесался малость, фогсу поубавил! Не до бумажек ноне, пущай побегат, канцелягист! А то, ишь, с каким заявлением к нам нагисовался — не сгаботался, де, глядите, фон-багон, с товагищем Антоновым!..

Фоменко смотрел на брызгающего слюной Гадаскина и с сожалением думал о том, что в людях могут ошибаться даже такие проницательные, умудренные жизненным опытом люди, как Гадаскин.

4

Антонова, чью фамилию с уважительным «товарищ» в который раз восторженно повторял бывший начальник угро, Дмитрий Иванович еще по Владивостоку помнил.

Родом Николай Николаевич Антонов был из крестьян Астраханской губернии. Но еще пареньком перебрался с волжского юга в Восточную Сибирь, оказался в Чите, где довольно прилично освоил слесарное дело. Из-за чего на фронт в 1914 году не попал, а до весны семнадцатого работал разметчиком в токарном цехе железнодорожных мастерских на Чите-I, понятно, имея бронь.

После мартовской вести о свержении Романовых влился в читинскую ячейку партии социалистов-революционеров, к октябрю имел уже все, что оказалось немаловажным обстоятельством, когда установилась власть Советов.

Антонова делегировали на первый съезд рабочих, крестьянских, казачьих и бурятских депутатов, где избрали председателем Читинской контрольной палаты. Так он и председательствовал — до падения советской власти, а потом в одиночку скрывался по знакомым в Прибайкальской области.

Но ухо держал востро! Когда объявили ДВР — объявился во Владивостоке с мандатом Дальбюро РКП (б). Оказалось, что в 1919 году политические взгляды поменял кардинально.

Впрочем, после известного эсеровского выступления в Москве и мятежа его однофамильца на Тамбовщине смена ориентиров была жизненно необходимой! А так как от Москвы до Верхнеудинска далековато, то партийную проверку прошел вполне сносно — сыграл свою роль и читинский политический багаж.

И получил Антонов мандат коменданта во владивостокских делегациях по объединению ДВР. Конечно, вскоре оказался в столице Республики, уже имея в чиновничьих кругах репутацию умелого хозяйственника и организатора.

Потому, месяц с небольшим откомандовав учебной командой милиционеров при Главупре милиции, Антонов получил соответствующее назначение. Увидев хозяйственную хватку и разворотливость Антонова, тогдашний министр внутренних дел Знаменский, тоже, кстати, месяц как вступивший в должность, утвердил Николая Николаевича начальником отдела снабжения Главупра милиции, за две недели до этого переведя его из учебной команды на должность секретаря Главного управления. Уж очень понравилось министру, как Антонов в течение дня выполнил его предписание об освобождении квартир в доме Полутова на Большой улице, куда въезжало Министерство внутренних дел.

Чего нельзя было отнять у Антонова, так его поразительного умения заводить личные знакомства с нужными и полезными ему людьми. Качество немаловажное для снабженческой работы. Беда лишь была в том, что все эти знакомства и связи Антонов максимально использовал для того, чтобы в наиболее выгодном свете показать себя в должности.

Очень скоро он солидно оснастил добротной мебелью и канцелярскими принадлежностями кабинеты руководства Главного управления, не забыв и себя любимого. Даже умудрился выбить под себя мотоциклет «Пежо» с коляской-лодкой, важно восседая в которой, экипированный в скрипучую кожаную куртку и мотоциклетные очки-консервы, днями разъезжал по своим надобностям, повелительно покрикивая на коренастого водителя фырчащего чуда.

В присутственных местах и кабинетах самых различных ведомств фигура милицейского снабженца стала узнаваемой. Как по мотоциклету и хромовой куртке, так и по желтой кожи пухлому портфелю, из которого для нужного человека милейший Николай Николаевич мог извлечь приятный сувенирчик, вроде блокнота мелованной бумаги, а то и самописного пера. Как же отказать приятному просителю, тем паче, что документы, которые он предоставлял, всегда были сопровождены необходимыми визами, а чересчур серьезные вопросы по снабжению подчиненных Главупру милицейских сил амуницией, продпайками, оружием и боеприпасами Антонов если и ставил, то так, для проформы, не настаивая. Нараставшая нехватка самого элементарного и жизненно важного в обеспечении народной милиции была в какой-то мере и результатом равнодушия Антонова.

И если начальники периферийных милиций — Прибайкальской, Приамурской и других, уездных и областных, — мало что об этом знали, то в Чите «деятельность» Антонова была на виду.

Сколько раз обивал пороги у главного снабженца тот же Сокол-Номоконов, но слышал только одни обещания, а то и упреки, что, де, не понимает «сложного текущего момента».

Наконец терпение у старого партизанского вожака иссякло, и в середине июня он обратился с докладом к начальнику милиции ДВР — Главному правительственному инспектору Н. И. Колесниченко.

«В некоторых местах области сотрудники милиции совершенно не получают ничего, они и их семьи целыми месяцами не видят хлеба и буквально ходят голодные, голые и босые, что приводит к малой трудоспособности в борьбе с уголовной преступностью и к.-р. (контрреволюционными. — Авт.) шайками, оперирующими по всей области, — с болью и горечью докладывал начальник Забайкальской облмилиции. — Особенно серьезную работу милиции приходится вести со спекулянтами, которые будучи хорошо вооружены, имея отличные средства передвижения, являются опасными врагами трудового населения и представляют для плохо вооруженной и пешей милиции слишком неравную силу, бороться с которой при современном состоянии милиции немыслимо. Приходится удивляться, как сотрудники подведомственной мне милиции пережили суровое зимнее время и не разбежались, бросив службу. Это, я полагаю, можно объяснить тем, что сотрудники милиции в большинстве бывшие бойцы-партизаны, привыкшие ко всякого рода лишениям и учитывающие тяжелое финансовое экономическое положение Республики…»

Колесниченко вызвал к себе Сокол-Номоконова и Антонова. Состоялся шумный и неприятный разговор, закончившийся тем, что, наслушавшись изворотливых доводов снабженца, которые, как оказалось, вполне Колесниченко удовлетворили, возмущенный Василий Михайлович обозвал снабженца большим демагогом и хлопнул дверью. Точно подметил! Щегольнуть революционной фразой бывший эсер любил и умел.

Без последствий эта история не осталась. Постоянное стремление Василия Михайловича к максимальной самостоятельности, его неумение и нежелание подстраиваться под начальственное мнение, а порой и упрямство, привели к тому, что назавтра Колесниченко снова вызвал Сокол-Номоконова, резко отчитал за вчерашнее, припомнив все ошибки и промахи, обидно попрекнул и рядом малограмотных решений.

Чувствуя, как в груди забухало, защемило сердце, Василий Михайлович тут же попросил у Колесниченко отпуск, который и был ему разрешен незамедлительно: в этот же день Колесниченко подписал приказ: «Начальника Забоблмилиции гражданина Сокол-Номоконова В. М. полагать в месячном отпуске с 15 сего июня».

За себя Василий Михайлович оставил своего помощника Бородина, но буквально через две недели, не сказав Сокол-Номоконову ни слова, Колесниченко известил председателя Забайкальского облнарревкома, что министром внутренних дел издано предписание № 1827, согласно которому должность временно исполняющего обязанности начальника областной милиции с 29 июня 1921 года занял товарищ Антонов Н. Н., рекомендованный губкомом РКП(б), а представленного Сокол-Номоконовым Бородина министерство не утвердило.

Как этот вопрос «провентилировал» в свою пользу Антонов, история умалчивает, но что в двадцатых числах он летал на своем мотоциклете то в Минвнутдел, то в губком РКП — факт. И рыбалить с заведующим общим отделом губкома на Кенон ездил. Видимо, на берегу пригородного озера вопрос и решился.

Такого Василий Михайлович перенести не мог. Крепко выругался, узнав о состоявшемся назначении, и ни минуты не колебался — накатал рапорт. Так, мол, и так, ввиду игнорирования моего мнения, а также по состоянию здоровья, не считаю возможным…

На сей раз бюрократическая машина еще проворнее сработала. Колесниченко 5 июля вызвал старого партизана и сухо объявил, что его прошение будет удовлетворено. А уже 14 июля был издан приказ № 25, согласно параграфу 2 которого начальник Забайкальской областной милиции гражданин Сокол-Номоконов В. М. увольнялся согласно прошению от должности и вовсе от службы по нармилиции.

Все это произошло как раз по приезде Фоменко в Читу и поначалу было им отнесено к проводившейся в милиции чистке, на которую нацелил изданный начальником милиции ДВР 11 мая 1921 года приказ № 15: «произвести полную реорганизацию милиции с отстранением от службы всех лиц, явно несоответствующих своему назначению, и подобрать сотрудников как командного, так и рядового состава, вполне удовлетворяющих требованиям службы…»

Когда, например, Дмитрий Иванович вступил в должность начальника железнодорожной милиции, его предшественника В. И. Пестрых уже уволили, еще 1 июня «по семейным обстоятельствам», а заодно, в тот же день, был уволен со службы и помнач железнодорожной милиции Авраменко. В милиции на «чугунке» до такой степени вычистили командные кадры, что Главупру пришлось временно назначить сюда для руководства помощника начальника Читинской гормилиции, у которого Дмитрий Иванович и принимал дела.

Теперь, почти за полгода работы в Чите, Фоменко достаточно хорошо разобрался, кто чего стоит в милицейском руководстве.

Не раз приходилось встречаться по соприкасающимся делам и с Антоновым. Из общения с ним Дмитрий Иванович вынес стойкое убеждение, что Антонов — явный пустозвон, в глубину проблем вникать не любит, предпочитает руководить из кабинета, но отчеты в Главупр составляет бойкие.

Поэтому Дмитрий Иванович старался общаться с ним поменьше, да и Антонов, словно чувствуя это, к тесному знакомству не стремился.

Однако у руководителей МВД Антонов был в явном фаворе, что поначалу чрезвычайно изумляло Фоменко. Когда Главного правительственного инспектора нармилиции Колесниченко командировали в Гродеково для руководства ликвидацией остатков банд Семенова, бежавших из Забайкалья, на полтора месяца исполнять обязанности Главправинспектора поставили Антонова.

Скорее всего, тогда и приблизил Антонов к себе Гадаскина, тоже любившего щегольнуть своей начальственной принадлежностью и склонного к дешевым эффектам, как и бойким рапортам, ради чего он и выколачивал из подозреваемых нужные показания.

Дмитрий Иванович внимательно выслушал Гадаскина, но ничего ценного из его характеристик сотрудников отделения не извлек. Все остальное в принципе было уже обговорено, посему распрощались — ничто не связывало.

Фоменко остался один в своем новом кабинете.

Глава тринадцатая

1

От железного бока круглой и высокой голландки приятно тянуло теплом, и кипы бумаг на столе уже не вызывали большого уныния. Дмитрий Иванович углубился в документы.

В одном из сентябрьских рапортов мелькнула знакомая фамилия — Ленков! Сообщалось, что в ночь на 22 сентября шестеро бандитов, «имея при себе огнестрельное оружие, открытой силой напали на помещение Главсанупра» — Главного санитарного управления Республики, разоружили под угрозой расстрела часовых и взломали кассу, где хранились ценности, но ничего взять не успели, так как один из охранников, которому, как оказалось, Ленков был знаком по Куке, выкрикнул его фамилию, после чего налетчики скрылись, похитив лишь у одного военнослужащего револьвер.

«Однако действует этот Ленков-Пугачев с размахом, — подумал Дмитрий Иванович, вспомнив ноябрьское газетное сообщение о нападении на Кадалинское зимовье. — Нагло орудует и масштабно, не отдельных прохожих грабит — на большую добычу зарится!..»

Пролистал рапорта агентов и сводки происшествий дальше, но больше пока эта фамилия, звучащая, как казалось Дмитрию Ивановичу, прямым укором в его адрес, в бумагах не встретилась. Выходит, действовал Ленков по-прежнему безнаказанно. А что действовал — в этом Фоменко не сомневался.

— Разрешите, товарищ начальник! — раздался звонкий голос, и на пороге выросла молодцеватая фигура. — Помнач Баташев. Разрешите доложить?!

— Оглушил! — мотнул головой Фоменко. — Здравствуй, Баташев. Слушаю.

— Товарищ начальник! По пятому участку у нас «чэпэ»! — вытянувшись в струнку, отрапортовал паренек.

— Докладывай, что случилось? Проходи, садись. Да, проходи! Что ты, как в строю, застыл? Или это бывший начальник приучил во фрунт стоять?

— Так точно, — смущенно проговорил, опустив голову, Баташев.

— Ясно… Что ж, воинская дисциплина — дело хорошее. Но и сам запомни, и другим передай — у меня правила другие. Разгильдяев и нерях не люблю, но в струнку тянуться, так думаю, не в кабинете надо, а когда на строевой смотр выстроят. И еще, — Фоменко скосил глаза в лежавший на столе список. — Имя-отчество мое Дмитрий Иванович, а тебя Михаилом Степановичем величают? Учитывая нашу разницу в возрасте, не против, если буду только по имени звать, а, Михаил?

— Да что вы! — запунцовел Баташев от удовольствия.

— Ну а теперь рассказывай по порядку, что произошло?

— Вчера вечером, в районе противочумной станции старшим агентом Бойцовым и милиционером Пашковым был задержан подозрительный гражданин. И лицо показалось знакомым, и подозрение было на участие в грабеже: как раз, Дмитрий Иванович, обратились крестьяне из Угдана. Ехали на двух подводах, а их остановили налетчики в масках, отобрали продукты и деньги. Вот подозрение и пало на этого. Доставили его в пятый участок уездной милиции для допроса. И тут Бойцов его окончательно и признал! Это, говорит, бандит по фамилии Ленков, который в августе сбежал из предвариловки, когда был задержан на вокзале, за драку, но назвался чужой фамилией…

— Пугачевым!

— А вы откуда знаете?! — ошарашенно уставился на Фоменко Баташев.

— При мне это было. Разбирался я еще с ним. Здоровенный такой парень, истинный битюг, шея — ого-го! Бычья! Разве что круглых щек не наел. Так?

— Бойцов так и обрисовывает. Ну и, значит, тогда то, этого Ленкова, в холодную до утра он поместить приказал…

— Куда-а?

— В холодную… Дед, у которого я комнату снимаю, — пояснил Баташев, — так кутузку называет, по-старорежимному. Вот и я по привычке повторил. А в самой этой камере и не холодно, никто там задержанных холодом, как тараканов, не морит…

— Михаил, ты мне про этого Пугачева-Ленкова доскажи.

— Виноват! А про этого задержанного дальше — вообще чудеса! Сбег он, но так чудно!

— Опять сбежал! — ударил кулаком по столу Фоменко. — Ты погляди! Ловкач! Вот варначья душа! И как он в этот раз навинтил? Ведь не в темном лесу — из подвала уездной милиции! — Фоменко только сейчас сообразил, что пятый участок располагался там же, где и уездное управление, на углу Благовещенской и Зейской, арестное помещение было общим.

— В том-то все и дело! — с жаром продолжил Баташев. — Об этом Бойцов мне особливо наказал доложить. Поместили в подвальное помещение, двери дубовые — тараном не пробьешь! Конвоиры у входа! Ну и, так как в участок доставили задержанного уже к полуночи, то и заперли в камеру до утра.

Баташев перевел дух.

— …Но и часа, Дмитрий Иванович, не прошло, как он сбежал! Выкрутил на двери здоровенные болты — представляете! — и рванул из подвала во двор, а потом как сиганет, прямо на глазах у всех, кто в дежурке был, через забор!.. Но Иван… то есть старший агент Бойцов, усматривает пособничество. Злой умысел!

— Так, так, так! Почему?

— Там на двери, говорит, такие болты, что никак не мог он их выкрутить! Опять же когда милиционеры начали в него стрелять, так у одного осечка, а у другого и вовсе в револьвере барабан заклинило! Прям, как ведьма помелом провела!

— Интересные наблюдения… — задумчиво проговорил Фоменко. — М-да!.. Ты, Миша, как появится Бойцов, направь его ко мне.

— Так точно, — кивнул Баташев.

Добавил, чуть помедлив:

— Дмитрий Иванович, Бойцов — мужик серьезный, с понятием, так что напраслину, тем паче, на своих, наводить не будет, не такой он человек. Если же столь серьезные опасения высказывает, значит, есть зацепочки. Думаю, надо приглядеться к тамошним ребятам… Понятно, так, чтобы подозрением не оскорбить. И так все на взводе от этого «чэпэ»…

Когда Баташев вышел, Дмитрий Иванович подумал, что из этого парнишки вполне получится стоящий сотрудник уголовного розыска. А что молодой — так это быстро проходит…

Прибывший через час Бойцов подробно доложил Фоменко все обстоятельства побега преступника. Вспоминая облик Ленкова, оба не могли отрицать, что силушкой он обладал, конечно, богатырской, но явно не она выручила беглеца.

Иван Иванович Бойцов, докладывая новому начальнику обстоятельства происшествия и свои выводы, не скрывал радости от назначения Дмитрия Ивановича.

А Фоменко, побеседовав с Бойцовым, узнал, что на работу в уголовный розыск тот попросился сам. Рапорта о переводе на боевую работу он и раньше Сокол-Номоконову писал, но тот отказывал. Непросто складывались отношения Бойцова и Сокол-Номоконова, но помощника он ценил. Антонов же постарался убрать из областного управления тех, кто начинал с Сокол-Номоконовым, поэтому рапорт Бойцова удовлетворил, чему Иван Иванович был рад. Под началом Антонова работать ему не хотелось.

Однако оказалось, что Гадаскин в повадках с Антоновым схож — ему тоже люб был тот, кто глядит начальству в рот. Но здесь, в угро, хотя была живая работа. Иван занимался с конкретными преступниками, а не утопал в бумагах.

Но что не нравилось, и об этом он Гадаскину уже высказывал, так то, что сотрудники угрозыска работали, как пожарная часть — выскакивали на уже совершенные преступления, а загодя, с упреждением, на возможных преступников выходить не умели. Линии на создание и расширение сети добровольных помощников среди жителей, не говоря уже о преступной среде, в отделении не проводилось.

Отдельные попытки в этом направлении со стороны Бойцова или Сметанина погоды не делали. Поэтому зачастую сыскари тыкались слепыми кутятами в очевидные вещи, били по хвостам. Не занимался розыск и изучением состава сотрудников милиции, хотя логика подсказывала, что не все милиционеры честно и преданно исполняют свой служебный долг. Примеры тому случались. Так было и в этот раз.

Только еще не скоро станет известно уголовному розыску, что никаких болтов задержанный из дубовых колод не выкручивал, а сделали это уже продавшиеся к тому времени бандитам, и именно Косте Ленкову, милиционеры пятого участка Читинской уездной милиции Яшка Гаврилов, которого так в шайке и прозвали — «Яшка-милиционер», и Мишка Самойлов, с немудреной кличкой «Мишка».

Если первый из предателей, личность бесцветная и трусливая, оказался мало на что в уголовном плане годен, разве что быть в шайке на подхвате (эту роль он и выполнял, участвуя с Ленковым в сентябрьском налете на Главсанупр), то второй — Самойлов — одна из самых одиозных фигур бандитского сборища Ленкова. По-собачьи преданный главарю, кровавый садист и душегуб, жадный до наживы и не брезговавший никакой добычей. Тень Константина Ленкова…

2

Попался в этот раз Ленков из-за собственной успокоенности. Привык, что последнее время все ему с рук сходило. После неудачного сентябрьского налета на Главсанупр, избегая ареста, Ленков, по совету Бизина, город покинул. Но не для того, чтобы затаиться на время. Старый «компаньон» передал Косте кое-какие свои связи в преступном мире Читы, в том числе посоветовал приглядеться и к тем людишкам, с которыми в тюрьме сидел. Некоторых из сокамерников Бизина тоже вскоре выпустили, и они были непрочь вновь заняться, но уже более удачливо, кражами и налетами.

Вот со старыми и новыми дружками Ленков и вышел в «рейд». Партизанская терминология очень ему нравилась.

Всемером, а где-то и десятком, ленковская команда начала курсировать по Даурской железнодорожной ветке — от Борзи до Маньчжурии, потом перебралась в верховья Ингоды (места все знакомые, партизанские!), порыскала вдоль тракта Петровский Завод — Кяхта.

Братва в шайке, в зависимости от конкретного маршрута, менялась, но в этой цепи налетов и грабежей оставались все время с Костей его постоянные напарники — Сенька Косолапый (он же Вальков Сергей, он же Горшков Семен) и «Яшка с чубом» — двадцатидевятилетний верзила с темными рыжими усами, таким же кучерявым чубом, откликающийся сразу на две фамилии — Шевченко-Певченко.

Осенний «рейд» оказался для бандитов богатым: взяли более 10 тысяч рублей золотом, что же касается самого разнообразного товара, то его с лихвой хватило оделить всех участников ограблений и убийств. Золото и драгоценности Ленков забрал себе.

Через девять месяцев на допросе у следователя Сенька Косолапый покажет: «Во время рейдов по Маньчжурской ветке и на Кяхту нами совершено 25 убийств…», а Яков Певченко-Шевченко дополнит: «По городу Чите и Читинскому уезду я участвовал в 32 случаях убийств и ограблений…»

Ограбление крестьян на Кадалинском зимовье было одним из рядовых с точки зрения Ленкова эпизодов его лихого бандитского вояжа. Муку с разграбленных крестьянских возов сменяли на водку и спирт, устроили гулянку, а пару телег Костя послал с Пашкой Хмелевым, памятуя о былом фуроре, снова в родную деревню, мол, не забывает атаман партии анархистов земляков!

Слухи о Костиных «подвигах» катились не только по родной ему Новой Куке. Преувеличенные, обросшие живописными подробностями, они доходили и до Кирюша Гутарева, которому такая большая удача по-прежнему не светила. Он злился и искал солидное «дело».

Накапливались сведения и в уголовном розыске. Однако до прихода туда Фоменко мало кто задумывался над сопоставлением скудных и отрывочных данных. Сегодня, в свой первый рабочий день, он уже несколько часов сидел над рапортами и сводками. Картина вырисовывалась удручающая.

Не умели еще молодые сыскари анализировать поступающую информацию. Да и ее источники были самые ненадежные, случайные. Неважнецким было и взаимодействие городского отделения уголовного розыска с участками милиции. При Гадаскине, видимо, мешал еще и его гонор, мол, чего там могут без нас сделать! С другой стороны, обратившись безрезультатно пару раз за помощью в городское управление или угрозыск, иной начальник участка махал рукой и пытался все свои проблемы решать самостоятельно, автономно.

Анализируя обстановку, Фоменко видел: надо в корне менять тактику розыска, приучать сотрудников к целенаправленной, планомерной работе, налаживать тесное и четкое взаимодействие с участками милиции, определить группы, которые бы набирали опыта в раскрытии конкретных видов преступлений — краж, убийств, вооруженных налетов. Тщательного внимания требовали шалманы, притоны, другие злачные места, которых в столице Республики становилось все больше, особенно таких, где курился тяжелый опиумный дым, где ширялись морфием и укрывали краденое. А для контроля за всей обстановкой нужна была помощь населения и сеть осведомителей погуще…

В двери постучали. Вновь заглянул Баташев.

— Товарищ начальник, хм… Дмитрий Иванович, Бойцов у вас был, доложил?

— Да, спасибо, Михаил. Кстати, заходи-ка, есть для тебя задание.

— Слушаю внимательно.

— Насколько, Миша, располагаем мы возможностями знать обстановку, я имею в виду, так сказать, наши подсобные силы?

— Особых нет, по мелочи. А… Мы и этим распорядиться не можем! — с безнадежностью махнул рукой Баташев. — Вон уж, сам Гадаскин приобрел себе осведомителя, мол, он его на больших рыб выведет. Тот ему как-то дает сигнал о краже на складах Нобеля, а Гадаскину некогда было, его как раз в суд таскали, ну, вы знаете. Так все впустую и прокатило! А еще он же, этот осведомитель, раньше сообщил о партии контрабанды. Накрыли мы ее! Ну а так, больше ничего особого…

— А что за человек?

— Цупко Филипп. Бывший каторжник. Двенадцать лет отдубасил на Сахалине за убийство жены. Теперь сошелся с одной бабой. Она арендует постоялый двор в Песчанке. Мы там периодически заставу держим. Он, конечно, уголовный мир знает, но мало чем про других мазуриков делится. Говорит, что отошел от этих дел, хотя… Варначья душа. В общем, темная лошадка…

— Договаривай, договаривай!

— Прямых улик у меня нет, но носом чую: закладывает этот Цупко тех, кто ему помеха, конкурент. Да и по мелочовке все больше. Ни по одному серьезному делу информации не имеет, одни слухи передаст, а зацепочек…

Баташев разочарованно развел руками.

— А скажи мне, Михаил, не в курсе ты, как Гадаскин его в осведомители записал?

— Да я, практически присутствовал при этом, Дмитрий Иванович! Тут ведь какой казус вышел… Был сигнал, что Цупко замешан в краже овса. Ну мы учинили обыск, но вместо овса нашли винтовку. Я, по правде сказать, при разговоре Гадаскина с Цупко не присутствовал, но думаю, что Иосиф Исаакович его на винторезе и прихватил, мол, раскручу на полную катушку. Хотя…

Баташев задумался на мгновение, пожал плечами.

— По моему мнению, сильно этой винтовочкой Цупко не прижмешь. Он же сразу сказал, что винтовку ему на сохранение большой человек оставил. Георгий Бурдинский, депутат Нарсоба…

— Погоди, погоди… Бурдинского, говоришь, винтовка? М-да… Не много ли совпадений?..

— Вы про что, Дмитрий Иванович?

— Потом об этом, потом… Еще проверить надо… Но вот что… Пока с этим Цупко ничего не предпринимайте. Обдумаем все, посмотрим… За постоялым двором в Песчанке установите наблюдение. Он там постоянно живет?

— Чаще в доме на Новых местах.

— И там посматривайте, когда бывает…

— А что все-таки случилось-то? — недоуменно переспросил Баташев.

— Миша, Миша! — покачал головой Дмитрий Иванович. — В нашем деле излишнее любопытство, да еще не ко времени…

— Понял… — смутился помощник.

— Не обижайся, — мягко проговорил Фоменко, — но это пока и не секрет, а так, одни догадки. Но и сам приучайся к рабочей конспирации, и ребят учи этому.

— Понял…

— Хм, хорошо, что понял. Ладно… Теперь о задании, Миша. Побывай завтра у начальника тюрьмы Григорьева, я ему звонил, он обещал выборочку сделать о бывалых уголовниках, которых задержали за последнее время. Присмотрись, побеседуй. Сам знаешь, сколько у нас «висяков».

Баташев сокрушенно вздохнул.

— Меня, Дмитрий Иванович, особенно групповые беспокоят. Неделю назад небольшая, но хорошо вооруженная группа бандитов на постоялом дворе «Половинка»…

— Это который между станциями Атамановка и Кручина?

— Он самый… Этот постоялый двор потому так и называют, что как раз на половине пути стоит. Сорок человек постояльцев напрочь обчистили! Но, ладно, в этом случае картина ясная — чистой воды разбой! А вот история с татауровской кассой… Полная темнота!

— А разве не уездная милиция с областной по этим делам работают?

— Я не знаю, Дмитрий Иванович, как Антонов уболтал Колесниченко, но оба дела нам передали. Вот я и говорю, что грабеж на «Половинке» хоть еще свежий более-менее, а татауровскую кассу бандиты полтора месяца назад, тридцатого октября, взяли. Ищи-свищи ныне…

— А почему ты решил, что кассу потребителей кооперации Татауровской лесной дачи взяли бандиты? Я слышал, там кассир замешан? Признался, сидит сейчас в камере предварительного заключения Читинской тюрьмы. Я, правда, насчет подробностей пока не в курсе.

— Сознаться-то он сознался… Только деньги неизвестно куда делись… Мямлит всякую ерунду… Боится он чего-то. Наговаривает на себя, но как-то бестолково…

— Что ж, будем разбираться. Тем более, поработай у Григорьева в тюрьме. Зацепочки нам нужны, ниточки в уголовную среду…

— Понял!

— Ну, ты заладил! — засмеялся Фоменко. Смущенно заулыбался и Баташев.

— Товарищ начальник! — в дверь просунулась голова в лохматом треухе. — Тут такое дело, здрасьте!

— Кто вы? Хоть бы представились! — все еще смеясь, сказал Фоменко.

— Младший агент Долгов Георгий! — бойко отрапортовала голова.

— Слушаю вас, младший агент Долгов!

— Тут такое дело, товарищ начальник, — повторил, втиснувшись наконец в двери, этот самый Долгов, нескладный, одетый в донельзя потертый овчинный полушубок непонятного цвета, когда-то бывший коричневым или желтым. — Лошадь к нам приблудилась!

— Сама? — ехидно спросил Баташев.

— Истинный крест! — выпучил глаза Долгов.

— Ну так поставьте ее на фуражное довольствие, но сначала оприходуйте! — ситуация смешила Фоменко.

— Это само собой, — степенно кивнул Долгов, но на его простоватом лице отразилась целая гамма тяжелых размышлений. — А вот какое теперя ей имя дать? Да и будет ли на него откликаться?

— Вот так задача! — пуще прежнего залились оба — и Фоменко, и Баташев.

— А как же, задача! — обиженно посмотрел на своих начальников младший агент. — Я уж все перебрал, но какая кличка на ум не придет, уже, оказывается, есть с такой кличкой какая-нибудь милицейская лошадь!

— Назови ты ее Блудная! — посоветовал сквозь смех Баташев.

— Блудная? Так она, это… Конь!

— Ну, тогда — Блудный! — встрял уже Фоменко.

— И верно, как это я не додумался! — восхищенно вымолвил, глядя на нового начальника, Долгов и исчез за дверью.

— Силен! — только и проговорил Фоменко, переводя дух.

На такой забавной ноте закончился первый рабочий день Дмитрия Ивановича на новом месте. Идя домой, он еще раз с улыбкой вспомнил забавный эпизод с младшим агентом Долговым, а потом вновь переключился на невеселые размышления о работе.

От вокзала всего два квартала до Иркутской, где Фоменки сняли квартиру, состоящую из кухни и двух комнатенок, в деревянном бараке железнодорожников, что показалось заметным облегчением жизненных условий по сравнению с житьем в «хоромах» — тесном и холодном вагончике на путях. Но шагалось на этот раз Дмитрию Ивановичу долго.

Где-то неподалеку, на серебрящихся под светом станционных фонарей нитках рельсов пыхтел в темноте паровоз-маневрушка, перекликались простуженными голосами рабочие — сцепщики и обходчики. Звонкие постукивания молоточком мешались с надсадным кашлем и крепким словцом. В морозном ночном воздухе звук расходится чисто и далеко.

У темного барака, с вросшими в землю окнами и от этого кажущегося вовсе приземистым, Фоменко присел на приткнувшуюся к завалинке скамеечку, заиндевелую, мгновенно пробравшую холодом. Поежился, зябко поводив стриженым затылком по овчинному воротнику бекешки. Вроде бы и в тепло хотелось, но так сладко свежего воздуха глотнуть после целого дня в пропитавшем все помещения угро махорочном духе.

Несколько минут сидел, ни о чем не думая, смотрел под ноги, на утоптанный у скамеечки, почерневший от сажи и усыпанный скорлупками от кедровых орешков снег. Потом откинулся назад, загляделся на звездное небо. Сколько их, таких же планет, как Земля? И что же, там, за миллионами верст, тоже такие вихри веют?

Дмитрий Иванович улыбнулся в усы, представив, как где-то в иных мирах вот так же сидит на скамейке и слушает ночную «чугунку» его коллега, с головой, распухшей от впечатлений и проблем первого дня работы в угрозыске. Впрочем, а что такого необычного произошло сегодня? Или дела в приморском розыске по-другому складывались? Не боги горшки обжигают…

Мысли перескочили на давнего, летнего знакомца. Ленков… Занятная фигура вырисовывается на горизонте. Да, видимо, далеко не пешка. Мелкого уголовничка из подвала уездной милиции спасать не будут…

Дмитрий Иванович вспомнил крепкую стать вагонного драчуна, его быстрое превращение из робкого лесного рабочего Пугачева в наглого гопника, покуривающего папироску за решеткой вокзальной дежурки… Артистические задатки, несомненно, присутствуют. Непрост хлопчик…

3

Хлопчик уже давно был непрост. Непроглядное пока для уголовного розыска «татауровское дело» стало украшением ленковского осеннего «рейда».

В полдень 28 октября шестеро верховых миновали Черновские копи и подались на запад по Ингодинскому тракту.

Впереди ровной рысью ехали Ленков и Самойлов, за ними трусили Сашка Милославский с Лешкой Сарсатским — старые дружки Кости, чуть поотстав, — Яшка Гаврилов и Георгий Ощенков, сорокасемилетний суетливый мужичок, которого жизнь каким-то образом занесла из Тобольской губернии в Забайкалье лет десять назад.

Ощенков осел в читинских Кузнечных рядах, потом свел там знакомство с Ленковым, но до сей поры на дело с ним не ходил, только помогал краденные в городе вещи менять у селян на продукты. А еще снабжал по необходимости членов шайки подложными документами, выправленными через своих знакомых в городских учреждениях. Чиновников-знакомцев за бумажные услуги успешно подкармливал теми самыми продуктишками.

Именно Ощенков в конторе лесничества, куда его занесло за одной обещанной ему бумажкой, подслушал разговор двух служащих. Для конторских беседа была самая обычная, о предстоящей выплате жалованья рабочим. Но Ощенков скумекал свое и сообщил Косте, что можно без шума взять большую сумму денег, причем в золотом достоинстве.

Речь шла о кассе Общества потребителей служащих и рабочих Читинской железной дороги на станции Дровяной. Кооператорам, занимавшимся заготовкой и разделкой древесины, был отведен обширный участок леса, верстах в шестидесяти от Читы, в районе Дровяной и блокпоста Гнилушки, часть Татауровской лесной дачи. Здесь валили и пилили лес люди самые разные — на сезонные работы кого только не нанимали: бригады семейских — здоровых, красивых и могучих мужиков из Чикоя и Хилка, приблудный люд — на верный заработок птицы залетные.

Дела на арендном участке хватало всем. Огромные лиственницы и сосны шли на тес и шпалы, шестиметровые бревна — для домостроительства, мелкий лес и отходы — на штукатурную дранку, черенки для лопат, метел, штакетник. Пожилой люд находил работу полегче — заготовляли метлы, березовые веники. Здесь же были оборудованы заводики для выгонки смолы, дегтя и скипидара.

Вся продукция пользовалась хорошим спросом. Особенно на Даурском участке, который еще называли Южным ходом, где среди сплошной степи лесоматериалы особенно требовались. Шла продукция даже в Китай. Соответственно был у потребкооперации и стабильный, заметный доход, а у лесорабочих — устойчивые и солидные заработки.

Касса потребобщества располагалась в конторе-магазине, занимающем добротный просторный дом в самом центре поселка. Рядом — крепкая сторожка, где располагался на ночь охранник с ружьем.

Эти подробности загоревшийся идеей быстрого обогащения Ощенков заранее выведал, прокатившись на «ученике» до места предполагаемого ограбления и потоптавшись по поселку. Выслушав «путешественника», Костя согласился взять его с собой на «экспроприацию», как он обзывал подобные дела, и даже в справедливую долю, ежели все пройдет как по писаному.

Быстро подступили сумерки, но ленковцы еще долго ехали по темноте. Только, когда позади остались огоньки Ингодинского селения, свернули к железной дороге, перебрались через нее и вскоре подъехали к заброшенной сараюшке, возле которой чернел стог сена.

Кони нашли корм, люди тоже: разведя прямо в сарае небольшой огонь, сварили и попили чаю, а потом улеглись спать, плотно закутавшись в полушубки и зарывшись в натасканное сено.

Утром поднялись рано, до косточек озябнув. Сразу запалили костер, поставили чай. Когда красное замерзшее солнце поднялось над сопками за Ингодой, снова тронулись в путь, уже не сумрачными, — со смешками, чему во многом способствовали не только крепкий горячий чай с хлебом и салом, но и пузырек разведенного спирта.

В пути провели весь день, останавливались лишь два раза попить чаю и закусить. Стороной объехали родную Косте Куку — светиться не следовало. В лесочек у Татаурово въехали в сумерках, там передохнули и поели.

Уже заполночь оказались на окраине Дровяной, притаились в кустах, невдалеке от длинного, стоящего на отшибе сарая. Мишка Самойлов тихо прошел до него, вскорости вернулся — сарай оказался складом дров.

В четвертом часу утра Костя небрежно щелкнул крышкой золотых карманных часов — пора!

С лошадьми, которых для «рейда» милиционерам-оборотням Гаврилову и Самойлову дал их начальник Тимофей Лукьянов (якобы для поездки в деревню за продуктами, как ему наговорил Гаврилов), Костя оставил Милославского, заметно нервничающего.

— Не ссы, казак, наши в городе! — ободрил его Ленков излюбленной поговоркой, и пятерка налетчиков скрылась в темноте.

Гоха Ощенков шустро и тихо привел их к магазину, разве что лениво бреханула разок чья-то собака.

У большого брусового дома не было ни души. Костя тронул наводчика за плечо, тот понял и ткнул рукой в сторону сторожки. Туда сразу прошмыгнули Самойлов и Гаврилов.

Бесшумно ворвавшись в сторожку, Мишка с размаха ударил задремавшего сторожа прихваченным у двери поленом, а Яшка затолкал оглушенному в рот заранее припасенный кляп, потом они сторожа связали. Выбежав из сторожки, Мишка негромко свистнул, как и было условлено.

С двух сторон бандиты кинулись к магазину.

Прихваченной «на дело» пилкой Лешка Сарсатский, тяжело сопя, взялся пилить железную перекладину запора, прижимающего ставни на окне магазинной конторы. Наконец визгливый звук оборвался глухим стуком — распиленная у болта перекладина закачалась тяжелым маятником, ударяясь о ставень.

— Тихо, твою..! — выругался Ленков шепотом. — Мишка! Придержи железку!

Яшка Гаврилов тем временем раскрыл крепкие ставни и старым ножом, который он нашел в сараюшке, где ночевали, выковыривал из оконного переплета продолговатое нижнее стекло. Когда оно благополучно было подхвачено Сарсатским и спущено к завалинке, тонкий и верткий Самойлов ужом влез в темную дыру, на секунду чиркнув спичкой, огляделся и снова высунулся в окно.

— Костя, ящик здеся, но надо раму выставлять, иначе не вытащим!

— Там его не откроем?

— Нe-а, добротно сработан, на внутреннем замке…

— Как он по весу?

— Чижолый! Как Гоха и говорил, пуда на три с лишним потянет.

— Ладно, жди там, — проговорил Костя и приказал Гаврилову с Сарсатским. — Ну-ка, пошарьте вокруг, особенно у сторожки — лом нужен или топор, ну, шкворень там какой помощнее, давай поживее!

Хлопцы справились быстро. Через минуту рядом с Костей вырос Яшка с железным ломом в руках. Костя выхватил у него лом и с размаху всадил его острым концом в щель, между оконной рамой и наличником — хрясь!

Рама заметно подалась, и, отжав одной рукой, играючи, лом вниз, Костя выдавил раму в расставленные руки Мишки Самойлова, тут же ее потащившего в сторону. Болтающаяся от удара фортка на раме, зацепилась за подоконник, скрежеща, оторвалась и упала на завалинку. Звонко посыпалось битое стекло.

Глухо выругавшись, Костя сам запрыгнул в провал окна. Вдвоем с Мишкой они дернули денежный ящик и через подоконник сдвинули в руки оставшейся снаружи троицы.

— Берите за углы, — спрыгнув на землю, приказал Ленков подручным. — Не догадались, мать вашу, от лошадей веревку захватить, вот теперь и прите на горбе! Давай, пошевеливайся, почитай, час уже возимся!

Сам он держал в каждой руке по винтовке Бердана, обнаруженных в комнате за ящиком. Подергал затвор у одной, потом у второй, чертыхнулся. И закинул винтовки в разные стороны: одна влетела обратно в окно, а другая ухнула куда-то в темноту. Обернувшимся подручным буркнул:

— Негодные, барахло! Ну чо встали? Шустрей, шустрей!

Оказалось, что у магазина возились меньше, чем представлялось, — всего за час с небольшим обернулись туда и обратно.

Ящик затащили в дровяной склад. Ощенков зазвенел в темноте отмычками. Больше четверти часа возился он при тусклом свете свечного огрызка, запаленного Ленковым.

Самойлов напряженно вслушивался в темноту, заняв пост у дверей снаружи, то и дело заглядывал в сарай: «Ну чо, скоро?» Сарсатский возбужденно дышал у Ленкова над ухом, внимательно следя за руками Ощенкова, и пытался угадать, сколь в этом железном гробу денег.

Наконец замок был открыт. И изумленные грабители увидели ровные рядки тяжелых, завернутых в пергаментную бумагу коротких столбиков. Это были золотые монеты, которых набралось на 2500 рублей! На разменное серебро, жалко ютившееся бедной сиротой в ящике, Костя посмотрел с гримасой.

Тут же Яшка Гаврилов побежал к лошадям, с Милославским привели их к сараю. Содержимое ящика шустро перегрузили в переметные сумы на ленковской и самойловской лошадях. Серебро Ощенков рассовал по карманам. Без четверти пять шагом углубились в лес, осторожно поехали прочь по лесной дороге.

Версты через четыре, поднявшись на небольшую сопку, спешились, устроились на привал. Выпили за сложившийся фарт спирту, заев оставшимся хлебом с салом. Когда забрезжил рассвет, ходко двинули прочь. К вечеру от Дровяной прилично отмахали…

4

Когда грабители, завершив «дело», еще дожидались неподалеку рассвета, около семи часов утра заведывающий магазином Общества потребителей Игнат Мышкин отправился в контору.

Но, подойдя к магазину, сразу же обнаружил разор. Кинулся в сторожку, где нашел связанного и мычащего сторожа Подтягина. Тот долго охал, держась за разбитую голову, потом вспомнил, что вроде заскочили к нему в сторожку много людей, чем-то ударили его по голове, и он потерял сознание.

Заглянув в выставленное окно конторы и увидев, что денежного ящика нет, Мышкин побежал домой и наказал племяннику скакать в Старую Куку, где, как он знал, по каким-то делам работала милицейская группа.

Сам же подался на станцию, но местного милиционера не нашел. Сообщив о случившемся дежурному по станции, взялся телефонировать комиссару лесной дачи, отправил в центральное правление потребобщества телеграмму, потом побежал обратно, известил командира партизанского отряда, в Дровянной пока не расформированного.

После всей этой беготни, на которую ушло часа полтора, Мышкин вернулся к магазину, походил вокруг, рассматривая следы взлома и сокрушенно тряся головой, потом, с кряхтеньем усевшись на приступке магазинного крыльца, вытер вспотевший лоб, свернул самокрутку.

Вскоре подошли несколько партизан со своим командиром и милиционер со станции. Мышкин показал следы взлома. Пришел из дома сторож с перевязанной головой — Мышкин его отпускал попить чаю. Послушали его короткий рассказ и догадки. Потом Мышкин снова и снова сообщал о происшествии и показывал через выставленное окно пустую комнату собирающимся у магазина жителям.

Через пару часов из Куки прибыли старший агент Опанаскин и еще два милиционера уездной милиции. Выслушав доклад милиционера со станции, пояснения Мышкина и мучающегося головой сторожа, Опанаскин сел на завалинку, погладил приставленное к ней стекло, повертел в руках старый ножик и пилку, брошенные налетчиками за ненадобностью, а потом пристально изучил, поставив на угол и поворачивая то так, то этак, оторванную от рамы форточку. Стоявшие поодаль любопытствующие жители смотрели на Опанаскина с немой почтительностью.

— Ну чо там, Прохор? — повелительно крикнул, задрав голову Опанаскин. Из оконного провала выглянул забравшийся в конторское помещение милиционер.

— Пусто! Тока вот, берданка валялась…

— Тама их две было, — обеспокоенно выговорил завмаг Мышкин, беспрестанно утирая вспотевший лоб.

— Та-а-а-к… — протянул Опанаскин.

Раздвигая густеющую толпу зевак, подошел второй милиционер, волоча за ствол еще одну винтовку.

— Обнаружена, товарищ Опанаскин, около сторожки, в бурьяне!

— А ну-ка, пошарьте с Прохором и вот этим гражданином, — Опанаскин ткнул в завмага, — по округе. Ежели, как он глаголит, ящик тяжелый был, то далеко утащить не могли… Погодь, — остановил он Мышкина. — Контору открой. И где кассир?

— Туточки, гражданин начальник. — От любопытных отделился невысокий, тщедушного вида мужичок в перелицованном из военной шинели пальто, сдернул с плешивой головы потертый заячий треух. — Гаранин, Ефим Григорьевич, кассир арендного участка…

— Ага, — Опанаскин поднялся и пошел к крыльцу. Гаранин засеменил следом.

