Наталья Александрова

Смерть под псевдонимом

– Молчи! – заорала Надежда. – Молчи, злодей! Лучше молчи и когти спрячь!

Кот не обратил на ее слова ни малейшего внимания, он орал диким мявом и вырывался, норовя цапнуть хозяйку всеми двадцатью когтями. Не очень-то это у него получалось, потому что Надежда была опытной котовладелицей и, прежде чем приступить к коту, обмотала руку полотенцем.

Сейчас она перехватила кота поудобнее и провела по его боку ваткой, смоченной в растворителе. Кот взвыл и дернулся, но пятно краски на боку не стало меньше.

– Сам виноват, – Надежда удвоила усилия, – нечего было пачкаться. Вот зачем ты полез в краску, скажи на милость? Что ты там забыл? И куда ты теперь пойдешь в таком виде? Тут, милый мой, хоть год облизывайся, без растворителя ничего не сойдет!

Бейсик прижал уши и зашипел из последних сил.

– Убила бы! – честно сказала Надежда. – Вот убила бы, и все! И как бы хорошо зажила! Потому что все мои неприятности исключительно из-за тебя!

Это было верно на все двести процентов. Потому что котяра был наглый и хулиганский, Надеждин муж Сан Саныч разбаловал его до невозможности. При нем, надо сказать, Бейсик вел себя идеально – ясно, притворялся, артист несчастный! Кот мелодично мяукал, давал почесать шелковистое кремовое пузо и, разлегшись у мужа на коленях, долго и со знанием дела мурлыкал. В общем, работал котом.

Днем же, когда муж был на работе, котяра давал волю своим низменным инстинктам.

У Надежды Николаевны с котом было два камня преткновения – цветы и обои. Кот жрал все, что высовывалось из земли хотя бы на миллиметр, особенно уважал луковичные и перистое растение, называемое в народе «тещин язык». Надежда давно выбросила его остатки на помойку. Еще кот любил рыться в ящиках с геранью и опрокидывать горшки с цветущими азалиями. Надежда по этому поводу воевала с рыжим негодяем неустанно, но победа не всегда оставалась за ней.

Вторым сложнейшим вопросом были обои. Бейсик драл их с упорством, достойным лучшего применения. В начале его жизни (коту в этом декабре исполнится одиннадцать лет) это были дешевые бумажные обои в мелкий розовый цветочек. Затем обои стали плотнее и в полосочку.

По мере роста благосостояния семьи Лебедевых качество обоев все улучшалось, но кот также совершенствовал свое мастерство. Кот драл все – и моющиеся плотные обои, и английские тисненые, и гладкие как шелк. И вот, когда Надежда всерьез подумывала, не обить ли прихожую листовым железом, они переехали в квартиру Сан Саныча, где раньше жил его сын с семьей, который уехал на несколько лет работать по контракту в Канаду. У невестки был сделан дорогущий ремонт, и обои под три слоя краски. Надежда успокоилась было, но проклятый котяра и тут умудрился найти малюсенький отставший уголок, а там уж дело техники – подцепил когтем и порядок.

Обнаружив такое безобразие, Надежда пришла в ужас: как она посмотрит в глаза невестке, когда та приедет в отпуск? Не может быть никаких оправданий!

Надежда нашла в кладовке кусок обоев и подобрала в магазине нужный колер. Прихожая у невестки была цвета голубого льда, и на полу лежала такая же плитка с редкими вкраплениями темно-синей. И вот, когда Надежда Николаевна открыла банку и достала кисточку, чтобы закрасить кусок свежепоклеенных обоев, зазвонил телефон. И пока Надежда, чертыхаясь, искала трубку в глубине квартиры, предприимчивый котяра умудрился опрокинуть банку и вымазал весь бок голубой краской!

Надежда никогда не оставила бы кота наедине с открытой банкой, уж на это-то у нее хватило бы ума и осторожности. Но ведь только что милый котик уютно спал на кровати в спальне! И вот, нате вам, за какие-то две минуты он успел устроить этакую пакость! Да еще оказалось, что краска смывается не водой, а химическим растворителем, вонючим до невозможности. Было от чего прийти в отчаяние. Тем более что к телефону Надежда не успела, там уже повесили трубку. Черт знает что!

Растворитель, наконец, подействовал, краска потихоньку сходила. Кот чихал, сама Надежда обливалась слезами, до того едким был запах. Наконец она сочла, что дело сделано, и дала коту вырваться. Он стремглав помчался прочь, но Надежда загодя позакрывала все двери в комнаты, так что Бейсику оставалось рваться только на кухню. Там он одним махом взлетел на пенал и затаился. Надежда едва успела закрыть банку и оттереть плитки пола, как снова зазвонил телефон.

Надежда взяла трубку осторожно, бумажным полотенцем, потому что сама была вся в краске.

– Здравствуйте, я говорю с Надеждой Николаевной Лебедевой? – раздался в трубке официальный женский голос.

– Да, я вас слушаю, – ответила Надежда, запыхавшись.

Сердце неприятно екнуло, от таких официальных голосов не ждала Надежда Николаевна ничего хорошего. Казалось бы, нет у нее ни частного предприятия, чтобы беспокоили из налоговой инспекции, ни сына-подростка, который попал бы на заметку в милицию, а вот поди ж ты – сердце дурную весть чует.

– Примите, пожалуйста, сообщение, – проговорила женщина, – похороны Алексея Ивановича Кондратьева состоятся завтра, пятнадцатого октября, в двенадцать тридцать в крематории. Как туда проехать, знаете?

– Знаю, – машинально ответила Надежда, – а что…

Но в трубке уже раздавались короткие гудки. Надежда оторопело посмотрела на трубку, механически вытерла голубое пятно краски и осторожно сунула ее в гнездо.

– Кондратьев… – пробормотала она, – кто такой Кондратьев?

При первом приближении такая фамилия в голове не всплывала. Это было странно, потому что Надежда Николаевна на память никогда не жаловалась. Знакомых у нее было множество, потому что Надежда была женщиной общительной, и знакомые эти в большинстве своем проживали в Петербурге, поскольку сама Надежда родилась и выросла здесь и надолго никуда не уезжала. Надежда старалась поддерживать давние знакомства, изредка перезванивалась с подругами детства, со школьными же непременно встречалась хотя бы раз в год.

Размышляя так, Надежда протерла пол в коридоре, убрала злополучную банку с краской в кладовку, приняла душ и переоделась. Растворитель вонял зверски, так что она раскрыла окна, зорко следя, чтобы кот не пролез в щелку. Кот, кстати, так и сидел на пенале, видно, сильно измучился. По наблюдению Надежды, он пытался умываться, но только чихал и кашлял.

– Так тебе и надо! – сказала Надежда Николаевна. – Не будешь хулиганить!

Однако сказала она это без должного драйва, потому что мысли ее были заняты неизвестным умершим Кондратьевым. Кто же он такой? Кем приходится Надежде? Ведь позвонили же ей по домашнему номеру, по имени-отчеству назвали, стало быть, ошибки быть не может…

Промаявшись некоторое время, Надежда пришла к выводу, что неизвестный Кондратьев не может быть знаком ей с детства или со школы. Или из института. Во-первых, она всех помнит, а во-вторых, если, не дай Бог, что случится, то позвонил бы кто-то из старых друзей, поохали бы вместе, посокрушались. А тут голос совсем незнакомый, и главное – не расстроенный. Надежда сразу отметила по голосу, что женщине, в общем-то, все равно. Посторонний человек, звонит по обязанности. Раньше так из профкома звонили.

Вот именно, подвела итог Надежда, стало быть, этот Кондратьев с бывшей ее работы, из научно-исследовательского института.

«Не помню, – в который раз подумала Надежда, – ну не помню я никакого Кондратьева! Не работала с ним никогда!»

Уже давно у нее в голове бродила мысль – забыть про звонок и никуда не ходить. Ну, позвонили всем по списку, мало ли что? Не смогла прийти, что с того? В командировку уехала, с работы не отпустили…

Все это было полное вранье, потому что Надежда Николаевна уже год не работала, из института ее сократили, и теперь она считалась домашней хозяйкой. Ух, как Надежда ненавидела это слово!

Чтобы снять стресс после истории с котом и краской, Надежда решила выпить кофейку. Под заинтересованным взглядом кота она сделала себе калорийный горячий бутерброд с ветчиной, сыром и помидорами и воткнула еще туда для красоты веточку петрушки.

Бейсик негодующе фыркнул.

– Ладно уж, – миролюбиво сказала Надежда, откусив бутерброд, – слезай, тебе тоже нужно снять стресс.

Кот прыгнул с пенала на холодильник, а с холодильника – на стул, при этом чашки в буфете жалобно зазвенели – кот весил почти девять килограммов. Сразу же резко запахло растворителем.

– Да, – злорадно сказала Надежда, – шерсть очень долго держит запах. Может, ванну примешь? С пеной…

Кот посмотрел грустно, и Надежда устыдилась. Сан Саныч утверждал, что кот не только понимает человеческие слова, но также и шутки, и сарказм. Иногда Надежда думала, что муж прав.

После кофе Надежда несколько успокоилась, только какой-то мелкий червячок точил душу: кто такой Кондратьев, кто такой Кондратьев… Наверно, все-таки с работы. Чтобы успокоиться, нужно позвонить Милке и все выяснить.

Милка была давнишней приятельницей, когда-то они вместе работали, потом Милка уволилась, но связь с Надеждой не теряла. Более того, Милка была в курсе всех событий, случавшихся со всеми, кто когда-либо работал в их отделе: кто с кем развелся, кто женился во второй раз, у кого родились дети, у кого уже внуки…

Милка ответила сразу – она устроилась программистом-надомником, и телефон у нее стоял рядом на столе.

– Привет, Надя, – обрадовалась Милка, – слушай, что скажу!

– Да, – перебила Надежда, зная, что если Милку не остановить, она может болтать до вечера, – я тоже кое-что узнала…

– Что? – завопила Милка. – Так ты, выходит, уже в курсе этой ужасной истории?

В ее голосе сквозило явное огорчение, ясно, что Милка надеялась изложить подруге свежую сплетню.

– Да нет, – вздохнула Надежда, – мне позвонили, но толком ничего не сказали… Что там случилось с Алексеем…

Она замялась, неудобно было признаваться, что совершенно не помнит, кто же такой этот Кондратьев.

– Ой, Надя, это полный кошмар! – Надежда воочию увидела, как Милка всплеснула руками. – Значит, он решил жениться, представляешь!

– И что? – недоуменно спросила Надежда.

– А то, что невеста на двадцать пять лет его моложе! Такая тихая мышка, училка начальных классов! Ну, умная да красивая за него бы не пошла, сама понимаешь, ему пятьдесят два, и богатства никакого особенного не наблюдается.

Надежда хмыкнула что-то неопределенное, давая понять Милке, что внимательно слушает.

– И дело шло к свадьбе, он уже к ней переехал, в квартирку однокомнатную где-то в Сосновой Поляне или еще дальше, как вдруг обнаруживается у невесты папа.

– Как это?

– А так, он, понимаешь, их с матерью бросил, когда ей три года было, уехал в Сибирь или на Север, алиментов не слал, мать думала, что спился он там где-то или замерз под забором. Оказалось – нет, пил, правда, вроде бы даже сидел, но в перестройку очухался, дело свое организовал – не то у него рудники серебряные, не то золотые россыпи… – Милка сказала это глубоким хриплым голосом Высоцкого, – в общем, до того денег много, что решил уже о душе подумать, доброе дело какое-нибудь сделать. И тут ему в голову вступило, что у него когда-то дочка была в Петербурге. Ну, нашел ее очень быстро, приехал – так и так, прощения прошу, хочу искупить вину свою.

– А она что? – невольно полюбопытствовала Надежда. Как всякая женщина, она обожала такие жизненные истории.

– А что она? – Милка, надо думать, там, у себя, пожала плечами. – Кто же от богатого папаши откажется? Он ее одел как куклу, бриллиантами обвешал, по ресторанам водил, с работы снял – это ли не жизнь? Сама понимаешь, от такой веселой жизни она про жениха своего как-то подзабыла. Но он настырный оказался – ты же знаешь нашего Лешу. Ну, улучила она минутку, познакомила их с папашей. Тот человек простой – сразу сказал, что думает. Гони, говорит, доча, этого плешивого хмыря от себя подальше. Нечего ему возле тебя крутиться, толку от него нигде не будет – ни в жизни, ни в постели. Ты, говорит, при деньгах моих кого получше выбрать можешь. А замуж вообще не спеши, поживи весело, уж я об этом позабочусь. Ну, она прикинула – по всему выходит, что прав папашка на сто процентов. И дала жениху от ворот поворот. Прости, говорит, думала, что любовь у нас с тобой до гроба, а выходит, ошиблась я. И пошел наш Алексей Петрович лесом за пиковым интересом…

– Иваныч… – машинально поправила Надежда.

– Чего? – удивилась Милка.

– Я говорю – Иваныч, Алексей Иваныч…

– Как это – Иваныч? – возмутилась Милка. – Петрович он, Алексей Петрович Перфильев, я ведь секретарем работала, всех по имени-отчеству помню!

– Так ты про Перфильева говоришь? – настал Надеждин черед удивляться.

– А про кого же еще? Надежда, ты спишь, что ли, или грезишь? Я битый час тут распинаюсь, а ты не в теме! Ты что – вообще никого не помнишь с работы? Кроссворды надо решать, говорят, помогает…

– Как это – не помню? – обиделась Надежда. – Перфильева я очень хорошо помню!

Алексей Петрович Перфильев был у них в институте личностью по-своему уникальной. Он женился. И делал это с завидным постоянством через некоторые промежутки времени. Дискретный промежуток составлял семь лет. Плюс-минус несколько месяцев.

Начал он сей процесс довольно рано, сразу после окончания института. Невесту взял свою, из бывшей группы. Сыграли шумную студенческую свадьбу, после чего молодые зажили у родителей в проходной комнате малогабаритной квартиры. В течение семи лет в семье не происходило ничего особенного, как у всех – ребенок родился, квартиру получили. По прошествии этого срока Перфильев неожиданно развелся и женился на девушке из соседней лаборатории, которая была его моложе на пять лет.

Никто особо не удивился: дело житейское, по молодости не разобрался, ошибся, а теперь, в тридцать лет, нашел свою половинку. Тем более что вел себя Перфильев при разводе очень прилично, оставил жене и ребенку двухкомнатную квартиру, а сам ушел к молодой жене в коммуналку.

Потекли годы. Работу Алексей не менял, так что постоянно находился на глазах общественности. Поначалу, надо сказать, ничего особенного не происходило. Перфильев окунулся в работу, получил повышение и взял кредит в кассе взаимопомощи, чтобы выстроить кооператив. Удалось влезть в очередь, и через два года въехали они в новую квартиру уже втроем – лаборантка родила ребенка. И снова никто не удивился: все как у всех, дело житейское.

После положенного декретного отпуска лаборантка в институт не вернулась – пошла работать воспитателем в садик, чтобы быть поближе к ребенку.

И вот, когда минуло семь лет их брака, Перфильев неожиданно для всех развелся и женился на молодом специалисте. Та как раз отработала положенные по закону три года после института и собиралась увольняться, но теперь передумала, сообразила, что негоже оставлять мужа без присмотра.

Общество пожало плечами, но жалоб от лаборантки не поступало, поскольку Перфильев по привычке оставил прошлой жене и ребенку кооперативную квартиру и стал со своей молодой специалисткой снимать жилье. Она сама была из провинции и до брака жила в общежитии.

Перфильев снова окунулся в работу, стал мелким начальником, но, поскольку с кооперативами во время перестройки дело заглохло, ему удалось выбить участок под застройку. Участок был в хорошем месте, недалеко от города, и молодая жена загорелась идеей выстроить загородный дом. Детей у них не было: то ли она не хотела, то ли Перфильев, зная уже про свой семилетний цикл, решил не заморачиваться.

Годы катились незаметно, у каждого были свои заботы, Перфильев говорил исключительно про стройматериалы, и вот, наконец, дом был выстроен, и весь отдел пригласили на новоселье. Все шумно восхищались и подарили Перфильеву напольную вазу, а буквально через полгода он развелся и женился на специалисте по ландшафтному дизайну. Жене, теперь уже бывшей, захотелось устроить сад, да не абы как, а по науке. Пригласила человека из фирмы. Лучше бы она этого не делала!

Но Перфильев, как всегда, поступил исключительно благородно: оставил ей загородный дом, а сам ушел к дизайнерше в старую, захламленную квартиру, где она проживала с родственниками вшестером: она сама, брат с женой и ребенком, теща и престарелая бабушка за шкафом. Перфильев стал седьмым жильцом – эта цифра, судя по всему, была для него знаковой. Кстати, дизайнерша была моложе Перфильева лет на пятнадцать.

В общем, Перфильева институтская общественность не осуждала – к тому времени никому ни до кого не было уже дела. Произошло это, как сейчас вспоминает Надежда, семь лет назад, так что самое время сейчас было Перфильеву жениться по новой. Надежда помнит еще, что через некоторое время случилось в большой семье, куда влился Перфильев, сенсационное событие. Вначале умерла бабушка. Само по себе это событие никого не заинтересовало – старуха давно уже была в глубоком маразме. Но никому не доставляла хлопот, не капризничала, а только весь день перебирала какие-то стекляшки у себя за шкафом, доставая их из дешевенькой шкатулки, инкрустированной ракушками. Старуху не обижали, ухаживали за ней, но особенно не интересовались. Вообще, семья была удивительно дружная, это доказывает то, что Перфильева в свое время приняли в нее, руководствуясь принципом «В тесноте да не в обиде».

Старуху похоронили и через некоторое время приступили к ее немногочисленным пожиткам. Тот самый шкаф, за которым она пряталась много лет, хотели выбросить, но Перфильев поглядел на него задумчиво и на всякий случай привел знакомого антиквара. Антиквар шкаф не одобрил, сказал, что особой ценности он не представляет, но когда увидел «стекляшки», с которыми играла племянница ландшафтной дизайнерши, глаза у него буквально полезли на лоб. Он немного понимал в ювелирном деле, засуетился, выпросил одну штучку на пробу, и через некоторое время оказалось, что заветная шкатулочка наполнена самыми настоящими бриллиантами, причем чистой воды. Как они оказались у старухи, никто не знал. Более того, в семье не помнили даже, кем эта старушенция им приходилась. Так или иначе, бриллианты пустили в дело, хватило на всех. Перфильев с женой купили себе большую квартиру в центре.

Нельзя сказать, что сотрудники за него порадовались, но никто особенно не завидовал. А потом Надежда уволилась и потеряла Перфильева из виду.

– Да помню я его отлично! – повторила она. – Ну надо же, какой у него облом с последней невестой вышел…

– Ты слушай дальше! – откровенно веселилась Милка. – Значит, послала его несостоявшаяся пятая жена, а жить-то где-то надо! Он – обратно к четвертой, которая ландшафтный дизайнер. А она говорит: фиг тебе, ушел так ушел, квартиру мне оставил так оставил. Я, говорит, замуж выхожу, муж у меня молодой, ему уют и комфорт нужен. Квартира, говорит, на мои деньги куплена, ничего не знаю! В общем, послала подальше открытым текстом.

– А он что? – Надежда поудобнее уселась на диване.

– А он тогда к предыдущей жене, которая в загородном доме, – так и так, прими меня обратно. Если не в мужья, то хоть пожить дай – дом большой, места много…

– Нахал какой! – возмутилась Надежда.

– Жить-то надо! – резонно заметила Милка. – Но только ничего у него не вышло, потому что жена та после развода работу бросила и занялась строительством загородных домов, поднаторела в этом деле, пока свой строила. И этот свой дом пустила под офис. Так что жить там негде. А сама она живет у любовника, он же компаньон ее, вместе дела ведут, вместе живут – так удобнее.

– И куда же наш горемыка подался? – усмехнулась Надежда.

– А куда? Ясное дело, к предыдущей жене, которая лаборанткой у нас работала. А там сын уже вырос – здоровый такой. Как увидел папочку на пороге, чуть ему в морду не засветил. Алексей-то наш Петрович как ушел от той жены, так про сына и не вспомнил. То ли у него принцип такой: оставил квартиру – и все, больше ничего не просите, а скорей всего, просто не до того ему было, если со всеми бывшими женами отношения поддерживать, то совсем запутаешься.

– Но сын все-таки, дети-то при чем… – укоризненно заметила Надежда.

– Ну, такой уж он человек! – вздохнула Милка. – В общем, еле ноги он унес от сына-то. И поехал прямиком к самой первой жене. И можешь себе представить, она его приняла!

– Да ты что? Зачем он ей сдался?

– А она, понимаешь, тоже стала деловой женщиной. Фирма у нее компьютерная, дочка давно замужем, живет отдельно. Квартира большая, ее вечно дома нету. Пускай, говорит, хоть кто-то дома встречает. Опять же, давно хотела собаку завести, да жалко было животное – помрет от скуки. А теперь Леша будет с собачкой гулять. Опять же по магазинам… готовить научится… Но условие ему поставила: с работы уволиться и заниматься только домашними делами. Будешь, говорит, жить у меня в хороших условиях на всем готовом, но чтобы в хозяйстве полный порядок был. Если что не так – спрошу по всей строгости.

– И он согласился?

– А куда деваться-то… Теперь она с работы приезжает, а он ее в прихожей встречает, только что тапочки в зубах не несет. Отомстила, в общем, ему первая жена по полной программе. Вот такая история… – посмеивалась Милка. – А ты что звонила?

– Да так просто… поболтать.

Надежда собиралась повесить трубку в полной уверенности, что если бы неизвестный Кондратьев когда-либо работал в их институте, Милка бы обязательно знала о его смерти. Значит, нечего и спрашивать.

– Да, Надя, – спохватилась Милка, – тут с этой болтовней совсем забыла. Мне Ленка Селиванова звонила, помнишь ее?

– Да, конечно, помню! – обиделась Надежда. – Что уж ты меня старушкой беспамятной представляешь…

– Она теперь издательство свое организовала, ей люди нужны. Редактором можно – либо дома, либо на неполный день, в общем, сама с ней поговори. Я-то не пойду, только устроилась…

– Ну, давай телефон, – согласилась Надежда, – муж против, чтобы я работала, но узнать можно.

– Хорошо тебе, – вздохнула Милка, – мне бы такого мужа. Ладно, пиши, это служебный, а издательство называется «Норд-Вест», Ленка там директором.

Распрощавшись с Милкой, Надежда посидела в задумчивости, помотала головой, надеясь, что от этого придут в эту самую голову плодотворные идеи. Ничуть не бывало.

– Кондратьев, Кондратьев… – бормотала она, – где я могла с ним пересекаться…

Тут ее осенило. Кажется, когда-то давно, в детстве, они снимали дачу, и в том же доме жила семья Кондратьевых. Ну да, и мальчик у них был, чуть постарше Надежды, кажется, Леша…

Чтобы уточнить, нужно позвонить матери.

– Мам, ты как? – начала она. – Все в порядке?

– Как и всегда, – невозмутимо отозвалась мать, она никогда не жаловалась на здоровье, а самое главное – была общительна и необыкновенно сильна духом.

В свои семьдесят с хвостиком она была бодра и энергична. Иногда даже слишком, как осторожно замечал Сан Саныч. Вообще, по наблюдению Надежды, он свою тещу немного побаивался.

– Тебе не холодно? – продолжала Надежда. – У вас, наконец, включили отопление?

– Не включили, но мне не холодно, – последовал лаконичный ответ, – я привыкла.

Мать не любила тратить время на бесполезные разговоры по телефону, в этом они были с Надеждой солидарны.

– А…

– Надя! – решительно прервала ее мать. – Если ты хочешь мне что-то сказать, то говори! Быстро и четко! А так болтать мне некогда, у меня пилатес через полчаса!

– В прошлый раз, кажется, была гимнастика цигун… – пробормотала Надежда.

– И что? – холодно поинтересовалась мать. – Что тебя не устраивает в моей жизни? Вроде бы сама себе хозяйка, у вас помощи не прошу, сама управляюсь…

Это было не совсем так, но Надежда решила не уточнять.

– Ладно, помнишь, мы в Подосиновке дачу снимали? – быстро спросила она. – Я в пятый класс перешла… Там еще дом был старый возле мельницы…

– И не в пятый, а в шестой… – ответила мать без запинки, – ты еще тем летом с чердака свалилась, руку ушибла…

– Точно… – Надежда вспомнила, что на тот чердак они как раз и лазали с мальчиком Лешей, котенка искали.

– Этот Леша… ну, он, в общем… – осторожно продолжала она, – ты только…

– Какой Леша? – перебила мать. – Говори толком, кого ты имеешь в виду!

– Того мальчика, соседа. Его семья снимала дачу рядом. – Надежда решила отбросить всякие антимонии. – Вспомни, их фамилия была Кондратьевы…

В трубке установилось недолгое молчание, и Надежда тотчас пожалела о звонке матери.

– Надежда, – в голосе матери было огорчение, – ты должна обратить серьезное внимание на свое здоровье! В твоем возрасте такая беспамятность – это уже клиника!

Мать никогда не стеснялась в выражениях, особенно доставалось Надежде.

– Фамилия этих людей не Кондратьевы, а Кондрашовы! – безжалостно продолжала мать. – И мальчика звали Леня. Леня Кондрашов, он сейчас в Штатах читает лекции по математике. Мне прошлой весной звонила Александра Михайловна.

Надежда смутно припомнила, что это была Ленина мама тетя Шура.

– Ну надо же… – протянула она, – а мне почему-то казалось, что он Леша.

– Надя, это уже серьезно! – Мать сделала вид, что обеспокоилась. – Ты должна обратиться к врачу! Или хоть витаминов попей, для памяти. Нужно стихи учить…

– Кроссворды решать… – поддакнула Надежда, она, наконец, решила обидеться.

– Да, вот ты не любишь кроссворды, а я считаю, что они очень помогают! Кстати, подскажи мне обувь из пяти букв, сразу предупреждаю, туфля не подходит!

– Сапог! – брякнула Надежда и не удержалась от ехидного замечания: – Ты же на пилатес торопишься…

– Ой, правда! – и мать, не прощаясь, повесила трубку.

– Все плохо, – сказала Надежда коту, – никто про этого Кондратьева ничего не знает.

Кот поглядел равнодушно, у него были свои заботы – срочно выкусить отвратительно пахнущую шерсть.

Против обыкновения муж не стал выговаривать Надежде по поводу кота, очевидно, разодранные обои произвели на него соответствующее впечатление. Бейсик очень старался, но не смог привести себя в порядок к вечеру, так что Сан Саныч даже выгнал его из семейной постели – уж очень кот вонял растворителем, спать было невозможно. Кот с таким положением вещей был категорически не согласен, он долго и жалобно мяукал у дверей, потом опрокинул что-то на кухне – в общем, у Лебедевых выдалась веселая ночка.

К утру Надежда решила, что пойдет завтра на эти треклятые похороны хотя бы для того, чтобы выяснить, кто же такой Кондратьев. В противном случае она никогда не успокоится – все будет вспоминать, кем же он ей приходится.

От площади Мужества к городскому крематорию каждые двадцать минут ходит рейсовый автобус. Пассажиров этого автобуса не спутаешь ни с какими другими. Среди них попадаются заплаканные женщины в черных шалях, мрачные мужчины с растерянностью в глазах, группы родственников и сослуживцев, переговаривающихся вполголоса и сохраняющих постное выражение лица. И цветы, цветы, цветы – астры и гвоздики, георгины и гладиолусы, в зависимости от сезона…

На этом автобусе Надежда Николаевна доехала до ворот крематория, прошла в толпе скорбящих родственников по широкой аллее, кутаясь в темный шарф, поднялась по ступеням огромной лестницы и вошла в холл крематория.

За стеклянными стенами здания золотились березы и липы, пламенели клены. Но Надежде было не до этих сезонных красот бедной северной природы. Она хотела выяснить, на чьи же похороны все-таки пришла, и по возможности найти знакомых.

Первым делом она подошла к стенду с расписанием траурных мероприятий на текущий день и прочла короткий список. В двенадцать часов в большом зале начиналось прощание с С.С. Свинтицким; в среднем зале номер один – с М.Ю. Казаковым, в среднем зале номер два – с И.П. Сопрыкиной…

Прочитав список почти до конца, Надежда, наконец, нашла нужную фамилию. В малом зале номер три на это же время было назначено прощание с А.И. Кондратьевым.

Сотрудница крематория сообщила Надежде, что зал номер три находится на первом этаже слева, в конце короткого коридора. Надежда отправилась туда и увидела небольшую группу людей, переминающихся перед закрытой дверью траурного зала.

Прежде чем смешаться с этой группой, Надежда Николаевна внимательно ее осмотрела, пытаясь найти среди родственников и друзей покойного знакомые лица.

Результат этого осмотра был удручающий, то есть нулевой: ни одного знакомого лица Надежда не обнаружила.

Память на лица у нее была хорошая, можно даже сказать – исключительная. Надежда могла вспомнить всех своих бывших сослуживцев, всех соучеников по институтской группе и даже очень многих – по учебному потоку и курсу; помнила всех своих одноклассников, а с Алкой Тимофеевой, с которой просидела за одной партой с первого класса, до сих пор дружила. Помнила даже Ирку Васильеву, с которой всего один год ходила в младшую группу детского сада. Но она могла поклясться, что среди присутствующих нет ни сослуживцев, ни институтских знакомых, ни одноклассников.

Да и сами «родные и близкие покойного» явно Надежду не узнавали, скользили по ней равнодушными взглядами.

Тогда Надежда от нечего делать стала сама их разглядывать, тем более что людей перед залом номер три было совсем немного.

Первым делом Надежда Николаевна отметила, что среди присутствующих нет вдовы покойного.

Конечно, женщины тут были, женщин на похоронах всегда большинство, и все они, как и сама Надежда, были более-менее в трауре – что-то темное, на голове и плечах какая-нибудь черная шаль или хотя бы просто шарф. Но ни одна из них не была в той степени безутешного горя, по какой можно определить женщину, только что потерявшую мужа или сына. Кроме того, вдова всегда держится наособицу, она является как бы центром траурной группы, держится в первых рядах, поближе к двери, все прочие смотрят на нее с особенным выражением, в котором сочувствие соединяется с некоторым почтением. Непременно кто-то поддерживает ее под локоть и шепчет бесполезные слова утешения.

Впрочем, в этой группе была одна женщина, миниатюрная брюнетка в черной вязаной шали, которую поддерживали под локти даже с двух сторон – справа рослый мужчина с тяжелым подбородком, в длинном черном пальто, слева – худощавая женщина с острым носом и мелкими чертами лица.

Впрочем, эта брюнетка никак не подходила на роль вдовы, поскольку держалась в стороне, подальше от двери траурного зала, и явно не старалась привлечь к себе общее внимание. И на ногах брюнетка стояла крепко, падать в обморок явно не собиралась, совершенно незачем было держать ее так сильно.

Кроме этой странной брюнетки и ее сопровождающих, возле третьего зала было еще человек десять. Обращал на себя внимание толстый подвижный человек лет сорока с выпуклыми темно-карими глазами, который ни на секунду не оставался в покое. Он то смотрел на часы, то застегивал или расстегивал пуговицу на воротнике, то подходил к кому-нибудь и задавал бессмысленные вопросы: когда же наконец начнут и сколько можно ждать.

Кроме него, Надежда Николаевна обратила внимание на высокую крупную женщину в темной, далеко не новой куртке, которая что-то шептала, словно разговаривала сама с собой.

– Вы из Союза? – раздался вдруг рядом с Надеждой бархатный голос.

Надежда вздрогнула, повернулась и увидела высокого пожилого мужчину в старомодно-элегантном пальто.

Она поняла, что это один из родственников или друзей покойного, который интересуется, кто она такая и что делает на похоронах.

– А? Я… да… я его знала по работе… – промямлила Надежда невразумительно.

– По работе? – переспросил старомодный мужчина, и брови его удивленно полезли на лоб.

Он хотел еще что-то сказать, но в это время двери траурного зала распахнулись, оттуда вышла женщина средних лет с выражением дежурной скорби на лице и проговорила гнусавым простуженным голосом:

– Прощающиеся с Кондратьевым, заходите!

Надежда, таким образом избавленная от дальнейших расспросов, облегченно вздохнула и вошла в зал, постаравшись встать в заднем ряду и подальше от старомодного мужчины с его неуместными расспросами.

Посреди зала возвышался гроб (довольно скромный), в котором, среди обычных в таких случаях цветов, покоился мужчина с седоватыми волосами и аккуратно подстриженными усиками.

Сотрудники похоронного бюро потрудились над его лицом, и он выглядел вполне свежим и жизнерадостным для покойника. Но как Надежда Николаевна ни вглядывалась в это лицо – она не могла его узнать, и в душе ее с каждой минутой крепло убеждение, что она никогда не встречалась с покойным.

«А в таком случае что я здесь делаю?» – в который раз задавала она себе бессмысленный вопрос.

Родственники и знакомые Кондратьева заняли места вокруг гроба.

Сотрудница крематория вышла вперед, достала мятую бумажку и заговорила своим простуженным голосом, время от времени косясь в свои записи.

– Сегодня мы прощаемся с Иваном Алексеевичем… извините, Алексеем Ивановичем Кондратьевым. Алексей Иванович прожил трудную, но насыщенную, полную событий жизнь. Он был… – она уставилась в бумажку и неуверенно проговорила: – известным писателем, сделавшим свой скромный, но заметный вклад в отечественную литературу…

«Известным писателем? – удивленно подумала Надежда. – Никогда о таком не слышала!»

– Алексей Иванович, – продолжала служительница, – любил людей, его всегда окружали друзья…

«Тогда почему так мало людей пришло на похороны? – невольно подумала Надежда Николаевна. – И почему никто из этих якобы многочисленных друзей не взял на себя произнесение траурной речи вместо этой простуженной мымры?»

Эта мысль отвлекла ее от прощальной речи, и она снова начала слушать, когда та подходила к концу.

– Ему много пришлось путешествовать по нашей стране, – продолжала мымра. – Он много видел, это оставило заметный след… а теперь, может быть, кто-то из друзей и родственников покойного скажет о нем несколько теплых слов?

Вперед выкатился тот толстяк с выпуклыми глазами, который перед началом церемонии никак не находил себе места. Видимо, он и сейчас вышел вперед только для того, чтобы не оставаться на месте.

– Вот вы сказали, – он обвиняющим жестом ткнул в простуженную мымру. – Вы сказали, что Алексей оставил скромный вклад… так вот, это не так! Это совсем не так!

– Что мне написали, то я и сказала! – проворчала служащая. – Я человек маленький…

– Вот именно! – воскликнул толстяк. – Все у нас так рассуждают – мол, я человек маленький, с меня никакого спроса… а между прочим, Алексей Иванович в своем творчестве уделил большое внимание проблемам таких вот маленьких людей, продолжая гоголевскую традицию в нашей литературе… как известно, все мы вышли из «Шинели» Гоголя, но кто-то пытается ее перелицевать на потребу времени, кто-то хочет сшить из нее модное пальто для своей жены, кто-то подгоняет эту шинель по собственной фигуре. Но Алексей Иванович выделялся из общего ряда, он не только сделал темой своего творчества жизнь незаметного человека разных эпох, но и сам старался остаться незаметным, неизвестным широкой публике. Он до такой степени прятался от публики, что даже поклонники и почитатели его таланта не знали его в лицо… когда я обратился к нему, чтобы взять интервью для одного из ведущих журналов…

Тут из рядов участников церемонии выдвинулся тот самый пожилой мужчина в старомодном пальто, который незадолго до того приставал к Надежде с расспросами. Поиграв бровями, он проговорил своим бархатным голосом:

– Многоуважаемый Андрей Арнольдович! Мне кажется, здесь не время и не место обсуждать вопросы современной литературы, тем более – пестовать свои сомнительные амбиции. Думаю, присутствующим неинтересны ваши переживания по поводу несостоявшегося интервью. Мы собрались здесь не для этого, мы собрались, чтобы отдать последний долг Алексею Ивановичу…

– Вот именно! Отдать ему долг! – кипятился толстяк. – Более того – восстановить справедливость!

– Не будем превращать панихиду в балаган! – пожилой мужчина оттеснил его от гроба и начал обычную похоронную речь, перечисляя достоинства покойного.

Надежда Николаевна не очень вслушивалась в эту речь, она думала, как ее угораздило попасть на похороны совершенно незнакомого человека и как бы побыстрее отсюда сбежать, не нарушая при этом приличий.

По всему выходило, что придется дотерпеть до конца церемонии. Тем более что сотрудница крематория уже поглядывала на часы, значит, до конца гражданской панихиды осталось немного времени.

Когда вальяжный господин закончил свою речь, ведущая заняла его место и своим простуженным голосом предложила присутствующим проститься с покойным. Участники церемонии послушно потянулись к гробу. При этом миниатюрная женщина с двумя спутниками оказалась одной из последних, так что Надежда окончательно убедилась, что она не вдова и не близкая родственница покойного. Сама Надежда подошла к гробу последней, прикоснулась к голубой обивке и, как только представилась такая возможность, покинула зал.

Участники панихиды потянулись к выходу из крематория.

Прежде чем уйти, Надежда решила посетить туалет. Ей хотелось вымыть руки после того, как прикасалась к гробу. Как-то это все же неприятно… тем более чужой совершенно человек. Кроме того, следовало причесаться и подкрасить губы – теперь уже можно, грустная церемония позади.

По прежним посещениям крематория она помнила, где находится то, что ей нужно. Спустившись по лестнице в подвальный этаж, она направилась к двери с женским силуэтом. Впереди нее шла все та же миниатюрная женщина со своими двумя спутниками. Так, втроем, они и дошли до двери туалета.

«Они что, и внутрь поведут ее под руки?» – подумала Надежда удивленно.

Однако перед дверью мужчина все же остановился, и внутрь вошли две женщины. Надежда хотела было войти следом, но тут мужчина шагнул ей навстречу и проговорил:

– Вы случайно не племянница Анны Владимировны?

– Что? – Надежда удивленно взглянула на него. – Нет, не племянница.

– А как здоровье Анны Владимировны?

– Понятия не имею. – Надежда пожала плечами. – Я же говорю, что я – не ее племянница и вообще не имею к ней никакого отношения. Честно говоря, вообще не знаю, кто это такая.

Она попыталась обойти назойливого мужчину, но тот снова оказался у нее на пути и задал новый вопрос:

– Вы не знаете, как отсюда можно доехать до Васильевского острова?

Надежду очень часто подводило воспитание. Она привыкла отвечать на вопрос, вместо того чтобы послать человека подальше. Вот и сейчас, на мгновение задумавшись, она проговорила:

– Можно на рейсовом автобусе доехать до площади Мужества, а дальше – на метро… но проще, наверное, вызвать такси…

Посчитав, что она сделала все, что могла, Надежда предприняла еще одну попытку прорваться к двери туалета, но настойчивый мужчина опять преградил ей дорогу.

– А где здесь можно купить цветы?

– В киоске на первом этаже… – машинально ответила Надежда. – Да пропустите же меня, наконец!

– Что? Да, конечно… – мужчина тем не менее стоял перед Надеждой непоколебимо, как Гибралтарская скала.

– Последний вопрос, – проговорил он, наморщив лоб. – Здесь есть парковка?

– Понятия не имею! – раздраженно воскликнула Надежда. – Пропустите меня!

Тут дверь туалета открылась, и оттуда вышли две женщины. Мужчина, мгновенно утратив интерес к Надежде, подхватил свою спутницу под руку, и странная троица направилась к выходу.

«Он меня просто задерживал, – подумала Надежда, глядя им вслед. – Не хотел, чтобы я вошла внутрь вместе с ними… но почему?»

Ответа на этот вопрос у нее не было, да и сам вопрос был совершенно пустой, и Надежда Николаевна выбросила его из головы.

Дома ее ждали повседневные заботы.

Кот все еще дулся после истории с краской и отлучения его от семейной постели, обеда не было, а до возвращения мужа оставалось не так уж много времени, и Надежда забыла о странных похоронах.

Впрочем, забыла она о них только до вечера.

Вечером, после ужина, муж устроился на диване с котом. Надежде места не осталось, она не показала, что обижена, и включила компьютер, чтобы проверить электронную почту.

Как она и надеялась, пришло письмо от дочери. Дочь ее жила с мужем-моряком в Северодвинске, так что общение сводилось в основном к телефонным звонкам и электронным письмам.

К письму были приложены фотографии внучки Светочки.

Надежда полюбовалась этими фотографиями, привычно погрустила, что редко видит внучку, и хотела уже выключить компьютер, но тут вспомнила сегодняшние странные похороны и решила узнать в Интернете, кто такой покойный Алексей Иванович Кондратьев.

Поисковая система выдала на ее запрос целый список людей с такими данными. И правда, и фамилия, и имя-отчество самые что ни на есть распространенные.

Тогда Надежда вспомнила, что покойный Кондратьев был писателем, и изменила текст запроса.

На этот раз ответ системы был более конкретным.

Во-первых, ей предложили купить книги писателя Кондратьева в нескольких интернет-магазинах – как в электронной, так и в бумажной форме. Из этих предложений Надежда узнала, что Алексей Иванович – автор как минимум двадцати романов, а также большого числа повестей и рассказов.

Далее она нашла несколько статей в различных изданиях, из которых выяснила много интересного.

Писатель Алексей Кондратьев работал в жанре детектива. Но его романы не попадали ни в один из основных разрядов традиционного детективного жанра.

Они не относились к классическому английскому детективу, в котором несколько человек оказываются в отрезанном от мира уединенном горном отеле, или в кабине лифта, или в самолете, или в вагоне поезда, далее – по списку, одного из них убивают, а все остальные оказываются под подозрением. Следствие в таком детективе ведет хилый чудак-интеллектуал с массой комплексов и дурных привычек или старушка – божий одуванчик. Каждый из присутствующих по очереди играет роль главного подозреваемого, но в конце концов выясняется, что убийца – самый обаятельный и милый из компании. Все знают, что делать убийцей дворецкого или вообще постороннего человека, который просто проходил мимо, – отсутствие профессионализма и вообще дурной тон.

Не относились романы Кондратьева и к американскому детективу, в котором следователь – здоровенный детина в мятой шляпе, с револьвером сорок пятого калибра в заднем кармане брюк. По ходу расследования он пьет неимоверное количество виски, разбивает десяток автомобилей, соблазняет фигуристых блондинок, бьет подозреваемых и свидетелей, они, в свою очередь, бьют его, и истина выясняется в результате такого взаимного мордобоя.

Также романы Кондратьева не подходили под описание французского детектива, или полицейского романа, в котором следователь – стареющий, вечно простуженный полицейский инспектор или комиссар, а следствие сводится к бесконечным разговорам с консьержками, почтальонами и бакалейщиками.

Несколько ближе эти книги к так называемому французскому черному роману, или коротко – нуару, в котором все переворачивается с ног на голову, убийца и жертва по ходу повествования могут неоднократно поменяться ролями, и главный вопрос сводится не к тому, кто преступник, а к тому, что, собственно, произошло.

Некоторые критики считали, что Кондратьев писал в жанре мистического детектива. То есть в его романах присутствовала обычная детективная загадка, было убийство и несколько подозреваемых, но для разгадки почти всегда привлекались какие-то мистические силы.

Другие критики утверждали, что Кондратьев – мастер детектива исторического, куда он непременно вставляет элементы мистики, и от этого детектив приобретает несколько иную окраску, но только выигрывает.

Но все без исключения сходились на том, что детективы его буквально наполнены историческими подробностями, как будто автор сам присутствовал в описываемое время в данном месте.

Так или иначе, детективы Алексея Кондратьева пользовались устойчивым спросом у искушенных читателей. Хотя они не выходили миллионными и стотысячными тиражами, как у королей и королев жанра, но зато их тиражи не убывали в годы кризиса, ударившего по издательскому бизнесу, а медленно росли.

Кроме жанровой принадлежности его книг, Надежда узнала о покойном кое-какую личную информацию. Алексей Кондратьев никогда не был женат, у него не было детей. Но самым удивительным Надежде показался следующий факт.

Нигде, ни на одном сайте, ни в одной статье она не нашла его фотографии. Кондратьев не отказывался от интервью, но давал их или по телефону, или через компьютер, в форме интернет-диалога. Журналисты называли Кондратьева человеком-невидимкой и считали его загадочное поведение удачным маркетинговым ходом.

Надежда просмотрела все статьи, все ссылки и убедилась, что это не преувеличение: нигде, ни в одном издании она не нашла фотографий покойного писателя.

Наконец, среди прочих ссылок, она нашла сообщение о том, что год назад Алексей Кондратьев получил престижную литературную премию «Бестселлер года».

– Ну, уж на вручение премии он должен был явиться! – пробормотала Надежда и отыскала в популярном поисковике информацию о прошлогодней церемонии.

Она не ошиблась: вручение этой престижной премии освещали многие обычные и электронные СМИ, и все они прислали на церемонию своих фотографов.

Надежда открыла статью в известном интернет-издании и принялась просматривать фотографии.

Она нашла фотографии вручения премии в номинации «Семейная сага» (премию получал необыкновенно толстый мужчина средних лет, с милым личиком вундеркинда-переростка), в номинации «Портрет на фоне эпохи» (эту премию получала сердитая старушка в металлических очках), в номинации «Психологический роман» (здесь был лауреатом дядька лет шестидесяти с твердокаменной внешностью ветерана вневедомственной охраны).

Наконец очередь дошла до вручения премии в популярной номинации «Детектив и триллер».

Надежда открыла следующую страницу сайта, надеясь увидеть там лицо сегодняшнего покойника…

Но не тут-то было.

Вместо лауреата на сцену поднялась миниатюрная женщина в строгом темно-зеленом костюме.

Это была та самая брюнетка, которую Надежда видела на похоронах. Та самая женщина, которую сопровождали двое странных спутников. Сопровождали всюду, вплоть до туалета.

Надпись под фотографией гласила, что сам лауреат, Алексей Кондратьев, не смог явиться на присуждение премии и прислал своего представителя.

Вот так – своего представителя.

И больше никаких пояснений. Ни имени этого «представителя», ни того, кем он, точнее, она приходится Кондратьеву.

Надежда просмотрела отчеты о вручении премии в других изданиях. Она нашла еще несколько десятков фотографий той же самой женщины, и даже вполне приличную видеозапись, на которой она поднималась на сцену и от лица Алексея Кондратьева благодарила организаторов премии, а также читателей.

Правда, в одном из изданий она узнала все же нечто важное, а именно – что вручение премии происходило в музее современного искусства «Арт Нуво», не так давно открытом в здании бывшего ликеро-водочного завода на Васильевском острове.

– Надо же! – проговорила Надежда вслух. – А я и не слышала о таком музее!