Пока шел осмотр помещений магазина и конторы, а с кассира снимался допрос, шустро включившиеся в поиски мальчишки, облазив все вокруг, звонкими голосами и свистом сообщили о находке в дровяном сарае.

Опанаскин степенно прошел к сараю, увидел раскрытый и пустой денежный ящик. На крышке не было ни царапины, замок исправно щелкал от ключа, который достал из кармана кассир Гаранин.

— А сколь, гражданин Гаранин, всего ключей имеется? — пристально глядя на него, с расстановкой спросил Опанаскин.

— Так… это… ключа всего два. У заведывающего и у меня…

— Гражданин Мышкин, представьте второй ключ.

— Дома у меня он хранится, буквально один момент! — Мышкин тяжело побежал домой, следом пошел один из милиционеров.

Пустой ящик был доставлен обратно в контору. Вернулся и завмаг со вторым ключом, которым Опанаскин тоже открыл замок, а когда попытался его закрыть, то ключ в замке застрял.

— Яс-сненько-о… — протяжно выговорил Опанаскин.

— А вот еще, гражданин начальник, я тут вспомнил! — появился на пороге конторы сторож Подтягин. — Один из налетчиков, кады оне меня вязали, кому-то крикнул: «Давай скорее, Ефим!»…

— Как, как? Ефим, говоришь? Па-а-нятно! — тряхнул головой Опанаскин и объявил собравшимся у конторы, что по подозрению в совершении хищения значительных денежных средств арестовывает кассира Гаранина, завмага Мышкина и сторожа Подтягина.

Их заперли в кладовке.

Опанаскин отправил одного из милиционеров на станцию для телеграфного сообщения, с другим продолжил снятие допросов с арестованных.

На следующий день, в понедельник 31 октября, допросы продолжились. Но подозреваемые не сказали ничего нового. Опанаскин злился и грозил несусветными карами.

Тем временем в поселке разгорались страсти.

Лесорабочие и их домочадцы собирались кучками, перетирая случившееся. Повод для волнений был нешуточный — исчезло октябрьское жалованье, которое должны были на днях выдать. Когда бы грабители унесли какие-нибудь начальственные деньги, а то кровно заработанные! Уже вовсю гулял слух, что во всем виноват кассир Гаранин, которого причисляли к налетчикам. Самые боевые из рабочего люда уже дважды кричали под окнами гаранинского дома, где заперлась жена кассира с тремя детьми, что с этой бандитской семейкой давно пора разобраться. В закрытые ставнями окна пару раз бухнули булыжниками.

К вечеру страсти накалились до предела. Кое у кого из работяг в руках появились ружья, возбужденная толпа осадила магазин.

Полчаса спустя Опанаскин и его сопровождение трусливо бежали под улюлюканье к станции, пугнутые вдогонку пальбой из ружья одним отчаянным парнем.

Галдящие мужики ворвались в магазин, сбили с кладовки замок и выволокли арестантов на крыльцо, пиная их и матерясь.

— Сознавайтесь, сволочи! — заревела толпа, увидев жалкие, обреченно сжавшиеся фигуры. — Куды, гады, заработанное дели?!

Увесистые кулаки врезались в Мышкина и Гаранина, сбитый с ног сторож Подтягин кулем ухнул с крыльца. Упали на доски и кассир с завмагом, закрывая руками окровавленные лица. Ребра несчастных трещали под ударами сапог.

— Скажешь, паскуда?! Хэ-к!

Выплевывая кровь, Гаранин закричал:

— Скажу! Люди! Сознаюсь! Сознаюсь! Не бейте! Во всем сознаюсь!

Подтягина и Мышкина сразу бросили, а кассира, подхватив под руки, поставили к стене. Один из рабочих навел ему в лоб ружье.

— Ну, гад, молись! Давай, выкладывай все! Как на духу! Тварь ты такая!

Избитый кассир еле шевелил рассеченными губами. Плача, беспрестанно утирая сочащуюся кровь грязным рукавом, он прошептал:

— Шайкой грабили… Денежный ящик увезли на телеге…

— Громче, паскуда! Куда увезли, когда ящик обнаружился! Врешь!

— Не вру, не вру! — испуганно закричал Гаранин. — Хотели на телеге…

— Это они для близиру ящик в сарай уволокли! — заорал кто-то из толпы. — А сам ключом своим, собака, отпер! Видели жа — ящик-то цел! Тока пуст, язви его, с потрохами!..

— Кто сообщники, поганец, говори?!

— Всех не знаю…

— Щас вспомнишь! — К Гаранину подбежал здоровенный детина, ударил пудовым кулаком в лицо, сбив с ног. Нагнулся и схватил кассира за ноги. — Щас я этому задохлику мозги об угол вышибу!

— Погода, дурень! Тады он вообче ничо не скажет!

Гаранина привели в чувство, снова прислонили к стене. Толпа молча разглядывала тихо шепчущего кассира.

У крыльца сидели на земле Мышкин и Подтягин, хлюпали кровавой юшкой под дулом ржавого ружья.

— И чо, долго мы будем ждать?! Говори, а то добавим! — снова угрожающе закричали рабочие.

Гаранин медленно поднял голову, тоскливым взглядом обвел толпу. В сгустившихся сумерках кровоподтеки на его бледном лице казались черными.

— Выкладывай, паразит! А не то мы щас сюды бабу твою с выкормышами приволокем да попытаем огоньком!

— Не надо… — проговорил Ефим Гаранин.

Немного помолчал, собираясь с духом.

— Никто не виноват, один я… Со сродственниками это мы… Из Читы…

— А-а-а!!! — торжествующе заревела толпа. — Признался!.. Гад какой!.. От сука!.. Признался!.. Эй, зовите сюда милицанеров! Кликай энтих пугливых! За них, дармоедов, работу сделали! Зови! Теперь пущай они дотрясут, с кем этот бляденыш кровные наши денежки уворовал!..

— Чо их кликать, время жечь. Давай, тащи гада на станцию!

Гаранина связали веревкой и отвели на станцию. Там передали обрывающему телеграфный провод Опанаскину.

Наутро Ефима Гаранина под конвоем увезли в Читу, где в 3-ем отделении железнодорожной милиции с него сняли подробные показания, опираясь на признание в преступлении.

Гаранин назвал двух своих родственников — Николая Моржакова и Александра Ершова. Первый постоянно проживал в Чите, второй же, к его несчастью, был дровянинским.

Решившись под страхом собственной смерти и расправы с семьей на самооговор, кассир Гаранин показал, что в начале лета Моржаков приезжал к Ершову в Дровяную, там они вместе все и замыслили.

Названные родственники были арестованы, дело передали в уголовный розыск. Там Гаранин попытался объяснить, что его показания вымышлены. Но это, как он надеялся, не помогло.

Моржакова выпустят из тюрьмы через два месяца, а самооговорщик Ефим Гаранин и названный им Александр Ершов просидят за решеткой до августа следующего года. Случайно, в потрепанном номере газеты «Дальне-Восточный путь» от 16 июля, они прочитают статью «Ленковщина», где в числе вскрытых на следствии и суде преступлений шайки Ленкова названо будет и ограбление потребительской кассы в Дровяной в ночь на 30 октября 1921 года. Забытые на девять месяцев в тюремной камере Гаранин и Ершов обратятся 27 июля 1922 года с прошениями в Высший кассационный суд, в очередной раз заявляя о своей непричастности к ограблению. Только в начале августа они выйдут на свободу. Дорого, девятью месяцами за решеткой, горем и позором для всей близких, заплатили невиновные люди за ленковскую «экспроприацию».

Глава четырнадцатая

1

Ловко обчистив кассу в Дровяной, ленковцы беспрепятственно вернулись в Читу.

Ощенкова Костя не обидел, выдал ему сотню червонцев — равную со всеми участниками грабежа долю. А две тысячи унес к Бизину, как и другое, ранее добытое золотишко осеннего «рейда». Придерживался сентябрьского уговора на спешиловской заежке.

Гутарев узнал о новой Костиной удаче на попойке у Ивана Коновалова, пятидесятилетнего крепкого мужика, самого старшего из гутаревцев по возрасту и единственного, кто имел собственный дом на Чите-I, в конце Бульварной улицы, у Читинки. Здесь часто собиралась для пьянок и обсуждения своих делишек уголовная братва.

Тут, по возвращении, и Костя с дружками-милиционерами отпраздновали успех. Сделано это было Ленковым специально, чтобы позлить Гутарева.

Столь желанное большое дело Кириллу Гутареву никак не подворачивалось. Снятая на Соборной площади с верещащей бабы горжетка с муфтой, отобранные у сошедшего с поезда китайца подушки и одеяло… Полученные за умыкнутое на мехзаводе электрооборудование полторы сотни рублей уже разлетелись. Тому же Мишке Голдобину пришлось дать три червонца, чтоб снял себе квартиру. Тут уж делать было нечего — чуть не влетел Мишка!

Михаил Голдобин, проворный двадцатисемилетний парень, бывший удалой партизан, а потом боец Народно-революционной армии, носил довольно завлекательную маску: учился на курсах разведывательного управления при Военном совете Нарревармии ДВР.

Погулять и выпить не дурак — познакомился через распутных девок с Гутаревым, сдружился, охотно примкнул к преступному промыслу. Днем Голдобин учился на курсах, а вечера проводил в гутаревской компании. Только в первой половине октября он участвовал в шести грабежах и разбойных нападениях.

У главаря шайки Мишка был в цене. Не только из-за своей отчаянности, но больше потому, что представлял в налетах солидно вооруженную силу. Пользуясь своим свободным доступом в оружейный склад разведуправления и отсутствием там хотя бы маломальского учета, Голдобин выходил на ночные дела при револьвере и ручных гранатах. А после грабежа возвращался в казарму как ни в чем не бывало.

Тянуться вечно это, конечно, не могло. Двадцатого октября, ночью, когда Голдобин, как обычно, прокравшись назад в казарму, прятал в каптерке гранаты и «наган», его за этим занятием застал сослуживец — курсант Агалаков.

Голдобин несколько раз выстрелил в Агалакова из револьвера и дал деру. Смертельно раненный курсант успел прошептать прибежавшим на выстрелы товарищам имя своего убийцы.

На Голдобина объявили розыск, несколько дней он пересидел на «хазах», что его не устраивало. Посему высказал намерение из Читы скрыться. Но Гутарев терять преданного ему, отчаянного и хитрого подручного не хотел. В шайке и так уже многие бухтели на атамана из-за малого фарта.

— Не трясись, Мишка! — успокаивал Гутарев Голдобина за бутылкой разведенного спирта. — Ты парень везучий! Мы с тобой еще не одно дело провернем!

— Мазы, Киря, нет, чую! Работаем по мелочовке, а, вон, Коське-то прямо в руки все идет! Лихо он прошелся по Кяхтинскому тракту, богато! А на днях, говорят, в Дровяной такой куш взял!..

— Херня! Мы тоже не лыком шиты! Погоди… Я тебе вот что скажу, — Гутарев перешел на шепот, перегнулся через стол к Мишке, кивнул в сторону кухоньки, где гремела посудой Ленка-Курносая, гутаревская наводчица Елена Гроховская. — Мы тут с нашей красавицей один домишко приглядели…

Елена Гроховская, разбитная бабенка цыганской крови из Кузнечных рядов, прозвище свое получила из-за провалившегося от сифилиса носа — последствий бурного девичества. Ее старший брат, Игнатий, в крепком подпитии прилюдно заявлял: «Ленка бы все любовь крутила! „Зятьев“ много через нее имел! Оттого она и нос свой потеряла!» Но в последнее время шуры-муры водила Курносая только с Мишкой Самойловым, лже-милиционером из 5-го участка уездной милиции, человеком Ленкова. Тоже, своего рода смычка образовалась.

Подробности предполагаемого дела Гутарев Голдобину изложить не успел.

Хлопнула калитка, протопали шаги на крыльце, и схватившиеся за револьверы собеседники услышали голос Самойлова.

— Ленка! Одна?

— Кирька тут с одним нашим…

— Здорово! — в дверном проеме появился Самойлов. — Хлеб-соль честной компании!

— Присаживайся, женишок!

— Это можно, только я не один.

— Спиртишку добавишь, и компанию твою примем, — усмехнулся Гутарев.

— Это не заржавит! — со смехом откликнулся Самойлов и вышел.

Вскоре раздались приглушенные голоса, у порога заторкали обувью, кисейный полог откинулся, и в комнате появились Самойлов с Ленковым и еще два его дружка — милиционеры Яшка Гаврилов и Алешка Сарсатский, бывший таможенник, — все в гимнастерках, перепоясанных ремнями.

— Ты глянь, Миха, прямо целое войско пожаловало! — съязвил Гутарев, откидываясь на гнутую спинку венского стула. — А ты, Константин, еще не поступил в милицию, а то, смотрю, тоже при форме?

— Я в милицию не поступаю, я на нее наступаю! — не полез за словом в карман Ленков.

Шумно бухнулся на стул, тяжело облокотился на крышку стола, исподлобья глянув на Гутарева и Голдобина, потом перевел взгляд на Самойлова:

— Доставай, Мишка, наш взнос в застолье.

Тот сунулся назад на кухоньку, вынырнул к столу с двумя бутылками спирта. Следом Ленка-Курносая уже тащила чашку жареного мяса и каравай пшеничного хлеба.

— Пошла гулянка! — заржал уже пьяненький Голдобин, усаживаясь поудобнее.

За спиртом взаимную неприязнь Гутарев и Ленков загнали внутрь. Костя сдержанно отвечал на назойливые расспросы уже окончательно окосевшего Голдобина про удачливый «рейд». Гутарев молча слушал, заливая спиртом злобную зависть. Остальная компания отменно жрала и пила, отпуская реплики и сальные шуточки по поводу и без повода, в Костины рассказы особо не вслушивалась, больше обращая внимание на игривую Ленку, снующую между столом и кухней.

Оба вожака, несмотря на изрядно выпитое, не пьянели.

— Говоришь, богатый улов взял? — прервал Голдобина, что-то опять пытающегося выспросить у Кости, Гутарев, кривясь подобием улыбки и глядя мимо Ленкова. — А в общий котел чего-то не торопиться долю внесть…

— Почему же, я — завсегда!

Ленков презрительно усмехнулся, лениво сунул руку в брючный карман и картинным жестом высыпал на стол, меж тарелок, горсть золотых червонцев. Мгновенно протрезвевший Голдобин жадно уставился на монеты.

— Артистничаешь… Ну-ну… — Глаза Гутарева мгновенно налились яростной злобой. — Не больно ли, Костя, нос задрал?

Ленков внимательно посмотрел на Гутарева, игранул желваками на крепких скулах.

— Слушай, Кирька, нам с тобою делить вроде нечево. У кого какой фарт идет, чо уж тут зубами скрежетать… Я не дядю-богатея имею, вот этими руками все добываю! И тебе никто не мешает! Я, к слову говоря, как раз одну наводку получил, неплохо можем наварить… Как нащет совместного похода?

— Благодетельствуешь… Спасибо, Костя, уважил, — Гутарев картинно склонил голову с выбритым пробором в набриолиненных волосах. — Но, вот, какая незадача… И у меня смачное дельце наклевывается, боюсь упустить.

Он многозначительно поглядел на Голдобина, силящегося понять их диалог через вновь навалившуюся алкогольную завесу.

— Ну, тады извиняйте, господин хороший, — поднял Ленков стакан со спиртом. Зажевывая выпитое жареным мясом, он не мешал Мишке Самойлову и Алешке Сарсатскому бахвалиться за столом, в красках расписывать подробности добычи золотого содержимого ящика-кассы.

2

На следующий день вечером, снова у Коновалова за бутылкой спирта, гутаревцы перетирали услышанное вчера.

— Фартовый мужик — Никифор! — восторженно качал головой Васька Бородин, длинный двадцатилетий рыжий парень с мертвыми глазами на продолговатом рябом лице. Бородин, как и многие в шайке Гутарева, знали Ленкова под именем Никифор. — Видал-миндал! Без шуму и пыли! Фартовый мужик!..

— Кончай слюней брызгать! — брезгливо отвернулся сидевший напротив Васьки Степан Малинин.

— И то верно, кончай. Носисся со своим Никифором, што дурень с торбой! — буркнул Коновалов, видя сумрачное лицо Гутарева.

Молча, будто на поминках, пили и ели, пока не заявился Мишка Голдобин.

Он скинул шинель, зябко передернул плечами, подсел к столу и опрокинул в глотку налитый Малининым стакан разведенною спирта. Отправив следом кусочек сала, покрасневшие вмиг глаза перевел на Гутарева, кивнул утвердительно.

— Ленка-Курносая все что надо разнюхала. Дом богатый, добра на тыщи рублев!

— Это ты про чо, а? Какой дом, чей? — недоуменно, чуть ли не хором, гаркнули Малинин и Бородин.

— Цыть, оглоеды! — прикрикнул Иван Коновалов. Он увидел, как меняется лицо Кирилла Гутарева. Исчезла сумрачность, тонкие губы тронула усмешка.

— Слышь, Михаил, — обратился он к Голдобину, — а ты бы на богатый дом когда пошел — среди ночи аль по утру?

— Налетом? — уточнил Голдобин.

Все обратились во внимание, понимая, что речь зашла о деле с хорошим наваром.

— Понятно, дурья башка, что не в гости! — засмеялся главарь.

— Тагды лучшее с самого ранья, кады сладко и крепко дрыхнут и в доме, и в милиции! Ха-ха-ха-ха!

— Тагды-кагды! — передразнил Гутарев. — А ночью тоже ведь дрыхнут…

— Не-е-ет! — протянул, грозя пальцем, Голдобин. — Ночью кажный хозяин завсегда ожидат непрошеных гостей, чай, на слуху наши ночные похождения! А поутру мы не частили, но зато куды как в точку. Вона, на Нeр-Заводской, кагды в пять утра бабке постучали, — сама спросонья крючок, и не спрося, откинула, и остальные все не пикнули! Тепленькими в подпол, как картоха, сыпались! Ха-ха-ха!

— Ржешь, как жеребец! Еще его на разведчика учили! В кавалерию надо было — мерином! — съязвил Гутарев. — Ладно, навострите уши, обговорим одну мою задумку. Выгорит — шустрого Коську-Никифора умоем!

Умыть Ленкова Гутарев собирался ограблением квартиры богатого предпринимателя Кровякова, владевшего в Чите немалым числом торговых точек. Цыганка Гроховская, Курносая, навела Кирьку на зажиточный дом с месяц назад. Для проверки ее сведений Гутарев под видом агента Госполитохраны — дэвээровской Чека — побывал у Кровяковых, как бы с обыском, прикинул, что к чему. Но намерение на грабеж попридержал в загашнике, как чувствовал, что понадобится ему для укрепления авторитета в шайке такое дело. Теперь самое время.

Насчет времени нападения Гутарев решил по-своему. Утро, конечно, хорошо, да не одну минуту потеряешь на стуке. А как не откроют, и еще ломай запоры? А потом и Мишку надо на место поставить, чтобы не забывал, кто хозяин.

Для проникновения в дом Кирька решил применить военную хитрость — вспомнил свое золотопогонство? — ворваться в крепость, так сказать, на плечах отступающего противника.

Обуреваемый жаждой реванша, Кирька даже не сообразил, что собрался применять не свою военную тактику, а повторять уже опробованный Ленковым в грабежах квартир способ, подсказанный тому Бизиным.

Но, скорее всего, Кирька просто не приглядывался к методам Кости, хватало знать результаты, а они рождали зависть. В общем, вполне мог и самостоятельно открыть новый способ, ведь и в более солидных сферах человеческих умозаключений случается подобное — открыли же независимо друг от друга свой закон физики Бойль и Мариотт.

Следующим вечером двинулись на квартиру Кровякова. Вшестером. Гутарев, Бородин, Коновалов, Малинин, Голдобин и Аввакум Соколов по кличке «Шурка — золотой зуб».

Около шести вечера, в густых сумерках, подкатили на телеге по Уссурийской к дому. Соколова оставили при телеге, чуть поодаль, а сами притаились у палисадника. Вскоре хлопнула дверь, заскрипела калитка.

Шестнадцатилетняя Анна Кровякова, в накинутой на плечи вязаной шали и меховой кацавейке, выбежала в палисадник, громыхнула, закрывая окно тяжелыми ставнями.

Мишка ринулся было к барышне, но Гутарев рванул его за полу, зло зашипев в ухо:

— Куда, мать твою! Пусть все закроет!

Когда Анна шмыгнула обратно к калитке, грязная ладонь вдавила ей губы, в лицо уставился тусклый ствол.

— Только никни, лярва, стрельну! — зашипел страшный и огромный Коновалов.

— Спокойно, барышня, — подошел Гутарев. — Никто никого не обидит. Мы не убийцы, а экспроприаторы. Сейчас мы спокойно зайдем во двор, постучишь в дверь, назовешься. Не вздумай кричать, а то… Сама видишь — народ у нас сердитый. Понятно?

Обомлевшая девчушка, как во сне, отозвалась на вопрос из-за дверей. В прихожую, а оттуда в гостиную, волоча перед собой и Анну, и открывшую двери старушонку, налетчики влетели на одном дыхе!

— Стой, не шевелись! Руки вверх! — заорал Мишка Голдобин, наставив «наган» на находившихся в комнате двух мужчин. — Обыск! Ложись на пол!

— Отставить! — взмахнул «маузером» Гутарев. — Встать в сторону! В сторону!

Один из мужчин, сам хозяин Кровяков, выругался и, не обращая внимания на оружие и вопли-приказы, сел в кресло подле стола.

Кровякова можно понять. После появления в доме Гутарева с лже-обыском, Кровяков заподозрил неладное и отправился в уголовный розыск. Нашел там знакомого ему сотрудника — младшего агента Василия Петрова, с которым свел знакомство при обстоятельствах грустных: при расследовании милицией убийства продавца и ограбления торговой палатки, принадлежащей Кровякову, — напротив штаба НРА. Продавца нашли в скверике неподалеку с зияющей раной на затылке, а в палатке только и осталось товара, что связка сушек.

Опасения Кровякова Петров тут же довел до начальника угро Гадаскина. За квартирой коммерсанта установили наблюдение. Была замечена подозрительная цыганка, крутившаяся около дома 1 ноября, а верный человек шепнул помначу УР Баташеву, что налет возможен назавтра, вечером.

На следующий день Гадаскин сформировал наряд из восьми человек, разбив его на две группы, распорядился в сумерках начать охоту. Расчет был на то, что налетчики придут либо поздно вечером, либо ночью.

К сожалению, Гадаскин, погруженный в собственный судебный процесс, да и по своей натуре, не занимался систематизацией обстоятельств совершаемых в городе краж и грабежей. Иначе бы он выявил закономерность последнего времени по фактам квартирных разбоев: участились нападения на выходящих из домов закрывать окна, то есть перенос преступниками налетов на ранние сумерки, стремление проникнуть в квартиру неожиданно, не теряя времени на взлом.

3

Четверка старшего агента Степана Ашихмина двигалась к дому, где жили Кровяковы, по Енисейской, а группа Габидулы Гарифулина — параллельно, по Уссурийской. Агенты подходили к дому, не предполагая, что опоздали…

— Ну-ка, встань, дядя! — Бородин ткнул обрезом Кровякова. — Расселся! К стене! Обыск!

— При обыске необходимо иметь свидетелей и понятых, — сказал второй из захваченных в доме мужчин, квартировавший у Кровяковых дальний родственник Иван Федорович.

— Иван, — с горькой усмешкой проговорил Кровяков, — какой обыск?!

— Молчать! — оборвал Гутарев, цепко держа за плечо белую, как мел, Анну Кровякову. Погрозил хозяину «маузером»: — И марш в столовую! Мишка! Держи на мушке! Степка! Дуй к Шурке, пусть подгоняет телегу. В ворота заезжайте, не торчите на улице!

— Ага! — мотнул головой Малинин и кинулся в прихожую.

Под дулами налетчиков Кровяков и Федорович перешли в столовую, вслед Гутарев толкнул Анну, упавшую на руки трясущейся и рыдающей матери.

— Цыть! Заткнулись, лярвы! — гаркнул Коновалов из гостиной. — А не то я щас…

— Б-бух!

Коновалова оборвал на полуслове гулкий, внезапный выстрел, от которого потухла керосиновая лампа на круглом столе.

— А-а! — истошно закричал Голдобин. — Уголовка!!! Атанда!

— За мной! — крикнул Гутарев и рванулся к дверям. Зацепившись ногой за кресло, чуть не растянулся на полу: — Мать твою, быстро!

Выскочил во двор, метнулся, вращая по сторонам головой, к воротам, у которых оцепенели двое с телегой.

— Шурка! Гони!

Соколов с остервенением хлестнул лошадь вожжами, телега сорвалась с места. В нее на ходу прыгали налетчики. С грохотом понеслись по улице в сторону Читы-I.

— Киря, ты видал? — срывающимся голосом выкрикнул Степка Малинин. — От-ты штука, чуть не погорели!

— Черт его знает! — брызгая слюной, заполнившей со страха рот, прокричал сквозь лошадиный дробот враз потерявший атаманский вид Кирька Гутарев. — Никого не видел!

— Но выстрел-то?! Кто стрелял? Кто? — Мишку Голдобина била трясучка. Во всех своих преступных похождениях он на встречные выстрелы, да еще в упор, не налетал.

— Киря, засада была, эт точно, засада. Явная! — прогудел Коновалов, силясь в потемках и тряске незаметно разглядеть свой старый, тусклый «веблей», который он держал сейчас с опаской, на отлете.

Так и не понял, почему там, в доме, бабахнула эта рухлядь ржавая!.. Лучше помалкивать, решил, струсив, Коновалов…

Сотрудники угро осторожно, стараясь остаться незамеченными, подбирались к месту предполагаемого налета.

Выстрела не услышали, но с грохотом помчавшуюся прочь телегу, из которой неслись крики и мат, опешив, увидели настолько близко, что запомнилось мелькнувшее в полосе оконного света сердечко, насквозь прорезанное на дощатом тележном задке, — неплохая примета!

— Бегом, ребята! — нервно крикнул Гарифулин и, выхватывая «наган», бросился к дому. У распахнутых ворот столкнулся с обозленным хозяином.

— Вот и надейся на вас! — гневно крикнул Кровяков. — Что встали? Догоняйте, ловите!

— Успокойтесь, — строго сказал Габидула, подумав, что извиняющийся тон сейчас неуместен. — Бандиты не уйдут. Пострадавшие есть? Сколько было налетчиков? Что взяли?

— Слава богу, все живы. Видели пятерых, залетели в дом, «наганы» наставили, но поворовать ничего не успели — бабахнул кто-то из револьвера, и они — бежать! — скороговоркой сообщил подошедший Федорович.

— У одного фамилия Гутарев, — мрачно сказал Кровяков. — Если, конечно, он прошлый раз под своей орудовал. Да, да! Я вашим говорил — он приходил, под видом агента ГПО. И средь сегодняшнего сброда явно верховодит — больше всех командовал, первый и деру дал…

— Гриша, — повернулся Гарифулин к агенту Володину. — Бегом к Ашихмину! Остальные — за мной!

Но бандитов и след простыл.

Ночная темень окутывала город плотной пеленой. Подмораживало. Обе группы агентов вернулись в угрозыск в самом безрадостном настроении.

Но Миша Баташев оптимизма не терял, кое-какие сведения у него имелись. Он предложил проверить два адреса, находившиеся под подозрением: дом Коновалова и квартиру первочитинского портного Сидорова, который, как было известно, якшался с темной публикой, в том числе был знаком с Коноваловым.

Предложение Баташева было больше интуитивным, но на безрыбье… Гадаскин идею одобрил, одновременно запросив в гормилиции сил для масштабной облавы в Кузнечных рядах и на Чите-I.

Пару часов спустя началась ночная облава. Тем временем сотрудники угрозыска нагрянули на квартиру портного и арестовали там пьяную компанию — Ваську Бородина, Коновалова, Мишку Голдобина, представившегося под фамилией Шабанов, некого Медведева Александра и сына портного Федьку Сидорова, бойца карбата — караульного батальона Госполитохраны.

Другая группа агентов, направленная к Коновалову, обнаружила у дома приметную телегу с сердечком на задке, а в доме — Гутарева, Малинина и немца Ямберга, бывшего прибалтийского барона, за годы революции и Гражданской войны докатившегося до Читы, а здесь, после ухода Семенова, опустившегося до отпетого уголовника.

В доме Коновалова обнаружили и оружие гутаревцев — револьверы, гранаты. Арестован был и четвертый участник застолья — гражданин Белов-Чадаев, как он представился. Двое-фамильца кликали Шуркой, что его и сгубило: доставленные в уголовный розыск потерпевшие, Кровяков и Федорович, сообщили следствию, что главарь налетчиков так называл еще одного участника ограбления, который в дом не входил, а был на улице с телегой.

Настоящий же «Шурка — золотой зуб» скрылся еще по дороге на «хазу», спрыгнув с телеги у моста через Читинку.

Потерпевшие опознали Гутарева, Бородина, Коновалова, Голдобина и Малинина.

К утру, после допроса Коновалова Гадаскиным, выяснилось, что телега, на которой грабители скрылись с места преступления, принадлежит извозчику Ивану Беломестнову, давшему ее на ограбление самолично.

Вскоре двое сотрудников угрозыска стучали Беломестнову в ворота.

По иронии судьбы, у пособника-извозчика в эту ночь заночевали Ленков с одним из своих людей, Василием Исаевым, еле уйдя в Кузнечных от облавы.

Косте приходилось серьезно опасаться облав и других проверок, при которых необходимо было удостоверять личность, — отсутствовали надежные документы. Тот же Ощенков доставал какие-то сомнительные справки, которым Ленков не доверял. С другой стороны, выработанная годами осторожность подсказывала, что подолгу на одном месте залеживаться нельзя. Поэтому Костя постоянно менял места своих ночевок.

Услышав стук в ворота, уже проснувшийся и одетый Ленков свистящим шепотом приказал Беломестнову и Исаеву запереться в избе, а сам, схватив беломестновскую лошадь под уздцы, быстро вывел ее на зады, и — в галоп! Молодые агенты угро, осаждая дом, Костю прохлопали!

Допустили и второй ляп: пока разбирались с извозчиком, как и было поручено, насчет телеги, Васька Исаев неожиданно бросился в двери, прыжком с крыльца на улицу — и был таков!

Не сговариваясь, Ленков и Исаев столкнулись у квартиры Сидорова, где, к сожалению, милиция засады не оставила, считая, что эта «хаза» спалена, если не окончательно, то надолго.

Портной, открыв двери, в лице переменился. Шепотом, сделав большие глаза, рассказал страшный итог минувшей ночи.

— Белая кость! Чо они могут! — бросил в ответ Костя, имея в виду Гутарева. — Довыпендривался, морда офицерская! Вот так, Васька… Кончился атаман Кирька!

— Феденьку заарестовали с имя! — пожалился о сыне портной.

— А на дело он ходил? — спросил Костя.

— Что ты! — испугался Сидоров. — Он у меня правильный, боец! В карбате служит…

— Да ты не только иголкой ценен, Степаша! — хлопнул портного по плечу Ленков.

Неполный месяц назад привел его к Сидорову для починки полушубка Андрюха Христолюбов, милиционер пятого участка уездной милиции.

Помня советы «компаньона» Бизина, Костя заводил дружбу с милиционерами, выбирая любителей выпить, жадных до дармовой копейки, в знакомствах неразборчивых. Поначалу приглядывался, а потом проверял в «деле», чтобы повязать окончательно.

В упомянутом караульном батальоне ГПО у Кости тоже наклюнулись «приятели», так что было с помощью кого из «правильного» сынка портного слепить требуемое.

— За Федьку не боись! У него какая вина? То-то… День-другой и отпустят, помяни мое слово, — успокоил Костя хозяина квартиры.

Но тут же вздернул острым вопросом:

— А почему тебя не захватила уголовка заодно с остальными, а?

Сидоров пожал плечами и со страхом посмотрел на Ленкова.

— Смотри, Степа… Ежели чево узнаю…

— Костя, Господь с тобой! Да я ж завсегда! — Сидоров закрыл рукою рот и надсадно закашлял, сгибаясь почти пополам.

— Куда ж тебя такого чахоточного заарестовывать! В уголовке врежут между глаз и окочуришься! Ладно… Сгоноши-ка лучше пожрать, а то мы с Васькой седня без завтрака! Ха-ха-ха-ха! — заржал Костя, из которого после известия о гутаревском провале лезла неуемная веселость, как он ни старался это сдерживать…

4

Слушая разглагольствования Ленкова о том, что звезда Гутарева закатилась окончательно, Алексей Андреевич Бизин качал головой и чертил вилочкой по скатерке. А выслушав, посетовал:

— Конечно, мужик он тоже отчаянный, но опрометчивый, почему так и налетел. В подробностях, правда, мы не знаем, что именно его сгубило, но, сдастся мне, не обошлось без чьего-то длинного языка или еще чего похуже… Ты, Костя, нюху не теряй, заведется милицейский шептун — хана всем расчетам нашим!

— Напрасно ты, Андреич! — с обидой сказал Костя. — У меня — конспирация! Ну а как возьму все дело вот так! — Он словно сжал в кулаке всю шайку. — Сразу другая система образуется. Работать будут пятерками, а над старшими таких ячеек тоже руку поставлю! Через них и заданья будут получать от меня, и отчет держать. Каково?

— С умом, — одобрил Бизин, цедя в стопку сладкую наливку. Водку и спирт он больше не пил — стал быстро пьянеть, и долго потом пекло в правом боку. — Главное, Костя, чтобы эти твои ячейки про друг друга не знали. Тогда ореликов хоть пытай — чего не знаешь, про то не проболтаешься!

В занавешенное окошко тихонько постучали. Костя молнией метнулся в маленькую кухоньку, где к лазу на чердак была подставлена лестница.

Бизин поплелся к дверям, захватив с собой и сунув в сенях на темную полку тарелочку и стопку Ленкова.

— Хто там? — спросил, дребежа по-старчески голосом, будто и вправду так говорил.

— Открой! Замерз насмерть!

Бизин откинул крючок, и на пороге вырос посиневший от холода Мишка Голдобин.

— Здорово, дед! У-у-ух! Зуб на зуб не попадает!

— Откуда ты взялся?

— Откуда! Оттуда! Из уголовки навинтил! — зло сказал Мишка, прошагал в комнату к столу, схватил графинчик с наливкой, жадно глотнул прямо из горлышка.

— И куда путь держишь, паря? — неслышно встал за спиной Мишки Ленков. Тот, поперхнувшись, изумленно обернулся.

— Костя!.. Знаешь?

— Как не знать… Знатно обосрались вы с Кирькой…

— Сам не пойму… Но с меня хватит, я и ему так сказал, когда дернули…

— Кирька тоже сбег? — встрепенулся Костя.

Голдобин утвердительно мотнул головой и снова припал к графину. Ленков и Бизин переглянулись.

— Слышь, Мишка, а не говорил Кирька, куда лыжи навострил?

— Нe-а, но по всему видно, что в городе не останется, хрит, таких идиетов он и в другом месте сыщет… Думаю, он к полюбовнице своей направился, на отлежку…

— А где она живет, знашь?

— Знаю.

— Ладно… Жри и пойдем, покажешь!

— Погодь, Костя, — вмешался Бизин, — зачем лезть под облаву! Коли на отлежку Киря устроился, то куда денется, пусть передохнет. Вот завтра к вечеру шум поутихнет… И ты, парень, — обратился он к Мишке, — не рассиживайся тут! Вот тебе бекешка, — бросил из-за печки старый короткий тулупчик, — а еды на столе вон, хоть полны карманы набивай! И ноги отсюда уноси, а то и меня спалишь. Разве что к Нюрке его послать, а, Костя?

— Там и жди, — кивнул Ленков. — До завтрева вечера. Чево тебе — жри да спи! И как это вам такая везуха подвалила? Аль в деле неготовые, а в тюрьме фартовые!

С насмешливой издевкой на жалкого Мишку глянул, а тому не до взглядов — хватает со стола куски.

— Нас в тюрьму как раз и повели… — прохрипел Голдобин, давясь вареной свининой. — Конвой сонный какой-то попался… Мы с Кирькой это сразу учухали. Вот и улучили момент… Как дунули, я даже шинелю сбросил!..

— А другие?

— Не знаю…

Назавтра Мишка показал Ленкову возможную лежку незадачливого атамана. Но встретился или не встретился Костя с Кирькой — неизвестно. Только Гутарев пропал бесследно. Никто и никогда о нем ничего не слыхал. Головка его шайки арестами была подчищена, ибо ни Бородин, ни Малинин, ни Коновалов языки не проглотили и за свои шкуры дрожали.

Вот и не стало у Константина Ленкова препятствий на пути к атаманству. К тому же и советчик имеется незаурядный, и сам — парень не промах.

А Михаила Голдобина в конце декабря уголовный розыск снова задержит. И на этот раз вскроется его настоящее имя. Он будет осужден к лишению свободы за ранение курсанта Агалакова. После, когда Мишка будет отбывать наказание в тюрьме, вскроется его участие в грабежах и налетах под знаменем шайки Кирилла Гутарева.

Удачливая осень, исчезновение соперника по разбою — все это кружило Ленкову голову. Авантюрная натура жаждала еще большего размаха. В костер ненасытности матереющего преступного атамана умело подбрасывал дровец его идейный наставник Алексей Андреевич Бизин.

Исподволь, при каждом удобном случае он заводил с Костей ненавязчивый разговор:

— А что, Костя, так и не выплыл нигде Кирька Гутарев?

— Ты чо! Скажешь! Выплывет! Отплавала рыбка…

— Людишки, выходит, без твердой руки остались…

— Да мне вся эта Кирькина шушера!.. Свои ребята, надежные, имеются!

— Но, и много ли у тебя хлопцев? В Чите и десятка не наберется!

— Зато проверенные…

— Это, Костя, для нашей задумки — слезы! Этак мы с тобой капитал до-олго будем набирать. Время теряем! А все возможности есть! Прибирать надо, Костя, удалых ребят под свою руку, в том числе и тех, что Кирьке служили. Тогда в нашу копилочку поболе ручейков польется… И Филиппа тоже на это дело направим, — бойцов для твоего войска рекрутировать. Что же ты за атаман, коли у тебя сподвижников горстка… — давил на самолюбие Ленкова старый хитрец.

Филиппа Цупко он на пополнение ленковской армии еще до разговора с Костей нацелил.

Сбывая награбленное, Филя-Кабан потихоньку плел свою сеть барыг, а те выводили его на всевозможных темных людишек, стремящихся обратить добытые ими в кражах и ограблениях вещички в монету. Он находил их на «хазах» и в притонах, вел многозначительные беседы, рисовал перед заслуживающими, на его взгляд, одиночками радужные перспективы, возможность достижения которых напрямую зависела от вступления в сообщество Ленкова.

Одновременно, по наущению Бизина, всеми способами создавал Косте среди воровского люда ореол удачливого и неуловимого атамана, благо имя Ленкова уже было у этой публики на слуху.

Глава пятнадцатая

1

Аккурат в тот вечер, когда Ленков с богатой добычей вернулся с Татауровской лесной дачи в Читу, Филипп Цупко наведался к шустрой песчанской бабенке Евдокии Петровой.

Но интересовала его не она, а ее сожитель Трофим Задорожный, средних лет коренастый мужик с довольно неприятной внешностью: маленькая голова с низким скошенным лбом, из-под которого посверкивают глубоко упрятанные колючие глазки, массивная, выдающаяся вперед нижняя челюсть. Длинные, чуть ли не до колен, руки, как и грудь Задорожного, заросли сивой шерстью, на голове же явственно просвечивала плешь.

Он был неразговорчив и постоянно угрюм, оживлялся только после пары стаканов самогонки — растягивал губы в кривой ухмылке и принимался лапать Дуську, которая мало от него отличалась по красоте, как и выпить была не дура. А выпив — непременно нуждалась в мужике и была в этой потребности неистощима и бесстыдна. Пьяная Дуська могла развалить свои могучие ляжки хоть при всем честном народе, в похотливой потехе орала дурным голосом, который разносился на несколько песчанских улиц.

Через пьяную Дуськину болтовню, которую она однажды развела с Анной, заявившись на постоялый двор Спешиловой, чтобы выцыганить китайского спирту, Филипп понял: Трофим потихоньку промышляет в округе кражами — на заимках и постоялых дворах, обходя, разве что, только спешиловский.

Из чего Цупко сделал вывод, что и Задорожному кое-что о нем известно — такое, что воришку и пьяницу останавливает у Анны на заимке поживиться.

Когда Филипп пришел к Петровой, там было весело.

За столом с немудреной закуской, посредь которой возвышалась на две трети опорожненная четверть самогонки, сидели Дуська в обнимку с Трофимом, напротив играл на замызганной тальянке Алеха Архипов, тоже немного знакомый Филиппу песчанский молодец, добывающий себе на веселье тем же способом, что и Трофим Задорожный.

Нетрудно было сообразить, что того же круга и четвертый в компании — незнакомый Цупко вертлявый парень в красной сатиновой косоворотке, на свободной части давно не скобленного дощатого пола выкидывающий коленца и орущий частушки:

Пошла плясать,

Дома нечего кусать.

Сухари да корочки,

На ногах опорочки!..

Пригибая голову под низкую притолоку, Филипп шагнул в горницу.

— Мир честной компании! Не помешаю вашему веселью?

— Проходьте, проходьте… Пожалте, Филипп Ильич, к нашему столу! — с жеманной почтительностью пригласила Дуська. До состояния бабьей ненасытности она напиться еще не успела. — Познакомься, Фима, с соседом нашим Филиппом Ильичом…

— Сосед? Пошто не знаю?

— Да Нюрки-Спешилихи это мужик!

— А-а! — протянул Трофим. — Сидай, Филипп… как там тебя… выпьем за знакомство…

Цупко вытянул из кармана штанов узкогорлую бутылку спирта.

— О-о! — заржали Трофим и Алеха. — С понятием гость!

Вертлявый частушечник черпнул жестяным ковшом из бочонка у двери воды, притулил его на столе рядом с выставленной бутылкой. Освободившаяся от Трофимовых лап Дуська подхватила рогожной тряпкой с печи закопченный чугунок, вывалила на стол остывшую нечищеную картоху, потом принесла из сеней в миске соленых огурцов.

Наполнили щербатые стаканы.

— Стало быть, за знакомство! — торжественно сказал Трофим, чокнулся с Филиппом, потом с остальными.

Запрокинув голову, отчего кадык на шее заострился так, что, казалось, кожа вот-вот лопнет, вылил залпом спирт в глотку, быстро схватил ковш, не переводя дыхания, хлебнул воды. Разлепил зажмуренные глаза.

— Эко продрало! Уф-фа! Значит-ца, паря, Спешилихин ты мужик?..

— У меня баба завсегда под низом, — усмехнулся Филипп. — Так что я покуда ни в чьих приживальцах не ходил.

— Фу-ты, ну-ты, кака важна птица! — засмеялся частушечник.

— Хто ты, малый? — процедил Филипп. — Чую, удалый хлопец… Иль в прыгучесть и скоропевки вся удаль ушла?

— Но ты!

— Не люблю я этого, малый… Без почтения ты к старшим. Не назвался, разговариваешь грубо. Трофим, что за хрукт?

— Это-то?.. Яшка Верхоленцев, парнишка бравый, так што, сосед, не ругайся. По его поводу и гулям! Яху вчора из тюрьмы выпустили, мол, де, чужо место занимать! Кака-то комиссия по разгрузке тюрьмы. О, так бы и разгружали кажный день! Так што, Филя, наш он, наш, а што по молодости горяч, так и хорошо…

— Ничего я в этом хорошего не вижу. Горячку пороть — дело спортить.

— Дело, говорить? — спросил, отставив гармошку Алеха Архипов. — Иль так, к слову?

— К слову, к слову, — ответил Филипп и выразительно повел глазами в сторону Дуськи.

Алеха понял. Он пил мало, больше в застолье с гармошкой баловался, поэтому и соображал быстрее других.

— Мож, подойти, Филя, а?

— Ладноть, зайдешь завтрева вечерком ко мне на Новые места…

— Како там заделье, кады идет веселье! — пьяно пропел Трофим, но довольно трезво при этом поглядывая на Алеху. — А ну, наливай всем, гармонист запечный! Яха, кончай зенки выкатывать! Филя — му-у-жи-ик!

Он погрозил Яшке грязным пальцем с вдоль треснувшим выпуклым ногтем, о чем-то задумался, немигающе глядя на Цупко, потом встрепенулся.

— Слышь, Филя, а чо-то ты жа пришел, ась? Да еще и спиртяхи приволок! Наливай!

— Разговор есть…

— А говори свой разговор! — раскинул руки Трофим. — Тута все свои напрочь!

— Свои-то, можить, и свои, но взять твою Дуську… У ее ж в подпитии водичка в заднице не задержится…

— Чо-о?! — тут же заорала Дуська, вскочив с лавки. При этом так зацепила ляжкой стол, что самогонная четверть угрожающе качнулась.

— Ты, кобыла! — заорал Трофим, отталкивая своими граблями-ручищами Дуську от стола.