– Что ты говоришь, Надюша? – сонным голосом отозвался с дивана муж.

– Я говорю, что мы с тобой совершенно не интересуемся современным искусством, – ответила Надежда. – Вот, оказывается, на Васильевском острове уже несколько лет назад открылся новый музей, а мы об этом не знаем!

– Ну, нельзя же объять необъятное… – пробормотал муж, поворачиваясь на другой бок. При этом он неосторожно придавил кота, кот завопил дурным голосом – не столько от боли, сколько от возмущения, Сан Саныч принялся его утешать, начисто забыв про современное искусство. Надежда, однако, про него не забыла, и как только на диване снова воцарились мир и покой, вернулась к теме:

– Так, может, сходим в этот музей?

– Надя, ну, у тебя же масса свободного времени, сходи туда без меня, – отозвался муж. – А я много и тяжело работаю, после работы мне только современного искусства не хватало… опять же, коту нужно уделять больше внимания…

– Вот так всегда, – вздохнула Надежда фальшиво.

Она была скорее удовлетворена таким ответом: теперь можно с чистой совестью отправиться в музей и разнюхать на месте все, что удастся. А муж только путался бы под ногами и страдал морально и физически.

На следующий день у Надежды было запланировано множество хозяйственных дел. Погода была хорошая, поэтому она провернула стирку, разгрузила стиральную машину, развесила белье на лоджии, между делом нажарила котлет, кот, само собой, выклянчил у нее приличную порцию фарша – в общем, домашние дела шли своим чередом. И только часам к трем она разделалась с текущими делами и вспомнила о своих вчерашних планах.

Дело в том, что Надежда Николаевна была по природе своей женщиной любопытной. Она не подслушивала под соседской дверью и на даче не наблюдала за соседями в бинокль, не вела учет, кто из сотрудников с кем вышел попить кофе или покурить. Любопытство Надежды было иного рода. Она обожала всякие детективные истории. Всегда старалась в них разобраться, даже если, как говаривал ее муж ехидно, ее никто об этом не просил.

В данном случае все происходящее нельзя было объяснить простой ошибкой. Ну, допустим, по поводу похорон обзванивала всех секретарша из Союза писателей. Но откуда у нее могли взяться координаты Надежды? В жизни она не была знакома ни с одним писателем! И если даже оказалась у них в Союзе другая Надежда Лебедева (всякое в жизни случается), то уж телефон-то Надеждин откуда взялся? Нет, тут что-то не то.

И опять же, эта странная парочка на похоронах – те, что пасли неизвестную женщину. Мужчина, хоть и одет вроде бы прилично, все равно видно, что с криминальным душком, а уж тетке-то только в гестапо и работать. Определенно, следует в этом деле разобраться. И как можно скорее.

– В самом деле, почему бы мне не побывать в этом музее? – проговорила Надежда вслух.

Кот посмотрел на нее с неодобрением и только что не повертел лапой у виска.

– А тебя это совершенно не касается! – строго проговорила Надежда и отправилась одеваться.

Она надела новое светлое пальто, потому что на улице была сегодня удивительно хорошая погода для осени, повязала легкий шарф и осталась вполне довольна своей внешностью.

Музей она нашла без труда.

Здание бывшего завода из красного кирпича стояло позади известного в советские времена Дома культуры, в котором в семидесятые годы прошлого века ленинградская интеллигенция смотрела старые европейские и американские фильмы. На небольшой площади перед музеем красовалась статуя, представлявшая собой огромный поношенный башмак, водруженный на гранитный постамент. По фасаду здания была выведена надпись из сверкающего металла: «Арт Нуво».

Перед входом было припарковано множество машин, от потертых «Жигулей» до роскошных «Лексусов» и «Мерседесов», имелся даже один золотистый «Бентли».

«Как, однако, тянется народ к современному искусству!» – подумала Надежда, оглядев эту выставку автопрома.

Она подошла к дверям музея и хотела было войти, но неожиданно у нее на пути возник молодой человек в черном костюме, с непроницаемым лицом, и строго осведомился:

– Вы приглашены?

– Приглашена? – удивленно переспросила Надежда. – А что – сюда нужно какое-то специальное приглашение? А просто купить билет и войти нельзя?

– Сегодня нельзя, – холодно ответил привратник. – Сегодня у нас закрытое мероприятие, вернисаж для узкого круга, вход только по приглашениям.

– Ну надо же! – разочарованно протянула Надежда. – Выходит, я зря тащилась сюда через весь город?

– Выходит, зря.

– Ну вот, хотела приобщиться к современному искусству, и ничего из этого не вышло…

Молодой человек ее уже не слушал: он повернулся к толстому бородачу в старомодной замшевой куртке, на локте которого висела юная блондинка, по виду – продвинутая старшеклассница.

– Здравствуйте, Никтаполеон Строфокамилович! – с почтением проговорил привратник и распахнул двери перед бородачом.

– А ему, значит, можно без приглашения? – проговорила Надежда обиженным голосом.

– Вы что, не знаете, кто это? – привратник взглянул на нее с плохо скрытым неодобрением.

Вдруг за спиной Надежды раздался удивительно знакомый голос:

– Надька, и ты сюда приехала? Вот молодец!

Надежда удивленно обернулась и увидела своего старого знакомого Игоря Боровикова. Игорь был художник, и довольно известный, а в последнее время стал очень модным. Они знакомы были ужас сколько лет. Раньше дружили, до тех пор, пока его жена Галка, по его же собственному выражению, не сошла с катушек и не возомнила себя светской дамой. Она стала проводить время на тусовках и общаться исключительно с нужными людьми. Надежда к этому кругу не относилась. Но на Игоря она не обижалась, он был хороший человек, талантливый художник, и Галкины выверты очень не одобрял.

В данный момент встреча с ним была очень кстати.

– Да вот, приехала, – проговорила Надежда жалобно. – А молодой человек меня не пускает, требует какое-то приглашение… – она покосилась на строгого привратника.

– Игорь Александрович, я же не знал, что дама с вами! – виновато забубнил тот.

– То-то, не знал! – Игорь строго насупился. – А теперь знаешь! – он сделал руку калачиком, Надежда поспешно вцепилась в его локоть и гордо проследовала мимо посрамленного стража.

– А я тут, представляешь, первый раз! – щебетала она, с интересом оглядываясь по сторонам. – Услышала по радио об этом музее и решила посмотреть… знаешь ведь, как говорят: лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать…

Не успев договорить эту фразу, Надежда растерянно замолчала. Потому что она увидела посреди холла, в который вошли они с Игорем, огромный унитаз. Самый настоящий унитаз, только раз в десять больше обычного, рассчитанный на какого-то великана.

– Что это?! – испуганно проговорила она, вцепившись в локоть Игоря.

– Это, Надя, памятник самому важному произведению современного искусства! – важно ответил ей Игорь. – Французский художник-авангардист Морис Дюшан в тысяча девятьсот семнадцатом году выставил в одном из парижских залов такой унитаз, и с этого все и началось! Ведущие искусствоведы нашего времени признали именно унитаз Дюшана самым значительным произведением современного искусства!

– Да? – робко произнесла Надежда, искоса поглядывая на унитаз. – А я думала, Пикассо…

– Ну, искусствоведам виднее! – тут Игорь выпустил Надежду и бросился навстречу толстому бородачу. – Ника! Ты тоже здесь? Из Барселоны давно вернулся?

Надежда не слишком расстроилась, потеряв своего спутника: теперь у нее были развязаны руки, и она могла осмотреть музей.

Она, как уже сказано, находилась в холле первого этажа, в центре которого возвышался огромный унитаз, а в стороны от него расходились двери залов. В простенках между этими дверями были выведены золотыми буквами изречения деятелей культуры.

«Жизнь коротка, искусство вечно», – прочитала Надежда первое изречение, под которым стояла подпись Гиппократа.

С этим изречением Надежда согласилась, удивившись только тому, что автором его был не художник или композитор, а знаменитый врач древности.

На другой стене она увидела совершенно другое высказывание:

«Искусство – ничто, творчество – все! З. Адорно».

Кто такой З. Адорно, Надежда не знала, но фраза показалась ей сомнительной.

Но еще больше удивило ее третье изречение:

«Творчество – значить, туфта, главное, чтобы в душе все кипело, как в чайнике».

Под этой фразой стояла подпись «Н. Собакин». Почему-то Надежда подумала, что это тот самый бородатый толстяк, с которым сейчас увлеченно разговаривал Игорь. Она удивилась тому, что такое сомнительное и малограмотное высказывание выполнено золотыми буквами на полированном мраморе стен, но решила, что ничего не понимает в современном искусстве, и сунулась в дверь, рядом с которой красовалось изречение Собакина.

За этой дверью оказалось просторное, но очень плохо убранное помещение. Пол в этом помещении был покрыт слоем мусора. Здесь валялись использованные трамвайные билеты, окурки, конфетные фантики, обертки от мороженого и прочие неаппетитные следы человеческой деятельности.

– Безобразие! – проговорила Надежда Николаевна в пространство. – Приличное место, музей, а прибрать не могут! Главное ведь, назначили вернисаж и совершенно не подготовились! Тоже мне, музей, храм культуры!

Она наклонилась, чтобы подобрать какую-то засаленную бумажку, в которую, должно быть, заворачивали жареный пирожок… но тут на нее с визгом налетела рыжеволосая особа средних лет в зеленом форменном пиджаке.

– Женщина! – воскликнула эта особа, оттащив Надежду от груды мусора. – Вы что же это устраиваете? Вы на что подняли руку?

– Руку? – Надежда растерянно уставилась на свою руку. – Да я хотела тут мусор прибрать, раз уж у вас руки не дошли! Вы меня поблагодарить должны…

– Мусор?!! – завизжала рыжеволосая особа на грани истерики. – Это выдающееся произведение искусства! Это композиция Никтополиона Собакина под названием «Когда б вы знали, из какого сора…»! Мастер трудился над ней несколько месяцев, эта композиция – одно из главных сокровищ нашей коллекции, гвоздь сегодняшнего вернисажа, а вы кощунственно подняли на нее руку! Страшно подумать, что случилось бы, если бы я не успела вас остановить!

– Думаю, что ничего не случилось бы и сам Собакин не заметил бы никаких перемен! – пробормотала Надежда Николаевна и поскорее покинула злополучную комнату, пока ей не предъявили еще какое-нибудь обвинение.

После контакта с неаппетитной композицией ей захотелось вымыть руки. В дальнем конце холла она заметила дверь с женским силуэтом и направилась к ней.

За этой дверью все сверкало хромом и кафелем и, к счастью, не было никаких произведений актуального искусства. Надежда привела себя в порядок и хотела вернуться в зал, но в это время дверь открылась и в дамскую комнату ворвались две женщины. Трудно было представить двух более разных представительниц прекрасного пола. Одна из них была под два метра ростом, с широкими плечами спортсменки и коротко стриженными бесцветными волосами, вторая – на две головы ниже, тощая, как скелет, с курчавыми черными волосами, напоминающими героиню недавнего прошлого Анджелу Дэвис.

Две эти столь разные особы влетели в туалет, сцепившись, как два разодравшихся мартовских кота. Правда, маленькая брюнетка была более шустрой, и пока рослая дама безуспешно пыталась причинить урон ее густой шевелюре, она успела нанести ей несколько чувствительных ударов в разные части тела.

– Будешь знать, стерва, как отбивать у меня мужиков! – визжала брюнетка, молотя соперницу маленькими твердыми кулачками. – Будешь знать!

– Да нужен мне был твой Сорокопятов! – отругивалась гренадерша. – Он сам ко мне липнет, как муха на мед!

– Тоже мне, сладкая ты наша! – выкрикнула брюнетка и пнула соперницу под колено.

– Девушки, успокойтесь! – попыталась Надежда призвать их к порядку. – Мы, женщины, должны…

– А ты вообще отвянь, бабуля! – огрызнулась брюнетка. – Твое мнение тут никого не интересует!

Она отвлеклась на долю секунды, и рослая соперница, воспользовавшись этим промахом, умудрилась вырвать у нее клок волос.

– Ах, так! – брюнетка позеленела, вцепилась в юбку гренадерши, дернула…

И случилось страшное: юбка разорвалась или расстегнулась и осталась в руках торжествующей брюнетки. Та радостно подняла юбку над головой, как знамя разбитого противника, и с победным криком бросилась к двери туалета.

– Отдай! – закричала блондинка и бросилась было в погоню… но перед дверью остановилась, как будто налетела на стену: она осознала, что осталась в сиреневой кофточке и в розовых трусиках в мелкий бордовый горошек. Появиться в таком пикантном виде в зале, полном известных художников и представителей прессы, – это не смерти подобно, это гораздо хуже смерти.

Она опустила руки, развернулась и зарыдала. Слезы лились обильно, как вода с потолка от соседей-алкоголиков.

Надежда Николаевна всегда отличалась способностью принимать близко к сердцу чужое горе. Даже горе совершенно незнакомых людей. Кроме того, внимательно приглядевшись к полураздетой блондинке, она поняла, что где-то уже ее видела, то есть ее нельзя считать совершенно незнакомой.

– Ну, не переживай так! – попыталась она утешить блондинку. – Ты жива, здорова, а все остальное как-нибудь наладится…

– Да, вам легко говорить! – прорыдала несчастная блондинка. – Вы вон в костюме, хоть и плохоньком, а я без ю-убки! – и она снова залилась слезами.

– Ну почему плохоньком? – обиделась Надежда. – Хороший костюм, немецкий… почти новый…

Блондинка, однако, не слушала ее, она рыдала.

– Подожди, что-нибудь придумаем… – пробормотала Надежда, хотя ее несколько задело то, как эта блондинка высказалась о ее любимом костюмчике.

– Что тут можно приду-умать… – рыдала блондинка. – Повеситься, и то не на чем… разве что утопиться… – и она выразительно посмотрела на унитаз.

– Ну, это уж ты чересчур… да и не влезешь ты в него, рост велик. Вот твоя соперница бы вошла… – при этом блондинка, осознав, что зловредная брюнетка где-то там, в зале, охмуряет предмет их спора, какого-то Сорокопятова, зарыдала еще сильнее.

– Да не реви ты! – Надежда Николаевна огляделась по сторонам, не нашла ничего подходящего и, пробормотав «Подожди немножко», выскользнула из туалета.

Выскочив в зал, Надежда огляделась по сторонам.

За время ее отсутствия зал наполнился гостями. Тут и там клубились группы модных художников со спутницами и столь же модных искусствоведов, между ними шныряли акулы пера, надеясь подслушать или подглядеть какую-нибудь сенсационную новость.

Отличить эти три группы посетителей не составляло труда даже такому дилетанту, как Надежда Николаевна: художники были одеты нарочито просто, в какие-нибудь живописные свитера и кофты ирландской ручной вязки, искусствоведы – гораздо аккуратнее и скучнее, в основном они щеголяли в костюмах и пиджаках, вышедших из моды лет десять назад, журналисты же, а особенно журналистки, красовались в обновках, купленных в Милане на последней Неделе высокой моды (разумеется, не в бутиках знаменитых дизайнеров, а в маленьких окраинных лавочках, где за гроши можно приобрести копии дизайнерских нарядов, почти неотличимые от оригинала).

Среди всей этой разношерстной публики с невозмутимым видом прохаживались официантки с подносами, на которых стояли бокалы шампанского и других напитков. Официантки были все как одна чернокожие, и одеты они были, как когда-то одевались их предки на своей исторической родине, – в коротенькие юбочки из пальмовых листьев и в цветочные гирлянды.

Надежда протискивалась среди этой разношерстной публики, мучительно раздумывая, где раздобыть юбку для несчастной блондинки, оплакивающей свою участь в туалете. Проблема осложнялась еще тем, что блондинка была высокого роста и крупного телосложения, так что ей подошла бы далеко не всякая юбка…

Внезапно раздумья Надежды Николаевны были прерваны громким окликом:

– Надюха, ты куда пропала?

Она вздрогнула от неожиданности, обернулась и увидела Игоря, который пробирался к ней, держа в каждой руке по бокалу.

– Ты куда пропала? – повторил он, протягивая один из бокалов Надежде. – А я тебя всюду ищу… понимаешь, хотел тебя познакомить с одним интересным человеком. Представляешь, он работает в необычной области, и когда я ему рассказал про твои детективные способности, очень заинтересовался…

– Ну уж ты скажешь! – смутилась Надежда. – Какие там способности! Так, инженерская привычка сводить концы с концами… И вообще, Игорь, мы же договорились, что ты не будешь об этом болтать! – она нахмурила брови. – Дойдет до мужа, и мне будет очень плохо!

– Пойдем, я тебя с ним познакомлю, вам будет о чем поговорить, – не сдавался Игорь и уже потащил Надежду в другой конец зала.

Надежда ни с кем не собиралась знакомиться, кроме того, она помнила, что в туалете ее дожидается несчастная жертва ревности, и беспокоилась, как бы та от отчаяния не совершила чего-нибудь непоправимого. Она пыталась выдумать какой-нибудь благовидный повод, чтобы отделаться от Игоря, но тут он сам внезапно отпустил ее.

Дело в том, что навстречу ему шел высоченный детина, до самых глаз заросший черной бородой. Даже на фоне здешней колоритной публики он выглядел необычно: вместо пиджака или свитера на нем была надета рубаха из грубо выделанной оленьей кожи, расшитая бисером и украшенная ожерельем из волчьих зубов.

– Здорово, Игореша! – завопил этот детина и обнял Игоря, едва не задушив его.

– Здорово, Геша! – в тон ему отозвался полузадушенный Игорь. – Отлично выглядишь! А я думал, что ты все еще у папуасов…

– Да я от папуасов, Игореша, еще весной уехал, что там у них делать, скука смертная! С тех пор, Игореша, я был у эскимосов! Вот где виды, вот где экзотика! Вот где пейзажи потрясающие! Привез восемьсот работ, скоро выставку открою…

Игорь явно забыл про свою спутницу. Надежда Николаевна воспользовалась удачным моментом, юркнула в толпу и ускользнула в другой конец зала.

Тут она увидела нечто, крайне ее заинтересовавшее.

Это было окно, точнее, закрывавшая это окно занавеска из плотного темно-зеленого шелка.

Занавеска была достаточно длинная и широкая, так что из нее вполне можно было соорудить не только юбку, но даже вечернее платье для несчастной блондинки. Нужно было только незаметно снять ее с окна и пронести в туалет.

Надежда огляделась по сторонам, убедилась, что на нее никто не смотрит и, встав на цыпочки, дотянулась до верхнего края занавески. То есть почти дотянулась – ей не хватило для этого каких-нибудь десяти сантиметров.

Она завертела головой, выискивая что-нибудь, на что можно встать, чтобы скомпенсировать недостающие сантиметры. Тут ей на глаза попалась обычная урна для мусора, такая, какие раньше стояли на каждом углу. Правда, Надежду немного смутило, что эта урна стоит в выставочном зале, на самом видном месте, но она отнесла это на счет общего беспорядка и взялась за урну, с немалым трудом подтащила ее к окну и уже попыталась на нее вскарабкаться…

И тут на нее с криком обрушилась уже знакомая рыжеволосая особа в зеленом пиджаке.

– Я за вами давно наблюдаю! – кричала она, оттаскивая Надежду от урны. – Вы сюда нарочно пробрались, чтобы нанести урон нашим бесценным экспонатам!

– Это что – тоже экспонат? – растерянно проговорила Надежда, разглядывая урну.

– Разумеется! – верещала рыжеволосая, выпучив глаза. – Это произведение Автандила Ломакина «Что наша жизнь…»! Выдающийся образец актуального искусства, а вы на нее подняли руку… точнее, ногу!

– Да кто же ее знал, что она образец! – покаянно пробормотала Надежда. – У вас тут шагу нельзя ступить, чтобы не наткнуться на какую-нибудь композицию!

Рыжеволосая особа раздумывала, как поступить с нарушительницей порядка, но тут ее окликнул кто-то из коллег, сообщив, что двое журналистов с подозрительными целями проникли в зал, где расположена мусорная композиция Собакина.

Рыжеволосая ахнула и умчалась, мгновенно забыв про Надежду.

Однако в сложившихся обстоятельствах снять с окна занавеску было затруднительно, потому что поблизости ошивался кто-то из служителей, подозрительно поглядывая на Надежду.

Надежда мысленно показала ему язык и двинулась сквозь толпу, раздумывая, чем еще можно заменить юбку.

Навстречу ей попалась чернокожая официантка с подносом. Надежда машинально взяла с подноса бокал и оглядела стройную фигуру официантки, едва прикрытую юбочкой из пальмовых листьев.

И тут у нее в голове словно молния сверкнула.

Вдоль стен зала тут и там были расставлены пальмы в кадках. Уж они-то явно не являлись произведениями искусства и экспонатами музея, а были обычными комнатными растениями.

И их листья вполне подходили для того, чтобы соорудить из них африканскую юбочку. Причем любого размера – размер зависит только от того, сколько листьев пойдет на юбку.

Надежда выбрала развесистую пальму, которая стояла рядом с дверью туалета, и пробралась к ней как можно ближе.

Оказавшись рядом с пальмой, она принялась методично обрывать ее листья, выбирая те, которые уже начали вянуть.

Ее деятельность и на этот раз не осталась незамеченной. К ней подошел мужчина в таком же, как на рыжеволосой служительнице, зеленом пиджаке, и осведомился:

– А что это вы тут делаете?

Надежда придала себе уверенный вид человека, занятого общественно полезным трудом, и спокойно ответила:

– Провожу профилактическое ощипывание!

– Что? – удивленно переспросил служитель.

– Вы видите, что некоторые листья уже начали вянуть? Это из-за недостатка солнечного света. Если их своевременно не ощипать, процесс увядания перекинется на здоровые листья, и вы глазом не успеете моргнуть, как вся пальма завянет! Вы этого хотите?

– Я? Да нет, не хочу… – неуверенно пробормотал мужчина.

– А если не хотите, так не мешайте мне работать!

– Так вы что – из «Райского сада»? – спросил служитель, понемногу сдавая позиции.

– Да, из сада! – ответила Надежда Николаевна, с остервенением отрывая от пальмы очередной лист.

– А что – нельзя было провести это самое… пощипывание в другое время, когда у нас нет мероприятия?

– Меня послали – я работаю! И работаю исключительно в свое рабочее время! А если вам не нравится – обращайтесь к моему начальству!

Мужчина в зеленом махнул рукой и удалился, решив не связываться с настойчивой цветоводшей.

Надежда оторвала еще пару листьев, решила, что ее добычи хватит на целое африканское племя, и скрылась с листьями за дверью туалета.

Здесь она увидела несчастную блондинку, которая рыдала, обхватив унитаз.

– Эй, кончай лить слезы! – окликнула ее Надежда.

– Оставьте меня в покое! – отмахнулась блондинка. – Дайте спокойно умереть!

– Смерть отменяется! – перебила ее Надежда. – Прибыла «скорая помощь»!

Блондинка еще раз всхлипнула, замолчала и оглянулась. Увидев Надежду, она проговорила:

– А, это вы… а я уж думала, что вы не вернетесь! Думала, вы это просто так сказали…

– Я никогда слов на ветер не бросаю! Раз обещала вернуться – непременно вернусь… и вот, принесла тебе материал на юбку.

– Где? – девица уставилась на пальмовые листья и удивленно заморгала. – Это еще что за дрянь?

– Это не дрянь, а отличный, экологически чистый материал! Тысячи лет назад наши предки носили только это!

– Но я-то не питекантроп… не питекантропка!

– Ну и что? Вон, видела, в зале официантки ходят – очень даже неплохо смотрятся!

– Но я и не официантка… – пробормотала девица без прежней убежденности.

– Ну ты даешь! – возмутилась Надежда. – Только что хотела утопиться в унитазе, а когда тебе предлагают реальный выход – тебя, видите ли, фасон не устраивает! Да я тебе говорю – завтра такие юбки войдут в моду! Ты будешь первооткрывательницей нового стиля!

– Вы думаете? – Блондинка задумчиво наморщила лоб, приложила к себе листья и встала перед зеркалом. – А что, пожалуй, в этом что-то есть… если вот здесь сделать покороче… только как это закрепить?

– Я тебе помогу…

Надежда Николаевна всегда носила при себе несколько булавок – так, на всякий случай. И теперь эти булавки очень пригодились, чтобы закрепить конструкцию из пальмовых листьев на талии блондинки.

Надежда помогала сооружать юбку и в то же время приглядывалась к девице.

– Слушай, – сказала она после длительного раздумья. – Где я тебя могла раньше видеть? Что-то мне твое лицо удивительно знакомо!

– Где? – переспросила девица. – Да где угодно! Я же ведь журналистка, освещаю все культурные мероприятия в городе. Лиля Путова – слышали мою фамилию?

– Лилипутова? – переспросила Надежда.

Она с любопытством оглядела рослую журналистку – уж на кого-кого, а на лилипутку она никак не походила.

– Да не Лилипутова, а Путова! – поправила та. – А зовут меня Лиля! Лиля Путова!

И тут Надежда вспомнила, где она ее видела.

Просматривая в Интернете материалы о вручении литературной премии «Бестселлер года», она заметила на заднем плане нескольких фотографий коротко стриженную блондинку богатырского роста. А одна из корреспонденций была подписана «Л. Путова».

– Так это, выходит, я тебя видела на «Бестселлере года»! – обрадовалась Надежда.

– Ну, допустим, была я там, – кивнула Лиля, оглядывая себя в зеркале. – А что, вроде ничего получилось!

– Очень даже неплохо, – подтвердила Надежда.

– Ой, – спохватилась Лиля. – Спасибо вам, вы меня так выручили, а я вместо благодарности устроила тут сцену…

– Да ничего, ничего, – отмахнулась Надежда. – Кстати, ты меня вполне можешь отблагодарить. Если захочешь, конечно.

– Все, что угодно! – обрадовалась Лиля. – Только денег у меня негусто…

– Да не нужны мне деньги! – отмахнулась Надежда. – Мне нужна информация!

– Так вы что – тоже журналистка? – насторожилась девица.

– Да нет, не волнуйся, я совсем по другому делу. – Надежда Николаевна начала на ходу выдумывать правдоподобную легенду. – Понимаешь, я в небольшом издательстве работаю, «Норд-Вест» называется, и нас очень интересует писатель Кондратьев…

– Кондратьев? – глаза Лили загорелись, как у кошки. – Ну, Кондратьев всех интересует! Только про него никто ничего не знает… то есть не знал. Он ведь умер недавно.

– Вот-вот! А к нам в издательство пришла по электронной почте рукопись романа, подписана – Алексей Кондратьев. Мы попытались с ним связаться, а электронная почта не отвечает. Потом уже узнали, что он умер. Так вот, мне начальник велел выяснить, кто его наследник, кто правообладатель, как вообще узнать, его ли это роман… в общем, все, что удастся.

– Глухой номер! – вздохнула Лиля. – Мне тоже начальница, главный редактор моей газеты, велела все про него выяснить, когда стало известно, что он получит премию «Бестселлер года». Ну, я землю носом рыла – никто ничего про Кондратьева не знает! Пришла на вручение премии, взяла с собой фотографа, думала, хоть там его смогу перехватить, так что ты думаешь? Он даже на церемонию не пришел! Прислал вместо себя свою секретаршу…

– Да что ты говоришь? – Надежда изобразила изумление, хотя уже знала об этой истории из Интернета. – Неужели секретаршу?

– Ну, не знаю, кто она ему – секретарь, или личный помощник, или девочка на побегушках… хоть про нее мне удалось немножко узнать. На той церемонии было большое городское начальство, поэтому впускали исключительно по документам. Я одного человека из службы безопасности охмурила, и он мне все рассказал. Зовут ее Мария Куропаткина, приехала в Петербург несколько лет назад, работала в издательстве, вот как ты, а потом уволилась оттуда и перешла к Кондратьеву. Мы с фотографом за ней проследили, думали, выведет нас на своего шефа. Но она доехала до дома на Московском проспекте…

– На Московском? – переспросила Надежда.

– Ну да, Московский проспект, дом сто девять, недалеко от Московских ворот. Она вошла туда, через час вышла и поехала к себе домой. Мы потом сверили, по всему выходит, что Кондратьев живет в этом доме, но только никто из соседей его не видел, и сколько мы возле дома ни караулили – результат нулевой…

– Ну, это удивительно! – недоверчиво проговорила Надежда. – Он же не человек-невидимка! Должен же он иногда выходить из дома!

– Ты что, думаешь, я работать не умею? – фыркнула Лиля. – Устроила слежку по всем правилам науки! Три дня плотного наблюдения – и ничего! Правда, узнала по адресу номер телефона, звонила туда, наверное, пятьдесят раз – либо никто не берет трубку, либо отвечает эта самая Куропаткина, и на все вопросы отвечает уклончиво. Я, мол, передам, что вы звонили, и уточню насчет интервью, и потом с вами свяжусь. Завтра или на днях. Резину тянет, в общем.

– Понимаю, – кивнула Надежда.

– Ага, так она меня несколько дней все завтраками кормила, а начальница мне говорит: как хочешь, а чтобы было у меня интервью с Кондратьевым и фотографии. Ну, интервью можно как-нибудь состряпать, а фотографии откуда взять?

Лиля выразительно посмотрела на Надежду, как будто ждала от нее ответа. Надежда только пожала плечами.

– Вот то-то! Тогда Владик, фотограф наш, решил попробовать нестандартный подход. Квартира Кондратьева находится на самом верхнем, девятом этаже, так вот Владик у знакомого альпиниста взял снаряжение, спустился с крыши и попробовал сделать несколько снимков через окно.

– Ну и как? – с интересом осведомилась Надежда.

– Да никак! Полчаса фотографировал, и почти никакого результата. Видно, этот Кондратьев даже к окнам не подходит.

– Так, может, его просто не было дома? Ну, уехал человек на море, позагорать, а вы только зря его караулили…

– Вот и нет! – возразила Лиля. – Я же сказала – почти никакого результата! На одной фотографии через окно можно разглядеть мужские руки. То есть, в принципе, он в квартире был, только на улицу не выходил и даже к окнам почти не приближался.

– Тяжелый случай, – согласилась Надежда Николаевна, – ну ладно, пойду я.

Она поняла, что ничего больше у Лили не выяснит. Но в последний момент как будто иголкой кольнули ее в темечко.

– Слушай, – она задержалась в дверях, – а как я могу эти фотки посмотреть, ну, квартиры Кондратьева…

Она приготовилась уже к подозрительным взглядам и вопросам и сделала самое безмятежное лицо, но Лиля Путова была занята юбкой. Не отрываясь от зеркала, она рассеянно сказала:

– Да это же проще простого. Владик все неиспользованные фотки на свой сайт выкладывает, надеется, что кто-нибудь заинтересуется. Записывай адрес!

– Я запомню! – обрадовалась Надежда.

Дома все было в порядке – кот оставил на время все хулиганства и вплотную занимался своей внешностью. И преуспел в этом: запах растворителя заметно ослабел, и шерсть на боку стала чистая и блестящая.

Надежда похвалила кота за трудолюбие и прилежание и дала вчерашнюю котлету.

Муж пришел пораньше и даже поинтересовался, как прошла ее экскурсия в музей современного искусства. Надежда рассказала ему о встрече с Игорем, и дальше, посмеиваясь, описала экспонаты. Особенно мужа впечатлила комната, набитая мусором, – то есть композиция художника Собакина «Когда б вы знали, из какого сора…».

– Надя, ты меня не разыгрываешь? – муж заглянул ей в глаза.

– Вот те крест, не вру!

– Круто! – по-детски восхитился муж. – И наш Гарик там как рыба в воде…

Далее разговор перешел на художников, и муж так и не спросил, за каким, собственно, чертом Надежда таскалась в этот музей.

Утром позвонила близкая подруга Алка Тимофеева и слезно умоляла Надежду приехать и погулять с собакой. Она уезжает на два дня с учениками на экскурсию, муж в командировке в Лондоне, дети тоже в разъездах. Старший сын Сашка позавчера улетел на студенческую олимпиаду в Токио, а младший Пашка ушел в осенний поход.

Алка работала завучем в школе, муж ее был крупным ученым-химиком, кроме двух сыновей, у них в квартире проживали овчарка Дик, кошка Марфа, попугай и еще, кажется, рыбки, к которым кошка испытывала нежнейшие чувства.

Надежда к Дику относилась очень трепетно – это она в свое время пристроила его к Алке, когда Дик потерял хозяина (см. роман Н. Александровой «Убийство напрокат»), поэтому согласилась без колебаний, тем более что нужно было выгулять собаку только один раз, а завтра вернется Пашка из похода.

Ей обрадовался не только Дик, но и все звери, даже рыбки приветливо разевали рты за стеклом аквариума. Они с Диком долго гуляли в лесочке возле Алкиного дома, играли в палочку и в мячик. Потом Надежда должна была погладить кошку тридцать три раза, от макушки до хвоста, потом покормить всех и наконец вырвалась из квартиры с трудом – звери скучали и не хотели ее отпускать.

У выхода из метро стояла женщина и раздавала бесплатную газету. Надежда хотела ускользнуть, но тетя ловко сунула свернутую газету за обшлаг ее пальто. Надежда не любила бесплатные газеты, если на то пошло, она вообще не любила газеты – ничего хорошего из них не узнаешь, кроме того, бесплатные газеты всегда делаются из самой тонкой бумаги и пачкаются типографской краской. Кот Бейсик, напротив, газеты очень любил, он набрасывался на них, как коршун на беззащитную голубку, и рвал на мелкие кусочки. Кусочки эти он умудрялся разбрасывать по всей квартире, что, разумеется, Надежде очень не нравилось.

Поэтому Надежда брезгливо вытащила газету из-за обшлага и шагнула к ближайшей урне, но тут ей бросилась в глаза фамилия Кондратьев, напечатанная крупным шрифтом. Первая мысль была выбросить газету, идти домой и сделать то, что советуют делать, когда кажется, то есть перекреститься. Тем не менее Надежда развернула газету и принялась читать тут же, не отходя от урны.

«Загадка смерти Алексея Кондратьева может быть решена!» – гласил заголовок. И дальше, более мелким шрифтом: «Как нам стало известно из компетентного источника, знаменитый автор детективов Алексей Кондратьев, который скончался на прошлой неделе, оставил новый, неизданный раньше роман. Роман автобиографичен, в нем писатель раскрыл все карты. Читателей ждет полное объяснение, почему писатель вынужден был скрываться все эти годы. Кто угрожал Кондратьеву разоблачением? Кого боялся известный писатель? Отчего никто никогда не видел его лица?

Все эти загадки раскрываются в новом романе, который выпустит в ближайшем будущем издательство «Норд-Вест».

Под заметкой стояла подпись «Л. Путова».

– Так я и думала… – пробормотала Надежда, складывая газету квадратиком. – Вот как получаются дешевые сенсации. Издательство не собирается печатать новый роман Кондратьева, потому что его не существует в природе. Так что загадка смерти Кондратьева никак не может быть решена, привирает тут госпожа Лилипутова. А может, и нет никакой загадки? Ну, умер человек своей смертью, с кем не бывает… А все остальное накрутили журналисты.

Тут Надежда осознала, что стоит возле мусорной урны и разговаривает сама с собой, и на нее уже начали оглядываться прохожие. Она выбросила газету и поскорее отправилась домой, моля Бога, чтобы ее не видел никто из соседей.

Спала она плохо, ей снился писатель Кондратьев в виде мумии, которая восстает из саркофага вся в несвежих бинтах. Мумия протягивала руки к Надежде и говорила что-то утробным голосом, как говорят мумии в фильмах ужасов. Было совсем не страшно.

Однако Надежда проснулась от духоты. Она открыла форточку и сходила на кухню попить водички. Еще поглядела на ночную улицу. Шел дождь, и реклама соседнего магазина многократно отражалась в лужах.

Надежда полюбовалась немного на яркие огни и совершенно разгулялась. Сон не шел, хотя дождик убаюкивающе стучал по подоконнику. Муж повернулся на другой бок и сладко всхрапнул.

Под мерный стук дождевых капель Надежда честно поговорила сама с собой и решила, что она никак не может бросить это странное дело. И пускай ей говорят, что и дела-то никакого нету, так, пустяки. Ну, привели на похороны ту молодую женщину под конвоем, так, может, ее муж ревнует, вот и приставил охранников… Или покойный писатель от журналистов прятался – тут как раз Надежда очень его понимает. Эта Лиля Путова – такая врушка… Но так или иначе Надежда в этом деле разберется.

Не вышло ничего вызнать в музее «Арт Нуво» – значит, нужно ехать к Кондратьеву. В квартиру не попасть, так хоть на дом посмотреть, вокруг побродить, авось и придет в голову какая-нибудь умная мысль.

Приняв такое решение, Надежда заснула с почти чистой совестью.

Надежда Николаевна доехала на метро до Московских ворот, вышла на площадь и без проблем нашла дом, в котором проживал покойный писатель Кондратьев. Дом этот был так называемый сталинский, недавно отремонтированный, – короче говоря, очень приличный дом, заветная мечта риелтора.

Надежда с независимым видом прошлась вдоль дома в одну сторону, потом в другую. Дверь подъезда, как и следовало ожидать, была заперта и оснащена домофоном. Надежда Николаевна задрала голову, как будто поинтересовалась, не собирается ли дождь. Небо, как обычно в нашем городе, было плотно затянуто тяжелыми ноздреватыми облаками, но это не очень интересовало Надежду. Она внимательно разглядывала окна на последнем, девятом этаже.

Судя по всему, это были окна двух квартир. Причем четыре левых окна производили вполне жилое и обитаемое впечатление: занавески на них были раздернуты и время от времени покачивались то ли от сквозняка, то ли от чьих-то прикосновений. На двух окнах стояли горшки с комнатными цветами (с такого расстояния определить, что это за цветы, Надежда не смогла), возле одного из окон мелькнул женский силуэт.

Те же четыре окна, что справа, производили, напротив, впечатление совершенно нежилое. Трудно сказать, в чем именно это выражалось – то ли в том, что на двух окнах занавески были задернуты, а это в нашем городе в октябре о чем-нибудь говорит, у нас и без того осенним днем темнее, чем в июне ночью. То ли в том, что на двух других окнах занавески хотя и были задернуты не до конца, но были неподвижны, как паруса в мертвый штиль, и за ними не было видно ничего, кроме темноты.

В общем, как бы то ни было, Надежда уверилась, что именно эти четыре окна – это окна квартиры покойного Кондратьева. Она представила, как ловкий фотограф на веревке спустился с крыши и с риском для жизни фотографировал эти окна, надеясь заснять сцены из жизни таинственного писателя…

Тем временем дверь подъезда широко распахнулась. Из дверей вышел рабочий с тяжелой коробкой, остановился и, поставив коробку так, чтобы она заблокировала дверь, вернулся в подъезд. Видимо, у кого-то из жильцов полным ходом шел ремонт.

Минуту назад Надежда Николаевна не собиралась делать ничего предосудительного. Она собиралась еще немного покрутиться возле этого дома и отправиться домой, к повседневным домашним делам, к коту… хотя этот хулиган не слишком заслуживал хорошего отношения. Но теперь, увидев призывно открытую дверь подъезда, она не удержалась. Ноги сами понесли ее к этой двери, и Надежда не заметила, как оказалась внутри подъезда, возле лифтов.

«Что я делаю? – удивленно спросила она сама себя, точнее, ее сдержанная и законопослушная половина спросила у другой половины, склонной к авантюрам и сомнительным, безответственным поступкам. – Зачем я сюда вошла? Все равно квартира заперта и опечатана, и я не узнаю ничего нового…»

«А я только поднимусь на девятый этаж, – ответила она сама себе, точнее, ее безответственная половина ответила сдержанной и законопослушной. – Только поднимусь и посмотрю…»

На площадке было два лифта. Один, грузовой, заняли рабочие со своими мешками и коробками, второй был свободен, и Надежда поднялась на девятый этаж.

Как она и полагала, на этом этаже было две квартиры. По ее расчетам, квартира Кондратьева находилась справа от лифта. Впрочем, это предположение тут же получило вполне надежное подтверждение: дверь этой квартиры была опечатана. Правда, бумажка с синей печатью едва держалась на двери, прилепленная одним уголком, но это не меняло ситуацию: квартира находилась на контроле у полиции по причине скоропостижной смерти ее владельца.

Больше здесь делать было нечего, и Надежда хотела уже вернуться, она даже шагнула к лифту, как вдруг услышала, что кабина поднимается и из нее доносятся голоса.

Слов она разобрать не могла, но сами эти голоса звучали строго и официально, по самому их тембру Надежда поняла, что в кабине лифта находятся государственные служащие.

Хотя до сих пор Надежда Николаевна не совершила ничего противозаконного, ей совсем не хотелось, чтобы ее застали перед квартирой Кондратьева и начали задавать всяческие вопросы: мол, что вы здесь делаете, и как вы здесь оказались, и не вы ли случайно оторвали налепленную на дверь печать…

Наверх ходу не было.

Надежда метнулась к лестнице и сделала уже несколько шагов вниз, но в это время ниже этажом открылась дверь и на площадку, как горячий суп из кастрюли, выплеснулся оглушительный собачий лай – видимо, соседи снизу вывели собаку на прогулку.

В совершенной панике Надежда метнулась назад.

Кабина лифта уже остановилась на девятом этаже, еще доля секунды – ее дверцы откроются…

Надежда попятилась, прислонилась спиной к двери кондратьевской квартиры…

И вдруг эта дверь поддалась и открылась, и Надежда Николаевна оказалась в прихожей.

Надежда ахнула и машинально захлопнула за собой входную дверь. Замки лязгнули, на этот раз дверь была заперта. Надежда перевела дыхание и снова привалилась спиной к двери, на этот раз изнутри. На какое-то время ей показалось, что она в безопасности…

Но в следующую секунду иллюзия безопасности рассеялась, как утренний туман.

Снаружи к двери приблизились шаги, и женский голос, с оттенком некоторого недовольства, проговорил:

– Но, Василий Артурович, вы же знаете, какой закон: полгода нужно ждать, на тот случай, если объявятся наследники…

– Законы, Любовь Макаровна, я знаю не хуже вас, – отвечал мужской голос, в котором, несомненно, звучали нотки начальственной брезгливости. – Полгода ждать придется, хотя мы с вами знаем, что никаких наследников нет и никогда не было. Но мы можем хотя бы осмотреть квартиру, чтобы убедиться… а кстати, Любовь Макаровна, почему печать сорвана? Вы что, ее уже кому-то показывали?

– Да что вы, Василий Артурович, как можно! – в женском голосе появилась доля хорошо контролируемой истерики. – Вы меня знаете, я никогда…

– Допустим, я вас знаю, но печать… Ладно, открывайте!

– Сейчас… – за дверью забренчали ключами.

– Что вы там возитесь! – недовольно ворчал мужчина.

Надежда Николаевна пришла в ужас.

Если бы ее застали на лестничной площадке, перед дверью квартиры – она еще вполне могла отговориться, придумать какое-нибудь правдоподобное объяснение. Да пусть даже не очень правдоподобное, бог бы с ним. Но теперь, когда она находится в чужой квартире, к тому же опечатанной… теперь дело не обойдется минутой позора, ее запросто могут задержать до выяснения обстоятельств, а то и арестовать… как это называется – кража со взломом? И даже если дело обойдется без суда, уж до мужа это точно дойдет!

Эти мысли промелькнули в голове Надежды Николаевны в долю секунды. В следующее мгновение она уже неслась прочь от двери, стараясь не производить шума. Самое удивительное, что это ей почти удалось – женщина средних лет и не самой субтильной комплекции, она пронеслась по квартире Кондратьева на цыпочках, почти не касаясь пола.

Промчавшись по коридору, она влетела в первую попавшуюся комнату. Это была спальня – широкая кровать с резной деревянной спинкой, низкий комод, платяной шкаф…

Много лет назад, когда Надежда была еще не замужней домохозяйкой с инженерным складом ума и авантюрными наклонностями, а хрупкой девочкой с двумя косичками, она, как и все, любила играть в прятки. Должно быть, с тех далеких времен у нее остались какие-то инстинкты, и первым ее побуждением было – спрятаться в шкафу.

На одну секунду она застыла в растерянности, представляя, как глупо это будет выглядеть, но тут хлопнула входная дверь, и голоса донеслись уже из коридора.

Отбросив всяческие сомнения, Надежда открыла шкаф, юркнула в него и тихонько закрыла за собой дверь.

Шкаф был большой и просторный, так что в нем было вполне достаточно места для Надежды Николаевны с ее несколькими (не будем уточнять) лишними килограммами.

В шкафу пахло пылью и еще чем-то довольно приятным. Принюхавшись, Надежда Николаевна узнала запах лаванды. Она и сама раскладывала по шкафам пакетики с лавандой – и от моли помогает, и пахнет хорошо.

Однако, кроме запаха пыли и лаванды, было еще что-то трудноуловимое…

Прямо перед лицом Надежды висел мужской костюм. Приличный костюм, итальянский. Она его немножко подвинула, чтобы удобнее расположиться, уткнулась лицом в рубашку…

И вдруг услышала вздох.

Она замерла, мгновенно с ног до головы покрывшись испариной, и прислушалась.

Вроде бы все было тихо.

«Ну да, конечно, послышалось, – подумала она. – Кто здесь может вздыхать?»

Надежда Николаевна осторожно отодвинула рубашку, невольно опустила глаза…

И увидела брюки. И еще ботинки.

Допустим, брюки вполне могут висеть в платяном шкафу. Но вот ботинкам здесь совсем не место. Их обычно держат отдельно от одежды, хотя бы в другом отделении шкафа.

Но самое главное – брюки и ботинки были не сами по себе.

Они были надеты на мужские ноги.

– Мама… – прошептала Надежда, чувствуя, как по ее спине ползут тысячи ледяных мурашек. – Мама, я сейчас умру…

Однако мама Надежды никак не могла прийти ей на помощь: она в это время занималась собственными делами и к авантюрным наклонностям своей давно уже взрослой дочери относилась крайне неодобрительно.

Так что Надежде приходилось надеяться только на себя.

И в первую очередь – признать очевидный, хотя и невероятный факт: в шкафу она была не одна.

– Кто здесь? – прошептала она дрожащими от страха губами.

– Тс-с-с! – прошипел ей в ответ таинственный незнакомец.

Действительно, сейчас был не самый подходящий момент для разговоров. Дверь спальни открылась, и раздался начальственный мужской голос:

– Хорошая квартира. Потолки высокие, ремонт недавно сделан… так что, Любовь Макаровна, попрошу без самодеятельности. Без этого, как его… волюнтаризма.

– Но, Василий Артурович, дорогой, вы же знаете мои семейные обстоятельства…

– Знаю и учту их. Но в пределах разумного. Вы же понимаете, Любовь Макаровна, у меня тоже имеется начальство, и я должен учитывать их интересы. Самое главное, Любовь Макаровна, чтобы Селезенкин не наложил лапу на эту квартиру. Так что вы уж смотрите, чтобы с ним никаких контактов! А вот здесь стеночку нужно будет немного подкрасить, позаботьтесь!

– Непременно, Василий Артурович!

Дверь комнаты снова негромко хлопнула, голоса доносились теперь из коридора, затем захлопнулась входная дверь, и в квартире наступила тишина.

Надежда Николаевна, которая до этого боялась даже дышать, перевела дыхание, вытерла со лба испарину и, наконец, вспомнила о своем соседе по шкафу.

Ей было очень страшно, но вместе с тем ее мучило любопытство. Кроме того, неизвестное зло страшнее известного – и она отодвинула в сторону вешалку с рубашками, затем твидовый пиджак – и увидела старомодное, но довольно элегантное пальто. Пальто показалось Надежде смутно знакомым, она уже хотела отодвинуть его тоже… но тут увидела над ним блестящие в темноте глаза.

Над этими глазами были удивленно поднятые брови, и, вглядевшись внимательнее, Надежда Николаевна узнала пожилого элегантного мужчину, которого видела на похоронах Кондратьева.

– Это вы? – прошептала она.

– Да, я… – ответил мужчина очевидное.

Еще секунду назад Надежда в ужасе вслушивалась в дыхание соседа по шкафу, ее сводил с ума сам факт его существования. Но теперь она поняла сразу две вещи: во-первых, этот мужчина, пожилой и несомненно интеллигентный, не представляет для нее опасности. И во-вторых – он ее сам боится.

Эти два факта внушили Надежде Николаевне бодрость и оптимизм. Она строго насупила брови (хотя в шкафу было довольно темно и вряд ли это произвело на собеседника впечатление) и проговорила, придав голосу металлический призвук:

– Что вы здесь делаете?

– А вы? – вполне резонно ответил мужчина.

– Вопросы здесь задаю я! – произнесла Надежда Николаевна фразу из какого-то фильма. – И вообще, давайте выйдем из шкафа… кажется, они ушли.

– Давайте, – охотно согласился мужчина.

Они выбрались из шкафа.

При свете Надежда еще раз оглядела мужчину.

Несомненно, это он подходил к ней на похоронах. Правда, он выглядел не так элегантно, как тогда, – во-первых, прячась в шкафу, он помял свое пальто, галстук сбил на сторону, а самое главное, у него за правым ухом оказался носок. Черный, вполне приличный носок. Целый и даже, кажется, новый.

– Это вы? – удивленно спросил мужчина, разглядев Надежду. – Я вас видел на похоронах. Что вы там делали?

– Повторяю, – строго проговорила Надежда. – Вопросы здесь задаю я!

– На каком основании?

– Вот на каком! – Надежда показала мужчине читательский билет. Когда-то давно она ходила в районную библиотеку. Билет был давно просрочен. Мужчина начал было к нему приглядываться, но Надежда спрятала билет и проговорила:

– Отвечайте на вопрос!

В глубине души она изумилась своей наглости. Но мужчина был явно не в своей тарелке.

– Я еще там понял, что вы не просто так пришли на похороны… – забормотал он, – неужели вы…

– Посмотрите на себя в зеркало! – перебила его Надежда.

Мужчина взглянул на свое отражение в дверце шкафа, увидел носок, сбитый на сторону галстук… и залился краской.

Надежда дала ему минуту, чтобы привести себя в порядок, и повторила свой вопрос:

– Итак, что вы здесь делаете? И для начала – кто вы такой?

– Я… Сперанский… Валентин Олегович Сперанский…

При этом он скромно потупился, как будто назвал очень известное имя, которого Надежда не могла не знать.

Имя действительно показалось Надежде Николаевне смутно знакомым. Она наморщила лоб, безуспешно пытаясь вспомнить, где она его слышала, но собеседник по-своему понял ее пристальный взгляд. Он засуетился, сунул руку в карман пальто и достал оттуда красную книжечку писательского удостоверения.

– Вот мой документ… – проговорил он, но не успел договорить: вместе с удостоверением из кармана выпала фотография. Эта фотография спланировала, как бумажный самолетик, и упала на пол возле левой ноги Надежды.

Сперанский побледнел, на лице его отразился самый настоящий ужас. Само его лицо, прежде породистое и вальяжное, утратило форму и оплыло, как сальная свеча. Он шагнул вперед, наклонился, потянулся за фотографией, но Надежда Николаевна опередила его, схватила снимок и спрятала за спину.

– Отдайте! Отдайте мне ее! – воскликнул Сперанский, протянув руки в умоляющем жесте.

– Ага! – догадалась Надежда. – Значит, вы пробрались в квартиру Кондратьева, чтобы найти эту фотографию?

– Ну да! – пробормотал мужчина. – Отдайте мне ее!

Его лицо выражало настоящее страдание.

– Ишь, как вас разбирает! – Надежда Николаевна, помня, что самый безобидный человек может стать опасным, если его загнать в угол, на всякий случай отступила, чтобы между ней и Сперанским оказался комод, и взглянула на снимок.

Это была фотография титульного листа рукописи. Сверху стояла фамилия автора – Николай Стерлигов, ниже, крупными буквами – название: «Белая волчица. Рассказ охотника».

Еще на листе можно было разглядеть расплывшийся штамп издательства и вписанную от руки дату – двенадцатое мая тысяча девятьсот восемьдесят шестого года.

И тут Надежда Николаевна вспомнила, откуда ей знакома фамилия собеседника.

Лет двадцать назад в одном из толстых московских журналов была опубликована повесть с таким названием – «Белая волчица». Повесть была написана очень ярко и живо, сюжет такой, что не оторваться, все ее читали, номер журнала с ней передавали друг другу. Потом она вышла отдельной книгой, еще через два года книгу экранизировали. Так вот, фамилия автора была Сперанский.

Надежда снова взглянула на фотографию… там была напечатана совсем другая фамилия – Стерлигов.

Истина забрезжила перед ней, но Надежда Николаевна еще не до конца ее осознала.

– Отдайте! – повторил Сперанский, чуть не плача. – Ну что вам стоит? Я вам заплачу… – и он снова полез в карман.

– Не нужны мне ваши деньги! – фыркнула Надежда Николаевна. – И вообще, не смейте предлагать взятку лицу при исполнении, совсем голову потеряли? И не лезьте в карман, неровен час, еще что-нибудь выроните! Ладно, так и быть, отдам вам фотографию, если вы мне все честно расскажете!

– Мне очень больно… это не тот поступок, которым можно гордиться… – пробормотал Сперанский, опустив голову.

– Ничего, расскажите, и вам станет легче! – посулила Надежда, как делали до нее тысячи следователей и судей.

Сперанский посмотрел на нее недоверчиво, однако взял себя в руки и приступил к рассказу.

Двадцать пять лет назад он работал в довольно крупном издательстве. Ему было тогда уже под сорок, литературная карьера не сложилась – время от времени пару рассказов печатали то в одном, то в другом журнале, но ни публика, ни критики не обращали на него внимания. Работа в издательстве тоже не приносила ни денег, ни морального удовлетворения. Приходилось целыми днями читать тысячи страниц откровенной безграмотной графомании и править халтурные творения, принятые издательством к публикации.

В общем, жизнь не удалась.

Но как-то раз, солнечным майским днем, на стол Сперанского легла рукопись с названием «Белая волчица». Валентин отложил ее в сторону, чтобы проглядеть позднее, в свободное от более приоритетных занятий время, и тут к нему подошел рослый, шумный, загорелый человек лет тридцати, от которого в унылом помещении редакции сразу повеяло бескрайним лесом, свежим ветром, дальними странствиями и приключениями. Он представился: Николай Стерлигов и сказал, что приехал из Сибири, привез свою первую повесть.

– Да, мне ее передали! – Сперанский небрежно похлопал рукой по рукописи.

– Ну, и как тебе? – грубый голос Стерлигова заметно дрогнул. Видно было, что судьба рукописи его очень волнует.

– Ну, я ее еще не прочитал, – и Валентин показал на груду рукописей, которые были у него в работе. – И вообще, уважаемый, у нас здесь не Сибирь, у нас принято обращаться «на вы».

Внутри у него все клокотало от возмущения. Он всю свою сознательную жизнь варится в литературном котле и до сих пор не добился внимания публики и товарищей по перу, а этот дикарь приехал откуда-то из лесу и хочет, чтобы все бросили свои дела и кинулись читать его «гениальное творение»!

Стерлигов смутился. Они немного поговорили, причем Сперанский держался с сибиряком довольно высокомерно: как-никак, он – сотрудник крупного издательства, профессионал, а тот – начинающий писатель, автор единственной повестушки… знай свое место!

Стерлигов погрустнел, простился и сказал, что зайдет на следующий день. Напоследок Сперанский, чтобы окончательно унизить сибиряка, с важным видом вручил ему свою недавно отпечатанную визитку, на которой значилось: «Валентин Сперанский, литератор».

Сибиряк сунул визитку в карман и поплелся прочь. Его фигура больше не выражала уверенности в себе и энергии. Возле двери он задержался, повернулся и проговорил:

– Ты… то есть вы мою рукопись не потеряйте, у меня только один экземпляр остался.

– Не волнуйтесь, – холодно заверил его Сперанский. – У нас ничего не пропадает.

И он демонстративно погрузился в рукопись очередного графомана.

Однако, едва только дверь за Стерлиговым закрылась, Валентин почувствовал какое-то странное беспокойство. Сибиряк произвел на него впечатление, от его посещения осталось чувство свежести и энергии. Воровато оглянувшись на коллег, он придвинул к себе рукопись Стерлигова и начал читать.

И с первой страницы понял, что перед ним – шедевр.

Яркий, образный язык, объемно выписанные характеры, крепко сбитый сюжет… были, конечно, некоторые мелкие шероховатости, но устранить их для опытного редактора ничего не стоит.

До конца рабочего дня он успел прочитать только половину рукописи, но оторваться не смог, взял ее домой и читал до глубокой ночи.

А дочитав, впал в депрессию.

Он сам с юности жил литературой, отдавал ей все силы души – и не добился ничего, а этот дикарь, сибирский охотник, впервые взялся за перо – и написал такую блестящую вещь, обреченную на успех у читающей публики!

На работу Валентин вернулся невыспавшийся и измученный. Не давать ходу рукописи сибиряка? Затерять ее среди редакционного самотека? А что, если потом кто-то найдет ее и прочитает? Его поймают на недобросовестности и профессиональной некомпетентности! Дать ей ход? Обаять наивного сибиряка, стать его постоянным редактором и на его плечах въехать в большую литературу? Унизительно, противно, но перспективы есть…

Он то и дело посматривал на часы, ожидая появления Стерлигова, а тот все не шел.

Валентина переполняло возмущение.

Да он, этот дикарь, ничуть не беспокоится о судьбе своей рукописи! Другой на его месте примчался бы с утра…

И тут ему позвонили из милиции.

Рано утром на безлюдной улице неподалеку от Обводного канала нашли труп неизвестного мужчины. Неизвестный был ограблен и убит. Ни денег, ни документов при нем не было, нашли только во внутреннем кармане визитную карточку – Валентин Сперанский, литератор. И телефон издательства.

Валентин приехал в отделение милиции и опознал в неизвестном приезжего из Сибири Николая Стерлигова. Рассказал, что тот накануне приходил в издательство, принес рукопись. Рукопись милицию не интересовала, Валентина поблагодарили за помощь в опознании и отпустили с миром.

А он вернулся на работу в растревоженных чувствах.

Стерлигов сам сказал ему, что экземпляр повести – единственный. Никто, кроме него, Валентина, эту повесть не читал. Ну, видела ее еще секретарь редакции, когда регистрировала рукопись – так она никогда не смотрит, что регистрирует, ставит печать – и все.

Так что если он заберет эту рукопись, доработает ее, уберет те самые мелкие шероховатости, а потом поставит на ней свое имя – это будет только справедливо. Ведь должна же быть на свете справедливость! Не зря же он всю свою жизнь верно служил литературе! Верная служба должна быть вознаграждена…

Он так и поступил.

Забрал рукопись домой, перепечатал, убрав некоторые недостатки, поставил на титульном листе свое имя и принес главному редактору. Оригинал рукописи с именем настоящего автора он, разумеется, сжег в печке на даче.

Редактор взглянул на рукопись с усталым неодобрением – сотрудники издательства часто приносили ему свои опусы, и отделываться от них было скучно и утомительно. Однако начал читать, а потом вызвал к себе Сперанского и сказал:

– Поздравляю, старик! Отличная вещь! Честное слово, это будет событие!

Повесть напечатали сначала в журнале, потом отдельной книгой. За первый же год она выдержала четыре переиздания, потом ее перевели на несколько языков, экранизировали…

Сперанский вступил в Союз писателей. Его приглашали на всевозможные конференции и форумы, он давал многочисленные интервью газетам и телеканалам – в общем, стал живым классиком.

Правда, другие его произведения не пользовались таким успехом, но под его именем и они кое-как продавались, так что Валентин Олегович жил безбедно.

Постепенно он начал забывать о том, что не сам написал «Белую волчицу», привык считать ее своим произведением, своим любимым детищем.

И вдруг, много лет спустя, случилось неожиданное и страшное.

Началось все с довольно безобидной статьи о современной литературе, которую Сперанский написал для известного журнала. В этой статье он особенно много внимания уделил Алексею Кондратьеву. Написал, что этот, с позволения сказать, писатель в своих псевдоисторических романах совершенно не придерживается фактов, переворачивает историю с ног на голову, и все его писания свидетельствуют только об одном – о полном невежестве автора.

Причиной для такого выпада послужило то, что Кондратьев незадолго до того написал роман о Смутном времени, о котором писал и сам Сперанский. Мало того, что он покусился на ту же тему, на ту же историческую эпоху, так он еще позволил себе трактовку событий, совершенно не совпадающую с трактовкой Сперанского.

– Как его было не одернуть! – проговорил Валентин Олегович, покосившись на Надежду.

– И что же дальше?

А дальше Сперанский получил по почте конверт без обратного адреса. В этом конверте была фотография титульного листа повести «Белая волчица» – точно такая же, как та, которую держала в руке Надежда, – и короткая записка:

«Так кто же из нас не придерживается фактов и переворачивает историю с ног на голову?»

То есть не оставалось никаких сомнений, что автор письма – Кондратьев.

Валентин Олегович пришел в ужас.

Снимок в конверте был совсем новый, то есть это был не оригинал фотографии, а отпечаток. Оригинал, соответственно, находится у Кондратьева.

Как оказалась у него эта фотография? Кто сфотографировал рукопись повести двадцать пять лет назад? И почему до сих пор эта фотография не появлялась на свет божий?

Ответа на эти вопросы у Сперанского не было. Но сейчас его гораздо больше волновало другое.

Если мстительный Кондратьев опубликует эту фотографию – Сперанскому конец. На его литературном имени будет поставлен крест, ему никто из собратьев не подаст руки, ни один издатель больше не станет с ним работать. Хуже того – если у покойного Стерлигова найдутся законные наследники (а они всегда находятся, если речь идет о больших деньгах), они подадут на Валентина Олеговича в суд и отсудят у него все гонорары за многочисленные издания «Белой волчицы», все потиражные, все деньги за переводы и экранизации…

Его ждут нищета и позор!

Сперанский затаился. Он ждал следующего шага Кондратьева…

Но следующим его шагом стала смерть.

Узнав о смерти Кондратьева, Валентин Олегович испытал огромное облегчение и даже постыдную радость. Нищета и позор отменяются… или нет?

Кондратьев был человек странный, непредсказуемый. При жизни он устраивал какие-то фокусы, розыгрыши, взять хотя бы то, что он никогда не появлялся на людях, даже взносы в Союз писателей переводил по безналичному расчету… не устроил ли он очередной розыгрыш из собственной смерти?

Сперанский отправился на похороны Кондратьева, чтобы убедиться, что тот действительно умер.

Он увидел, как гроб с телом Кондратьева погрузился в огненную пучину крематория – и вздохнул свободнее.

Но через какое-то время снова почувствовал в душе растущее беспокойство.

Да, Кондратьев умер, но фотография-то осталась!

Она лежит где-то, как мина замедленного действия, и ждет своего часа, чтобы взорвать, уничтожить жизнь Валентина Олеговича!

Когда шла подготовка к похоронам Кондратьева, Сперанский взял на себя часть организационных хлопот. Благодаря этому он был среди тех людей, кого впустили в опечатанную квартиру покойного, чтобы взять там необходимые для похорон вещи и документы. Воспользовавшись этим, Сперанский незаметно сделал оттиски ключей, изготовил их копии – и вот теперь пробрался в квартиру Кондратьева, чтобы найти там злополучную фотографию.

Он ее нашел – но тут, как назло, появилась Надежда, а следом за ней – парочка из жилищного управления…

– Я вам все рассказал… – убитым голосом проговорил Сперанский. – Вы обещали мне отдать фотографию…

– Обещала – значит, верну! – Надежда протянула ему снимок.

– И я надеюсь на вашу порядочность! – воскликнул Валентин Олегович, поспешно убирая фотографию в карман.

– Уж кто бы говорил о порядочности! – фыркнула Надежда.

– Но я надеюсь, это все же останется между нами… – ныл писатель, заглядывая в глаза своей собеседнице. – Моя судьба, вся моя жизнь зависит от вас! От того, что вы никому не расскажете о том, что узнали! Хотя… вы там, на похоронах, сказали, что знали Кондратьева по работе. Это значит, что вы, что он… тоже сотрудник органов? Тогда, конечно, понятна его осведомленность…

– Да успокойтесь вы! – раздраженно сказала Надежда. – Я к органам не имею ни малейшего отношения!

– А кто же вы тогда? – изумился Сперанский.

– А вот это вам знать не положено! – рявкнула Надежда. – Одно я вам скажу точно: сейчас нам нужно скорее отсюда уходить, а то явится еще кто-нибудь…

В этом они сошлись, тихонько покинули квартиру, заперли дверь и спустились на первый этаж.

Выйдя из подъезда, Надежда осведомилась:

– Вам куда – направо? Тогда мне налево!

Она прошла, не оглядываясь, двадцать или тридцать шагов, как вдруг рядом с ней затормозила машина, дверца распахнулась, и сильные руки втащили Надежду на сиденье.

– Пить! – проговорила Мария, с трудом шевеля пересохшими губами.

Никто не отозвался. За стеной работал телевизор. Жизнерадостный голос ведущей взывал к зрителям:

– Я повторяю вопрос. Это животное из шести букв дает нам молоко, сливки, сметану… тот, кто даст правильный ответ, может выиграть автомобиль! Звоните в студию по одному из трех телефонов, которые вы видите на экране…

Мария приподнялась на узкой кровати и охнула от боли: наручники врезались в запястья. Она опустила веки, перевела дыхание и снова оглядела комнату.

Впрочем, она и так знала ее, как свои пять пальцев: узкое, как школьный пенал, помещение, в углу – раковина, рядом с ней – хлипкая табуретка, под потолком – лампочка в простом абажуре. Наверху – маленькое окошко, забранное решеткой, как в тюремной камере. И старая железная кровать, к спинке которой она прикована наручниками. Кровать, которой больше подходит название койка… Тюремная койка. Ну да, она в тюрьме, и не помнит, сколько дней.

– Пить! – крикнула она, насколько хватило голоса.

Телевизор в соседней комнате приглушили. Дверь приоткрылась, заглянула ее тюремщица – женщина с острым носом, злыми маленькими глазами и мелкими чертами лица. Она повела носом, словно принюхиваясь, отчего стала еще больше похожа на крысу.

– Чего тебе? – прошипела она недовольно.

– Пить! – упрямо повторила Мария.

– Ладно, сейчас! – женщина вошла в комнату, налила в кружку воды из-под крана, наклонилась над кроватью.

Мария увидела совсем близко ее злой серый глаз, шею с бьющейся жилкой, воротник свитера. В воротник была вколота булавка. Эта булавка расстегнулась и висела, зацепившись за воротник.

– Если хочешь пить – прими таблетку! – прошипела тюремщица и вложила в рот Марии голубоватую капсулу. – Вот так… – она поднесла к губам пленницы кружку, наклонила ее…

Мария прижала таблетку языком, запихнула за щеку, сделала несколько жадных глотков.

В первый день она проглотила эту таблетку – и тотчас провалилась в глубокий, тяжелый сон. Потом она делала вид, что глотает, и незаметно выплевывала таблетки.

– Вот так… – удовлетворенно повторила тюремщица. – Пей, пей… чем больше, тем лучше!

Мария закашлялась, мотнула головой, как бы случайно задела воротник свитера…

– Да чтоб тебя! – тюремщица брезгливо отстранилась, выпрямилась, отошла от кровати, поставила кружку на край раковины, рядом с дешевой пластмассовой мыльницей. Еще раз покосилась на Марию и вышла. Телевизор в соседней комнате снова громко заговорил фальшивым голосом телеведущей.

Мария осторожно сплюнула таблетку, прикрыла ее краем одеяла, как и все предыдущие, скосила глаза.

Булавка лежала рядом с ее левым локтем.

Она прижала локоть к булавке, сдвинула ее назад, укололась, но только слегка поморщилась и принялась медленно передвигать булавку за спину, к кистям рук.

Работа была долгая и кропотливая. В какой-то момент булавка чуть не соскользнула на пол. Мария охнула, подумала, что все ее труды пошли насмарку – но булавка зацепилась за край одеяла, и она смогла передвинуть ее дальше.

Наконец, перехватила булавку пальцами левой руки, переложила в правую и осторожно, бережно вставила ее острый кончик в замок наручников.

В кино она не раз видела, как таким образом открывают наручники…

Но то в кино!

Она так и этак вертела булавку, исколола все пальцы – и никакого результата.

Из-за стены доносился голос телеведущей:

– У нас есть еще один звонок! Зритель из Саратова считает, что животное из шести букв – это собака!

Словно в ответ на эти слова, со двора, из-за зарешеченного окошка, донесся глухой басистый лай.

Мария сильнее нажала на булавку, укололась, тихонько вскрикнула от боли…

И вдруг раздался сухой щелчок.

Наручники упали на кровать.

Она высвободила руки, поднесла их к лицу.

Запястья были натерты до крови, руки онемели и едва слушались ее, но она была свободна!

Нет, конечно, до свободы ей было еще очень далеко. Далеко, как до звезд.

– У нас есть еще один звонок, – надрывалась ведущая в соседней комнате. – Алексей из Новокузнецка считает, что это курица! Мы ждем новых звонков…

Мария тихонько соскользнула с кровати, подкралась к двери, прислушалась. За дверью раздался скрип стула, шаги. Она отступила на шаг, огляделась. Увидела мыльницу на краю раковины…

Мысль показалась ей простой и удачной. Она взяла кусок мыла, самое дешевое, хозяйственное, оно ужасно пахло. Мария намочила мыло водой из кружки, положила перед дверью. Затем вернулась на койку, приняла прежнюю позу и крикнула, стараясь перекрыть орущий телевизор:

– Помоги! Мне плохо!

Звук снова приглушили, дверь приоткрылась, тюремщица заглянула в комнату. На ее лице были злость и раздражение.

– Ну, что еще?

Мария затряслась, лицо ее перекосилось, она пролепетала трясущимися губами:

– Мне плохо… дай воды…

– Ты же только что пила! – раздраженно проговорила женщина.

– Наверное, это от той таблетки…

– Ладно, черт с тобой…

Тюремщица шагнула вперед, поскользнулась и грохнулась на пол, вытянувшись во весь рост.

Мария в ту же секунду вскочила, схватила табурет, ударила пытавшуюся подняться тюремщицу по голове, потом оседлала ее, заломила ее руки за спину, защелкнула на них наручники.

Женщина захрипела, снова попробовала приподняться. Мария ударила ее кулаком по шее, вложив в этот удар всю злость, накопившуюся за дни, проведенные в этой комнате, прошипела:

– Лежи тихо, зараза!

– Все равно никуда не уйдешь! – отозвалась та.

– А это мы еще посмотрим! А чтобы ты не вздумала поднимать шум…

Она встала, сняла с гвоздя несвежее полотенце и заткнула рот своей тюремщице, как кляпом. На миг ей захотелось схватить табуретку и колотить по этому ненавистному лицу, чтобы оно превратилось в кровавую кашу…

Мария потрясла головой, чтобы страшное видение ушло, и отошла от лежащей фигуры подальше. Потом открыла дверь своей камеры, выглянула наружу.

За дверью была еще одна комната, побольше и поуютнее. Здесь был диван, накрытый потертым клетчатым пледом, стол, несколько стульев, холодильник, на тумбочке в углу – телевизор. На его экране ведущая в короткой юбочке все уговаривала зрителей отвечать на свои дурацкие вопросы.

– Остается еще три минуты! Звоните, если у вас есть ответ на наш вопрос! Вы можете выиграть один из трехсот призов и, конечно, наш главный приз – автомобиль!

Мария подошла к телевизору, прибавила звук на тот случай, если ее незадачливая тюремщица сумеет освободиться от кляпа и вздумает звать на помощь. Потом она толкнула следующую дверь.

Эта дверь выходила в прихожую, откуда можно было попасть на улицу.

Мария тихонько подобралась к входной двери, приоткрыла ее…

Перед крыльцом сидела огромная косматая собака, кавказская овчарка. Увидев Марию, она встала и грозно зарычала.

Мария захлопнула дверь и задумалась.

Как обойти или перехитрить собаку? Уж она-то не поскользнется на куске мыла!

Тут она вспомнила о голубых таблетках, которыми пичкала ее тюремщица. О таблетках, которые она выплевывала и прятала в своей кровати.

Вернулась в свою камеру (хоть ей и очень не хотелось этого делать).

Бывшая тюремщица извивалась на полу, как дождевой червяк, при виде Марии она замычала, попыталась перевернуться на бок, но не смогла. Мария брезгливо переступила через нее, подошла к своей койке, подняла одеяло и нашла горсть голубых капсул. Перехватив полный ненависти взгляд, вернулась в большую комнату, открыла холодильник.

Здесь было пиво в банках, сыр, ветчина, сосиски. Ее они кормили пустой кашей без масла. Марии захотелось есть, но это потом, потом.

Сейчас у нее есть более важное дело.

Она отрезала большой ломоть ветчины, потом вскрыла ножом несколько голубых капсул. Каждая из них содержала небольшое количество белого кристаллического порошка. Содержимым капсул она щедро посыпала ветчину, потом сложила ломоть вдвое, так, чтобы порошок оказался внутри. С ветчиной в руке Мария снова подошла к входной двери, осторожно приоткрыла ее.

Овчарка была начеку. Она зарычала, шагнула вперед.

Мария бросила ветчину.

Ломоть не долетел до земли – огромная пасть на мгновение раскрылась и тут же с лязгом захлопнулась, ветчина исчезла, как будто ее и не было. В глазах собаки появилось недоумение и интерес: ветчина ей явно понравилась, почему же ее так мало?

– Хорошенького понемножку! – пробормотала Мария. – Много есть вредно для здоровья.

Овчарка зарычала и сделала шаг к крыльцу, давая понять, что, хотя ветчина ей понравилась, она ни за что не отступит от своих служебных обязанностей.

– А это мы еще посмотрим! – Мария прикрыла дверь, оставив совсем маленькую щелку, через которую она могла наблюдать за собакой.

Овчарка прошлась взад-вперед перед крыльцом, потом села, почесалась задней лапой, зевнула.

– Ну, засыпай же! – нетерпеливо пробормотала Мария.

Собака вдруг забеспокоилась, привстала, завертела головой, как будто к чему-то прислушиваясь, легла на бок и застыла. Бока ее тяжело вздымались, лапы подрагивали. Она спала.

Мария для верности подождала еще минуту.

Ждать слишком долго тоже было опасно, ведь в любую минуту мог вернуться напарник ее тюремщицы. Мария ощутила вдруг, что дрожит от холода: на улице холодно, середина октября, а на ней только брюки и легкий свитерок. Хорошо хоть ноги не босые. Мария, не глядя, сдернула с вешалки куртку с капюшоном и натянула его как можно глубже.

Она открыла дверь, спустилась с крыльца, обошла собаку по широкой дуге и подошла к калитке. Откинула щеколду, огляделась и выскользнула наружу.

Мария оказалась на безлюдной деревенской улице. Напротив, над некрашеным дощатым забором, нависала рябина, усыпанная крупными багряными гроздьями ягод. Мария перебежала дорогу, заглянула в соседский сад. Там не было ни души.

Вдруг послышался шум мотора, в конце улицы показалась машина. Мария шагнула было навстречу, подняла руку… но тут она узнала ту самую машину, в которой несколько дней назад ее увезли из города.

Она метнулась назад, юркнула за сырой куст шиповника, мгновенно исколов руки.

Машина проехала мимо, остановилась возле ворот того дома, где Марию держали все эти дни. Водитель посигналил.

Никого не дождавшись, он вышел из машины. Открыл ворота и вошел во двор.

Сейчас он найдет свою напарницу и бросится в погоню…

Мария выскочила на дорогу и побежала что было сил.

Свернула в первый же переулок и едва не попала под колеса потрепанных «Жигулей».

Поскользнувшись на осенней грязи, Мария упала. Тормоза истерично взвыли, водитель с ошарашенным лицом выскочил, подбежал к ней, помог подняться.

– Ты жива? – проговорил испуганно. – Все цело?

Убедившись, что она цела, он побагровел:

– С ума, что ли, сошла? Выбежала передо мной, как чертик из табакерки! А если бы я не успел затормозить? Тебе, может, жить надоело, но мне из-за тебя в тюрьму неохота!

– Извини, – пробормотала Мария заплетающимся языком. – Извини… я не хотела…

– То-то – не хотела! – передразнил он ее. – Чудо, что жива осталась! Что случилось-то?

– Увези меня куда-нибудь! – взмолилась она.

– Увезти? Куда?

– Куда угодно! Только скорее и дальше! За мной гонятся!

– Ну, ты даешь!

– Только… только денег у меня нету… – призналась Мария, виновато опустив глаза.

– Да ладно уж, садись… – водитель махнул рукой. – Я все равно в город еду…

Только сейчас Мария разглядела его. Это был славный дядька средних лет с добродушным круглым лицом и ясными светло-голубыми глазами. Она поблагодарила его, устроилась на переднем сиденье.

«Жигули» бодро покатили к городу. Мария бросила взгляд на лобовое стекло. Там была прикреплена фотография девчушки лет полутора с такими же ясными голубыми глазами, как у водителя.

– Внучка моя, Настенька! – радостно сообщил тот, перехватив ее взгляд. – Только когда она родилась, я понял, для чего нужны дети, – чтобы внуков рожать! Ты-то еще молода, тебе не понять, а я тебе точно скажу: от детей – одни неприятности, а от внуков – сплошная радость!

Он что-то в упоении рассказывал про свою внучку, но Мария его не слышала.

Она вспоминала.

В тот день – точнее, в то утро, на рассвете – в ее квартире раздался резкий, требовательный телефонный звонок. Мария уже встала и собиралась принять душ, но она сразу почувствовала, что такой ранний звонок не сулит ничего хорошего.

– Это Мария Куропаткина? – осведомился незнакомый усталый голос.

– Да, это я… а что случилось?

– Алексей Иванович Кондратьев скончался сегодня ночью.

– Что? – растерянно переспросила Мария. – Как скончался? Он мне ничего не говорил…

– Разумеется, не говорил! – оборвал ее незнакомец. – Как он мог что-нибудь говорить!

– Да, действительно, что я несу… – пробормотала Мария. – Как это случилось?

– Ему стало плохо ночью. Он сам вызвал «скорую». Его привезли к нам в больницу. Мы сделали все, что могли, но медицина, к сожалению, оказалась бессильна…

– Сердце? – переспросила Мария.

– Обширный инфаркт.

– А вы кто?

– Я врач, – собеседник назвал фамилию, но Мария ее не запомнила.

В ее голове крутились тысячи мыслей, но главная из них была – что она должна делать? И собеседник как будто прочитал эту мысль в ее растерянном молчании.

– Алексей Иванович оставил для вас записку. Если хотите, я ее прочитаю.

– Да, пожалуйста…

Мария почувствовала твердую почву под ногами. Она узнала Кондратьева: он всегда четко и ясно объяснял ей, что она должна делать. Даже сейчас, в день своей смерти…

Врач пошуршал какой-то бумагой и прочитал записку, которая состояла всего из двух фраз:

«Мария, все инструкции во втором ящике стола. Помните, о чем мы с вами договорились в первый день».

Она помнила, она прекрасно помнила, о чем они тогда договорились. Точнее, о чем Кондратьев ее строго-настрого предупредил.

«И запомните, если вы хотите работать со мной – никогда, ни при каких обстоятельствах ничего про меня не рассказывайте. Никогда и никому! Это понятно?»

Мария поняла и запомнила.

Она поблагодарила врача, повесила трубку и поехала на Московский проспект, в квартиру Кондратьева.

Ключи у нее были. Войдя в квартиру, она удивилась тому, что в ней совершенно ничего не изменилось. Хозяина квартиры больше нет на свете, а квартире хоть бы что. Только появился какой-то незнакомый запах – запах лекарства, запах больницы. Впрочем, когда он успел появиться? Ведь Алексея Ивановича сразу увезли…

Она прошла в кабинет. Плотные шторы были, как всегда, задернуты, в комнате царил полумрак. Марии показалось, что Алексей Иванович, как обычно, сидит в своем кресле, и сейчас она услышит его негромкий глуховатый голос.

Конечно, она ничего не услышала.

Она открыла своим ключом второй ящик стола – он, единственный из всех, запирался на ключ, поскольку Кондратьев хранил в нем свои документы и самые важные бумаги.

В ящике, поверх всех документов, лежал отпечатанный на компьютере лист. Мария достала его, чувствуя странное волнение, включила настольную лампу и прочитала:

«В случае моей смерти.

Сообщить в Союз писателей и в издательство. Мое тело кремировать. Деньги на похороны – на хозяйственной карточке. Там же – оплата ваших услуг за последний месяц и выходное пособие. Одежда для похорон в синем чемодане. Обувь получите. Наша договоренность остается в силе».

Под этим сухим лаконичным текстом стояла знакомая размашистая подпись.

Мария прочитала записку еще раз, потом внимательно осмотрела ее.

Документ был отпечатан совсем недавно. Казалось, Кондратьев предчувствовал свою смерть, ждал ее и тщательно к ней приготовился. Даже приготовил одежду для похорон…

Вот только деньги…

Кондратьев в свое время передал ей банковскую карточку, на которую переводил деньги для текущих расходов. Только позавчера она пользовалась этой карточкой и проверила состояние счета. Денег на ней было немного, явно недостаточно для похорон, не говоря уже о выходном пособии. Выходит, все же он не успел подготовиться к смерти?

Она собрала нужные документы, нашла синий чемодан (в нем действительно был приготовлен строгий костюм, рубашка и все прочее, что могло понадобиться для похорон).

Положив в этот же чемодан документы, Мария покинула квартиру.

По дороге в больницу на всякий случай заглянула в банкомат и проверила состояние счета.

Денег на карточке было гораздо больше, чем прежде. Их действительно должно было хватить на похороны и еще оставалась приличная сумма. Больше, чем она могла рассчитывать.

Значит, Алексей Иванович действительно подготовился к смерти, все продумал и подготовил…

В больнице ее встретил усталый врач с темными кругами под глазами. Он взял у нее одежду и документы, сказал, что сам передаст кому надо, ей нужно будет только расплатиться с похоронным бюро. На ее вопрос, может ли она увидеть Кондратьева, ответил отрицательно.

– Алексей Иванович этого не хотел.

Ну что ж, не хотел, так не хотел. Это вполне в его духе…

Мария покончила с формальностями и вернулась на Московский. Она последний раз обошла квартиру Кондратьева, постояла в полутьме, прислушиваясь к тишине квартиры, прислушиваясь к своим собственным мыслям и чувствам.

Кончился большой и важный период ее жизни.

Она не хотела и не собиралась плакать, но с удивлением почувствовала, что по щеке сползает непрошеная слеза.

Ключи от квартиры она оставила в жилконторе.

А когда вышла из конторы и зашагала к проспекту, рядом с ней остановилась черная машина.

– Мария Куропаткина? – осведомилась женщина с мелкими, острыми чертами лица, приоткрыв заднюю дверь машины.

– Да, это я, – удивленно проговорила Мария.

– Мы хотим задать вам несколько вопросов.

– О чем? – удивленно спросила Мария.

– Об Алексее Ивановиче Кондратьеве.

– Но я ничего не знаю… – пробормотала Мария. – И он просил меня никому…

– Что же, мы так и будем разговаривать на улице? – женщина улыбнулась, показав мелкие, острые зубы. – Сядьте в машину, Мария, поговорим!

– Но я ничего не знаю… – повторила Мария и шагнула в сторону.

Но тут из машины выскочил рослый мужчина с тяжелым подбородком, схватил ее за локти и втолкнул в машину.

– В чем дело? – вскрикнула Мария и попыталась выбраться наружу. – В чем дело? Кто вы такие?

– Спокойно, спокойно! – бормотала сидевшая рядом с ней женщина, крепко сжимая плечо Марии. Вдруг в ее руке появился шприц, плечо Марии пронзила боль – и в ее глазах потемнело.

Когда Мария очнулась, ее мутило, в голове стучали молоточки. Она открыла глаза, попыталась сесть – и почувствовала резкую боль в запястьях.

Она лежала на узкой койке в маленькой полутемной комнате с единственным зарешеченным окошком. За стеной надрывался телевизор. Руки Марии были прикованы к спинке кровати. Рядом с этой кроватью стояла женщина с мелкими, неприятными чертами лица.

Мария вспомнила это лицо, вспомнила, как ее втолкнули в черную машину…

– Где я? – прохрипела она, с трудом шевеля пересохшими губами. – Кто вы? Чего вы от меня хотите?

– Слишком много вопросов, – женщина хищно оскалилась, обнажив мелкие острые зубы. – Твое дело не спрашивать, а отвечать!

Она повернулась к двери и крикнула:

– Павел, она очнулась!

Телевизор приглушили. Дверь открылась, и в комнату вошел рослый мужчина с тяжелым подбородком. Тот, который втолкнул ее в машину. Когда это было? Сегодня? Вчера? Неделю назад?

Мужчина посмотрел на Марию пристальным, внимательным, тяжелым взглядом.

– Что вам от меня нужно? – спросила Мария, поежившись под этим взглядом. – Что вам нужно? Отпустите меня!

– Отпустим, – проговорил мужчина безразлично. – Непременно отпустим, если ты нам поможешь.

– Помогу? Чем я вам могу помочь? – удивленно спросила Мария.

– Где оно? Где то, что мы ищем? – выпалила женщина, наклонившись над ней.

Марии показалось, что вот сейчас эта женщина вцепится в ее горло своими мелкими зубами. Она испуганно вжалась в спинку кровати. Запястья пронзила резкая боль.

– Что вы ищете? – переспросила Мария.

Женщина выпрямилась, переглянулась со своим напарником, проговорила:

– Ты видишь, она не хочет нам помогать.

– Она еще не поняла, – примирительно проговорил мужчина. – Она еще поймет.

– Снимите с меня наручники! – попросила Мария. – Мне больно! Я обещаю, что никуда не убегу!

– Она обещает! – женщина усмехнулась, снова показав мелкие острые зубы. – Ты слышал – она обещает! Нет, милая, вот если ты поможешь нам найти то, что мы ищем, – тогда мы не только снимем наручники. Мы тебя вообще отпустим. Но только если ты нам поможешь.

– Но я не знаю, что вам нужно… если вы скажете, что ищете, – может быть, я смогу…

Мужчина и женщина переглянулись.

– Ну ладно, раз она не хочет помогать… – мужчина шагнул к двери, на самом пороге остановился, пристально взглянул на Марию.

– Ты видела его мертвым?

– Кого? – переспросила Мария, хотя сразу поняла, кого он имеет в виду.

– Кондратьева! Ты видела его?

И тут Мария поняла, что действительно не видела Алексея Ивановича мертвым. Так, может… но это дико и бессмысленно!

Видимо, они прочитали ответ по ее лицу, потому что снова переглянулись и собрались уйти.

– Постойте! – Мария облизала пересохшие губы. – Пить! Пожалуйста, дайте мне пить!

– А вот это запросто! – женщина снова усмехнулась, взяла кружку, налила в нее воды. – Только прежде тебе придется принять вот эту таблетку…

Она вложила в рот Марии голубую капсулу, поднесла к ее губам тяжелую фаянсовую кружку. Мария сделала несколько жадных глотков, бессильно откинулась на спинку кровати. Комната перед ее глазами поплыла, закружилась, и Мария провалилась в глубокий, тяжелый сон без сновидений.

Она просыпалась, ее кормили отвратительной сухой кашей или лапшой из пакета, снова заставляли принимать голубые капсулы, и она снова засыпала. Мария потеряла счет времени. Впрочем, наверное, его прошло не так уж много, потому что, когда она проснулась в очередной раз, тюремщица вместо голубой дала ей розовую таблетку и сообщила:

– Сегодня Кондратьева хоронят. Мы пойдем на похороны.

– Мы? – Мария не могла поверить. Если они привезут ее на похороны Алексея Ивановича, она… она сможет освободиться! Похитители не смогут контролировать каждый ее шаг!

– Да, мы, – спокойно повторила тюремщица. – Мы пойдем на похороны, ты посмотришь на него и скажешь – он это или не он.

Вдруг Мария почувствовала странное безразличие, апатию. Ей было совершенно все равно – сумеет она вырваться на свободу или навсегда останется в этой жалкой комнате…

Тюремщица оттянула ее веко, заглянула в глаз и удовлетворенно кивнула:

– Подействовало!

«Розовая таблетка… – подумала Мария безразлично. – Это действие розовой таблетки…»

С нее сняли наручники. Прежде она была бы рада этому, теперь же ей все было совершенно безразлично. В наручниках, так в наручниках, без них, так без них…

Потом ее одели во что-то темное. Одевали ее как куклу, она только послушно поворачивалась, поднимала и опускала руки.

Наконец ее вывели из дома, и все вместе они сели в черную машину.

Мария краем сознания поняла, что машина выехала на поселковую улицу, оттуда – на шоссе, потом – на кольцевую дорогу. Скоро они уже были на территории крематория.

Мария, как кукла, послушно шла, куда ее вели, машинально отвечала на приветствия. Кого-то из людей, пришедших на похороны, она знала, но это было давно, так давно, что утратило всякий смысл… все, все утратило смысл, все было безразлично…

Ее привели в зал, где стоял гроб. В гробу лежал какой-то незнакомый мужчина.

Мария вгляделась в мертвое, размалеванное лицо трупа.

Это был не Алексей Иванович. Не тот Кондратьев, которого она знала.

Но что это значит?

Мысли ворочались в голове тяжело, медленно, как мельничные жернова.

– Это он? – прошептала ей на ухо похитительница.

– Я не знаю, мне кажется… – вялым, невнятным, полусонным голосом ответила Мария.

– Кажется? Что значит – кажется? – прошипела женщина, вцепившись в ее плечо.

Мария промолчала.

– Да говори же ты толком! – женщина сказала это таким громким шепотом, что на них оглянулся пожилой мужчина в старомодном длинном пальто. Кажется, Мария видела его в Союзе писателей, но это было так давно…

Служительница крематория закончила свою речь, присутствующие потянулись к гробу – проститься с покойным.

Марию тоже подвели к гробу.

– Смотри, – шипела ей в ухо женщина. – Он это или не он?

Мария вгляделась в мертвое размалеванное лицо. Лицо совершенно незнакомого человека.

– Да, это он… – проговорила она негромко.

В ушах ее звучал чуть глуховатый голос Алексея Ивановича:

«Маша, мы договорились, вы никому и никогда не будете про меня ничего рассказывать, согласны?»

Тогда она ответила «да» и теперь решила не нарушать их соглашения. Почему? На этот вопрос у нее ответа не было. Хотя… если она никому не должна ничего о нем рассказывать, то этих двоих людей это касается в первую очередь.

Всю обратную дорогу ее спутники молчали. Когда машина подъезжала к поселку, Мария почувствовала, что начинает оживать. Она встрепенулась, огляделась по сторонам…

– Кажется, кончается действие таблетки! – проговорил мужчина.

– Ничего, скоро приедем… – ответила его спутница.

Марию провели обратно в ее комнату, толкнули на кровать, застегнули наручники. Тюремщица положила ей в рот голубую таблетку, поднесла к губам стакан воды.

И тогда Мария сумела спрятать таблетку за щекой.

Похитители не дождались, пока она заснет, – им не терпелось обсудить новости.

Как только они вышли, Мария выплюнула таблетку.

С тех пор она делала так каждый раз, до сегодняшнего дня… Она долго ждала подходящего случая и наконец дождалась.

Надежда отбивалась руками и ногами, пытаясь вырваться из сжимающих ее сильных рук.

– Отпустите! Немедленно отпустите! – верещала она. – Да отпустите же меня!

Она умудрилась высвободить левую руку и ткнула локтем назад. Локоть попал во что-то мягкое, сзади хрюкнули, и хватка ослабела. Надежда не смогла вырваться, но извернулась и увидела человека, который втащил ее в машину.

Это был толстяк с выпуклыми маслянистыми глазами, которого она видела на похоронах Кондратьева. Толстяк, который там, на похоронах, не находил себе места и сновал между людьми, как капля ртути.

«Они тут что – все собираются? – подумала Надежда раздраженно. – Все, кто был тогда в крематории? Что, сегодня – девятый день?»

– Это вы? – проговорила она вслух. – Вы что – с ума сошли? Что вы себе позволяете? Отпустите меня немедленно! Что вам от меня нужно? И вообще – что вы здесь делаете?

– А вы? – ответил толстяк вопросом на вопрос. – Я вас отпущу, но не раньше, чем вы объясните, что вы делаете возле дома Кондратьева! Ходите тут, вынюхиваете… я вас еще на похоронах заметил! Вы и там что-то вынюхивали, высматривали!

– Аналогично! – огрызнулась Надежда. – Да отпустите же меня, наконец! Вы что – сексуальный маньяк?

– Вот еще! – фыркнул толстяк, скорее даже не фыркнул, а раздраженно хрюкнул, как откормленный кабан, которому вместо распаренной картошки подсунули пачку старых газет. – Во всяком случае, вы не в моем вкусе!

– Аналогично! – повторила Надежда. – Тогда чего вам от меня надо?

– Я же спросил: что вы здесь делаете? И кто вас пустил в дом?

– Василий Артурович… – брякнула Надежда, вспомнив имя человека, который осматривал квартиру Кондратьева, пока они со Сперанским прятались в шкафу.

– Василий Артурович? – удивленно переспросил толстяк и ослабил хватку. – Так вы с ним знакомы?