Но хмель окончательно ударил ей в голову. Схватив со стола кухонный нож, сделанный из обломка косы, Дуська кинулась с ним на сожителя.

— А-а-а-а!!

Задорожный, отшатнувшись назад, задрал согнутую в колене ногу и с силой ударил ею Дуську прямо в живот, от чего она, выпустив нож и нелепо хватаясь растопыренными пальцами за воздух, с размаха шмякнулась задницей об половицы, заорав при этом еще оглушительнее.

Трофим тут же набухал полстакана самогонки, подошел к сидящей на полу и орущей Дуське и выплеснул пойло в раззявленный рот сожительницы. Та замолкла. Смотрела куда-то в точку, и не пытаясь обтереть залитую самогонкой физиономию.

Цупко вышел на улицу, немного напуганный Дуськиной выходкой и обозленный, что желаемого разговора не получилось. Сожалел и о том, что пришлось оставить больше полбутылки спирта на столе.

Тем временем в доме Петровой наступило примирение. Дуська, ощущая в животе горящие кишки, в очередной раз поклялась больше никогда не подымать руки на Трофима.

За примирение и для лечебных целей компания допила и Филькин спирт, и остатки самогона. Тут уж захмелел даже Алеха. Сразу устроился спать на лавке у теплого бока печи. Яшка уже давно уткнулся мордой в стол, а Трофим и Дуська еще долго возились на печи, среди вымазанного сажею тряпья. Дуська стонала, взрывалась звериным рыком, материла Трофима, требуя продолжения, получала от него оплеухи. Потом и они забылись в спиртном угаре.

Среди ночи Яшка проснулся от неудобства и прилепившей язык к небу сухости. Он пошарил на столе ковш с водой, помня, что притаскивал его сюда, но не нашел. Посидев на лавке с минуту, на ощупь в кромешной темноте побрел к бочонку у дверей, но тут же наткнулся на табуретку.

С грохотом Яшка рухнул вместе с табуреткой на пол. Загудел, покатившись, оставленный Дуськой на табуретке чугунок.

— А? Кто?! — перепуганно завопил с печи Трофим.

— Да я это, бл… род! — выругался Яшка, шарахаясь в темноте обратно к столу и нашаривая на нем свечной огарок и спички. Кое-как нашел, запалил огонек. Схватил обнаруженный ковш, обливаясь, припал к воде.

— А мы чо, Яха, самогонку всю кончили? — Трофим тяжело спрыгнул с печи.

— Чо вы? — поднял с лавки тяжелую голову Алеха Архипов.

— Душа-а-а гори-ит! — тяжело просипел Трофим. — Щас бы стакашку…

— Ни хрена не осталося! — зло оглядел стол Яшка. — Слышь, Трофим, а где Дуська самогонку брала?

— Черт ее знат! Щас! — Трофим снова полез на печь, затормошил сожительницу. — Эй, Дусь, Дуська, твою мать!

— Ну? — осоловело, не поворачиваясь буркнула Дуська.

— Где самогонку брала?

— Чиво?!

— Самогонку у каво брала, мать твою ети?!

— Да вы совсем сдурели! Ох, голова моя! Пошли на хрен!

— Тя, бл… спрашивают, так отвечай! — зло ткнул сожительницу в бок Трофим.

— Ай! Ты чо! Штоб вы подавилися, задницы сраные!

— Говори, сука! Задушу! — заорал вконец обозленный Трофим.

— У корейцев-огородников, что за Лушкой Куйдиной живут, у речки…

— Я знаю, где это, — уселся на лавке, мотая всклоченной башкой, Алеха. — Гонят узкоглазые из картопли, но дорого берут…

— Мне даром отдадут! — вскочил, покачиваясь Яшка Верхоленцев. — Особливо кады вот такую штуку показать! — Он выхватил из-за голенища сапога узкий, двусторонне заточенный нож длиной в две его широкие ладони. — Айда за самогонкой!

— Чо вы среди ночи затеяли?! — подала голос с печи Дуська.

— Не встревай, дура! — рявкнул Трофим. Затопал к дверям, снял с крюка вытертый полушубок, повернул лицо к собутыльникам. — Но, чо вы, идете или задохлись?

Яшка и Алеха подхватили сваленную в углу на пол верхнюю одежу. Мгновение помедлив, Задорожный сунулся за занавеску, громыхнул там чем-то и появился обратно с тускло блеснувшим топором.

— Сгодится, ежели што…

Троица быстро добралась до невысокой изгороди, за которой темнела приземистая фанза, в которой жили три корейца — Ту-Пен-Ха, Ан-Ир-Сан и Ким-Тан-Ен.

Сколь в Песчанке помнили, корейские огородники жили здесь маленькой коммуной, выращивали лук и чеснок, фасолевые бобы и длинные изогнутые огурцы, шикарные капустные кочаны, алый мак и разные пахучие травки, назначение которых практически никто из местных жителей не знал. Щедро родился у огородников-иноземцев и картофель — продолговатый розовый, рассыпчатый даже при недолгой варке, и огромный желтый, который они и пускали на выгонку самогона.

Но эту сторону своих занятий таили, правда, только от властей. Песчанский народ знал, где можно раздобыть огненной водицы для свадьб и поминок, праздничных застолий или послебанного расслабления.

Задорожный махнул рукой и распахнул калитку так, что она жалобно загудела, ударившись о заборчик. Шагнув в аккуратно выметенный дворик с маленькими цветочными клумбами, пустыми перед зимой, Яшка зло сплюнул на ближайшую, насмешливо кивнув головой Алехе, мол, видал, дурь.

— Бух-бух-бух!!!

Кулаком и сапогом забухал Трофим в низенькую дверь застекленной маленькими аккуратными стеколками веранды.

— Бух-бух-бух!!!

Скрипнула внутренняя дверь, невысокая темная фигурка появилась на веранде и приблизилась к стеклышкам.

— Кто там? — раздался тонкий голос.

— Открывай! — заорал Яшка. — Самогонку давай, ходя!

— Однако спать иди, нету ничего. — Фигурка поплыла обратно в дом.

— Я те щас дам «спать иди»! — Задорожный выхватил из-за пояса топор и, широко размахнувшись, вдарил по стеклу. Звонко лопаясь, оно осыпало нападающих мелкими осколками.

Осатанев от этого, все трое разом навалились на дверь, она с треском слетела с хлипкого запора. С веранды залетели в дом, слабо освещенный керосиновой лампой с прикрученным фитилем. У беленой печи застыли трое низкорослых корейцев.

Они так и жили — втроем, без женщин, делали все сами, что вызывало немало пересудов и любопытства у песчанских кумушек.

— Чо, рожи обезьяньи, уставились?! — зло выкрикнул Трофим, за спиной которого яростно сопел Яшка и щерился до конца так и не протрезвевший Алеха. — Самогонку давай, поняли? И быстро, мать вашу ети!

— Продали самогонку, продали. Ничего больше нету, совсем нету! Завтра будет, завтра приходи однако, — затараторил старший из корейцев.

— Ах, нету… — протянул Трофим. — А вот это видел?!

Он поднял топор на уровень глаз.

— Нету, совсем нету! — протянув руки ладонями вверх, повторил кореец.

— Режь их, Яха! — крикнул Трофим и с разгиба руки ударил лезвием топора ближайшего корейца в лицо…

Старика Ту-Пен-Ха и средних лет Ан-Ир-Сана они убили сразу. Одного топором Задорожный, другого схватил за руки Алеха, а Яшка несколько раз ткнул своим ножом.

Младшего — Ким-Тан-Ена — Алеха с Яшкой привязали навзничь к столу. Требовали денег, но тот молчал, с ненавистью глядя на убийц. Тогда Верхоленцев рывком содрал с жертвы полотняную рубаху и с дурным смехом вдавил кончик ножа в кожу несчастного на боку, а потом резко дернул нож поперек живота, распластывая от бока до бока горизонтальным надрезом брюшину. Кореец пронзительно закричал.

— Стало быть, голосок-то имеешь, ишь, какой прорезался! Чо, желтая тварь, больно-о? — затрясся в истеричном смехе Яшка. — А ты нам про денежки скажи…

Кореец кричал, обливаясь кровью, а Яшка вновь и вновь резал ему живот поперечными полосами.

Когда жертва потеряла сознание, рыскавшие по всем углам Архипов и Задорожный заорали, чтоб Яшка не маялся дурью, а лучше искал бы самогонку, коли узкоглазая мартышка ничего не говорит.

Верхоленцев мутным взором окинул окровавленное тело, запрокинутую голову с отчаянно пульсирующими венами и — с размаха резанул по этим венам, уворачиваясь от брызнувшей темной крови. Потом с интересом смотрел, как кровь толчками выплескивается из раны, судорожно подергивается тело…

Они нашли немного денег, связали в три узла немудреное барахло. Знатно наследив в кровяных лужах, подались прочь.

У дома старухи Антонихи сбросили узлы наземь. Трофим Задорожный дернул за плечо Алеху Архипова.

— Алеха, зайди к бабке, силов нету. На, — протянул жмень серебра. — Давай, сам говорил, что Антониха приторговывает самогонкой…

Так и оказалось. Бабка-шинкарка, после недолгою торга, потребовав вперед деньги, просунула в квадратное оконце на массивной двери, специально прорезанное для спокойной торговли, заткнутую деревяшкой бутылку.

Вернувшись к Трофимовой сожительнице, дрыхнувшей без задних ног в ощутимо выстуженной избе, молча и быстро, почти не закусывая, выпили бутылку и завалились спать.

Поздним утром, мучаясь тяжелым похмельем, всучили Дуське часть барахла и наказали, чтоб без спиртного она не появлялась. Откуда нежданно-негаданно свалилась пожива, Дуська не спрашивала — по окровавленным мужикам сообразила. Ночной разговор она не помнила.

Дуськина беготня по поселку с вещами привела к тому, что 8 ноября, спустя пять дней после кошмарного убийства трех корейцев-огородников, до уголовного розыска дошли сведения об убийцах.

Нагрянувшие в Песчанку сотрудники угро арестовали Архипова, Верхоленцева и Петрову, а чуть позже и ее сожителя Задорожного.

Трофим и Яшка все отрицали, несмотря на обнаруженные у них на одежде пятна крови и найденные в доме Дуськи вещи корейцев, которые она не успела сбагрить.

Напуганная Дуська толком ничего пояснить не могла, но с готовностью пересказывала поселковые сплетни про убийство.

Потом приперли Архипова, но он не раскололся, оказавшись незаурядным артистом: лил слезы и заявлял, что его оговорили.

Узнавший о совершенном убийстве и убийцах Филипп Цупко неделю прятался по разным местам, перетрусив основательно. Он понимал, что ему трудно будет что-то объяснять угрозыску и следователю, если кто-то из арестованной компании назовет его фамилию в связи с той вечерней пьянкой. Однако тучи пронеслись. Ни на постоялом у Анны, ни в доме на Новых местах никто Филиппом не интересовался.

И 18 ноября, появившись на постоялом дворе, вначале с опаской, а после успокоительного рассказа Анны осмелев, Филипп приказал натопить баню не дожидаючи субботы, основательно попарился и солидно выпил, млея в чистом исподнем за столом в горнице. Он рано лег спать, но когда Анна, закончив все дела, скользнула под одеяло, проснулся, залапал ее сильными руками, потом навалился, жарко дыша…

2

Под утро гулко залаял, забречал цепью волкодав, потом вторая собака подхватила.

Вмиг утратив все спокойствие, Цупко соскочил с кровати, лихорадочно накинул на плечи тулуп, прокрался в сенки, глянул в щель поверх двери, приподнимаясь на цыпочках и опираясь обеими руками на массивный крюк, запирающий входную дверь.

Но сквозь темноту ничего разглядеть не мог. А собаки не умолкали.

«Навряд ли энто милицанерские, — решил Филя. — Уже жа ворота бы ходуном ходили и матюганы до небес висели… Можа, Костя? Но… Костя без шумов заходит! Эти сучьи хвостаты сторожа, язви их в корень, и не рыкнут… Чем берет? Как чуят в нем конокрадский дух, ли чо ли… Не-е… энто не Костя — на удалого конокрада никогда собака не забрешет…»

Цупко не спеша прошел в дом, надел штаны и войлочные сапоги на толстой кожаной подошве, продел тулуп в рукава и откинул кованый крюк на двери.

Вышел на крыльцо, зорко осматриваясь.

Во дворе никого не было. Цупко спустился с крыльца, прошел к навесу у сарая, взял приставленные к жердям вилы, цепко перехватил их в середине черенка и двинулся вдоль забора к воротам. И тут же вздрогнул от громкого шепота.

— Филя, Филя!

— Хто, твою мать?!

Цупко почувствовал, как букашки страха пробежали по спине.

— Трофим это, Задорожный…

Голос и впрямь был Трофима.

— …Сбегли мы с Яхой седня от милицанеров!

— Это с тем, что ли, частушником-плясуном?

— Он! Тока ноне не до частушек, паря…

— Оно понятно… — ухмыльнулся Филипп в темноте, отвернувшись от забора. — Ну и чо ты теперича?

— Так чо, полный каюк! Куды голову приклонить — ума не приложу…

— Кады ума нет — неча и прикладывать! — отрезал Цупко. — Ответь-ка мне, Трофим… Корейцев-то действительно вдвоем с частушником порешили? Тока мне туман не пускай!

— Да мы это… Одного я, другого Яха, потом он и последнего…

— С волей паренек! Говорят, что одного вовсе на кусочки испластал?

— Но чо уж зря!

— Па-анятно… А сюды-то чево прискакал-то, а, Трофим?

— В уголовке среди арестантов болтали, што знакомство имешь с Костей Ленковым…

— Каво?!

— Филя, выручай… Сведи, Христом Богом молю… Пропадем!..

— Чо заныл, как сучка в течку! — Цупко сторожко прислушался к округе.

— Куды податься-то? Теперича одна дорога…

— Погодь, мужичок, погодь! — опасливо оглянулся Цупко. — Не скрозь забор таки разговоры весть… Да и не знаю я, мож ты под меня мину подводишь…

— Ты чо! Ты чо! — еще пуще разволновался за забором Трофим.

— А где энтот твой Яха?

— Да вон там, в кустах сидит… Некуда нам, Филя… Христом Богом прошу!.. На все согласные!

— Ить, Бога вспомнил!.. Не поминай всуе! — строго сказал Филипп, злорадствуя. Одновременно лихорадочно вертел в голове, как с гавриками поступить.

«От же сука энтот Фимка! Жрал самогонку, жрал, а упомнил, как он, Филипп, приходил до Дуськи… Фараоны повяжут — продаст с потрохами, никакое осведомительство не помогет. Верный цугундер!».

Вслух проговорил в сторону забора:

— Слышь, мужичок… Обожди меня подле ворот. Да не торчи там мухомором. За дерево стань. Щас хлеба с салом вынесу, а с одежей помочь не могу.

— Дык, а как жа…

— Сказал, обожди у ворот!

Завернутые в тряпицу хлеб и сало, под ворчание Анны, вынес к воротам, огляделся и быстро сунул Задорожному.

— Ты, это… Топайте к Ваньке Сысоеву, скажешь — от меня. У него в бане и сидите… А утро вечера мудренее. И вот што, Фимка… Мотри, не высовывайтесь никуда. Надо будет — неделю сидите. Яшку свово, плясуна, приструнь, а то сгоритя… Ежели што — обои меня не знаете и никогда не видели. Понял, Фимка? Воды и жратвы через Ваньку получать будете. И — ни гу-гу, сучары, коли жись дорога…

Фимка и Яха просидели в тесной баньке три дня. Потом за ними пришел неприметный мужичок от Цупко. На товарном из Песчанки доехали до первочитинского вокзала, а оттуда поводырь отвел их в Кузнечные.

В просторном доме с ними в тот вечер ужинал высокий и плечистый молодой мужик со взором и повадками властными. Интересовался, как они жили-были. А когда ушел, хозяйка Нюра шепотом их предупредила, чтобы рты держали на крючке — Костя Ленков с ними знакомился.

Назавтра подъехали на телеге трое дюжих парней. Одного из них Трофим сразу с радостью признал — старый дружок, несколько раз на кражи вместе ходили. Оказалось, что ему, Задорожному, сам Ленков поручил важное дело: почистить в Песчанке конкурентов Спешиловой — постоялый двор Савинкова.

Трофим сообразил: ему устроена проверка на пригодность. Это обрадовало. По тому, что на дело он шел без Верхоленцева, Задорожный догадался: Яхе уготовано что-то другое.

Верхоленцев особо заинтересовал Ленкова.

На Костю, честно говоря, большое впечатление произвел бесстрастный рассказ Яшки о совершенных им над одним из корейцев зверствах.

Глядя в ничего не выражающие глаза убийцы и садиста, Ленков подумал, что такого типа надо держать при себе, для самых грязных дел. С твердой зарубкой в его тупой башке: это он, Ленков, его в трудную минуту обогрел и взял в товарищи, увел от опасности. А для чего? А чтобы был Яшка преданной, не знающей страха и пощады машиной для убийств, палачом карманным. Конечно, все равно проверить. Кровью. А заодно и показать новичкам — допускается только беспрекословное поведение и полное повиновение его, Ленкова, воле.

Когда Задорожный вернулся на «хазу» хитрой Нюрки после налета на постоялый двор Савинкова, успешно совершенного в ночь на 23 ноября, у хозяйки сидел Цупко. Он молча пожал Трофиму руку, здороваясь, потом кивнул на дверь.

— Пошли!

— Куды средь ночи-то? Да и пожрать не мешало бы… — недоуменно сказал Трофим, но Цупко, поднимаясь и нахлобучивая шапку, ничего не ответил.

Они долго шли закоулками, темными и угрюмыми. Наконец, притопали к дому за крепким высоким забором, куда сначала зашел только Филипп. Отсутствовал он недолго, выглянул из калитки, поманил за собой. Пройдя через двор, ступили на невысокое крыльцо, миновали сени. За дверью оказалась кухня, а прямо впереди, за плотными занавесями, горел яркий свет, слышались голоса.

Цупко и Задорожный вошли туда, и перед глазами Трофима предстала большая, хорошо освещенная тремя керосиновыми лампами комната. За ломящимся от закуски столом сидели человек пятнадцать мужиков, в основном его, Трофима, возраста.

Его появление встретили сдержанно. Поздоровались кивками. Трофим еще толком никого не разглядел, но атамана взгляд сразу выцепил: Ленков сидел в дальнем торце стола, у окна.

Трофим подобострастно скривил губы в подобие улыбки, мелко закивал, здороваясь.

— Проходи, проходи, вон, на свободно место, — сказал Ленков.

Пробираясь вдоль стенки, Трофим увидел и Верхоленцева, сидевшего почти рядом с Ленковым. «О, да никак при атамане пристроился!» — подумал со злым удивлением Задорожный.

— Здорово, Яха!

— Наше вам с кисточкой! — развязно ответил Верхоленцев.

«Ты глянь, какие мы урки!.. — хмыкнул про себя Трофим. — Ну, частушечник… На ходу подметки рвет!»

— Рад, что собрались мы нынче живы и здоровы! — раздался голос Ленкова. — Посидим, дела наши обсудим, выпьем за удачу. Должен доложить честному собранию, что пока дела наши идут так, как намечаем… — Атаман замолчал на мгновение, тяжело оглядел собравшихся за столом и закончил с неожиданной угрозой. — Но есть и подлянка!..

За столом возмущенно зашумели.

— Кому предъявлять? Чо за подлянка?

Ленков выждал, когда шум утихнет. Потом резко ткнул рукой в сидевшего с краю стола чернобородого мужика в атласной синей рубахе и чесучовом пиджаке.

— Ленька! А ну-ка поведай народу, на сколь оттырку устроил?!

Задорожный почувствовал, что у него по спине заструился пот. Оттырка — дело серьезное. При воровском братстве зажать часть добычи — смертный грех! Он скосил глаза на виновника. Тот, побелев, медленно поднимался из-за стола.

— Ленька! Говори! Што было? Кто тому в свидетелях? — вокруг сыпались вопросы.

— Братцы! Виноват! Штоб когда я еще! Братцы! Простите, братцы! — вдруг закричал и упал на колени, чуть не стянув со стола скатерть, виновный.

— Вот вам и свидетельство! — насмешливо бросил Ленков. — Ладно! С одним все ясно. Теперь другого, из новеньких, проверим. Яшка! — он вскинул глаза на Верхоленцева. — Что нам подскажешь?

— А чо тут за подсказки могут быть? — пожал плечами спокойный среди возбужденного застолья Верхоленцев. — В таких случаях одно спасенье от тыра…

Все, даже стоящий на коленях чернобородый Ленька, замолчали и уставились на Яшку.

А он встал, подошел к Ленкову и протянул руку. Костя вытащил из бокового кармана галифе револьвер и молча положил его в протянутую руку.

Верхоленцев медленно повернулся к виновному, оцепеневшему от неожиданного хода атамана, столь же медленно поднял руку и нажал на спуск.

Оглушительный выстрел сотряс пламень в лампах. Схватившись за грудь, Ленька завалился с колен навзничь. Верхоленцев неторопливо обошел стол, подошел к Леньке, наклонив голову влево, посмотрел на него, потом снова направил револьвер и выстрелил лежащему в голову. Тело дважды резко дернулось и замерло.

Яшка вернулся к Ленкову и положил «наган» перед ним. Костя обвел глазами застывшее застолье, шепнул что-то соседу слева. Тот поднялся и вышел, провожаемый затравленными взглядами. Через минуту двое парней, появившиеся в комнате, выволокли труп прочь.

— Помянем раба божия Леонида, — нарушил тишину Костя и выпил стопку до дна.

Ошарашенный происшедшим, Трофим Задорожный переводил глаза с Ленкова на Яшку, в глубине души догадываясь, что произведенный расстрел Ленковым заранее договорен с Верхоленцевым. И это пугало еще больше, убеждая в одном — они сами пришли к Ленкову, но обратно дороги нет. Или пан — или пропал. А значит, теперь надо идти до конца, до пули или тюрьмы. Хотя… Чем черт не шутит с таким атаманом! И если их, Трофима и Яшки, новый атаман удачлив от того, что столь решителен и хладнокровен, то и они должны быть ему под стать. Тогда удача не обойдет и их…

— Насчет оттырщиков, а особливо тех, на кого подозренье падает, что с милицией снюхались, — так, Костя, и действуй, — одобрил Бизин учиненную Ленковым расправу на сходке. — Пусть знают, что дисциплина у тебя железная, полная власть и сила!

— Одна закавыка имеется… — Костя замолчал, покрутил пальцем блюдце. — Доходят разговоры, мол, неравно добычу делю…

— Ха, кто смел — тот и съел! Но есть резон в твоих словах… Вот что… Объяви своим гаврикам, что образуешь социальный фонд…

— Чево?!

— Копилку такую, запас на всякий случай, — пояснил Бизин недоуменному атаману.

— Сициальный, говоришь…

— Социальный фонд. Де, на случай, ежели кого-то с цугундера вытаскивать и прочее…

— Лады, пойдет!

— Ну что, крепнут ряды-то?

— Я ребят уже послал, штобы позвали на сходку тех, кого знаем. Соберемся в укромном местечке, поговорим, как дальше жить. Понятно, не мелюзгу созываем! — пояснил Ленков на предостерегающий жест Бизина. — Со стоящими ребятами побазарим.

— В Кузнечных удалых хлопцев хватает, — кивнул Бизин. — Ты там Коську Баталова знаешь? Нет? Через Тимофея Гроховского сойдись с ним, погляди. На многое мужичок способен. Или вот Гришка Верхозин — тоже фрукт добрый. А еще Гроховский знается с братьями Хабировыми, приглядись и к ним.

Бизин, отдуваясь, поставил большую фаянсовую чашку на блюдечко кверху дном.

— Да, Костя, совсем запамятовал! Встретил я намедни Харбинца. О тебе спрашивал, мол, наслышан, хочет предложить дело. Хотел бы поскорее свидеться. Сказывал, что через Ваську Кузьмича с ним связь…

— Харбинец? Сегодня же разыщу! — обрадовался Костя.

3

Кличку «Харбинец» носил ловкий контрабандист и спекулянт Николай Дмитриев. Промышлял он в Приморье, но в 1918 году был арестован во Владивостоке, просидел там около двух лет, потом каким-то образом был переведен в Читинскую тюрьму, откуда освободился в конце 1920 года.

Устроился Харбинец работать на станции Чита-I в кипятилку, одновременно продавал и перепродавал на базаре разное барахло, обзаведясь знакомствами в читинском преступном мире.

В апреле двадцать первого, связавшись с группой контрабандистов, уехал в Маньчжурию, наладил через Харбин доставку в Читу ходового товара, прежде всего, спирта. На этом и познакомился с Ленковым, который, имея больший опыт приобретения и переправки спирта в Читу, свел Дмитриева со своими харбинскими «компаньонами» по спиртовой и прочей контрабанде, в том числе и с тогдашним таможенником, а ныне бандитом, полноправным членом шайки, Лехой Сарсатским.

Сорокалетий Дмитриев отрастил большую бороду, отчего среди уголовного люда получил кличку «Старик Харбинец» или просто «Харбинец».

В свою очередь, Леха Сарсатский познакомил Харбинца с курьером Госполитохраны Василием Попиковым, человечиком своеобразным.

Рабочий читинских железнодорожных мастерских Попиков вошел при белых в подпольную революционную организацию, которая была тесно связана с партизанами и готовила террористические акты, в том числе и в отношении самого атамана Семенова. Но организацию вскоре накрыла контрразведка его превосходительства.

Кучка подпольщиков, в числе которых был и Попиков, ушла к партизанам. Спустя некоторое время Василия приняли кандидатом в члены РКП(б). Показал он себя вполне героически, поэтому в конце 1920 года, когда Чита была освобождена от семеновцев и японцев, Попикова направили на работу в Госполитохрану.

Однако, пока Попиков партизанил, случилась беда, сильно его подкосившая. После тяжелой болезни умерла жена. Дома, благо хоть под присмотром тетки Попикова, осталась маленькая дочка.

Тетка подыскала для ребенка няньку — семнадцатилетнюю красавицу Александру Ситникову. Если бы не она, Попиков точно бы в петлю залез. А так вскоре и сладилось — приголубил Попиков няньку. Чумея от ее красоты, обещал озолотить.

Сожительница, уразумев, в чем ее власть, стала предъявлять вдовцу, который был ее старше почти на двадцать лет, свои капризы, требовавшие немалых денег. Из-за этого, собственно говоря, Василий Попиков и связался с контрабандистами. И просторный, добротный дом Попикова снова, как ему казалось, наполнился уютом и теплом.

Регулярно наезжая в Харбин с дипломатической почтой, Попиков все больше и больше лез в контрабандные делишки, ничего не чурался, получая неплохой навар.

На пару с Харбинцем, при содействии Сарсатского, дела пошли еще успешнее. И развивались до той поры, пока Харбинец не попался на станции Оловянной с грузом китайских сигарет и ниток. Лишившись товара, он сумел-таки выкрутиться из этой истории, но наследил изрядно — всплыла его связь с Сарсатским и Попиковым.

Алеху Сарсатского из таможенной службы нагнали, он перебрался в Читу, осел у своей полюбовницы Анны Тайнишек, смазливой шинкарки, которой постоянно и щедро сбывал до сего дня маньчжурский спирт. При содействии своих приятелей — милиционеров Христолюбова и Милославского, он почти с ходу устроился на службу в пятый, Кенонский, участок уездной милиции.

Уволили из ГПО, которую называли в уголовной среде «Господи, помилуй», и Василия Попикова. Ничего ему не оставалось, как снова поступить слесарем в первочитинское железнодорожное депо.

Харбинец тоже пристроился на Чите-I, но обратно в станционную кипятильню не пошел, а занялся спекуляцией, перепродавая в основном контрабандный товар, получаемый по старым связям. Сбывал и краденое, близко сойдясь с Гутаревым и его ребятами, принимал добро на продажу и от старого знакомого — Ленкова.

Захаживал Харбинец временами на Новые места к Бизину, с которым в разгар своей контрабандной деятельности сошелся через общих харбинских знакомых.

Удивительно, но, имея столько общих знакомых по контрабандным делам, ни Ленков, ни Харбинец и не подозревали, что Бизин с ними обоими знаком. Последнего это даже устраивало. Старый купец, увидев в пронырливом жулике родственную душу и незаурядную разворотливость, на всякий случай держал Харбинца в уме. Как запасной вариант, ежели Ленков крепко погорит.

Но вскоре оказалось, что ставка на Харбинца — дело шаткое. Он и три его подельника были среди ночи задержаны милицией на станции Чита-I при разгрузке контрабандного товара и загремели в тюрьму.

Харбинец, случайно встреченный Бизиным после освобождения и искавший встречи с Костей, пояснил, что выпущен комиссией по разгрузке тюрьмы как малозначительный элемент, мол, удалось выкрутиться и здесь. Но Бизин объяснения принял настороженно, ничего Харбинцу не обещая. И о всех своих опасениях предупредил Костю.

— А… Кончай, Андреич! Харбинец — авторитетный уркаган, с фараонами — ни в жисть! — Ленков беспечно отмахнулся. — Кады бы сявка какая-то…

— Дело твое… Мне главное — тебя, Костя, предостеречь.

Бизин помолчал, потом продолжил, изучающее глядя на Ленкова:

— И вот, кстати, коли ты заговорил о милиции. Не кажется ли тебе, Константин, что о намерениях сыскарей мы осведомлены до крайности скудно? Людишки-то наши в милиции мелко плавают. Вот, ежели бы приглядеться к какому-нибудь милицейскому начальничку…

— Ха! Знамо дело! Мы бы об ихних облавах тогда наперед знатье имели!..

— Варит котелок! Хвалю! Но, Костя, только ли облавы? Все планы бы разведали…

— А вот где такого взять, Андреич? Они ж насквозь, ядрена вошь, идейные! Краснопузые! Республика наша Дэвээрия, ядрена вошь, кем только не набита, начальнички всякими мандатами машут. Их, — этих партий-то — что вшей, а один хрен всем большевички заправляют! Недолга, чую, Андреич, вся дэвээровская песенка. Щас малость японцев в Приморье прижмем, — и замашут красными флагами по всей нашей развеселой республике. Тута вольнице нашенской дыхалку-то краснопузые и передавят… Ох, идейные, мать твою…

— В корень зришь, Константин, молодец, на глазах растешь, — усмехнулся Бизин. — Вот и надо нам наши замыслы-планы без задержки осуществлять. Поспешать нам с тобой надобно, поспешать… Но не торопиться. Осмотрительно. А за идею… Ты за идею не цепляйся, парень. Идея в нашем деле нынче ни к чему. Ее, ежели приглядеться, живот заменил. Когда кишка кишке протокол пишет — про идею забудешь.

— Точно! — Ленков хохотнул. — Мне Шурка Милославский про своего бывшего начальника рассказывал. У них в пятом участке начальствовал до последнего времени тоже один идейный по фамилии Пакшин. Но как при власти стал, так дюже крепко за воротник закладывать начал. И давай такие чудеса в пьяном виде устраивать — из револьвера палить почем попадя! По октябрю в Домне сельчан своей стрельбой переполошил. Как еще не ухлопал никого, а то была бы музыка! Опосля опять пьяный пулял, уже туточки, грят, в Чите. Ну и турнули его из начальников да еще, грят, по его большевицкой партейной линии взгрели. О, как браво! Кончилася идея!..

— А кого вместо этого дебошира в начальники участка определили?

— Тут-то, скажу, удачно сложилось для нашей братии в участке — Тимофея Лукьянова. Он до того конным отрядом командовал. Когда мы за кассой на Татауровскую дачу двинулись, он нам лошадей давал.

— А ты мне про такого человечка не говорил… — подозрительно прищурился Бизин.

— А чо говорить-то? — махнул рукой Ленков. — С ним Мишка и Яшкой за продукты сговорились. У него семья большая, окромя больной жены то ли двое, то ли трое девок-соплячек, да вроде еще и бабка старая. Накорми их на милицанерские гроши! Вот он и откликается, не любопытствуя… Иль чо, думать, ежели б знал, для чево нам лошади потребовались… О-о! Ишшо и неизвестно, какой бы номер отколол! В партизанских командирах ранешне тоже идейный был!..

— Но нынче-то на живот работает, на прокорм домочадцев. Вот это самое то и есть! — оживился Бизин. — Подкармливайте этого новоиспеченного начальничка, а оплата с него потом будет! Еще покумекаем, как его к тебе целиком на службу поставить…

4

Двадцатисемилетний начальник пятого участка уездной милиции Тимофей Фомич Лукьянов на самом деле был назначен на эту немаленькую должность взамен спившегося Пакшина, которого временно исполняющий обязанности Главного правительственного инспектора милиции Антонов 21 ноября с треском отстранил от службы за «ярые наклонности употребления спиртных напитков, его буйный характер и сам факт стрельбы из револьвера в пьяном виде», в чем Пакшин отличился прилюдно 13 октября в поселении Домна, а пять дней спустя — в Чите.

До этого своего назначения Лукьянов несколько месяцев пробыл начальником конного отряда милиционеров, а начинал службу в милиции он в июле двадцать первого года младшим помощником начмилиции для поручений.

Коренной забайкалец, уроженец Татауровской волости и одноименного села, он с восторгом встретил народную власть, поэтому с приходом семеновцев убежденно подался в партизаны. Постепенно выдвинулся в командиры. Когда отгремели бои, вернулся в родное село, где его ждала старая мать, надорвавшаяся от непосильного труда на земле, жена и дочери-погодки, родившиеся еще до его славного партизанства. Когда же и до Татаурово дошли призывы идти на работу в милицию, после некоторых раздумий Лукьянов подал прошение о приеме на милицейскую службу.

Перебрались всем семейством в село Кенон, где была маломальская родня, заняли брошенную развалюху.

Жили Лукьяновы в крайней нужде, посему Тимофей с радостью хватался за любую возможность принести в семью кусок. После того как он дал Самойлову и Гаврилову шесть лошадей для поездки за продуктами, а потом грянуло известие о наглом ограблении кассы в Дровяной, Лукьянов предположил, что к этому вполне могут быть причастны отпросившиеся за провизией милиционеры.

Но тут же испугался своего предположения и постарался эти мысли запрятать подальше, памятуя о своей роли в обеспечении возможных налетчиков, а главное — о той радости, которую вызвали в доме привезенные Сарсатским мука и свиная ляжка.

Понятно, Лукьянов не преисполнялся восторгом от того, что с его назначением в пятый участок здесь вновь собралась прежняя мутная компания из конного отряда — Самойлов, Гаврилов, Милославский, Сарсатский… Но ожидаемого панибратства, к своему великому облегчению, не встретил. Вся четверка относилась к нему, как положено относиться к начальству, уважительно и послушно. Лошадей или еще чего больше не просили, но с продуктами постоянно помогали, причем в долг, великодушно соглашаясь подождать. Дескать, понимаем твою бедность, но чего же детишек голодом морить… Установка Бизина выполнялась.

— …Не спеши, Константин, брать быка за рога, — поучал Бизин. — Милицейского начальника корми, не разорит он тебя. Чем глубже коготок увязнет — тем гарантия больше, что птичка наша. Но покудова не спеши ему объявлять про увязшие коготки — рановато!

Бизин замолчал, тяжело поднявшись со стула, подошел к окну, потрогал вставленную в болт чеку, которая не давала вытащить болт с улицы и распахнуть ставни.

— А пришел-то ты ко мне с кем? С тем же востроносым? — неожиданно спросил Костю.

— Но… с Яшкой.

— Больше его сюда не води. Я с ним в одной камере сидел. Нечего ему меня видеть и знать. Филипп говорил, он корейца исполосовал без содрогания. Тот еще, выходит, душегуб… Но должен тебе, Костя, сказать… Я таких в свое время, когда при каторге жил, повидал! Чем больший злодей, тем больше за свою жизнь боится, а посему быстро на допросе разговаривать начинает. Имей в виду, а то этот новичок прямо за ординарца у тебя, как погляжу.

— У меня взгляд имеется! А нащет ординарца… В одном, мож, и за ординарца, а в другом — мелка сошка…

Этот разговор состоялся у Ленкова с Бизиным незадолго до глупейшего Костиного влета у противочумной станции. Благо милицейские дружки подмогли…

Когда Костя снова появился у Бизина, тот озабоченно выслушал всю историю.

— Случай только и помог, Костя. Фамилия твоя и кое-какие приключения сыскарям уже известны. Поутру за тебя бы взялись. Филя мне сообщил, что нового начальника на угрозыск поставили. Характеризуют как мужика въедливого, опытного. До того на железной дороге милицией заправлял…

— Не он ли с меня тогда, по концу лета, на вокзале допрос и снимал? — проговорил Лейков, нахмурившись. — Ежели тот, то я тебе скажу! Зенки — что буравчики, насквозь высверливают! Опасный, гад…

— Вот что, Костя… На первой Чите и в Кузнечных опора у тебя крепкая, шикарная компания подобралась. Там и тебе надо подыскать хорошее пристанище, сколько можно цыганом кочевать из «хазы» в «хазу». Опять же фамилия твоя теперь — атаманское звание. Это, рассуди, по городу спокойно и не пройти — какие у тебя документы?

— Во, верно, одна сомнительная справка, что Гоха Ощенков выправил.

— О-о! А надо такие бумаги, чтоб все было чинно, гладко и благородно. Остановят с проверкой, а ты — мандат!

— Это неплохо было бы! — засмеялся Ленков. — И мандат сурьезный — военного или орла из «Господа, помилуй». Тады и с «наганом» на боку запросто разгуливай! Ха-ха-ха!

— А что? Есть резон. Пока ж, Константин, поберегись. Вспомни про Кирьку — он в саму Госполитохрану электриком устроился, а толку? Чутье потерялось… Вот и раздувай ноздри, Костя, в нюхе, а не в злости. От злости человек слепнет, легкой добычей становится, а нам того не надобно! Так? Ладно, порешаем с мандатом… И жильем я займусь через одного человечка…

В пополнении Костиного войска Бизин участвовал не только советами и наводками на известных ему грабителей и воров, которых Костя мог под свое крыло пригрести.

Бизин и сам вербовал «волонтеров». Прослышав о работе комиссии по разгрузке Читинской тюрьмы, навел справки. Оказалось, что из тюрьмы выпустили и другого сокамерника Алексея Андреевича — Мишку Долгарева, бывшего милиционера, попавшегося в свое время на краже товаров с поезда.

Долгарь в камере с Бизиным близко сошелся, нутром почуяв, что старичок непрост, а тем более, когда в разговоре Бизин обронил, что знаком с Цупко, которого Долгарь знал по общим знакомым-барыгам.

У Цупко, на Новых местах, и состоялась в двадцатых числах декабря встреча Бизина с Мишкой-Долгарем, а тот прихватил с собой еще одного своего знакомого по тюремной отсидке — Леху Архипова, выпущенного из тюрьмы явно по неразберихе, потому как Леха оставался единственным прямым участником убийства в начале ноября трех корейцев-огородников в Песчанке.

Архипов вышел через подставу — под видом другого арестанта. А через пару дней тот подал голос — мол, говорили, что подлежу освобождению, а сами держите… Картина, конечно, была ясна, но что взять с оставшегося? Утверждать, что проделано все было при его согласии, с полной уверенностью было нельзя. В общем, решения комиссии по разгрузке никто не отменял, посему выпустили и второго, а Архипова Алексея, 30 лет, объявили в розыск.

Прокол тюремной администрации приведет к тому, что Архипов окончательно встанет на преступный путь, перейдя от былых мелких кражонок к вооруженным налетам. В январе 1922 года он засветится на ограблении лавки при квартире торговца Беляева, где в паре с Григорием Верхозиным, угрожая хозяину и квартирантке револьверами, они поживятся барахлом, двумя золотыми монетами по 5 рублей и 40 рублями серебром. Будут у Алехи и другие, более солидные уловы. С тем же Верхозиным и еще одним налетчиком — Антоном Лисовенко 11 марта 1922 года он похитит из амбара торговца Нургалая Нурмухаметова бакалейного товара и неношеного платья на сумму в 1000 рублей серебром, с мясом вырвав из амбарных ворот массивный металлический пробой с навесным пудовым замком. Прольют спевшиеся гаврики еще не раз и кровь безвинных жертв налетов и разбоев.

Меж Архиповым и Долгаревым Бизин заметил некую спайку, потому и разделил: Алеху отправил к Ленке Гроховской, в Кузнечные, наказав найти Мишку Самойлова и поступить в его распоряжение. Долгаря же пригрел подле себя, найдя ему укромную конуру для ночевки.

По прежней милицейской службе, а после и по темному промыслу Долгарев ходил в больших приятелях с Андрюхой Христолюбовым. А тот корешил с Алехой Сарсатским. Вот и получалось, что и без Кости Алексей Андреевич не только свеженькие милицейские новости черпал, но и держал в поле зрения «перспективного» Тимофея Лукьянова, уже состоявшихся оборотней-милиционеров, особенно ближайшего Костиного подручного Мишку Самойлова, малопредсказуемого, крайне циничного, хладнокровного убийцу. За такими — глаз да глаз. И о Косте лишние сведения не повредят. Мало ли, куда кривая завернет…

По крайней мере все это неплохо помогаю Бизину управлять Ленковым, у которого с обретением новых «штыков» соответственно рос и гонор. Но старый хитрец, как бы ненароком, в разговоре с Костей ронял пару слов, из которых последнему становилось ясно, что старик знает поболе, чем он ему сообщает, следовательно, имеет неизвестные ему, Ленкову, уши.

И эту цель преследуя тоже, пообещал Бизин Косте озаботиться поисками надежного жилья для него. Нацелил на это Мишку-Долгаря, которому на первой Чите известны все ходы-выходы. Наказал, чтобы квартира была удобной, имела возможность тайного прихода и ухода, но при этом значилась в благопристойных. Опять же, чтобы за квартирантом уход был должный, включая столование и постирушки.

Мишка, еще и не догадываясь о квартиранте, но понимая, что квартира понадобилась разбойничку не рядовому, закинул удочку приятелю — Христолюбову. Тот, недолго думая, предложил дом Попикова.

С этой идеей приятели и нарисовались во вторник, 27 декабря, к Бизину. Тот решил самолично удостовериться, как его требования к квартире соблюдены. Побывав у Попикова, остался удовлетворенным. И поручил Христолюбову отвести вечерком туда Ленкова, чем сразил наповал и его, и Долгаря.

Не думали субчики, что столь близко знаком старый хрыч с Костей!

Бизин строго-настрого предупредил обоих, чтобы они о нем забыли раз и навсегда. Не видели никакого старичка Бизина и не знают! Когда надо — сам их найдет. От этой жуткой конспирации кругом шла голова, но что-либо спросить у дедка и, тем более, у Ленкова оба приятеля побоялись.

Тем паче, перед глазами стоял жуткий пример минувшего понедельника. На квартире Васьки Кузьмича, мужичка с богатым до жути уголовным прошлым, а ныне мелкого воришки и укрывателя добычи (здесь обычно и устраивали дележку-дербанку), Ленков собрал на очередную сходку людей Мишки Некрасова. Впрочем, Мишка чаще выступал под другой, хохляцкой фамилией — Лаготенко, потому и прозвище имел Хохленок.

На этом сходняке Костя обвинил одного из троих братьев Хабировых — Заима в неподчинении и предательстве шайки. Донес Ленкову про Заима гнилозубый Адам Развадовский. Мол, видел я, Костя, как на базаре Заим шушукался с переодетым сыскарем. А что это точно был сыскарь, он, Адам, зуб дает!

Взорвавшийся злобой Хохленок первым ударил Хабирова, а потом Ленков повелительно кивнул на скорчившегося в углу Заима его братьям. Подозреваемого, кричавшего, что он не виноват, что просто объяснял незнакомому мужику дорогу на Дальний вокзал, забили до смерти под пристальным взором атамана родные братья. Им же потом Ленков приказал завернуть труп в рогожу и увезти на Читинку, за Кузнечные ряды, а там столкнуть в прорубь.

Хохленок проследил действия братьев самолично, затем отчитался перед Ленковым со всеми подробностями.

Начинать очередную сходку с жестокой расправы над подозреваемыми в измене или присвоении части награбленного становилось у Ленкова жестоким правилом. «Взял у буржуя — скажи честно: сколько» — ввел новый главарь непреложный закон. В избиение и убийство виновного в оттырке втягивал всех присутствующих, связывая их кровавой круговой порукой. Помимо Леньки Иванова и Заима Хабирова такая же печальная участь постигнет и нескольких других бандитов — Антипова, Иващенко, Михайлова, Григорьева, Прокруткина, Сазанова. Весной 1922 года их трупы будут обнаружены (одни вытащены из Читинки, другие откопаны на свалке) и опознаны. А еще ведь находили и обезображенные до неузнаваемости тела…

Вечером 28 декабря Христолюбов привел Ленкова на квартиру Попикова. Тот встретил квартиранта один. Молодая хозяйка была в отъезде, гуляла по маньчжурским магазинам и лавкам.