– И с ним, и с Любовью Макаровной! – заявила Надежда, почувствовав, что нащупала уязвимое место толстяка.

– Так это они вам квартиру показывали? – всполошился тот и окончательно отпустил Надежду.

Первым ее побуждением было немедленно выскочить из машины и дать деру. Но она справилась с этим побуждением и решила выведать у толстяка все что можно. Тем более что толстяк был явно ошарашен. Надежда решила ковать железо, пока горячо.

– Не кажется ли вам, что вы задаете слишком много вопросов? – проговорила она, устраиваясь поудобнее и в упор разглядывая своего незадачливого похитителя.

– Так вы… вы его наследница? – глаза толстяка загорелись, как габаритные огни машины.

– В какой-то степени, – ответила Надежда уклончиво. – А у вас-то какой здесь интерес?

– Так вот я вам сразу скажу: имейте дело только со мной! – заторопился толстяк. – Алексей Иванович работал только со мной, и ему ни разу не пришлось об этом пожалеть!

Надежда Николаевна понятия не имела, о чем он говорит, но не хотела этого показать.

– Я подумаю над вашим предложением, – проговорила она осторожно. – Хотя не уверена… у меня есть и другие предложения.

– Другие предложения?! – толстяк побагровел. – Вы имеете в виду Сельдереева?

– Неважно, кого я имею в виду! Вы сами понимаете, это конфиденциальная информация! – как можно увереннее ответила Надежда.

– Если вы говорите о Сельдерееве – так вот что я вам скажу! Держитесь от него подальше! Он жулик и болтун!

– На этот счет есть разные мнения! – отрезала Надежда. – Во всяком случае, я еще должна подумать… прикинуть варианты…

– Тут не может быть двух мнений! – клокотал толстяк. – Алексей Иванович работал только со мной, и вам незачем менять канал! Коней на переправе не меняют!

– Все зависит от условий, – бросила пробный камень Надежда, в конце концов, нужно же было выяснить, о чем идет речь.

– От условий? – толстяк прищурился. – Условия у меня самые лучшие, во всяком случае, Алексея Ивановича они вполне устраивали. Самым главным для него было то, что я обеспечивал ему полную анонимность… вам я обещаю то же самое.

– Я должна подумать. – Надежда попыталась выбраться из машины, но толстяк схватил ее за руку.

– А там еще много? – спросил он, заглядывая ей в глаза.

Надежда замешкалась. Она понятия не имела, о чем тот говорит, и ни в коем случае не хотела это показать. Однако бесконечно темнить тоже не удавалось.

– Смотря что вы имеете в виду, – проговорила она после паузы.

– Как – что? – толстяк удивленно посмотрел на нее, потом расхохотался и погрозил пальцем: – Ну, вы хитры! Из вас слова лишнего не вытянешь!

Сразу видно, что вы родня Кондратьеву, тот тоже был тот еще жук! Лишнего из него не вытянуть было под страхом смерти! В общем, если у вас есть второй том кембриджского Шекспира, у меня на него уже есть покупатель. Никаких вопросов, деньги сразу, наличными, цена – такая же, как за первый том…

– Вас интересует только второй том? – осведомилась Надежда.

– Нет, конечно! – толстяк потер руки. – Если у вас еще остались книги из собрания Смоквина – я возьму все! Алексей Иванович дал мне понять, что у него есть не только Петрарка, но и «Божественная комедия». На нее, конечно, будет труднее найти покупателя, который согласится сохранить все в тайне, но я сделаю все что можно! Вы ведь знаете, что я ни разу не подвел Алексея Ивановича!

– Знаю, – осторожно подтвердила Надежда. – А скажите… простите, как вас зовут?

– Андрей Арнольдович!

– Так скажите, Андрей Арнольдович, как вам удалось связаться с Кондратьевым? Ведь Алексей Иванович был, как бы это сказать… очень разборчив! Он очень осторожно выбирал знакомых!

– Совершенно верно, – толстяк довольно улыбнулся. – А кто вам сказал, что мы с ним были знакомы?

– А разве нет? – Надежда уже перестала что-нибудь понимать. – Тогда о чем мы говорим?

– У нас с ним были чисто деловые отношения! Первый раз он сам связался со мной по электронной почте и предложил Онуфриевскую псалтырь. Причем сразу подчеркнул, что для него важнее не цена, а соблюдение строжайшей тайны. Его имя не должен был знать никто, ни одна живая душа! Кроме меня, разумеется.

– Ну, и что было дальше?

– Признаться, я сначала не поверил. Ведь всем известно, что случилось с последним экземпляром псалтыри. Но он предвидел мои сомнения и во втором письме прислал фотографию: первая страница псалтыри, а рядом с ней – свежий номер газеты с датой. Так что у меня не осталось никаких сомнений, что книга у него есть.

Толстяк перевел дыхание, припоминая.

– Я написал ему, что могу найти покупателя на псалтырь, назвал примерную цену. Но он ответил, что его волнует не столько цена, сколько полная конфиденциальность и безопасность сделки. То есть он согласен продать книгу только тому, кто не будет ее выставлять, не будет никому показывать. Ну, вы же знаете коллекционеров – если они не могут похвастаться новым приобретением перед коллегами, им от него никакой радости!

Надежда кивнула – это ей было вполне понятно. Например, что за удовольствие купить какую-нибудь обновку, если в ней нельзя никуда выйти, только повесить в шкафу?

– Вот, вы понимаете! – обрадовался толстяк. – Но Кондратьев настаивал на этом условии, поэтому мне пришлось потрудиться. Но, в конце концов, я нашел одного полусумасшедшего библиофила, которого устраивало условие Кондратьева. И у которого были деньги. В итоге мы обо всем договорились, но тут возник вопрос – как передать саму книгу и деньги. Я думал, что мы с господином писателем просто встретимся, но он об этом и слышать не хотел!

– И как же вы решили эту задачу?

– Не я – Кондратьев ее решил. Я только в точности выполнял его инструкции.

– И в чем же они заключались?

– В мой почтовый ящик рано утром положили ключ. Самый простой плоский ключ. Потом мне пришло электронное письмо, в котором была сама инструкция. Я должен был пойти в ближайший к моему дому продуктовый магазин – знаете, из самых простых, для пенсионеров. Там я своим ключом открыл ящик камеры хранения под номером тринадцать, и можете себе представить – там лежала бесценная книга, Онуфриевская псалтырь, завернутая в простую упаковочную бумагу! Я взял книгу, положил вместо нее пакет с деньгами и ушел.

– Вы не боялись оставлять деньги в таком ненадежном месте?

– Ну, раз он не побоялся оставить там такую дорогую книгу…

– И мне вы не боитесь это рассказывать? Вы ведь меня первый раз видите!

– Ну и что? Все равно Кондратьев ни разу не повторялся, каждый раз инструкции были совершенно разные. Тем более что его уже нет в живых… Мы с вами не далее как третьего дня были на его похоронах.

– Да-да… – вздохнула Надежда, – в этом-то все и дело…

– Ну вот, приехали в город! – проговорил водитель. – Где тебя высадить? Э, да ты никак заснула?

– Просто задумалась, – ответила Мария, повернувшись к нему.

– Ты чего, девушка? – водитель припарковал машину и заглянул ей в лицо. – Я тебя всю дорогу не тормошил, думал, посидишь, успокоишься, от дороги, знаешь, всегда легче… Ну, куда тебя отвезти? У меня еще время есть перед сменой, до дома доставлю!

– Спасибо вам… – выдохнула Мария, – только…

Она с ужасом осознала, что ей совершенно некуда идти.

Домой? Но там ее наверняка уже караулят похитители. И страшно представить, что сделает с ней та тетка теперь. Кроме того, они отобрали у Марии все – деньги, ключи от квартиры. Наверно, нужно идти в милицию, но там не поверят на слово, паспорт ведь у нее тоже отобрали. В милиции будут пытаться идентифицировать ее личность, а ведь формально она сейчас нигде не работает. Выражаясь милицейским языком, человек без определенных занятий, а таким веры нету. Да еще история фантастическая: ее похитили – для чего? Что они от нее хотели? Зачем она им нужна? Ни денег, ни ценностей у нее нет… Ясно, что никто ей не поверит, в милиции только разозлятся. У нее нет никого, кто бы мог подтвердить ее личность. Кроме бывшего мужа, конечно. Но к Сундукову она не обратится никогда. Она даже в мыслях не называла его по имени, только Сундуковым. Да и нечасто о нем думала. Нет, к нему обращаться нельзя, он, чего доброго, еще нарочно скажет, что знать ее не знает.

Это похищение связано со смертью Алексея Ивановича Кондратьева. Может быть, нужно было рассказать похитителям все? Нет, ни за что!

Она не может так отплатить ему за все добро, что он ей сделал. Он сам нашел ее, когда ей было очень плохо, он дал ей работу, когда в кошельке у нее оставалась последняя сотня, когда она заложила уже единственные сережки и обручальное кольцо. Черт с ним, с кольцом, оно так и осталось в ломбарде.

Она сидела тогда поздним утром и пила пустой чай, потому что в доме не было ни крошки еды. И тут раздался звонок Алексея Ивановича.

«Маша, вы меня помните? Я бы хотел предложить вам работу. Не слишком простую, но вам вполне по силам…»

Господи, да она рада была любой работе! Ее не взяли даже в обычную школу – директриса посмотрела с подозрением на ее бледное лицо, круги под глазами и отказала. Очевидно, посчитала ее наркоманкой или алкоголичкой. Третьего дня от полного отчаяния она пошла наниматься уборщицей в новый кинотеатр возле метро. Менеджер по персоналу взглянул на нее мельком и взял бойкую киргизку, крепкую и румяную, как персик.

«Машка у нас не боец», – сказала бабушка, наблюдая, как в дворовой песочнице Маша без слова отдает другим детям свои игрушки. Двое полуторагодовалых мальчишек подрались из-за машинки, одна девочка дала другой совком по голове за то, что та отняла у нее красное пластмассовое ведерко. Эта ушибленная не растерялась и тут же высыпала из ведерка песок ей за шиворот.

На детской площадке стоял крик и гвалт, только маленькая Маша сносила обиду молча. Она не спорила, не плакала и не жаловалась, просто отдавала игрушки и уступала качели без всякого сопротивления.

«Не боец!» – констатировала бабушка.

В школе было то же самое. Маша без слов уступала более удобное место у окна, более подходящие часы занятий и тренировок. В кружке бальных танцев она безропотно уступила крикливой девчонке с вылупленными глазами своего партнера. Больше мальчиков не нашлось, и с танцев пришлось уйти.

Когда ставили в театральном кружке пьесу, Маша отдала свою главную роль подружке, потому что та пригрозила рассказать мальчику, который очень нравился Маше, как Маша описалась в садике на детском утреннике. С подружкой после этого они даже не поссорились.

Бабушка, узнав по эту историю, рвала и метала.

– Ты не боец! – кричала она. – И в кого ты у нас такая? Уж не в нашу семью!

Сама она была боец.

Бабушка неустанно воевала со всеми и всегда. Ее боялись учителя у Маши в школе, продавщицы в продуктовом магазине, дворники и даже начальник ЖЭКа. Бабушка вскрывала недостатки, клеймила позором и писала в вышестоящие инстанции.

Бабушка работала на хлебозаводе технологом и постоянно воевала там с начальством за качество продукции, за пересмотр нормативов и расценок и за улучшение питания в заводской столовой. Начальство бабушку не то чтобы боялось, но при упоминании фамилии Куропаткиной все начальники начинали морщиться и мотать головой, как будто зубы болят или похмелье мучит. Так что по достижении бабушкой пенсионного возраста ее немедленно и с почетом проводили на пенсию.

Бабушка с азартом окунулась в воспитание внучки и тут-то и заметила в ее характере неприятные для себя черты.

В свое время бабушка так же увлеченно начала воевать с появившимся в доме зятем. Не то чтобы он ей совсем не нравился, просто такой уж был у бабушки бойцовский характер.

Зять, надо сказать, всей подоплеки не понял, он сдал позиции без боя, то есть через некоторое время собрал вещи и ушел, не говоря ни слова и не выясняя отношений. Так что Маша, надо понимать, пошла характером в отца, которого почти не помнила – была слишком мала, когда он ушел.

После его ухода бабушка добилась, чтобы мама перевела Машу на их фамилию, и только после этого успокоилась. Мама никогда с бабушкой не спорила – себе дороже, как объяснила она Маше гораздо позже.

Да, бабушка, несомненно, была боец и смотрела на Машу с легким презрением, когда та уступала свое без боя.

Маша не могла объяснить не только бабушке, но вообще всем, что от обиды у нее темнело в глазах и в ушах начинали звонить тысячи взбесившихся колоколов. От приступавшей слабости хотелось упасть на пол, и сил хватало только на то, чтобы отойти в сторону, сохранив малую толику достоинства.

В последнем классе Маша влюбилась в мальчика из параллельного класса. Они были неразлучны, даже в школе ходили, держась за руки, и бабушка, поворчав для порядка, смирилась с присутствием Славика в их доме. Они строили планы после школы вместе поехать учиться в Москву или Петербург.

Маша чувствовала себя на седьмом небе, будущее представлялось ей в розовых красках, как вдруг на выпускном вечере она увидела в укромном уголке своего Славика, который целовался с ее подружкой – той самой, с которой следовало рассориться еще в пятом классе! Хотя что бы это дало, школа-то одна…

Алиска прижималась к нему всем телом, обнимала за шею, да еще тихонько постанывала. Увидев такое, Маша окаменела на месте. Перед глазами была не темнота, а черный беспросветный мрак, в голове гудел набат, как будто горел весь город.

Алиска, очевидно, что-то почувствовала, потому что открыла глаза, в которых злорадство уступило место растерянности, наверно, вид у Маши был ужасный. Однако у нее все же хватило сил повернуться и уйти на негнущихся ногах.

Наутро Славик явился просить прощения, бабушка сгоряча выгнала его вон, за что Маша была ей даже благодарна, у нее просто не было сил на разговор.

Через два дня он подстерег ее в школе, каялся, говорил, что был выпивши, что Алиска для него ничего не значит, что он обожает Машу и готов на все, чтобы ее вернуть. Он буквально волоком притащил к ней Алиску, вид у нее был поникший, кажется, Славик ее легонько побил.

– Это шутка, Куропаткина, – нервно говорила Алиска, – ты что – шуток не понимаешь? Тебе лечиться надо, Куропаткина!

– Я не могу, – сказала Маша Славику и потом бабушке и даже их классной руководительнице, которая ходатайствовала за Славика, – я не могу.

Это было правдой, Славик был уже для нее чужой. Его отняли, а она всегда отдавала свое без боя.

«Не боец…» – вздыхала бабушка.

Маша очнулась от воспоминаний. О чем она думает? Нашла время!

Все это давно прошло, ей тридцать два года, а она думает о детстве!

Это все в прошлом, а в настоящем у нее серьезные проблемы. И ведь казалось бы, что проблемы решены были после того звонка Кондратьева насчет работы.

Она тогда согласилась сразу же и была так благодарна Алексею Ивановичу, он обращался с ней вежливо, но несколько суховато. Они никогда не обсуждали ее личные проблемы, хотя, несомненно, он был в курсе. Все шло так хорошо, пока ей не позвонили из больницы…

– Эй, ты опять заснула? – напомнил о себе водитель. – У меня, знаешь, лишнего времени нету, на работу еду.

– Мне домой нельзя, – заговорила Мария, – у меня там…

– Муж, что ли, ревнивый? – усмехнулся дядечка.

– При чем тут ревность? – удивилась Мария. – Я ему не изменяла никогда. Просто он на другой женился, а теперь хочет, чтобы я от квартиры отказалась.

Это была почти чистая правда, поэтому голос ее звучал уверенно.

– Верю, – водитель серьезно на нее поглядел, – видно, что ты не из тех, кто мужу рога наставляет. Дети-то есть?

– Нету… – Мария печально поникла головой, – я хотела… да все никак… а потом вот…

– Ну, может, и к лучшему, – дядечка посмотрел на фотографию внучки и вздохнул. – А как ты в Дорофеевке оказалась?

Заметив ее недоуменный взгляд, он пояснил:

– Деревня наша Дорофеевка называется, там раньше в половине домов Дорофеевы жили. То ли дальние родственники, то ли однофамильцы. Я, между прочим, тоже Дорофеев. Петр Васильевич.

– А меня Мария зовут…

– Хорошее имя. Так что ты там делала-то, в Дорофеевке?

– Они меня держали, хотели, чтобы я отказ от квартиры подписала, – как можно тверже сказала Мария.

Неудобно было обманывать хорошего человека, который выручил ее в беде, но выхода у нее не было. Тем более что она не слишком отклонилась от истины.

– Это дом такой зеленый, в переулке, второй с краю? – уточнил водитель. – Ну надо же, чем Лидка теперь занимается…

Он немного помолчал. Мария уже решила, что продолжения не будет, но водитель снова заговорил:

– Там раньше Валентина Степановна жила. Серьезная женщина, обстоятельная, лет тридцать в нашем продмаге проработала. А это, знаешь ли, не шутка – в то время. Запросто могли недостачу навесить, если начальству не угодишь. Или под ревизию внеплановую подвести. Но у нее полный порядок был. И достаток, конечно, – на таком-то месте, да с умом, если не зарываться…

По прежним временам дом хороший у Валентины был, водопровод она провела, отопление. Семьи у нее никогда не было, племянники только, она сестре помогала их растить. А как умерла, то и объявилась племянница ее, Лидка…

Водитель снова сделал паузу.

– Тут кое-кто к ней приступал насчет дома – чего, говорили, добру пропадать, дом-то хороший. Ну, она такую цену заломила, что все отступились. Годы идут, дом ветшает, без хозяина-то. Потом стала Лидка с компаниями приезжать – ну, пьянки-гулянки…. А у нас место было тихое, к гулянкам не привыкли, все недовольны были, а Лидка ничего слышать не хотела – дом, говорит, мой, что хочу, то и делаю.

Тогда зашел к ней участковый наш, Кузьмич. Поговорил с ней один на один. Уж не знаю, что он ей сказал, а только подействовал тот разговор, перестала она наезжать.

А недавно снова Лидка появилась, а с ней хмырь какой-то, на дорогой машине. Нашим Лидка не признается, а оно вон, оказывается, что… с бандитами связалась… Так тебе, стало быть, идти некуда?

– Некуда…

Унылое молчание было прервано телефонным звонком. Водитель неторопливо достал устаревшего вида мобильник и поднес к уху.

– Алле!

Даже Марии было слышно, как заполошно тараторил в трубке женский голос.

– Анна, не суетись! – строго сказал водитель. – Говори толком, что у тебя случилось! Что? – Он послушал немного. – Упал? Ах, проглотил… Чего? Вилку? Да ты в уме ли? Как ребенок может вилку проглотить? Ах, игрушечную, пластмассовую… Ну, так это не страшно… Доктор велел наблюдать? Ага, представляю… Ладно, выручу тебя, не волнуйся, сиди, наблюдай.

Он убрал мобильник и пояснил:

– Это Анна, напарница моя. Суматошная баба, бестолковая, но не злая. Внук у нее больно шустрый, вечно с ним что-то происходит. То кнопку в нос засунул, то палец в кран, так что МЧС вызывали. Сейчас вон вилку проглотил от игрушечной посуды. Их уже в травмпункте как родных встречают. На работу она сегодня никак не может выйти, так что все к лучшему. Едем! – и водитель уверенно тронул «Жигули» с места.

Он привез Марию к низкому одноэтажному зданию с маленькими окнами. С одной стороны были нарядные двери, отделанные хромом и бронзой, над ними висела табличка:

«Фитнес-центр “Золотой век”».

Но Петр Васильевич повел Марию к другому входу, в противоположный конец здания. Здесь дверь была самая простая, из проржавевшего железа, и никакой вывески над ней не было.

Петр Васильевич надавил кнопку звонка, немного подождал и надавил еще раз.

Наконец за дверью послышались шаги, замок лязгнул, и дверь распахнулась. На пороге стоял коренастый бородатый мужчина лет сорока в длинной клетчатой рубахе, перемазанной краской.

– Здравствуй, Григорий! – приветствовал его Петр Васильевич. – Что так долго не открывал?

– Работал, – ответил тот. – Здоров, Васильич! А это кто с тобой? Дочка, что ли?

Он уставился на Марию странным пристальным взглядом, приложил руку козырьком, отступил на шаг, снова вгляделся.

– Хороший типаж, – проговорил наконец. – Скулы правильные… волосы опять же…

– Григорий, не пугай человека! – прервал его Петр Васильевич. – Это Мария. У нее и без тебя неприятностей хватает.

– Да я разве что? – попятился Григорий. – Я ничего… я только насчет того, что типаж хороший…

– Вот и оставь при себе свой типаж-купаж!

Они вошли внутрь. Петр Васильевич закрыл за собой дверь. Мария огляделась.

Они находились в просторном помещении, по которому в разных направлениях тянулись какие-то толстые заржавленные трубы. Все эти трубы сходились к огромному котлу, в котором что-то громко шумело и булькало.

– Это что – котельная? – спросила Мария, просто чтобы не молчать.

– Так точно! – подтвердил ее провожатый, обходя котел. – Раньше-то все котельные были угольные, и работали в них кочегары. Тяжелая была работа! А потом все перевели на газ, и сразу легче стало. И мы теперь не кочегары, а эти… императоры… то есть операторы газовой котельной.

Следом за Петром Васильевичем Мария завернула за котел и оказалась в уютном закутке, где имелись накрытый клетчатой клеенкой стол, несколько стульев и кушетка…

Тут глаза у Марии полезли на лоб, потому что на этой кушетке в небрежной позе лежала довольно толстая женщина.

Женщина была совершенно голая, причем она не испытывала от этого никакой неловкости.

– Долго мне еще лежать? – деловито спросила она Григория.

– Прикройся! – ответил за Григория Петр Васильевич, бросив ей клетчатое одеяло.

– Правда, Варвара, прикройся! – поддержал Григорий старшего товарища. – Все равно сегодня работать уже не будем.

– Григорий у нас художник, – не без гордости пояснил Петр Васильевич. – А Варвара – модель.

Только теперь Мария увидела чуть в стороне от кушетки мольберт с установленной на нем картиной. Она взглянула на картину и увидела ряд аккуратных горизонтальных полос красного и зеленого цвета.

– Эта композиция называется «Обнаженная в красно-зеленом»! – пояснил художник.

– Ладно, раз уж работать больше не будем – давайте ужинать! – заявила натурщица.

Она соскочила с кушетки и скрылась за ширмой. Через минуту Варвара снова появилась – в длинной юбке непонятного цвета и в кофте ручной вязки. В руке она тащила огромную сумку, в которой что-то гремело, булькало и брякало.

Мария помогла ей накрыть на стол. В сумке обнаружилось следующее: большая миска домашнего холодца, половина вареной курицы, банка маринованных огурчиков, еще одна миска – с котлетами, бидончик квашеной капусты, половина батона вареной колбасы, небольшая кастрюлька рассыпчатой отварной картошечки, завернутая в газету очищенная селедка, очередная миска – с винегретом и, наконец, еще одна завинченная банка с густой темно-красной субстанцией, в которой Мария с удивлением опознала борщ.

Хозяйственная Варвара разложила все, кроме борща, по тарелкам, а борщ перелила в кастрюльку и пристроила на край котла.

– Через пять минут разогреется! – сообщила она, доставая из бокового кармана сумки бутылку водки.

– Вот за что я люблю Варвару, – сообщил Григорий, потирая руки и расставляя стаканчики. – Это за то, что она так глубоко понимает душу человека искусства. Понимает она его глубинные, это, потребности и порывы…

– Холодец ты, Варвара, правильно готовишь! – одобрил Петр Васильевич, положив на свою тарелку изрядную порцию. – Сразу видно хорошую хозяйку! Женился бы ты на ней, Григорий!

– Ты, Петр Васильевич, мыслишь устарелыми категориями, – отозвался Григорий, разливая водку. – Брак – это цепи, тяжелые железные цепи, а человеку искусства для творчества нужна абсолютная свобода! Правильно я говорю, Варвара?

Варвара тяжело вздохнула. Видимо, у нее на этот счет было особое мнение.

Мария почувствовала, что ужасно проголодалась, и с неприличной жадностью набросилась на еду. Хозяйственная Варвара действительно отменно готовила: котлеты буквально таяли во рту, источая дивный запах мяса и чеснока, сквозь золотистую мякоть холодца таинственно просвечивали узорчатые листики петрушки и звездочки моркови, винегрет был вообще выше всяческих похвал.

Варвара ела мало. В основном она, подперев щеку кулаком, любовалась насыщающимся Григорием.

Вдруг она вскочила с выражением паники на лице:

– Борщ! Борщ перегрелся!

Действительно, по котельной поплыл запах закипающего борща.

– Только вот одно плохо, – приговаривала Варвара, разливая борщ по тарелкам. – Пампушек я к борщу испечь не успела, а какой же это борщ без пампушек…

– Ничего, – умиротворенно протянул Григорий, разливая остатки водки. – И без пампушек покушаем…

Мария к этому времени уже утолила свой голод, но борщ испускал такой божественный аромат, что она не устояла, проглотила одну ложку, другую, третью…

Потом она подняла восхищенный взгляд на Варвару и проговорила:

– Слушай, в жизни не ела ничего вкуснее! Как ты его варишь? У тебя есть какой-то секрет?

До этой минуты Варвара поглядывала на Марию весьма неодобрительно и немного ревниво, но такой искренний комплимент смягчил ее сердце.

– Да какой там секрет… – ответила она довольным голосом. – Никакого такого нет секрета!

– Ну не может быть… – не сдавалась Мария. – Наверняка есть какой-то секрет! Ну, скажи мне, очень тебя прошу!

– Ну, ладно, – сдалась Варвара. – Все дело в том, что сперва нужно свеклу потереть на крупной терке, обжарить ее с луком, пока лук не зарумянится, потом добавить туда немного уксуса и еще немножко протомить под крышкой…

– Какая баба пропадает! – проговорил Петр Васильевич, щедро поливая борщ сметаной. – Был бы я лет на двадцать моложе – женился бы на тебе, Варвара!

– Ну, уж вы скажете! – зарделась натурщица.

Наконец ужин завершился, Григорий с Варварой отбыли (Варвара между делом успела даже перемыть посуду), и Мария осталась наедине с Петром Васильевичем.

– Теперь, дочка, наша с тобой смена начинается, – заявил Петр Васильевич, озирая свои владения. – Ты, это, спортзал подмети, коврики выколоти, подоконники протри, а потом можешь вон там на кушеточке подремать.

Мария быстро справилась с работой, прилегла на кушетку.

Она думала, что после сегодняшнего долгого и утомительного дня, после всех выпавших на ее долю опасностей и приключений заснет, как только голова коснется подушки, – но не тут-то было.

Видимо, от переутомления нервная система перешла в какой-то особый режим, только сна не было ни в одном глазу.

Против воли Мария снова начала вспоминать свою жизнь.

В свое время она не поехала учиться ни в Москву, ни в Петербург, потому что одну ее мать не отпустила. Маша поступила в университет в своем родном городе.

Первые два года ничего в ее жизни не происходило, Маша постигала науки и нигде не бывала, кроме университета. С ребятами из группы как-то у нее не сложилось, а с одноклассниками Маша не поддерживала отношений из-за Алиски. Потом тяжело заболела бабушка, и Маша окунулась в заботы о ней.

Бабушка не привыкла болеть, поэтому переносила все очень тяжело. Когда же выяснилось, что болезнь ее неизлечима, стало и вовсе плохо. Никак не мог помочь в этом случае бабушкин бойцовский характер, не с кем было ругаться, некому выговаривать и ставить на вид. Не на кого писать в вышестоящие инстанции, разве только обратиться к самому Господу Богу. Некоторые люди так и делают, когда не остается уже надежды. Бабушка же в своей жизни руководствовалась другими принципами.

«На Бога надейся, а сам не плошай!», «На миру и смерть красна!», «Один в поле не воин!» – ни одна эта пословица не пригодилась ей в смертельной болезни.

Бога надо было просить, а бабушка привыкла требовать – громко и агрессивно. Противостоять несчастью в одиночку она не умела. Смерть ее была трудной и страшной.

Прошло совсем немного времени, и Машина мама объявила ей, что выходит замуж.

– Так скоро? – оторопела Маша. – Не рано ли?

– Поздно! – закричала мама. – Поздно! Мне сорок семь лет, ты понимаешь, что это такое? А жизни не было, она мне ее испортила! Твой отец ушел, еще два раза я замуж собиралась – и что? Все кандидаты ей не подходили, все плохие оказались! Хорошо хоть Сережу я ей не показала, а то бы и его она выгнала! Из-за нее мы по чужим квартирам встречались, как тайные любовники! Я счастья простого хочу и покоя! Ты можешь это понять?

Мама кричала громко, голос ее временами срывался на визг, лицо пошло красными пятнами.

– Ну, хорошо, хорошо. – Маша испугалась, что маме станет плохо. – Выходи замуж, я не против…

– Не смей произносить этого слова – против, не против! – рявкнула мама. – Слышать его не могу!

Сережа оказался низеньким плешивым мужичком, с маленькими руками и ногами. Взгляд он имел тусклый и невыразительный, а голос слегка блеющий.

– Какой есть, – прошипела мама, поймав Машин взгляд, – мне выбирать не из кого. И оставь его в покое!

Маша только пожала плечами.

Свадьбы не было, хоть тут-то маме не изменил здравый смысл, однако Сережу она тут же прописала в их квартире. Сережа мигом выбросил бабушкины вещи и устроил в освободившейся комнате свой кабинет. Для чего ему кабинет, Маша не могла взять в толк, поскольку работал он директором городской бани. Маме она этот вопрос задать поостереглась, мама очень болезненно воспринимала все, что касалось ее новоиспеченного мужа. Мама упорно делала вид, что он тут главная персона, заботилась о нем, как Маше казалось, напоказ.

Раньше дома было плохо из-за болезни бабушки, и теперь стало не лучше. Сережа потихоньку набирал обороты, покрикивал на Машу, критиковал ее одежду и манеру поведения, а при ее способности спускать обиды все сходило ему с рук. Мама всегда была на его стороне, тоже начинала посмеиваться и критиковать дочь. Маша отмалчивалась – деться было некуда.

Она стала больше времени проводить в университете, записалась на дополнительные курсы и как-то познакомилась в библиотеке с аспирантом Володей.

Их отношения развивались очень спокойно и неторопливо. Они болтали на подоконнике в библиотечном коридоре, гуляли по осеннему парку, шурша опавшими листьями, катались на лыжах за городом. Впервые за долгое время Маше было хорошо и покойно. Они не ходили ни в рестораны, ни в ночные клубы, Володя признался, что терпеть не может громкую музыку. Догадаться про рестораны было нетрудно – у аспиранта были проблемы с деньгами. Где-то он подрабатывал, конечно, но хватало только на немногое. Жил он вдвоем с мамой, которая работала учительницей.

Маше совсем не нужны были рестораны и вообще любая красивая жизнь, тихое счастье дороже. Они никогда не ссорились, даже по пустякам. По негласному соглашению они не ходили друг к другу домой. Маша и в мыслях этого не имела, потому что мамин муж Сережа совершенно распоясался.

Случилось так, что к Маше забежала однокурсница Ленка Перышкина, чтобы отдать конспект. Было не так и поздно, одиннадцатый час, но Ленка торопилась, они перекинулись парой слов в дверях. И в это самое время открылась дверь ванной, и оттуда выплыл Сережа, завернутый в розовое мамино полотенце. Увидев Ленку – росту метр семьдесят пять, да еще сапоги-ботфорты и коротенькое алое пальтишко, – Сережа разинул рот и едва не уронил полотенце. Вид у него был до того уморительный, что Ленка захохотала в голос, да и Маша не удержалась от улыбки.

После Ленкиного ухода разразился дикий скандал. Сережа был оскорблен до глубины души, кричал, что его не уважают и всячески третируют в этом доме. И даже собрался уходить, во всяком случае, демонстративно вытащил из кладовки потрепанный чемодан и положил в него то самое розовое полотенце, которое валялось на полу в коридоре, Бог знает, для чего оно ему понадобилось. Мать цеплялась за него с плачем и стояла на коленях, умоляя вернуться. Она пыталась даже заставить делать то же самое Машу, но дочь только пробормотала слова извинения и ушла поскорее к себе.

Сейчас Маша понимает, что это были так называемые ролевые игры, что мама долго была лишена каких-либо отношений с мужчиной, поэтому ее чувства приняли такую утрированную форму. А Сережа устраивал такие спектакли из мелкого тщеславия и садизма.

Но в двадцать один год вряд ли можно ждать от девушки таких зрелых философских суждений. Маминого мужа Маша терпеть не могла, уж очень противный был тип. Так что привести домой Володю ей не приходило в голову.

Как-то Володина мать уехала на три дня куда-то с учениками, и тогда, наконец, они стали близки. Откровенно говоря, это не добавило новых красок в их отношения, которые не изменились, – также тихо все было и спокойно.

По прошествии некоторого времени Володя защитил диссертацию, и его взяли на работу преподавателем в тот же институт. На лето они уехали вместе в студенческий лагерь, а осенью не захотели расставаться, и Володя предложил Маше выйти за него замуж. Это было весьма кстати, потому что мама с Сережей затеяли ремонт и сложили в Машину комнату всю мебель и остальные вещи.

Они подали заявление в ЗАГС, и Володя повел Машу знакомиться с будущей свекровью. Оба сильно трусили.

Мама-учительница смотрела на Машу с неприкрытой ненавистью, однако губы ее улыбались, и слова она произносила весьма любезные. Если бы свекровь заявила прямо, что сын женится на Маше только через ее труп, Маша бы сдалась без боя, а так ей удалось продержаться вечер.

Дальше дело пошло лучше, Володя, очевидно, дал понять матери, что намерения его серьезны. Свадьбу решили не устраивать, опять-таки, не было денег, а посидеть своей семьей в кафе напротив. В свидетели Маша хотела позвать Ленку Перышкину, но вспомнила про реакцию на нее Сережи и позвала безобидную некрасивую Таню Пчелкину. Сережа, однако, и так умудрился все испортить. Он все время разглагольствовал за столом, произносил длинные путаные тосты, и в конце вечера у всех без исключения болела голова от его козлиного тенорочка.

Так началась Машина семейная жизнь. Свекровь собралась с силами и начала планомерное Машино уничтожение. Однако выяснилось, что бабушкины уроки не прошли даром. Маша твердо решила, что не станет так просто отдавать Володю, ведь он был ее законным мужем, а это, согласитесь, не совок в песочнице и не роль в школьном спектакле.

Маша пыталась жить дружно, молчала и только улыбалась в ответ на все мелкие гадости.

В общем, года два жизнь была вполне сносной. Все это время Маша искала приличную работу, потому что после окончания филфака без связей светило ей только преподавание в школе, а этого она боялась как огня. Она долго перебивалась случайными переводами, за что удостаивалась очередного ядовитого замечания от свекрови.

Через два года она поняла, что со свекровью сладить не удастся, эта женщина ненавидела ее всеми фибрами души и поставила перед собой цель развести Машу с мужем во что бы то ни стало. Положение мог бы спасти ребенок, но главное, что огорчало Машу, – муж упорно не хотел детей. И внимательно следил, чтобы не было никаких неприятных случайностей, это было его выражение, от которого Машу коробило.

Наконец ей улыбнулась удача, она нашла работу в самом крупном в их городе издательстве. Работа была интересная, связанная с командировками, Маша уезжала едва ли не с радостью.

Оказалось, однако, что свекровь использовала ее отсутствие с пользой для себя, об этом Маше рассказала соседка. Свекровь приглашала в гости девушек, своих бывших учениц. Чаю попить, просто так посидеть. Большинство отговаривались занятостью или другими уважительными причинами, но некоторые приходили – из скромности или из любопытства. Девушки засиживались допоздна, потом свекровь заставляла сына их провожать. Как-то раз Володя домой с провожания не вернулся – остался ночевать у очередной девицы.

Соседка хорошо относилась к Маше, потому что та время от времени таскала старушке бракованные детективы и любовные романы прямо из типографии. Поэтому соседка внимательно следила за развитием событий и доложила все Маше в подробностях.

Маша подумала, разложила в голове все по полочкам. Можно, конечно, устроить скандал, но что это даст? Откровенно говоря, ей порядочно надоела эта семейка. Ничего не изменится, свекровь будет все так же делать гадости, муж заботиться о том, чтобы не было детей. Маше и в постели было с ним неинтересно, казалось, он только об этом и думает.

О возвращении к матери нечего было и мечтать, они давно уже устроили из Машиной комнаты склад ненужных вещей. Сережа забил ее всяким барахлом, там даже дверь открывалась с трудом.

Ни с кем не выясняя отношений, Маша собрала вещи и ушла в крошечную квартирку, которую сняла с помощью той же самой соседки, благо зарплата теперь позволяла.

Она пережила развод довольно легко и окунулась в работу, даже карьеру небольшую сделала. А через некоторое время на книжной ярмарке в Нижнем Новгороде она познакомилась с Сундуковым.

На этом имени Мария споткнулась, как всегда бывало за последние два года. Этот человек всегда вызывал у нее страх. И какое-то удивление: как можно быть таким отвратительным? И как она, Мария, не увидела в нем этого? Ведь все же несколько лет он был ее мужем.

Усилием воли она отогнала страшные воспоминания. Нужно успокоиться и заснуть, завтра будет тяжелый день.

Мысли ее приняли более насущное направление.

Перед ее внутренним взором проходили события последних дней, словно кинохроника, разматывающаяся в обратном порядке.

Сначала она вспоминала обстоятельства сегодняшнего побега, потом – свое одиночное заключение в загородном доме, похороны Кондратьева, на которые ее привезли под действием какого-то сильнодействующего средства…

Впрочем, напомнила она сама себе, это были похороны вовсе не Кондратьева. В гробу вместо Алексея Ивановича лежал какой-то незнакомый мужчина. Что же из этого следует? Что сам Кондратьев жив? Кто же тогда похоронен вместо него?

Мария вспомнила инструкции, которые Кондратьев оставил ей на случай своей смерти. Все так тщательно, досконально продумано, как будто он предвидел свою скорую смерть. Все до мелочей. Даже деньги на похороны заблаговременно переведены на карточку, и одежда для похорон приготовлена в чемодане…

Она вспомнила текст той записки.

«…одежда для похорон в синем чемодане. Обувь получите…»

Вот эта фраза про обувь не вписывается в общий текст инструкций. Во-первых, обувь для похорон вообще не нужна, по традиции покойников кладут в гроб в белых тапочках, которые предоставляет похоронное бюро. Во-вторых, никакой обуви в ремонт она не сдавала, значит, получать ей было нечего.

Тогда, когда Мария читала эти инструкции, она не обратила внимания на неувязку – она была расстроена смертью Алексея Ивановича и не думала о каких-то мелочах вроде обуви. Но сейчас поняла, что в той записке не было ничего случайного.

Она села на кушетке, вглядываясь в темноту, словно надеясь разглядеть в ней минувшие события.

За перегородкой негромко пыхтел котел, что-то стучало и звякало – должно быть, Петр Васильевич занимался какими-то своими делами. Но Мария ничего не слышала, она вспоминала то время, когда работала у Кондратьева.

Кроме обычных хозяйственных дел и поручений, связанных с его литературной работой, Алексей Иванович время от времени давал ей странные задания. Один раз он велел ей пойти в продовольственный магазин, ничего там не покупать, а положить в камеру хранения увесистый пакет. Потом нужно было подождать примерно час, снова прийти в тот же магазин и забрать пакет из шкафчика.

Правда, пакет был уже другой, и весил он поменьше.

Потом, через полтора-два месяца, он поручил ей съездить в другой конец города, зайти в почтовое отделение и положить очередной пакет в абонентский ящик. После этого снова нужно было выждать какое-то время и забрать пакет из ящика.

И на этот раз второй пакет весил значительно меньше первого.

Прошло еще некоторое время, и Кондратьев отправил ее в мастерскую по ремонту обуви. Здесь она должна была получить заказ.

Квитанции Кондратьев ей не дал, он сказал, что нужно просто назвать номер заказа. И правда, когда она назвала этот номер, ей без лишних слов выдали тщательно заклеенную коробку, которую она и привезла Кондратьеву…

Она вспомнила пожилого приемщика, который, услышав номер заказа, без лишних слов принес ей эту коробку.

Так, может, Алексей Иванович дал ей понять, что нужно снова пойти в ту же мастерскую и получить еще один «заказ»?

Но какой назвать номер?

Единственное, что приходило в голову, – снова назвать тот же номер, который она называла прошлый раз. Может быть, этот номер – личный пароль Кондратьева?

Да, но какой же это был номер?

Мария задумалась.

Ну да, она ведь очень легко запомнила тот номер, потому что он совпадал с частью номера ее собственного мобильного телефона – пятьсот двадцать два!

Ну что ж, завтра прямо с утра нужно съездить в ту обувную мастерскую и попытаться получить заказ. Если она права – в заказе ее будут ждать новые инструкции от Алексея Ивановича… А если нет – что ж, у нее все равно нет больше никаких идей, как выпутаться из существующего положения.

Как только Мария приняла такое решение, она тут же провалилась в глубокий сон.

– Надя, ты получила мой серый костюм из чистки? – спросил муж после ужина, который состоял из покупной курицы с рисом.

Готовую курицу Надежда купила в супермаркете, она оказалась пережаренной, рис же Надежда в спешке недоварила. Абсолютно некогда было заниматься домашними делами. Муж ее был человеком вежливым и неконфликтным, поэтому съел и рис, и курицу молча.

– Ой, Сашенька, забыла! – Надежда едва не ошпарила руку горячим чаем.

– Ну вот, просил же… завтра важная презентация, заказчики придут… – муж нахмурился. – А чем ты вообще занимаешься весь день? – Он очень красноречиво посмотрел на остатки курицы.

– Слушай, ну не один же у тебя костюм, – Надежда решила отвести его от опасной мысли, чем она занимается целыми днями, – надень синий… или темный…

– Синий несчастливый, а темный я вообще терпеть не могу, зря купил, поддался на твои уговоры!

– Тогда пиджак и брюки…

– Ага, может, еще джинсы со свитером? Надежда, ты хоть представляешь, что такое презентация заказа? Такие люди приедут из Москвы, а я, как бомж, в драном свитере! – обычно вежливый и сдержанный, Сан Саныч сильно повысил голос.

Хуже всего было то, что муж прав. В конце концов, он имеет право носить то, что хочет. И ее, Надеждин, долг жены следить, чтобы он одевался прилично. И забытый в химчистке костюм – это ее вина. Умом-то Надежда это понимала, но душа ее бурно возмутилась. Что, она ему – домработница, что ли?

«Так оно и есть, – прошептал внутри мерзкий скрипучий голос, – на что ты еще годишься… Только рубашки гладить и обеды готовить. И то не успеваешь…»

– Что это ты так беспокоишься об одежде? – пошла Надежда в контрнаступление. – У тебя, что – заказчики все без исключения молодые красивые женщины, и ты хочешь произвести на них впечатление?

Маневр не удался – муж не поддался на провокацию.

– Надежда! – отчеканил он и посмотрел на жену суровым прокурорским взглядом. – Я начинаю думать, что ты снова ввязалась в какое-нибудь криминальное расследование!

Вот этого нельзя было допустить ни в коем случае. Если муж узнает правду – не миновать скандала. Сан Саныч очень болезненно относился к странному обыкновению своей жены влезать в разные криминальные истории, он говорил, что когда-нибудь это кончится плохо. И Надежда сто раз давала ему честное-пречестное слово, что она не будет делать ничего опасного.

Слово давала, а потом обратно брала, обманывала, в общем, мужа почем зря, но была твердо уверена, что это ложь во спасение. Главное – не попадаться!

– Да с чего ты взял? – фальшиво запротестовала она. – Совершенно ничего такого…

– Да потому что я знаю тебя как облупленную! – загремел муж. – Обеда нет – это раз, дома не бываешь – это два, химчистка…

Надежда с ненавистью посмотрела на кота – это он наябедничал Сан Санычу, что последние несколько дней она уходит из дома надолго. Конечно, он, больше некому!

Кот даже не стал притворяться, смотрел злорадно: ага, попадет тебе сейчас!

– Да, – сказала Надежда, – я действительно была занята эти дни – ездила узнавать насчет работы.

– Насчет работы? – поперхнулся чаем Сан Саныч. – Какой еще работы?

– В издательстве предлагают работу, – вдохновенно врала Надежда. – Новое совершенно издательство, им грамотные люди очень нужны. Либо ответственным редактором, либо заведующим производственной частью. Ну, это в основном с типографией работать. Рабочий день, конечно, ненормированный, но даром-то деньги никому не платят.

Произнеся одним духом эту тираду, она осторожно скосила глаза на мужа. Кажется, поверил, во всяком случае, перестал грозно вращать глазами и пыхтеть, как каша на плите.

– Ты это серьезно, насчет работы? – спросил Сан Саныч уже совершенно другим тоном.

– Разумеется, – Надежда пожала плечами, – по-твоему, я способна такое придумать?

Надежда Николаевна Лебедева, приличная замужняя женщина средних, скажем так, лет, была способна на многое, в том числе и на откровенное вранье. Но муж все же Надежду несколько идеализировал, наверное, любил. А может, попался на удочку, как все мужчины.

– Надя, – муж сделал шаг в ее сторону, – ну зачем тебе эта морока? Зав производством – знаю я, что это означает. Ты будешь носиться как заведенная между редакцией и типографией, а там – то бумагу вовремя не завезли, то печатная машина сломалась! Нервов угробишь кучу, а денег небось – кот наплакал.

– Дело не в деньгах, – деревянным голосом заметила Надежда и выпрямила спину.

– Я же тебя ни в чем не ограничиваю, трать на себя, сколько нужно!

– Значит, ты тоже считаешь меня пустой меркантильной личностью! – с хорошо разыгранной обидой вскричала Надежда. – Спасибо!

– Почему – тоже? Кого конкретно ты имеешь в виду? – удивился муж.

– Да всех! – буркнула Надежда и отвернулась.

– Надя, – муж подошел близко и взял ее за плечи, – ну зачем тебе работать? Только все наладилось, ты отдохнула, посвежела, кот под присмотром – и на тебе, на работу она устраивается. Неужели тебе так плохо дома?

– Мне не плохо, – честно ответила Надежда, – мне скучно. Я чувствую себя ненужной.

– Ты мне нужна, – поспешно сказал муж.

– Ах, оставь! – бросила Надежда.

– Не смей разговаривать со мной таким тоном! – рассердился Сан Саныч. – В конце концов, я много работаю и имею право требовать, чтобы ты хотя бы советовалась со мной, принимая решения насчет работы!