Достаточно подробно проинструктированный Бизиным, Попиков радушно встретил «квантиранта».

— Проходи, Константин Степаныч, занимай вот эту отдельную комнату. Столоваться будешь с нами. Жена у меня хорошо готовит. Пару дней перебьемся, а там она уже подъедет…

— Слышь, Попиков… — Ленков изучающее уставился на хозяина, когда они уже опрокинули по паре чеплашек за новоселье. — Ты со своими бывшими приятелями-сослуживцами из «Господи, помилуй» отношения-то поддерживашь, аль расстукались задницами и разбежались в разны стороны?

— Ты к тому, о чем Алексей Андреич говорил? Насчет документов? Устрою, погоди с недельку. Будешь у нас военным, при шашке и портупеях!..

— Ну, ядрена вошь, старикан! И тут спроворил!..

Через несколько дней Попиков вручит Ленкову новенькое удостоверение, в котором черным по белому будет указано, что предъявитель сего, Поставский Аркадий Васильевич, состоит в должности сотрудника по особым поручениям Народно-революционной армии ДВР. Что убедительно подтверждала и солидная фиолетовая печать на мандате. А первочитинский портной Тараев сошьет Косте добротную военную форму.

И появится в начале нового 1922 года в Чите статный и бравый военный. Ни в Военмине, ни в Минвнутделе, ни в ГПО в кадровых списках он не значился, как еще не ведали в министерствах-ведомствах, что за спиной этого командира образовалась черная армия, взявшая столицу Республики и ее пригороды без штурма, зловещей плесенью расползшаяся по читинским улицам.

В январе преступное войско Ленкова-Поставского уже насчитывало до сотни бандитов, было неплохо вооружено ручным огнестрельным оружием. Изрядная по численности шайка делилась на самостоятельно действующие группы — пятерки, состав которых знала только головка шайки. Имелась сеть укромных квартир, сплелась густая паутина наводчиков и сбытчиков, среди которых был набран даже отряд убогих старичков — божих одуванчиков, продававших тряпки на базарах, ходивших торговать по квартирам и учреждениям. Убогость и возраст таких торговцев не вызывали и мысли, что продается краденое, а не родимое, оторванное от сердца ради куска хлеба.

Глава шестнадцатая

1

Баташев постучал и осторожно приоткрыл дверь кабинета Фоменко.

— Разрешите, Дмитрий Иванович?

— Заходи, Михаил. Ну, как твой поход к Григорьеву?

— Немало любопытною, Дмитрий Иванович.

— Проходи, рассказывай.

— Среди арестантов, Дмитрий Иванович, упорные слухи циркулируют, что завелась в городе крупная шайка, в которой заправляет некий Ленков. Мол, теперь все на него работают. И везде у него свои люди… Эх, серьезные бы зацепочки!

Фоменко помрачнел. Черная бандитская армия наступала. Налетчики обнаглели до того, что ночами писали на заборах аршинными буквами: «Граждане! До шести часов вечера шубы ваши, а после — наши!» И копейку перестала стоить в Чите человеческая жизнь. Редкий разбой или грабеж на улицах, налеты на квартиры горожан обходились без применения бандитами огнестрельного оружия. Ранним вечером улицы вымирали, даже будочные постовые милиционеры шли на ночную службу, как на казнь.

Перед начальником уголовного розыска на столе лежала копия рапорта министру внутренних дел ДВР Главного правительственного инспектора милиции: «В Чите, в столице, каждый не из трусливых, испытывает невольную жуть и опасение, идя ночью по улице с заряженным револьвером в кармане. А каково положение и самочувствие, а следовательно, зоркость и сознание долга одиноко стоящего на посту милиционера в глухом месте на окраине города? Стоять ночью на посту милиционеру далеко не безопасно, и каждый день можно наблюдать в любом участке, когда утром смененный с поста милиционер, придя в участок, крестится, благодаря бога за то, что ночь для него прошла благополучно…»

— Да, Миша, обнаглела бандитская сволочь. И знаешь, кто в этой черной армии главный солдат?

— Так я и говорю — Ленков…

— Нет, Михаил… Страх. В городе поселился страх. Вот он и есть самый главный солдат бандитского войска. Пропала, Миша, у людей надежда, что власть в состоянии обуздать уголовный разгул. И тут наша вина полная. Ничем пока существенным мы положение не поправили. Никак еще людям не доказали, что преступную гниду крепко прижали к ногтю. Получается, паек свой не отрабатываем…

Фоменко взглянул на притихшего Баташева.

— Я ни вас, ни себя куском хлеба не попрекаю. Голову ломаю, как нам к этому Ленкову подобраться… Заметил небось, как бандиты круговой порукой повязаны? Судя по появляющимся трупам, со своими-то расправляются безжалостно, за малейшую провинность — на нож или под пулю. Потому и у нас сведений — крохи.

— Да… — вздохнул Баташев. — Среди арестантов в тюрьме так и поговаривают, мол, у Ленкова в шайке железный закон: если кто попался — молчи. Молчуна, де, вытащим из милицейских лап, а у кого язычок развяжется — смерть неминучая везде догонит…

— Ну, тут еще и воровской бравады, Миша, полно. Хотя… Безусловно, среди милиционеров ленковские прихвостни имеются, по всему это чувствуется. Вот только этих самых чертовых зацепочек у нас нет! — в сердцах Дмитрий Иванович хлопнул ладонью по бумажной кипе. Но тут же взял себя в руки и продолжил уже спокойно:

— О зацепочках, Михаил, давай-ка и порассуждаем. Что мы на сегодня имеем по Ленкову? А вот, смотри, какие кружева наплелись. Помнишь, я тебе и ребятам рассказывал, как по лету случилась при мне на вокзале Читы-второй любопытная история. Здоровенный молодой мужик избил в вагоне двух попутчиков. За что? За то, что они признали его как знакомого по Маккавеево. Вернее, как приятеля маккавеевского жителя Георгия Бурдинского, который в селе контрабандным маньчжурским спиртом промышлял. Так?

— А приятелем Бурдинского оказался Ленков!

— Это у нас, Миша, одна ниточка. Тонюсенькая и хлипкая, потому как никаких сведений у нас о нынешней связи Бурдинского и Ленкова нет. Бурдинский нам что ответствовал? Все — в прошлом. С Ленковым не знается и ничего про него не ведает. Так?

— Может и так. Но не такой уж Бурдинский ангел, Дмитрий Иванович. Винтовку на постоялом дворе у прохиндея Цупко заныкал.

— Молодец, Миша! Это и есть вторая ниточка! Заслуженный партизанский вожак, депутат Нарсоба! Чего ему винтовку прятать? И открыто бы хранил — никто слова не сказал. А теперь, вспомни, что мы про этого самого Цупко знаем?

— Цупко… Те-емная личность. Был на каторге… А после, уже в Чите, его и на контрабанде, и как пособника в кражах прихватывали. И в девятнадцатом, и в двадцатом… Всем заливает, что за политику его семеновская власть жучила, мол, партизанам помогал, а на самом деле был жуликом.

— Выходит, знает пеструю публику?

— Факт! — кивнул Баташев. — Когда мы его с кражей прищучили да с винтовкой, он у Гадаскина на личной связи был, нам насчет контрабанды и краж сообщал…

— А что наблюдение за ним показывает?

— Сил, Дмитрий Иванович, маловато…

— Понятно, — нахмурился Фоменко. — Значит, не глядели…

Баташев виновато опустил голову.

— Напрасно этим пренебрегли, — сухо сказал Фоменко. — Задавал себе вопрос: откуда партизанский командир знает Цупко и настолько ему доверяет, что винтовку на сохранение отдал? Да и потом, не мешало сразу, как Цупко согласился на угрозыск работать, проследить его телодвижения. А как двойную игру ведет?

Фоменко посмотрел на размышляющего помощника.

— Ты, понимаешь, Миша… Если наши с тобой вот эти две ниточки в одну связать, то интересная картина получается.

— Бурдинский, Цупко и — Ленков?!

— Да я и сам, Миша, понимаю, что это — только смелое предположение. Фактов нет! Вот что, Михаил… Вызови-ка ко мне этого Цупко. Хочу на него поглядеть, послушать этого нашего помощничка. И все материалы, что у нас на него есть, мне подбери, поближе познакомлюсь. С Цупко, понятно, разговаривать буду не здесь. Давай в городском управлении. А предлог для вызова простенький подбери, что-нибудь насчет санитарного порядка, это же теперь тоже забота милиции.

— Все понял, товарищ начальник. — Баташев с готовностью поднялся, но, остановившись, потер пальцем висок. — Дмитрий Иванович, тут еще вот такая интересная вещь, Леонтий Андреевич рассказал…

— Бессменный начальник нашего острога? — улыбнулся Фоменко. — И что Григорьев рассказывает?

— Посоветовал попристальнее разглядеть некоего Дмитриева по кличке «Старик-Харбинец». В тюрьме поговаривают, что был он связан с Гутаревым, предводителем той шайки, что неудачно напала в начале ноября на квартиру торговца Кровякова…

— Наслышан об этой истории, — кивнул Фоменко. — Сбежал еще этот Гутарев от милицейского конвоя и как в воду канул.

— Гутарев мог вообще из Читы деру дать, коли атаман из него вышел никудышный, но не об нем речь, Дмитрий Иванович. Я — про Харбинца-Дмитриева. Любопытная тут штука вырисовывается.

— Так…

— А любопытно, Дмитрий Иванович, то, что угодил этот Дмитриев в тюрьму, будучи задержанным ночью на Дальнем вокзале при встрече двух спиртовозов, которые привезли маньчжурский спирт для сбыта.

— Не потому ли такую кличку носит — Харбинец, что промышляет контрабандой? А контрабандисты, Михаил, самый бывалый народ, самые опытные они в преступном мире, на все руки мастаки. Универсалы! Хм, Харбинец… Что-то такое я и раньше слыхал… А нет ли каких на него данных по прошлому, Миша? Сдается мне, что такая рыба в Приморье хвостом била…

Баташев раскрыл тонкую тетрадку.

— Сейчас. Так… Ага, вот. Дмитриев Николай Алексеевич. Уроженец Тюмени. От роду сорока лет… Может, по возрасту дадена кличка «Старик»?

— Это, Миша, тебе сорок лет старость! — засмеялся Фоменко. — Скорее всего, повод другой. В воровской среде так чаще обзывают урок бывалых, с уголовным опытом. Что еще есть на этого Старика?

— В арестантском деле записаны приметы. Вот, дословно: «шатен, лицо бритое, усы носит по-англицки. Высокий, брови напучены на глаза. Носит черную папаху, желтый верх…»

— Папаха, конечно, примета наивернейшая! — усмехнулся Фоменко. — А что Григорьев про него рассказывает?

— Характеризует так. В тюрьме у Харбинца заметный вес, многие арестанты его знают и явно побаиваются. Те трое, например, с которыми он был задержан ночью при разгрузке спирта, и вдобавок арестованные спиртовозы хором заявили, что этого Дмитриева… совершенно не знают! Де, по спирту — чисто их дело, в чем и признались! А этот самый Дмитриев, значит, просто шел мимо и, наоборот, стал у них интересоваться, что они ночью у вагона делают…

— Так, так, продолжай! — нахмурился Фоменко.

— В общем, помурыжили Харбинца в тюрьме, а доказательств никаких. Его комиссия по разгрузке тюрьмы освободила…

— Вот что, Миша! — неожиданно перебил помощника Дмитрий Иванович. Вскочил и возбужденно зашагал по кабинету.

Баташев с удивлением уставился на Фоменко, не понимая, что так внезапно начальника взбудоражило.

— Слушай, Михаил, — Дмитрий Иванович окинул помощника блестящими глазами, — а где сейчас Покидаев? Ну, тот парень, что на днях к нам из Приморья прибыл?

— Поищу.

— Давай! Хотя, погоди! Вечером пойдешь к нему домой, он в жилом вагоне на станции Чита-вторая живет. Зайди так, чтоб со стороны казалось, мол, приятеля навестить от безделья заглянул…

— Понял.

— И передай ему, что завтра, часиков в пять мы с ним встречаемся у Григорьева в тюрьме, но пусть пораньше там появится, дело Дмитриева-Харбинца посмотрит. Фотокарточка в деле имеется?

Баташев кивнул.

— Хорошо! В общем, так и договоримся. Но никого больше в это не посвящай.

2

Серым декабрьским утром, когда в предрассветной морозной дымке уже угадываются очертания домов, а в небо тянутся ровные, чуть расходящиеся кверху колонны дыма из печных труб, по Уссурийской улице медленно плелся, вдыхая обжигающий, с горчинкой дыма, воздух, встревоженный и теряющийся в догадках Филипп Цупко.

Вчера вечером посыльный из городской милиции, молодой и суровый, как его серая шинель, затянутая кожаным ремнем, вручил Филе желтоватую повестку, коей ему, гражданину Цупко, предписывалось прибыть в управление гормилиции, к какому-то Семушкину в 16-й кабинет.

Цупко лихорадочно перебирал в голове возможные причины вызова, успокаивая себя лишь тем, что его вызывали, а не приехали на дом гуртом с ордером на обыск и арест.

Тем не менее к городской милиции он подошел на несгибающихся ногах, с душой в пятках.

Показал дежурному за маленьким полукруглым окошечком повестку.

— Мальцев! — окликнул дежурный пробегавшего мимо невысокого чернявого милиционера. — Проводи гражданина в шестнадцатый кабинет.

Они прошли по коридору, дважды поворачивая в узкие проходы, потом чернявый милиционер показал Цупко дверь в темном тупичке, а сам снова поспешил по своим делам.

Филипп осторожно приблизился к двери, на которой была прибита ромбовидная жестянка с номером, прислонил голову. За дверью слышался неразборчивый говор, и Цупко, ничего не разобрав, отошел назад, опустился на отполированную задами посетителей скамейку. Под ложечкой неприятно заныло. Он еще ни разу не приходил сам в подобные заведения. И от этого ему было не по себе.

Прошло примерно с полчаса томительного ожидания, потом дверь распахнулась, на пороге появился худой и высокий человек в косоворотке и темном пиджаке.

— Гражданин Цупко? — наставил он длинный палец на Филиппа. Тот вскочил, подобострастно кланяясь. — Проходите!

В кабинете оказался еще один, коренастый и широкоскулый, с лобастой головой и колючими глазками, засверлившими Филю прямо с порога.

— Добренького здоровьичка! — продолжая кланяться, поздоровался Филя, нутром почувствовав в лобастом начальника, притом опасного для него.

— Проходите, садитесь, — показал коренастый на приставленный к столу обшарпанный стул. — Здравствуйте, Цупко. Вы меня, конечно, не знаете. Я — начальник городского угрозыска Фоменко.

У Фили побежали по спине струйки пота, он жадно посмотрел на графин с водой, стоящий прямо перед ним. Фоменко кивнул, усмехнувшись.

— Пожалуйста, попейте.

Пока Филя возился с графином, начальник угро раскрыл тощую папочку и перебрал лежавшие в ней несколько листков.

— Итак, значит, Цупко Филипп Ильич, пятидесяти трех лет, из крестьян Санзанской волости Верхне-Днепровского уезда Екатеринославской губернии. В тысяча девятьсот десятом был под судом за убийство собственной жены в Верхнеудинске. Трехлетий надзор после освобождения с каторги не отбыл. По распоряжению комиссара юстиции Жданова от семнадцатого июня восемнадцатого года от всех последствий судимости освобожден с восстановлением в правах состояния…

— Меня при семеновской власти в девятнадцатом годе заново под надзор определили, — поспешил пояснить Цупко. — И другие белорепрессии перенес…

Фоменко внимательно посмотрел на него поверх листа.

— Что же тут удивительного, если покусились на японский склад!

— Все-то вам известно, — вздохнул Цупко, играя растерянность. Он уже успокоился. Если начинали с биографии, то, скорее всего, новый начальник сыска продолжит песню старого, Гадаскина. В служки нанимать собрался! Филя начал лениво перебирать в памяти имена мелких читинских жуликов и воришек, которых можно было бы безболезненно «сдать» угрозыску по мере необходимости…

— А откуда вы знаете Бурдинского? — Вопрос застал Цупко врасплох.

— Какого Бурдинского?

— Георгия Бурдинского или Егора, как его еще зовут, бывшего жителя Маккавеево, а ныне депутата Народного собрания.

— Так, это… — промямлил Филя, лихорадочно соображая, куда клонит начальник угро. — Помогал… В партизанское время…

— И давно знакомы?

— Так, вот, с тех пор…

— Цупко!.. — укоризненно покачал головой Фоменко.

— Ну, в том смысле, что и раньше…

— Вернувшись с каторги в семнадцатом, вы оказались в Маккавеево. И получили через Бурдинского работу в кузнице. Так? Вряд ли бы он незнакомому человеку так посодействовал, не правда ли?

— Правда ваша, гражданин начальник! — Цупко решил, что в этой части его биографии за ним вряд ли что имеется, да и песня прошлая. — Был! Был, от жизни нищенской да голодной, грешок при царских порядках. Спиртишком промышляли, дабы семьи прокормить…

— И состоял в лихой вашей компании паренек удалой Коська Ленков! — наугад бросил Фоменко.

И тут же поразился перемене в облике Цупко.

Тот побледнел, суетливо затеребил в пальцах лохматую шапку. Низкий лоб покрылся бисеринками нота.

— Ну что молчите, Цупко?!

— Позвольте еще водицы…

— Пожалуйста, хоть весь графин!

Цупко неловко плеснул воду, больше попав мимо стакана, затравленно глянул на Фоменко. Взгляд начальника розыска, Цупко это почувствовал отчетливо, излучал силу и опасность.

— Гражданин начальник, истинный крест, как на духу! Не сводили пути-дорожки…

— А что же так испугались, Цупко? — ехидно прищурился Фоменко.

— Дык, это… Уж больно фамилия известная… Душегуб!

Последнее Филя выкрикнул, сам того не ожидая, каким-то тонким, щенячьим голосом.

— Это вы правильно подметили! Душегуб.

— Гражданин-товарищ начальник! — вспотевший Цупко подался вперед, грудью наваливаясь на подавшийся стол. — Истинный крест!

Он суетливо перекрестил лоб, выпрастав из-под стола руки. Лохматая шапка свалилась на пол.

— Кады бы тока… Себя бы не пощадил!

— А что же так? Одной компанией были, а теперь и врозь?

— А чо ему, молодому, моя пожилая компания! Опять же, я в хозяйство пошел…

— Это вы, Цупко, про краденых лошадок и корову, что у вас обнаружили по осени?

— Но вот! Не веритя! Я ж тагды все разъяснил товарищу Гадаскину. Он мне поверил!

— В обмен на сотрудничество с уголовным розыском?

— Не веритя…

— Живой помощи от вас не видно. Вот о чем разговор, Цупко. Убивают в Песчанке корейцев-огородников, а от вас ни звука. Потом налет на постоялый двор Савинкова — снова тишина. На зимовье «Половинка» у Голубева восьмого декабря налетчики сорок человек обчистили! Тоже ничего про это не слыхали? И как это все мимо вас проходит, а, Цупко? А ведь в деревне все на виду и на слуху. Когда бы вы сидели на своей заежке, а ведь мотаетесь и по всей Песчанке, и по всей округе, в Чите — на базарах… Чем промышляете? На своем постоялом дворе вы — нечастый гость.

— Так, ить, семью-то надо кормить, — Цупко вздохнул. Успокоился, страх прогнал, опять заиграл. — Мал мала меньше. Вот и кручусь. Где извозом подработаю на продуктишки, где из хозяйства на обмен чево-нибудь пущу. Аки белка в колесе. Охо-хо!..

— Да… Хоть слезу умиления пускай! Вот что, Цупко. Оставляю вас на прежней связи. Знаете, кому новости сообщать? Вот и хорошо. Только думаю я про вас, Цупко, вот что: про Ленкова знаете больше, чем говорите. Да не машите вы руками! Не люблю, когда врут! Потому запомните, Цупко. Если мы первыми про ваши нынешние отношения с Ленковым узнаем — пощады не ждите. А если действительно хотите жить спокойной семейной жизнью и детей растить — сообщите все, что знаете. Поняли меня?

— Гражданин начальник! Завсегда готов! Не сумлевайтесь, истинно буду стараться оказать вам всяческое содействие! — голос Цупко наполнила верноподданическая нотка. Он сам себе нравился в этом фальшивом порыве.

Сутки спустя Филипп Цупко разыщет Костю Ленкова у Агафьи Хлыстовой, несколько перезревшей старшей дочери читинского скототорговца, с которой Костя уже больше полугода крутил роман. Верный Филя сообщит своему атаману, что уголовный розыск начал на него прицельную охоту, а возглавляет ее умный и опасный враг по фамилии Фоменко. Несмотря на все свои заигрывания с уголовным розыском, Филя-Кабан был и оставался матерым уголовником, давно и окончательно выбравшем свою дорожку.

3

После разговора с Фоменко Цупко некоторое время покрутился по улицам, зашел в харчовку на Сунгарийскую, пил там чай, после потолкался на новом базаре и подался домой на Нерчинско-Заводскую, дом 15/10. Там задержался ненадолго, сменил одежонку и, прихватив топор, отправился к проживающему во флигеле дома Барановского — через несколько домов от Фили — старику, у которого взялся колоть дрова. Потом Цупко и старик прошли в дом и, по всей видимости, сели обедать.

Это все, что смог доложить начальнику угрозыска специально посланный для наблюдения за Цупко агент. На вопрос Дмитрия Ивановича, не искал ли Цупко кого-нибудь в харчовке и на базаре, агент ответил отрицательно. Как Цупко перекинулся в харчовке парой слов с ее хозяином Притуповым, которого в читинском уголовном мире больше знали как Фильку-Медведя, наводчика и укрывателя, агент угрозыска, добросовестный, но малоопытный, не заметил.

Но и Цупко не заметил слежки. На улицах он крутился по привычке, в харчовке осторожничал по заведенному Ленковым правилу. А у Бизина на самом деле дровишек подколол, но и во всех подробностях поведал разговор с Фоменко.

Хитрый старик выслушал внимательно, уточнил пару моментов беседы, а потом долго думал, вертя по столу витую чайную ложечку. Но после глянул на Филиппа ободряюще.

— Ты, Филя, панику не разводи. Что в уголовном розыске Костей заинтересовались, так на то они там и поставлены. А мы ищеек в сторону уведем. Конечно, подозрения ихнего начальника в отношении тебя нам вовсе ни к чему. Посему, Филя, надо тебе доверие к своей персоне укрепить. А для того, вот, что надобно. Тут мне Костя недавно про одно дело сказывал. С месяц назад один шустрый хлопец по фамилии Рябцев заказал у Гохи Ощенкова для себя документ — удостоверение, что он, де, является помощником начальника уголовного розыска. Хорошо заплатил. А Гохе, известно, лишь бы копейку дали. Он ему и сляпал. Так вот этот Рябцев собрал свою шайку и давай шуровать по квартирам. Навроде как с обыском приходят и… В общем, — подчистую. Днем, значится, этот Рябцев шоферит, на автомобиле работает, а по ночам вот этак орудует. Костя к нему Мишку-хохленка посылал, мол, присоединяйся, вступай в наши ряды. Но тот — фу-ты, ну-ты, ножки гнуты! Дескать, еще я под кем-то не ходил!..

— Самоличник! Себе на уме, сучий потрох! — выругался Цупко.

— Именно, Филя, именно! — кивнул Бизин. — И ты знаешь, что оказывается-то? Когда поинтересовались Костины глаза и уши этим Рябцевым поглубже, выяснилось вообще интересное: еще по весне с Кирькой Гутаревым он нюхался! Так что ему Костина удача — поперек горла! Вот и нацелился конкуренцию устроить!..

— Тады его прибрать и вся недолга! В прорубь, с-суконца!

— Эва, какие вы с Костей горячие! В прорубь спровадить много ума не надо… А есть мыслишка другая. И пользы от нее, думаю, поболе получится…

— Но, чо это ты задумал?

— А думаю я, Филя, вот что… — Бизин пристально посмотрел на Цупко. — Укрепим-ка мы твое положение у милиции… Кто там у тебя в командирах?

— Какие, на хрен, ишо командиры! Чо понес-то?

— Глупый ты, Филя. Кому, спрашиваю, сообщеньица свои должен носить?

— Опосля Гадаскина молодой насел. По хвамилии Баташев.

— И славненько, что молодой и зеленый. Легче ему мозги запудривать. Ты вот что, Филя… Через недельку своего милицейского начальничка-то обрадуй. Мол, стало тебе известно о шайке некого Рябцева, квартирного налетчика. Бывший госпиталь «Уфа» на углу Николаевской и Коротковской улиц знаешь? Нет? Ничего, в уголовном розыске знают… Ноне там министерство труда располагается, так вот Рябцев там и шоферит. А собирается он со своими субчиками в одном домишке неподалеку от городской бани. Хозяйка этого дома — Пелагея Дунаева… Чуешь, как ты у сыскарей в глазах сразу подымешься?

— А как начнут в угрозыске этого Рябцева трясти, да и ляпнет про Костю? Тады нас с тобой в прорубь скинут в кулях рогожных!..

— Про подходы к Косте этот вахлак — ни сном ни духом. А если чего и начнет тренькать про Костино предложение, так это только нам на руку. Это вроде бы совсем где-то рядом. Вроде как за краешек сыскари уже ухватили! Чуешь? Тебе, Филя, еще и благодарность в милиции объявят, что ты их так близко к Косте подвел!

— Ага, схватят за шкирку — говори, мол, откуда такие сведения надыбал!

— А ты им такую линию гни: мол, коли из-за Кости ты в подозрении, вот и решил попытаться через темный элемент его поискать самолично, живота своего не щадя. Усек? А чтобы вчистую было правдоподобие, ты покрутись пару деньков на Старом базаре. Там барахлом Гошка Пиваньков приторговывает, либо еще один — Густоквашин Илюха… Илюха такой, братсковатого вида, левый глаз бельмастый, лет, как тебе, а росточка малого — аккурат мне по плечо, щуплый. От столовки Ибрагима обычно по левому ряду сидит. Там и Гошка околачивается. Его знают бабки, что торгуют пирогами и шаньгами. Так что — выпытаешь. Эти мужички, как выяснено доподлинно, от Рябцева и берут товар…

— Ох, чую, поставит нас с тобой Костя на правилку!

— Костя спасибо скажет. Впрочем, ты же с ним завтра встречу имеешь, вот и обспроси.

— И то верно…

План Бизина Ленков одобрил.

Не прошло и недели, как в колонке происшествий газеты «Дальне-Восточная Республика» появилось сообщение с занятными подробностями:

«ОГРАБЛЕНИЕ гр. ЧЕРНОВА. Около 7 часов вечера 14 декабря в квартиру заводовладельца Чернова постучал управляющий, предлагая открыть двери для агентов уголовного розыска, пришедших с обыском оружия. Вслед за ним вошли несколько человек, вооруженных револьверами. Один из них предъявил хозяйке дома предписание на обыск и удостоверение личности на имя пом. нач. уголовного розыска. Симулировав обыск, предводитель шайки неожиданно приказал присутствующим 5 рабочим и 4 женщинам спуститься в подполье. Вызванной через некоторое время г-р. Черновой было приказано под страхом смерти ее крошки ребенка выдать 1000 р. золотом. Обезумевшая мать отдала имевшиеся в доме 120 р. и просила подождать остальных денег до следующего дня. Захватив наиболее дорогие ценности и попутно ограбив в этом же доме кв-ры управляющего и рабочего, грабители скрылись.

Совершить ограбление предложил родной брат гр. Черновой, чертежник инженерной дистанции Васильев Павел. Недовольный тем, что богатый родственник „не по-родственному“ снабжает его деньгами, Васильев задумал ограбление давно, подыскав и уверив заговорщиков, что в доме его родственников хранится 10 000 р. зол.

Во время ограбления вдохновитель находился на улице и, когда денег в указанном месте не оказалось, заходил в кв-ру сам, и, также не найдя денег, предложил „попытать сестру“. В это время потерпевшие находились в подполье. Ему помогали братья Рыковы — Федор и Александр. Предводительствовал шайкой Рябцев, шофер.

Остальные грабители — Коробицын, Крупчанов и Чубаров могут быть причислены к разряду профессионалов. Продажа награбленного была поручена Пиванькову Георгию, Густоквашину Илье и Любимскому Ивану. Грабители укрывались в притоне Дунаевой Пелагеи, Кудрявцевой Ольги и Максимовой Анны. Вся шайка арестована за исключением Александра Рыкова, которому удалось бежать».

4

Арест целой шайки преступников Главный правительственный инспектор народной милиции Колесниченко воспринял своеобразно.

— Не работаем мы, товарищи, с населением! — с обидой бросал он в зал на очередном совещании руководящего звена нармилиции. — Полгода назад министром внутренних дел Республики подписан приказ, который опубликовали для всеобщего оповещения населения многие газеты. Я говорю о приказе номер пятьдесят три от двадцать шестого мая этого года, где черным по белому сказано нам и объявлено для сведения населения, что все выемки, осмотры, обыски и аресты, чьим бы распоряжением они не санкционировались, на всей территории Республики могут быть произведены только с ведома и при участии местной милиции!

Колесниченко строго посмотрел в зал.

— И что мы видим? Бандиты ломятся в квартиры и дома граждан со всевозможными липовыми мандатами и удостоверениями, фальшивость которых была бы немедленно вскрыта, присутствуй при этом волостной милиционер. Почему его нет? Потому, что налетчики действуют нагло и стремительно? Нет! Налет они под обыск и не маскируют! Лже-обыска устраиваются днем, когда грабителей возможно и не запустить в дом, когда они боятся шума. А шум и надо подымать, зная, что если с местного участка никого нет, то это — самочинцы! Населению это надо разъяснять!

— Еще бы, Иваныч, заставить всех налетчиков по нашим приказам жить! — съязвил, оборачиваясь к Фоменко, начальник городской милиции Сержант. Только не иронии в этой реплике больше содержалось, а горького сарказма.

Арест любителей самочинства — упрямого Рябцева и его людей, вызвал реакцию и в ленковском лагере. Причем больше всех мусолил происшедшее тот, кто был его главным участником.

— Ото как! — назидательно изрекал, захмелев от настоянной на махре самогонки и слабо разведенного спирта, Филя-Кабан перед двумя Яшками — Верхоленцевым и Шевченко-Певченко, смоля с ними ядреный самосад во флигельке, скособочившимся на краю огорода Гроховских. — А почему, скажите на милость, всю эту компанию переловили, как зайцев? А потому! Кады бы под Костей ходили, таково и быть не могло! Потому как дисциплины нету! Так оно завсегда, кады кажный сморчок норовит под себя грести! Небось энтот Рябцев еще и в атаманы лез?! Как же, покатал на своем карасиновом драндулете начальников и министеров, вот и самому захотелося… А атаман могет быть тока один!

— Само собой! — кося осоловелые глаза, мотнул башкой Шевченко. — Коська у нас и есть!..

— Умная у тебя головушка, Яша…

Арестованные по наводке Цупко члены шайки Рябцева во главе со своим атаманом картины в отношении Ленкова не прояснили. Допросы показали очевидное — никто с ним не знаком. Слыхать — слыхали, не более, про Костю с его гоп-компанией.

Но положение старого каторжника Фили, даже к его удивлению, в глазах уголовного розыска действительно упрочилось. Сам Фоменко засомневался в нынешней причастности Цупко к ленковским делам. Наблюдение с него сняли. Филя это заметил, так как однажды слежку таки обнаружил, но вида не показывал и дурил желторотых младших агентов угро. Тайком, под покровом ночи, он крался в Кузнечные, встречался с Костей, участвовал в сходках и передавал атаману один на один советы старца Бизина.

Но Филя благодушествовать не стал. Встреча и беседа с Фоменко поселили в нем повышенное чувство опасности. Где-то в глубине души клубилась до конца неосознанная паника: не переиграть ему этого гражданина начальника. Это не психованный Гадаскин и не зеленый помнач Баташев. Цупко даже себе не хотел признаться, что боится, панически боится нового начальника угро. Не хотел признаться, но ведь про этот свой страх знал. Знал!

А в тот день, когда Цупко побывал на беседе у Фоменко, он начальника угро еще раз видел. В тюрьме.

Старый Бизин не забывал о молодом пополнении войска Ленкова. Регулярно он посылал обитателям камеры, в которой посидел в начале осени, небольшие передачки с продуктами — салом, чесноком, калачами.

Чаще других таскал узелок харчей к тюремным воротам по просьбе Бизина Цупко: гоношил арестантам гостинец и завозил по дороге с постоялого на Новые места.

Обычно передачка адресовалась Бориске Багрову, уже три месяца томящемуся за решеткой без суда и вызовов к следователю. Бориска не раз поминал добрым словом старика Бизина за харчи, потому как постоянно ощущал себя голодным, несмотря на то, что кормили в тюрьме вполне сносно. Но, вот, такой уж он был проглот!

Бизин, как раз за обедом после колки Филей дров, и попросил Цупко отнесть передачу Бориске в тюрьму, а если получится, повидать мальца, узнать его настроение.

Бизин и сам дивился, насколько запал ему в душу этот паренек, не растерявший своей наивности даже после всех переделок, в которых он побывал за свою коротенькую жизнь: повоевал в партизанах и на фронте, между жизнью и смертью болтался после ранения, наконец, так глупо бухнулся за решетку, использованный втемную.

Бизин не впал в старческую маразматическую сентиментальщину. Ему, смертельно ненавидящему все эти дэвээровские порядки, устремленные в пролетарское будущее, самолюбиво захотелось — до чертиков! — перековать юного красного пулеметчика, перекрасить его в свой цвет. В этом желании Бизин наполнялся забытым азартом рулетки. А он не любил проигрывать!

После обеда у Бизина Цупко вернулся домой, а оттуда, по привычке задами, обойдя склады горбойни, направил стопы к «централу». Вот тогда-то наружка угро его и потеряла. Посчитали, что после обеденного подношения за колку дров завалился Филя дрыхнуть.

Цупко назвался надзирателю на проходной, как обычно, — мужем Борискиной тетки, спросил насчет свидания. Ему разрешили пройти в здание администрации, на прием по этому вопросу у помощника начальника тюрьмы. Им оказался среднего возраста худой мужчина, который попросил Филиппа подождать, — куда-то торопился с бумагами в картонной папке.

Филипп разглядел в полумраке коридора закуток со скамьей, прошел и сел, аккуратно поставив узелок с шаньгами себе на колени. Из закутка коридор немного просматривался, сам же Цупко был в тени.

Внезапно послышались голоса, шаги. Мимо скрытого тенью закутка Филиппа прошли трое мужчин, двое из которых были ему знакомы — Фоменко и Баташев! Третий — высокий, могучего телосложения молодой парень, улыбаясь, что-то сказал Фоменко, и они скрылись в конце коридора за обитой дерматином дверью.

Цупко заелозил на скамейке. Влипнуть из-за причуды старого Бизина он не имел ни малейшего желания. Вся печальная картинка враз перед глазами предстала:

«Ой, а что вы тут делаете Цупко? — Передачу принесли и свидания просите? — А с кем? — Племянник у вас тута? — И откуда, Цупко, у вас племянник объявился? — А расскажи-ка нам, племяш Бориска, какая тебе родня этот гражданин? — А ну-ка, поглядим, как часто он тебе передачки носит? — Поглядите-ка, да уже не впервой! — А малец-то про доброго старичка Алексея Андреевича рассказывает! — А фамилия этого доброго дедули? — Бизин! Соседушко гражданина Цупко на Новых местах! — А соседушко-то — купчина из бывших!..»

Филя закрыл глаза. Если трясти начнут, если дознаются об истинном лице Бизина — на Костю выйдут, как пить дать! И тут ему, Филе, с двух сторон — полная кайла! И сыскари по полной отвалят, и Костины хлопцы, хоть в камере острожной, хоть где достанут…

К великому облегчению Фили, появился помощник начальника и сообщил Цупко, что без разрешения следователя по делу свидания запрещены, но передачу арестованному Багрову передадут. Цупко отдал узелок с харчами и, тяжело дыша, шустро рванул от тюремных ворот. Для одного дня две встречи с начальством уголовного розыска — чересчур! Но и напуганный, нюха не потерял, пустил кругаля — домой пробрался в сумерках, опять же задами. Когда засветил лампу на кухоньке — огонек увидел агент с улицы. Проснулся, стало быть, объект наблюдения. А Филя, наоборот, пораньше на боковую залег. В общем, ничего наблюдение не дало. А потом, как уже известно, после Филиной наводки на рябцевскую шатию-братию, слежку и вовсе сняли.

Эх, кабы тогда, в тюремном коридоре, повернул Фоменко или Баташев голову на замершую темную фигуру в закутке!

Глава семнадцатая

1

Непростой разговор происходил в кабинете начальника тюрьмы в тот момент, когда Филя-Кабан трясся от страха в коридоре.

— Я, Дмитрий Иванович, пока вас дожидался, не только дело Харбинца изучил, но и по коридорам первого арестантского корпуса походил, в глазки понаблюдал. Но знакомых не увидел, — доложил Фоменко тот самый молодой и высокий силач, с румяными крепкими щеками и смоляной шапкой курчавых волос — Северьян Покидаев, прибывший в Читу на работу в угрозыск из Приморья.

Они с Фоменко уже года три знали друг друга, Северьян работал под началом Дмитрия Ивановича во владивостокском уголовном розыске.

— Северьян, — пояснил Фоменко Баташеву и Григорьеву, — достаточно хорошо знаком с Дмитриевым-Харбинцем. В одной камере с ним умудрился посидеть. Ты расскажи поподробнее, как познакомился с ним, — обратился он к Покидаеву.

— Когда японцы высадились во Владивостоке, меркуловцы устроили повальные аресты и облавы. Хватали всех без разбору. Вот и меня прихватили, как подозрительную личность без документов. А разделения какого-то совершенно не было! В камеры набивали всех подряд — уголовников, политических, дезертиров. В общем, и правых, и левых. И вот в нашей камере набилось десятков шесть. Теснота, духота! Известно, что в таких условиях уголовная шантрапа давай себе лучшие места отбивать, верховодить. А тут еще начали дергать на допросы и выяснять твою классовую принадлежность господа из контрразведки. Этого мне совершенно не хотелось, — улыбнулся Северьян. — Вот я и стал приловчаться к уголовной братве. Пригляделся и давай копировать их повадки. Наплел про одну шайку. Тут и познакомился с Харбинцем — шушера в камере так называла своего старшего, пахана…

— Когда ты, Миша, мне про Харбинца рассказал — вспомнил я, откуда мне эта кличка знакома! Действительно, была она у меня в Приморье на слуху, — перебил Северьяна Фоменко. — Рассказов о нем гуляло среди уголовной братии! Контрабандист высшей пробы, всю Маньчжурию исколесил вдоль и поперек. Извини, Северьян, продолжай.

— Харбинца зацапали, как и меня, случайно. В общем, получилось у меня тогда закосить под блатного. Потом нас из тюрьмы на Русский остров отправили, там жили в землянках за колючей проволокой, но Харбинец вскоре оттуда исчез. Поговаривали, что подкупили его люди охрану. А я уж потом навинтил — выдался случай!

— Вспомнит он тебя, если встретитесь? — спросил Фоменко.

— Как же не вспомнит, ежели сам мне кличку дал — Хряк! За мою комплекцию. Он меня и считал, как бы, в своей охране. Остальные-то вокруг него подобрались — шибдзики! Может, только на этом я к нему и въехал в друзья-приятели! — засмеялся Покидаев, демонстрируя свои пудовые кулачищи.

— А как ты, Северьян, смотришь на такое мое предложение… — медленно проговорил Фоменко, уперев согнутые в кулак пальцы в щеточку усов. — Выйти под видом Хряка на Старика-Харбинца и попытаться навести мосточек к ленковской компании. Не может быть, чтобы Харбинец не знал туда вход. По тому, как он ловко выкрутился, будучи взят на месте с поличным, можно предположить, что он играет в ленковской шайке заметную роль. А если и нет, то среди читинской шатии-братии вес имеет немалый. Выгородили же его двое других жуликов, значит — не простой смертный! Как думаете?

— Мог и на старом авторитете выехать, — задумчиво сказал Григорьев. — Этим многие одряхлевшие нахалы попользоваться любят. Сил уж нет, а слава еще осталась. Или ее дым…

— Дмитрий Иванович! Чего гадать? Согласен на ваше предложение! Человек я в городе новый, повадки этой публики знаю маленько, через авторитет Харбинца и пойду…

— Риск велик, Северьян.

— А где его в нашем деле нету, Дмитрий Иванович? Попробую, самому интересно в это логово проникнуть да взять их под жабры! — со злой ненавистью сказал Покидаев.

— Ты, вот что… Подумай, не горячись. Один выйдешь против своры…

— Но должен же кто-то! — с жаром воскликнул Покидаев. — Ничего же толком не знаем, как я понял. Ни одной ниточки! А меня Харбинец знает! Не подведу, Дмитрий Иванович…

— Ладно. Будем думать. Займись-ка, Михаил, — обратился Фоменко к Баташеву, — выяснением, куда пристроился после освобождения Харбинец. Где он до ареста жил, чем занимался, к тому, скорее всего, и вернулся. А потом мы их сведем ненароком. Харбинца и Северьяна. Надежную блатную историю, Северьян, для тебя надо соорудить, чтоб не подкопаться! Над этим покумекаем основательно… Ты, Северьян, пока из своего вагончика — никуда! С питанием через Михаила придумаем…

2

«Харбинца» обнаружили на удивление быстро.

Как обычно он ошивался на первочитинском вокзале, потихоньку спекулировал на местном базарчике, выходя с одной-двумя поношенными вещами к вокзальным ларькам. По всему было видно, что эта мелкая торговля занимает его мало. Вокруг Харбинца периодически сновали шустрые субчики, с которыми он перешептывался парой фраз, куда-то исчезал, потом появлялся снова.

Северьяна-«Хряка» подпустили на станционный перрон в самом непотребном виде — грязного, с трехдневной щетиной, в рваном замызганном полушубке, явно ему малом, дырявых валенках и засаленной рубахе, таких же лоснящихся плисовых штанах.

«Хряк» был основательно перемазан сажей, черной вагонной смазкой и угольной пылью. Шапка отсутствовала. Своим живописным видом здоровяк производил впечатление изрядно попутешествовавшей на товарняках бродячей личности.

Собственно к перрону Читы-I Северьян действительно подкатил в «собачьем ящике» багажного вагона только что подошедшего поезда. Вынырнул из клубов белого паровозного пара, ссутулившись и быстро зыркая глазами вокруг, двинулся к станционному зданию, стараясь наступать на блестящие полосы рельсов, а не в грязные межшпаловые промежутки. Бродяга, странник… Таких в это смутное время по городам, весям, вокзалам и полустанкам передвигалось и обиталось предостаточно.

Переодетый в железнодорожного рабочего Баташев видел, как Хряк протопал по перрону мимо Харбинца, потом искусно, как показалось Баташеву, сыграл неожиданную встречу. Самым главным при этом было то, что узнал Хряка и Харбинец. Он внимательно поглядел вокруг, потом двинулся с вокзала, кивком головы позвав за собой Хряка. И вскоре они скрылись, идя поодаль друг от друга, в быстро надвигающихся сумерках.

С этими новостями Баташев и вернулся для доклада Фоменко.

Тот сидел в темном кабинете при свете настольной лампы под абажуром зеленого стекла и читал плотно напечатанные на машинке листки. Вскинулся навстречу Баташеву, внимательно выслушал все подробности, переспрашивая и заставляя Михаила повторять отдельные части его рассказа.

— Да не волнуйтесь вы так, Дмитрий Иванович, — рассмеялся Баташев, чувствуя, как напряжение нескольких последних часов уступает место безудержному веселью. — Нормально все прошло, ей-богу! Северьян — это что-то! Босяк босяком! За версту уголовщиной прет!

— Это ж, Миша, только один, первый шажок… Эх, только бы все у нас получилось! Удалось бы только Северьяну!

— Получится, Дмитрий Иванович, получится! Накроем мы это осиное гнездо, разворотим и прихлопнем!

— Обязаны, Миша! Погляди, сколько крови, горя и слез!

Дмитрий Иванович протянул Баташеву листок, который только что читал.

Это была сводка Главного управления нармилиции ДВР с итогами заканчивающегося одна тысяча девятьсот двадцать первого года:

— Мы обязательно остановим всю эту сволочь! — убежденно проговорил Баташев, потрясая зажатым в руке листком. — Победим же, Дмитрий Иванович?

— Победим, Миша! — Фоменко обнял помощника за плечи. — Только не скоро. Дело ведь не в том, чтобы нам с тобой выловить всех убийц и грабителей. Одних выловим — другие появятся. Так и будет, пока жизнь не изменится к лучшему, пока не победим нищету, пока не поймут люди, что только трудом добывается благо, а не ночным грабежом. Вот, Миша, чтобы все люди это поняли — жизни нашей не хватит. Обидно, нет?

— Еще как обидно, Дмитрий Иванович! Чего уж греха таить, хотелось бы в таком светлом времени пожить… Эх-ма! Неужто такая жизнь будет?

— Будет, Миша, обязательно! И может, ты ее еще и захватишь! Ведь она уже, эта жизнь, начинается. За нее бился народ, не жалея крови! А такие, как все эти харбинцы и ленковы, гутаревы и прочие, снова тянут в прошлое, в первобытное, Миша! Власть денег — это, брат, власть тьмы! Хочешь пример? Вот — из обзора Читинской уездной милиции за ноябрь. Послушай, что товарищ начальник Кибирев сообщает…

Фоменко снова склонился над столом, вытянул из вороха бумаг лист, стал читать вслух:

— «В I участке вверенной мне милиции имеются прииски золотопромышленного товарищества братьев Шумовых, где все работы и инвентарь забрала трудовая артель рабочих, в среде которых, по донесению начальника участка милиции, имеется много преступного элемента. По случаю хорошего вооружения названной артели бороться с преступностью силами милиции является затруднительно и совсем непосильно, ввиду плохого вооружения наружных сотрудников участка. На приисках развито сильное пьянство и выгонка самогонки…» Каково, Михаил? Образовалась на приисках своя республика, вооруженная до зубов! А товарищ Кибирев эдак стыдливо их трудовой артелью рабочих называет! Истинный Клондайк, Миша!

— Это кто, Дмитрий Иванович? — обеспокоенно спросил Баташев.

— Эх, парень-паренек… Тебе бы учиться в хорошей школе! А мы тебе вместо учебника — «наган»! — с горечью проговорил Фоменко, глядя на Баташева. — Это, Миша, такие есть богатые золотоприиски в Северной Америке, в Канаде. Там тоже бандитства хватило. Золото к себе такую публику собирает, как свечка мотыльков!

Фоменко отвернулся к столу, бесцельно переложил несколько бумаг. Баташев понимал, о чем думается ему сейчас. И у него из головы не выходил Северьян.

— Дмитрий Иванович, давайте я за чаем сбегаю в дежурку! Там ребята всегда чайник на печке держат, а у меня добрый кусок карымского имеется. Ду-у-шистый!

— А и то дело! — улыбнулся Фоменко.

Когда Михаил убежал в дежурку. Дмитрий Иванович подошел к окну, затянутому синим узорчатым рисунком зимы, провел горячей рукой по толсто намерзшему на стекло льду.

Внезапно подумалось, что он послал Северьяна на верную гибель. И не потому, что испугается Северьян, не выдержит. Покидаева после меркуловских застенков и подпольной работы в тылу японских войск вряд ли чем испугаешь. Но одно обстоятельство они упустили!

Дмитрий Иванович приложил настывшую от окна руку к запульсировавшему жгучей болью виску. Как же они это упустили?! Разве он, битый и тертый сыскарь, повидавший такое количество преступного сброда, изучивший множество их гнусных повадок, мог забыть, что в серьезной, погрязшей в кровавых грабежах, разбоях и убийствах бандитской своре практически всегда новичку предстоит испытание, и чаще всего это — испытание кровью. И где гарантия, что этот жестокий экзамен не встанет перед Северьяном? По закону подлости, проверку на кровь вряд ли новичку выпадет пройти, прикончив какого-нибудь оттырщика из бандитов. А через невинную жертву Северьян, конечно, переступить не сможет. И это для него означает разоблачение и гибель!

Фоменко сумрачно отвернулся от окна. Зачем он так легко согласился, не устоял под напором молодой отваги? Да… Впрочем, что обманывать себя! Потому что он хотел этого! Хотел… А если — самое худшее? Что тогда?.. Но ведь ясно-понятно и другое: как бы он, Фоменко, поступил, не будь такого удивительного совпадения, как знакомство Харбинца и Северьяна-Хряка? Как бы поступил… Искал бы, все равно искал бы любые способы добраться до этого затаившегося зверя. Ленков… Где он, что замышляет?

Фоменко не слышал, как вернулся в кабинет с чаем Баташев, как он осторожно поставил горячий стакан для начальника на краешек стола, а со своим — тихо вышел.

3

Обосновавшись в просторном доме Василия Попикова по Большой Арендаторской улице, Ленков первые два дня отсыпался на мягких перинах.

А 31 декабря утром пришел портной Тараев, с запиской от Бизина: «Как устроился, дружище? Надо бы посмотреть на тебя, говорят, дрыхнешь, как медведь в берлоге, никуда не вылазишь. Приходи проводить старый год и встретить новый. Филипп будет поджидать тебя вечерком, как стемнеет, у подателя сей записки. Алексей»

Встретились в узком кругу — Ленков, Бизин и Цупко. От Фили Костя узнал: его побег из арестного помещения уездной милиции аукнулся Мишке Самойлову. Мишку за это и другие делишки — самочинный обыск в доме одного торговца и рукоприкладство, из милиции турнули. Теперь он окончательно перебрался в Кузнечные к Курносой — цыганке Елене Гроховской.

Приказ о Мишкином увольнении из милиции подписал Главный правительственный инспектор, посему начальник участка Тимофей Лукьянов, к которому обратились Алеха Сарсатский и Яшка Гаврилов, ничего не мог поделать, как ни чувствовал себя обязанным перед этой компанией за помощь продуктами для семьи.

Когда Цупко заговорил о Лукьянове, Бизин приблизил свое не по-стариковски гладкое лицо к Косте.

— А не пора ли, Костя, в самом деле ставить этого милицейского начальничка к нам на службу? Сколько можно прикармливать вхолостую? Как думаешь?

— Притянули мы его неплохо, но не до конца, — согласился Костя.

— Теперь пора с потрохами прибрать! И проделать сей финт, Константин, сам ты должен, как атаман.

— А как, Андреич, проделать-то? Приду и ему — здрасьте, айда за мной?

— Отчего же, мил друг. Выпить, я понял, он не дурак, да еще и на дармовщинку. Вот почему бы по удобному поводу не устроить шикарный стол, да и не свести вас для окончательного разговора? Мол, давай, мил-друг начальник, отрабатывай должок…

— А как заартачится или, того хуже — прикинется с притворством, а потом орава фараонов нагрянет?!

— Э-э, Костя, надо так его обработать, чтобы обратной дороженьки от вас ему не было. Напомнить ему кое о чем следовало бы, а? Про то, как он лошадок для ограбления кассы татауровской давал, а потом жрал мясцо. Ежели в уголовный розыск брякнуть — ни в жисть не докажет, что в сообщниках не ходил да ничего не знал! А еще и про домочадцев и ихнее здоровье можно намекнуть…

Ленков понимающе осклабился. Бизин продолжал:

— …А повод для застолья можно вот какой, к примеру, изобресть — устройте-ка, дружочки, помолвку Алешки Сарсатского и Нюрки Тайнишек. Алешка уже давно с этой шинкаркой сожительствуют. Чего бы им и не сподобиться!

— Нюрка не по-нашему молитву кладет, не по-православному. Католичка она, польска кровь! — влез в разговор Цупко.

— Ишь ты, хранитель веры какой выискался, — усмехнулся Бизин. — Ну, тогда не помолвка, а заручение. У католиков так вроде это называется. Алехе-то — без разницы, он вообще никакой веры, по-моему. Ему — что в лоб, что по лбу. Расстарается для дела, — махнул рукою Бизин. — Зато пригласит своего начальника вроде как официально, из уважения. Все чинно-благородно, не подкопаешься! А остальных, Костя, наметь по своему усмотрению, особенно из новеньких кто. За бутылкой спирта язык развязывается. Вот и поглядишь заодно, что за народец у тебя прибавился…

— Это мы организуем! — загорелся идеей Костя. — В лучшем виде!

— Но дома у Нюрки это самое зарученье устраивать не надо. У нее — место надежное, еще сгодится. Мало ли что… Найти квартирку надобно такую, чтобы после гулянки туда уже не ногой. На всякий случай. Ежели, не дай бог, с Лукьяновым какая неувязка выйдет…

— Куды он денется! — захихикал напившийся Цупко. — Заартачится — в прорубь!

— Ишь, нарезался! — недовольно бросил Бизин, покачал головой. — Это-то нашего брата и губит. Вот и ты, Костя, меру знай. Тоже удержу порой не имеешь. Не зыркай, не зыркай глазищами-то! Будто сам не знаешь. Ноне тебе, как атаману, надобно марку держать! Чтобы завсегда был начеку. Когда на зарученье пойдешь — выдержи время. К середине застолья подходи. Тебе этой половинки будет предостаточно.

— Да… Башковитый ты, Андреич! — восхищенно протянул Ленков. — Ишь, целое представленье надумал!

— Для дела стараюсь, Костя. Для дела и ради твоего сбережения от напасти, — проникновенно вымолвил Бизин, упиваясь сознанием своего превосходства над Костей, умением незаметно дергать за невидимые ниточки.

За разговором просидели далеко за полночь, потом Бизин определил Косте постель в закутке у печки. Вскоре тот захрапел, растянувшись во весь рост. Ему вторил Цупко, присмотревший широкую лавку у стола.

А Бизин еще долго ворочался в темноте, вспоминая то свой публичный дом в Харбине, то шикарные рестораны и пляжи Ниццы, которые они посещали с озорницей Сашенькой в той далекой бурной жизни…

Утром Ленков ушел рано. Довольно быстро добрался до первой Читы, основательно продрогнув и проголодавшись. Попикова дома не было. Ленков нашел в условленном месте ключ от навесного замка, отпер массивную дверь в сени, прошел в кухню, где предусмотрительный хозяин в невыстуженной еще печи оставил чугунок с вареной картошкой.

«Куда это он в таку рань уперся?» — подумал Ленков, приподнимая чистую холстину, под которой на столе обнаружилось изобилие аккуратно разложенных на тарелочках закусок — колбасы, соленых огурцов, квашеной капусты, розового сала с прослойками мяса, наконец, самого мяса, скотского и свиного, натертого чесноком. Отходил и занесенный с мороза пшеничный каравай.

«Ты глянь! Это куда ж такое угощенье?» — удивился Костя до крайности. Он подцепил с тарелки толстый пласт говядины, присыпал солью и жадно задвигал челюстями.

Вдруг послышалось, как заскрипели ворота. Чуть не подавившись, кашляя и чертыхаясь, Костя глянул в оконце.

Попиков вводил в ворота заиндевевшего конька, впряженного в легкую телегу, на которой громоздились небольшие тючки. Следом скользнула гибкая фигурка, направляясь к крыльцу.

Костя отшатнулся от окошка, быстро вернул отвернутый кусок холстины на место, бросив в тарелку заодно и надкушенный ломоть мяса.

И тут же на пороге появилась раскрасневшаяся от мороза хозяйка, которую Костя видел впервые. Синеглазая, улыбчивая, молодая. Небывалой красоты, как показалось Косте.

— Здравствуйте! — звонкий голос наполнил кухню. — А вы, стало быть, наш постоялец Константин Степанович? Очень приятно. А меня зовут Шурою. Будем знакомы!

Она протянула узкую горячую ладошку.

Ленков порывисто шагнул ей навстречу, крепко сжал тонкие пальцы.

— Ой, какой вы сильный! — улыбнулась она кокетливо, а Костю обдало жаром.

— Очень приятно, — повторил он ее слова, смутившись, пальцы тут же отпустил.

— Мне Вася про вас рассказал, пока мы с вокзала ехали. Вы — военный? — она оглядела затянутую под ремень гимнастерку, под которой скрывалось сильное тело.

— Чо? А, ну да, служу… по секретной части…

— Ишь вы какой! — засмеялась хозяйка. — Ну, так помогите же мне шубу снять!

Костя неуклюже принял длинную овчинную шубу, переделанную под дамскую из добротного тулупа умелым скорняком-шубовщиком, бережно положил ее на стоящий у стены сундук.

Обернулся и — залюбовался стройной фигуркой Шурочки, сбросившей на плечи теплую шаль.

— Вы так смотрите! Прямо неудобно! — хозяйка продолжала кокетничать.

В двери ввалился Попиков.

— Познакомились? Ну и хорошо. Вот, Константин Степанович, вернулась моя путешественница, теперь от сухомятки избавимся!

Он засуетился у печи, раздувая угли.

— Пожалуйте к столу, — пригласила Шурочка, улыбаясь и сворачивая закрывавшую угощение холстину. — Вася тут вовсю расстарался!

Только что по-собачьи хотевший жрать, Костя вяло жевал что-то, не чувствуя вкуса, глупо улыбался рассказам хозяйки о Маньчжурии. Мыкая, и от этого смущаясь еще больше, сам вспомнил несколько эпизодов контрабандных приключений, правда, умалчивая, что они именно контрабандные. После завтрака сразу же засобирался, сказав, что у него дела по службе. Молодая хозяйка проводила его долгим взглядом.

Ленков же направился к портному Тараеву, где его уже поджидали Мишка-хохленок и Яшка Певченко. Переговорили насчет вечернего схода.

Двадцатилетий верзила, с большими серыми глазами и проломленным в драке носом, Хохленок-Некрасов сразу же предложил собраться на квартире у Васьки Кузьмича, с которым познакомился еще когда служил в карбате — караульном батальоне ГПО по охране правительства ДВР. Потом Мишка в конце лета дезертировал, прятался, связался с уголовниками, из которых близко сошелся с Кузьмичом, а через него — с Ленковым.

— Ладно, — сказал Костя, — наведаемся к Кузьмичу, предупредим о вечере, заодно и опохмелимся. У Васьки завсегда «Чуринская» водится. Или ханка китайская…

4

Василий Кузьмич к своим сорока годам был заметной фигурой в уголовном мире Читы. По молодости активно грабил богатеев, сколотив шайку, но не попадался. Когда же грянул семнадцатый год, попытался в условиях смуты и беззакония стать в Чите главной преступной фигурой, для чего в марте 1918 года со своим подручным Прокопием Карповым порешил самых известных в городе воров и грабителей — Ваньку Непомнящих и Гришку Зуева. Назначил им встречу у городского кладбища, чтобы якобы обговорить условия раздела своей власти в Чите, но не успели воровские тузы сказать и слово, как в ход пошли ножи другой стороны. Привязав полуживых конкурентов к соснам вожжами, Васька еще долго над ними куражился, потом прикончил, но по жадности прихватил с собой снятые с убитых вещи и окровавленные вожжи. Тележку, правда, бросил.

На барахле этом и попался вскоре милиции, загремев в предвариловку. Однако следствие затянулось, потом стало в Чите не до Васьки-злодея.

Освободили его уже в семеновское время. Он вернулся в свой дом неподалеку от железнодорожного переезда по улице Засопочной и стал, потихоньку промышляя кражами, держать квартиру для сборищ уголовной братвы и дербанки-дележа награбленного. После тюремных нар от потуг на атаманство почему-то отказался…

Втроем шумно ввалились к Ваське, предвкушая выпивку. Мишка Некрасов дурачливо выхватил револьвер: «Руки вверх!»

— Здорово, хозяин! — весело гаркнул Костя и тут же осекся: помимо Кузьмича в доме был посторонний — у стола на табуретке сидел незнакомый мужик.

— Знакомьтесь, — поспешно сказал Васька вошедшим. — Мой сосед Серега. А это, Серега, мои хорошие знакомые, партизаны!

— А сейчас где служите? — полюбопытствовал сосед Кузьмича.

— В госполитохране! — вызывающе бухнул Мишка-хохленок.

— И разрешения на револьверы имеете? — недоверчиво спросил сосед, с усмешкой оглядывая «партизан».

— Мужики, да это, никак, жаба! — истерично выкрикнул Яшка и подскочил к Кузьмичу. — Ты чо, гнида, себе за соседа выкопал?! Костя! — повернулся он к Ленкову. — Ей-богу, жаба из угрозыска!

— Что-что? — переспросил Серега-сосед, поднимаясь. — Васюха, да это же бандиты! Гони их!

— Я тебе, блядина, щас покажу «гони»! — заорал Мишка и выхватил револьвер по новой. — Выходи, сучье отродье, во двор для распыла!

Кузьмич стоял как вкопанный, не зная, что и делать.

Яшка и Мишка в две руки схватили за шиворот пытавшегося сопротивляться мужика, потащили из избы. На крылечке он упал, Певченко и Самойлов стащили его по ступенькам на землю и принялись пинать ногами, нещадно матерясь. Кузьмич и Ленков застыли на крыльце.

— Люди добрые! Спасите, убивают! — орал несчастный, обливаясь кровью.

Со стороны улицы через забор глянули две женщины.

— Ой, чой делается! Они же Сергея Парфеновича лупцуют! Изверги! Убивают, караул!

— Эй, милиция, сюда, сюда! Человека убивают! — раздался чуть поодаль пронзительный крик. — Милиция-я!

Услышав слово «милиция», Яшка пугливо вскинул глаза на Ленкова.

— Где у тебя выход на зады? — быстро спросил тот у Кузьмича.

— Вон, через калитку за амбаром.

— Миха, брось этого гада! За мной! Разбегаемся, мужики! — скомандовал Ленков и бросил Кузьмичу на ходу. — У Степана, в полночь, на сход.

Тот кивнул в ответ, глядя на неподвижно распростертое тело соседа.

Троица рванула за амбар.

Во двор вбежали причитающие бабы, а через несколько минут появился милиционер Карпов.

— Кто это были? — спросил он у Кузьмича.

— А черт их знает, солдаты какие-то, — буркнул тот еле слышно.

Женщины уже подняли пострадавшего, посадили на ступеньку крыльца. Утирая с лица кровь, он, охая и чертыхаясь, сполз на карачках со ступеньки, добрался до слетевшего с ноги валенка, уселся прямо на землю, накручивая портянку и натягивая валенок.

— Я тут рядом живу, — поднял к милиционеру разбитое лицо. — Пойду до дому, обмою кровь…

— Надо протокол составить, — сказал Карпов, вынимая из-за пазухи большой и мятый блокнот, сложенный вдвое, а из кармана полушубка огрызок чернильного карандаша.

— Начни, вот с него, — потерпевший показал на Кузьмича, — а потом, будь добр, заверни ко мне, а то я не могу щас, голова раскалывается…

— Ладно, заверну, — кивнул милиционер.

Кузьмич показал для протокола, что к нему ворвались какие-то незнакомцы, грозили револьверами, а когда сосед Серега вмешался, то начали его бить.

…Убегая, Костя бросился к линии железной дороги, увидев, как медленно тянется в сторону Читы-II длинный товарный поезд. Тяжело дыша, заскочил на площадку последнего вагона. Даже не почувствовал, как прихватило руки от стылого металла.

Перед вокзалом спрыгнул, углубился в тесные улочки, обойдя вокзал стороною, добрался, наконец, до Старого базара, нырнул в булочную-столовую кривого Ибрагима. Тут не только сытно поел, но и заменил вымазанную в мазуте бекешку на длиннополую шинель, почистил бурки. Пьяно разомлев в тепле укромной комнатушки за общим залом, лениво подумал, что вышло все больно нервно, что вообще-то негоже атаману чесать зайцем… Хотя чего антимонии разводить! Главное — жив-здоров, цел-невредим!

Ленков невольно расплылся в широкой улыбке, но тут же согнал ее с губ, зло подумав, что Яшка-придурок со своими дерганиями чуть было под монастырь не подвел. Выпили, называется, «Чуринской»!..

Глава восемнадцатая

1

Бориска проснулся от того, что жирная туша соседа по нарам — Абрама Емельянова, храпела недорезанным кабаном. И окорока свои Емеля-кабан раскинул так вольготно, что Бориска совершенно не ощущал левую ногу, придавленную спящим соседом.

Мокрый от липкого пота, еще острее почувствовав с пробуждением засилье вшей и клопов, тяжелые запахи камерного быта, Бориска поднял очумелый взгляд, тут же встретившийся с глазами хитро прищурившегося, скалящего зубы Коськи Баталова.

— Ты чо, паря, припадошный, ли чо ли? — ехидно спросил Коська.

— А, чево? — не понял Багров.

— Чево-чево, орал ты, паря, тока што, как оглашенный!

— Да сон, вона, прямо жуть какой, приснился… И пригрезится же, будь она неладна!

— Небось с бабой недочеломкался! — захохотал Коська. — И чо, омманула, ага?

— Но ты, жеребец! Тебе все бабу да бабу подавай! Говорю — жуть снилась…

— Ты, паренек, сновиденье свое мне поведай, — подал из угла от дверей свой дребезжащий голосок дед Евлампий, водворенный в камеру третьего дня. Блаженный какой-то дедок. При знакомстве так и ушел от ответа — за что арестантом стал. Мол, все под Богом ходим, все грешны.

— Расскажи мне, паренек, свое сновиденье. У меня сызмальства дар сны толковать. Авось и твой столкую, а, паренек? Иди, малый, сюды, погутарим.

Увиденное во сне так напугало Бориску, что он даже почувствовал облегчение, когда старичку Евлампию пересказал привидевшиеся страхи.

А снилось Бориске, что летит он на ладном кауром жеребчике, и сам такой же ладный — красный боец Борис Багров. Летит вдогонку белянкой тачанке! Захлебывается в истошном лае пулемет, но не боится Бориска свинцового прута. Не отлита еще та белая нуля! И вот уже настигает врагов, отточенную шашку потянул из ножен…

Вдруг всадник поперек дороги на белом коне! Ладный, плечистый, веселый, в кубанке набекрень, а из-под нее русый чуб вьется. Насмешливо зыркнул всадник на Бориску, засмеялся зло:

— Не туда, паря, скачешь! Надо в обгон, наперерез! За мной!

И полетели кони, как на крыльях! Легко и свободно перемахивают кусты и кочки, овражки, ручьи… Вдруг — болото открылось!

Осадил Бориска коня, а всадник рядом поводья натянул:

— Никак кишка тонка! Вперед!

И махнул Бориска вперед, только краем глаза увидел, что советчик следом не спешит. «Чего это он?» — только и успел подумать Бориска, как ухнул вместе со своим каурым жеребчиком в трясину!

Захрапел конь, все глубже и глубже его в трясину тянет, а вместе с ним и Бориску! Заржал верный жеребчик, жалобно и протяжно, забился в цепкой тине! Бориска прочь было рванулся, да ноги в стременах запутались! Черная жижа уже конскую спину заливает — нет спасения в этой зловещей топи! Отчаянно завертел головой жеребчик, тряхнул последний раз гривою…

А Бориска из последних сил к берегу обернулся. И увидел всадника на белом коне. Застыл он неподвижно, лицо кривится, то ли в усмешке, то ли в оскале злобном. А Бориска уже на лице липкие лапы болотные чует, вздохнуть нет сил…

— Да-а, паренек… — покачал головою дряхлый Евлампий. — Сновиденье твое вещее… Это, мил человек, прямой тебе указ Господен: заведет тебя новая власть в такую топь-трясину, что и не выскребышься! Вот ноне ты хде? Как раз в болотине и есть — законопачен в острог, и конца-краю твоему томлению не видать! М-да-с…

— А он, дурень, за нее, эту власть, бился изо всей мочи! — хохотнул, теребя спутанную бороденку, бельмастый Коська Баталов. — Бился ты, паря, с беляками за комиссарские животы, а в твой шрапнели натолкали да еще и в энти палаты спровадили! — Коська со злобной тоской обвел глазами камеру. — Погодь, погодь, ищо на тебя все и навесят — чево ты сам наделал и чево другие!

— Ты мое фронтовое не трожь! — вскочил Бориска. — И комиссаров в вашей буржуйской Чите не видать! Зажирели недобитки, все себе возвернули из прежней жизни!

— Разорались, едрена матрена! Сами, оглоеды, не спят и другим не дают, растуды твою в качель! — заругался проснувшийся от криков сосед Багрова по нарам. — Послухаешь, так сплошны политические в камеру набилися! «Буржуи!..», «комиссары!..» Один хрен! Все они в Дэвээрии одной ватагой! Гамузом на народ навалилися — и сосут, сосут! Ишь — на антомобилях раскатывают да заседанья заседают! Буфер устроили…

— А Россию-матушку по частям растыркивают, — с благостным сокрушением вымолвил Евлампий, то ли утверждая, то ли жалея. — Хунхузов напустили полным-полно, теперя оне торговлю развели почище нас, да вкругорядь поселения-то огороды устраивают…

— Но ниче!.. Мы еще покажем этим узкоглазым! — крикнул с дальних нар заросший неопрятной бородой Гришка Михайлов, попавший в тюрьму еще летом, за грабежи крестьян на трактах. Сидел в камере со своим подельником — хмурым и дерганым крымским татарином Абдулкой Хобсовым, который из-за черно-сивой щетины, несмотря на частое бритье, казался намного старше своих тридцати шести лет.

— Резат, билять, сабак! — горячо поддержал кореша жуткий Абдул.

На этом обсуждение текущего момента прервалось появлением надзирателей с утренней перекличкой и раздачей завтрака.

А после в приоткрытую дверь камеры ступил толстомордый надзиратель и стал выкрикивать по тетрадке:

— Багров Борис Константинович! Михайлов Григорий Иванович! Хобсов Абдул Сариб-Гирей, тьфу ты черт, язык сломаешь, пока выговоришь! Все здесь? Так! С вещами на выход!

Поочередно, все трое, как и еще десятка полтора арестантов из других камер, предстали перед комиссией по разгрузкс тюрьмы.

Потом, часа два спустя, худой, с ярким чахоточным румянцем на щеках человек в темно-синей гимнастерке выписал в канцелярии Багрову справку.

— Чего же ты молчал, парень?! Чай, не немой, мог бы и к начальнику тюрьмы попроситься для беседы! В общем, разобрались по твоему вопросу. Вышел на тебя наговор, но ты, Багров, в этом сам виноват — нужного выбора в дружках-приятелях нет! Хотя, прямо тебе скажу, если бы не разгрузка тюрьмы, еще неизвестно, сколько бы ты тут парился. Э-эх, парень, парень! Руки есть, ноги есть, голова дадена — чего же на кривую дорожку тянет? Неужто другого заделья отыскать не можешь! Ладно, ступай… И вот что, Багров, сразу отправляйся для постановки на учет в уголовном розыске, а мы туда про тебя сообщим…

— Давай-давай, пошевеливайся! — подгонял Бориску через решетки-двери невысокий надзиратель, топорща прокуренные, загибающиеся кверху усики. — Ишь, уже и на свободу не торопимся! Ну, молодежь!

Лязгнул последний замок, яркий солнечный свет на мгновение ослепил.

Бориска зажмурился, вдыхая полной грудью морозный воздух, зябко поежился в драной шинелишке.

— Чеши, субчик-голубчик! Понял, почем фунт лиха? — весело прокричал надзиратель-коротышка.

— Не скаль зубы, вышибу! — зло выпалил Багров.

— Э, паря, да ты и не прочувствовал! — покачал головой надзиратель, обернулся к высунувшемуся из дверей напарнику. — Энтот прохвост, помяни мое слово, Миколай, опять к нам загремит.

— Но, как пить дать, ишь какой раздраконенный, — степенно согласился напарник.

Но Бориска уже не слышал. Натянув мятый картуз на брови, он зашагал прочь по Ингодинской, не оглядываясь. И сам не знал, куда держит путь, но потом вспомнил о требовании встать на учет.

Приплелся в розыск, ожидая долгих распросов-допросов, но там дежурный записал его фамилию в какую-то книгу, на вопрос Бориски насчет помощи в устройстве на работу только пожал плечами, посоветовав топать на биржу.

Бориска пошел по названному ему адресу, но и на бирже труда его тоже лишь записали в список, сразу предупредив, чтобы скорого устройства он не ждал.

2

Задыхаясь бессильной злобою, вышел Багров снова на улицу.

В животе отчаянно урчало.

Ноги сами понесли к Старому базару, хотя в карманах было пусто.

Надеясь на случай, Бориска плелся по улице вниз, постукивая по мерзлому песку разбитыми ботинками, в которых нога задубели уже окончательно.

У добротного домищи за тесовым забором увидел богато одетого мужика, покуривающего самокрутку душистого табаку, не самосада какого там огородного — по пахучему дыму унюхал Бориска.

— Слышь, дядя, угости табачком, только из тюрьмы выпустили, век такого табачку не нюхал! — жалостно попросил Бориска, сглатывая тягучую слюну.

— Иди-иди, варнак! — презрительно процедил мужик, смачно затягиваясь и выпуская густую струю дыма Бориске в лицо. — Понюхал? Пшел вон!

— Чтоб ты сдох, жадюга! — сплюнул мужику под ноги Багров.

— Чево ты сказал, мерзавец? — взревел мужик. — Снова на нары захотел?! Так я тебе, гад, это враз устрою! Брысь отседова, харя немытая! Щас работников кликну, так узнаешь! Вошь тифозная!

В раззявленном злобой рту «дяди» Бориска увидел два золотых зуба; мордастое, сытое лицо наливалось багровостью. У мясистого носа заалела большая бородавка, от чего жадный и злобный мужик стал окончательно ненавистен Багрову.

— Не шипи, буржуй недорезанный! — отступив на шаг, крикнул, скалясь, Бориска. — Я еще до тебя доберусь, бородавка!

Бориска нагнулся, зацепил лиловой пятерней камешек и швырнул в обидчика. Тот испуганно кинулся в калитку, крича: «Ванька! Федьча! Сюда!»

Бориска тут же, с настороженной спиной, быстро подался за угол и припустил переулком.

Вскоре оказался на базаре, где холод ощущался как-то мягче.

Может, потому, что прямо у входа стояла толстая баба, обвязанная полушалком и оглушительно зазывала желающих отведать пирогов с требухою, которые таились у нее в обитом жестью ларе.

За прилавками под навесами переминались с нога на ногу мужики и бабы: торговали салом и увесистыми кусками копченой дичины, огромными и тяжелыми кругами замороженного молока — белыми жерновами с желтой масляной шишечкой. Из бочки мужик накладывал в жестяную банку высокому мужчине в круглых очках темно-коричневый мед. Рядом, у рослого детины, ворохами серебрились мороженые окуньки и караси. Чуть поодаль горластые торговки трясли самым разнообразным шмутьем.

Откуда-то на Бориску нанесло густым ароматом гречневой каши. Понуро опустив голову, Бориска остановился посреди этого праздника желудков, разыгравшийся аппетит по-волчьи рвал брюхо изнутри. Глаза невольно побежали по прилавкам, отыскивая беззаботную, заболтавшуюся торговку или покупательницу-ротозейку с кошелкой.

И тут вдруг взгляд уцепился за высокого статного военного, что пересмеивался с привлекательной молодкой, торгующей кедровыми орешками.

Широкие плечи, затянутые добротной шинелью, полы которой лежали на мягких и теплых белых бурках, заломленная к затылку папаха мелкого каракуля, рука, ладонью-лопатой подцепившая орешки из мешка. Что-то очень знакомое показалось в облике военного Бориске!

Багров протиснулся поближе, вгляделся. Словно почувствовав его взгляд, по-военному одетый мужчина резко обернулся, по-рысьи суживая глаза, цепко глянул, не шевеля головой, — только глазами, справа налево и обратно, уперся зрачками в Бориску.

А тот, просиявши, полез молодому здоровяку навстречу:

— Костя! Это я, Бориска! Да Багров! Отряд батьки Аносова! Костя!

Напрягшийся молодец выдохнул воздух, легкая улыбка коснулась губ, только глаза все так же цепко шарили по Бориске и вокруг.

— Здорово, коль не шутишь! Сразу и не признать… Откеда такой замурзанный? Бродяжишь?

— Да нет, Костя, из тюрьмы я…

— Эва! — заинтересованно протянул Костя, взял Бориску за рукав. — То-то, смотрю, рыскаешь… Жрать небось хочешь, а?

— С утра, окромя морковного тюремного чайку…

— Но, паря, это не паек! — хохотнул Костя и покровительственно бросил: — Пойдем, друг партизанский.

Они пересекли базар и вошли в тесную лавку, где Костя купил белый батон и здоровенный крюк копченой колбасы.

Протянул Бориске, тот с жадностью схватил, вгрызся в хлеб, а потом отхватил крепкими желтыми зубами шмат колбасы вместе со шкуркой, давясь, стал жевать, шумно втягивая воздух раздутыми ноздрями.

Из лавки вышли.

Мигом улетели в голодное брюхо хлеб и колбаса.

Рыгнув, Бориска посмотрел на Костю с благодарностью.

Потом они пошли от базара по Коротковской в сторону первой Читы.

— А я, Костя, помню, каким ты был ловким и отчаянным! И конь у тебя шельмец был, лихо через ограду перемахивал! Огневое времечко было, правда же, Костя?

Тот вдруг остановился. Негромко, но внушительно проговорил, строго взглянув на Багрова:

— Времечко, пацан, и сейчас не менее… Ты, это, Костей меня ес зови. Для тебя я — Никифор. А на улице — товарищ Поставский Аркадий Васильевич. Запомнил? Аркадий Васильевич! Понял?

— Ты чо? — опешил Бориска.

— А то, что не кончились еще дела боевые. Надо так, — многозначительно сказал Костя-Никифор. — Али не видишь, что деется в Довольно Веселой Республике? Не всех буржуев добили…

— Тут ты, Костя, в точку! И я говорю — жируют сволочи! У одного сегодня табачку спросил, так он, гад…

— Соображаешь, — не дослушав, кивнул Костя. — Эта сволочь добром свои богатства не отдаст. Но ничево, — он тихонько засмеялся, от чего и у Бориски на душе отлегло, — повоюем… Так, пацан?

Багров расплылся в улыбке.

— А я тебя сразу признал, Кос… Никифор то есть! А фамилию ты тоже напрочь спрятал или Ленковым Никифором обзыва…

— Фамилию вовсе забудь! — резко оборвал Костя-Никифор. — Откуси язык, ботало коровье!

— Уже откусил! Могила! — перекрестился Бориска.

— Вот и браво тады… Ладно… Пойдем со мной, устрою тебя на постой. А там поглядим…

— Чаю бы выпить, согреться… Озяб я напрочь!

Ленков удивленно посмотрел на Багрова, покачал головой и оглушительно захохотал, приседая и хлопая себя по обтянутым шинельным сукном бедрам.

— Но ты, паря!.. Но даешь!.. Силен, насчет картошки дров поджарить!

Бориске на мгновение стало неловко. Но он тут же принял независимый вид и насупился.

— Ладно, не суропься! — весело бросил Ленков, продолжая похохатывать. — Пошли, кишка острожная! Ну чо ты букой зыришь?! Понимаю, понимаю, что на цугундере кишки подвело… Пошли! Дерябнем чаю с калачами в одном милом местечке.

Он ткнул Бориску кулаком в бок, и они пошли прочь от лавки. Ладный военный и одетый в лохмотья низкорослый паренек, старающийся шагать со своим спутником в ногу. Обносившийся пацан тараторил без умолку, а молодой военный молча кивал головой, зорко стреляя глазами по сторонам.

На углу Костя свернул с Коротковской на Благовещенскую, поднимающуюся вверх, к новому базару. Чуток не дойдя до базара, завернули на Сунгарийскую к крепким дверям под аляпистой вывеской «Харчевня».

Костя-Никифор хлопнул Бориску по плечу, толкнул в двери, за которыми щербатые ступени уводили вниз.

3

В этой харчевне, которую обитатели нового базара чаще упрощенно называли харчовкой, а темный люд — «лисьей норой», хозяйствовал грузный здоровенный мужик по прозвищу Филька-Медведь. Когда, впоследствии, Бориска увидит Филиппа Цупко, то поразится схожести двух Филек — Кабана и Медведя, Цупко и Притупова.

Сейчас Филипп Притупов косолапо, пригнувши вечно лохматую, с густой проседью голову, шествовал по просторному полутемному залу к столу в углу, где посетители готовили расчет.

Обедали у Фили-Медведя в основном крестьяне, приезжающие на базар из окрестных деревень, мелкие торговцы, реже — посетители торговых рядов. Вся публика — тихая, незлобивая, из тех, кого устраивали невысокие цены за простую еду; щи, кашу, густо заваренный чай с молоком, большие китайские пельмени, сваренные на пару, ядреную хрустящую кислую капусту и такие же крепкие и пузатые, бочковые огурцы, сочащиеся рассолом, — главную приманку для базарной пьяни.

Здесь, за штофом китайской хани, били по рукам торговцы, заключая сделки на мелкий оптовый торг, селяне обмозговывали вложение вырученных от торговли деньжат в нужные городские товары.

Харчевня не пустовала, поэтому ее избрали для своих встреч и различные сомнительные типы, промышлявшие в базарной круговерти мошенничеством, кражами, наводками на грабежи, сбытом ворованного. При удаче шпанистые субчики договаривались здесь с мерзкими толстыми бабищами насчет гулящих девочек, сторговывали адресок морфинилки или курильни опия, а чаще — шинкарки, торгующей дешевой ханкой или маньчжурским спиртом.

«Никифор» и Бориска прошли через зал, наполненный жующей и гомонящей публикой, шагнули под тяжелый полог.

Филя-Медведь поспешил следом.

В маленькой комнатке Костя развалился, не раздеваясь, на диване, кивнул Бориске на стул.

Тот сел, тут же принявшись расшнуровывать буквально примерзшие к ногам ботинки, освобождая оледеневшие ступни от холодных и грязных портянок, — терпеть уже не мог.

— Ну ты даешь! — засмеялся Костя-Никифор. — В харчовку пришли, не в баню!

— Мочи нет, отморозил, должно быть…

— Оно и понятно, — пнул Костя Борискин ботинок, поднял глаза на Филю-Медведя. — Надо парню обувку заменить, нет у тебя чего?

— Валенки тока…

— В самый раз! — отозвался кривящийся от боли Бориска — ноги в тепле начали отходить.

— Погодьте, — буркнул Филипп и скрылся за пологом. Вскоре вернулся, притащив пару серых валенок, с подшитыми дратвой толстыми войлочными подошвами. Кинул их Бориске. Тот сунул ноги в валенки, оказавшиеся впору, ежели намотать еще портянку.

Благодарный Бориска счастливо переводил глаза с Ленкова на хозяина харчевни.

— Браво-то чо!.. Носить — не сносить! Большое спасибочки!

— Владей! — засмеялся Костя, перемигиваясь с Филиппом. — Свой, партизанский дружок. Посидел в тюрьме малость. Вот из теплой осени в зиму и окунулся! Ничо, подкормить да обогреть — и очухается!

Вскоре на столе появилась глубокая миска с горячими наваристыми щами и духмяная краюха хлеба, которые принес в комнатку двенадцатилетний сирота Ваня Куйдин, курчавый, рослый, мослатый. С год назад приглядел его, голодно шныряющего между базарными рядами, Филипп Притупов, пригрел, взял в половые, за что Ванька стал у Фили-Медведя тенью.

Во второй заход мальчишка принес кровяной колбасы, толсто порезанной на фаянсовой тарелке, соленых груздей и сдобные калачи, обсыпанные маком.

Бориска про недавно проглоченные колбасу и булку враз забыл, снова глотая слюну.

Ленков насмешливо глянул на Бориску, махнул Ваньке-половому:

— Давай-ка, Ванятка, моей…

Курчавый мальчонка понимающе кивнул, выбежал, быстро вернулся и выставил на стол бутылку водки с засургученной головкой.

— Ну, друже Бориска, пропустим за встречу нечаянную. Присоединяйся, Филипп.

Маленького граненого стаканчика хватило, чтобы спиртное крепко ударило Бориске в голову. Вмиг захмелев, он неловко тыкал ложкой в миску с грибами.

— Ты добрый, Костя! Добрый…

— Не ори! Я же тебе сказал — Никифор!

— Прости, Костя, прости…

— Цыц, твою мать! Лучше поменьше жри, а то устроишь себе в кишках заворот с голодухи. Куда разогнался, кобелем на сучку? Посидим еще…

— От она, настоящая боевая дружба! Ты понял, дядя? — Бориска невидяще уставился на Филю-харчевника. — Да я… За Костю… Тьфу, ты черт! За Никифора… Костя, ты не сумлевайся, за твою доброту я… Дядя Никифор! Я расплачусь… За доброе отношение завсегда… Добрый ты, Костя, добрый…

— Иди, ляг на диван, вздремни. Ишь, развезло! — Притупов резко подхватил Бориску сзади под мышки, сволок к дивану. — Говорливый после рюмки!

— Ты, дядя, напрасно! — неожиданно трезво крикнул с дивана Бориска. — Если надо я — могила!

И рухнул на диван, полностью отключившись.

— Слабый на выпивку твой партизанский дружок, — проговорил, глядя на безжизненного Багрова, Притупов. — И говорливый… А пожрать — молодец, та еще кишка…

— Зато он мне преданней собаки будет, — ответил Ленков. — Ты, Филя, его лохмотья, — показал на валявшуюся в углу замызганную шинелешку, — выбрось. Ванятку к Ибрагиму пошли, пусть мою бекешку припрет. Дадим этому, все равно ее от мазуты не отмыть…

Пока притуповский половой бегал за бекешкой, вдвоем прикончили начатую и еще одну бутылку водки. Медленно за окном наползали сумерки. Ленков растолкал Бориску.

— Вставай, пора двигаться на постой.

Выпили чаю с калачами, а когда Бориска начал суетливо искать в комнатенке свою шинель, Костя кивнул на висевшую у дверного полога на гвозде «обнову».

— Надевай, Бориска, твоя будет! Ноне мороз давит…

— Эта? Мне? — Багров кинулся к бекеше, напялил ее на плечи, огладил на груди. — Брава кака… Теплынь! Костя! Да я за тебя!..

— Поглядим, — усмехнулся довольный произведенным эффектом Ленков. — В деле! А пока тебе — выговор! Забыл опять про Никифора!

— Эт-ты, черт, виноват! — сконфузился Бориска. — А чо за дело? — тут же поинтересовался, любуясь обновкой и совершенно не обращая внимания на мазутный след чуть ли не во всю правую полу. — Я, Кос… Никифор, завсегда готов!

— Дело-то?.. А дело, Бориска, не простое… Я, да будет тебе известно, войну с буржуями продолжаю…

— Да ты чо?! — восхищенно вскинулся Бориска.

— Вот и чо! Революционная война! Трясу толстозадых, аж дым идет!

— Возьми и меня на такое дело, зазря ли чо ли я жизни не жалел в пролетарской борьбе! Мне и Ляксей Андреич в кутузке говорил, дескать, парень, и сейчас революция идет, против буржуйских морд! Вот на кого я, Костя, дюже зол…

— Стой-ка! А что за Ляксей Андреич тебя просвещал? — оживился Ленков.

— Да это один мудрый такой старикашка! Мы с ним тока день и говорили. Но… Кады меня в тюрьму закинули, так он подсказал кое-что… Давно было! Почитай, уже три с половиной месяца прошло! Меня посадили, а его выпустили… О, дедок с головой!.. И подкармливал, как родного, опосля…

Бориска прослезился.

— Знаю я твоего дедка! — заржал Ленков. — Ну ты, ядрена вошь, Андреич-то! Что твой пострел — везде поспел! — Костя весело глянул на ничего не понимающего Багрова. — Держись, Бориска за меня! Не пропадешь! Мы такую революцию устроим! Не чешись в строю, Маруся! Значит так, боец Багров, беру я тебя к себе, в адъютанты! Наши в городе!

— Не сумлевайся, командир, — посерьезнел, вскочив, Багров. — За все отработаю сполна, за хлеб-соль, за одежу…

— За харчи мне расчета не надобно. Как старого друга угощаю. И по обмундированию тебе решим! Все, двигаем на постой. Пошли!..

На улице уже стояла темнота. Мороз крепчал, белесой дымкой пропитывая воздух.

«Повезло-то как! И сыт, и одежа справная! Такое оно, боевое партизанское братство!» — восторженно думал счастливый Бориска, стараясь не отставать от быстро и размашисто шагавшего Кости.

Они миновали мост, свернули в темный проулок, потом двинули по улице в гору, сопровождаемые беззлобным собачьим переругиванием. Наконец, отмахав довольно приличное расстояние, подошли к добротным воротам, где Костя, протянувшись через ограду, звякнул железной щеколдой на калитке.

В тепло натопленной избе, с порога поразившей Бориску чистотой и богатым убранством, их встретил немолодой мужик сумрачного вида и красивая бабенка, много его младше, брызнувшая на вошедших ярко-синими глазами.

— Намерзлись, Константин Степанович? Ой, да вы не одни!

На Бориску, когда он скинул на вешалку бекешу и предстал перед хозяйкой в грязной и ветхой гимнастерке, посмотрела с плохо скрываемой брезгливостью.

— Дайте-ка нам, хозяюшка, умыться с дороги! — тоже «завыкал» Ленков, проталкивая Бориску вперед. — Пришлось вот моему молодому товарищу добираться издалече, да на перекладных, в том числе и на паровозе. Измазюкался малость!

Ленков врал так уверенно, что Бориска даже ему позавидовал: «Канспиратар Костя!»

Молодая хозяйка поставила на табуретку за занавеской таз, начерпав в него из бачка, гревшегося на печи, горячей воды, церемонно подала полотенце и облатку мыла. Раздевшись до пояса, стыдясь своих шрамов, Бориска быстро вымыл голову и шею, обтер грудь. Появившийся за занавеской Костя подал ему чистую исподнюю рубаху.