– Вот как раз сейчас этим и занимаюсь, – усмехнулась Надежда, – и если я буду работать, тебе не придется так надрываться. Будешь проводить больше времени со своим ненаглядным котом, раз я, по твоему мнению, плохо за ним ухаживаю.

– Я такого не говорил! – муж пошел на попятный.

– Ну, хорошо, – Надежда решила не доводить дело до открытой конфронтации.

У нее было правило – вечером не ругаться. То есть можно немножко поспорить, но перед сном обязательно помириться. В противном случае спорящих ожидает бессонная ночь, и кто его знает, что там будет утром. Знавала Надежда одну пару, после особенно горячих дебатов у мужа на рассвете случился инфаркт. Не дай Бог!

– Еще ничего не решено, только предварительное собеседование было, – сказала она, – я выясню насчет ненормированного рабочего дня и все расскажу.

Муж сказал, чтобы она не принимала скоропалительных решений и хорошенько подумала, стоит ли игра свеч. Кивая головой, Надежда преисполнилась уверенности, что все подозрения насчет ее расследований у мужа пропали. Выходя из кухни, она оглянулась на кота. Под ее суровым взглядом кот стал меньше в объеме раза в четыре – от страха пригладилась шерсть.

«Ты наушник и ябеда, – просигнализировала ему Надежда, – завтра я с тобой разберусь».

Кот резко погрустнел, он понял, что его песенка спета.

Надежда же пробралась в ванную, прижимая к груди мобильный телефон. Она пустила воду и набрала номер Елены Селивановой, давней ее коллеги, которая нынче организовала свое издательство и к которой Надежда, по ее словам, собиралась идти работать. То есть это она мужу так сказала, а на самом деле сейчас о работе она не думала, разобраться бы с этим странным делом, в которое, надо сказать, ее впутали без всякого ее желания. Как говорится, без меня меня женили.

Однако нужно быть во всеоружии, мало ли что.

Елена ответила быстро и Надежду узнала сразу, однако голос у нее был очень расстроенный.

– Случилось что? – прямо спросила Надежда. – Дома или на работе?

– На работе, – вздохнула Елена, – представляешь, только-только оперились, офис сняли под издательство приличный, авторов привлекли, и вдруг… Вызывают меня утром рано – ограбление.

– Как это? Сама говорила – офис приличный, значит, охрана должна быть…

– Вот именно! Знаешь, все странно очень, – жаловалась Елена. – Офис у нас на первом этаже. Так влезли прямо в окно, а сигнализацию отключили. Охрана общая, на все здание. Охранники сидят у себя на пульте, ничего не видят.

– Много взяли?

– Да у нас и брать-то нечего! – вздохнула Елена. – Милиция приходила – ничего, говорят, непонятно! Это, говорят, не обычные хулиганы. Или там технику хотели украсть, компьютеры, допустим. Эти, говорят, люди грамотные, раз сумели сигнализацию отключить незаметно. В общем, ничего не взяли, только у редакционного компьютера жесткий диск вытащили. И еще у двух сотрудников компьютеры повредили. А у бухгалтеров не тронули, и у художников тоже.

– А на жестком диске… – Надежда умела соображать быстро.

– Ну да, на жестком диске все романы, которые мы печатать собирались! Конечно, издательский портфель еще не полностью сформирован, но все-таки…

– Чем я могу помочь? – спросила Надежда Николаевна. – Так просто, по дружбе…

– Надя, у меня, как назло, ведущий редактор с сегодняшнего дня в отпуске, в Турцию она улетела. Надо срочно базу данных восстанавливать, в почте поискать, еще где… Понимаешь, не хочется снова к авторам обращаться: подумают, что мы несерьезное издательство, если умудрились потерять их романы.

– Ладно, завтра часам к одиннадцати буду, – решительно сказала Надежда.

Она села на край ванны и задумалась. Третьего дня она сказала журналистке Лиле Путовой, что к ним в издательство прислали рукопись последнего романа Алексея Кондратьева. И еще от полной дурости назвала настоящее издательство – «Норд-Вест».

Балаболка Путова тут же тиснула в газетке заметочку: таинственная смерть известного писателя и так далее. Еще сослалась на компетентный источник – на Надеждины враки. Ох уж эти журналисты! Но она тоже хороша.

Заметка была в позавчерашней газете. А вчера рано утром или ночью неизвестные влезли в офис издательства. Влезли профессионально, ничего не украли, только похитили жесткий диск.

Да уж, тут не надо быть семи пядей во лбу, и так все ясно. Смело можно предположить, что злоумышленники охотились за последним романом Кондратьева. И Надежда их навела на ни в чем не повинную Елену! Как неудобно…

– Надя! – робко постучался в дверь муж. – Ты скоро? Я зубы хотел почистить…

Уже перед самым сном Надежда еще кое-что вспомнила.

Она включила ноутбук и набрала в поисковой строке «Онуфриевская псалтырь».

Умная программа тут же сообщила ей, что эта самая псалтырь, или псалтирь, – редчайшее издание, отпечатанное в шестнадцатом веке белорусским первопечатником Франциском Скориной. Всего было отпечатано двадцать экземпляров, но почти все они погибли во время военных действий. До девятнадцатого века сохранился единственный экземпляр, принадлежавший настоятелю Свято-Онуфриевского монастыря в селе Яблоневское Тверской губернии. В середине девятнадцатого века эту редчайшую книгу приобрел для своей коллекции известный меценат и библиофил граф Тизенгаузен, но вскоре в усадьбе графа случился пожар, и уникальная псалтырь погибла в огне среди других бесценных экспонатов коллекции.

– Интересно! – вполголоса проговорила Надежда. – Значит, погибла… а что же тогда продал Кондратьев?

На этот вопрос у нее не было ответа.

Тогда она задала поисковой программе следующую задачу, набрав запрос «Кембриджское издание Шекспира».

На этот раз ей выдали гораздо больше статей. Надежда Николаевна наугад открыла одну из них и прочитала, что так называемое кембриджское издание было сделано печатником Коулом в тысяча шестьсот двадцать пятом году, на два года позднее знаменитого «Великого Фолио». В отличие от первоиздания, это издание было отпечатано ин-кварто, то есть в четверть печатного листа, в двух томах – в первом томе были пьесы великого драматурга, во втором – сонеты и поэмы. Большая часть тиража кембриджского издания пропала еще в семнадцатом веке, и до двадцатого века сохранился единственный полный экземпляр, который хранился в библиотеке Даремского университета.

Но во время Второй мировой войны Даремский университет подвергся бомбардировке, в библиотеке возник пожар, в результате которого погибло множество ценных книг, в том числе и оба тома кембриджского издания Шекспира…

– Еще интереснее! – пробормотала Надежда. – Это что, такое хобби – продавать книги, которые сгорели много лет назад?

– Надя, с кем ты там разговариваешь? – донесся из спальни голос мужа. – Вообще, пора ложиться. Ты же завтра собиралась на работу!

– Да-да, я уже иду! – отозвалась Надежда. – Вот только посмотрю прогноз погоды на завтра…

Вместо того чтобы узнать прогноз, она набрала в поисковой строке следующий запрос:

«Собрание Смоквина».

Тут же она узнала, что Василий Африканович Смоквин был богатый русский купец, владелец нескольких ситценабивных фабрик. Но больше он прославился не яркими ситцами, а великолепной коллекцией старинных книг и рукописей. Эта коллекция считалась одной из лучших в Европе, она включала редчайшие издания, в том числе уникальный экземпляр «Божественной комедии» Данте, «Книгу песен» и «Диалоги» Петрарки и много других редкостей.

Как и многие другие русские купцы, Василий Африканович давал деньги революционерам, многие из них подолгу жили в его имении под Саратовом и в петроградском особняке. Однако когда бывшие друзья пришли к власти, они отплатили Смоквину злом за добро: он был убит пьяным матросом на улице Петрограда.

Судьба его уникальной коллекции тоже была печальна: она сгорела вместе с особняком Смоквина зимой восемнадцатого года. Все редкостные издания превратились в пепел.

– Ну что это такое! – пробормотала Надежда. – Что ни возьми – все сгорело!

– Надя, сколько можно, я свет выключу! – донесся из спальни угрожающий голос мужа.

– Да-да, сейчас… – рассеянно отозвалась Надежда, она вспомнила еще про одно дело.

Набрав по памяти адрес сайта фотографа Владика, который сказала ей болтушка Лиля Путова, Надежда увидела папку с фотографиями. Их было много. Надежда вскользь просмотрела все. Мелькали знакомые лица, а также смешные и забавные кадры.

Потом пошли обычные городские зарисовки. Вот солнечный зайчик отражается в луже, и крошечный полосатый котенок пытается поймать его лапой.

Вот на тротуаре стоит самый настоящий живой осел и меланхолично смотрит на проезжающие машины, при этом на его морде читается чувство превосходства.

Вот у старого дощатого павильона в парке стоят в рядок гипсовая девушка с веслом, пионер с горном и олень, пятнистый от облупившейся краски, причем на пионере повязан настоящий красный галстук, а на девушке – вполне приличное настоящее же бикини. Надежда готова была поклясться, что в этом кадре не было ничего постановочного, Владик действительно подсмотрел где-то такое.

Наконец она дошла до нужного – квартиры Кондратьева.

Снимки были темноваты, виднелось на них знакомое окно, кусок шторы… ага, вот стена, а на ней руки. Руки видны довольно плохо, от одной только кисть, зато вторая рука полностью в кадре.

Надежда внимательно смотрела на экран. Что-то было не то с этой рукой. Вроде бы обычная мужская рука – пальцы длинные, кожа довольно гладкая, сразу видно, что человек не привык заниматься тяжелым физическим трудом. Ну, писатель, человек творческий, кроме компьютера, никакого орудия в руках не держал…

– Так-так… – сказала Надежда, – очень интересно…

Потому что перед глазами ее встал зал номер три в крематории, заполненный немногочисленными прощающимися. Посредине гроб с покойником – нестарым еще седоватым мужчиной с аккуратно подстриженными усиками. Лицо так сильно загримировано, что неясно, какой он был при жизни. И руки, сложенные на груди, руки среди цветов. Тяжелые руки с обозначенными венами, короткими пальцами и квадратными ногтями. Костяшки сбиты, суставы утолщены. Обычные руки немолодого мужчины, привыкшего заниматься физическим трудом – плотничать, слесарничать, у станка стоять.

– Одно из двух… – тихонько сказала Надежда, – или фотограф снял не те руки, или… Или покойник не тот!

Она тотчас испуганно прикрыла рот ладонью.

– Надя, ну ты идешь, наконец? – заорал муж. – У меня такой день завтра трудный…

– Иду, дорогой! – пропела Надежда, выключая компьютер.

– Ну что, – сонно спросил муж, когда она вошла в спальню. – Какую погоду обещают?

– Ах, погоду? – спохватилась Надежда. – Переменная облачность, возможны дожди.

– Что делать, осень! Не забудь завтра взять зонтик…

И только было Надежда закрыла глаза и улеглась поудобнее, как раздался звонок телефона.

– Кто еще на ночь глядя? – недовольно пробормотала Надежда. – Ну не дадут заснуть…

Тут же она забеспокоилась, вдруг что-то с матерью, и выпрыгнула из постели. Муж только всхрапнул и повернулся на другой бок.

– Надя! – послышался в трубке голос Игоря. – Два дня тебе звоню, никак не застану, и мобильник не отвечает!

– Да что случилось-то? – сердитым шепотом отвечала Надежда. – Пожар у тебя, что ли?

– А ты чего шепчешь? Вы спите? – удивился Игорь. – Ну извини, я не хотел…

– Ты человек творческий, а Саше завтра рано на работу, – более спокойно ответила Надежда. – Так что случилось?

– Ничего не случилось, хотел тебя завтра на суаре позвать!

– Какое еще суаре?

– Да Галка прием устраивает в галерее «Аквилон». Там у них в экспозиции несколько работ моих есть, ну, она и захотела суаре… Приходи, Надя, обязательно, я уж Сашу не зову, знаю, что он занят…

– Спасибо… – протянула Надежда, – но без Саши я…

– Слушай, я тебя жду завтра к семи! – отрубил Игорь. – Мы с тобой столько лет знакомы, что можешь и одна зайти, приличий не нарушая!

Надежда со смехом согласилась. Однако улыбка быстро сошла с ее лица, когда она распрощалась со старым приятелем. Это верно, с Игорем они знакомы много лет, и с женой его раньше дружили. Но когда Игорь стал модным художником и начал зарабатывать большие деньги, Галка, по его собственному выражению, малость тронулась на почве светской жизни. Она думает, что помогает мужу, приглашая на свои приемы нужных людей, а старых друзей отодвинула на задний план. А уж прошлой осенью, когда Надежда, как полная дура, прилетела помогать ей после неудачной пластической операции, Галка и вовсе обошлась с ней по-свински (см. роман Н. Александровой «Дама в очках, с мобильником, на мотоцикле»).

С тех пор дружба их прекратилась, и Игорь, хоть и творческий человек, но вполне адекватный, должен был заметить такой поворот событий, хотя с Надеждой они этого не обсуждали. Наверняка хочет их с Галкой снова свести, думает, все так просто. Надежда представила, как будет она толкаться среди расфуфыренных дам, обвешанных драгоценностями, как Галка взглянет на нее пренебрежительно или вообще сделает вид, что не замечает, ей некогда, нужно окучивать «нужных».

«Не пойду, – решила Надежда, – извинюсь потом перед Игорем, совру что-нибудь…»

Издательство «Норд-Вест» находилось на другом конце города. Надежде пришлось тащиться почти час на перекладных, и ее желание получить здесь работу сильно уменьшилось. Здание бизнес-центра она нашла без труда, а вот и вывеска, пока временная.

Елена выглядела бы неплохо, если бы не была так замотана и загружена работой. Надежде она искренне обрадовалась.

– Надя, проходи! Вот видишь, что творится? – она обвела руками разоренный офис.

Валялись на полу какие-то листочки, все папки были сброшены со стеллажей, компьютер щеголял разодранным боком, как дворовый кот после драки.

– И чашки побили! – причитала румяная грудастая девица. – И кофеварку сломали!

Она пригладила торчащие во все стороны рыжие волосы, но безуспешно.

– Дашка, не суетись! Кофеварку я починю! – откликнулся худущий парень в очках. Свитер висел на нем, как на вешалке, и рукава болтались, как у огородного пугала.

– Надя, ты садись вот тут, – Елена подвела ее к уцелевшему компьютеру, – порыскай в почте и по файлам. Вот список авторов.

Едва Надежда углубилась в работу, как дверь офиса распахнулась и на пороге появились двое посетителей. Впереди шагала высоченная девица лет этак тридцати с хвостиком. На девице был офисный костюм с очень короткой юбкой, но, возможно, так казалось из-за роста. Девица была не только высока, но и приличного веса. Туфли на девице были размера сорокового, может, и больше, да еще и на высоченных каблуках, так что ноги казались колоннами на подставках. За девицей едва просматривался тщедушного вида молодой человек, у которого все было узким – узкие глаза из-под узеньких очочков, узкие губы, узкий галстук. Молодой человек бережно прижимал к боку плоский портфельчик. У девицы в руках не было ничего.

– Вы к кому? – пискнула секретарша Дарья, снова безуспешно пригладив свои рыжие лохмы.

Девица не обратила на ее слова никакого внимания, она промаршировала через всю комнату к стеклянной двери, на которой было написано «Директор». Рванув на себя дверь, она остановилась на пороге, поскольку кабинет был пуст.

– Я здесь, – сказала Елена из угла, где разбиралась с папками, – что вы хотели?

Девица развернулась на каблуках с таким скрипом, что Надежда невольно поморщилась и подумала, что на паркете останутся теперь глубокие царапины.

– Вы! – сказала девица, вытянув вперед длинный палец, как указку. – Вы украли нашу собственность! Вы с вашим крошечным издательством решили тягаться с нами! Вы очень быстро об этом пожалеете!

– Дарья, – Елена сказала это вроде бы тихо, но ее все отлично услышали, – срочно звони в охрану! Куда они смотрят – пускают сумасшедших разных…

– Позвольте мне! – узкий молодой человек ловко отодвинул девицу и взмахнул портфельчиком. – Я проясню ситуацию!

Он заговорил быстро-быстро, слова сыпались из него, как гречка из карманов Мальчика-с-пальчика. Мелькали слова «Договор», «Обязательства», «Автор», «Сундуков».

– Кто такой Сундуков? – шепотом спросила Надежда худущего парня в очках, который прятался рядом с ее столом.

– О-о! – парень поднял глаза к небу. – Большой человек! Хозяин издательства «Ладога», самого крупного в городе. Мы против них ничто – букашка против бегемота…

– Таким образом, – журчал молодой человек, – вы нарушаете пункт пять дробь четыре нашего договора с автором. В нем ясно сказано, что автор обязан предоставить нам все свои сочинения, которые когда-либо будут им сотворены. И вы не имеете права печатать его посмертный роман, потому что он, как и все остальные произведения, принадлежит «Ладоге». И если вы не предоставите текст романа добровольно, мы вынуждены будем обратиться в суд.

– Сотрем в порошок! – вступила девица. – Обдерем как липку! Живого места не оставим! Можете сразу закрывать офис! Если, конечно, это можно назвать офисом…

– Подождите, Антонина Паллна, – поморщился молодой человек, – дайте же объяснить.

– Да я уже все поняла, – Елена вышла вперед и остановилась против молодого человека, который успел выглянуть из-за девицы, как ребенок, играющий в прятки, выглядывает из-за дерева: «Ку-ку! Я здесь!»

– Насколько я поняла, вы купили покойного Кондратьева на корню. Это называется запродажа. А вы знаете, что это незаконно? Так что на вашем месте я бы не стала выходить в суд с таким договором. Его, несомненно, признают недействительным.

– Да вы… – снова вылезла вперед девица.

– Я еще не закончила, – опять Елена говорила вроде бы тихо, но ее было слышно всем, – во-вторых, я заявляю со всей ответственностью, что никакого посмертного романа Кондратьева в портфеле редакции нет. И никогда не было. Мы не собираемся его печатать, потому что его у нас нету, так понятно? – она смотрела только на молодого человека, полностью игнорируя эту коринфскую колонну.

– Но газета…

– С газетой я разберусь и выясню, откуда у них неверные сведения! – отрубила Елена, и Надежда в углу невольно поежилась.

– И передайте господину Сундукову, – холодно продолжала Елена, – что я была о нем лучшего мнения.

– Что вы имеете в виду? – молодой человек попятился и налетел на девицу, которая стояла столбом.

– То, что он совершенно не умеет подбирать персонал! Наша беседа могла бы протекать по-другому, если бы не… – она мотнула головой в сторону девицы.

Надежда Николаевна из угла заметила, как у молодого человека блеснули глаза под очочками, как видно, в этом вопросе он был с Еленой полностью согласен.

– Да вы… – до девицы все доходило долго, как до жирафа, однако когда дошло, она сделала шаг вперед и подтолкнула стоящего впереди молодого человека из юридического отдела.

Он пролетел пару метров и удачно приземлился в кучу бумаг посреди комнаты.

– Вы просто не представляете, с кем связались! – заорала девица. – Мы перекупим всех ваших авторов, мы договоримся со всеми городскими типографиями, у вас никто не примет заказов, мы полностью перекроем вам кислород!

– Вот-вот, – заметила Елена, указывая на поднимающегося ее коллегу, – это иллюстрация ваших методов. В таком случае я подам в суд! Люди из полиции не далее как сегодня утром спрашивали меня, кому выгодно ограбление. Так теперь я знаю кому! И тотчас же после вашего ухода я напишу заявление. И прямо скажу, кому было выгодно ограбить «Норд-Вест» – именно издательству «Ладога», чтобы получить текст романа Кондратьева. Которого, кстати, не существует.

– Молчите, Антонина Паллна, – молодой человек водрузил на место свои очочки, – хватит уже, договорились! Я сообщу все господину Сундукову, – он повернулся к Елене, – и, я надеюсь, мы не дойдем до суда? Не в ваших интересах втягиваться в крупный судебный процесс, так что договоримся между собой. Прошу простить, – он схватил девицу за руку и поволок к выходу.

– Ох! – Елена опустилась на вертящийся стул. – Ну и ну!

– Елена Дмитриевна, хотите кофейку? – подскочила рыжая Дашка. – Димка как раз кофеварку починил! И пирожки мамины…

– Давай, неси все в кабинет! – распорядилась Елена. – Надя, пойдем со мной!

– Ну и жизнь у тебя, – посочувствовала Надежда, закусывая пирожок с капустой.

– А, пустое, – Елена выпила полчашки кофе и пришла в себя, – обычные разборки. Хотя нет, конечно, это я бодрюсь. Сундуков – такая сволочь, с ним враждовать нельзя, я не в той весовой категории.

– Но ты же не думаешь, что это он подослал грабителей… – осторожно начала Надежда.

– Нет, конечно, – рассмеялась Елена, – сейчас не девяностые годы, так дела не ведутся. Он бы наехал, конечно, по полной программе, затем и этих прислал. Но чтобы криминал такой – нет, все же у них издательство известное.

Надежда молчала, думая, кто же тогда так сильно заинтересовался последним романом Кондратьева после ее необдуманных слов.

– Сундуков – скотина такая, – снова заговорила Елена, – грубиян и хам. В книгоиздательстве не очень понимает, книги не любит, последний раз, наверное, в школе что-то читал. Ему все равно, чем торговать – книгами или пельменями, главное – прибыль получить, и как можно скорее. Денег, конечно, у него много, так что бизнес идет. Но работать с ним невозможно, у меня ведущий редактор из «Ладоги» ушла. Представляешь, он даже с собственной женой по-свински поступил!

Надежда закусила второй пирожок, он оказался с грибами, и приготовилась слушать.

– Машу эту в свое время привез он откуда-то из другого города, она там в издательстве работала, ну и встретились они случайно на книжной выставке. Ну, то-се, поженились, а тут он «Ладогу» как раз организовал. Она там тоже работала – дома скучно, детей пока нету, она женщина толковая, неконфликтная, работящая, многие о ней хорошо отзывались. Ну, прошло так года два, наверное, и появляется у них в издательстве новая дизайнерша. Конечно, красотка, каких поискать, это нам Татьяна рассказывала, которая сейчас в Турции. Ну, она искала богатого мужа и положила глаз на Сундукова.

– Как это, ведь жена тут же работает…

– Вот именно, при живой жене хватило совести с ним роман закрутить!

– А жена куда смотрела? – резонно заметила Надежда.

– Ну, куда-куда, проглядела она, конечно, в мыслях у нее не было, что муж прямо при ней налево пойдет! А вообще-то я не знаю, – спохватилась Елена, – я там не работала. В общем, вскоре все раскрылось – и не доброхот какой-то Маше донес, а сама эта девка так сделала, чтобы Маша их засекла. А она к тому времени уже так Сундукова обработала, что он готов был жениться. Забеременела вроде…

Короче, Машу из квартиры турнул мигом, купил ей конуру однокомнатную, она опомнилась, пыталась хоть что-то с него получить, все-таки жена, полагается ей… Тогда он озверел совсем от жадности, велел охране ее на работу не пускать. Представляешь, она приходит, а ее чуть не в шею гонят! Ну, конечно, пошли разговоры, все узнали, и так-то за спиной шептались, а тут совсем плохо стало. Она совсем одна – ни друзей тут, ни родственников, поддержать некому, не то она с собой покончить хотела, не то просто от стресса заболела…

– Кошмар! – Надежда, не глядя, нашарила третий пирожок, это оказалась маленькая ватрушка.

– Короче, потом оправилась, но долго не могла работу найти, все боялись с Сундуковым связываться, перебивалась она кое-как, а потом устроилась секретарем к… вот как раз к Кондратьеву покойному!

– Как? – подскочила Надежда. – Ее фамилия Куропаткина? Мария Куропаткина? А не Сундукова?

– А ты ее откуда знаешь? – прищурилась Елена.

– Да так, в Интернете упоминали ее в связи с Кондратьевым, – ответила Надежда полуправдой.

– Этот парень в очках – из юридического отдела, он-то далеко не дурак. А вот Антонина, корова симментальской породы – это жены Сундукова двоюродная сестра. Она его заставила всех своих родственников на работу взять. Дура полная эта Антонина! Ей бы только поругаться, поорать, власть свою показать. Мне говорили – все сотрудники от нее плачут, только портит все.

– Я заметила, – согласилась Надежда.

– Ну вот, – смущенно проговорила Елена, – теперь ты все про нас узнала, пойдешь ко мне редактором?

– Ой, нет, Лена, спасибо, мне ездить далеко очень… – дала задний ход Надежда, решив, что Елена обязательно начнет разбираться с газетой, опубликовавшей заметку. Там дойдет до Путовой, она опишет Надежду, и очень неплохо в этой ситуации оказаться как можно дальше от издательства «Норд-Вест».

Утром Мария сердечно распрощалась с хорошим человеком Петром Васильевичем и даже поцеловала его в небритую щеку.

– Заходи, если что, – напутствовал он, – послезавтра моя смена. А сегодня ночевать не приглашаю, ночью Витька дежурит, он алкаш, и вообще…

Мария с тоской отогнала от себя видение: она коротает ночь на вокзале, заснула кое-как на неудобном сиденье, и вот уже трясет ее дежурный и препровождает в отделение милиции. Господи, и как же ее угораздило дойти до такой жизни?

Надо взять себя в руки и ехать в ту мастерскую по ремонту обуви, возможно, там что-то прояснится.

Петр Васильевич сунул ей в карман две мятые сотни.

– Бери, бери, – сказал он, – тебе за работу полагается…

Она доехала на маршрутке до нужной улицы и теперь брела по ней, глубоко задумавшись над своим безвыходным положением. Вдруг она почувствовала какую-то смутную тревогу. Она остановилась, подняла голову – и увидела, что из-за поворота показалась черная машина с узкими хищными обводами. Ошибки быть не могло – это была та самая машина, в которую ее втащили несколько дней назад, та машина, на которой разъезжали ее похитители.

Мария резко развернулась, подняла воротник и быстро зашагала в обратном направлении. Пройдя метров двадцать, она увидела слева узкий проулок между двумя домами и свернула в него. Ей хотелось оглянуться, убедиться, что черная машина уехала – но она преодолела этот неуместный порыв, понимая, что может привлечь к себе внимание, и еще прибавила шагу.

Справа остался маленький застекленный ларек, из которого невыносимо пахло рыбой. До конца проулка оставалось всего с десяток шагов, как вдруг Мария увидела, что впереди в проеме между домами появился знакомый хищный силуэт черного автомобиля. Машина остановилась, задняя дверца гостеприимно распахнулась.

Мария охнула, повернула на сто восемьдесят градусов и побежала обратно по проулку. Снова промчалась мимо рыбного ларька, мимо мусорного бака, до выхода оставалось совсем немного… и тут она увидела впереди, посреди проулка, рослого мужчину с тяжелым подбородком. Того самого, который похитил ее со своей остроносой напарницей и держал взаперти в деревенском доме.

Кажется, его зовут Павел, а ее Петр Васильевич называл Лидкой.

Он стоял прямо у нее на пути, нагло ухмыляясь, и манил Марию пальцем.

– Ну, иди, иди к папочке! – проговорил он фальшиво-ласковым голосом. – Папочка соскучился! Сколько можно бегать? Все равно тебе некуда податься!

Мария взглянула через плечо.

Сзади дорогу перегораживала черная машина, впереди стоял ухмыляющийся тип.

За рыбным ларьком раздалась какая-то подозрительная возня, оттуда появилась коренастая женщина средних лет, которая вела на сворке трех английских бульдогов. Пыхтя и переваливаясь, бульдоги прошли мимо Марии. Девушка безнадежно взглянула на них, на их хозяйку… чем они могут ей помочь?

Мордатый тип, словно прочитав ее мысли, нагло ухмыльнулся и чуть отступил в сторону, пропуская даму с собачками. Затем он медленно двинулся навстречу Марии.

Расстояние между ними неумолимо сокращалась.

Надежда Николаевна проснулась в отвратительном настроении. Ей приснился муж – худой и бледный, старый свитер висел на нем, как на вешалке. Муж грустно смотрел на нее и пытался что-то сказать, но только открывал рот, как рыба. Это было ужасно.

«Какое счастье, что это был сон!» – подумала Надежда.

Не открывая глаз, она ощупала постель рядом. Половина мужа была пуста. Более того, она была холодна.

Надежда вскочила с кровати, как будто подброшенная пружиной. В спальне было темновато, она с трудом нашла будильник и ужаснулась – было без пяти девять! Проспала!

– Саша! – крикнула она и помчалась на кухню.

Кухня встретила ее безжизненной пустотой. Стол чистый, и кофе не пахло. Надежда метнулась в ванную, заранее сложив губы в робкую извиняющуюся улыбку.

И совершенно зря. Ванная тоже была пуста, но по запотевшему зеркалу Надежда поняла, что душ муж принимал и брился. И тут она вспомнила его слова, что-то про заказчиков из Москвы, и что нужно ему быть на работе пораньше.

«У него трудный день, а он ушел на работу, даже не позавтракав!» – от этой мысли Надежда ощутила небывалый, жгучий стыд, даже в глазах потемнело.

Она, как всегда, не слышала будильника, а он не стал ее будить!

На кухню вышел кот, позевывая и потягиваясь всеми лапами. По его спокойному взгляду Надежда поняла, что кот сыт. Так и есть: муж насыпал в кошачьи миски корм и налил водички. А сам ушел голодным!

После чашки кофе Надежде не стало легче.

«Сколько можно? – думала она, бичуя себя. – Я совершенно забросила хозяйство! Кормлю мужа готовой едой из супермаркета… стыд какой! Так, глядишь, и до пельменей дойдет! Саша много и тяжело работает, а я о нем совершенно не забочусь! Отговариваюсь вымышленной работой… нет, нужно взять себя в руки, навести в доме порядок, приготовить вкусный калорийный обед…»

Она вспомнила, что читала в женском журнале рецепт форели, зажаренной в миндальной стружке, и решила, что непременно приготовит такое блюдо мужу. Правда, готовить рыбу, имея в доме кота, особенно такого боевого, как Бейсик, – дело не простое и рискованное, но нельзя всю жизнь избегать трудностей!

Решено, сегодня на обед будет форель с миндалем!

Миндальная стружка у нее была, осталась с прошлого Нового года, дело было за малым – купить форель.

Надежда зашла в ближний продовольственный магазин, заглянула в рыбный отдел.

Ассортимент не радовал разнообразием: унылая мороженая треска, ее близкая родственница пикша, загадочная рыба тилапия, худосочная костистая ставрида и даже минтай, которого Надежда не видела много лет. Из продолговатого эмалированного таза грустно свисал одинокий селедочный хвост.

– А что, приличной рыбы у вас нет? – осведомилась Надежда безрадостно.

– А это что – не рыба? – фыркнула продавщица, рослая тетка с тремя подбородками. – Вот треска, отличная рыба! Или, к примеру, ставрида, тоже очень вкусная!

– Одни кости… – вздохнула Надежда. – Вы бы мне еще минтая предложили!

– И предложу, – оживилась продавщица. – Хороший минтай, свежий! Моя кошка ест!

– Так мне не для кошки, мне для мужа!

– Если кошка ест – муж тоже будет! – авторитетно заявила продавщица. – Чем он хуже?

– Он не хуже, он лучше…

На этот раз продавщица не удостоила ее ответом, только окинула высокомерным взглядом.

Зато рядом раздался негромкий голос:

– Женщина, вы у нее рыбу не покупайте, вы к Ларисе идите!

Надежда оглянулась и увидела рядом, по свою сторону баррикады… то есть прилавка маленькую сухую старушку с огромной хозяйственной сумкой на колесиках.

– Идите к Ларисе! – повторила она, – У нее рыба хорошая, не то что здесь!

– А кто это – Лариса, и где ее найти?

– Ларису не знаете? – старушка была явно шокирована. – Вы что же – не местная?

– Вообще-то я местная, но Ларису не знаю! – честно призналась Надежда.

– Зря жизнь прожила! – строго постановила старушка, перейдя на ты. – Вот сейчас выйдешь из этого магазина, пройдешь мимо сберкассы, мимо «Тканей» и свернешь в проулок. Там ларек стеклянный, вот в нем Лариса и торгует… так вот у нее всякой хорошей рыбы сколько хочешь, не то что здесь!

Надежда поблагодарила старушку и направилась к выходу.

– А если тебе, к примеру, мясо нужно, – проговорила вслед ей осведомленная старушка, – так это к Михаилу Ревазовичу, который за ремонтом обуви…

Миновав сберкассу и магазин «Ткани», Надежда свернула в проулок между двумя «сталинскими» домами. Справа от нее стоял мусорный бак, в котором рылся огромный черно-белый кот с оторванным ухом и боевыми шрамами на морде. Кот проводил Надежду неприязненным взглядом – ходят тут всякие!

Надежда подумала, что до этого кота ее Бейсику далеко, как до звезд, но тут же забыла о нем, потому что увидела нужный ей ларек, точнее – маленький застекленный магазинчик.

Магазинчик был небольшой, но рыбы в нем и правда было очень много – и аппетитная розовая семга, и вальяжный лосось, и аккуратные серебристые дорады с глуповатым выражением «лица», и экзотический сибас, и загадочная рыба соль.

Были здесь и ровные небольшие форельки – точно такие, как те, которых Надежда видела на картинке в дамском журнале.

Посреди этого рыбного царства стояла высокая худощавая женщина в клеенчатом фартуке – видимо, та самая знаменитая Лариса.

– Что будем брать? – осведомилась она, оглядев Надежду профессиональным взглядом, как будто решая, к какому отряду рыб ее отнести – к осетровым или к лососевым.

Надежда на мгновение замешкалась, и Лариса пришла ей на помощь:

– Для себя или для гостей?

– Для мужа…

– Хорошее дело, – одобрила продавщица. – Вы женщина занятая, работающая, вам время дорого. Берите стейк лосося, запечь с травами – недолго и вкусно…

– Нет, я хочу приготовить форель с миндалем. – Надежда показала на серебристых форелек. – Давайте мне три… нет, четыре штучки!

– Отлично! – одобрила Лариса. – Форельки свеженькие, главное – не пережарить…

Она взвесила и упаковала рыбу, и проводила Надежду, дав ей несколько полезных советов.

«Вот ведь, Лариса – женщина умная и наблюдательная, – думала Надежда, выходя из магазинчика. – И она сразу сказала, что я – занятая, работающая… значит, это даже постороннему человеку ясно – не судьба мне быть домашней хозяйкой…»

Додумать эту мысль Надежда не успела, потому что под ноги ей подкатились сразу три пыхтящих и задыхающихся английских бульдога. Бульдоги окружили ее и умильно уставились на пакет с рыбой.

– Мальчики, мальчики, как вы себя ведете! – окликнула бульдогов хозяйка, коренастая женщина средних лет, чем-то неуловимо похожая на своих питомцев. – Оставьте женщину в покое! Я ведь вас только что покормила!

Бульдоги смутились и, неохотно подчинившись хозяйке, засеменили вперед.

Надежда проводила их взглядом и тут увидела посреди проулка знакомую молодую женщину. Ту самую, которую видела на похоронах Кондратьева в сопровождении мордатого мужчины и настырной остроносой женщины.

Теперь Надежда знала, кто она такая – секретарь Кондратьева Мария Куропаткина…

Куропаткина выглядела очень странно.

Во-первых, одежда у нее была такая мятая, как будто она спала в ней целую неделю, а то и месяц. Во-вторых, она была бледна, как будто тот же месяц, а то и больше, провела в темном подвале, без солнечного света и свежего воздуха. И в-третьих, она была чем-то очень испугана и вертела головой, как будто прикидывала, куда бы убежать.

Проследив за взглядом Марии, Надежда Николаевна увидела в конце проулка рослого мужчину с квадратным подбородком. Того самого мужчину, который сопровождал Куропаткину на похоронах. Мужчина стоял, перегородив выход из проулка, и нагло ухмылялся. Мимо него, опасливо косясь, проходила приземистая женщина со своими тремя бульдогами.

Надежда взглянула в другой конец проулка и увидела, что там стоит, загораживая выход, черная машина.

Картина сразу стала ясна.

Куропаткина как-то смогла сбежать от своих конвоиров, но ее снова выследили и вот-вот поймают…

Додумать эту мысль Надежда опять-таки не успела. Все дальнейшее она проделала на автопилоте.

Как уже было сказано, рядом с Ларисиным магазинчиком находился мусорный бак, в котором рылся огромный черно-белый котяра. Этого-то котяру Надежда и решила сделать своим послушным орудием, не пожалев ради этого дела одну из форелек.

Вытащив рыбу за хвост из пакета, Надежда продемонстрировала ее коту, проговорив:

– Ты посмотри, какая вкусная! Гораздо вкуснее всего, что ты нароешь в мусорном баке!

Кот увидел форель, почувствовал ее запах. Глаза его загорелись адским пламенем. Он издал душераздирающий вопль, вскочил на крышку бака и изготовился к прыжку.

Но в этот самый момент Надежда швырнула рыбку под ноги мордатому мужчине, караулившему Марию Куропаткину.

Тут кот совершил нечто невозможное, нечто противоречащее всем законам физики.

Он уже прыгнул, но в полете изменил направление и приземлился в каком-нибудь метре от форели.

И прямо перед тремя английскими бульдогами.

Бульдоги приняли появление кота за акт прямой и явной угрозы и решили, что не могут оставить ее без ответа. Пыхтя и спотыкаясь, они бросились в бой.

Кот не отступил перед превосходящими силами противника. Во-первых, он никогда и ни перед кем не отступал, во-вторых – перед ним на асфальте лежала форель, и ради нее он готов был драться не то что с тремя раскормленными бульдогами, а с тремя злобными доберманами или ротвейлерами!

В общем, завязалась драка, а поскольку бульдоги были на сворке – они тут же запутались в поводках и опутали этими поводками и свою хозяйку, и мордатого мужчину, который на свою беду оказался рядом с театром военных действий.

Мужчина попытался высвободиться, в результате он еще больше запутал поводки и упал на тротуар, оказавшись в самой гуще сражения между котом и бульдогами.

Надежда бросилась вперед, схватила растерявшуюся Марию за локоть и как на буксире вытащила ее из проулка, ловко протащив мимо котов, собак и похитителей.

Они пробежали по инерции еще метров пятьдесят, но тут Мария затормозила, подозрительно уставилась на Надежду и спросила ее:

– А вы еще кто такая?

Она пригляделась к своей спасительнице, и вдруг в глазах ее засветилось узнавание:

– Я ведь вас уже видела! На похоронах Алексея Ивановича!

– Точно, – кивнула Надежда. – А я думала, ты тогда ничего не замечала. Ничего и никого.

– Так кто же вы такая? – повторила Мария.

– Потом, потом, все вопросы потом!

Надежда быстро провела свою спутницу через проходной двор, завела в сквозной подъезд, вышла в другой двор, спустилась по ступенькам в подвальный овощной магазинчик, поздоровалась с продавщицей и вышла через другую дверь.

Они прошли еще через один двор и на этот раз оказались в просторном сквере, где молодые мамы с детьми самозабвенно собирали желуди и каштаны. В глубине сквера стояло большое новое здание, со всех сторон окруженное металлической решеткой.

– Ну, теперь они нас не найдут! Мы следы запутали! – проговорила Надежда, переводя дыхание. – Твое счастье, что я этот район хорошо знаю! Ну, теперь рассказывай…

– Что рассказывать? – Мария захлопала глазами, симулируя умственную неполноценность.

– Ну вот только не надо этого! – рассердилась Надежда. – Я тебе хочу помочь… уже, можно сказать, немножко помогла, но теперь я должна знать, что происходит: кто такие эти люди, почему они тебя преследуют, что им от тебя нужно и что вы вместе делали на похоронах…

– Ну… – затянула Мария. – Я вам, конечно, очень благодарна, но это очень долгая история…

– А я не тороплюсь!

– Но не рассказывать же все прямо здесь, на улице…

– Это правда, – согласилась Надежда. – Лучше посидим в кафе, там и тепло, и уютно.

Мария завертела головой: никакого кафе поблизости не было видно.

– Не волнуйся, одно кафе я знаю!

Надежда направилась к зданию, окруженному решеткой, точнее, к железной калитке.

Подойдя к калитке, она нажала кнопку.

– Куда? – раздался голос из незаметного динамика.

– В театр «Буратино»! – не задумываясь, ответила Надежда Николаевна.

Замок щелкнул, калитка открылась.

– В театр? – удивленно спросила Мария. – Вы же говорили, что мы идем в кафе?

– Ну да, здесь, в этом доме, находится детский кукольный театр, а при нем – кафе. Очень, кстати, неплохое. Понимаешь, не все родители могут вынести современную постановку «Колобка» или «Курочки Рябы». Ну, они детей в зал отведут, а сами в кафе время проводят за содержательной беседой…

Надежда с Марией подошли к крылечку, над которым висела яркая надпись «Кукольный театр “Буратино”».

Они вошли в холл и сразу свернули налево, в небольшое уютное кафе. Заняв столик возле окна, Надежда позвала официантку, заказала чашку капучино и с грустью проглядела страницу с десертами. Мария заказала американо и чизкейк.

Как только официантка удалилась, Надежда перегнулась через стол и проговорила:

– Итак, для начала скажу, что я уже и так знаю: тебя зовут Мария Куропаткина, ты была замужем за Сундуковым, работала в его издательстве, потом… ну, это не имеет отношения к делу. В итоге ты стала секретарем Кондратьева.

– Ничего себе! – протянула Мария, удивленно вытаращив глаза. – Откуда вы все это знаете? Вы вообще кто такая? Суперагент?

– Обычная домохозяйка, – отмахнулась Надежда. – Впрочем, все это, как я уже сказала, не имеет отношения к делу. Расскажи, что случилось после смерти Кондратьева.

– Ну, раз уж вы и так почти все знаете…

И Мария вкратце рассказала о том, как ее похитили, как держали взаперти в деревенском доме, как в полубессознательном состоянии возили на похороны Алексея Ивановича, как она сумела сбежать…

– Непонятно, как они тебя сегодня нашли, – проговорила Надежда. – Город большой, а они тебя вычислили без проблем…

Вдруг она схватила Марию за руку и прошипела:

– Смотри!

Мария вздрогнула и проследила за взглядом Надежды Николаевны.

Они сидели возле окна, и им была хорошо видна калитка, через которую они только что прошли. Возле этой калитки стояли двое – крупный мужчина с квадратным подбородком и худая женщина с острым носом и мелкими чертами лица.

Те самые двое, от которых Мария с таким трудом убежала.

Криминальная парочка переминалась возле калитки, время от времени нажимая кнопку, но их не пускали, поскольку они не знали пароля.

– Как они нас нашли? – прошептала Надежда, прикрывая окно занавеской. – Ведь мы так здорово запутали следы!

– Действительно, как они нас нашли? – повторила Мария и подозрительно уставилась на Надежду.

– Уж не думаешь ли ты, что я с ними заодно?

– Нет, конечно! – устыдилась Мария. – Ведь сначала они нашли меня там, на улице, где мы с вами встретились…

– Вот именно, – с обидой в голосе проговорила Надежда и вдруг уставилась на одежду своей спутницы. – Слушай, во что ты одета? Это ведь не твоя куртка, она велика тебе на три размера!

– Ну да, эту куртку я прихватила там, в деревенском доме, где меня держали. Думаю, что это ее… – она глазами показала на женщину за калиткой.

– Ну-ка, покажи… – Надежда схватила куртку и принялась ее прощупывать. Наконец она оживилась, запустила руку под подкладку и вытащила оттуда маленький металлический кружочек.

– Вот как они тебя нашли! – сообщила она Марии. – Под подкладкой куртки был радиомаячок, они его запеленговали – и все, дальше – дело техники!

– Не может быть! Я не верю! – отмахнулась Мария. – Если бы это был маяк, они бы меня еще вчера вычислили!

– А ты где ночевала? – прищурилась Надежда. – В котельной? Ну, так там, в подвале, сигнал глушится. А до этого у них приборов не было, сама же говорила, что дом простой, деревенский… Слушай, что я говорю, я ведь в прошлом инженер, кое-что в этом деле понимаю…

Последние слова Надежда произнесла со вздохом.

– И что же нам теперь делать? – расстроилась Мария.

– Вот теперь-то мы от них отделаемся! Раз уж мы нашли маячок, к нам переходит инициатива… как говорят шахматисты, белые начинают и выигрывают… теперь бы только найти подходящего союзника…

Надежда завертела головой, оглядывая посетителей кафе.

За соседним столиком сидела стройная молодая женщина с длинными золотистыми волосами и крупный мужчина с бритой головой и широченными плечами тяжелоатлета. Судя по тому, как нежно он держал в огромных руках хрупкие ладони своей визави, по тому, как он смотрел на нее, – у них было любовное свидание.

Надежда прислушалась к их разговору.

– Владик, ну все, пора идти, – тянула блондинка. – Спектакль заканчивается, скоро Петенька выйдет, я должна его встретить…

– Ну, еще минутку! – мужчина поднес руки соседки к губам. – Еще одну минутку…

– Все, Владик, все! – женщина вырвала руки и поднялась. – Мне действительно пора идти.

– Но когда мы теперь увидимся?

– На следующей неделе я поведу Петеньку в цирк. Если хочешь – приходи. Но сейчас не провожай меня. Петенька ничего не должен заметить. Дети – они такие ранимые!

Блондинка быстрой походкой покинула кафе. Мужчина проводил ее мечтательным взглядом, затем подозвал официантку, расплатился. В это время у него в кармане зазвонил мобильный телефон.

– Таня? – проговорил он, поднеся трубку к уху. – Ну, где мне быть? В магазине, конечно… ищу корм для кота твоего… нет, здесь такого нет, ты же сама сказала, ему не всякий подходит – только корм для котов пожилого возраста… ну да, я еще заеду в «Качели» и сразу домой… Чего купить? Молока? Хорошо…

Он поднялся из-за стола и направился к двери. Внезапно его окликнула Надежда Николаевна:

– Молодой человек, вы что-то уронили!

Мужчина обернулся. Надежда протянула ему скомканный листок бумаги, на котором были написаны какие-то цифры. Мужчина машинально взял листок в руку, недоуменно уставился на него и пожал плечами:

– Это не мое!

– Да что вы? Извините! – Надежда улыбнулась, забрала листок и при этом, как бы нечаянно дотронувшись до рукава мужского пальто, засунула за клапан крошечный маячок.

Мужчина снова пожал плечами и покинул кафе.

– Ну вот, надеюсь, мы пустили их по ложному следу, – проговорила Надежда, вернувшись за стол.

– Где вы этому научились? – с уважением спросила ее Мария.