Хозяева уже отчаевничали, поэтому за столом Бориска чувствовал себя не столь скованно. После чая они ушли с Костей в его комнату, где на полу было постелено и для Бориски. Сытый и уставший за такой длинный для него первый день свободы, Бориска быстро уснул.

4

На следующий день Бориска встал поздно. В комнате один. Одевшись, вышел на кухню, где хлопотала пригожая молодуха, приветливо ему кивнувшая. Бориска шмыгнул на улицу, по нужде. Вернувшись, поплескался у рукомойника.

— Садитесь, чаю попейте, — церемонно пригласила хозяйка. — Константин Степанович обещался вскорости быть с ночного дежурства… Сказывал, что пока вы поквартируете у нас…

За столом она расспрашивала Бориску о его житье-бытие. Он, сам не зная почему, заосторожничал, скупо рассказывая про былое партизанство. Истории, которая его привела в тюрьму, понятное дело, не касался. Больше нахваливал Костю, расписывая его партизанское геройство.

А вскоре и тот появился, с чернявым и вертким парнем, которого называл Мишкой. Они принесли Бориске полный комплект военного обмундирования — новую диагоналевую гимнастерку, галифе, кожаный ремень. От такого наряда Бориска был на седьмом небе.

Чай пить не стали. Забрав Бориску, вышли за ворота, уселись в легкую и быструю «американку», запряженную пегим коньком, покатили к Московскому тракту.

— Костя, куда мы? — поинтересовался Бориска, кутаясь в уютную бекешу.

— Узна-ашь, — протянул нараспев Ленков, переодетый взамен шинели в полушубок с мохнатым овчинным воротником.

Когда отъехали довольно порядочно от крайних домов, молчаливый Мишка, управлявший «американкой», свернул на полого спускающийся берег Кенона. У гладкого ледяного поля озера остановились. То там, то здесь, на льду чернели небольшие шалашики — рыбаки дергали из лунок карася и окуней со щучками. Мишка убежал к одному из шалашиков, потом перебежал к другому.

Костя повернулся к Бориске.

— Значит, готов к борьбе с буржуями?

— С тобой, Костя, завсегда! — Бориска преданно глянул Косте в глаза. После утрешних подарков он вообще для него поднялся на небывалую высоту.

— Но учти, паря, буржуев я бью из-за угла. Нонешняя власть для них защита, так што с милицией не дружу, усек?

— Вона как… — Бориска был несколько разочарован. Ему думалось, что все-таки Костя служит, а оказалось…

— А ты чево хотел? В госполитохрану записаться? После тюрьмы отовсюду поганой метлой шуганут!

— Так разобрались же, был на меня оговор…

— Ну а как, дружок, тебя на бирже встретили?! Сам же вчера рассказывал.

— Да уж, накося…

— А я тебя позвал в свой боевой отряд партизанской армии анархистов! В адъютанты!

Бориска молчал. Подошедший с охапкой щучек Мишка недобро поглядел на него, вскинул глаза на Костю, но тот успокаивающе качнул головой.

Они снова уселись в свою легкую повозку и вскоре вернулись на тракт. Поехали от Читы еще дальше на запад, в сторону деревни Кадалы.

Там свернули на первую улочку, и вскоре Мишка затарабанил в невысокие ворота, за которыми кривился на один бок большой, но запущенный дом.

В доме только и обнаружились, что старая бабка и простоволосая девчонка годков десяти, которой Мишка отдал рыбу.

Девчонка стащила с плиты законченный полуведерный чайник, расставила на колченогом столе щербатые чашки. Мишка сходил во двор, принес из повозки два свертка. Один сунул скрюченной бабке, которая как сидела на лежанке за печкой, так из-за грязной от сажи занавески и не вышла. Чего-то буркнула Мишке — вот и все.

Другой сверток Мишка развернул на столе. Тут оказалось сало, жестяная банка с заваркой, коврига черного хлеба, а в отдельной бумажке слипшиеся леденцы-монпансье. Девчонка получила сладости и забилась в угол.

А Мишка выволок из-за пазухи паянную из жести плоскую флягу, отвинтил пробку и набулькал всем в чашки разведенного спирта. Выпили, заели салом с хлебом, пока чай напревал, еще налили и выпили. Бориске снова стало весело.

Отобедав таким способом, снова погрузились на «американку» и двинули назад, к тракту, который в подступавших морозных сумерках был пуст в обозрении на обе стороны. Таращившему глаза Бориске Мишка все объяснил коротко: «Мамка с сеструхой».

Со стороны кирпичных сараев — нависшего на крутом берегу Ингоды заводика по производству кирпичей и других изделий из глины, показалась одинокая подвода.

— Костя, тряхнем? — встрепенулся Мишка. И, завернув, понесся, подстегивая лошадь, навстречу. Не доезжая до подводы нескольких сажен, осадил конька так, что вся «американка» сотряслась со скрипом, ловко спрыгнул.

— Эй, дядя, куда путь держишь?

— Куды надо, туды и еду! — неприветливо ответил озябший мужик на телеге, на которой что-то бугрилось под парусиновым пологом.

— Что за груз? — повелительно окрикнул возчика, привстав с сиденья, Ленков.

— Отвяжитесь, а то у меня палка крепка! — крикнул мужик.

— Ты кого, паскуда, пугашь?! — рявкнул Мишка, выхватывая «наган». — Слазь! Щас мы к тебе революционный суд применим!

— Осподи помилуй! Да у меня окромя горшков никакой поживы! — возница сразу понял, что за «революционеры» его остановили.

— А нам с тебя пожива и не требуется! — весело крикнул Ленков, спрыгнул с «американки», быстро подошел к телеге. — Ну-ка, покажь!

Мужик обреченно приподнял парусину — под ней ровными рядами лежали аккуратные глиняные горшки, вдетые друг в друга донышками, блестящие после обжига. Были тут и кринки, и бочаги, и кувшины с широким горлом и аккуратными сливами.

Ленков обернулся, внимательно посмотрел на Бориску, угрюмо взирающего на все это с ходка. Мишка стоял рядом с Костей, постукивая по глиняным бокам наганным стволом, несколько недоуменный.

— И чо с ними делать?

— Бориска! Иди сюда! — веселый Костя поманил Багрова рукой и обернулся назад к мужику. — А ну-ка, ставь свои кувшины и горшки в ряд! Вот тут, по кромке!

Возница, испуганно озираясь на Мишку с «наганом», выстроил свой товар по обочине дороги. Костя отошел в поле и достал револьвер.

— Отойди в сторону, глиномес!

Ленков поднял револьвер и несколько раз бабахнул по горшкам на обочине — только черепки полетели!

Испуганный хозяин кринок и кувшинов, зажав при выстрелах голову руками, на четвереньках полз в сторону, бормоча «Отче наш».

— Ну чо, Бориска, сможешь так? Давай! — Ленков открыл щечки барабана, вытряхнул на чахлый снежный покров горячие гильзы, протянул «кольт» подошедшему Багрову. — На, покажь навык!

Бориска сноровисто снарядил барабан, взвел курок, прицелился по оставшимся горшкам.

— Б-бах!

Грохнул один выстрел, следом второй, третий.

Лопались хрупкие и блестящие красавцы, разлетаясь вокруг мелкими лакированными осколками, охал перепуганный мужик.

— Мо-гешь! — похвалил Ленков и ехидно взглянул на Мишку Самойлова, изумленного меткостью Борискиной стрельбы.

— От так, Миха, перенимай сноровку!

Забрав у Багрова пустой револьвер, сунул его в карман, подошел к сидящему на земле мужику.

— Чо, паря, труханул? Не пужайся! Это такая у бойцов моей анархической партии привычка руку набивать! Вставай, иди, считай свои горшки — сколь мы их тебе переколошматили? Хотя… Какая разница!..

Костя, явно рисуясь, вытащил из кармана галифе пригоршню золотых монет и — высыпал на мужика!

Наслаждаясь произведенным эффектом, горделиво глянул на Бориску и Мишку.

Они же еще почище мужика опешили!

Мишка от жадности чуть слюной не захлебнулся, а Бориска смотрел зачарованно: такие деньжищи — как семечки, в кармане!

— Премного благодарен, балуете! — залебезил мужичок, освобождаясь от страха, но еще до конца не веря в удачу и избавление.

— Ладно-ладно… Получил за свой товар и чеши, пока я не передумал…

Мужик подскочил к своей телеге, быстро подобрал вожжи и, нещадно нахлестывая лошадь, погнал на дребезжащей телеге обратно на кирпичные сараи.

— Ты чо это устроил? На хрена, Костя, энтот теантер? — недовольно забурчал Самойлов.

— Дурень ты, Миха! — устало сказал Ленков и покосился на Багрова, рассматривающего чуть поодаль битые черепки. Кивнув в его сторону и подмигивая Мишке обоими глазами, громко продолжил:

— Я — человек идейный. Так, Миха? Вот… И бедных не граблю! А буржуйская харя седня по тракту не проследовала! Поэтому вертаемся! Как бы там ни было, а одно доброе дело сделали — выдали мужику на прокорм… И в стрельбе сноровку подновили. Так, Бориска? Молодец, хвалю за зоркий глаз!

С тем и вернулись в город, попусту потратив время «на шпектаклю», как считал Мишка.

Бориска же думал иначе, воочию убедивший, что Костя и впрямь только с богатыми воюет, вон, мастерового человека не обидел — вознаградил.

А его похвала за меткую стрельбу окончательно в Бориске зло на буржуев распалила: когда почувствовал в руке тяжелую вороненую сталь, вмиг вернулось былое боевое настроение: «Да-аешь!». Да он, Бориска, с Костей — в огонь и в воду! Вот это душа, вот это размах!

Так Константин Ленков, главарь шайки, окутавшей Читу страхом, приобрел верного подручного, «ординарца» Бориску.

Заодно и сам на «прогулке» развеял ночные треволнения.

Глава девятнадцатая

1

Опросив Кузьмича, милиционер Карпов отправился к его пострадавшему соседу. Тот лежал навзничь на кровати с головой, обвязанной мокрой тряпкой. Глубокая ссадина украшала нижнюю челюсть, под левым глазом проступал здоровенный синяк.

Около Сергея Парфеновича суетилась с примочкой жена.

— Выйди-ка, — сказал он ей, выслушав показания Кузьмича, зачитанные Карповым. Помолчал, прижимая руку к ноющему боку, послушал боль. Потом взглянул на милиционера.

— Темнит соседушка… Эти гаврики самые что не на есть бандиты. И он с ними заодно! Они к нему в гости пришли… Да и еще — слышал, что сегодня ночью они у какого-то Степана собираются… А главным у них был такой здоровенный, с бычьей шеей, один его Костей назвал… Послушай-ка, а ежели это тот самый Ленков Костя, о котором кругом талдычут? Ты, это… в уголовный розыск дай знать поскорее, может, там про Степана этого самого, содержателя воровского притона, известно…

Растревожили Карпов предположения пострадавшего. Поспешил в свой участок, но начальства на месте не оказалось. Тогда решил немедля ехать в город, прямо в угрозыск.

Здесь Карпов никого не знал, принялся все объяснять дежурному, но получалось как-то коряво и туманно, и Карпов злился на себя.

— Николай! — кто-то тут его окликнул.

Он обернулся и увидел Ивана Бойцова, с которым был немного знаком по тому времени, когда Бойцов работал помощником у Сокол-Номоконова. Бойцов хлопнул его по плечу.

— Какими судьбами в наших краях?

— Тут, вот какое дело, Иван… Сигнал мне поступил срочный от одного человека. Насчет Ленкова…

— Ленкова?! Ну-ка, пойдем к Дмитрию Ивановичу!

У Фоменко был Баташев. Они что-то горячо обсуждали, но, увидев вошедших, смолкли.

— С Новым годом, Дмитрий Иванович! И тебя, Миша, тоже! — поприветствовал Бойцов, пожимая им руки. Карпов с начальством угро поздоровался степенно.

— Дмитрий Иванович, вот товарищ Карпов — наш милиционер на первой Чите, сигнал имеет о Ленкове.

— Так, слушаю! Да вы присаживайтесь, без стеснения…

Информацию и выводы, сделанные Карповым, выслушал внимательно.

— Когда, говорите, сборище у них? Сегодня в полночь?

— Получается, сегодня.

— Так… — Живо повернулся Фоменко к Баташеву. — Михаил, пару ребят вместе с товарищем Карповым пошли к потерпевшему. Хозяина дома, куда бандиты приходили, под наблюдение взять. Выясните все про этого Кузьмича. А я свяжусь с начальником гормилиции, приведем силы в готовность. Степан, Степан… Сыщи-ка такого на первой Чите! Там этих Степанов…

— Дмитрий Иванович! — вскинулся Бойцов. — А не портной ли это, Сидоров? Его как раз Степаном и зовут. Ну, тот, у которого в начале ноября гутаревцев накрыли! Помнишь, Миша, — обратился он к Баташеву, — неудавшийся их налет на квартиру Кровяковых? У Сидорова еще сын в карбате служит. Их обоих тогда вскоре выпустили, вроде не при чем оказались…

— Хорошо! Догадка интересная! — хлопнул ладонью по столу Фоменко. — Как понимаю, других Степанов на примете у нас нет? Так… Значит, попробуем рыбку в этом месте половить. Почти полдня у нас еще в запасе. Вот что, Иван, — скомандовал он Бойцову, — поезжай немедля в уездное управление, тоже пусть собирают подкрепление с прилегающих участков. А на пять часов вечера наметим совещание с начальниками участков, к этому времени у меня, Баташев, должен быть план дома Сидорова и подходов к нему, но, смотрите, чтобы никого там не спугнуть! И за этим Кузьмичом посматривайте…

— Товарищи, — начал Фоменко, обращаясь к собравшимся в его кабинете сотрудникам угрозыска и начальникам участков городской и уездной милиции, в чьем ведении были первая Чита, поселок Дальний вокзал, селение Кенон. — По имеющимся сведениям, сегодня в полночь, в доме первочитинского портного Сидорова по улице Нагорной состоится сход преступного элемента. Знаком кому этот портной?

— Знаем такого, — почти в голос ответили начальник городского участка с Дальнего вокзала Тряскин и начальник пятого участка уездной милиции Лукьянов.

— Выяснить мы пока смогли следующее, — продолжил Фоменко. — Доложите, товарищ Баташев, что нам известно.

— Сидоров Степан Васильевич, сорока двух лет, — начал доклад помнач угро. — Живет в собственном доме, как уже было сказано, по улице Нагорной на Чите-первой. Здесь у него и портновская мастерская. Имеет еще одну квартиру по Линейной улице в доме Тарановой, там проживают постоянно его жена и младшие дети. Но, скорее всего, сходка может состояться в доме по Нагорной. К Сидорову в портновскую приходит много людей, поэтому здесь и не столь заметен сбор. Характеризуют Сидорова, как осмотрительного и весьма хитрого человека. Портной умелый, особенно по перелицовке старых вещей…

— Эт точно, — вмешался Лукьянов. — Перелицует так, что и не подкопаешься! У него многие наши, с участка, одежку обновили…

— Ценное замечание, — усмехнулся Фоменко. — Значит, расположение дома Сидорова товарищу Лукьянову достаточно хорошо известно. Поэтому сделаем так. Вы, товарищи, — обратился он к Тряскину и Лукьянову, — берете по семь-восемь самых надежных милиционеров и окружаете дом Сидорова полукольцом с севера и запада, а со стороны города окружим мы — сотрудники угрозыска, товарищи из горучастков и милиционеры полуэскадрона горуправления. Без четверти двенадцать кольцо мы должны замкнуть. А там — ждите команду, будем действовать по обстановке. Всем все ясно? Вопросы есть? Нет. Хорошо! Тогда — до встречи…

Тимофей Лукьянов спустился по обледенелым ступенькам и подошел к забору, где его с лошадьми дожидался милиционер Гаврилов, притопывающий одеревенелыми от мороза ногами.

— Долгонько заседали, Тимофей Лукич…

— Кады дело сурьезное, Яшка, то и подход сурьезный.

— А чо такое, Тимофей Лукич? — с любопытством спросил Гаврилов, отвязывая повода от заборного столбика.

Лукьянов легко вскочил в седло, тронул коня.

— Бандитскую головку седня будем брать, — сказал он важно, хоть и полушепотом.

— Эва… — протянул Гаврилов. — И чо за головка?

— Можить, Яшка, ноне спомаем того самого Ленкова, про которого столь трендят. И его, и его дружков… В угрозыске сведения есть, что у первочитинского портного Сидорова они седня ночью собираются. Вот и накроем!

— Ишь, как! — замерзшего Яшку прямо в жар кинуло.

— А то! — надменно молвил Лукьянов, направляя коня на заворот. По Уссурийской они поехали в сторону первой Читы.

— Так, это… Тимофей Лукич, — заговорил через некоторое время Гаврилов. — Надо бы в таку важну операцию надежных мужиков подобрать.

— Само собой, — согласился Лукьянов, которого распирало от собственной значимости в предстоящем деле. Ему рисовался лихой наскок на бандитов, завершающийся громкой победой, полностью им, Тимофеем, обеспеченной.

— Так это… Тимофей Лукич… Я готов опять же Шурку Милославского и Алеху Сарсатского взять — отча-а-янные ребята!

— Ну что ж, вопроса нет, — степенно кивнул Лукьянов.

— Так я тады, Тимофей Лукич, напрямки в Кузнечные за ними и дуну?

— Давай. К одиннадцати часам чтобы были в участке. И смотри, никому ни слова, даже им — операция секретная! Скажешь, что в облаву на контрабанду собираемся, понял?

— Все так в точности и сделаю, Тимофей Лукич, не сумлевайтесь! — крикнул приободрившийся Яшка и ударил каблуками лошади под бока…

Яшка Гаврилов, двадцатишестилетний голубоглазый крепыш среднего роста, подружился с Ленковым в 1920 году, в партизанском отряде Богданова. Вместе с Костей они и рванули из отряда, не дожидаясь демобилизации, когда отгремели бои с японцами и семеновским воинством. Пару дней Яшка даже гостил у Ленкова в Новой Куке, а потом подался в Читу, где, помотавшись в поисках работы, прочитал объявление о наборе бывших партизан в милицию.

Попал в конный отряд уездной милиции, где Лукьянов был командиром. Близко сошелся в отряде с Алексеем Сарсатским. Потом оба вслед за Лукьяновым перешли в 5-й уездный участок.

Когда в декабре Ленков попался милиции в районе противочумной станции и оказался в подвале под арестом, Яшка и Леха Сарсатский помогли ему бежать, изобразив взлом Ленковым подвальной двери. С тех пор Гаврилова в ленковском окружении прозвали просто — Яшка-милиционер.

Он наметом долетел до дома шинкарки Нюрки Тайнишек, круто осадил лошадь, торопясь, завел ее во двор, где она сразу потянулась к разворошенному стогу сена. Сам поспешил в жарко натопленную горницу.

— Ба, Яха! — широко раскинул руки чуть хмельной Алеха. — Вовремя нагрянул! Давай к столу, причастимся! За Новый год по чарочке!

— Погоди, земеля! Выдь-ка в сени! — махнул рукой Яшка, не обращая внимания на сердитый Нюркин взгляд. — Дело срочное, брат!

Обеспокоенный Алеха, накинув на плечи полушубок, вышел в темные сени.

— Ну чо за паника? — спросил недовольно.

— Леха, такое дело… Ты мне скажи, собирается ли Костя в полночь к Степке Сидорову, аль в друго место сходку перенесли?

— А чо ето ты выспрашивать? — подозрительно придвинулся к Яшке Сарсатский. — Кто брякнул? По-моему, тебя туда не приглашали…

— Кто брякнул, не знаю, но брякнули, тока не мне. Тут дело вот в чем. Угрозыску про сход известно…

— Ты чо несешь?! — Алеха схватил Яшку за грудки.

— Говорю тебе! Истинный крест!

— А ты откуда узнал?

— Лукьянова с совещания сопровождал, с полчаса как в угрозыске закончилось. Операцию наметили! У Сидорки всех заарестовать! Окружают к полуночи дом всеми силами. И нам Тимофей наказал быть, тебе и мине, вместе с Шуркой Милославским…

— Во сколь сбор объявил?

— В одиннадцать, в участке. Наказал мне, что операция секретная, поэтому вам ничево не объявлять…

— Но мы-то — могила! — засмеялся негромко Сарсатский, но тут же смешок оборвал. — Ты, Яха, проскачи до Гроховских, Мишку предупреди, чтоб не сунулся к Степке. Пущай двигает до Попикова, предупредит Костю, а потом сыщет Харбинца, на Набережной, в доме Пустоволовой, тоже предупредить надобно. А я — по остальным пробегусь, пока время есть… Потом, Яха, слетай к Якубченкам в Кенон, тоже извещались нащет схода… Кстати, Костя могет и у них оказаться, тагды все ему обстоятельно обскажи!..

Владимир Иванович Якубченко, невысокий жилистый мужик пятидесяти пяти лет, старший из братьев, хорошо известных в селе Кенон, биографию имел богатую. В 1901 году за убийство спиртовоза присужден был к бессрочной каторге, которой отбыл четырнадцать годков, а когда вернулся домой, в 1915 году, то снова связался с контрабандистами, познакомился с Ленковым.

Хорошо знал, по тем же делишкам, и Цупко. Когда тот в 1917 году вернулся с Сахалина, сошелся с ним через Костю. В восемнадцатом был снова арестован при убийстве цыгана, но обвинили лишь в неоказании потерпевшему помощи, поэтому долго в тюрьме не засиделся, вскоре продолжил привоз контрабанды.

Ленков довольно часто в период с 1915 по 1917 год обитался в доме братьев Якубченко в Кеноне, так что жителям этого небольшого села молодой и удачливый спиртовоз и конокрад довольно примелькался. У кенонцев не пакостил, наоборот, всегда у него разжиться спиртишком возможность имелась. Нередко бывал Костя у Якубченко и потом, особенно во второй половине двадцать первого года зачастил.

Вот и нынче, как и предполагал Алеха, Яшка застал Костю у Якубченко. Пили чай с творожными шаньгами, печь которые Маланья Якубченко, жена младшего из братьев, была большая мастерица.

Однако у Кости и обоих братьев мигом охота на шаньги прошла, стоило Яшке выдать скверную новость насчет предстоящего схода. Яшка видел, как побледнел Ленков. Но на мгновение, не больше.

— А што, субчики-чубчики, может, вдарим по фараонам всей кодлой? — откинулся Костя к стене, развалясь на широкой лавке, застеленной связанной из лоскутов дорожкой. — Силы у нас много, стволов хватает. Они — Сидоркин дом в кольцо, а мы им — в спины!

— Откуда известно, сколь они штыков привлекут для налета! — вздохнул Якубченко-старший. — Понятное дело, что мильтонов там тьма будет…

— И мы тьму соберем!

— На милицию, Костя, в лоб лезть не надо. Волну подымем, и, к примеру, кровью умоем угрозыск, а опосля? У властей штыков!..

— Пошутил я, нешто не поняли? — Костя плеснул в стакан самогонки, залпом выпил. — С другой стороны зайдем. Покуда они портновский дом будут окружать, мы пару китайских фанз дернем! А?

— От! Це дило! — подал наконец голос и Якубченко-младший.

2

Без четверти одиннадцать Гаврилов, Сарсатский и Милославский уже маялись в участке, с тревогой ожидая начальника. Вполне могло оказаться, что кого-то из участников схода предупреждение не нашло — могут и влипнуть при заварушке. Хотя, с другой стороны, Алеха в отношении главного подозреваемого милицией — Сидорова, все проделал с изюминкой: никто взрослый предупредить Степана не сунулся, Алеха туда паренька малолетнего — притуповского Ваньку заслал, всучив ему для маскировки старые брюки, якобы для перешива.

Кузьмича, — не ведая, что вся волна пошла оттуда, — предупредили обычным порядком. Вечерняя темень сослужила плохую службу наблюдателям из милиции — они не засекли появление у Кузьмича курьера, пришедшего и ушедшего задами.

Лукьянов прибыл в участок пять минут двенадцатого, построил милиционеров, определил восемь человек для участия в оцеплении дома портного. Как и обещал, в список попала и пресловутая троица оборотней.

Через несколько минут группа милиционеров на рысях пошла к месту операции.

За квартал спешились, вскоре наткнулись на милиционеров Тряскина, стали разворачивать полукольцо, охватывая квартал с двух улиц. К дому Сидорова подбирались как можно тише, но вскоре местные собаки подняли такой шум, что группе Тряскина пришлось рывком влететь во двор портновского дома, где тоже сотрясал цепь здоровенный и горластый пес.

На глазах у милиционеров в доме засветили лампу, свет замерцал сквозь щель в неплотно пригнанных ставнях.

— Хозяин! — звонко крикнул Тряскин. — Выходи! Милиция!

Скрипнула внутренняя дверь.

— Чичас, чичас! — раздался из сеней совершенно не сонный голос. Загремел крюк на входной двери, она бесшумно отворилась, тускло блестнув в свете лампы, которую Сидоров держал в правой руке чуть наотлет, крашенной суриком внутренней поверхностью.

— Фамилия?! — рявкнул Тряскин.

— Сидоров, — с готовностью ответил хозяин дома. — Сидоров Степан Васильев сын…

Подошедшему Фоменко послышалась в голосе портного издевка. Может, Дмитрию Ивановичу это и показалось, но что Сидоров держался уверенно, без трясучки, — было видно яснее ясного.

— Так вот, гражданин Сидоров, имеем намерение произвести осмотр дома и двора на предмет обнаружения посторонних лиц! — громко объявил Тряскин.

— Батюшки-святки! — всплеснул руками Сидоров. — Какие посторонние?! Один, аки перст! Супруженница и та с детями в другом месте… Конешно, ежели таковая необходимость имеется, — пожалте! Проходите, не стесняйтесь, глазами своими удостоверьтесь, что ни души… Амбар, баньку осмотрите — а как и спрятался там какой-нибудь фулюган! Чичас времечко-то — ой-е-ей! Столь лихого люда по городу шастает!..

Сидоров откровенно издевался.

Дмитрий Иванович понял, что в доме у него действительно никого нет, и они не ошиблись. Тот самый это Степан, о нем речь и шла! И веселился, издевался он над милиционерами сейчас потому, что был предупрежден, как были предупреждены, заведомо узнали о готовящейся операции угрозыска и остальные бандиты. Сообщил кто-то ленковцам из своих, скрипнул зубами Фоменко, кто-то их предостерег.

— Тряскин! — подозвал он к себе начальника участка. — Осмотр проводите… Но, видимо, — мартышкин труд. Перед Сидоровым придется извиняться…

— Это я уже понял, — ответил сумрачный Тряскин, размышляющий, скорее всего, над тем же, что и Фоменко. Начучастка глухо выругался и вернулся к крыльцу. — Пройдемте, гражданин, в дом…

К Фоменко, вышедшему из ворот, подъехал на шумно фыркающем коне Лукьянов.

— Какие будут указания, товарищ начальник?

— Сворачиваемся. Людей распустите по домам.

— Выходит, ошибочка вышла?

— Да нет… Впрочем, может, и так.

— О-хо-хо… — по-бабьи протяжно охнул Лукьянов, что совершенно не вязалось с его боевым обликом и неприятно воспринялось Дмитрием Ивановичем. — Видать, у этого Ленкова всюду уши и глаза… Ловок, варнак каторжный!

— Насколько мне известно, каторги он не нюхал, а контрабандист был ушлый. Но в сегодняшнем срыве не это главное. Предупреждены бандиты оказались…

— Кем?

— Кабы знать…

— А ежели тряхнуть того хитреца, из-за которого каша заварилась?

— Спросить — спросим, только мало что это даст…

— А я бы ему наган в зубы! По законам революционного времени!..

— Закон, товарищ Лукьянов, во все времена — закон. Без скидки на время. А беззаконие — всегда беззаконие, хоть революционное, хоть какое… Командуйте своим по домам, чего людей понапрасну морозить…

Понурый Баташев молча ехал рядом с Фоменко. Позади сопел злой и замерзший Бойцов, чуть поодаль трусили в таком же гнетущем молчании остальные сотрудники. Трудно было отрешиться от мысли, что сработали вхолостую. Морозная дымка окутывала темные улицы, холод щипал за щеки и нос, забирался под одежду…

— Похвально, похвально, — причмокнул Бизин, выслушав рассказ Ленкова, как споро были предупреждены участники схода, как несолоно хлебавши, с извинениями покинули дом Сидорова милиционеры. — Вот тебе, Костя, и значимость иметь своих людей в милицейских рядах. Но обрати-ка внимание на одно, как думается, существенное обстоятельство во всей этой истории. Помнишь, говорил тебе, что с рядового милиционера навар в нашем деле невелик? Убедился? Говорливым оказался начальничек Лукьянов! Так? А ежели бы он своим языком не тренькнул?

— Да уж… — покачал головой Ленков, представив, как накрывает их всех милиция в портновском доме. — Сплюнь три раза через левое плечо! Амбец бы вышел полный!

— То-то и оно! Берите этого милицейского начальничка Лукьянова в оборот! Давно пора! Не забыл, что мы с тобой насчет заручения Алехи накумекали?

— Но… Чо жа! Заделам в лучшем виде! — заржал Костя, стараясь через показную веселость унять страх, пробирающий внутри после чуть не случившегося обвала.

— Не веселись раньше времени, Константин! — строго прервал Бизин. — Ты и о том покумекай, как это милиции про сходку вашу стало известно. Иль они уже своего человечка заслали к вам, иль болтунов среди людишек твоих развелось, что тараканов!..

Утром следующего дня со слащавой улыбочкой подкатился к своему начальнику милиционер Сарсатский.

— Тимофей Лукич! Не побрезговайте приглашеньицем! Жениться надумал…

— Да ты что?! — расплылся довольный Лукьянов.

— По-людски жа хочется!

— Но, и на ком глаз остановил?

— Есть одна зазноба, Анна Романовна, Нюра…

— С большим удовольствием, Ляксей, принимаю твое приглашение! — торжественно произнес Лукьянов, польщенный вниманием и уважительностью подчиненного. — Когда это будет, где?

— На пятое января собираемся. Специально дом сняли попросторнее, в Кузнечных рядах, на углу Набережной и второй Кузнечной, Прасковьи Прохоровой владение.

— Так это у вас помолвка?

— Ага. Только Нюра веры католической, потому по ихнему обряду называют зарученьем…

— Что в лоб, что — по лбу! — засмеялся Лукьянов. — Гостей, стало быть, много ждете?

— Человек под тридцать…

— Размах! — с удивленным восхищением покачал головой Лукьянов. — А что за народ?

— Так наши во первую очередь. Шурка Милославский, Яшка Гаврилов… Родня потом…

— Буду! — поднялся Лукьянов. — Спасибо, брат, за приглашение…

3

Ленков и Бориска Багров крепко осели на квартире у Попикова. Но Костя нервничал. Выправленные ему Попиковым документы носили временный характер. На второй день нового, 1922 года Попиков собрался в поездку до Борзи. Там у него был один знакомый писарь в штабе воинской части. Бравого «военного» требовалось легализовать по всей форме.

Проводив сожителя на поезд, розовощекая от мороза Шурочка вернулась веселой и игривой, быстро накормила и уложила спать падчерицу, а сама села у зеркала, медленно расчесывая длинные пышные волосы.

Ей мечталось о привлекательном и молодом кавалере, который кружил бы ее, подхватив на руки, дарил золотые с камушком сережки, страстно ласкал-миловал… В пылком воображении облик такого кавалера приобретал реальные черты.

В темное окно постучали, к стеклу приблизилось широкоскулое лицо младшего из постояльцев — неулыбчивого и страсть как жадного до еды Бориски. Он мотнул головой, мол, давай, отпирай.

Шурочка, набросив меховую душегрейку, ленивой кошкой проплыла в сени. Откинула на входной двери кованый крюк. В проеме возник Бориска, зарыскал глазами по темным сеням.

— Дома кто есть?

— Ага, мы с Маняткой да домовой! — Шурочку смешила эта вечная осторожность постояльцев.

Бориска обернулся в темень улицы и, вложив два пальца в рот, негромко свистнул.

— Входи ты, ли чо ли! — рассердилась Шурочка, зябко кутаясь в душегрейку. — Не лето на дворе! Ишь, мороза напустил!

Из темноты неслышно возник Ленков.

— Ой, Константин Степанович, напугали! — тут же сменила тон хозяйка, залилась колокольчиком. — Припозднились нынче, милости прошу!

— Уехал супруженик? — спросил Костя, проходя в дом.

— Проводила…

— Хорошо, — отрывисто бросил Ленков и ткнул полушубок на крюк вешалки. Завернувшийся наизнанку полушубок обнажил прямоугольный мешочек кармана, в котором явственно обрисовывался оттягивающий его револьвер.

Проследив за взглядом молодицы, Ленков пояснил:

— От лихого люда так сподручнее.

Шурочка понимающе закивала головой. На мгновение пришла странная мысль: почему-то у квартирантов постоянно служба ночью, да и днем, отоспавшись, исчезают неизвестно куда, а еще приводят порой таких подозрительных знакомых, что даже неприятно от их угрюмых и тяжелых взглядов. Липкие взгляды, страшные.

— Ты бы нам, хозяюшка, поужинать накрыла, — мягко попросил Костя.

Шурочка тотчас бросилась собирать на стол, — в печи томился чугунок наваристого борща и тушеное мясо с картошкой. Для таинственного и привлекательного постояльца Ситникова не жалела всех своих кулинарных талантов.

— Присаживайся с нами, — пригласил Костя, откупоривая заиндевевшую с мороза бутылку китайской водки.

— Что вы, я же не употребляю, — зарделась Шурочка.

— Но-о… — покровительственно протянул под Борискино гыгыканье Костя. — Как без хозяйки-то?

— Разве что капельку, за компанию…

— А лучше за близкое знакомство, — нагнулся к ней Костя, нагло улыбаясь. Куда и делась недавняя оторопь от знакомства с молодой хозяйкой!

Шурочка потупила глаза, взяла рюмочку за ножку двумя пальчиками, поднеся к губам, сморщилась, но храбро, закрыв глаза, выпила. И закашлялась!

— Ничо, перва колом, зато втора — соколом! — Костя легенько похлопал ее по спине, больше гладя.

Бориска, видя Костину заботу, скривился в ухмылке, но Ленков так зыркнул на него глазами, что Багров уткнулся в миску и заработал ложкой, как заведенный. Умел три объемных черпака борща, заел его миской тушеного мяса, не забывая поднимать с Костей стопки, потом выцедил большую фаянсовую кружку чая вприкуску. Отрыгивая, вылез из-за стола, пьяно буркнув, что пошел спать.

А Костя себе и Шурочке еще по рюмочке наливает…

Долго они засиделись. Бориска думал, что уснет сразу, но сон не шел. Любопытство одолевало, прислушивался. А Костя чего-то там буркотил хозяйке, она отвечала почти беззвучным смешком, потом покатилась по полу миска, а Шурочка злым шепотом заявила:

— Фу, от тебя воняет, ты сначала в баню сходи, а потом ко мне лезь!

Бориска услышал, как, вбивая в половицы ноги, Костя кинулся в сени. Его долго не было, дважды через дверную занавесь в комнату, крадучи, заглядывала хозяйка, удостоверяясь, спит ли он, Бориска. Он уже падал в черную яму, когда бухнула дверь, и послышался голос Кости:

— Как наказывала, любушка… Чево ж ты мне «С легким паром!» не говоришь?!

Шурочка тихонько прыснула, чтобы тут же задохнуться в объятьях молодого и привлекательного кавалера, сгорающего от страсти… Но больше Бориска ничего не услыхал — сон свое взял.

Он не проснулся и тогда, когда обезумевшая от мужской силы Шурочка взвыла по-звериному, вцепившись своими коготками в мускулистые плечи Кости…

В дальнейшем они Бориски особо не стеснялись. Он сам уходил ночевать в теплую баню, где, шаря у себя в штанах, цепенел, представляя белое роскошное тело молодой хозяйки, которое сейчас тискает и мнет Костя.

Утром жадно выискивал на лице, шее, оголенных до локтей руках Шурочки следы очередной бурной ночи, но, кроме накусанных ярких губ молодицы, ничего не мог узреть. Глядя на его томления, Ленков смеялся и перемигивался с Шурочкой.

Поздним вечером четвертого января, когда Бориска отчаевничал и, захватив подушку, отправился на ночевку в баньку, появился озабоченный Харбинец. Столкнулись на крыльце.

— Где Костя? — не здороваясь, спросил Харбинец у Бориски.

— Вона, в избе, милуется! — зло ответил Багров, перехватывая подушку.

— Па-а-нятно! — ухмыльнулся Харбинец. — Однако придется потревожить твово атамана! А то останется без войска!

— Ты чо это, чо? — обеспокоился Бориска.

— Чо-чо, хрен тебе через плечо! — огрызнулся Харбинец и шагнул в сени. Бориска поспешил следом, кинув подушку на кадку с квашеной капустой.

— Здорово, Костя, — буркнул с порога незваный гость. — Разговор есть.

— Присаживайтесь к столу, не знаю, как вас звать-величать! — пропела, скрывая смущение, Шурочка. — Чаю с пирогами отведайте…

— Ты, это, пойди ребенка попроведуй, — поспешил отослать хозяйку в дальнюю комнату Ленков, видя, что Харбинец посмотрел на нее изподлобья, к столу не шагнув.

Шурочка оскорбленно удалилась, нарочито покачивая стройными бедрами.

— В избе не будем, — сказал Харбинец. — Пойдем, поговорим на улицу.

— Чо мерзнуть-то? — лениво протянул Ленков.

— Щас вспотеешь! — зло бросил Харбинец. — Пошли!

Ленков накинул полушубок, жестом приказал Бориске остаться. Вдвоем с Харбинцем они направились в баньку, там сели рядом на узкую лавочку у теплой печи.

— Ну, давай, выкладывай свои страсти, — насмешливо бросил Ленков, еще не отойдя от предвкушения того, что у них с Шурочкой следовало после вечернего застольного разговорчика.

— Ты, паря, не веселись, а задумайся. Тебе така фамилия — Калашников ничево не навевает?.. По Маньчжурии, к примеру?

— Калашников, Калашников… Ха! Как же! Калач! Тот еще прохиндей! Сколь крови, гад, выпил, мать его! — Ленков смачно выругался, нашарил в кармане коробку папирос, чиркнул спичкой, жадно затягиваясь. — А ты это к чему его вспомнил? Ну, чего надыбал?

— В Читу он приперся, нас нашаривает! А тут о нем многие наслышаны. Авторитет среди братии имеет по всему Дальнему Востоку! У спиртовозов маньчжурских он завсегда был в почете…

— Чо ты мне его нахваливаешь! Аблокат выискался! — Костя яростно зачесал в затылке. — Сведенья, что в Чите он, от кого? Верняк?

— Старого приятеля я встретил. Говорил тебе — Хряка. Вместе парились во владивостокской тюрьме. Мужик надежный. Тоже по контрабанде в Приморье ударял. Так вот, он седня Калача в городе узрел. А как мне сказал про это, так я сразу среди люда понюхал. Так и есть!

— Эта падла нам вечно дорогу перебегала, самый дешевый спирт у китаез гуртом скупал, сука, из-под носа уводил! Неспроста нагрянул, гад! — Ленков яростно ткнул окурком в лавку, рассыпая искры.

— Знамо дело. Подгребет под себя людишек… Представляется мне, Костя, што есть у него намеренье снова тебе дорожку перебежать! Идет базар, што Калач слух распускает, мол, не стало фарту у Ленкова…

— Убью суконца!

— Не распаляйся ты! Слухай! Што последний месяц стрижете тока торговцев по мелочи — факт. Вот по осени погуляли — куды с добром ноне-то!.. А как Калач провернет такое дельце, да ишшо у тебя под носом, што тебе, Костя, как атаману, и ловить будет неча? Он, сам знать, мастак на такое. А людишки фартовых любят…

— А чо это ты так за меня радеешь, а, дядя? — подозрительно поглядел на Харбинца Ленков, затягиваясь новой папиросой.

— А мне тожа ни к чаму такой орелик! И по Маньчжурии с Приморьем у меня с Калачом свои счеты! — зло рубанул рукой Харбинец.

— Ага! Значит-ца, будем думку думать, — сказал Костя, открывая печную дверцу и бросая на мерцающие угли потухший папиросный окурок. — Надо Бориске сказать, штоб сначала угли выгреб, а потом спать заваливался, а то, неровен час, угорит.

— Ты бы, это… Костя, с попиковской бабой, тово…

— Слушай ты, дядя! — Ленков схватил Харбинца за грудки, тяжело и зло задышал в лицо. — Не твово ума дело! Понял? Сам разберусь, ежели надо будет!

4

Известию о появлении серьезного конкурента предшествовало вот что.

Утром второго января, хмурый после ночной неудачи Фоменко собрал в своем кабинете помощников и старших агентов.

— Опростоволосились ночью мы крепко, — начал он без всяких вступлений. — Причина, думается, одна. Длинные наши языки. Произошло то, что хуже всего. Из-за нашей болтливости случилась утечка секретных сведений об операции. И — ничего другого. Если, конечно, не предположить более худшего — предательства в наших милицейских рядах!

Он медленно обвел глазами притихших сотрудников.

— Я не думаю, что такое возможно у нас, в угрозыске. Все вы в достаточной степени нагляделись уже на бандитское зло. Но мы с вами работали и будем работать в тесной связи с остальными милицейскими силами. За десятки сотрудников городской и уездной милиций я ручаться не могу, хотя и там абсолютное большинство — честные и преданные делу люди! Страшит другое. Знаю и в нашей среде товарищей, у которых бдительности меньше, чем хвастовства о принадлежности к розыску. Иного так и тянет побравировать своей осведомленностью! Да еще если под бутылочку!

Фоменко замолчал. Налил воды из графина, но пить не стал, отодвинул стакан.

— За прошедшие полмесяца практически ко всем я пригляделся. Считаю, что коллектив у нас имеется, толк из него вполне может выйти. Никого разгонять не собираюсь. Будем работать! Но работать будем в соответствии с моими требованиями. А они таковы. Первое. Каждому надо учиться нашей сыскной специальности. Будем приглашать людей знающих и учиться у них. Да! У представителей старого угрозыска. Думаю, что и товарищ Сметанин свою лепту внесет. Преступника, а тем более, если он объединился с другими в шайку и поставил цель грабить, нам в руки не попадаясь, — такого нахрапом не возьмешь! Теперь второе. Это — дисциплина и ответственность. Не забывать, где мы работаем и кто мы есть. Поэтому в наших рядах расхлябанности, разгильдяйству, пьянству места быть не может! Осмотрительность и бдительность! Ни один наш секрет, ни одна наша задумка не должны быть известны кому-либо, кроме нас самих. Ночная неудача — яркое свидетельство нашей болтливости и беспечности. А ведь мы с вами еще никого не победили! Бьем по хвостам, задерживаем мелкоту, а попадается кто-то покрупнее — уходит, товарищи! Уходит! Что же за дыры в наших сетях?! И не всегда это можно отнести на человеческую беспечность, усталость, потерю бдительности. Поэтому третье мое требование — самое главное. Честность и неподкупность! Мелкие поборы тоже сюда входят, как и самочинные обыски. Поэтому попрошу это помнить постоянно. Липкому на руку, как бы тяжело нам ни приходилось, в наших рядах места нет! По малейшему факту буду передавать дело в Нарполитсуд.

Фоменко обвел глазами подчиненных.

— Теперь о конкретном порядке. Учебные занятия вводим еженедельно по пятницам. Товарищ Сметанин — ответственный. Упорядочим дежурства, чтобы в этой роли побывал каждый, умел оценивать обстановку в городе, быстро реагировать на происшествия. И чтобы при нем постоянно находилась в готовности группа. Утром в девять часов — развод, знакомство с обстановкой. Вечером, скажем, в восемь, — вечерняя поверка, доклады о проделанном за день. Ввожу систему приказов — о заступлении на дежурство, о поручениях по очередному делу, по оприходованию вещественных доказательств, их учету и так далее. Отпуска будем предоставлять по графику, с учетом нагрузки и заслуг товарища, его дисциплинированности. Поэтому, еще раз попрошу — подтянуться! Мы с вами олицетворяем власть. По нам, по нашему виду народ судит о том, что за порядок в Республике. Думаю, это понятно каждому.

Фоменко достал большой и чистый платок, вытер бисеринки пота на залысинах, аккуратно сложил и убрал платок в карман. В кабинете звенела тишина.

— Приуныли вижу? — негромко засмеялся Фоменко. — Ничего. Как говорил непобедимый русский полководец Александр Васильевич Суворов: тяжело в ученьи — легко в бою! И мы, учась и подтягиваясь, всю уголовную нечисть победим! А ее еще, братцы, много вокруг. И не убывает никак пока эта волчья свора, наоборот — пополняется!