– Ну, в жизни чему только не научишься! – уклончиво ответила Надежда и прильнула к окну. – Смотри, смотри…

Рослый мужчина вышел через калитку. Воспользовавшись этим, преследователи Марии проникли за забор, но тут остроносая женщина остановилась, словно к чему-то прислушиваясь, и достала из кармана какой-то плоский предмет, напоминающий мобильный телефон. Она посмотрела на его дисплей, показала своему спутнику, они тут же развернулись и снова вышли за ограду.

– Кажется, сработало! – удовлетворенно проговорила Надежда. – На всякий случай подождем несколько минут и можем уходить.

Владислав Поперечный был мужчина влюбчивый. Влюблялся он часто, сильно, но ненадолго. В данный момент объектом его пламенной страсти была голубоглазая блондинка Марина, с которой он познакомился месяц назад в супермаркете. В период очередной влюбленности жизнь Владика становилась очень сложной, приходилось крутиться, вести двойную жизнь, обманывать ревнивую жену. Вот и сейчас, чтобы встретиться с Мариной, он сказал жене, что ищет специальный лечебный кошачий корм для их немолодого кота Мурзика.

Значит, придется купить этот несчастный корм…

Владик вспомнил, что неподалеку находится супермаркет «Качели». Машину он оставил перед входом в сквер, но до супермаркета можно было дойти пешком.

Владик работал в службе безопасности крупной фармацевтической фирмы. По характеру своей работы он разбирался в таких вещах, как электронная разведка, прослушивание и наружное наблюдение. И вот сейчас он заметил наметанным взглядом профессионала, что на некотором расстоянии за ним следуют двое – мужчина с квадратным подбородком и женщина с мелкими чертами лица.

Вспомнив азы своей профессии, Владик свернул на боковую дорожку и прибавил шагу. Через несколько минут он остановился, сделал вид, что завязывает шнурок, и из-под руки оглянулся назад.

Подозрительная парочка маячила на дорожке сквера метрах в двадцати позади него.

Владик выпрямился, дошел до края сквера и вышел на улицу.

Здесь было много витрин, и он без проблем убедился, что те двое продолжают преследовать его.

Кто они такие? Частные детективы, которых наняла жена, или сотрудники службы безопасности конкурирующей фирмы, которым поручено найти на него компромат?

В том и в другом случае от них нужно отделаться. Причем сделать это так, чтобы в следующий раз им неповадно было следить за ним…

Владик снова прибавил шагу, несколько раз сменил направление, зашел в проходной двор. Двор этот был знакомый, Владик когда-то в нем жил и знал кое-какие его полезные свойства. В частности, он знал, что дверь в дальнем углу двора ведет в приемную камеру мусоропровода.

Дверь эта снаружи не запиралась и внешне ничем не отличалась от дверей подъездов. Владик оглянулся по сторонам, открыл эту дверь и вошел в камеру. Поморщившись от запаха, он пробрался в дальний угол камеры, где была неприметная дверь, ведущая в подъезд дома. Воспользовавшись согнутым куском проволоки и своими профессиональными навыками, Владик открыл эту дверь, выбрался из мусорной камеры, закрыл дверь за собой и заблокировал снаружи куском заблаговременно прихваченной ржавой водопроводной трубы.

Убедившись, что дверь закрыта надежно, он поднялся по лестнице на второй этаж и осторожно выглянул во двор.

Подозрительная парочка была тут как тут.

Они стояли посреди двора и сверялись с каким-то прибором вроде автомобильного навигатора.

Ага, сообразил Владислав, значит, они прицепили мне радиомаячок и следят за ним! Ну, ладно, вы еще пожалеете, что связались с Владом Поперечным!

Двое нашли сигнал, определили направление и уверенно пошли к двери мусорной камеры.

Как только они вошли в эту дверь, Владик сбежал по лестнице вниз и через другую дверь вышел во двор. Подойдя снаружи к двери камеры, он заблокировал ее трубой, как и первую.

Тут к нему подошел толстый парень с розовым детским лицом в синей форме охранника. С этим парнем Поперечный был знаком – когда-то росли в одном дворе, да и потом пересекались. Влад как-то обещал взять его на работу.

– Это ты, Влад? – проговорил охранник, узнав его. – А что это ты тут делаешь?

– Да вот, какие-то хмыри ко мне прицепились, – сообщил Владислав. – Наверное, Танька наняла. Ревнивая она у меня – просто ужас! Так что, Витек, пускай они в мусорке посидят, подумают над своим поведением. Последи, чтобы их никто раньше времени не выпустил.

– А внутреннюю дверь они не откроют?

– Не откроют, я об этом позаботился!

– Долго их там держать? – спросил охранник, плотоядно ухмыляясь.

– Ну, пускай до вечера посидят.

– Сделаем! – лицо охранника сияло, как масленый блин. Поручение доставило ему большое удовольствие.

Оставив подозрительную парочку в надежных руках, Поперечный отправился в супермаркет: ему еще нужно было купить корм для пожилого кота.

Охранник какое-то время постоял возле двери мусорной камеры.

Минут пять там было тихо, затем началась какая-то подозрительная возня. Потом шум стал громче: пленники пытались вышибить внутреннюю дверь. Из этого ничего не вышло: дверь была железная, надежная, ее не так давно установили.

Не добившись успеха с внутренней дверью, пленники мусоропровода принялись стучать в наружную, выходящую во двор. Они то ли пытались ее выломать, то ли хотели привлечь внимание какого-нибудь доброго человека.

Ни то ни другое у них не получилось: охранник Витя стоял на страже, и когда пенсионер Трофимов из второго подъезда подошел и поинтересовался, кто это шумит за дверью и не надо ли помочь, Витя строго посмотрел на него и сказал:

– Кто надо, тот и шумит! И вообще, проходите, папаша, если ваша помощь потребуется, вас об этом проинформируют при посредстве радиоточки!

Дисциплинированный пенсионер удалился с достоинством: он привык с почтением относиться к людям в форме. Причем безразлично, в какой форме – правоохранительных органов или частной охранной структуры.

В это время из-за двери мусорной камеры донесся глухой удар, за которым последовала цветистая брань.

– Ага! – сам себе сказал Витек. – Это кто-то в мусоропровод габаритный мусор выкинул, и одному из наших дорогих гостей попало прямо по макушке!

– Ну, теперь мы можем спокойно уходить! – проговорила Надежда Николаевна, взглянув на часы. – Преследователи пошли по ложному следу и ушли по нему довольно далеко.

– А мы куда пойдем? – спросила Мария.

– Домой тебе нельзя, – ответила Надежда Николаевна. – Но есть у меня одно подходящее местечко…

Дело в том, что Надежда Николаевна в настоящее время жила с мужем в его большой трехкомнатной квартире, а ее собственная однокомнатная пустовала. Иногда она приезжала туда – проветрить, забрать почту, посмотреть, все ли в порядке. Вот в эту квартиру она и решила временно поселить Марию.

Они доехали до нужного места на маршрутке. По дороге они молчали, потому что разговаривать в маршрутке – это дурной тон, да и небезопасно, если твоей жизнью интересуются криминальные структуры.

Правда, не все придерживаются такого мнения: одна из пассажирок этой же маршрутки всю дорогу громко разговаривала по мобильному телефону, и соседи узнали о ее жизни все: что она много лет в разводе с мужем, но по-прежнему в прекрасных отношениях со свекровью; что дочка отдала ребенка в жутко дорогой частный детский сад, а девочка сразу простудилась, так что деньги пропали впустую; что на работе у нее проходит налоговая проверка, и вряд ли удастся обойтись без штрафных санкций; что сейчас она едет навестить старую подругу, которая приехала погостить из Германии. Узнали бы и остальное, да разговорчивая пассажирка вышла на своей остановке.

Наконец, Надежда и ее спутница приехали.

Они подошли к подъезду.

На скамейке возле подъезда сидели, как обычно, две местные активистки – Валерия Евгеньевна с третьего этажа и Евгения Валерьевна с четвертого.

– Надя! – окликнула Надежду Валерия Евгеньевна. – Что-то тебя давно не было!

– Дела, – сухо ответила Надежда, схватила Марию за руку и протащила в подъезд.

– А кто это с тобой? – донеслось до них уже в лифте.

– Видала? – Надежда перевела дух. – Это не соседи, а рентгеновский аппарат. Ты с ними построже – поздоровайся, и все. В разговоры не вступай. Если прямо спросят, скажи, что ты моя двоюродная племянница из Череповца.

– Почему из Череповца? – удивилась Мария.

– Ну, из Саратова, – отмахнулась Надежда. – Тебе какой город больше нравится?

За разговором они оказались в квартире.

– Ну вот, – Надежда с грустью обвела взглядом свое бывшее жилье, – и правда, давно тут не была… Ну, так все в общем ничего, пыль только вытрешь, проветришь. Еды не держу никакой, чтобы мыши не завелись. Ну, сама в магазин сходишь…

– Я… – Мария опустила глаза, но Надежда сразу догадалась.

– Денег нету? И то верно – откуда? Ладно, – она прошла в комнату, – значит, садись на диван и рассказывай все, что знаешь!

– Я не могу! – Мария страдальчески смотрела на нее. – Вы только не подумайте, что я неблагодарная, но… я не могу! У нас был договор: я никогда и никому ничего не рассказываю о своем нанимателе. И я этот договор соблюдаю.

– Но ведь он умер… – Надежда внимательно посмотрела на свою собеседницу, – зачем соблюдать договор…

Мария упрямо кусала губы.

– Ладно… – после некоторого молчания предложила Надежда, – не рассказывай о нем, рассказывай о себе. Что ты делала у него на службе? Ну, про переговоры с издательством, возню с редакторами – это я знаю. Далее, ты в качестве его представителя ходила на разные презентации и тусовки, премию за него получала, с журналистами беседовала.

– Ну да… – Мария немного расслабилась.

– Отвозила какие-то вещи в разные странные места – то в камеру хранения при магазине, то в абонентский ящик на почте, – продолжала Надежда, – туда положишь что-то прямоугольное, обратно возьмешь – квадратное и полегче. Так?

– Откуда вы знаете? – Мария снова глядела настороженно и недоверчиво.

– Оттуда, – рассердилась Надежда. – От верблюда! Четвертый день уже только этим делом и занимаюсь, а с какой стати? В жизни не знала никакого Кондратьева!

– А зачем же вы…

– Затем! – Надежда стукнула кулаком по столу. – Затем, что мне позвонили и сказали прийти на похороны! И я потащилась туда, как полная дура!

Тут Надежда Николаевна немного покривила душой – на похороны она пошла не от глупости, а от любопытства.

– И вы всего за три дня столько всего узнали? – изумилась Мария. – Да вы прямо как бульдозер землю носом роете! Ой, простите…

– А ты что узнала? – напустилась на нее Надежда. – Неделю сидела у этих придурков, от сонных таблеток вообще соображать перестала и ничегошеньки не выяснила! За каким чертом они тебя похитили? Что им было нужно?

– Они… они все время спрашивали про что-то… где он это спрятал, где хранил, куда дел… Я говорю: да что это? Что вам от меня нужно? Честно, понятия не имею, о чем они… А потом, на похоронах… – Мария прикусила язык.

– Да не мучайся ты, – вздохнула Надежда Николаевна, – я ведь знаю, что похоронен-то вовсе не Кондратьев. Они это и хотели узнать? Что ты им сказала?

– Но… но откуда… – Мария потеряла дар речи.

– Случайно! – Надежда прижала руки к сердцу. – Вот ты не поверишь, но чисто случайно.

Посмеиваясь, она рассказала про свою встречу с Лилей Путовой в музее «Арт Нуво».

– Что, так и пошла в юбке из пальмовых листьев? – прыснула Маша.

– Ага, у нее выхода не было! – подтвердила Надежда и добавила в том же тоне: – Ты улыбайся почаще, тебе идет, а то сидишь как хризантема засушенная…

– С чего мне улыбаться-то? – обиделась Мария.

– Да ладно, все не так плохо. Распутаем мы это дело, я тебе обещаю…

Мария вздохнула, но решила, что с Надеждиной энергией, пожалуй, и правда можно распутать это трудное дело.

– Ближе к теме, – Надежда стала серьезной. – Раз Кондратьев инсценировал свою смерть, то не мог не оставить тебе инструкций, так?

– Ну да, и денег… только эти все отобрали…

– По логике вещей после того, как ты побывала на похоронах, – задумчиво заговорила Надежда, – они должны были тебя отпустить. Или убить, что гораздо логичнее. Сама посуди, – она сделала вид, что не заметила, как Марию передернуло от этих слов, – дом-то на эту Лидию записан, так? Стало быть, ты вполне могла милицию на нее навести. А так – пропала и пропала, искать тебя никто не станет. Бывший муж о тебе и не вспомнит, правильно?

– Ну откуда вы все знаете? – простонала Маша.

– А они ничего этого не сделали, значит, не поверили. Или не успели, инструкций от начальства ждали.

– От какого начальства?

– А ты думаешь – это они сами все придумали? – прищурилась Надежда. – Нет, определенно за ними умный человек стоит. С этими-то остолопами Кондратьев в два счета справился бы… Опять же маячок… Кто его в куртку этой Лидии засунул? Не сама же она…

– Вы правы… – тихо сказала Мария и утомленно откинулась на спинку дивана.

– Не расслабляйся! – приказала Надежда: – Быстро говори, что делала там, у рыбного магазина! С какого перепуга ты туда потащилась с утра пораньше?

– Я… я не могу сказать…

– Та-ак… – зловеще протянула Надежда, – снова здорово, опять двадцать пять! От чего ушли – к тому пришли! Я все дела бросила, рыба у меня в прихожей тухнет, кот некормленый дома один сидит, а она, видите ли, ломается! Будешь молчать – выгоню из квартиры! И делай тогда что хочешь!

– Я должна была… в обувной мастерской получить заказ… то есть не заказ…

– Да говори толком! – еще больше разозлилась Надежда. – Что, каждое слово из тебя клещами надо тянуть!

Глядя в сторону, Мария скороговоркой объяснила ей, в чем суть.

– Так… номер заказа какой?

– А вам зачем?

– Затем, что сама в ту мастерскую пойду! Тебе идти нельзя, вдруг тебя там караулят…

– Но…

– Ничего, разберусь! – пообещала Надежда. – Будь спокойна, с пустыми руками не уйду!

Мария посмотрела ей в глаза и поняла, что так оно и будет.

Запомнив нужные цифры, Надежда вышла в прихожую и втянула носом воздух.

– Да, рыба уже припахивает… Вот что, оставлю я ее тебе. Пожаришь и съешь, а то если ее взад-вперед таскать, она совсем испортится. Бедный мой муж, не судьба ему форели с миндалем покушать…

Мастерскую по ремонту обуви Надежда нашла без труда – она вспомнила утренние слова старушки, что рядом находится магазинчик, где торгует хорошим мясом некий Михаил Ревазович. Все верно – в дверях небольшого стеклянного павильончика стоял усатый темноволосый человек в белом фартуке.

– Женщина, не проходите мимо! – ласковым голосом позвал он. – Мяса купить не забудьте! Мужчину надо мясом кормить, тогда он будет сильный и любвеобильный!

Полностью сознавая правоту этих слов, Надежда свернула к двери, где написано было на кривоватой вывеске: «Ремонт обуви. Установка набоек, растяжка, накат, замена молний на сапогах».

Потянув на себя тяжелую дверь, Надежда услышала недовольный женский голос, который визгливо требовал заменить строчку. Надежда Николаевна сделала несколько шагов и увидела деревянный прилавок, а сзади полки с обувью. За прилавком сидел немолодой дядечка в очках, замотанных синей изоляционной лентой. За ухом у дядечки торчал химический карандаш.

Перед стойкой волновалась мелковатая женщина, завитая под болонку. За ней в очереди переминался огромный парень.

– Какую строчку? – рассудительно спрашивал сапожник.

– Вот здесь строчка загибается! – визгливо кричала женщина и тыкала тонким пальцем. – И от этого нога в сапоге кривой кажется!

– Ну-у… – дядечка растерялся, – да как же можно строчку по-другому пустить, если у вас заплата на этом месте…

– Но я не могу, когда нога кривой кажется! – от волнения женщина завизжала как пароходная сирена.

Сапожник испуганно отодвинул стул, а парень сзади не выдержал и гаркнул:

– Неча на человека бочку катить, коли сама кривоногая! Он сапожник, а не ортопед!

Надежда попятилась – в крошечном помещении третьему клиенту не было места, и вопрос у нее был деликатный, не при посторонних его решать. Чтобы не торчать на улице, она зашла в мясной магазин. Михаил Ревазович шумно обрадовался.

Краем глаза кося в стеклянные двери, Надежда вступила в беседу с мясником. И через некоторое время получила отличный кусок свинины, а к нему – пакетик сухой смеси пряных трав и бесплатный рецепт приготовления.

За это время из мастерской вышла та скандальная женщина, а за ней и парень. Надежда думала, что парень заберет ботинки сорок пятого раздвижного размера, однако парень нес пару изящных женских туфелек на шпильках. В его огромной лапе они казались игрушечными.

Сердечно распрощавшись с Михаилом Ревазовичем, Надежда решила, что подходящий момент настал.

В мастерской не было ни одного клиента. Дядечка сидел на высоком табурете и, не теряя времени даром, прибивал набойку на мужской стоптанный ботинок.

– День добрый, – приветливо сказал сапожник, – давайте вашу квитанцию.

– Хм… У меня нет квитанции, давайте по номеру заказа, – сказала Надежда и улыбнулась безмятежно.

На самом деле она порядочно трусила.

– И какой же номер? – дядечка быстро справился с удивлением и теперь смотрел на Надежду с недоверием.

– Пятьсот двадцать два! – выдохнула она. – Я точно помню!

– Вы ведь первый раз в нашей мастерской? – спросил сапожник, отложив башмак.

– Ну, все когда-то бывает в первый раз… – Надежда улыбнулась ему еще шире.

Именно эту фразу сказала в свое время Мария, когда пришла в мастерскую. Теперь она тоже подействовала.

– Получите! – дядечка вытащил из-под прилавка обувную коробку, которая была вся перемотана скотчем. – Расписываться не надо. Тем более что все равно не на чем.

Надежда спрятала коробку в непрозрачный пакет и вышла из мастерской. До дома она шла, ступая осторожно, как индеец в лесу. Но никто ее не задержал и не преследовал.

Дома ждал голодный и тоскующий кот. Он встретил Надежду таким душераздирающим мявом, что она слегка усовестилась. Однако следовало прежде подумать о мясе. Отпихиваясь ногой от кота, Надежда вытащила из пакета мясо и устремилась на кухню. Там она засунула мясо в холодильник и подставила к дверце стул – при желании рыжий хулиган мог когтем открыть дверцу. Сама она уселась за стол, чтобы изучить сложный рецепт запекания мяса, как вдруг из прихожей послышался шум, треск и грохот. Надежда бросилась туда и застала прелестную картину.

Кот с победным видом сидел над руинами разодранной коробки. Усы его топорщились, глаза сверкали зеленым разбойничьим блеском, к морде прилип кусок скотча.

– Бейсик, что ты устроил! – возмущенно воскликнула Надежда. – А вдруг там в коробке была бомба?

Бейсик посмотрел на хозяйку презрительно: мол, что, я таких элементарных вещей не понимаю? Я тебя умоляю! Какая бомба? Скажи прямо, что ты сама хочешь поиграть с этой коробкой! Так я уже не возражаю…

Он отступил в сторону и принялся старательно умываться.

– Ну, раз уж ты все равно ее открыл… – пробормотала Надежда, схватив коробку, и с любопытством запустила руку внутрь.

Ей и самой хотелось ознакомиться с ее содержимым, но осторожность не позволяла этого сделать, а теперь, раз уж кот ее все равно вскрыл, почему не посмотреть…

Внутри коробки оказалась толстая тетрадь в черном коленкоровом переплете и еще отдельный листок бумаги, на котором было написано несколько слов.

В первую очередь Надежда прочла эту записку.

Быстрым неровным почерком было написано:

«Отдать Алевтине Сергеевне Неклюдовой».

Тут же был приписан семизначный номер – видимо, телефон этой самой Алевтины Сергеевны.

Отложив записку, Надежда устроилась за кухонным столом, налила большую чашку чаю и открыла черную тетрадь.

Страницы тетради были исписаны аккуратным, красивым и совершенно несовременным почерком.

Увидев эти ровные строчки, Надежда завистливо вздохнула: сама она писала ужасно, как говорила много лет назад ее школьная учительница Валентина Михайловна, «как курица лапой». В последнее время Надежде почти не приходилось писать от руки, в основном она пользовалась компьютерной клавиатурой, так что почерк стал еще хуже. Когда сама Надежда смотрела на собственные записи, ей невольно вспоминался рассказ Конан Дойла «Пляшущие человечки» – ее буквы клонились в разные стороны и заваливались, как неловкие танцоры.

Муж, Сан Саныч, человек вообще удивительно аккуратный, и писал довольно красиво, с изящным наклоном, буквы выстраивались в ровные ряды, как солдаты на параде. Но все равно ему было далеко до этого почерка!

В черной тетради каждая буква была настоящим произведением искусства – с идеальным наклоном, с красивыми завитушками и утолщениями в нужных местах. Причем, как это всегда бывает у подлинного произведения искусства, в этих буквах не было нарочитой ученической старательности, чувствовалось, что человек писал легко, свободно и естественно.

Итак, в первый момент Надежда обратила внимание на этот удивительный почерк. Но уже в следующую секунду она поняла, что записи сделаны по старой, дореволюционной орфографии – с ятями и прочими незнакомыми буквами, сильно затрудняющими чтение.

Это было очень странно, потому что бумага не казалась старой, она совершенно не пожелтела, и чернила не выцвели. Правда, в двух местах на странице виднелись жирные пятна – должно быть, от сальной свечи, при которой писал тот давно умерший человек.

– Умели же делать хорошие канцелярские принадлежности в девятнадцатом веке! – завистливо проговорила Надежда Николаевна и начала читать.

«Октября двадцать четвертого дня года одна тысяча восемьсот двенадцатого от Рождества Христова его высокопревосходительство генерал Андрей Иванович Фигнер поручил мне, поручику Неклюдову, секретную операцию: попытаться проникнуть в ставку Наполеона и убить злодея, посягнувшего на наше Отечество. В помощь мне он дал подпоручика Новосильцева, двух унтер-офицеров – Савостьянова и Кружкова, а также трех солдат, среди которых мой денщик Афанасий Костромин.

С Божией помощью мы отправились из расположения полка к западу, в направлении села Троицкого…»

Надежда оторвалась от рукописи.

Ну, допустим, все это очень интересно, но какое отношение эта старинная тетрадь имеет к писателю Кондратьеву? Умер он или жив, но он поручил своей помощнице получить эту тетрадь и передать ее некоей Алевтине Сергеевне Неклюдовой… кстати, фамилия у нее та же, что у автора этих записок, – так что он наверняка был ее далеким предком. Ей будет интересно прочесть воспоминания своего прапрапрадедушки, но почему Кондратьев придавал такое значение судьбе этой коленкоровой тетради?

Надежда перевернула еще несколько страниц.

Здесь почерк был уже не таким аккуратным, строчки кренились, как корабль в качку, буквы наползали друг на друга. Кое-где бумага была прожжена. Видимо, эти строки были написаны в самых неподходящих условиях – на колене, возле походного костра…

«…Третий день мы скрытно двигаемся неподалеку от штаба наполеоновской армии, выжидая удобный момент, чтобы проникнуть через охранение. Провиант у нас кончился, а найти что-то съестное в окрестностях практически невозможно, поскольку все крестьяне обобраны фуражирами Наполеона, а что не отняли фуражиры – то спрятано или уничтожено. Солдаты наши держатся хорошо, но поведение Новосильцева кажется мне странным и подозрительным. Иногда он заводит разговоры, недостойные русского офицера…»

Кот решил забыть прежние обиды, подошел к Надежде и принялся с урчанием тереться об ее ноги – мол, ты случайно не забыла, что мне положено полноценное трехразовое питание?

– Да, с тобой, пожалуй, забудешь! – пробормотала Надежда, закрывая тетрадь и поднимаясь из-за стола. – Вообще-то тебя давно пора посадить на диету, а то скоро ты не сможешь догнать самую ленивую мышь!

Кот посмотрел на нее выразительно: мол, еще неизвестно, кому из нас нужнее диета!

– Ах, вот ты как? – обиделась Надежда. – Ну, тогда тебе придется подождать. Сначала я позвоню этой Неклюдовой, а потом уже займусь тобой…

Она придвинула телефон и набрала номер.

Ответили ей почти сразу. Голос был простуженный и недовольный.

– Это Алевтина Сергеевна? – осведомилась Надежда. – Меня зовут Надежда Николаевна. Я должна вам кое-что передать… когда мы могли бы встретиться?

– У меня нет привычки встречаться с незнакомыми людьми! – сухо ответила Неклюдова. – Кроме того, у меня нет времени, и к тому же я нездорова и не выхожу из дому.

– Ну, я могу сама к вам заехать, – проговорила Надежда, медленно закипая. Она уже была не рада, что решила выполнить поручение Кондратьева.

– Заехать?! – вскрикнула собеседница, как будто Надежда предложила ей выступить в цирковом номере с дикими зверями. – Я никогда не пускаю в дом незнакомых людей!

– Ах, вот как! – процедила Надежда. – Ну, как хотите… – и она прочитала с выражением:

«Октября двадцать четвертого дня года одна тысяча восемьсот двенадцатого от Рождества Христова его высокопревосходительство генерал Андрей Иванович Фигнер поручил мне, поручику Неклюдову…»

– Что?! – взволнованно воскликнула ее собеседница. – Откуда у вас этот текст?

– Ну, вы же не встречаетесь с незнакомыми людьми! – мстительно проговорила Надежда. – К тому же вы нездоровы… До свидания, Алевтина Сергеевна. Точнее, прощайте!

– Постойте! – взмолилась женщина. – Не вешайте трубку! Ну, пожалуйста! Я же не знала… я готова с вами встретиться где угодно, в любое удобное для вас время!

– То-то! – Надежда усмехнулась одними губами. – Ну, ладно, так и быть, я сама к вам заеду. Вы ведь и правда болеете, я слышу по голосу. Говорите адрес!

Неклюдова продиктовала ей адрес – в хорошем старом районе, неподалеку от Таврического сада.

Но тут рядом с Надеждой снова образовался Бейсик. Он посмотрел на хозяйку очень выразительно: мол, куда это ты собралась, когда в доме столько неотложных дел, и самое главное – кот не окружен заботой и вниманием!

– Да, тут ты прав… – пробормотала Надежда. – Скоро Саша придет, а у меня обед не готов и даже мясо не поставлено в духовку…

– Что вы говорите? – переспросила в трубке Неклюдова.

– Нет, это не вам… только я сегодня к вам приехать не успею, у меня много дел.

– Ну, конечно… – в голосе Алевтины Сергеевны прозвучало разочарование.

– Но завтра я непременно у вас!

Повесив трубку, Надежда принялась за домашние дела, и время до прихода мужа пролетело незаметно.

Зато когда муж вошел в квартиру, он застыл на пороге, принюхиваясь, и с радостным удивлением проговорил:

– Надюша, чем это так вкусно пахнет?

– Свининой, запеченной с травами! – гордо сообщила ему Надежда Николаевна. – Мой руки, будем обедать!

После обеда сытый и разомлевший муж проговорил:

– Как хорошо, когда ты дома! В квартире уют, обед приготовлен… может, ну ее, эту работу, а?

Надежда встала в позу и хорошо поставленным театральным голосом проговорила:

– Ты эгоист, как все мужчины! Тебе лишь бы обед на столе да порядок в доме! А что жена деградирует как человек и специалист – это тебя совершенно не волнует!

– Нет, меня волнует… – растерянно пробормотал Сан Саныч, не ожидавший такой бурной реакции на свое невинное замечание. От неожиданности он забыл о главном правиле – ни с чем не соглашаться и не отвечать на провокационные заявления. В итоге он попал в самую элементарную ловушку.

– Ах, волнует? – язвительным голосом перебила его Надежда. – Значит, ты считаешь, что я действительно деградирую? Вот, оказывается, какого ты обо мне мнения!

– Нет, я совсем никакого мнения… – пробормотал Сан Саныч, окончательно растерявшись. – То есть не такого… то есть я о тебе самого лучшего мнения…

– Вот когда ты раскрыл свое истинное лицо! Вот когда ты показал свое настоящее отношение к жене!

Сан Саныч, в отличие от многих других мужчин, умел отличать настоящий скандал от искусно разыгранного. Он почувствовал, что Надежда просто изображает возмущение, и проговорил совершенно спокойным, примирительным тоном:

– Надя, а мы чай пить будем?

– Обязательно, – мигом успокоилась Надежда. – С зефиром. Но ты как хочешь, а завтра я снова поеду поговорить насчет работы.

На следующее утро, едва проводив мужа на работу, Надежда поехала к Таврическому саду.

Дом Неклюдовой числился по Таврической улице, однако вход в него был со двора, причем двор был не первый, а какой-то третий, так что Надежда с трудом нашла нужный подъезд.

Дверь была ржавая, но все же оснащена домофоном. Надежда нажала кнопку нужной квартиры и сразу же услышала простуженный голос Алевтины Сергеевны:

– Заходите, заходите! У меня четвертый этаж, правда, без лифта…

В этом Надежда Николаевна очень скоро убедилась.

Мало того что не было лифта, так еще лестница была такая крутая, что Надежда почувствовала себя альпинистом, совершающим трудное восхождение. К тому же эта лестница была очень узкая, так что когда на уровне третьего этажа Надежда встретилась с худущей трехцветной кошкой, которая шла вниз по своим неотложным кошачьим делам, они едва смогли разминуться.

Наконец Надежда добралась до четвертого этажа и остановилась, чтобы перевести дыхание. Однако она не успела сделать двух вдохов, как дверь квартиры распахнулась, и в проеме появилась крупная женщина в полосатом махровом халате. Красный нос и слезящиеся глаза говорили о том, что женщина простужена.

– Заходите же! – проговорила женщина, опасливо оглядываясь на соседние двери, и втащила Надежду в квартиру.

– У нас такие ужасные соседи… – бормотала она, отступая от двери. – Все время подслушивают, подглядывают, вынюхивают… им до всего есть дело! Ну, пойдемте же!

Войдя в квартиру, Надежда оказалась не в прихожей или холле, а на довольно просторной кухне – в одном углу стоял холодильник, в другом – современная электрическая плита с духовкой. Правда, тут же, за кокетливой пластиковой занавесочкой в крупных ромашках, скромно пристроилась чугунная ванна.

– Не обращайте внимания, у нас такая странная планировка… – говорила Неклюдова, ведя Надежду за руку по узкому коридору.

Она открыла высокую дверь и привела гостью в большую, хотя и несколько темную комнату. Вдоль высоченных стен стояли книжные стеллажи, в углу имелся антикварный письменный стол с компьютером. Компьютер был, судя по всему, не намного моложе стола.

Тут Надежда смогла разглядеть хозяйку квартиры и без труда узнала в ней плохо одетую женщину, которую видела на похоронах Кондратьева. Та еще все время шевелила губами, как будто молилась или разговаривала сама с собой.

– Присаживайтесь! – Алевтина Сергеевна придвинула Надежде старинное кресло с львиными лапами и резной спинкой, сама села на шаткий венский стул и в волнении сцепила руки:

– Ну, вы принесли?

– Принесла, – лаконично ответила Надежда, похлопав по пакету, который лежал у нее на коленях.

Прежде чем продолжить, она бросила взгляд на книги, ровными рядами заполнявшие ближний стеллаж: Надежда знала, что ничто так не помогает составить мнение о человеке, как его домашняя библиотека. Особенно ее отсутствие.

В этой библиотеке большинство книг было посвящено Отечественной войне 1812 года, истории Наполеона и всему, что связано с этой темой. Были здесь толстые исторические монографии, были сборники статей, мемуары участников войны, и русских, и французов, были и художественные произведения на ту же тему, от «Войны и мира» до «Рукописи, найденной в Сарагосе».

Имелись в большом количестве и книги на французском, названия которых Надежда не смогла прочитать, но догадалась, что они посвящены той же теме.

«Ну, ясно! – подумала она. – Эта Неклюдова – историк, и тетрадь в коленкоровом переплете нужна ей, чтобы написать очередную статью о войне с Наполеоном…»

– Дайте же, дайте же мне! – воскликнула Алевтина Сергеевна и потянулась к заветному пакету.

– Э, нет! – остановила ее Надежда. – Не все так просто! Если хотите получить рукопись – выслушайте мои условия…

– Вы хотите денег? – процедила Неклюдова. – Я отдам вам все, чем располагаю, но у меня их не так уж много…

– Нет, мне не нужны деньги! – отмахнулась Надежда. – Мне нужна информация! Как вы познакомились с Кондратьевым, как узнали, что у него есть эта рукопись, как договорились с ним… и почему эта рукопись так для вас важна?

Надежда хотела хоть что-то узнать о загадочном писателе, но больше всего ее интересовало, почему он придавал такое большое значение тому, чтобы старинная рукопись попала к Неклюдовой. Даже оставил это распоряжение в числе распоряжений о собственных похоронах.

– Почему для меня важна эта рукопись? – Алевтина Сергеевна уцепилась за последнюю фразу. – Да потому, что я хочу очистить имя своего предка от клеветы! Хочу смыть позорное пятно со всей своей семьи!

Надежда слушала ее с явным интересом, так что Алевтина Сергеевна приободрилась и приступила к рассказу.

– Фамилия наша старинная, по семейному преданию наш отдаленный предок Гавриил Иванович приехал в Россию из Литвы при великом князе Василии I Дмитриевиче. Гавриил Иванович получил прозвище Неклюд, что значит молчаливый, необщительный человек. От него и пошел дворянский род Неклюдовых.

Потомки Гавриила Неклюдова верно служили великим князьям московским, а потом и царям. В пятнадцатом веке воевода Федор Васильевич Неклюдов оборонял город Алексин от хана Золотой Орды Ахмата. Во время Смуты Роман Неклюдов прославился, обороняя от поляков город Пустомышль. После воцарения Романовых род Неклюдовых приходит в упадок, его представители больше не занимают видных постов, но упоминаются в летописях как судьи и дьяки, а большей частью применяют свои способности на военной службе.

Так продолжалось до девятнадцатого века, когда в пределы России вторгся Наполеон со своей Великой армией, как тогда говорили – «с двунадесятью языками». Мой предок Гавриил Неклюдов, названный так в честь основателя рода, служил тогда в чине поручика и хорошо показал себя в первые месяцы войны.

Армия Наполеона быстро двигалась в глубину России, еще немного – и она могла подойти к Москве. И тогда генерал Фигнер, будущий герой войны, задумал необычную и рискованную операцию. Он поручил моему прапрапрадеду с небольшим отрядом пробраться в расположение наполеоновских войск, проникнуть в штаб императора и убить его. Фигнер не сомневался, что с гибелью Наполеона наступление Великой армии прекратится и французы вместе со своими многочисленными союзниками покинут Россию.

Алевтина Сергеевна закашлялась. Надежда налила ей воды. Алевтина благодарно кивнула ей и продолжила:

– В помощь Неклюдову генерал дал подпоручика Новосильцева и несколько солдат и нижних чинов. Надо вам сказать, что оба молодых офицера были давно знакомы и даже дружили, хотя Новосильцев происходил из богатого и знатного рода.

В один из последних дней октября мой предок со своим небольшим отрядом покинул расположение русских войск и тайными лесными тропами двинулся навстречу французам. Один из солдат в отряде, денщик моего предка, был уроженцем тех мест и хорошо знал все пути и дороги. Однако, несмотря на это, отряд попал в засаду. Все были перебиты или попали в плен к французам, и к своим вернулся только Новосильцев, так что все дальнейшее известно только с его слов.

Новосильцев доложил Фигнеру, что поручик Неклюдов с первых дней похода не верил в успех предприятия, неоднократно говорил, что проникнуть в штаб Наполеона им не удастся, да и грешно поднимать руку на этого великого человека, который принесет в Россию свободу и просвещение. Патриотически настроенный Новосильцев пресекал такие разговоры, и вскоре Неклюдов их прекратил. Однако, как только впереди показались первые французские разъезды, Неклюдов тайно от Новосильцева послал к ним своего денщика Афанасия. Афанасий вскоре вернулся, и уже на следующий день отряд Неклюдова попал в засаду. Все солдаты, кроме Афанасия, были перебиты, Новосильцеву чудом удалось бежать, а Неклюдов с денщиком ушел к французам.

Фигнер не до конца поверил Новосильцеву, однако факт налицо: отряд пропал, не выполнив задания, командир его не вернулся. На имени поручика Неклюдова осталось темное пятно, которое так и не удалось смыть его потомкам.

– Из ваших слов я делаю вывод, что к тому времени Гавриил Неклюдов уже успел обзавестись семейством?

– Совершенно верно, – кивнула Алевтина. – За год до войны мой предок женился, и жена его была беременна. Надо вам сказать, что моя прапрапрабабушка Матильда Николаевна в молодости была редкая красавица, и ее руки добивались многие достойные претенденты, в том числе и Сергей Новосильцев, но она отдала свое сердце и руку моему предку, хотя он был небогат и не очень знатен.

Когда ей сообщили о том, что случилось с мужем, она была так потрясена, что преждевременно разрешилась от бремени, однако выжила, и ребенка тоже удалось спасти.

Подпоручик Новосильцев получил отпуск по состоянию здоровья, приехал к жене своего друга, упал перед ней на колени и стал умолять ее выйти за него замуж.

– Как вы можете предлагать мне такое? – возмущенно ответила та. – Как вы можете просить моей руки, коли я замужем?

– Но ваш муж пропал без вести, и он изменил государю и Отечеству, так что можно добиться расторжения брака! – уверял ее Новосильцев. – А я сделаю все, что в моих силах, дабы составить счастие вашей жизни! Я люблю вас одну и буду любить всегда!

– Не хочу и слушать вас! – перебила его Матильда Николаевна. – Вы сами не знаете, о чем просите!

Тогда Новосильцев от уговоров перешел к угрозам. Он говорил Матильде Николаевне, как трудно ей будет без мужа растить своего сына, ведь средства ее очень ограниченны.

– Самое же главное, – добавил он, – что жизнь вашу и вашего сына всегда будет преследовать дурная репутация мужа! На вас всегда будут смотреть косо и неприязненно, как на семью предателя!

– Муж мой – не предатель, – возражала Матильда Николаевна. – Он человек честный и достойный, он не мог совершить того, что ему приписывают, и я сохраню верность ему до конца своих дней.

Так она и поступила – жила одиноко, воспитывая своего единственного сына и лелея одну мечту – очистить имя мужа от клеветы, восстановить его репутацию.

Предсказание Новосильцева полностью сбылось. Из-за сомнительных обстоятельств исчезновения мужа ей не был назначен пенсион, маленькое имение почти не приносило дохода, и Матильда Николаевна едва сводила концы с концами. Прежние друзья и знакомые отвернулись от нее, как от зачумленной, – люди жестоки, и особенно они жестоки к слабым.

Сын ее из-за пятна на имени отца не пошел в военную службу, а занимался своим маленьким поместьем, чтобы как-то заработать на приличную жизнь. А еще он собирал документы и свидетельства о войне с Наполеоном, чтобы всеми возможными средствами восстановить истину и смыть позорное пятно со своего имени.

– Я смотрю, вы занимаетесь тем же самым! – проговорила Надежда Николаевна, кивнув на стеллажи, заставленные исторической литературой.

– Конечно! – пылко воскликнула Алевтина. – Разве я могу спокойно смотреть на то, как попирается историческая справедливость? Разве я могу спокойно смотреть, как имя моего предка уже двести лет смешивается с грязью, а имя предателя и интригана Новосильцева ставится в один ряд со славными именами героев Отечественной войны?

– А оно ставится? – осведомилась Надежда Николаевна.

– Еще как ставится! – Алевтина схватила со стола журнал «Военная история». – Видите, вот здесь статья о знаменитых партизанах, боровшихся с армией Наполеона? Так вот, в этой статье имя Новосильцева упоминается в одном ряду с именами Дениса Давыдова и капитана Сеславина, поручика фон Визина и полковника Кудашева…

Надежда Николаевна, которая из всех этих имен знала только Дениса Давыдова, с умным видом кивала.

– А все почему? – воскликнула Алевтина.

– Почему? – послушно переспросила Надежда.

– Потому! Вы видите фамилию автора?

– Беклемишев, – прочитала Надежда в недоумении.

– Вам все ясно? – в голосе Алевтины трагизм в равных долях смешался с горькой иронией.

– Вообще-то, не все, – честно призналась Надежда.

– Не все?! – удивленно переспросила Алевтина. – Но Беклемишевы еще сто лет назад породнились с Новосильцевыми! Так что автор этой статьи протаскивает своего предка в отечественную историю!

– А, тогда понятно!

– То-то! Так что я просто обязана восстановить справедливость!

– Да, но при чем тут Кондратьев? – спохватилась Надежда.

– А вот при чем, – Алевтина Сергеевна понизила голос и огляделась, как будто ее кто-то подслушивал. – Год назад я купила роман Кондратьева «Клад Наполеона». Вообще-то я не читаю бульварную литературу, – поспешно добавила Алевтина. – Но считаю своим долгом просматривать все, что касается наполеоновских войн…

«А я читаю всякую литературу, – подумала Надежда. – Лишь бы было интересно…»

– Вы меня не слушаете? – Алевтина неодобрительно взглянула на свою собеседницу.

– Слушаю, слушаю!

– Так вот, это оказался совершенно банальный приключенческий роман, какие-то поиски клада, якобы зарытого Наполеоном при отступлении из России, героические офицеры, любовная линия…

«Надо бы прочитать!» – с интересом подумала Надежда.

– Но вдруг, где-то в середине романа… – продолжала Алевтина, понизив голос. – В середине романа я нахожу эпизод, совершенно совпадающий с историей моего предка Гавриила Неклюдова. Конечно, имена героев изменены – генерал Фигнер превращен в Вагнера, Новосильцев – в Новодворова, Неклюдов – в Нелидова, но параллели вполне очевидны, а самое главное – совершенно точно передана канва событий. Генерал отправляет отряд под командой молодого поручика Нелидова с секретным поручением убить Наполеона. Вместе с Нелидовым отправляется его старый знакомый подпоручик Новодворов. Отряд подбирается довольно близко к наполеоновскому штабу. И вот тут – обратите внимание! – начинаются отклонения от официальной версии.

Алевтина сделала паузу, чтобы подчеркнуть важность дальнейшего.

– Выясняется, что Новодворов давно и безнадежно влюблен в жену своего друга и командира. И он решает, что наступил удобный момент, чтобы избавиться от мужа и заполучить его жену. Ночью, пока все в отряде спят, он покидает бивуак, пробирается к французским постам и выдает своих спутников. Затем он возвращается и наутро ведет отряд в ту сторону, где его уже ждет французская засада. Убедившись, что все его спутники убиты или взяты в плен, он возвращается в расположение русских войск и докладывает генералу Вагнеру, что командир отряда поручик Нелидов предал своих, завел отряд в западню, а сам перешел на сторону французов. При этом Новодворов разыгрывает душевные терзания, говорит, что не может поверить в предательство старого друга, а едва получив отпуск, бросается к жене Нелидова и просит ее руки… в общем, дальше все соответствует официальной версии. Единственное, что упустил из виду Новодворов, – не весь отряд был перебит французами, денщик Нелидова выжил, добрался до деревни и спрятался у одинокой крестьянки. Но он ничего не знал о клевете, замаравшей доброе имя поручика Нелидова, и в любом случае не смог бы оспорить слова офицера и дворянина…

– Да, это точно… – протянула Надежда, понимая, что Алевтина снова оседлала своего конька и ссадить ее с него будет невозможно. – И какие выводы вы из этого сделали?

– А какие бы вы сделали на моем месте? – воскликнула Алевтина, но не дала Надежде времени ответить. – Вывод единственный и очевидный: этот самый Кондратьев где-то раздобыл уникальные материалы, скорее всего, дневник моего предка!

При этих словах Алевтина хищно уставилась на пакет, который прижимала к себе Надежда.

– Вы уверены? – Надежда на всякий случай покрепче прижала к себе пакет.

– Ну, а как еще это можно объяснить? Откуда иначе он мог знать такие подробности этой истории?

– Ну, он мог это все выдумать…

– Вы не понимаете! – Алевтина прижала руки к плоской груди, в глазах ее горел маниакальный огонь. – Вы не можете понять! Никто не может! Я должна была встретиться с ним! Потому что в романе, – она потрясла книжкой, где на обложке был нарисован лихой гусар на вороном коне, – в романе все описано так четко и живо, что это не могло быть вымыслом, как мне сказал господин Кондратьев.

– И что же вы предприняли? – поспешно спросила Надежда, чувствуя, что разговор пошел по кругу.

Несомненно, ее собеседница была зациклена на одной идее, и, судя по внешнему виду, вряд ли могла сообщить Надежде что-то путное. Но для чего-то Кондратьев оставил ей этот дневник.

– Мне нужно было выяснить его адрес или хотя бы телефон, – заговорила Алевтина Сергеевна неожиданно спокойным голосом, – ясно, что в издательстве мне так просто ничего бы не сказали, поэтому я… Должна сказать, что сейчас я на пенсии, а раньше работала в районной налоговой инспекции.

– Я думала, вы историк, – удивилась Надежда.

– Нет, история войны восемьсот двенадцатого года – это мое… не хобби, не люблю этого слова, это мое самое важное дело в жизни.

– Понимаю… – поспешно вставила Надежда, заметив в глазах Алевтины все тот же маниакальный огонь.

– В общем, я выяснила телефон бухгалтерии издательства, это было довольно легко, далее, представившись секретарем Кондратьева, узнала, кто в бухгалтерии ведет его дела. Мне назвали имя – Светлана Борисовна, ее, на мою удачу, не было на месте. Я сказала, что мне только что звонили из налоговой инспекции, у них не хватает квартального отчета по единому социальному налогу и они по этому поводу рвут и мечут. Моя собеседница всполошилась и сказала, что все передаст Светлане Борисовне, как только она вернется из банка.

«Надо запомнить про этот налог, – подумала Надежда, – может пригодиться…»

– Следующий раз я позвонила в половине второго, – деловито продолжала Алевтина Сергеевна, – когда точно знала, что в бухгалтерии никого нет, кроме самого младшего помощника бухгалтера – какой-нибудь девчонки, которая ничего не соображает в документах, и вообще ей на все наплевать.

– Разве у них есть официальный обед? – усомнилась Надежда. – Теперь и в магазинах-то его нет…

– Все так делают, – усмехнулась Алевтина, – мне ли не знать. Бухгалтеры к часу уже есть хотят. И обедать ходят все вместе. Начальство тоже про это знает, а посторонним девчонка отвечает, что Светлана Борисовна, допустим, вышла и будет через двадцать минут.