Дмитрий Иванович пододвинул к себе сколотые листы голубоватой рисовой бумага, к последнему из которых был подколот узкий и длинный конверт с массой фиолетовых, красных и черных штемпелей.

— Вот, товарищи, интересное письмо получил из-за кордона начальник гормилиции товарищ Сержант. Передал мне, чтобы вас ознакомить. А письмо это от начальника Харбинской городской стражи управления дороги общества Восточно-Китайской жэ дэ. Отправлено двадцать шестого декабря года. Послушайте внимательно.

«Арестантское. ЭКСТРЕННО.

Господину начальнику Читинской городской милиции.

На днях из Харбина в сторону Читы выехал с двумя своими товарищами известный международный вор-рецидивист Калашников Андрей Архипович по кличке „Калач“. Являясь крупным авторитетом в преступном мире, он не брезгует ничем, способен и на прихватку. В прошлом был выслан из Никольск-Уссурийска и Владивостока на Сахалин в 1918 гаду, но, прожив там зиму, возвратился на материк, перебрался в Китай и за последнее время в Харбине проявил большую деятельность по совершенствованию преступлений. Однако накрыть его с доказательствами и возбудить уголовное дело не представилось возможным ввиду усовершенствований им всех приемов техники при совершении преступлений и заметания после таковых следов.

Сообщая для сведения и принятия соответствующих мер на случай появления Калашникова в Чите, хотел бы просить повернуть дело так, чтобы предупредить возвращение его как порочного и преступного элемента в полосу отчуждения дороги.

Приметы указанного вора-рецидивиста: лет 29, рост 2 аршина 9 вершков, лицо чистое, глаза серые, нос обыкновенный, волосы, брови, усы русые.

О последующем распоряжении благоволите меня уведомить.

Начальник городской стражи…»

Фоменко положил письмо на стол, разглаживая листы ладонью.

— Какие будут сужденья? Знаком кому этот Калашников-Калач? Нет? Ну вот, новогодний гостинец… Поэтому попрошу приметы довести до младших агентов. В участках милиции и на железной дороге сотрудники извещены, хотя, конечно, приметы куцые. Вопросы ко мне? Хорошо, все свободны, только попрошу товарищей Баташева и Бойцова задержаться.

Когда старшие агенты покинули кабинет, шумно переговариваясь и гремя стульями, Фоменко жестом подозвал Баташева и Бойцова поближе.

— Михаил, подай об этом Калашникове весточку Покидаеву. Пусть раззудит Харбинца, дескать, конкурент появился.

— Думаете, Дмитрий Иванович, что он в Чите появится?

— Уверен, что он уже здесь. И выходы на местную уголовщину будет искать прежде всего среди тех, кто завязан на маньчжурскую контрабанду. Если уже не нашел… Вот, что, Миша… Сегодня же свяжись с Северьяном. О Калашникове пусть расскажет Харбинцу, это веса Северьяну добавит. А там поглядим, как этого международного «деятеля» прищучить. А может, и Ленкова через него достанем.

Дмитрий Иванович помолчал. Потом внимательно поглядел на помощников.

— Что думаете по поводу ночной неудачи? Где мы промахнулись?

— Я не знаю, Дмитрий Иванович, — осторожно начал Бойцов, — но перебрал всех. И вот что подметил. Сомнение у меня вызывает начальник пятого уездного участка…

— Тимофей Лукьянов? Да ты чо! — вскинулся Баташев.

— Погоди, Миша, — остановил помощника Фоменко. — А почему ты, Иван Иванович, так решил?

— Да я не решил, Дмитрий Иванович, — потупился Бойцов. — Просто странное дело получается. Посудите сами. В начале ноября вокруг этого портного Сидорова шуму было — выше крыши. Зацапали там тех еще гавриков! По всем раскладам — нет дыма без огня. И уж где-где, а в участке этот Сидоров на заметке должен быть, в поле, так сказать, зрения. В общем, в черном списке, образно говоря. А он в пятом участке навроде собственного портного, — вчера его умение, ишь как Лукьянов нахваливал…

— Ты считаешь, что он предупредил портного? — быстро спросил Баташев.

— А чем черт не шутит…

— Исключено! — категорически отрезал Баташев. — За домом велось наблюдение. Ни души! И потом… Лукьянов — честно и храбро воевал…

— И Ленков в партизанах храбрецом был! А у сидоровского дома могли и проглядеть! Тогда у Кровяковых тоже вроде бы в курсе были…

— Вот что, спорщики, — сказал Фоменко. — Так понимаю, Иван Иванович, что в словах твоих больше предположения, а конкретных фактов нет. Так?

— Согласен, Дмитрий Иванович, — нехотя проговорил Бойцов.

— А еще в тебе неудача сегодняшняя говорит. Давай-ка, дорогой мой Иван Иванович, детально с организацией наших действий разберемся, а не будем в первую голову искать виноватого. Ты сам-то, понимаешь, серьезность таких обвинений? Их на эмоциях категорически нельзя строить. Напрасное подозрение на человека наводить ни к чему. Правильно, что не забываете о его партизанских заслугах, действительно жизни своей он за народное дело не щадил. Никакого человека, друзья мои, нельзя чохом из белого в черное перекрашивать. Поэтому, еще раз попрошу — аккуратнее, Иван Иванович. Приглядываться — приглядывайся. Бдительность нам только на пользу. Но к такому разговору мы можем вернуться, когда будут факты. Боюсь, что неудачи наши от другого. Нет настоящей боевой товарищеской сплоченности. Кто в лес, кто по дрова. Мы свою линию ведем, уездные товарищи — свою, в областном управлении — по-своему заворачивают, а что нас завтра обяжет Минвнудел — только ему и известно. Совещаний полно, а практического толку — с гулькин нос! Вот и давайте-ка, хоть сами поскрупулезнее будем. Договорились, Иван Иванович? Хорошо, тогда все, за дело. Миша, задержись.

Когда Бойцов вышел, Фоменко пододвинул Баташеву стопку чистой бумаги.

— А для тебя, Михаил, есть работа по сегодняшнему совещанию с сотрудниками. Бери-ка, бумагу, сочиним письмо Главному правительственному инспектору товарищу Колесниченко и начальнику городской милиции, Вячеславу Евстафьевичу Сержанту. Пиши.

Фоменко заходил по кабинету, диктуя Баташеву.

— На сегодняшний день работа уголовного розыска остается малорезультативной, за исключением повышения некоторых показателей по пресечению контрабанды, опиокурения, проституции и кражи скота. Серьезно беспокоит как нас, так и особенно население, порядок в городе. О достаточной защите людей от бандитских посягательств пока говорить не приходится. Преступники наглеют и творят, что им вздумается. Как, Михаил, успеваешь? Хорошо. Дальше.

В связи с изложенным выше, считаю полезным и необходимым сделать следующее.

Первое: организовать силами милиции всех городских участков и уголовного розыска ежевечерние выходы мелкими группами в людные места, а также в места въездов и выездов, с целью предотвращения разбойных нападений и грабежей. Здесь неминуемы вооруженные стычки. Важно и то, что такими действиями мы должны взять живьем отдельных бандитов и выйти на главарей.

Второе: для быстрого реагирования на происшествия и раскрытия опасных преступлений по горячим следам надо подключить конный полуэскадрон городской милиции.

Третье: организовать более тесное взаимодействие с железнодорожной и Читинской уездной милицией, ибо участились случаи преступных проявлений на трактах, ведущих в Читу, в пригородных поселках и на станциях.

Четвертое: по линии уголовного розыска, с вашего согласия и разрешения, в целях поднятия дисциплины среди своих сотрудников ввести утренние и вечерние явки как старших, так и младших агентов угрозыска с отметкой в журнале. Организовать круглосуточное дежурство в здании уголовного розыска в составе: старшего агента и двух младших. Считаю, что это будет хорошей учебой и практикой для последних.

Особого рассмотрения требует работа с подсобными лицами, до настоящего времени крайне запущенная. Разве можно мириться с тем, что с помощью негласной агентуры мы раскрываем самый мизер преступлений, причем больше по мелочам. Считаю, что в этом плане — непочатый край работы. В целях ее активизации предпринял одну операцию, подробности которой, при вашем распоряжении, доложу лично. Однако по первоначально полученным сведениям, в Чите действует довольно многочисленная шайка уголовных преступников, связанная круговой порукой и железной дисциплиной. Это находит свое достоверное подтверждение. На днях в проруби реки Читинки обнаружен замотанный в рогожу труп мужчины средних лет, опознанный как один из братьев Хабировых, проживающих в Кузнечных рядах. По имеющимся сведениям, с ним расправились на сходке, как с провинившимся членом шайки и в устрашение другим бандитам.

Достоверно известно и то, что указанную уголовную шайку возглавляет Константин Ленков, ранее о котором имелись сведения как о контрабандисте-спиртовозе с дореволюционным стажем, главаре группы налетчиков, совершивших ограбление крестьян на Кадалинском зимовье. Вместе с тем имеются сведения, что в годы Гражданской войны партизанил в верховьях Ингоды…

Дмитрий Иванович замолк, глядя, как быстро, старательно, даже высунув кончик языка, Баташев строчит за ним.

— Достаточно, остальное доложу устно. Отпечатай, Миша, два экземпляра за моей подписью — для Колесниченко и Сержанта. Потом я подпишу и отправим с курьером-секретчиком…

Дмитрий Иванович не ошибся в отношении Калашникова. Экстренное письмо начальника Харбинской городской стражи все-таки довольно долго добиралось до столицы ДВР. Приобретший «международную» известность Калач действительно ломанулся из Маньчжурии от наседающих на пятки китайских властей. До этого, достаточно наследив в Квантунге и Северной Маньчжурии, а еще раньше — в Приморье, Калашников и кучка его подручных активно орудовали в полосе отчуждения Китайско-Восточной железной дороги. Имея незаурядные навыки «медвежатника», Калач успешно бомбил сейфы и железные ящики с юанями и золотой монетой. К поспешным налетам не склонялся, практиковал предварительное изучение подходов и отходов от объекта преступления, старался работать без шума. Однако сколько веревочке не виться…

Китайской полиции удалось арестовать четверых сообщников Калача, но он не с двумя, как сообщалось в письме-ориентировке из Харбина, а с одним, самым ловким — Макаром Елистратенко-Блистратовым, бежал и довольно быстро добрался до Читы. Здесь Калашников отыскал старого знакомца — Пашку Петрова. Тот удачно залез на службу в городскую милицию, но продолжал втихомолку водить давнюю дружбу с темными личностями, которые в свое время терлись по грабежам с Кирькой Гутаревым.

Калашников и Елистратенко-Блистратов осели в доме Петрова, за несколько дней довольно основательно напитались новостями про расклад сил среди читинской уголовной братии. Тертый Калач, как он и сам любил каламбурить, очень быстро вынес из рассказов Петрова, что новоиспеченный атаман бывших гутаревцев Костя Ленков явно был Гутареву соперником, но оказался соперником удачливым и хватким, цепким на власть.

Судя по тому, как молодой атаман слопал Кирьку, местной уголовной публике предъявиться надобно эффектно. Иначе у молодого и раннего шишку не перехватить. Это Калач хорошо понимал. Надобно громкое дело. А еще — присовокупить бы к фарту и прошлые заслуги. Кабы здесь, в Чите, какой-нибудь человечек обнаружился, знающий его, Калача, но по Приморью и китайским делишкам. Да и расписал бы местным славную и впечатляющую воровскую «родословную» Калача. Иначе прищемить хвост атаману Коське непросто, а надо. Не привык он, Андрей Архипыч Калашников, в пристяжке ходить, да еще под каким-то молокососом!

Пашка Петров для хорошего «звона» не годился — он с ленковцами не знался, работал в одиночку, на мелких кражах из частного сектора — лазил по пустым в дневное время домам и квартирам. Но Пашка навел Калача на некого Северьяна-Хряка, недавно появившегося в Чите, по слухам, из Приморья. А Хряка, сообщил Пашка, признал и Харбинец.

При упоминании Харбинца Калашников еще больше уверился в необходимости громкого дела. Покупая и добывая другими способами в Маньчжурии спирт на контрабанду, он, Калач, не один раз обходил этого Харбинца по кривой. Потому и тут его надо заткнуть за пояс!

Компания для дела сколачивалась — было бы дело!

Петров привел Николая Андреева, уже показавшего себя в грабеже на Старом базаре, наконец познакомил Калашникова с уцелевшими после гутаревского разгрома двумя его подручными — Игнатием Кровницким и Вовкой Журомским, которого Гутарев в свое время пригрел после побега из Верхнеудинской тюрьмы, куда Журомского затолкали за совершенные им на поселении преступления.

При помощи последних Калач разыскал Хряка. Без обиняков предложил ему «сказать слово» за него на сходе, заключив нехитрую сделку — Хряк подтвердит его, Калача, приморские подвиги, а Калач своим весом укрепит авторитет новичка.

Северьян помялся для вида и согласился. Кое-что знал о существующей неприязни между Калачом, с одной стороны, и Ленковым и Харбинцем — с другой. На этом можно было сыграть. Во-первых, укрепить свою воровскую легенду, во-вторых, прочно войти Ленкову в доверие, предложив ему опасного конкурента устранить — спалить на гиблом деле.

Северьяну Покидаеву — Хряку решение о такой комбинации пришлось принимать самостоятельно, но он особо не волновался. Условленным днем связи с Баташевым была пятница — 6 января, то есть послезавтра. К тому времени вся комбинация только-только закрутится, еще будет можно внести поправки.

Откуда было знать Северьяну, что одна, но роковая, поправка уже внесена. И не в оперативную задумку, а в его молодую судьбу.

Глава двадцатая

1

Пятого января хлопоты начались с раннего утра.

Нюрка Тайнишек появилась в доме, снятом для гулянки по случаю заручения, вместе с двумя помощницами — дородной женщиной сорока с лишним лет Дарьей Пантелеймоновной и ее племянницей Мотей. Их в помощь Нюрке доставил из села Кенон Яшка Гаврилов. В кошевке они привезли полмешка рыбы, стегно свинины, ведро пельменей, еще кое-что по мелочи. От самой Тайнишек Яшка притартал муки, яиц, две четверти заранее разведенного Нюркой спирта. Помог женщинам расставить в просторной горнице столы, скамейки, табуретки, стулья.

Весь день Нюра с помощницами стряпала, жарила, парила. Когда в четвертом часу разлили по широким чашкам студень и вынесли его на холод, появился Алеха — суженый-ряженый.

Вскоре снова подкатила та же самая кошевка, и молодой парень Нюркиных помощниц увез домой, на Кенон. Взамен вездесущий Яшка привел двух наряженных молодок, и они продолжили приготовления угощения.

В пятом часу начало темнеть. Алеха, натаскавший в кухоньку дров и воды, закрыл ставни, устроил керосиновое освещение, потом балагурил с бабами, крутившимися у плиты, отпускал соленые шуточки, лез к Нюрке целоваться.

Вскоре к Сарсатскому присоединился и второй балагур — Яшка. Они таскали миски с квашеной капустой и солеными огурцами, нарезанным салом и домашней кровяной колбасой, другими закусками в горницу, расставляли их на сдвинутых вместе столах, застеленных белыми длинными холстинами. Попутно воровато прикладывались к одной из четвертей с разведенным спиртом, опрокидывая с оглядкой на кухню по стопке и заедая щепотью кислой капусты.

Первым из гостей, в начале седьмого часа, появился Мишка Самойлов, лихо выставивший на стол две бутылки сладкого вина. Пояснил, что специально добыл для бабьего удовольствия. Но на красных от жара, распаренных до пота Нюрку и молодок-помощниц никакого впечатления этим не произвел, потому удалился в сени, засмолив махорочную цигарку. Отправились перекурить и Алеха с Яшкой.

Дымя махоркой, они встречали прибывающих гостей.

Мишка-Долгарь нарисовался со своей кралей — Машкой Чубастой, плотной бабой лет тридцати с навитой челкой и крашенными хной волосами, заколотыми в шишку на затылке.

Потом с Федором Ложкиным притопал чинный и торжественный Бориска Багров, преисполненный важности от приглашения, перебиваемой нетерпением поскорее добраться до жратвы. И сытый, при виде разносолов, он готов был трескать без устали. Рядом с тридцатидевятилетним Ложкиным, заросшим по глаза пегой бородой верзилой, невысокий, отоспавшийся на мягкой перине и отъевшийся Багров казался моложе своих неполных семнадцати годков.

К семи часам с гармошкой под мышкой ввалился хмельной Мишка-Хохленок. Тут же, в сенях, развернул меха и громко заорал:

А-а, держите меня, люди,

Холостой я до сих пор.

Дайте девку мне на блюде,

А не то снесу забор!

Собравшиеся в сенях мужики ржали, но Мишка тут не задержался, прошмыгнул в дом, забазлал свои частушки там:

Ой, лю-ли, стоит береза,

А на ней — один листок.

Вы не лейте, девки, слезы,

Что я всех обнять не мог!

Вскоре появились шмыгающий носом Михаил Жеребцов и затянутый в ремни Шурка Милославский, притаранившие четыре бутылки засургученной водки «Чуринская». Одну бутылку тут же, по очереди прикладываясь к горлышку, осушили Сарсатский, Гаврилов, Долгарев и двое подошедших. Подальше от греха отослали в избу с оставшимися тремя бутылками озябшего Алеху.

В начале восьмого часа процокали к воротам копыта — приехал Тимофей Лукьянов. Яшка тут же кинулся в избу, крикнул Алеху.

Широко улыбающийся Сарсатский, раскинув руки, двинулся с крыльца к показавшемуся в калитке Лукьянову.

— Тимофей Лукич! Заждалися! Проходите! Яха, прибери коня товарища Лукьянова…

Пока Алеха знакомил своего начальника с невестой, ее помощницами, подошли еще несколько гостей, в том числе и Гроховские. Мишка Долгарь вызвал из избы Самойлова — встречать полюбовницу, Ленку Курносую. Оставив Лукьянова на попечение Нюрки, вышел во двор, накинув ватную тужурку, и Сарсатский — принимал поздравления.

— Алексей! — послышалось от ворот. В проеме калитки стояли Харбинец и незнакомый Сарсатскому высокий и могучий парень.

— Друг ты мой Николаша! — осклабился Алеха, поспешил к гостю, крепко сжал в объятиях. Отстранил Харбинца на вытянутых руках, шутливо покачал головой. — Запаздываете! Никак ты, Николаша, часы потерял!

— И часы не потерял, и со своим старым знакомым нагрянул. Знакомься, Леха. — Он мотнул головой в сторону высокого молодца. — Северьян Хряк. Мы с ем в одной камере владивостокской тюрьмы вшей кормили! Занесла в Читу судьбинушка!

Сарсатский пожал сильную руку.

— Будем знакомы, молодец. Алеха я, Сарсатский. В милиции служу.

— Северьян. От Николая наслышан.

— Давай, Леха, — перебил Харбинец, — веди к невесте. Гостинцы вручим!

— Ну, ежели гостинцы! — заржал Сарсатский и повел обоих в дом. В сенках уже никого не было. Только тяжелый махорочный дух, особо ощутимый в морозном воздухе, наполнял темноту. Нашарив дверную скобу, Алеха дернул двери на себя, и все трое ввалились в тепло, окутанные белым облаком.

— Нюра! Нюра! — весело закричал Алеха. — Давай сюда! Подарки выдают!

К дверям сгрудились все находившиеся в доме бабы, с любопытством разглядывая привалившегося к косяку Северьяна. Алеха потянул Нюрку за руку вперед.

— Вот она кака! — с напускным восхищением заахал Харбинец. — Северьян, погляди-ка, ай да красавица! Ну, Леха, подвезло тебе, подлецу!

Под хохот баб Северьян шагнул вперед, вытаскивая из-за пазухи сверток. Развернул — шаль узорчатая, камчатая.

— Это тебе, красавица, от нас! — Накинул Нюрке на плечи подарок. Смех стих — от бабьей завидучести. А хозяйка же зарумянилась, счастливо глянула на Алеху, потом на Северьяна. Да так откровенно, что даже Алеха заметил.

— А это, друг ты мой Алеха, тебе! — Харбинец вынул из кармана серебряный портсигар и, взяв Сарсатского за запястье правой руки, с хлопком впечатал ему в ладонь подарок.

— Це-це-це! Богато! — восхищенно поцокал языком Мишка-Хохленок и встряхнул гармошку:

Коля-Коля дрова колет,

Коля в клеточку кладет.

Коля шмару поджидает,

Она вечером придет!

Алеха растроганно посмотрел на Харбинца. Потом повернулся к Нюрке, оглядел ее с головы до ног.

— Прям, царевна! — засмеялся Харбинцу, избегая глазами Северьяна. И хлопнул зажатым в правой руке портсигаром по левой ладони. — А чо это мы тута стоим? За стол! За стол! Анюта! Рассаживай гостей дорогих!

Рассадка, как понял Северьян, была заранее оговорена — в центре стола, напротив виновников торжества оставались пустовать два венских стула. «Ленкова ждет!» — догадался Северьян. Тревожное предчувствие окатило сердце, но тут же унеслось, как ветерком подхваченное…

Алеха Сарсатский и Анна Тайнишек успели переодеться в дальней комнате и теперь выглядели по-праздничному.

На Нюрке — муслиновое белое платье в мелкий розовый цветочек, заколотое на груди блестящей брошкой с разноцветными стекляшками, к волосам пристроены белая прозрачная вуалетка и такая же белая бумажная роза.

Алеха сменил гимнастерку на белую ринсовую рубаху с отложным воротничком, который он выправил поверх черного пиджака. На левом лацкане красовалась, как и у Анны, бумажная роза.

— От-так парочка, лебедь да гагарочка! — поощрительно засмеялись за столом. — Чистые господа!

А Мишка-хохленок снова растянул меха гармошки:

Песня вся, песня вся,

Песня кончилася.

Взял девчонку за ручонку,

Она скорчилася!

И гуляночка пошла-поехала. Под смех и шутки выбрали посаженых отца-мать. Завертелось!

2

Помня инструкции Бизина, Ленков к застолью не торопился. Выпить и погулять он любил, но, набирая власть и следуя советам Бизина за стаканом не гнаться, убеждался, — прав старый хрыч, должен быть атаман несхожим с рядовой шушерой.

Отправив Бориску к Ложкину с наказом, чтобы его не ждали, садились за столы, Ленков остался в доме Попикова. Застелив стол чистой тряпкой и водрузив на нее маленькую пузатую масленку, разобрал, вычистил и тщательно смазал изрядно потертый «кольт», загнал в гнезда барабана шесть желтых латунных патронов. С другой стороны столешницы за всем этим наблюдала Шурочка, подперев упругую щеку гладкой, оголенной до плеча рукою.

— Ты никак снова на службу собираешься? — проговорила она тягуче, когда Костя затворил щечки револьверного барабана, последний раз провел по оружию тряпкой, поднялся и привычно сунул «кольт» в карман полушубка.

— Еще не знаю, — многозначительно ответил Ленков. — Если будет посыльный…

— Что-то Василий Петрович глаз не кажет, — вспомнила сожителя Шурочка.

— А чо, соскучилась? — ревниво спросил Костя.

— Боюсь я чево-то…

— Не боись, любушка, семь бед — один ответ, — ласково улыбнулся, наклонившись к ней и обнимая за плечи, Костя.

— Какие это семь бед? — забеспокоилась Шурочка.

— Это ж поговорка такая! — засмеялся Ленков. Вытянув руку, щелкнул воображаемым курком. — Ежели сильно будет наседать — успокоим!

Ситникова испуганно поглядела Ленкову в глаза.

— Костя…

— Правильно сообразила, горлица сизокрылая, — усмехнулся Костя, зорко следя за выражением ее лица.

— Мы не только удалые молодчики, а еще мы и лихие налетчики! — пропел с издевочкой.

— Боже мой! — Шурочка закрыла лицо руками. — Были у меня такие догадки!..

— Как не догадаться! — засмеялся Костя уже во весь голос. — Или што, думаешь, твой Васька Попик в стороне? А откель тогда, голуба, твои наряды да колечки, сережки золотые и на столе достаток?! Долгонько, любушка, догадывалась!

— Что же будет, а?.. Что, Костя? — посмотрела она на него сквозь слезы.

— А ничево не будет! Наши в городе! И мокроту не разводи — не люблю. Иди-ка лучше ко мне, золотая, поголубимся, — он схватил Шурочку за руки, привлек к себе, жадно нашел солоноватые губы. — Любушка моя! Увезу тебя, в шелка-бархаты закутаю, золотом засыплю! Ты погоди, погоди только самую малость!..

В окно постучали.

Шурочка испуганно отпрянула от Кости, а он приник к стеклу. С улицы было темно. Но стук раздался снова. По условленным ударам Костя понял: пришел Цупко. Ленков протянул руку к висящему у дверей полушубку, потом, помедлив, скрылся в отведенной ему комнате. Обратно вышел в гимнастерке, держа в руке ремень с кобурою. Переложил в нее револьвер, снял с гвоздя шинель, надел и туго перепоясался ремнем с оружием. С полки над вешалкой достал мерлушковую папаху, хлопнул по ней костяшками пальцев.

— Ты, это… Шура, подумай над моим предложеньем… Капитал набираю. Махнешь со мною?

Из маленькой комнатки, куда убежала зареванная Шура, не доносилось ни звука.

— Подумай, девка, кем ты станешь с Константином Ленковым! — выкрикнул Костя и зло толкнул, сгибаясь под притолокой, дверь в сени.

У ворот, держа под уздцы двух лошадей, переминался под пролетающим снежком Филя-Кабан.

— Здорово, атаман!

— Здорово, Кабан!

— Пошто такой злой, а, Костя? — заглядывая Ленкову в глаза, спросил Цупко. — Обзываисси… С полюбовницей разругался, ли чо ли?

— Заткнись ты! — злясь еще больше, огрызнулся Ленков.

— Э, паря, чо-то ты в раздрай пошел! — присвистнул Цупко. — Можа, и не соваться нам на зарученье? А то такой там фурор наведем!

— Каво? Што это за «фурор»?

— Слово тако умное мне Ляксей Андреич сказал. Это, стало быть, так. Вот мы появляйся посредь самого разгара гулянки, внезапно! Это и будет фурор. Но ежели такими кислыми и злобными нагрянем — фурор уже не тот…

— Ты давай-ка лошадей заводи, поставим в конюшню, к попиковскому. А сами ножками пройдемся. Для полных твоих фуроров!

— Голова старый Бизин, а, Костя?

— Угу, заводи лошадей…

Темными кривыми улочками они спустились к мосту через Читинку, повернув направо, углубились по Набережной в сторону Кузнечных рядов. Место гулянки в темноте искать не пришлось. Не потому, что Цупко отлично знал дорогу, а потому, что в звонком морозном воздухе, когда подошли ко 2-й Кузнечной, явственно разносилась пьяная песня:

…Ска-а-акал ка-за-а-ак через да-а-алину!

— Знатно гуляют! — проглотил голодную слюну Цупко.

— Стой, Филя!

— Чево ты?

— Пойдешь один вперед, прогляди все вкруг избы, загляни в окно, понял?

— Ага… — охрипшим голосом отозвался Цупко и посеменил к дому.

Он тихо подошел к калитке, нажал железную лапку внутреннего запора, просунул голову в щель, обводя глазами темный двор. Прислушался. Кроме пьяного гомона из-за неплотно прикрытых ставень, других звуков не было.

Филя протиснулся в калитку, придерживая ее, чтобы не скрипнула ненароком, притворил за собой. Тут же от баньки отделилась темная фигура.

— Эй, кто там? — настороженный оклик прозвучал для Фили громом.

— Тьфу ты, мать твою так! А ты кто, язви тя?

— Ярица-пшеница!

— А-а… Понятно… Овес на горох! — вспомнил Цупко ответные тайные слова, про которые Косте насоветовал тот же Бизин, рекомендуя менять их на каждый сход. Кас-пи-ра-то-ры хреновы!

— Чо тут у вас, тихо?

— Куды с добром! — весело отозвался сторожок. — Ты чо, глухой?

— Дурень, твою мать! — выругался Филя, направляясь к окну с щербатой ставней. — Я про подозрительный элемент вокруг, про сыскарей!

— Не-а, — самодовольно протянул парень. — Я легулярно обхожу дом. Да и на хрена сыскарям нонешняя гулянка, кады тут и так милицанеров полно, сам жених-то кто, дядя?

Припавший тем временем к щели в ставне Цупко вдруг отшатнулся, потом снова ввинтил глаз в дырку, стараясь пошире обозреть застолье. Оборотившись от окна, недобро глянул на сторожка.

— Милицанеров, гришь, полно?

Резво поворотившись, Филя быстро вышел из калитки, оглядевшись, махнул рукой Ленкову. Тот, тоже оглядываясь по сторонам, подошел от соседнего дома к Цупко.

— Костя, — свистящим шепотом сказал Филя, — там, за столом, — сыскарь!

— Ты! Понимаешь, што несешь?! Засада?! — схватил его за грудки Ленков.

— Да не, все наши. Один он там, как перст. Говорю тебе… Я его с Фоменкой, начальником угро, видел…

— Врешь!

— Век воли не видать! Бля буду! — забрызгал слюной Филя-Кабан. — Я, Костя, ни тебе, ни себе — не враг. И на лица у меня память — будь здоров! Говорю тебе — сыскарь! В тюрьме, кады ишшо передачку Бориске таскал от Ляксея Андреича… Оне там и встречалися! Начальник угро этот, Фоменко, и вот он, что там, за столом расселся. Смекаю, что милиция, видимо, для тайны и секретности в тюрьме с энтим встречалась, как с арестантом, чуешь? Ума не приложу, как жа он к нам затесался-то?!

— Погоди гундеть! — Ленков снова оглянулся, внимательно обводя взглядом улицу. — А там как, на гулянке, зарученьи этом, черт его дери?!

— А идет себе гулянка и идет… И парень на атанде во дворе… Говорит, тихо кругом… А много народу, Костя, про твой приход ведало?

— Ты — четвертый. Бизин, я, да Сарсатский. Остальных на это зарученье купили…

— А не мог тот же Алеха разболтать? Яшке, к примеру…

— Нашел, ядрена вошь, время гадать! — встряхнул головой Ленков, тут же вперив в Цупко загоревшиеся азартом глаза. — А мы же, Филя, парни рисковые? Этот фараон-то тебя видал?

— Не, не должно быть… Нет, не видел! — твердо заявил Цупко. Глянул снова на атамана. — Э, паря! Ты чо удумал? — спросил тревожно, в нарастающем страхе.

— Там видно будет! А пока мы ж с тобой молодых поздравлять собрались! Пошли, Филя, где наша не пропадала! Но вида не показывай! Надо будет — дам знак… Вот те и фурор! — тихо засмеялся Ленков.

Он шагнул в калитку и властно сказал застывшему парню:

— Веди к черному ходу!

Дом Прасковьи Прохоровой потому и был выбран под мнимое зарученье, что имел удобные пути для незаметного появления в избе и исчезновения из нее.

Черный ход вел в чуланчик, а оттуда — в маленькую клетушку-комнатку. За дощатой переборкой пели и плясали — только она и отделяла от просторной горницы-залы. Провожатый нырнул за плотную занавеску и вернулся с Сарсатским, сразу же отославшим его обратно во двор.

— Ну, Алеха, можно и поздравить твою католическую душу? — негромко спросил Ленков, прислушиваясь к гомону за перегородкой. — Здесь твой командир?

Леха кивнул, не понимая:

— А чо, Костя, не проходишь?

— Ты мне начальничка своего веди.

3

Через пару минут из-за занавеси показался пошатывающийся Лукьянов. У него за спиной встал Сарсатский.

— Ну, — прогудел милицейский начальник. — Ик-кому я тут нужон?

— Мне ты нужон, — отвечая в тон, поднялся Ленков и протянул руку. — Здорово, Тимофей!

— Здорово… А ты к-кто? — Лукьянов тяжело плюхнулся на узенькую девичью кровать, составляющую вместе с двумя стульями и высокой резной этажеркой все убранство комнатенки.

— Я-то? — улыбнулся Костя. — Ленков моя фамилия. Слыхал небось?

— Хто? Ленков? Ха! Хто Ленков? Ты — Ленков?! — трезвея, уставился на Костю Лукьянов. — Не может быть! Да не может этого быть! — Он попытался вскочить, но Алеха удержал, надавив сверху на плечи, отчего Лукьянов снова плюхнулся на кровать, испуганно оглядываясь.

— Сиди, сиди, Тимофей! — засмеялся негромко Ленков. — В ногах правды нет. Чего соскакивать, когда уже поздоровкались… Да и вооще-то давно, Тимофей, мы с тобой знакомы…

— Чево?!

— Таво! — передразнил Костя. — Ты ж меня давече так выручил, Тимофей! Можно сказать — от верного ареста спас…

— Не было этого! — уже почти окончательно протрезвел Лукьянов, с тоской подумав о револьвере в кобуре желтой кожи на вешалке у входа.

— Как это не было?! — притворно изумился Костя. — А кто Алеху предупредил о вашем фараонском налете к портному? Вон и Алеха скажет! Ежели б не ты, Тимофей, куковал бы я щас на тюремных нарах, али того хуже… Так что, огромное тебе спасибочки!

— Куда же это я попал? — пробормотал Лукьянов, оборачиваясь к Сарсатскому.

— Здрасьте вам! В гости вы ко мне пришли, на заручение, Тимофей Лукич. Пить-гулять, нас с Анютой поздравлять! — издевательски усмехнулся Алеха.

— Ты меня, Тимофей, не пугайся. Никто ничево плохого с тобой делать не собирается. Ты — гость, я — гость. Гуляем, Тимофей!

— Слушай… Х-хм… — хрипло откашлялся Лукьянов. — Договоримся по-хорошему. Я тебя не видел, ты — меня. И разошлись в разные стороны. У меня и так из-за тебя неприятностей по службе хватает!

— Это точно! — весело кивнул Ленков. — Когда я из твоего участка деру дал, наподдавало небось тебе начальство?

— Теперь понятно, — кивнув на Сарсатского, проговорил Лукьянов, — как ты сбег. При таком помощничке…

— А ты думаешь, он у меня один? — прищурился Ленков.

— Поня-атно-о! — протянул Лукьянов.

— Это хорошо, что ты такой понятливый. Значится, подружимся!

— В шайку твою я записываться не собираюсь! — трезво и твердо выпалил Лукьянов.

— Как красиво запел, паря! — снова усмехнулся Ленков и приблизил свое лицо к Лукьянову. — Вон как ты заговорил, Тимофей… А того не ведаешь, что давным-давно ты у нас в списке. Или, думаешь, тебе мясо и яйца, масло да творожок, сало да мучица, крупа-пшеница — с неба сваливались? Это плата тебе была и наша помощь. Помощь — как человечику полезному, а плата — за лошадок, к примеру. Иль ты думаешь, што Алехе с приятелями не на чем было за продуктишками съездить, тогда, по осени?..

— Я ж думал — по-товарищески…

— А твои друзья-сыскари и нарполитсуд по-другому подумают…

— Меня все знают! Как красного партизанского командира! Объясню, поймут…

— Вышел весь красный командир! Был да вышел, — пробасил доселе молчавший Цупко. — Можа, твои объясненья и примут, но ты, паря, об другом не забывай — про женку и деток малолетних. У нас руки длинные…

— Не пугай его, Филипп, — участливо выговорил Ленков. — Тимофей, я вижу, мужик не из пугливых, много раз, как и я, смерти в глаза смотрел. Ты его, Тимофей, прости. Горячий такой он просто. Я вот про другое тебе скажу. Ответь мне, как на духу, много тебе дала новая мирная жизнь, а, Тимофей? В командирах партизанских не последним был, а теперь што? Семья с корки на корку бы перебивалась, если б не наше вспомоществование, не так? Вот и думай. И вот што еще…

Ленков засунул руку в оттопыренный карман, вытащил полную горсть монет, высыпал кучкой на этажерную полочку, перебрал пальцем, считая, досыпал в кучку из другого кармана.

— Тут тебе, Тимофей, пятьсот рубликов серебром. Это, паря, я тебе по случаю приятного знакомства на подарки жене и девкам твоим отсыпаю. Бери, бери, мы с тобой одна компания, тем более ты меня от угрозыска спас. Брат почти…

Ленков выдержал паузу, пытливо глядя на Лукьянова, потом как бы в раздумье добавил:

— Конешно, неволить и резона нет… В общем, подумай, Тимофей. А деньги возьми, чо они тебе лишние… Паче расписки же с тебя не требуется. А не нужны будут — вернешь при случае…

Поднялся со стула, хлопнул, потирая, в ладони.

— А пошто ж ты, Алеха, к столу не зовешь? Поди, уж все выпили и сожрали, черти!

Хлопнул Лукьянова по плечу.

— Пойдем, пойдем, выпьем за Алешку с Анюткой… И не дури, сам понимашь…

На подвыпившую публику появление Ленкова и Цупко произвело, конечно, не то впечатление, когда бы это на трезвую голову происходило. Но все равно, кто-то вскочил с места, громко приветствуя Костю, пьяный Бориска Багров, поддерживаемый Яшкой Верхоленцевым, лез пожимать руку. Мишка-Долгарь тут же вышел вприсядку под гармошку Хохленка, а сожительница Долгаря, Машка Чубастая, пронзительно запела-заорала:

У миленка чуб вихрастый,

Гребешочек подарю!

Почесаться с ем за баней,

Можа, и уговорю!

Нюрка Тайнишек, заскучавшая без своего кавалера, из-за стола погрозила Алехе кулаком и подхватила Машкин запев:

Ране пели за границей,

А теперя и у нас.

Юбку новую порвали

И подбили левый глаз!

Но Сарсатский отмахнулся, суетясь вокруг Ленкова, усаживая поудобнее новых и главных гостей. Тяжело опустился на свое место и Тимофей Лукьянов, пристально обводя глазами собравшихся за столом.

По знаку Ленкова Алеха пустые стулья передвинул — усадил Ленкова и Цупко почти напротив Харбинца и Хряка. Привстав, Харбинец протянул Косте руку, тот ее молча пожал. На сидевшего рядом Северьяна они не смотрели оба — ни Ленков, ни Цупко. И Покидаев почувствовал неладное.

Всем разлили водки и разведенного спирту. Сарсатский поднес Косте и Филе по полному стакану — штраф за опоздание. Ленков встал, приготовясь держать слово. Тут же, как по команде, вскочили и остальные. Это ему понравилось. Нарочито выдержав паузу, Костя повернулся к застывшим Алехе и Нюрке.

— За здоровье зарученных!

Отодвинул левой рукой стул, подошел и чокнулся с улыбающейся парочкой.

4

Северьян вдруг поймал на себе тяжелый взгляд пришедшего с Ленковым бородатого увальня, правда, тут же отвернувшегося в сторону подходившего к своему месту Ленкова, поведение которого с самого начала насторожило Покидаева. Харбинец еще сегодня хвастался, что Ленков — лучший его кореш, встрече обрадуется. А встреча вышла у них совершенно равнодушная, никакого дружеского расположения, даже в ощутимой неприязни какой-то…

Обращал на себя внимание и некоторое время отсутствовавший за столом начальник Алехи — Лукьянов. По началу застолья был весел, то и дело поднимал рюмку, в закуску вгрызался — залюбуешься! И пел со всеми, шутил… Теперь хмурый сидит. Выпил залпом полстакана, не закусывая, и водит исподлобья глазами по пьяным лицам, озабоченный, задумчивый…

— Чо-та частушек новых не слыхать! — выкрикнул Ленков, прожевывая. — Эй, кудрявая, а ну-ка, заводи! Поголосистее! Миха, жарь!

С угла стола румяная пышнотелая девка откликнулась за переливистую гармошку:

Шла я полем, шла я лесом,

Повстречалась с Ванькой-бесом.

Обмерла, а Ванька-бес

Мине за пазуху залез!

— Аха-ха-ха! — грохнули за столом. Северьян поднялся, намереваясь выйти. Шепнул Харбинцу, что до ветру.

— Куда это ты, паря? — громко спросил Цупко, от чего смех за столом прервался.

— Да я на минутку, во двор, чего ты, дядя, расшумелся, — ответил Северьян.

— Погоди-ка, присядь, пора и познакомиться, — медленно сказал в тишине Ленков. И поглядел на Харбинца.

— Кого это ты с собой привел, а, Николаша?

— Так это… Я ж тебе говорил. Старый мой знакомец, Хряк, — недоумевающе проговорил Харбинец. — Проверенный человек, наш…

— Откуда этого молодца знашь, говори? — насупился Ленков.

— Эва, да мы с ем еще во Владивостоке в одной камере парились! — выкрикнул Харбинец. — Чо чудишь-то?

— А ты што скажешь, бравенький? — уставился на Северьяна Ленков.

— А то и скажу, что шары ты залил сверх меры! Куда веселье закручиваешь?! — со злостью выпалил Северьян. — Нечево тут застолье портить, отрезвись!

— Смел ты, паря! — Ленков, не сводя глаз с Покидаева, толкнул плечом Фильку-Кабана. — Давай-ка, Филя, поведай чесной компании свои наблюдения!

— Он с начальником угрозыска за ручку здоровался! Сам видел! С Фоменкой-аспидом! Оне у начальника тюрьмы совещались! Сыскарь энто засланный! — истерично заорал здоровенный Филипп, тыкая пальцем в Покидаева.

— Ты чо несешь, Филя?! — вытаращил глаза Харбинец. — Говорю жа, мы с ем в одной камере…

— Заткни хлебало! — отрезал Цупко. — Сам небось ссучился!

— С каким Фоменкой? Дурень ты старый! Спутал, падла, сослепу, а меня в сыскари пишешь! — вскочил Покидаев, прикидывая, как пробиться к двери.

— Зырьте! Деру дать нацеливается! — крикнул, бросаясь к Северьяну, Мишка Долгарев, но тут же отлетел в угол, нарвавшись на увесистый кулак.

— А-а! Сыскарь! Фараон! Бей! Бей! — заорали, выскакивая из-за стола и бросаясь на Покидаева, сразу трое или четверо, в грохоте отшвыриваемых табуреток и женском визге. — Бей, суку!!!

Северьян прижался к стене, отбиваясь руками и ногами, брошенный в лицо стакан раскровянил щеку. Ошалевший Лукьянов боком протиснулся в девичью комнатку, за ним сразу же шагнул Ленков.

— Бежишь?

Лукьянов молчал.

— И его на твой счет запишем, если заупрямишься! — бросил отрывисто Костя, перекрикивая шум и крики в зале. — Чего деньги оставил? — кивнул он на этажерку. — Забирай, заработал! И уходи. Но завтра вечером будь у Нюрки, с Алехой и придете… «Наган»-самовзвод мне добудь и с собой захвати — куплю!

Ленков быстро вышел в залу. И тут же страшный крик оглушил Лукьянова. В наступившей тишине, нарушаемой только тяжелым дыханием мужиков, он услышал спокойный и размеренный приказ Ленкова:

— Бориска, забей этой сволочи кляп, свяжите его с Яшкой, пока не очухался. Ишь, стерва фараонская, какой разгром устроил… Чо, Нюра, испортил я тебе праздник? Не серчай, должок, стало быть, за мной, завтра верну, не обижу… Спеленали сыскаря? Тащите его в сарай! А лучше — сразу в прорубь! Не хер с ним церемоний разводить, другая у нас седня церемония… А с тебя, Харбинец, я отдельный спрос учиню, так што готовься…

— Костя! — раздался голос Харбинца. — Он жа меня первого вокруг пальца обвел, прохвост! Да я его сам изничтожу! Костя! Зуб даю! Эх-ма…

Лукьянов услышал, как поволокли тяжелое тело. Отодвинув занавесь, появился Сарсатский. Сплевывая на пол кровь, бухнулся на койку, с ненавистью поглядел на Лукьянова.

— Прячешься, мышь обоссанная! Понял, как у нас? Вот и не дергайся. Мы теперича, Тимоша, повязаны с тобой одной крепенькой пеньковой веревочкой, которую, сам знать, где мылят…

— Кончай ты его пугать, — появился снова Ленков, теперь с Гавриловым. — Вот Яшка тебя, Тимофей, проводит до дому. И не дури. Теперь уж точно никакая партизанская слава тебе не зачтется… Да ты не бойся, гражданин-товарищ начальник! В налеты брать тебя не собираюсь. Разве что, — Костя криво усмехнулся, — подскажешь иной раз, где добрая пожива — так это прямой тебе интерес: долю иметь будешь. Ну и насчет револьверов. Куплю дорого, так што лови момент! Ну а самое главное, Тимофей, в милиции будь на виду, штоб тебя ценили. А сам ушки востри — ежели што, то Яшке или Алехе шепнешь. Особливо, ежели облава грядет или еще какой шухер. В таком разе достаток тебе обеспечен. Будешь и сыт, и пьян, и нос в табаке! Так? — Ленков засмеялся, но смех был натужный, неестественный, и он резко оборвал его, тяжело глянул на Гаврилова. — Яшка, ссыпь ему серебро в карманы! На подарки женке и девкам… И не забудь мою просьбу, Тимофей…

Лукьянов позволил ухмыляющемуся Яшке сгрузить ему в карманы галифе две пригоршни серебра, потом, втянув голову в плечи и отворачивая к стене лицо, проскочил вслед за Яшкой через залу, где бабы сгребали с разворошенных столов и с пола объедки, осколки, ложки и вилки, замывали от крови крашеные половицы. У порога накинул полушубок, нахлобучил черную овчинную папаху, ремни с кобурою наздевывал уже в темном дворе…

По дороге домой понуро молчал, с провожатым ни словом не перекинулся. Молча и разошлись в темном проулке, рядом с домишком, где обитались Лукьяновы.