«Гениально! – восхитилась Надежда. – А с виду эта Алевтина совсем чокнутая…»

– Ну, с девицей-то я говорила строго, – самодовольно усмехнулась Алевтина Сергеевна, – рявкнула, что я из налоговой, и что это такое, никак не добраться до Кондратьева. Секретарша отвечает уклончиво, отсылает в издательство, а он сам прячется. Будем, в общем, принимать меры. Девица испугалась и дала мне прямой номер Кондратьева.

– Как вам это удалось? – в голосе Надежды звучало искреннее восхищение.

Она вспомнила рассказ Лили Путовой, сколько усилий приложили журналисты и ничего не выяснили, а эта тетя, не потратив ни времени, ни денег, выяснила все что надо.

– О, главное – выбрать нужный тон! – зардевшись от похвалы, отвечала Алевтина Сергеевна. – Я заставила девчонку найти издательский договор Кондратьева и прочитать мне его, якобы у меня чего-то не сказано и вообще есть разночтения. И в самом конце, где указаны реквизиты сторон, был адрес и два номера телефона. – прямой и секретаря.

– Ну и как, поговорили вы с Кондратьевым?

– Поговорила, – Алевтина Сергеевна помрачнела, – да только ничего мне это не дало. Сначала он решил, что я – его поклонница, но я его разуверила, сказала, что звоню совсем по другому поводу. Вкратце упомянув историю своей семьи…

«И как у Кондратьева хватило терпения выслушать?» – удивилась Надежда.

– …Я спросила его, откуда он взял материалы для романа и нельзя ли мне с ними ознакомиться, потому что я должна обелить…

– Да-да, – встряла Надежда, незаметно посмотрев на часы, – про это вы уже говорили… И что он вам ответил?

– Ничего. Он прямо отчеканил, что официально заявляет, что его роман «Клад Наполеона» – это художественный вымысел, творческая фантазия, знаете, как пишут – все герои придуманы автором, любые совпадения случайны. Я просила его, просто умоляла, но он повесил трубку. А когда я позвонила на следующий день, мне сказали, что такой номер вообще не существует.

– Он его поменял… – понимающе кивнула Надежда. – Чтобы вы больше не звонили. А потом что было?

– А потом он умер! И я пошла на похороны. И высказала ему все, что думаю! Хоть о покойниках и не говорят плохо, но Кондрашов поступил со мной очень дурно!

– Кондратьев… – машинально поправила Надежда.

– Что? – Алевтина Сергеевна оторвала алчный взгляд от коленкоровой тетради. – Да нет, Кондрашов, это его настоящая фамилия, а Кондратьев – псевдоним.

– Что? – Надежда вскочила, с грохотом опрокинув стул. – Откуда вы знаете?

– Как – откуда? – Алевтина Сергеевна поджала губы. – Я же говорила, что девушка из бухгалтерии прочитала мне договор. Не весь, конечно, это заняло бы полдня, но первый абзац, который называется «преамбула». И там ясно сказано: «Издательство «Ладога» в лице генерального директора Сундукова О.Э., именуемое в дальнейшем Издательство, с одной стороны, и гражданин Российской Федерации Кондрашов Леонид Иванович (творческий псевдоним Алексей Кондратьев), именуемый в дальнейшем Автор, с другой стороны…»

Алевтина прервалась и проговорила:

– Вы что, не верите мне?

Надежда молчала, застыв посреди комнаты столбом.

Леня Кондрашов! Тот самый мальчик, с которым они когда-то давно жили на даче. И дружили, во всяком случае, тесно общались все лето. Вот это кто… совпадения быть не может.

Видя, что Надежда ослабила контроль, Алевтина Сергеевна выхватила у нее из рук вожделенную тетрадь.

– Это он… – шептала она, трясущимися руками перелистывая страницы, – это Гавриил Неклюдов, я узнаю этот почерк… В семье хранится его записка к жене. Но как дневник попал к Кондратьеву? Этого мы теперь никогда не узнаем…

– Почему же, – сказала Надежда, – теперь как раз узнаем…

Хозяйка ее не слышала, она вся углубилась в чтение вожделенного дневника.

Хотелось позвонить матери на предмет выяснения телефона Лени Кондрашова прямо сейчас, по мобильному телефону, но Надежда подавила свой спонтанный порыв. Мать начнет спрашивать, для чего ей нужен номер, придется долго ей объяснять, нет, нужно звонить из дома. Она позвонила Марии, в свою бывшую квартиру, но там никто не брал трубку. Спит, наверное, или в ванне моется, идти-то ей некуда, даже в магазин Надежда выходить сегодня не велела. Хотя… не сидеть же ей голодной, видно, выскочила на минутку в продовольственный на углу.

Дома все было спокойно, кот мирно спал на кухне возле батареи парового отопления, которая была – о, радость! – почти горячей. Надежда скорой рысью обежала квартиру, удостоверилась, что рыжий разбойник ничего не натворил – не сбросил на пол горшки с цветами, не изорвал занавески, и обои были не попорчены, и даже кожаный диван в гостиной не тронут.

Ну, допустим, о диване Надежда позаботилась, по ее настоянию муж приделал задвижку на дверь гостиной. Эту меру муж признал необходимой, после того как Надежда продемонстрировала ему кота, запросто открывающего дверь. Кот просто прыгал и повисал всем весом на ручке. Сан Саныч привычно поразился уму и сообразительности своего питомца, но задвижку все же привинтил.

Обойдя всю квартиру и убедившись, что сегодня Бейсик просто соскучился по теплу, оттого и спит спокойно, Надежда с внутренним трепетом приступила к телефону.

Мать оказалась дома, и это было первой удачей. Обычно она днем посещала магазины и различные мероприятия или ходила в парке – не гуляла, а именно ходила – с палками и очень быстро.

– Ты не торопишься? – робко начала Надежда.

– Нет, – мрачно ответила мать, – спектакль отменили. Хорошо хоть догадалась позвонить заранее, не тащилась в такую даль.

– Какой спектакль? – начала светскую беседу Надежда.

– Ни за что не поверю, что тебе интересно! – фыркнула мать.

«Верно, – подумала Надежда, – все же мама меня отлично знает».

– Мы с тобой уже выяснили, что у нас разные вкусы! – мать явно была сегодня не в лучшем настроении. – Так что если ты просто так звонишь, то у меня сериал начинается! О здоровье можешь не спрашивать, у меня все в порядке, спасибо зарядке!

– Ладно, тогда быстренько найди мне телефон тети Шуры Кондрашовой и можешь смотреть свою слезливую мелодраму.

Про мелодраму Надежда добавила нарочно, чтобы мать не стала задавать вопросов, за каким бесом понадобилась Надежде Александра Михайловна, если они с Надеждой не виделись без малого лет сорок. И точно, мать тут же возмутилась:

– Ты прекрасно знаешь, что я не смотрю мелодрамы! Это детективный сериал с элементами триллера! Записывай быстро телефон и не морочь мне голову!

– Все учтено и схвачено! – сказала довольная Надежда проснувшемуся коту.

Тот сладко зевнул и повернулся на другой бок, а Надежда тут же набрала телефонный номер Александры Михайловны Кондрашовой.

Какое-то время из трубки доносились длинные гудки, и она уже хотела повесить трубку, но тут гудки наконец прервались и послышался запыхавшийся старческий голос:

– Это ты, Сима? Я же говорила тебе, не звони сюда!

– Это не Сима! – проговорила Надежда как можно отчетливее. – А это – Александра Михайловна?

В трубке закашлялись, потом тот же голос подозрительно спросил:

– А кто ее спрашивает?

– Это Надежда, дочь ее подруги.

– Какой-такой подруги? – допытывалась трубка.

– Татьяны Васильевны, – честно призналась Надежда, – Так это вы – Александра Михайловна?

– Нет, это Олимпиада Самсоновна, соседка ее!

– А где Александра Михайловна?

– Шурочка в санатории, – сообщила наконец соседка. – Ей путевку дали в сердечный санаторий, она и поехала. Вообще-то у нее сердце хорошее, ей бы надо в опорно-двигательный, но в сердечный тоже хорошо. Зачем же отказываться? Хороший санаторий, комнаты отдельные и процедуры. А я у нее цветы вытираю и пыль поливаю… то есть наоборот – пыль вытираю и цветы поливаю…

– А давно она в этот санаторий уехала? – спросила Надежда.

– Чуть больше недели, – ответила соседка. – Вот точно скажу: двенадцатого числа. Как раз квитанция пришла за коммунальные услуги, вот тут она лежит…

– Двенадцатого? – машинально повторила Надежда. – Это же как раз за день до смерти Кондратьева!

– Что ты делаешь? – воскликнула соседка. – Прекрати сейчас же! Прекрати, я кому говорю!

– Что прекратить? – испуганно проговорила Надежда.

– Да это я не вам, это я Васеньке…Васенька – это кот мой, он со мной сюда пришел, а теперь на занавесках висит…

– Как я вас понимаю! – вздохнула Надежда, вспомнив собственного кота. – А у вас ее телефон есть?

– Чей? – переспросила соседка.

– Ну, как чей? Александры Михайловны.

– Нет, Шурочкиного телефона у меня нету! А вы, собственно, почему интересуетесь? – В голосе соседки появились подозрительные нотки. – Имейте в виду: квартира на сигнализации! И вообще, она мобильный отключила, чтобы не мешали лечиться! И вернется она нескоро… Так что всего хорошего!

– И вам того же, – протянула Надежда, что-то подсказывало ей, что на вопрос, где находится санаторий и как туда добраться, ответа она не получит. А равно и сведений о местонахождении сына тети Шуры.

Услышав такие новости, Надежда почувствовала настоятельное желание стимулировать собственные мозги. Она заварила крепкий черный чай и против обыкновения положила в чашку два куска темного тростникового сахара.

– Никаких бутербродов! – строго сказала она проснувшемуся коту.

Тот явственно пожал плечами.

Надежда Николаевна достала из буфета лимонное печенье. Собственно, по виду и по вкусу это был самый настоящий песочный пирог. Но в магазине он отчего-то назывался печеньем, потому Надежда его и купила, ведь печенье бывает разное – сухие галеты или «Малютка», кто там будет уточнять.

Надежда Николаевна, как все женщины, боровшиеся с собственным весом, совершала самую распространенную ошибку: она пыталась обмануть саму себя. Ни к чему хорошему это не приводит, известно ведь, что булочка, съеденная тайно ночью под одеялом, все равно откладывается на животе и бедрах.

Печенье было нарезано неровными квадратами. Надежда честно выбрала самый маленький, всего-то величиной с ее ладонь, да еще и разрезала его на четыре части. Потом отхлебнула чаю и начала думать.

Теперь она точно знала, кем ей приходится Алексей Кондратьев, то есть на самом деле Леонид Кондрашов. Можно считать, что он ей приходится другом детства. Правда, они не встречались много лет, но тогда, летом, очень дружили.

Это было… страшно сказать, сколько лет назад, ей, Надежде, было тогда всего двенадцать. То есть это сейчас кажется, что мало, а тогда она считала себя почти взрослой. И требовала к себе соответствующего отношения, в первую очередь самостоятельности.

Они жили на даче с бабушкой, родители приезжали в отпуск.

Деревня называлась Подосиновкой не зря – прямо за околицей был лес, в котором росли исключительно сыроежки и подосиновики. Других грибов не было, зато эти встречались просто в ужасающем количестве. И красоты были подосиновики просто необыкновенной, Надежда до сих пор вспоминает, как вышли они с бабушкой на полянку, которая была вся красна от шляпок. Ни в каком кино такого не увидишь!

За белыми грибами нужно было идти далеко – через речку по мосту или переходя ее вброд. Мостик был самодельный – два бревна, сколоченных кое-как, и хлипкие перила из осиновых жердей. Каждую весну речка разливалась, и мост сносило, и следующим летом, как только начинались белые грибы, местные собирали деньги, и два пьяненьких мужичка сколачивали бревна снова.

Было в Подосиновке и озеро, в которое впадала речка, было болото, на котором летом росла голубика величиной с вишню, а осенью – клюква. Был большой малинник у дороги, говорили, что одна женщина встретила там медведя.

В общем, места в деревне были чудесные. Чего не скажешь о людях. Местные селяне все как на подбор оказались людьми на редкость неприятными. Нелюдимые молчаливые мужики, утром мрачные с похмелья, вечером злые от водки. Громкоголосые скандальные бабы, все поголовно во фланелевых халатах вызывающих оторопь цветов и в тренировочных штанах. Исключение составляла продавщица сельпо Вера, у нее халат был шелковый. Дачников в деревне не любили, хотя сдавали дачи охотно – все же солидный приработок.

Взрослым соответствовали и дети, и домашние животные. В каждом дворе было свое – либо злобная шавка, которая выбегала на дорогу и норовила укусить каждого, кто просто проходил мимо, либо здоровенная дворняга, привязанная так, чтобы не пропустить человека к двери. Дворнягу нарочно плохо кормили, чтобы она осатанела от голода и скуки. В другом дворе не было собаки, зато были гуси, которые отирались у калитки, чтобы шипеть и щипать редких посетителей. В некоторых дворах охрану несли бодливые козы.

Маленькие дети все время ныли и канючили, родители раздавали им щедрые подзатыльники, и тогда нытье переходило в оглушительный визгливый ор.

Что касается подростков, то они встретили своих ровесников из города очень враждебно.

Надя никак не могла понять, отчего на ее приветливое «здравствуй» девчонки презрительно фыркали и отворачивались, а мальчишки просто проходили мимо, как будто она была пустым местом. Секрет открыла ей хозяйская дочка Нинка.

– Да они боятся, что ты, городская, их мальчишек отбивать начнешь!

Нинке было девятнадцать лет, она училась в райцентре, домой приезжала только на выходные, делить с Надей ей было нечего.

– Не вздумай на танцы соваться, – предупредила она в первую же субботу, – точно физию попортят!

Надя, по молодости лет не слишком думавшая еще о танцах и мальчиках, очень удивилась, но на всякий случай приняла слова Нинки к сведению.

В Подосиновке был клуб – большое строение из досок, крашенное в жизнерадостный васильковый цвет. По субботам приезжал на газике рыжий веснушчатый парень, которого звали почему-то Грушей, и привозил кинокартину – далеко не новую.

Надеждина бабушка в кино не ходила – деревенские бабы уважали фильмы преимущественно индийские, а она их терпеть не могла. Однако посещала библиотеку. Библиотека в клубе оказалась на удивление приличная, было много книг на любой вкус и в хорошем состоянии, очевидно, от совершенной невостребованности. Надя в то лето прочитала «Трех мушкетеров» и «Королеву Марго», «Графа Монте-Кристо», «Айвенго» и «Копи царя Соломона». Библиотекой заведовала тетя Дуся, она же по совместительству убирала в клубе. Работала библиотека от случая к случаю, поскольку у тети Дуси было большое хозяйство – корова, теленок, овцы и куры.

Как-то Надя припозднилась, выбирая книги, а в клубе начались танцы. Из любопытства она поглядела в щелочку.

Девчонки стояли кучкой в одном углу, мальчишки в другом. Играл заезженный допотопный проигрыватель, пластинки были плохого качества, гибкие. Изредка какой-нибудь мальчик подходил к группе девчонок и приглашал одну. Девочка шла с ним, не улыбнувшись, не сказав ни слова, и на лице ее было написано недовольство. Они выходили на середину и начинали топтаться под музыку. Другие девчонки делали вид, что это их нисколько не касается.

Со стороны было ужасно смешно, потому что все девчонки были Надиными ровесницами. Все, кто повзрослее, ездили на танцы в райцентр, тут в клубе развлекалась мелкота.

Надежда очнулась от воспоминаний и увидела, что случайно съела уже два кусочка печенья. А ведь хотела остановиться на одном! Она убрала оставшуюся половинку в буфет и оглянулась на кота. Тот спал, прижавшись к батарее, всей мордой выражая блаженство.

Надежда налила себе еще чаю и снова задумалась. Кондрашовы приехали на дачу чуть позже, когда Надя уже начала испытывать дефицит общения. С бабушкой они ладили прекрасно, но хочется ведь и с себе подобными поговорить!

У дома, где они снимали дачу, было двое хозяев. Соответственно участок был разделен забором на две половины. И как-то Надя, сидя на лавочке в саду, увидела через забор мальчика, который смотрел на нее с интересом.

Интерес его относился к книжке, которую Надя читала, – братья Стругацкие «Понедельник начинается в субботу».

Они познакомились очень быстро, поболтали о книжках, Надя рассказала ему про библиотеку, про озеро и про лес с подосиновиками. Про местных мальчишек он успел узнать сам – утром столкнулся, выйдя прогуляться. Надя поняла, чем закончилась встреча, когда увидела проступающий синяк на скуле. Дело могло кончиться гораздо хуже, если бы не выскочила из ворот баба Катя – единственная, кажется, старуха в деревне, кто относился к дачникам по-человечески. Баба Катя исповедовала простую истину: коль приглашаешь человека в свой дом, то должно принять его по-хорошему и обеспечить минимальный если не комфорт, то хотя бы чистоту и безопасность. Увидев, что ее дачника бьют, она без колебаний схватила полено и бросилась на защиту. Слабые старушечьи руки не причинили мальчишкам особого вреда, однако они почему-то подумали, что Леня – бабкин племянник, и оставили его в покое. Леня отнесся к инциденту спокойно, а синяк скоро зажил. На деревенских он не обращал внимания до конца лета.

Надя была девочка общительная и серьезная, не кривляка и не ломака, также в том юном возрасте еще не обучилась кокетству.

Хотя и в более взрослом возрасте этим ценным умением не обладала. Они быстро подружились. Катались на велосипедах, искали землянику на лесных полянах, купались и даже плавали по речке на самодельном плоту. Через некоторое время у них появился еще один приятель – Коля Никандров. Этот мальчик находился в деревне на особенном положении. С одной стороны, он приехал не на дачу, а к бабушке и дедушке, которые жили в Подосиновке много лет и не собирались уезжать. С другой стороны, его мать уехала в город учиться сразу после школы, потом вышла замуж и в деревню не вернулась. Таким образом, Коля вроде бы был городской, но не дачник, а свой. С местными мальчишками, однако, он общался мало – уж больно грубы были и примитивны. Из общих интересов наличествовала только рыбалка. Рыбу местные ловили увлеченно – и на удочку, и на спиннинг, и на странную конструкцию, сплетенную из прутьев, которую называли почему-то «телевизор».

Леня Кондрашов рыбалкой не очень увлекался, Надя тем более, они читали книжки и обменивались потом впечатлениями. Зато Коля, как старожил, показывал им разные интересные места – развалины мельницы, старый дом возле нее, где жил когда-то одинокий человек со странностями, его называли изобретателем, потому что вечно возился с какими-то железками и лампочками. Еще как-то в лесу наткнулись они на маленькую избушку. Крыша прохудилась, и в окнах давно уже не было стекол, но сохранились на стенах остатки краски и красивые резные наличники. Надя была девочка с воображением, ей удалось без труда представить, какой хорошенький был домик раньше, просто домик-пряник!

За избушкой пролегал глубокий овраг, заросший папоротником и кустами черемухи.

То лето омрачено было одним неприятным событием. У хозяев пропал котенок – рыженький, с белыми лапками. Надя все лето уговаривала маму взять котенка в город, и мама согласилась. И вот он потерялся. Надя бегала по деревне и спрашивала, кто-то сказал, что видел котенка у мельницы, возможно, он забрался в старый дом, там в прошлом году одна кошка окотилась.

Надя побежала туда, долго звала котенка, ей показалось, что в доме кто-то жалобно мяукает, она полезла наверх и свалилась с лестницы. Ничего себе не сломала, но сильно ушибла руку, да еще ободрала коленки. Леня видел, как она шла к мельнице, и побежал за ней. Успел как раз к шапочному разбору, когда она валялась в лопухах и ревела от боли. Бабушка ужасно испугалась столбняка и вообще всяческих осложнений и усадила Надю дома с книжками, так что последнюю неделю мальчишки развлекались без нее. Котенка так и не нашли.

Зимой они с Леней не общались, хотя мама с тетей Шурой изредка перезванивались. На следующее лето Надю отправили на две смены в пионерский лагерь, и на дачу она попала только в августе, с родителями. Кондрашовы в Подосиновку не приехали, у них изменились обстоятельства, так что Леню Надя с тех пор так и не видела.

С Колей без Лени было совсем неинтересно, тем более что он повзрослел, говорил уже ломающимся голосом и стал каким-то нервным. Объяснила все баба Катя, у которой теперь были другие дачники, но к Наде она относилась по-прежнему неплохо. Оказалось, в эту зиму Колины родители развелись. Отец ушел из семьи, да еще как-то плохо, не по-людски, со скандалом. Мама Коли до того на него обиделась, что перевела Колю на свою фамилию, и он не возражал, видно, принял ее сторону. Теперь он был не Никандровым, а Петуховым, и строго следил, чтобы никто не путал, один раз даже подрался с местным мальчишкой. Впрочем, всем было все равно, никто его не дразнил.

Август выдался дождливый, и Надя с большой радостью уехала из Подосиновки, когда лето подошло к концу.

Мария думала, что после такого тяжелого и нервного дня она мгновенно заснет, но не тут-то было: ей было то жарко, то холодно, чужой диван казался чересчур жестким, а когда она все же начала засыпать, за окном взвыла чья-то автомобильная сигнализация. Мария вскочила, плотно закрыла окно, выпила воды и снова легла.

Наконец перед глазами поплыли какие-то туманные картины, и она провалилась в сон.

Но и этот сон не принес ей покоя.

Марии снилось, что она от кого-то убегает. У нее за спиной раздаются приближающиеся шаги, странные, неровные, словно спотыкающиеся шаги, внушающие непонятный мистический страх. Мария вскакивает в первый попавшийся автобус, пересаживается на трамвай, потом спускается в метро, пытается затеряться в толпе, но шаги за спиной не затихают, наоборот, они становятся все ближе и ближе. Наконец она оборачивается и видит, что за ней следует человек, лицо которого закрыто высоко поднятым воротником. Человек этот прихрамывает на левую ногу, потому так странно звучат его шаги.

Мария понимает, что больше не может бежать и прятаться, это ей все равно не поможет, она идет навстречу своему преследователю, пытается заглянуть в его лицо…

И тут она проснулась.

За окном занимался рассвет, простыня под ней сбилась в комок.

Мария долго лежала, пытаясь унять колотившееся сердце. Было ужасно противно лежать на влажной от пота простыне. Может быть, она заболела? Да нет, это просто плохой сон. Да, в последнее время ей только такие и снятся.

Чтобы не заснуть и не окунуться опять в тот же самый кошмар, она стала вспоминать свою жизнь с Сундуковым. Зачем? Вот уж что лучше поскорее забыть.

«То был кошмар во сне, а этот будет наяву», – усмехнулась она.

Но воспоминания лезли в голову сами.

Как он ей нравился, когда они познакомились! Большой, уверенный в себе мужчина. Твердо знает, чего хочет. Он рассказывал ей об этом долго и в подробностях: как организует свое издательство, как сделает его самым крупным в городе и станет конкурировать даже с Москвой. Ей так импонировала его увлеченность делом, он был уверен, что все у него получится. Она никогда раньше не встречала таких людей, он был полная противоположность ее мужу.

Что уж Сундуков тогда нашел в ней, до сих пор непонятно. Хотя, кажется, он был ей всерьез увлечен, раз предложил выйти за него. Вот она, Маша, действительно его полюбила – за твердость, за размах, за то, что у него есть цель в жизни. Она согласилась, не долго думая, – хотелось уехать в большой город, заняться настоящим большим делом, хотелось своего дома и детей. Ей очень хотелось детей.

Но не получалось. С детьми не получалось, как она ни старалась. Минул год, потом другой, она много работала в издательстве, к врачам ходила от случая к случаю, а они говорили, что нужно пройти серьезное обследование и мужа к этому подключить. А он был так занят и все отмахивался: потом, потом, время у нас еще есть, тебе и тридцати нету… Но она для себя решила после тридцати заняться этим вопросом серьезно, если надо – она и работу бросит. Но к тридцати годам Сундуков преподнёс ей подарочек.

Эту Мальвину, нового дизайнера, она мало знала – видела, что девица эффектная и немного вульгарная, но мужчины клубились вокруг нее роем. У Марии в коллективе не было близких подруг, она держалась сдержанно, другие тоже – все-таки она жена владельца издательства, стало быть, и сама в некотором роде хозяйка. Поэтому никто не удосужился ввести ее в курс дела, все знали о связи этой Мальвины с Сундуковым, знали и молчали. Мария их не винит, она бы тоже молчала. Самой надо было соображать. Хотя что бы это дало?

Теперь она твердо знает, что Мальвина нарочно подстроила так, чтобы она их застала. Мария задержалась на работе, кто-то позвонил ей и просил зайти к Сундукову. Секретарши не было на месте, а в кабинете застала Мария полуголую Мальвину на коленях у своего мужа. И все пошло по накатанному: у нее потемнело в глазах, застучало в ушах, только не как обычно, а гораздо сильнее, и Мария грохнулась в обморок тут же, в кабинете. Очнулась она от того, что кто-то сильно лупил ее по щекам. Мальвины в кабинете не было, а был злой и красный Сундуков. Он что-то орал ей, слова доходили как сквозь вату. Она отдала бы его без боя этой стерве, если бы не дело. Дело, которое они начинали вместе, дело, которое она считала своим, дело, в которое она вложила много сил и большую часть души. И вот теперь Сундуков вознамерился все это отнять у нее. За что? Она ничего не сделала ему плохого, она помогала ему во всем и старалась быть хорошей женой.

Через несколько дней, придя в себя, она сказала ему, что будет бороться. Тогда он просто выбросил ее из издательства. Новый мордоворот-охранник едва не спустил ее с лестницы. Господи, до чего ей было плохо!

Кажется, потом она заболела. И никого не было рядом. Мама далеко, да и не стала бы она ее утешать, они давно уже отдалились друг от друга. Подруг у нее не было. Она голодала и подумывала о самоубийстве, когда ее нашел Кондратьев. И дал ей работу и веру в то, что жизнь ее рано или поздно наладится.

И что теперь? Теперь у нее нет ни денег, ни одежды и даже той однокомнатной конуры, куда впихнул ее Сундуков, тоже нет. Она не может там появиться, ее караулят неизвестные бандиты. Во что же втравил ее Кондратьев?

Мария заметила, что наступило утро. Она встала, умылась холодной водой, выпила горячего чая.

В чужой, незнакомой квартире она чувствовала себя как дикий зверь в клетке.

После того как она провела несколько бесконечных дней в плену у похитителей в загородном доме, у нее развилось что-то вроде клаустрофобии, ей было невыносимо находиться в замкнутом помещении, ей не хватало воздуха, а запястья начинали болеть, как будто на них снова были застегнуты наручники. Хотелось выйти, пройтись по улице, увидеть живые человеческие лица, услышать голоса…

Однако умом Мария понимала, что выходить из квартиры смертельно опасно. Вчера они с Надеждой отделались от похитителей – но те могут снова выйти на след Марии…

Чтобы отвлечься от тяжелых мыслей, а заодно узнать новости, она включила телевизор.

Попала она на какой-то городской канал, по которому шли новости спорта. Это мало ее интересовало, она хотела уже переключить канал, но вдруг ее внимание привлекли какие-то слова.

– В нашем городе проходят соревнования по плаванию среди студентов высших учебных заведений, – вещала крепенькая румяная телеведущая, явно бывшая лыжница или конькобежка. – Сегодня очередной этап соревнований начался в бассейне Радиотехнического института…

На экране появились голубые дорожки бассейна, по которым стремительно неслись пловцы. Потом оператор взял более крупный план, показав просторное помещение бассейна, над которым нависал голубой купол.

И тут Мария вспомнила, что не так давно была в этом бассейне по поручению Кондратьева.

Это было одно из тех странных поручений, когда она должна была пойти «туда, не знаю куда, и принести то, не знаю что». Кондратьев посылал ее то в соседний продовольственный магазин, то в почтовое отделение на другом конце города, то в мастерскую ремонта обуви, а один раз точно так же она должна была отнести посылку в этот самый бассейн и положить ее в шкафчик для одежды. Вход в бассейн был только по пропуску, и Кондратьев вручил ей пропуск, на котором была фотография молодой женщины, отдаленно похожей на Марию.

Но не это сейчас так ее взволновало.

Мария вдруг отчетливо вспомнила, как, выходя из бассейна, увидела довольно странную сцену.

Возле двери с надписью «Посторонним вход воспрещен» разговаривали двое – сутулый мужчина средних лет и довольно молодая женщина.

Что же показалось Марии странным? Мужчина был неказистый, довольно бедно одетый, но он явно отчитывал женщину, устраивал ей выговор, а та выслушивала его с виноватым и униженным видом, как выслушивают нагоняй от начальника…

Тогда Мария подумала только: какая связь может быть между этими двумя людьми? Но сейчас та сцена отчетливо встала перед ее глазами – и она вспомнила лицо женщины из бассейна.

Эти мелкие, неприятные черты лица, заостренный нос, маленькие злые глаза… это была Лидия, та самая женщина, которая похитила Марию и держала взаперти в деревенском доме!

Вот почему лицо Лидии все время казалось ей удивительно знакомым!

Мария видела ее в институтском бассейне – но та встреча затерялась глубоко в ее памяти и всплыла только сейчас, когда Мария случайно увидела бассейн.

Кто же тогда тот пожилой мужчина, который распекал Лидию? Отец? Нет, они нисколько не похожи, да к тому же разве будет женщина вроде Лидии покорно выслушивать нагоняй от отца! Нет, это что-то совсем другое…

И еще… еще она вспомнила, что тот мужчина, закончив разговор с Лидией, развернулся и пошел прочь.

Пошел, чуть заметно прихрамывая на левую ногу.

Как тот человек, которого Мария видела во сне.

Внезапно Мария решила съездить в бассейн и еще раз увидеть того человека. Будь что будет, но она не может сидеть взаперти и ждать неизвестно чего!

Но тут она вспомнила, что Надежда Николаевна строго-настрого запретила ей выходить из дома.

Мария набрала номер Надежды, но мобильный телефон не отвечал, видимо, Надежда его отключила.

Мария заметалась по квартире, остановилась перед зеркалом в прихожей и уставилась на свое отражение.

– Что я делаю? – проговорила она вслух. – С таким трудом сбежала от похитителей, отделалась от слежки и теперь сама собираюсь лезть прямо в волчью пасть?

– Но я не могу сидеть сложа руки и ждать у моря погоды! – ответило ей отражение. – Тот человек в бассейне… все нити сходятся к нему! Как говорила Надежда Николаевна? Нужно перехватить инициативу! Белые начинают и выигрывают! А почему выигрывают? Потому что начинают, а не теряют время!

– Но они знают меня в лицо…

– А вот это действительно серьезно! Значит, чтобы тебя не узнали, нужно изменить внешность…

– Боже мой… – пробормотала Мария, отходя от зеркала. – До чего я дошла… разговариваю сама с собой! Это уже шизофрения… но в одном мое «второе я» право – если уж лезть к волку в пасть, нужно предварительно сменить образ!

Она открыла платяной шкаф, в котором висели вещи Надеждиной дочери Алены. Надежда Николаевна перед уходом разрешила ей брать в этом шкафу все что угодно. К счастью, размер у них с Аленой был одинаковый.

– Жалко выбрасывать, – смущенно призналась Надежда, – Алена когда приезжает, иногда надевает, чтобы мужу продемонстрировать, что она не полнеет нисколько.

Мария нашла узкие черные джинсы, черный свитер грубой ручной вязки с высоким воротником и потертую кожаную куртку с косой застежкой. Сунув руку в карман этой куртки, Мария нащупала какой-то картонный прямоугольник.

Она извлекла его на свет божий и с удивлением увидела, что это пропуск в бассейн Радиотехнического института, выписанный на имя студентки четвертого курса Лебедевой Алены.

Ну да, кажется, дочка Надежды Николаевны училась в этом институте…

Фотография на пропуске была маленькая и довольно нечеткая, так что Мария вполне могла сойти за девушку на снимке. Особенно если не слишком приглядываться.

– Ну, значит, это судьба! – проговорила Мария вполголоса, пораженная своей столь своевременной находкой. – Теперь вопрос, ехать или не ехать в бассейн, отпадает! Ехать, однозначно ехать!

Правда, пропуск был просроченный, но Мария достаточно ловко подправила дату.

На верхней полке шкафа ей попалась черная кепка с большим козырьком, под которую удалось убрать длинные волосы, и замшевая косметичка с набором косметики. Придирчиво осмотрев себя в зеркале (на этот раз отражение скромно помалкивало), Мария подвела веки черным карандашом, густо накрасила ресницы и намазала губы темной помадой.

Теперь на нее из зеркала смотрела совершенно незнакомая отвязная девица со склонностью к панк-року. Во всяком случае, она ничуть не была похожа на прежнюю Марию, скромную, положительную и законопослушную, так что шансы, что ее узнают, стремились к нулю. Кроме того, у этой новой Марии явно имелись авантюрные наклонности, и опасная поездка в логово похитителей была вполне в ее духе.

На всякий случай, просто для очистки совести, она еще раз набрала номер Надежды Николаевны, но мобильный телефон по-прежнему не отвечал.

Тогда Мария лихо заломила кепку и покинула квартиру.

На скамейке возле подъезда все те же бдительные пенсионерки оживленно обсуждали моральный облик и финансовые возможности соседей. При виде Марии они изумленно замолчали, одна из них испуганно перекрестилась. Мария весело взглянула на них, помахала рукой и зашагала к остановке.

В новом облике она чувствовала себя совершенно другим человеком – она стала свободнее, моложе, раскованнее, избавилась от большинства своих комплексов.

Через полчаса Мария подъехала к зданию бассейна, поднялась по широким мраморным ступеням. На вахте сидела мрачная тетка с родимым пятном во всю щеку. Мария показала ей пропуск, на всякий случай закрыв пальцем исправленную дату. Тетка мельком взглянула на пропуск и проговорила:

– Что же ты опаздываешь? Ваши давно уже пришли, нормы сдают!

– Ой, ой, меня на зачете задержали! – всполошилась Мария и припустила вперед.

Пройдя по короткому коридору, она свернула налево и оказалась в помещении кафе. Она хотела было пройти через него, но вдруг остановилась, словно налетела на невидимую стену: в нескольких шагах от нее стоял рыхлый неопрятный мужчина лет сорока, в котором она узнала своего бывшего мужа Олега Сундукова.

Сундуков был одет в дорогой итальянский спортивный костюм, который подчеркивал его жировые отложения и вообще сидел на нем, как седло на корове симментальской породы. Он разговаривал с длинноногой гламурной блондинкой, в которой Мария с некоторым напряжением узнала ту самую дизайнершу Мальвину, к которой ушел ее муж.

Правда, Мальвина за время, прошедшее с их последней встречи, заметно изменилась. Над ее внешностью поработали дорогостоящие пластические хирурги и косметологи, она обзавелась пухлыми силиконовыми губами, бюстом пятого или даже шестого размера и хорошеньким аккуратным носиком (прежний ее нос был довольно длинный, так что злые языки в издательстве говорили, что она – не Мальвина, а плод любви Мальвины и Буратино). В целом жена Сундукова стала похожа на тот портрет усредненной кинозвезды, который считают своим идеалом женщины небольшого ума и приличного достатка.

Мария жутко испугалась, что бывший муж и его новая жена увидят ее в таком неподобающем наряде. Она попятилась, в панике завертела головой и юркнула в оказавшуюся рядом огромную коробку из-под холодильника. В следующий момент она сообразила, что ни Сундуков, ни Мальвина ни за что не узнали бы ее в образе отвязной студентки, но покидать убежище было уже поздно, и она осталась в коробке, хотя в ней было пыльно и душно.

Зато в коробке была дырка, через которую Мария могла хорошо видеть и слышать бывшего мужа и его гламурную спутницу.

– Мальвиночка, – говорил Сундуков, переступая с ноги на ногу и шумно отдуваясь. – Ну, может, выпьем кофейку?

– Рано! – оборвала его жена. – Ты еще не отработал свои калории! Еще сорок минут позанимаешься – тогда разрешу!

– Ну, может, уже хватит на сегодня? – канючил Сундуков. – Я уже на двух тренажерах позанимался…

– Позанимался! – передразнила его Мальвина. – Видела я, как ты занимался! Это не занятия, а халтура! Пупсик, ты мне прямо скажи: ты хочешь быть современным человеком, достойным такой великолепной женщины, как я?

– Ну, хочу, хочу… – бубнил Сундуков.

– А если хочешь – ты должен прилагать усилия! Современный человек должен быть спортивным и подтянутым! В нем все должно быть прекрасно – и бицепсы, и трицепсы, и двуглавая мышца… А ты влез в этот костюм и думаешь, что уже все в порядке!

– Но я же все делаю, я даже оплатил личного тренера…

– Именно что оплатил! – фыркнула Мальвина. – Ты ему платишь, чтобы он к тебе не приставал!

Мария наблюдала за этой семейной сценой с необъяснимым злорадством.

Вдруг в заднем кармане у Сундукова пронзительно зазвонил мобильный телефон.

– Подожди, Мальвиночка… – Олег вытащил телефон, взглянул на дисплей, посерьезнел и поднес аппарат к уху. Немного послушал, что-то хрюкнул в ответ и повернулся к жене:

– Все, Мальвиночка, я должен уходить, это очень важный клиент!

– У тебя все время важные клиенты… – проворчала Мальвина, но Сундуков уже спешил к выходу.

Мария выждала еще полминуты и хотела покинуть свое убежище, как вдруг рядом с ее коробкой раздались шаги и начальственный голос проговорил:

– Варенцов, почему эта коробка стоит на пути эвакуации? Ты знаешь, что сейчас придет пожарный инспектор? Ты понимаешь, что у нас будут неприятности?

– Так точно, Артур Эрнестович! – ответил второй голос, робкий и нерешительный.

– А ты знаешь, у кого конкретно будут неприятности? Конкретно у тебя, Варенцов! Так что, если ты хочешь остаться в нашем дружном коллективе и по-прежнему получать свою зарплату, через одну минуту этой коробки не должно здесь быть!

– И куда же ее деть?

– Куда хочешь, хоть к себе в кабинет! Хоть в кафе! Только чтобы через минуту коробки не было на путях эвакуации!

Раздались удаляющиеся шаги начальника, а обруганный Варенцов приободрился и пробормотал:

– Ага, к себе в кабинет! Размечтался! У меня кабинет не для того предназначен, чтобы в нем пустую тару складировать!

После этого он громким командным голосом распорядился:

– Сидоров! Косолапов! Убрать эту коробку из коридора!

– А куда, Михал Михалыч? – осведомился кто-то из вышеперечисленных.

– Куда хотите! Хоть к себе в подсобку! Хоть в кафе! Только чтобы через минуту ее тут не было!

Раздались удаляющиеся шаги Варенцова, и кто-то из двоих работяг ухватился за коробку:

– Степаныч, бери за тот край, потащили!

– А куда? В подсобку, что ли?

– Ага, прямо! Что, нам больше делать нечего? У нас в подсобке и без того тесно! Подсобка, она не для того предназначена, чтобы в ней всякий хлам складывать. Мы с тобой там культурно отдыхаем. Михалыч сказал в кафе – значит, в кафе! А и тяжелая же эта коробка…

Коробку вместе с Марией перекантовали через порог и поставили в углу кафе, неподалеку от столика.

Работяги удалились, и Мария собралась было выбраться наружу – но тут рядом с коробкой снова раздались шаги. Девушка опасливо глянула в дырку и увидела, что за соседний столик села Мальвина Сундукова, а напротив нее рослый мужчина.

Этот мужчина сидел спиной к Марии, но в его фигуре было что-то удивительно знакомое. А когда он повернулся, чтобы окликнуть официантку, Мария невольно вздрогнула: она узнала Павла, того самого человека, который вместе с Лидией похитил ее и держал в плену в деревенском доме…

«Хорошие же знакомые у новой жены Сундукова! – подумала Мария. – Впрочем, она и сама та еще штучка!»

Едва официантка приняла заказ и отошла от стола, Мальвина погладила Павла по руке, заглянула ему в глаза и робко проговорила:

– Павлик, ну что же мне делать? Сил больше нет терпеть этого жирного борова!

– Нет сил – разведись! – фыркнул Павел. – Всего-то делов! Разведешься, оттяпаешь у него половину денег… все жены богатых людей так делают, я по телику сколько раз видел!

– О чем ты говоришь! – вздохнула Мальвина. – Какие там деньги! Сундуков – настоящая акула! То есть акул… он прежнюю жену выгнал вообще чуть не голую! Однокомнатную квартирку ей сунул, и все! Денег ни копейки! У него все схвачено, такие адвокаты на него работают – еще я ему останусь должна! Особенно если развод по моей инициативе – это вообще глухой номер!

– Как же так? – удивленно переспросил Павел. – У тебя же ребенок! На ребенка всегда деньги дают!

Мальвина перегнулась через стол и понизила голос:

– Ты что, Павлик? Ты же знаешь мои обстоятельства! Про ребенка лучше вообще не заикаться! Это ведь такое дело – если до суда дойдет, мне мало не покажется!

– Вообще-то да… – протянул Павел. – Тогда, может, его… того? – он выразительно щелкнул пальцами.

– Ты что? – Мальвина побледнела и перешла на шепот. – Ты меня пугаешь! Ты же знаешь, что в таких случаях жена – первая на подозрении! Особенно учитывая наши обстоятельства… нет, Павлик, ты как знаешь, а я на зону не хочу! На зоне, говорят, не то что косметолога и массажиста – парикмахера, и то нету!

– Ну, тогда терпи!

– Сил нет! – вздохнула Мальвина. – Как увижу этого жирного борова – прямо тошнит меня! Таблетки приходится принимать, которые от морской болезни, чтобы не вывернуло в самый неподходящий момент!

– Ну, не знаю тогда, чего тебе надо!

– Как не знаешь? Павлик, ты же говорил, что сам скоро разбогатеешь! Что будешь богаче Сундукова!

– Разбогатею, непременно разбогатею! – оживился Павел. – Я на такого человека сейчас рабо-таю, перед ним твой Сундуков – тьфу! Вот увидишь, царский фермуар тебе подарю!

– Чего? – Мальвина вытаращила круглые глаза. – Это еще что такое – фермуар?

– Это, Мальвинка, украшение такое, из бриллиантов и всяких других камней – круче не бывает! Так вот, я тебе подарю не простой, а царский! Который настоящая царица носила!

– Не новый, значит? – скривилась Мальвина. – Секонд хенд?

– Сама ты секонд хенд, тундра! Он, может, миллионов пятьдесят стоит зеленью!

– Правда? – Мальвина посветлела. – Ты меня не обманываешь?

– Нет, конечно! Только подождать надо. Тот человек, на которого я работаю, говорил, что уже совсем скоро. Он говорил, что уже очень близко подобрался…

– Подобрался к чему?

– К тому самому! К большим деньгам! К золоту и бриллиантам! К царскому фермуару!

«Вот это новость, – думала Мария, – то есть что этот Павел не сам по себе, а работает на кого-то, – это не новость. Но я-то им зачем? Думают, что я приведу их к большим деньгам, что были якобы у Кондратьева? Да не было у него ничего такого, я бы заметила. С другой стороны, этот Павел такой тупой, что слово «фермуар» не сам придумал, явно от понимающего человека слышал. Чудно все это!»

Павел взглянул на часы и заторопился:

– Все, Мальвинка, мне пора идти, меня шеф ждет!

Он встал и покинул кафе через дверь с надписью «Только для сотрудников спорткомплекса». Мальвина допила свой остывший кофе и тоже удалилась.

Мария выждала еще минуту и выскользнула из своего укрытия. При этом она наткнулась на официантку. Та удивленно вытаращилась на нее и проговорила:

– Эй, а ты что тут делаешь? Ты почему в коробке сидела? Ты вообще кто такая?

– А это я пути эвакуации проверяю, – ответила Мария. – В рамках пожарной инспекции!

Официантка охнула и села на первый попавшийся стул. Мария не стала дожидаться, пока она придет в себя, и юркнула в дверь, за которой скрылся Павел.

За этой дверью находился длинный полутемный коридор, едва освещенный пыльными лампами. Марии показалось, что в дальнем его конце мелькнула человеческая фигура, затем отчетливо хлопнула дверь. Она устремилась в том же направлении.

Дойдя до конца коридора, она остановилась в растерянности.

Никакой двери здесь не было, коридор заканчивался тупиком. На стене, в которую он упирался, висел выцветший плакат с надписью: «Методы первой помощи утопающим». На этом плакате мускулистый человек в плавках и резиновой шапочке вытаскивал из воды своего брата-близнеца, затем делал ему же искусственное дыхание.

– Странно, – пробормотала Мария, оглядываясь. – Но я видела здесь человека… кажется, это был Павел… а потом дверь хлопнула… и где же эта дверь?

Она провела рукой по стене, на которой висел плакат. Откуда-то потянуло сквозняком, нижний край плаката приподнялся, и под ним Мария увидела утопленную в стену дверную ручку… ага, вот, значит, куда скрылся Павел!

Вдруг у нее за спиной раздался негромкий приветливый голос:

– Дочка, а ты что здесь делаешь? Тут же это… только для своих, для сотрудников!

Мария вздрогнула от неожиданности и обернулась.

Рядом с ней стоял немолодой мужчина с выцветшими голубыми глазами и редкими волосиками, ровно разложенными по розовой лысине. Он приветливо улыбался.

– А я… я, дяденька, заблудилась! – сообщила Мария, улыбнувшись в ответ. – Наши сегодня нормы сдают по плаванию, а я опоздала, пошла наших искать, да не туда свернула и вот заблудилась… наши уже, наверное, нормы сдают, а я тут…

Она опасливо покосилась на стену. Плакат опустился, закрыв ручку потайной двери.

– Нормы, говоришь? – мужчина улыбнулся еще шире, так что щеки затрещали. – Нормы сегодня сдают, это точно. Так что ты, дочка, возвращайся назад по этому коридору, а потом через голубую дверь, и попадешь в раздевалку, а там уже и бассейн…

– Спасибо, дяденька! – поблагодарила Мария и пошла в указанном направлении.

По дороге она сообразила, что избранная ей просительная интонация и робкая нерешительная улыбка совершенно не подходят отвязной студентке в кожаной куртке-косухе, но этот милый дядечка, кажется, не заметил несоответствия.

Пройдя метров двадцать по коридору, Мария поравнялась с голубой дверью, про которую говорил приветливый дядечка. Она хотела было пройти мимо, но на всякий случай оглянулась.