Тело Северьяна Покидаева, со следами страшных побоев, истыканное напоследок ножами, его товарищи найдут не скоро.

Но когда на следующий после кровавого зарученья день Миша Баташев встречи с Северьяном в условленном месте не дождался, Дмитрий Иванович Фоменко понял: произошло непоправимое.

В долгих ночных размышлениях отыскался и правильный ответ на случившееся: губительно неумелой оказалась их конспирация в работе с секретным агентом.

Понял Дмитрий Иванович, что, скорее всего, он сам и подвел товарища под беду. Проследил мысленно всю цепочку их общения с Покидаевым — неуклюжей была встреча-беседа в тюрьме, с запущенной легендой Хряка не состыкованная. Приходить Северьяну в тюрьму для встречи не следовало. Зря он, Фоменко, это предложил. Хоть по камерам, за крепкими замками-запорами и глухими дверями сидят арестанты, а все равно за любым тюремным эпизодом догляд имеют да с волей по своему «телеграфу» перезваниваются!

Место «прокола» Дмитрий Иванович вычислил точно, в одном ошибся — когда бы точно узнал, кто сыграл роковую роль!..

Глава двадцать первая

1

В тягостных раздумьях прошли остаток ночи и весь следующий день у Тимофея Лукьянова. Вернувшись домой с кровавого заручения, Лукьянов пытался уснуть, но сна не было, опьянение тоже прошло окончательно. Он вновь и вновь подымался с лежанки, накинув полушубок, выбирался в сени, смолил цигарку за цигаркой, до тошноты.

Встревоженная жена робко следила за Тимофеем, боясь о чем-то спрашивать его. Рано утром он собрался, долго смотрел, отодвинув занавеску на спящих дочерей, буркнул растапливающей печь жене, что попьет чаю на службе. Уже в дверях, словно запнулся — вернулся к колченогому кухонному столу, выгреб на столешницу горку серебряных монет:

— Прибери… Нам тут жалованье, наконец-то, выдали со всеми недоплатами в прошлом годе…

Со двора коня повел в поводу. Шел в еще густых, звонких от мороза сумерках по пустынному проулку, то и дело трогая кобуру с револьвером. Мелькнула тоскливая мысль решить все одним махом, ткнув стволом в висок. Не чувствующие ядреного холода пальцы машинально сдернули кожаный язычок со шпенька на кобуре…

Конь всхрапнул, повернул к Тимофею голову: в фиолетовом глазу — человечье понимание. Лукьянов ласково провел по чуть прихваченной куржаком лошадиной щеке. Набежали разом какие-то сумбурные отрывки мысленных картинок: вот он с молодой женушкой на сеновале… вот младшая дочурка осколок серого рафинада мусолит… вот старшая у облупившегося зеркала в сарафане-обновке крутится…

Появившись в участке, засел в кабинете, односложно ответив на рапорт дежурного и скомкав утренний развод. Выходил разве что в дежурку за кружкой кипятка. А так — все сиднем в кабинете и сидел, смоля махру. Обедать, правда, уехал в харчовку неподалеку, что совершенно с обычным поведением Лукьянова не вязалось, прежде обходился узелком с немудреной провизией из дома: кусок хлеба, луковица, иногда кусочек пожелтевшего сальца…

После обеда, по наущению Сарсатского и Гаврилова, Шурка Милославский специально навязался к начальнику в кабинет с заботами о конском составе. Но Тимофей и вида не подал. Чуть осипшим голосом, как обычно, не подымая глаз, отдал Шурке необходимые указания. Потом зазвонил телефон, Лукьянов схватился за трубку, и Шурка, так и не определившись — куда Тимофей загнет? — вернулся к настороженным корешкам в полном раздрае. Потом Лукьянов куда-то уезжал. Отсутствовал часа два.

Но к вечеру сам вызвал Сарсатского.

— На сколь встреча назначена? — глухо спросил, пряча глаза.

— Кака встреча, Тимофей Фомич? — округлил глаза Сарсатский.

— Харош придуривать, твою… — выругался Лукьянов.

— А… Так вы про это… — Алеха, заранее предупрежденный атаманом, назвал более ранний час.

— Ясно… — кивнул, так и не поднимая глаз Лукьянов. — С тобой, што ли, поедем?

— Но дак, само собой.

— Само собой… Да уж… Иди.

К Алехиной нареченной приехали уже в полной темноте, ближе к семи. Втроем приехали — Тимофей, Алеха и Яшка-милиционер.

Нюрка, с опаской встретив Лукьянова, натаскала на стол миски со студнем и кислой капустой, приволокла пышущую жаром чугунную сковороду с жареной картошкой. Обтерев фартуком, выставила на стол бутылку китайской хани.

Лукьянов и Сарсатский вяло выпили. Гаврилов за стол сел, но не пил, ссылаясь на изжогу. Время тянулось тягостно.

Во дворе залилась собака. Вздрогнув, Лукьянов уставился на двери. Но на пороге появились Самойлов и Некрасов-Логотенко. Хмуро поздоровались, мучаясь похмельем, которое за день только усилили, наглотавшись у третьего своего тезки — Мишки-Долгаря какой-то подозрительной бражки. Подсели к столу, выпили по полстакана вонючей китайской дряни, дружно зачавкали, тоже тары-бары не разводя.

Еще через полчаса притащился Милославский с плоской флягой спирта, которая была встречена шумным одобрением и тут же пущена в дело заместо ханьки, хотя той осталось-то хрен да маленько. Компания за столом, опрокинув по стопке, с пониманием зацокала языками — спиртишка куды как лутчее мартышечьего пойла! Лукьянов выпил вместе со всеми, но разницы не почувствовал. Ему хоть помоев налей — тоска все перешибала. Да и пил он нынче совсем ничего. Только первую стопку до донышка, а после пригубливал, ставил рядом. На него косился, уминая картошку и зажевывая толстые ломти сала, Хохленок. Другие застольщики изредка кидали друг другу фразу-другую — о придавившем нынче морозе и прочей ерунде. К Тимофею никто с разговорами не лез, но косые взгляды-мазки он ловил, а больше кожей ощущал.

Прошло еще около часа в томительном и тягостном для Лукьянова ожидании. Почти не присевшая к столу Нюрка намотала платок, что-то шепнула Алехе и скрылась за дверью.

Наконец в дверях бесшумно возник низкорослый и угрюмый Бориска Багров, цепко оглядевший компанию.

— Слышь, Бориска, а Костя-то где? — пьяно поинтересовался Яшка Гаврилов. — Чо, не придет? Хм, не пойму чево-та я, Алеха… Навроде был же разговор? — Яшка недоуменно посмотрел на Лукьянова.

Тимофей безразлично подумал, что по-другому вчерашняя бравада Ленкова кончиться и не могла: «Заманили, чтобы замордовать, как вчера этого Хряка!»

Лукьянов так и остался во мнении, что вчерашняя жертва Ленкова никакого отношения к уголовному розыску не имела, что появившийся вместе с Ленковым здоровенный и неопрятный мужик чего-то напутал, или же расправу вообще учинили для запугивания его, Лукьянова. И он обреченно свесил голову…

— Будет! — уверенно ответил Сарсатский, глядя на Багрова, который ему еле заметно кивнул. Он шагнул к дверям и накинул ватную тужурку. — Обождите, мужики.

Вскоре в сенях раздались шаги. В черном провале открывшейся двери выросла знакомая веем фигура.

— Хлеб да соль честной компании!

— О, Костя! Здорово, атаман! Заждалися! — оживились бандиты.

Лукьянов угрюмо глядел на Ленкова.

— Здорово, Тимофей! — весело сказал Костя.

— Ну, здорово, коль не шутишь.

— Да и пошучу — с тебя не убудет! — отозвался Ленков, ловко скидывая добротный полушубок на руки Бориске. — Колотун, братцы, на дворе! Вроде не Крещенье ишшо, а ишь, как заворачиват!

Он сел к столу, взял услужливо налитый до краев стакан, мелкими глоточками отпил треть.

— Маньчжурскою розлива, чую, спиртишко! Эх-ха!

Посмотрел со смешинкой в глазах на Лукьянова.

— Чо не пьешь? Брезгуешь? Забудь! Ты теперь в нашей компании, так што, не тушуйся, Тимофей! Мы с тобой, паря, друг друга поймем. Бью и трясу я принципиально буржуев и коммерсантов, торговцев и прочих толстосумов, которых мы с тобой в Гражданскую не добили. Сам же видишь, сколь этой публики понавылазило! Вот мы им и задаем жару! Так што… Дело полезное и справедливое. А тому, кто бедствует, — сам первый завсегда помогу. Иль не так? — Уставился Лукьянову прямо в глаза, не мигая. — Ты бедствовал — тебе помогли, так и любой тебе скажет. Бориска! — Повернул голову в сторону припавшего к миске со студнем Багрова. — Правильно говорю, по-партейному?

— Угу-м.

— Во! Ладно, жри… Его, Тимофей, многие годы впроголодь держали. Но я и Бориску вытащил из полного беспросвета. Одел-обул со своего плеча. А почему? Потому как Бориска — славный и героический красный пулеметчик и почти все свое здоровье оставил на поле сражения с беляцкой нечистью! Так, Бориска?

Тот кивнул, засовывая в рот пригоршню капусты.

— Вот почему, Тимофей, не по мне эта нонешняя жисть! Но намеренье мое одно: так жить, как мне хочется! И тебя приглашаю с собой за лучшей долей!

— Какая же она лучшая, ежели все украдкой да тайком, пули ожидая… — скривился, подав наконец голос, Лукьянов.

— Эва, паря! — воскликнул Ленков. — А япошки и семеновская шатия-братия нам, што, цветочки дарили да чоколадом потчевали?

— Хы-ы, чоколадом! — покачал головой, осклабясь, Бориска. Пробовал он один раз эту диковину — горько!

— А потом, я вот што тебе, Тимофей, скажу, — Ленков доверительно наклонился к Лукьянову, жарко дыша чесночным духом. — Придет оно, наше время!

Недоверчиво посмотрел на него Лукьянов. Какое время? О чем он? Хотя… Во многом прав, прав Ленков. И потом… Будет — не будет такое время, а его больной жене и девчонкам щи с мясом и бидон молока сегодня нужны. И где он возьмет все это на нищенское жалованье в тридцать целковых, из которых выдают ежемесячно только половину, потому как бюджет Республики — что тришкин кафтан, прореха на прорехе?..

Ленков продолжал ему что-то втолковывать, тыкал стаканом со спиртом в лукьяновскую стопку… Что-то орали друг другу раскрасневшиеся от выпитого бандиты.

Тимофей опрокинул очередную стопку, хрустнул луком, отщипнул от духмяного калача.

— Ты, это… — сказал он хрипло Ленкову, — … спрашивал давече насчет «нагана»…

Так родился предатель-оборотень Тимофей Лукьянов, а красный партизанский командир и честный милиционер молодой Дальневосточной республики с такой же фамилией умер.

В тот вечер Лукьянов дал Ленкову «на подержание» — вроде как во временное пользование — новехонький револьвер «кольт», насыпал горку патронов. Еще один револьвер — системы Нагана, получил Мишка Самойлов, который, по приказанию Ленкова, сразу же с Тимофеем и расплатился: двумя золотыми кольцами, каждое — с тремя рубиновыми вставками.

Немного погодя Лукьянов наведет бандитов на ограбление китайских торговцев, державших магазин на Софийской улице, потом сообщит, лелея тайную надежду на бандитский крах: де, хорошо можно поживиться, совершив налет на квартиры Главного правительственного инспектора Нармилиции Колесниченко и начальника городской милиции Сержанта.

На китайцев ленковцы вскоре нападут, и это сойдет им с рук. А на квартиры милицейских начальников — не рискнут. Какая там пожива — шишки-то оба большие, да из большевичков! Идейные пока. Да и милицанерское начальство щипать — себе дороже. Всех собак спустят! Сподручнее оборотистых жидов да мартышек трясти. И безопаснее по нонешним временам — финкачи и стволы у энтой денежной публики — большая редкость.

2

Цупко, прямо с заручения, не утерпев, в ту же ночь кинулся к Бизину. Забыл даже, переполненный всеми впечатлениями, и про оставленных в попиковском сарае лошадей. А еще Филю-Кабана распирало, как опару при избытке дрожжей, горделивое самодовольство. Как же, ведь это он, а не кто-то, другой узрел сыскаря! Обросшие волосней сардельки Филиных пальцев снова и снова непроизвольно сжимались от неутихающего возбуждения. Это он, он, Филипп Цупко, и в сам-деле устроил «фурор» оглушительного разоблачения Хряка. А такого наслаждения, какое получил от участия в расправе над попавшим в западню агентом, да-ав-но-о не испытывал! Ох, с каким сладострастием месил Филя кулаками тело этого змея, как смачно вбивал носки и каблуки сапог сыскарю под ребра!.. А еще намеревался на зарученье в валенках отправиться! Валенком пинать — толку-то!..

Ох и не терпелось Филе дражайшему Алексею Андреичу поведать о своих величайших заслугах перед всей братией.

Впрочем, а кому еще обо всем и расскажешь-то? Костя, когда с Хряком разделались, спровадил милицейского начальничка под приглядом, а сам куда-то подался с Мишкой-хохленком, подхватив любительниц частушек. Ить, поблядун жеребячий! Как куды — так, давай, Филя, вперед иди, обсмотри все!.. А как с бабами поважаться — куды с добром! Тут уж Филя ему не напарник — завсегда отошлет!

Да и хрен с ним! Пущай женско мясо потискат — ишшо и неизвестно, сколь така лафа катить будет…

Выветривая на ночном морозе последний хмель, Филипп шустро шагал из Кузнечных рядов на Новые места. Изрядна дорожка-то! Нескоро добрался до Жуковского сада, потом — по Уссурийской, особо не выпячиваясь под тусклыми и редкими фонарями, потом за Бульварной полез на косогор в темные улочки.

Когда, кое-как достучавшись до Бизина, наконец-то уселся, переводя дух, в душной комнатушке, мерно тикающие ходики, с нарисованной на жестяном циферблате аляповатой картинкой — край леса, поле в стогах и змейка синей речки, — показывали четвертый час утра.

Ляксей Андреич выслушал сумбурный Филин рассказ, долго и дотошно выпытывал все подробности, особливо насчет поведения Лукьянова и Кости. Все опасения Цупко — де, спалит их милицейский начальник — отмел.

— Не трусь, Филя, — успокоил, тихонько засмеявшись, Бизин. — Без риска удачи-фарта не бывает! А милицейский начальничек, этот самый Лукьянов, Филя, нам послужит, помяни мое слово! Раз сребренники взял — послужит!.. Ну а, что сыскаря засек — хвалю! И в прорубь его спровадили правильно! Теперь все застолье кровью повязано, особенно этот начальничек… А кровавая связка, Филипп, — самая надежная. Она — как клятва, недаром кровное братство существует…

Доверяться правильности такого вывода Цупко не стал. Вслух ничего старому мудрецу не сказал, но, ковыляя от Бизина к себе в ограду, подумал, что, могет, оно конешно, Андреич и прав. Он человек ученый, вона, каку жисть прожил, да тока одно дело клятвой обменяться на собственной крови, а друго совсем — в чужой крови уделаться… А с другого бока, — чево они воопче, энти клятвы? Херня!.. Блажь…

В доме оказался младшой спешиловский выкормыш — Васька. Филипп ему строго наказал: всем, кто не спросит, отвечать одно — всю ночь и весь вечер он, Филипп, был здесь. Нездоровилось, животом маялся. Что малец не подведет, Цупко был уверен.

Вскоре после ухода Цупко прибежал к Бизину и трясущийся от страха Харбинец. Разве что землю не ел, божась вперемежку с матами, что ни сном ни духом и представить не мог такого поворота с Хряком. Вновь и вновь пересказывал Алексею Андреевичу все подробности знакомства с Хряком в камере, пребывания с ним в лагере на Русском острове.

— Андреич, башка трещит ото всего энтого! Ну, бля, никак уразуметь таково поворота не могу! Кагды ж он скурвиться-то мог? Правильный уркаган, наш в доску! — сокрушенно повторял Дмитриев, словно безумный, раскачиваясь на табуретке. — Кагды ж успели его сыскари захомутать? Японский бог! И как в свою веру обратили?

— Чего ты, как сявка, причитаешь?! — оборвал в конце концов излияния и вопли Харбинца Бизин. — Слепым кротом ты, Николаша, оказался, чего уж после драки кулаками махать… Обосрался, паря, ты крепко, теперича отмываться надобно…

— Ага, отмоешься! Костя на правилку поставит — оттель одна дорога, за Хряком… Эх-ма, Андреич, выручай! Костя одного тебя уважат, замолви слово! Андреич!.. По гроб жизни, рабом…

— Не размазывай юшку, Коляша! Рассуронился хуже младенца! Есть у меня думка…

Харбинец с надеждой вскинул на Бизина безумные глаза.

— Ежели, Николаша, сумеешь прокрутить для Кости надежную интригу с Калачом…

— Я об сем уже голову ломал. Калачу можна таку наводку дать. Мол, богатое дело — Шумовские прииски. Во-первых, из Читы его удалить, а во-вторых, артельным хлопчикам на прииске цинкануть нащет Калача. Оне ево там и закопают…

— Не-е… — покачал головой Бизин. — Этот номер не пройдет. Свои люди среди читинской шелупони у Калача обязательно имеются. И могут ему взаправдашний расклад по приискам дать. Обскажут, что там своя шайка — эти самые артельные — и соваться туда не следует, а то и без головы можно остаться. Калач мигом сообразит, куда его вы толкаете. И так от него огребете — мало не покажется!

— Но чо тады… Слышь, Андреич, а ежели Калача с его людишками на партийну кассу навести?

— Это ты о чем?

— Я про большевичков. Сказывают, что в ихнем губернском комитете в кассе золотишко имеется. Оне его из Совроссии получают и раздают своим по районам…

— И откель, Николаша, у тебя такие сведения?

— Так ты погляди, Андреич, какой они там охраной обставились!

Бизин протянул руку и больно постучал сложенными в щепоть пальцами Харбинца по лбу.

— Ты чо! — отшатнулся с перекошенной не столько от боли, сколько от неожиданности физиономией Дмитриев.

— А то, что дурак ты, Коляша, законченный! Идиот и кретин! Какое, на хрен, в большевитском губкоме золото? Совсем ты, свихнулся! Охраны, вишь, там до жопы! Охрана там, дурень, для антуражу, от опаски белого террора! Понял ты, урод?!

— Не могет, што из-за одних беляков столь штыков понаставили… — пробурчал Харбинец, продолжая потирать лоб. — И чо так уж яриться, Андреич… Я ж пока разны варианты прикидываю…

— Варианты! Ишь, какие словечки-то знаешь… А ты подумал своей дырявой башкой, ежели даже и допустить, что в губкоме богатая касса имеется, о последствиях? Да кто бы туда ни сунулся — такой кипиш подымется!.. Вся милиция, вся госполитохрана на дыбы встанут! Всю Дэвээрию перетрясут! За губком, идиот, обычным фараонским шмоном не отделаешься! Вбей ты себе это в башку, ежели она у тебя не кочан капустный!

Харбинец и впрямь погрузился в раздумья. Уставился невидяще в окошко, треух в пальцах теребит.

Затянувшееся молчание нарушил Бизин.

— Я тут, на днях, Николаша, заглянул в одно торговое заведение… Китаезы магазин новый открыли, «Дун-Син-Тай» называется… Богатенький… Вот где для Калача пожива-то может быть. Особливо аккурат по рождественским продажам. Вещицы там, тряпки, шубейки — добрые, не для голытьбы. А вот денежным людям да ихним барыням-мадамам — в самый раз… А, Николаша?

Харбинец треух теребить перестал, глаза ожили, и сам ожил.

— …А Косте я за тебя словечко замолвлю. Только уж, не обделайся, Николаша, на этот раз, тогда уж я тебе ничем подсобить не смогу. Ну и должок за тобой, само собою, мил-друг, образуется… А на Калача ты вот каким макаром зайди…

3

Оживший Харбинец отправился по известному ему адресу — на квартиру Павла Петрова. Там, как научил Бизин, пожалился, что крепко с Костей Ленковым рассорился. Де на состоявшемся у Нюрки Тайнишек зарученьи пьяный Костя обзывал его непотребно. Из-за чего он, Харбинец, на Ленкова в большой обиде и богатую наводку обидчику не дал.

Петров и оказавшийся при этом разговоре дружок его, Вовка Журомский, быстро сообщили об имеющейся у Харбинца богатой наводке Калашникову. Через пару дней он встретился с Дмитриевым-Харбинцем. Тот, правда, не утерпел, помня костяшки Бизина, намекнул и про губком. Но и у Калача такое намерение поддержки не нашло. А богатый китайский магазин заинтересовал.

Когда подручные гастролера провели разведку магазина, Калач даже пообещал Харбинцу часть добычи — взял в долю. Тот сразу же обо всем известил Ленкова, памятуя, что за просчет с Хряком Костя одно-единственное условие выставил: от «правилки» за привод сыскаря в шайку Харбинца спасет только полная развязка с Калачом.

Но подставой Калашникова Бизин решил убить даже не двух — трех зайцев! По его наущению, Ленков предложил Тимофею Лукьянову сообщить угрозыску о намерении прибывшего в Читу международного вора Калашникова взять богатый китайский магазин. Одновременно старый прохиндей договорился с Ленковым, что эти же сведения в уголовный розыск сообщит и Цупко, как осведомитель. Дескать, не только с конкурентом получится разделаться, но и у сыскарей доверие укрепить к тем, кто такие сведения приволок. Тогда хлопчики из угро в других направлениях будут рыть, а не к Филе и Тимофею приглядываться.

Комбинация развернулась как нельзя лучше.

Лукьянов, якобы исходя из циркулярного оповещения о возможном появлении вора международного класса Калашникова в столице ДВР, намекнул помначу угро Сметанину, что подбирается через своих тайных осведомителей к одной шайке, с которой, как ему стало известно, снесся этот самый Калашников.

Немного погодя, когда предстоящие действия Калача и компании стали полностью ясны ленковцам, Лукьянов напрямую вышел на Фоменко. Сослался, что уже сообщал Сметанину о проводимой разработке одной шайки, но теперь точно установил, что с нею связан разыскиваемый Калашников и что шайка под его началом определила место ограбления — магазин «Дун-Син-Тай». Неизвестно, дескать, только точное время.

При этом донесении Лукьянова присутствовал и Баташев. Когда начальник пятого участка уездной милиции ушел, Баташев почесал затылок и виновато сказал, что, видимо, они с Бойцовым погорячились насчет Тимофея Лукича, который провел такую ценную работу.

Несколько дней за магазином велось пристальное наблюдение, но оно ничего не дало. Однако 20 января ночью магазин «Дун-Син-Тай» был обчищен. Надежные, как думалось хозяевам, запоры и замки преступники взломали столь искусно, что сомнений не было — работа «медвежатника» Калашникова.

Вот тут и воссияла звезда предателя Лукьянова! По его данным, якобы полученным оперативным путем, на следующий день были произведены аресты грабителей.

«В руки уголовного розыска, — сообщал несколько дней спустя „Дальне-Восточный Телеграф“, — попал вор-рецидивист Андрей Калашников… Прибыв в Читу и не теряя времени, Калашников сразу приступил к организации „дела“. Подыскать сподвижников было не трудно, так как Чита, хотя столица и молодая, подобным материалом обладает в достаточном количестве. Скоро нашлись достойные помощники в лице бывших ссыльнопоселенцев Кровницкого и Журомского. Первый в воровском мире пользовался популярностью виртуознейшего специалиста „по замкам“, да и в действительности был таким. За Кровницким уголовным розыском зарегистрировано за короткий срок 7 краж со взломами, — в магазине Второва, в кооперативе, у Будрина и др. Журомский появился на преступном горизонте после бегства из Верхнеудинской тюрьмы. Пополнив шайку еще Блистратовым, „своим“ человеком, и Андреевым, „новичком“, но подающим большие надежды, Калашников, ставший во главе ее, надумал „обработать“ губком, где, по его расчетам „деньги должны быть“, а охрана — пустяковая. Однако это намерение пришлось оставить, а заняться другим. Шайкой был ограблен китайский магазин, откуда взята мануфактура на сумму около 5 т. р. зол. При розыске мануфактуры было установлено, что милиционеры Белозеров и Петров присвоили часть найденной мануфактуры, за что и были арестованы…»

Своего тезку, Пашку Белозерова, с которым Петров служил в одном участке, он втянул в дело, зная жадность Белозерова, его любовь выпить и покутить на дармовщинку. Во время ограбления, пока «виртуоз по замкам» Кровницкий ломал эти самые замки и запоры, Петров и Белозеров стояли на атанде — прикрывали ограбление. В форме своей милицейской, под видом поста.

Участие Петрова и Белозерова в ограблении, да еще в одной связке с матерыми уголовниками, явилось небывалым позором для читинской милиции, поэтому так стыдливо и дали газетчикам сведения о задержании преступников, мол, это уже в ходе розыска милиционеры позарились на барахло.

Но сдача милиции конкурентов для Бизина и Ленкова на этом не закончилась. Мало ли что могли поведать на допросах Калашников и его подручные. Концы требовалось обрубить! Тертый Калач не нужен был даже в тюремной ипостаси — и там под свои знамена он мог собрать немалое число читинских уголовничков, да и оказывать заметное воздействие на местный преступный мир, ведь давно известно, что для тюремного «телеграфа» высокие стены — не преграда. С другой стороны, Ленков никогда не забывал об им же установленном в шайке законе: в руки сыскарей никому не попадать!

«Постановление № 6.

1922 года января 21 дня. Начальник Читинского отделения угрозыска, принимая во внимание, что арестованные:

1) Елистратенко Макар Сидорович; 2) Калашников Андрей Архипович; 3) Кровницкий Игнатий Андреевич; 4) Андреев Николай Владимирович; 5) Журомский Владимир Матвеевич; 6) Белозеров Павел Васильевич и 7) Петров Павел Александрович подозреваются в краже мануфактуры из магазина „Дун-Син-Тай“, в укрывательстве преступников и краденого, каковое подозрение обстоятельствами дела и самосознанием арестованных вполне подтверждается, что арестованные семь лиц, находясь на свободе, вполне могут скрыться и скрыть следы преступления, руководствуясь п. и. 257 и 416 Уст. Угол. Судопроизводства, постановил:

Елистратенко, Калашникова, Кровницкого, Андреева, Журомского, Белозерова и Петрова на время производства дознания и впредь до распоряжения начальника угрозыска подвергнуть личному задержанию при Читинской областной тюрьме, о чем им объявить с распискою на сем же, сообщив копию сего постановления в место содержания, областную следственную комиссию и народному следователю 1-го участка г. Читы.

Начальник угрозыска — Фоменко».

Ниже подписи начальника уголовного розыска под словами «Мне объявлено:» корячились семь росписей задержанных.

В три часа дня 22 января постановление было доставлено курьером в управление городской милиции. Это было воскресенье, потому на месте оказался только помощник начальника гормилиции по строевой части Георгий Арказанов.

Недолго думая, он прошел к начальнику 3-го участка, располагавшегося в этом же здании, а тот тут же вызвал к себе надзирателя Трофима Кривоноса, двадцатипятилетнего жилистого парня среднего роста с маленькими бегающими глазками. Ему и было поручено собрать конвой, чтобы отвести арестованных в тюрьму. Процедура сбора конвоиров затянулась до пяти часов вечера.

За это время Кривонос не только собрал в конвой шестерых — но трое — милиционеров со своего 3-го и соседнего 2-го участков. Еще он нашел Мишку Долгарева, с которым раньше служил вместе.

Долгарь выполнял роль связного между шайкой и Кривоносом. Последний время от времени давал бандитам наводки на грабежи. Но сейчас Трофиму Кривоносу требовалось указание атамана, как поступить. Долгарь не раз говорил Трофиму, что при благоприятных обстоятельствах шайка готова отбить своих людей, задержанных милицией. А уж тут — самый что ни на есть удобный случай: конвой сборный, специально не обученный, время вечернее, выходной день. Устроить тарарам — пока милицейские начальники развернутся!..

Однако Мишка совершенно с противоположной инструкцией от атамана нарисовался: Калач и его подручные в тюрьме не нужны, никакой гарантии нет, что языки не развяжут, а там и до Кости цепочка дотянется, да и нечего делать из Калача тюремного пахана.

Вот так поворот! Трофим сильно удивился, то тут же вспомнил про Костин «закон».

Когда конвой прибыл за семеркой задержанных в арестное помещение гормилиции, Кривонос украдкой шепнул скисшему Пашке Петрову, что в конвое — все свои, а им подготовлен побег. Дескать, как мигну при движении, так и кидайтесь врассыпную. Обрадованный Пашка быстро предупредил подельников о таком удачном повороте дел.

Вскоре семерка арестованных под конвоем семерых милиционеров двинулась по Енисейской улице в сторону тюрьмы. Редкие фонари еле разгоняли сгущающийся мрак. Крепчал мороз, который особенно теребил за уши Калашникова, одетого явно не по сезону: суконный пиджак, намотанный на шею шарф, кепка. Но шел Калач гордо, снисходительно поглядывая на подельников: вот так вот, мол, поняли, караси, что такое воровская спайка и взаимовыручка. Оглядывал конвоиров, дивясь, насколь в роль-то вошли: хари строгие, винторезы наперевес! И где же теантер-то организовали? Пора бы уж разбегаться, чай, не лето, по забайкальской холодрыге в пинжаке фасонить…

Конвоиры от Кривоноса инструктаж тоже получили:

— Товарищи, смотрите в оба глаза! Поведем опаснейших уголовных преступников! Посему предлагаю распределить арестованных. Каждый из нас держит в поле зрения одною — своего закрепленного. На других не отвлекается, чего бы ни произошло. Ежели эта бандитская сволочь задумает сделать ноги — бейте, не раздумывая, но только в закрепленного. Остальные со своих подопечных глаз не спускают! Уразумели? Смотрите, братцы! За собой закрепляю Пашку Петрова, оборотня поганова, который наше милицейское достоинство так непотребно опорочил… Еще раз напоминаю, ежели что, то каждый конвоир знает, за кем его догляд. Проверить оружие!

Семерка конвоиров была вооружена трехлинейными винтовками, а на поясе у каждого милиционера еще и болталось по кобуре с «наганом».

4

«Протокол № 37.

1922 года, января 22 дня.

Мне, помощнику начальника 2-го участка милиции гор. Читы по наружной части Белобородову около 6 часов вечера было донесено милиционерами Францишиным и Панковым, что приблизительно на Енисейской или Уссурийской ул. происходит сильная стрельба.

Я тотчас же взял наряд и пошел на место стрельбы, идя по Красноярской улице и не дойдя до половины квартала между Енисейской и Ангарской улиц был остановлен криком „Кто идет“. Я отозвался и, в свою очередь, спросил, кто спрашивает. На что получил ответ, что сборный конвой, и в это время ко мне подошел старший конвоя надзиратель 3-го участка милиции гор. Читы тов. Кривонос и доложил, что он с нарядом милиционеров вел арестованных преступников в тюрьму, и, дойдя до угла Енисейской и Красноярской, арестованные бросились в разные стороны, я, т. е. Кривонос, скомандовал конвою „На руку“ и, предупредив бежавших: „Стой, буду стрелять!“, на что они не обратили внимания, приказал конвою стрелять, что конвоем и было выполнено, преступники в числе семи человек были перебиты.

Выслушав доклад надзирателя Кривоноса, я приступил к осмотру места происшествия, причем оказалось следующее:

по Красноярской улице между Енисейской и Ангарской улиц около монастырских ворот лежал труп неизвестного мужчины без признаков жизни на вид 26–27 лет, одет в бешмет на бараньем меху, крытый серым сукном, на ногах кожаные сапоги, около головы лежала черная шапка меховая.

Шагах в 10-ти от этого трупа вверх по Красноярской улице лежал на средине улицы труп неизвестного мужчины вниз лицом головою по направлению к Ангарской улице, труп был без признаков жизни на вид лет 40, одет был в солдатский полушубок, на ногах одеты унты, на голове серая солдатская папаха.

Около угла Красноярской и Енисейской по нижней стороне около столба электрической станции лежал труп неизвестного мужчины без признаков жизни, головою по направлению к Ангарской улице, одет в серый суконный пиджак, на шее одет серый фланелевый шарф, на ногах кожаные сапоги, около трупа лежала серая суконная кепка, на вид лет 35–36.

На средине Енисейской и Красноярской улиц лежал труп неизвестного мужчины без признаков жизни, лежал на левом боку головою по направлению вниз по Енисейской ул., одет был в черное ватное пальто (старое), на ногах серые катанки, на вид лет 40–42, около трупа лежала баранья шапка.

На углу Енисейской и Красноярской улиц около дома Лундстрема на тротуаре лежал труп неизвестного мужчины на вид лет (выяснить не пришлось, так как труп лежал вниз лицом и лицо было залито кровью смешавшейся с песком) без всяких признаков жизни, одет в солдатский полушубок, на ногах солдатские сапоги, на голове солдатская папаха, головой лежал вверх по Красноярской улице.

Вверх по Красноярской улице посредине, напротив дома Лундстрема, лежал труп неизвестного мужчины без признаков жизни на вид 30–35 лет, труп лежал вниз лицом головой в сторону Уссурийской улицы, одет был в солдатскую серую шинель, на ногах солдатские сапоги, на голове белая барашковая папаха.

На углу Енисейской и Красноярской около дома Бентхен у ворот лежал труп неизвестного мужчины без признаков жизни (лет выяснить не представилось возможным, также труп лежал вниз лицом и был залит кровью, смешавшейся с песком), одет в черную романовскую шубу на одну руку, на ногах унты, около трупа лежала шапка с ушами.

Посреди Енисейской и Красноярской улиц лежало серое одеяло, в нем было завернуто 2 подушки. Одна с белой наволочкой, вторая в ситцевой с цветочками, в двух шагах от этого тючка лежал мешочек белый с хлебом, чашкой эмалированной и деревянной ложкой. Более осмотром ничего обнаружено не было».

Опрошенный прибывшими к месту происшествия дежурным по городу помощником начальника 1-го участка Михайловым и помощником начальника угрозыска Баташевым состав конвоя показал то же, что и Кривонос.

Жаль, что никто из милицейских начальников так и не заострил внимания на том, что арестованным не удалось далеко разбежаться от конвоиров, но в то же время каждый из расстрелянной семерки получил по 6–9 пуль! Милиционер 2-го участка Андрей Годунов выпустил из винтовки две полных обоймы, а его сослуживец Иван Кочелаев успел помимо двух обойм винтовочных патронов разрядить в убегавших и револьвер. По 7–9 выстрелов сделали и другие — Алексей Мокеев, Николай Блинков, Иван Мальцев и Тихон Кузьменко.

Все это мало походило на внезапную попытку побега, тем более в темное время суток. Если бы проводившие дознание по расстрелу арестованных «при попытке к бегству» задались этими вопросами, возможно, удалось бы избежать и в дальнейшем потери важных свидетелей по делу ленковской шайки.

Трофим Кривонос еще дважды, 25 февраля и 25 марта, провернет подобную смертельную инсценировку «попытки побега», только уже не арестованных «конкурентов» Кости Ленкова, а задержанных угрозыском членов ленковской шайки и других преступников, с Ленковым не связанных.

О последних — коротко. В ночь на 7 февраля в Сретенске была арестована группа сотрудников Госполитохраны — чекистов ДВР. Они обвинялись в серии ограблений и убийств граждан, в связях с контрабандистами-спиртовозами, вымогательстве взяток и других противоправных действиях, в частности, промотании конфискованного имущества и даже в связях с закордонной белогвардейщиной. Как бы там ни было, в кутузке оказались заведующий информационной сетью Сретенской ГПО В. И. Сивир-Проскуряков, начальник подотдела Ф. И. Церенцугай, уполномоченные ГПО Ф. Л. Войтенко-Русалев, С. В. Ястребов, В. Д. Крылов-Бобылев, А. Ф. Крылатых-Брилов. Седьмым был тесно связанный с оборотнями коммерсант В. Г. Миллер.

25 февраля конвой повел их из арестного помещения в Читинскую областную тюрьму. В отличие от январских ЧП дело происходило не вечером, а в 7 часов утра. На пересечении улиц Енисейской и Камчатской семерка арестантов бросилась врассыпную, но была конвоем перебита.

Почти на том же самом месте, где подобное произошло в январе! Разница — на квартал дальше от тюрьмы. Более того — арестованных снова семеро! Мартовская история наполнена не меньшей мистикой: конвой снова ведет семерых… Итак, ежемесячно, в третьей декаде, а в феврале и марте в один и тот же день, «при попытке к бегству» конвой расстреливает по семь человек…

Впрочем, какая уж тут мистика! Сотворенное людским замыслом и людскими руками злодейство во имя злодейства.

Однако дознание по этим фактам было крайне поверхностным. Скорее всего, в силу того, что расстрел арестованных при попытке к бегству не являлся чем-то из рук вон выходящим. Еще до расстрела Калача с подельниками, тринадцатого января, уголовным розыском были арестованы грабители Непомнящих, Беднин, Астахов, Шестаков и Грачев, обвиняемые в совершении нападения на 36-й версте Витимского тракта на трех китайцев-перекупщиков золота и пушнины. Грабители взяли тогда около 200 золотников рассыпного золота и три мешка пушнины. А днем раньше по обвинению в краже со взломом нескольких пар сапог, кожевенных товаров и домашних вещей из кожмастерской по Александровской улице в доме Лангоцкого были задержаны Евгений Ковалев, Александр Шабалин и Федор Баженов, обвиняемые также во взломе замка и покушении на кражу в доме Коновалова, и Калистрат Скобяев — за вооруженный грабеж по Сретенской улице в доме Горбачева.

Большинство из этих преступников только что вышли на свободу, что было результатом работы комиссии по разгрузке областной тюрьмы. Когда же всех задержанных конвоировали из уголовного розыска в тюрьму, «на конвой неизвестными лицами было совершено вооруженное нападение на углу Якутской и Уссурийской».

Со слов конвоя, нападение было отбито, охрана потерь не понесла, зато все конвоируемые, которые при первых выстрелах рассыпались и бросились бежать в разные стороны, были конвоем застрелены. По данному факту производился розыск нападавших, который так ничего и не дал, скорее всего, потому, что нападение было «из той же оперы», что и «попытка побега» Калашникова и его подельников, закончившаяся расстрелом бандитов.

Разница между происшествиями с «нападением» на конвой в середине января и более поздними «попытками побегов» только в одном: Кривонос посчитал рискованным втягивать в замысел расстрела бандитов весь состав конвоя. Возглавляемые им милиционеры искренне полагали, что арестованные пытаются бежать.

Откуда же конвоирам было знать о предварительной «договоренности» между Трофимом Кривоносом и Пашкой Петровым! Последний уже ничего рассказать не мог.

Но сомнения у дознавателей были. После расстрелов в феврале и марте они усилились, однако эти подозрения следственные органы стремились развеять, на удивление, вяло. Скорее всего, руководствовались «революционным сознанием», дескать, собакам — и собачья смерть. Настроения такого рода в условиях того времени, как, впрочем, в любые смутные времена, — явление закономерное. Пустить «в распыл» куда проще, чем скрупулезно выстраивать доказательную базу, фактами, а не на эмоциях изобличать преступников.

По крайней мере только в ноябре 1922 года Нарполитсуд Забайкальской области рассмотрит факты расстрела задержанных бандитов, однако постановление вынесет следующее: «дело дальнейшим производством прекратить за недостаточностью улик».

Сухим из воды удалось в итоге выйти Трофиму Кривоносу. В конце декабря 1922 года его, выросшего к тому времени из рядовых сотрудников до начальника 4-го участка читинской городской милиции, без какой-либо мотивировки в приказе откомандируют для дальнейшей службы в Приамурскую губернию. Там его следы и теряются.[1]

Благоприятный для Кривоноса и стоявшего за ним Ленкова исход дела с расправой над теми, кто мог бы развязать на допросах язык, устрашил не только участников шайки, но и показался атаману удобным способом прятать концы в воду. Как уже было сказано, ленковцы руками купленных милиционеров будут и дальше свинцом затыкать рты попавшим в милицию участникам преступлений.

После расправы с конкурентом руками милиции Ленков почувствовал свою силу в полной мере. Еще большую уверенность придало ему наконец-то привезенное Попиковым из Борзи бессрочное удостоверение на имя сотрудника по особым поручением НРА Аркадия Поставского.

Теперь Ленков нагло, в новой, с иголочки портного-уголовника Тараева, военной форме, нацепив поверх шинели кобуру с револьвером и шашку, ходил по Чите безо всякой опаски. Был случай, когда документы у него проверил военный комендантский патруль. И старательно откозырял, уважительно извиняясь за беспокойство.

Осмелели и его подручные. Среди бела дня 23 января двое из них — Архипов и Верхозин, по наводке Соломона Беляева, совершили налет на бакалейную лавку папашки наводчика — торговца и квартиродателя Беляева, заодно с хорошим наваром обчистив и двух довольно обеспеченных квартиранток предприимчивого еврея. А еще пару дней спустя Верхоленцев, Задорожный, Багров и Мишка-Долгарь разгромили, неплохо поживившись, две китайские лавочки.

Атаман же показывал «пример».

Из сообщения газеты «Дальне-Восточный Телеграф»: «В 10 ч. вечера 7 февраля в квартиру гр. Дына, проживающего по Аргунской улице между Корейской и Николаевской ул., ворвались 4 неизвестных вооруженных злоумышленника и, связав находившихся в квартире граждан, ограбили следующее: 20 руб. золотыми и 10 руб. серебряными деньгами, золотой браслет, стоящий 70 руб. зол. и серебряный ридикюль, стоящий 25 руб. золотом. Грабители были одеты в серые шинели и такие же папахи. На месте происшествия ими оставлена перчатка коричневого цвета».

Несколькими днями раньше, шакаля в поздний час с Яковом Шевченко-Певченко и Иваном Ивановым, Ленков у Горбатого моста через речку Читинку самолично застрелил из револьвера прохожего. Бандиты разжились кожаным кошельком, в котором оказалось 80 рублей золотом.

Быстрая метаморфоза произошла и с Тимофеем Лукьяновым. Известия о поимке бандитов уже не наполняли его страхом. Мучительные раздумья Лукьянова закончились. Он понял: нет у него обратной дороги. Теперь жизнь его угрюмо текла по незамысловатому расчету висельника: чему быть — того не миновать. Но одновременно, с удивлением для себя, Лукьянов обнаружил, что каких-либо угрызений совести он не испытывает. И даже в роли милицейского начальника стал выглядеть куда как увереннее. Не боясь начальственного разноса, щедро одарил в конце января подчиненных, лично составив постановление об убое пригульного жеребенка и разделе мяса среди сотрудников своего участка.

Угрюмость и безысходность незаметно испарялись. Бывший красный партизанский командир постепенно вошел во вкус преступной наживы. Уже сам шепнул Сарсатскому, что побывал на днях в крепкой китайской лавке на Большом Острове… Наводку ленковцы реализовали незамедлительно: в шесть часов вечера 25 января в бакалейную лавку китайского подданного У-Да-Суна на Большом Острове по улице Верхнеудинской вошли пятеро вооруженных злоумышленников и, награбив разного товару на полторы тысячи рублей серебром, благополучно скрылись.

Лукьянов перестал бояться. Теперь он воочию представлял размах и возможности войска Кости Ленкова. И Тимофея они впечатляли.

С десяток групп ленковцев, по три-четыре человека каждая, хозяйничали на Ингодинском и Витимском трактах, нападая на крестьянские возы с сеном, дровами и провизией. Продукты шли в добычу, сено и дрова чаще всего сваливали наземь, забирая лошадей и телеги. Телеги шли на продажу, а лошадей бандиты приберегали, памятуя, как однажды Ленков походя бросил, что, дескать, наступит день и они, славная его армия, пройдут ураганом по Чите, а потом мощной лавой двинут в Монголию, где устроят свой вольный лагерь. А оттуда начнут грозить округе, устраивая набеги… Безнаказанность, вытекающая из точных наводок бандитов на добычу и их осведомленности в милицейских планах, усиливала подобные настроения и мечты, кружила головы…

Примечания

1

По причине юридически недоказанной причастности Кривоноса к ленковцам его фамилия автором изменена.

Content

Олег Петров
ИМЕНЕМ НАРОДА Д.В.Р

Вместо предисловия

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Примечания