Дядька стоял на прежнем месте и внимательно смотрел ей вслед.

Теперь он не показался ей таким приветливым. Взгляд его был пристальным и недобрым. И тут, глядя на него издалека, Мария вспомнила, что именно этого мужчину она видела, когда по поручению Кондратьева приезжала в этот бассейн. Это он отчитывал тогда Лидию.

Чтобы не вызывать лишних подозрений, Мария толкнула голубую дверь и вошла в раздевалку.

И буквально нос к носу столкнулась с Лидией.

– Извините, я, кажется, не туда попала… – Мария попятилась, хотела снова выйти в коридор, но Лидия опередила ее, захлопнула дверь и встала перед ней, сверля Марию своими маленькими злыми глазами.

– Не туда попа-ала? – протянула она и вдруг молниеносным движением сорвала с Марии кепку. Волосы рассыпались по плечам девушки.

– Вот кто к нам пожаловал! – усмехнулась Лидия. – Думала, я тебя не узнаю? Это ты мужиков можешь обмануть макияжем и одеждой, а женщина смотрит в корень! Надо же, мы тебя по всему городу ищем, а ты сама пришла!

И тут с Марией произошла удивительная метаморфоза. Прежде при всяком столкновении с агрессией она опускала руки, бледнела и отступала, теперь же лицо ее запылало, кулаки сжались, а в душе вспыхнул гнев.

– Лучше уйди с моей дороги! – процедила она, сохраняя внешнее спокойствие.

– А то – что? – насмешливо отозвалась Лидия, прищурив и без того маленькие глазки. – А то ты позовешь на помощь? Зови сколько хочешь, тебя здесь никто не услышит!

– Нет, я никого не собираюсь звать, я с тобой сама разберусь, – вполголоса ответила Мария и неожиданно бросилась на свою мучительницу.

– Это тебе за то, что держала меня, как собаку на привязи! – выкрикнула она и с размаху ударила Лидию в левый глаз. – А это – за то, что пичкала какой-то дрянью, от которой я ничего не соображала! – и она добавила еще один удар, в живот.

Лидия потеряла равновесие, отлетела от двери и упала на пол. Мария, воспользовавшись этим, схватила ручку двери, дернула на себя…

Дверь не поддалась, Лидия каким-то образом успела ее запереть. Мария еще раз дернула изо всех сил, потом потянула щеколду замка и вдруг почувствовала сильный удар по ноге, покачнулась и упала. Лидия села на нее верхом и принялась бить маленькими твердыми кулаками.

Мария закрыла лицо локтями, потом резко вывернулась, перекатилась в сторону и изо всех сил ударила ногой.

Видимо, она попала Лидии в живот, потому что та охнула от боли и отползла в сторону. Мария вскочила, бросилась к двери…

И тут же ее обхватили поперек туловища сильные мужские руки.

– Что здесь происходит? – услышала она голос Павла. – С кем это ты дерешься?

– Ты посмотри, кто к нам пришел, – ответила Лидия, поднимаясь. – Узнаешь?

Мария с неизъяснимым злорадством увидела, что левый глаз злодейки заплыл и на скуле красовалась огромная ссадина.

– Ух ты! – воскликнул Павел. – Сама пришла!

Лидия подошла к Марии и замахнулась. Павел перехватил ее руку и примирительно проговорил:

– Подожди! Шеф будет недоволен!

– Шеф, шеф… – проворчала Лидия и бросила взгляд в зеркало на стене. – Ты посмотри, что эта зараза сделала с моим лицом! Я уже не рада, что послушала тебя и ввязалась в эту историю!

– Ну, Лидуся, потерпи еще немного! Ты помнишь, что я тебе обещал?

– Что он тебе наобещал? – подала голос Мария.

– Заткнись! – Лидия снова замахнулась. – Тебя это не касается!

– Не царский ли фермуар?

– Что? – глаза Лидии вспыхнули. – А ты откуда знаешь про фермуар?

– От верблюда! – бросила ей в лицо Мария. – Он этот фермуар не одной тебе обещает!

– А кому еще? – протянула Лидия, закусив губу.

– Мальвине! Знаешь такую?

– Ах, Мальвинке? – Лидия метнулась к Павлу. – Ты, козел, говорил, что у тебя с ней все кончено!

– Лидуся, что ты ее слушаешь? – Павел выпустил Марию и пытался закрыть лицо. Лидия прыгала вокруг него, как собака вокруг медведя, стараясь вцепиться в глаза.

Мария не стала ждать, чем закончится эта сцена, бросилась к двери, открыла замок…

И столкнулась с тем самым приветливым дядечкой, который показал ей дорогу.

– Ты куда это, дочка? – проговорил дядечка, встав у нее на пути.

– Нормы сдавать по плаванию! – машинально выпалила Мария, пытаясь протиснуться к двери.

– Нормы? – переспросил тот. – Все нормы, которые надо, ты уже сдала, так что торопиться тебе некуда!

С этими словами он ткнул ее двумя пальцами в солнечное сплетение. Мария задохнулась, в глазах у нее потемнело. Она едва не упала, но странный дядечка подхватил ее под локти и усадил на скамью. Потом он повернулся к Павлу и Лидии и жестко прикрикнул на них:

– Что вы здесь устроили? Чуть опять ее не упустили! Ничего вам нельзя поручить!

– Извините, шеф… – пробормотал Павел, отдуваясь. – Это все она…

– Это все он! – прошипела Лидия, сверкая глазами.

– Хватит валить друг на друга! – оборвал их шеф. – В конце концов, она здесь, это главное. И мне придется самому сделать то, что я поручал вам…

Он сел рядом с Марией на скамью и тихим, миролюбивым голосом проговорил:

– Так как же все-таки – он это был или не он?

– О чем это вы? – Мария испуганно взглянула на своего соседа – и задохнулась, словно он снова ударил ее в живот. Его прозрачные, блекло-голубые глаза проникли прямо ей в душу. Ей показалось, что он запустил в ее голову свои руки и перебирает ее мысли и чувства с брезгливым интересом, как старьевщик перебирает чужое барахло. Марии стало страшно и противно.

– Он это был или не он? – повторил мужчина.

– Не он! – выкрикнула Мария с ненавистью и раздражением. – Не он! Совершенно незнакомый человек! Довольны?

– Я так и думал! – мужчина усмехнулся и отвел глаза.

И сразу Марии стало легче, чужое присутствие в ее душе прекратилось, ее словно выпустили на свободу.

– Я так и думал, – повторил мужчина, поднимаясь.

– Что теперь с ней делать? – спросил Павел.

– С ней? – шеф взглянул на Марию, как на пустое место. – Она мне больше не нужна. Она больше ничего не знает.

– Значит, ее нужно… – Павел сделал выразительный жест – ребром ладони по горлу.

Лидия оживилась, ее здоровый глаз загорелся мстительным огнем, губы скривились в подобие улыбки.

– Можно я? – проговорила она, заглядывая в глаза шефу.

– Нет! – поморщился тот. – На теле не должно быть никаких увечий! И вообще – чтобы без крови! Я здесь работаю, значит, здесь не должно быть крови!

– Задушить?

– Нет, нет! В этом случае остаются заметные следы, начнут разбираться, мне это совсем не нужно.

– Тогда как же?

– Ну что за детский сад! Ничего сами не можете придумать! Это же бассейн, здесь полно воды – утопите ее! Вот дезинфекционная камера – идеальное место!

Он, чуть прихрамывая, направился к двери, но прежде чем выйти, остановился, взглянул на своих подручных:

– Ну, хоть это-то вы сможете сделать сами? Не облажаетесь на этот раз?

– Конечно, шеф! – заверил его Павел. – Можете не беспокоиться! Все будет аккуратно, как в аптеке!

Едва дверь захлопнулась за шефом, Павел рывком поднял Марию на ноги, подвел ее к другой двери, в дальнем конце раздевалки, выволок в коридор. Этот коридор явно был служебный, в нем не было дверей, и освещен он был едва тлеющими галогенными лампами.

Павел тащил Марию по коридору, Лидия поспевала следом.

Наконец они остановились перед низкой металлической дверью. Дверь была овальная, с уплотнителем по всему краю, как корабельная переборка. И замок на ней был необычный – небольшой штурвал, как на банковском сейфе. Павел открутил штурвал, распахнул дверь. За ней оказалась квадратная комната без окон, все стены которой были покрыты гладкой голубой эмалью. Дверь находилась под самым потолком, вниз вела узкая металлическая лесенка.

– Спускайся! – приказал Павел.

– И не подумаю! – процедила в ответ Мария.

– Спустишься! – взвизгнула у нее за спиной Лидия и пнула Марию в спину.

Мария едва успела вцепиться в поручни и повисла на руках. Пока она искала ногами опору, дверь за ее спиной захлопнулась, послышался скрип запираемого замка.

Мария развернулась на лестнице, замолотила по двери кулаками – но это было совершенно бесполезно: дверь очень толстая, никто ее не услышит, даже если случайно и зайдет в тот безлюдный коридор.

Стоять на узкой лестнице было больно и неудобно. Она спустилась вниз, села на пол и задумалась над своим ужасным положением.

И ведь сама во всем виновата! Надежда Николаевна велела ей не выходить из квартиры – а она не удержалась, отправилась в этот бассейн и попала прямо в волчье логово!

И что это за странная комната? Шеф сказал, чтобы ее отвели в дезинфекционную камеру…

Мария огляделась по сторонам.

Гладкие голубые стены, такой же пол, никаких окон, а на потолке – ровные ряды светильников, из которых горит малая часть. Что же здесь дезинфицируют и каким образом?

И словно в ответ на ее невысказанный вопрос в стене слева от нее раздался клокочущий шум, словно от огромного закипающего чайника, и вдруг из круглого отверстия, на которое она не обратила внимания, хлынула вода.

Мария вскочила на ноги.

Вода лилась мощным потоком, и уже через минуту она покрывала пол толстым слоем, так что Мария стояла в воде по щиколотку, в насквозь мокрых ботинках. Вода была теплая, но все равно ей стало противно, она вернулась к лестнице и поднялась на несколько ступенек. Стоять на лестнице было неудобно, но наверняка лучше, чем барахтаться в воде.

Но вода все прибывала и прибывала, так что приходилось подниматься по лестнице выше и выше.

Вдруг раздался новый звук – тихое ровное гудение, и камеру залил яркий бледно-голубой свет. Мария подняла голову и увидела, что все светильники на потолке вспыхнули.

Она поняла, что это – ультрафиолетовые светильники, которые дезинфицируют воду перед подачей в бассейн.

Вода все прибывала и прибывала. Мария поднималась по лестнице, и скоро она уже стояла на верхней ступеньке, рядом с запертой дверью. Она опять замолотила по ней кулаками, понимая всю бессмысленность этого занятия. Скоро она отбила кулаки, не добившись никакого результата.

Вода продолжала прибывать.

Теперь отступать было некуда. Мария была уже по колено в воде… по пояс… по грудь…

Вода прибывала.

Девушке пришлось встать на цыпочки, чтобы не захлебнуться.

Потом она оттолкнулась от лестницы и поплыла.

Вода все прибывала.

Между ее поверхностью и потолком камеры оставалось не больше полуметра. Мария барахталась, пытаясь удержаться на поверхности, а тяжелая намокшая одежда тянула ее ко дну.

Девушка понимала, что долго она не продержится – еще несколько минут, еще несколько судорожных движений, и силы оставят ее, она опустит руки и пойдет ко дну… тем более что вода все еще продолжала прибывать и между поверхностью и потолком оставалось уже двадцать – двадцать пять сантиметров.

Мария ухватилась за край одного из светильников. Так было легче удерживаться на поверхности, но металл был горячим, так что долго держаться за него она не сможет, да и все равно это всего лишь вопрос времени – минутой раньше или минутой позже, но она захлебнется и пойдет ко дну…

Надежда очнулась от воспоминаний детства и обнаружила, что в прострации выпила три чашки чая и съела все лимонное печенье. Этот факт ее рассердил, но сердиться в данном случае можно было только на себя, а это, как известно, занятие бесполезное. Так что Надежда решила оторваться от воспоминаний и перейти непосредственно к действиям.

Придя к выводу, что единственный человек, который может помочь ей, – это Коля Петухов, Надежда Николаевна прикинула, как его отыскать.

Для начала она обратилась с запросом к поисковой системе.

Однако в Петербурге нашлось не меньше тридцати тысяч Петуховых, из которых восемьсот двадцать четыре носили имя Николай. Нужно было как-то ограничить круг поисков.

Немного подумав, Надежда вспомнила, что Коля Петухов был одного с ней года рождения (в те далекие времена Надя еще не скрывала свой возраст и охотно обсуждала его со сверстниками).

Уточнив таким образом координаты запроса, она снова запустила программу поиска.

На этот раз ей выдали список из сорока двух Николаев Петуховых подходящего года рождения.

Надежда Николаевна тяжело вздохнула: в конце концов, если не будет другого выхода, придется обзванивать всех по этому списку и, чувствуя себя клинической идиоткой, спрашивать, не бывал ли в детстве очередной Коля Петухов в деревне Подосиновка.

В конце концов, можно и так – но инженерная душа Надежды Николаевны противилась такому примитивному способу поиска. Ее инженерная душа стремилась к какому-то изящному, грамотному решению вопроса…

– Инженерная душа! – проговорила Надежда вслух, поскольку у нее в памяти вдруг мелькнуло смутное воспоминание.

Как-то раз у Евдокии Семеновны, которая сдавала им комнату, сломался телевизор. Она по этому поводу чрезвычайно расстроилась, но тут кто-то из соседок сообщил ей, что в деревню приехала мать Кольки Петухова.

– Она что хочешь починить может! Хоть телавизор, хоть этот… магнетофон! – уверенно заявила баба Катя и добавила где-то подслушанную красивую фразу: – Инженерная душа!

– Ничего она не инженер! – с достоинством возразила тетя Броня, которая всегда все знала. – Она этот… доцент.

Слово «доцент» тетя Броня произносила, разумеется, с ударением на первый слог.

Тем не менее Евдокия Семеновна зазвала к себе Колькину мать, и она действительно в два счета починила телевизор. А Коля потом ответил на Надин вопрос, что его мама преподает в Радиотехническом институте.

Кажется, кто-то потом говорил, что и Коля поступил в этот институт.

Впрочем, это неудивительно – мама наверняка помогла ему при поступлении. А если он закончил этот институт – то вполне вероятно, что там он и остался работать.

Это сразу значительно сужало круг поисков.

Надежда нашла список профессоров и доцентов института, но Николая Петухова среди них не было. Тогда она перешерстила общий список всех преподавателей всех факультетов, однако и там не нашла своего деревенского знакомого.

Она расстроилась и решила, что все-таки придется обзванивать всех Петуховых соответствующего года рождения, но напоследок проверила полный список всех сотрудников института, включая технический и вспомогательный персонал.

И тут, в этом списке, ей, наконец, попалась знакомая фамилия.

Н.Ф. Петухов работал завхозом институтского плавательного бассейна.

– Вот оно как! – проговорила Надежда. – Значит, Коля не унаследовал материнских способностей и «инженерной души», не стал преподавателем или научным работником, но все же пристроился при институте на непыльную хозяйственную должность!

Кот поднял голову и удивленно посмотрел на хозяйку: с кем это она разговаривает?

– Во всяком случае, не с тобой! – ответила Надежда на этот невысказанный вопрос. – И вообще, мне давно уже советовали заняться плаванием. И для здоровья полезно, и от лишних калорий поможет избавиться.

Она оделась поприличнее (как-никак, собиралась повидаться с давним знакомым, почти другом детства) и отправилась на Петроградскую сторону, где располагался Радиотехнический институт.

Здание бассейна, похожее на морскую раковину из стекла и бетона, размещалось чуть в стороне от учебных корпусов. Надежда поднялась по широким ступеням и оказалась перед вахтой. Здесь, за толстым стеклом, как рыба в аквариуме, сидела мрачная тетка с родимым пятном во всю щеку. Как раз в этот момент ее отчитывал невысокий человек с самодовольным начальственным видом, которому несколько не соответствовали розовые оттопыренные уши.

– Вы должны подходить к работе творчески, – говорил лопоухий. – Должны понимать, кто перед вами находится…

– Я сорок лет на вахте сижу! – огрызалась тетка. – Положено, чтобы пропуск предъявляли, а она не предъявила…

– Правила должны применяться гибко, то есть с разбором! – отчеканил лопоухий. – Вы должны были знать, что она – племянница Вахтанга Мерабовича! А для племянницы Вахтанга Мерабовича можно сделать исключение! Нужно творчески подходить к работе!

– Сорок лет без этого обходилась, а тут на тебе… – бубнила вахтерша.

– Времена меняются, и мы должны меняться вместе с ними! – отрезал лопоухий и удалился с важным видом.

Вахтерша проводила его неприязненным взглядом и, повернувшись к Надежде, рявкнула:

– Пропуск!

– Я к завхозу, к Николаю Федоровичу Петухову, – проговорила Надежда официальным тоном. – По поводу аренды.

– К Петухову? – переспросила вахтерша и сняла трубку местного телефона. Набрав четырехзначный номер, какое-то время послушала.

– Не отвечает Петухов! – проговорила она, кладя трубку на место. – Ладно, проходите, вон по тому коридору налево, потом на второй этаж и первая дверь…

Надежда прошла в указанном направлении, а вахтерша проговорила ей вслед:

– Надо же, сорок лет на вахте сижу, а теперь надо правила с разбором применять…

Надежда прошла по короткому коридору, поднялась по лестнице. На верхней площадке этой лестницы стояла гипсовая статуя, изображающая девушку-пловчиху в целомудренном закрытом купальнике и круглой шапочке. Рядом с гипсовой девахой была дверь, на которой красовалась лаконичная табличка «Завхоз».

Надежда подергала эту дверь, но дверь оказалась заперта. Надежда огляделась по сторонам и в это время услышала шаги поднимающихся по лестнице людей. Перегнувшись через перила, она увидела двух мужчин.

Один из них был примерно ее возраста, хотя выглядел неважно: одутловатый, с нездоровым цветом лица и редкими бесцветными волосиками, разложенными по розовой лысине. Только бледно-голубые, словно выцветшие глаза показались Надежде удивительно знакомыми. Да, такие же глаза были у Кольки Петухова… как, однако, безжалостно время обходится с людьми! Если бы Надежда не знала, кто перед ней, она ни за что не узнала бы Петухова!

Зато второго мужчину она узнала сразу.

Это был тот самый мордатый тип, которого она видела на похоронах Кондратьева. Тот самый, от которого она, Надежда, при помощи одного кота и трех английских бульдогов спасла Марию…

Попасться этому типу на глаза вовсе не входило в планы Надежды.

Она заметалась и юркнула в единственное укромное место – в нишу за спиной гипсовой пловчихи.

Мужчины поднялись по лестнице и остановились перед дверью.

– Проследи, чтобы в дезкамере все было тип-топ! – проговорил старший. – Чтобы никаких следов! И имей в виду, что через тридцать пять минут я отключу подачу воды и переведу на слив, иначе будет авария. А мне авария ни к чему, особенно сейчас…

– Николай Федорович, все будет в порядке! – заверил его мордатый. – Избавимся мы от этого трупа. Только у меня ключа нет…

Надежда побледнела, услышав о чьем-то трупе. Одновременно она отметила, что не ошиблась: лысый тип с голубыми глазами – действительно Николай Петухов.

– Ключ – вот он, – Петухов что-то передал своему подручному. – Но сперва посмотри через люк, ты помнишь, он в двести двадцать второй, убедись, что она утонула…

Мордатый кивнул и ушел. Петухов открыл дверь своего кабинета и скрылся за ней. Надежда помнила, что времени у нее в обрез, но спешить она тоже не могла. Она вытащила из сумочки пудреницу и поставила ее на плечо гипсовой пловчихи. С трудом разглядев себя в маленьком зеркальце, она накрасила губы поярче и завязала шарфик самым легкомысленным образом. Через пару минут она выскользнула из своего убежища и постучала в кабинет завхоза. Показалось ей или нет, что гипсовая пловчиха посмотрела на ее косметику с легкой завистью?

Не дождавшись ответа из кабинета, Надежда толкнула дверь и заглянула внутрь.

Завхоз сидел за столом, перебирая какие-то документы.

Надежда не сомневалась, что Петухов ее не узнает по прошествии стольких лет, однако на всякий случай сложила губки куриной гузкой и заговорила чужим высоким голосом:

– Здравствуйте, вы, наверное, Николай Федорович? Я ищу Николая Федоровича, так это, наверное, вы?

– Допустим, я, – Петухов поднял на нее глаза. – А вы, собственно, по какому поводу?

– Я по поводу аренды помещения, – щебетала Надежда. – Понимаете, мы хотим открыть салон красоты – ну, как полагается: парикмахерская, маникюр, массаж, СПА, коралловый пилинг, шоколадное обертывание и все такое… у нас очень обширные планы, и мастера хорошие подобрались… один, Вячеслав, о-очень известный мастер, победитель Новохоперского областного конкурса парикмахерского искусства, обладатель переходящего приза «Золотая расческа»…

– Ничего не понимаю! – попытался остановить ее Петухов. – Какая Новохоперская расческа? Какой шоколадный Вячеслав? И какое отношение это имеет ко мне?

– Шоколадный не Вячеслав, – возразила Надежда. – Шоколадное обертывание. А пилинг коралловый. А к вам это имеет самое прямое отношение. Мы хотим арендовать у вас в здании помещение под наш салон – парикмахерская, маникюр, СПА…

– Я уже слышал! – остановил ее Петухов. – Только я таких вопросов не решаю. Это вам нужно к руководству, а я – завхоз…

– Николай Федорович! – заворковала Надежда. – Мы-то с вами знаем, что руководство – это, конечно, руководство, но все реальные вопросы решаются на уровне среднего звена. Именно вы, как завхоз, можете мне подобрать помещение, которое подойдет для нашего салона. Парикмахерская, массаж, СПА, шоколадное обертывание… ну, вы уже слышали.

Она подошла ближе к столу и понизила голос:

– И вы можете не сомневаться, я знаю, как дела делаются, и сумею вас достойно отблагодарить.

Глаза Петухова забегали, и Надежда поспешно добавила:

– Вы не думайте, я не какая-нибудь, я не с улицы. Мне рекомендовал обратиться к вам лично Вахтанг Мерабович.

– Вахтанг Мерабович? – взгляд Петухова потеплел. – Ну, если Вахтанг Мерабович… А чем конкретно я могу вам помочь?

– Ну, для начала я хотела бы осмотреть ваши помещения и подобрать подходящее для салона. Парикмахерская, маникюр, массаж, коралловый пилинг…

– Да-да, я слышал! – Петухов замахал на Надежду руками, снял телефонную трубку и проговорил: – Анфиса, зайди!

После этого он снова взглянул на Надежду, наморщил лоб и проговорил:

– А как вас зовут? Мы с вами раньше не могли встречаться?

– Зовут меня Нинель Никодимовна, – быстро ответила Надежда, усиленно держа губы куриной гузкой. – И мы с вами не встречались, я бы вас непременно запомнила. Просто у меня такая внешность, что всем кажется, будто мы знакомы.

В это время дверь открылась и в дверях появилась женщина раннего пенсионного возраста в синем форменном халате. Петухов строго взглянул на нее и распорядился:

– Анфиса, покажи женщине помещения номер двести один, двести семь и двести двадцать четыре.

Петухов поднялся из-за стола, чтобы проводить Надежду до дверей.

– Удачи вам! – сказал он и похлопал ее по плечу.

Надежда вслед за Анфисой поспешно покинула кабинет завхоза.

Первым делом она взглянула на часы. Из тридцати пяти минут, о которых говорил Петухов, прошло уже восемнадцать, так что следовало поторопиться.

Они прошли по коридору второго этажа, Анфиса остановилась перед одной из дверей и сообщила:

– Ну, вот она, двести первая…

Надежда заглянула в пустую просторную комнату, повертела головой, изображая интерес, и вышла обратно.

– Посмотрели? – равнодушно осведомилась Анфиса.

– Посмотрела, – в тон ей ответила Надежда, и они двинулись дальше.

Таким же манером она ознакомилась с помещением номер двести семь. Они пошли дальше по коридору и вскоре оказались рядом с комнатой номер двести двадцать два. Из-за двери доносились какие-то странные звуки, как будто там дворник скребком счищал снег.

Надежда шагнула было к этой двери, но Анфиса остановила ее:

– Куда? Николай Федорович не велел! Вон ту велел показать, двести двадцать четвертую.

Она открыла перед Надеждой следующую дверь.

В первый момент Надежде показалось, что эта полутемная комната полна людей, как бухгалтерия в день зарплаты. Однако, приглядевшись, она поняла, что это не люди, а гипсовые статуи советских времен. Причем здесь были не рабочие и колхозницы, не доярки и комбайнеры, а гипсовые студенты с портфелями под мышкой, гипсовые конструкторы с циркулями и транспортирами, гипсовые ученые с микроскопами и какими-то загадочными приборами. Один из них держал в руках модель атома, сооруженную из проволоки и того же гипса. Кроме этих гипсовых представителей технической интеллигенции, в комнате присутствовали такие же спортсмены – пловцы, бегуны, метатели молота и других неудобных предметов.

– Господи, что это такое? – спросила Надежда свою невозмутимую спутницу.

– Ну как же! Раньше всюду такие статуи стояли, и в институте нашем тоже. А теперь они никому не нужны, вот их со всей территории института сюда стащили.

– Одна пловчиха возле лестницы осталась!

– Ну да, это Николай Федорович попросил, ему нравится. Ну что – все поглядели? – Анфиса взглянула на часы, давая понять, что время у нее не казенное.

– А вы идите, я сама тут еще немного похожу… – проговорила Надежда.

– Не велено! – строго возразила Анфиса, и тут в кармане ее халата зазвонил мобильный телефон.

Она схватила его, поднесла к уху и заметно побледнела.

– Сопли? – воскликнула она трагическим голосом. – Кашель? Температура? Сейчас заберу! Еду! Еду!

Спрятав телефон, она бросилась прочь по коридору, на ходу снимая халат, и через плечо крикнула Надежде:

– Внучка заболела, нужно из садика забирать!

– Дело святое… – пробормотала Надежда.

Она понимала, что нехорошо радоваться чужому несчастью, особенно такому, но Анфиса развязала ей руки. Тем более что из тридцати пяти минут прошли уже двадцать четыре.

Надежда покинула сборище гипсовых интеллигентов, вышла в коридор и подкралась к двери с номером двести двадцать два.

Из-за нее по-прежнему доносились какие-то скребущие звуки.

Надежда осторожно приоткрыла дверь и заглянула в комнату.

В отличие от тех помещений, которые показывала ей Анфиса, эта комната имела какое-то техническое назначение. Возле дальней стены стоял металлический короб, на нем был укреплен штурвал наподобие корабельного, и этот-то штурвал со страшным скрежетом крутил мордатый подручный Николая Петухова.

Штурвал прокручивался тяжело, Павел снял пиджак, шея его лоснилась от пота. Из-за скрежета он не услышал звука открывшейся двери и шагов Надежды Николаевны.

«Правильно тебя Петухов отчитывал! – подумала Надежда, тихонько пробираясь в комнату. – Неосторожно работаешь! Дверь за собой запирать нужно!»

Она оглядела комнату. Рядом с дверью стояла еще одна гипсовая статуя спортсмена, видимо, не все поместились в соседнем помещении.

Судя по плавкам и шапочке, это был пловец. Но неизвестный скульптор изобразил его не в момент заплыва, а в торжественный момент вручения спортивного приза, поскольку пловец держал в руках кубок.

По странной прихоти скульптора, кубок был не гипсовый, а настоящий, металлический. Надежда изо всех сил дернула его. Спортсмен не хотел отдавать свой трофей, но Надежда проявила настойчивость, и кубок оказался в ее руках.

Павел все еще крутил штурвал, и его работа, кажется, подходила к концу. Он еще раз повернул металлическое колесо, и железный люк начал медленно открываться…

И в этот самый момент подкравшаяся сзади Надежда изо всех сил ударила Павла кубком по голове.

Павел удивленно охнул и повалился на пол.

Надежда оттолкнула его ногой, открыла пошире металлический люк и заглянула внутрь.

У нее под ногами было круглое окошко из толстого пуленепробиваемого стекла, а изнутри к этому окну прижималось перекошенное ужасом женское лицо.

С трудом Надежда узнала Марию.

Лицо Марии едва поднималось над водой, и вода все прибывала. Надежда нашла защелку, которая закрывала снаружи стеклянное окно, потянула ее, распахнула окошко и протянула руку тонущей девушке. Мария схватилась за ее руку и выпрыгнула из воды, как дельфин. На полу вокруг нее растеклась огромная лужа.

– Это вы? – воскликнула Мария хрипло. – Как вовремя вы здесь оказались!

– Это ты? – одновременно проговорила Надежда. – А ты-то как здесь очутилась? Я ведь не велела тебе выходить из квартиры!

– Ну, я не послушалась… – пробормотала Мария. – И теперь очень жалею…

– Ладно, сейчас у нас нет времени на выяснения, кто прав и кто виноват. Нужно скорее отсюда уходить. А то вон тот тип сейчас очнется, а у него не самый приятный характер…

Только теперь Мария увидела лежащего на полу Павла.

– Ах он сволочь! – воскликнула она, и глаза ее засверкали. – Ну, мало тебе не покажется…

Она схватила Павла за плечи и с неожиданной силой подтащила его к открытому люку.

– Что ты собираешься делать? – ужаснулась Надежда.

– А на что это похоже? – девушка перевалила громилу через край люка, и он с громким плеском упал в воду.

– Но ты же не убийца! – воскликнула Надежда.

– А я его и не убила! Дерьмо не тонет! – и Мария показала на люк.

В воде Павел, который уже и так начал приходить в себя, окончательно очнулся и теперь барахтался, изо всех сил молотя по воде руками и ногами. На его грубом лице проступил не столько страх, сколько удивление и детская обида.

Уровень воды в дезинфекционной камере между тем начал понижаться. Надежда взглянула на часы – как раз прошли тридцать пять минут, о которых говорил Петухов.

– Пускай побудет немножко в моей шкуре! – мстительно проговорила Мария и захлопнула люк.

Надежда выглянула в коридор, потом оглянулась на Марию.

Та была бледна, ее била крупная дрожь.

– Ты ведь насквозь мокрая! – спохватилась Надежда Николаевна. – Нужно во что-то переодеться, а то заболеешь!

Надежда нашла душевую и отправила девушку под горячий душ – прогреться, а сама тем временем заглянула в тренажерный зал. Здесь она нашла целый шкаф с тренировочными костюмами разных размеров и на глазок подобрала один, подходящий для Марии.

Девушка переоделась в этот костюм и почувствовала себя намного лучше.

– Ну, теперь поедем домой, – постановила Надежда. – И надеюсь, что больше ты не будешь выходить из квартиры без спросу.

– И долго мне там сидеть? – осведомилась Мария.

– Пока все не утрясется! – строго ответила Надежда Николаевна. – Ты понимаешь, что я каким-то чудом сумела найти тебя в этой камере! Следующий раз чуда не произойдет!

Мария покаянно опустила голову: Надежда, безусловно, была права.

Они вышли на улицу, и Надежда хотела поймать машину – но тут зазвонил ее мобильный телефон.

Номер на дисплее был незнакомый. Надежда поднесла трубку к уху.

– Это Алевтина Неклюдова! – донесся из трубки знакомый голос. – Помните – вы мне принесли дневник моего предка!

– А, ну да… – протянула Надежда. – Конечно, Алевтина Сергеевна, я вас помню, только не могли бы вы перезвонить попозже… я сейчас не дома…

Однако Алевтина ее, похоже, не слушала.

– Я прочитала дневник от корки до корки, – продолжала она. – Но тут какая-то ерунда. В конце дневника между строчками вписан странный текст… я вам сейчас прочту…

– Алевтина, может быть, позже…

– Нет, вы послушайте! – перебила ее Алевтина. – Вот… «Дом, где змея испугала принцессу на горошине, здесь на острове. В нем живет доктор из Афганистана…»

– Что за чушь? – протянула Надежда.

– Вот именно, что это за чушь? – подхватила Алевтина. – Какая змея? Какая принцесса? Кто это мог написать на страницах уникального дневника? Как у кого-то поднялась рука?

– Понятия не имею…

И вдруг Надежда замерла, как будто увидела призрак.

Собственно, она и увидела призрак – призрак собственного детства.

Перед ее глазами встало далекое июньское утро, и она сама, двенадцатилетняя девочка, на крыльце деревенского дома выколачивает сенник. А через забор на нее пялится соседский мальчишка.

– Что это ты делаешь? – спросил он с веселым любопытством.

– Матрас неудобный, – пожаловалась Надя. – Не могла на нем спать, всю ночь ворочалась…

– Так ты – принцесса на горошине! – выпалил мальчишка и показал язык.

Надя хорошо помнила эту сказку и очень обиделась на мальчишку – он назвал ее принцессой не за красоту, а за изнеженность, хотя Надя вовсе не была неженкой…

Потом они познакомились и подружились с этим мальчиком – Леней Кондрашовым, но он время от времени называл ее принцессой на горошине. Только один на один, чтобы не так обидно.

А потом… потом был еще один день. Они компанией отправились в дальний лес за ягодами, но в лесу Надя и Леня отделились от остальных ребят и вышли на большую поляну, со всех сторон окруженную высоченными елями.

Посреди этой поляны стоял маленький, словно игрушечный, домик с провалившейся черепичной крышей и нарядными красными ставнями. Видно было, что в этом домике никто не живет: тропинка, которая вела к крыльцу, заросла густой травой, дверь покосилась…

– Пряничный домик! – вполголоса проговорил Леня. – Давай – наперегонки, кто быстрее!

Надя бросилась вперед раньше, чем он договорил, и первой добежала до домика. Но когда она уже хотела взбежать на крыльцо, увидела свернувшуюся на верхней ступеньке гадюку.

Змея грелась на солнышке, свернувшись кольцом. Услышав шаги, она подняла маленькую треугольную головку и уставилась на Надю холодным пристальным взглядом.

Надя покачнулась, ноги едва держали ее, и она чуть не упала.

Тут как раз подбежал Леня.

Увидев белую, как полотно, девочку, он посмотрел через ее плечо и довольно спокойно проговорил:

– А, змея… ну ничего, принцесса, она тебя не тронет… пойдем отсюда!

Он увел ее за руку. Надя едва переставляла ноги и еще целый час не могла прийти в себя.

А потом забыла этот случай – забыла прочно и надолго и вспомнила только сейчас, когда Алевтина Сергеевна прочитала ей текст странной записки.

«Дом, где змея испугала принцессу на горошине…»

Эти слова адресованы ей, именно ей! Это Кондратьев – то есть Кондрашов – написал эту записку на странице старинного дневника, надеясь, что она прочтет ее и поймет.

– Так вы не знаете, кто это мог написать? – допытывалась Алевтина.

– Понятия не имею! – повторила Надежда и выключила телефон.

– Кто это звонил? – спросила Мария, увидев странное выражение Надеждиного лица.

Надежда ничего не ответила. Она думала.

Что хотел ей сказать Леня Кондрашов?

«Дом, где змея испугала принцессу на горошине, здесь на острове…»

Тут рядом с ними остановилась машина – довольно приличный «Фольксваген».

– Куда едем? – осведомился водитель.

– На Васильевский остров, – ответила Надежда, устраиваясь на заднем сиденье.

– Как на Васильевский? – удивленно спросила Мария. – Вы ведь собирались ехать домой…

– Я передумала.

Надежда вспомнила одну очень важную вещь.

Ее давняя приятельница Милка жила в старом доме в дальнем конце Васильевского острова, неподалеку от реки Смоленки. И рядом с ее домом стоял небольшой старинный особнячок, который за окна с резными наличниками и яркими ставнями все старожилы называли Пряничным домиком.

Так, может, именно этот домик имел в виду Кондрашов в своей записке? Дом, где змея напугала принцессу на горошине, то есть ее, Надю, – это Пряничный домик, а расположен он «здесь, на острове».

Самый известный остров в нашем городе – Васильевский, значит, там и надо искать Пряничный домик…

Очень скоро «Фольксваген» остановился перед нарядным особняком с яркими ставнями.

Как ни странно, этот привлекательный домик не купил какой-нибудь банк, он был обычным жилым домом на один подъезд, но жильцы в нем подобрались ответственные и заботливые, дом был недавно отремонтирован и содержался в чистоте.

Как раз в это время к подъезду подошла моложавая бабушка с коляской. Она открыла замок подъезда электронным ключом и пыталась одной рукой вкатить коляску, другой рукой придерживая тугую дверь.

– Постойте, я вам помогу! – кинулась к ней Надежда.

Она придержала дверь и дождалась, пока женщина пройдет внутрь вместе с коляской. Та благодарно улыбнулась Надежде. Надежда в ответ тоже улыбнулась – ничто не обходится нам так дешево и не ценится так дорого, как вежливость. И ничто не приносит таких обильных плодов. Вот сейчас благодаря вежливости Надежда и Мария проникли в подъезд чужого дома…

Дама с коляской зашла в одну из квартир первого этажа, а Надежда снова задумалась.

Если она правильно поняла записку, которую оставил ей Кондратьев на странице старого дневника, – он хотел, чтобы она пришла именно в этот дом. Но что значили последние слова записки?

«В нем живет доктор из Афганистана…»

Может быть, в этом доме действительно живет какой-нибудь афганский врач. Или врач, который служил в Афганистане во время достопамятной Афганской войны.

Но, во-первых, как узнать информацию обо всех жителях этого дома?

На первом этаже располагались две квартиры, наверное, такая же планировка на втором и на третьем, так что всего в доме шесть квартир. Не обходить же все шесть, спрашивая про афганского доктора…

И есть еще во-вторых.

Весь текст записки составлен так, чтобы ее не понял никто, кроме Надежды. Значит, и афганский доктор – это не простое словосочетание, это какой-то код, который поймет только она…

– И долго мы будем стоять в чужом подъезде? – напомнила о себе Мария.

– Недолго! – Надежда Николаевна оглядела двери двух квартир.

В них не было ничего особенного – разве что старинные звонки с медной ручкой, около которой было написано в старой орфографии «Прошу повернуть». Она подумала и поднялась по лестнице на второй этаж.

Здесь тоже были две квартиры. Но, кроме старинного звонка, возле одной из дверей заботливые жильцы сохранили дореволюционную табличку:

«Адвокат А.И. Шульц».

Надежда пожала плечами: эта фамилия ничего ей не говорила.

Наконец, она поднялась на третий этаж.

На двери одной из квартир тоже сохранилась старинная табличка:

«Доктор медицины К.М. Ватсон».

И тут Надежда вспомнила: доктор Ватсон, друг и помощник великого сыщика Шерлока Холмса, прежде чем поселиться на Бэйкер-стрит, служил военным врачом именно в Афганистане!

И тем незабываемым летом они с Леней Кондрашовым обсуждали рассказы о Шерлоке Холмсе!

Вот он – доктор из Афганистана!

Надежда протянула руку и нажала на кнопку звонка.

Тотчас послышалось негромкое гудение. Надежда подняла голову и увидела над дверью маленькую камеру на поворотном устройстве. Круглый глазок камеры был направлен прямо на нее.

– Это я, Леня! – проговорила Надежда, глядя в камеру.

И тут же дверь квартиры распахнулась.

За дверью никого не было, но Надежда решительно вошла в прихожую. Мария последовала за ней, опасливо оглядываясь по сторонам, и проговорила вполголоса:

– Не нравится мне все это…

Надежда тоже чувствовала себя неуютно, но поворачивать было поздно, тем более что входная дверь квартиры захлопнулась за ними.

Надежда огляделась.

Прихожая, в которой они оказались, была просторная. Прямо против двери стоял круглый столик на резной ножке, на нем лежал овальный серебряный поднос. Надежда читала, что в старые времена на таких подносах гости оставляли свои визитные карточки. На этом подносе тоже лежала какая-то карточка. Надежда взяла ее в руку и прочитала единственное слово:

«Кухня».

– Кухня так кухня! – и она огляделась по сторонам, чтобы найти эту самую кухню. Впрочем, помогло ей не зрение, а обоняние: она нашла кухню по запаху молотого кофе.

Кухня была самая обыкновенная, довольно просторная и аккуратно обставленная. И здесь, как и вообще в квартире, не было ни души.

– Зачем мы сюда пришли? – растерянно проговорила Мария. – Что мы здесь делаем?

Надежда Николаевна ничего ей не ответила. Она один за другим открывала кухонные шкафчики из темного дерева.

– Да что вы ищете? – окликнула ее Мария.

– Да уж не кофе! – отмахнулась Надежда. – Ага, вот оно!

Открыв очередной шкафчик, она увидела на полке выстроенные в ряд керамические банки с пряностями: карри, розмарин, гвоздика, мускатный орех…

На каждой банке была какая-нибудь картинка: цветущий розовый куст, девочка в нарядном платье, повозка, запряженная парой лошадей.

На банке с мускатным орехом был нарисован аккуратный домик с черепичной крышей, яркими ставнями и резными наличниками. Пряничный домик из сказки.

Надежда достала эту банку с полки, открыла ее…

– Что там? – спросила Мария, заглядывая через ее плечо.

– Помнишь сказку про волшебный клубок, который вел Иванушку к Жар-птице? Или к саду с молодильными яблоками…

– Мне сейчас не до сказок!

– А зря! Вот он, волшебный клубок! – и Надежда с гордым видом вынула из банки GPS-навигатор. Прибор был включен и показывал направление на какую-то точку, расположенную неподалеку.

– И что нам теперь делать?

– Идти за клубком!

Надежда поставила пустую банку на место, закрыла шкафчик, и они вместе с Марией покинули квартиру.

Выйдя на улицу, Надежда медленно двинулась в направлении, куда указывал навигатор.

– Через сто метров поворот направо! – услышала она приятный женский голос.

– Понятно! – отозвалась Надежда.

Через сто метров был мост через Смоленку. За этим мостом виднелась ограда лютеранского кладбища.

– Через двадцать метров поворот налево! – сообщил навигатор, когда Надежда и Мария перешли реку.

Пройдя двадцать метров, женщины оказались перед проломом в кладбищенской ограде.

– Как-то мне неуютно! – вполголоса проговорила Мария и зябко поежилась. – Своими ногами идем на кладбище… лично я туда не тороплюсь…

– Раз уж сказали «А», надо говорить «Б»! – ответила Надежда и решительно шагнула в пролом. – Пойдем, пойдем, нужно же, наконец, узнать, что за всем этим скрывается!

Мария нехотя последовала за ней.

За кладбищенской оградой началась узкая тропинка. По сторонам от нее темнели осенние кусты, среди них тут и там виднелись старые надгробья.

– Федор Карлович Авелан… – прочитала Надежда надпись на серой каменной плите, – Василий Петрович Авенариус… надо же, это детский писатель, мне бабушка читала его книги…

– Это, конечно, очень интересно, – напряженным голосом проговорила Мария. – Но сейчас, по-моему, не самое подходящее время для экскурсии по кладбищу.

Действительно, уже начинало темнеть. На кладбище не было ни души. В ранних осенних сумерках старинные надгробные памятники выглядели мрачно и настороженно.

Надежда испуганно попятилась: ей показалось, что справа из кустов на нее кто-то смотрит, однако, приглядевшись, она поняла, что это – каменный ангел, склонившийся над одной из могил.

– Через двадцать метров поворот направо! – проговорил навигатор. В настороженной тишине пустынного кладбища этот голос прозвучал зловеще.

Через двадцать метров дорожка раздвоилась. Надежда повернула направо. Теперь они шли между двумя рядами внушительных каменных саркофагов и дорогих надгробий. Одни из них напоминали античные храмы, другие – готические башни. Тут и там виднелись хорошо сохранившиеся статуи.

– Через десять метров конец маршрута! – жизнерадостно объявил навигатор.

Надежда увидела впереди, в конце дорожки, каменный портал большой семейной усыпальницы. В глубине этого портала светился маленький живой огонек.

– Кажется, мы пришли! – проговорила Надежда, невольно понизив голос.

– Имейте в виду, Петухов, – незаменимых у нас нет! – проговорил невысокий человек с самодовольным начальственным видом, которому несколько не соответствовали розовые оттопыренные уши. – Вахтанг Мерабович пока относится к вам снисходительно, но если вы не наведете порядок во вверенном вам хозяйстве, он не станет смотреть на это сквозь пальцы…

– Я наведу, непременно наведу, – ответил Николай Федорович. – Так и передайте Вахтангу Мерабовичу…

– Передам, непременно передам! – лопоухий развернулся и засеменил прочь по коридору.

Петухов дождался, пока тот скроется за поворотом, усмехнулся, поправил свои редкие волосики и, слегка прихрамывая на левую ногу, пошел в обратном направлении. Дойдя до конца коридора, он повел себя несколько странно: приподнял край плаката, на котором мускулистый пловец в плавках и резиновой шапочке вытаскивал из воды другого пловца, такого же мускулистого. Под этим плакатом обнаружилась потайная дверь. Петухов вставил ключ в замочную скважину, повернул ручку – и оказался в небольшой, очень странной комнате. Посредине этой комнаты находилось сложное устройство, напоминающее пульт управления звездолета из какого-то фантастического фильма. Дальняя стена комнаты от пола до потолка была уставлена экранами мониторов. Большинство экранов были темными, но некоторые светились, на них ходили и разговаривали какие-то люди.

Петухов подошел к пульту управления, нажал на нем какие-то кнопки.

Засветился еще один экран.

На нем были видны темные кусты, среди них – старинные каменные надгробья. В центре экрана возвышалось сооружение, напоминающее портал античного храма. В глубине портала горел маленький живой огонек.

Петухов набрал на пульте управления какой-то код, и перед ним высветились шестизначные координаты.

– Вот и славно! – проговорил Николай Федорович, потирая руки.

Надежда Николаевна вошла в каменный портал усыпальницы. Перед ней оказалась гладкая гранитная глыба саркофага. На эту глыбу можно было подняться по таким же гранитным ступеням. На крышке саркофага стояла масляная лампада, в которой как живой мотылек бился и трепетал язычок пламени. Это пламя не освещало внутренность усыпальницы, но лишь делало тьму внутри нее более мрачной и таинственной.

Вдруг гранитная плита медленно, с тяжелым скрипом сдвинулась в сторону. Под ней открылась каменная лестница, уходящая в подземную часть усыпальницы. Снизу, из-под земли, пробивался слабый, бледный, колеблющийся свет.

– Не полезем же мы внутрь?.. – испуганно прошептала Мария.

– А что еще нам остается? – ответила Надежда Николаевна. – Не зря же мы с таким трудом нашли это место…

Ей и самой было страшно – но она ни за что не призналась бы в этом Марии. И кроме того, любопытство в ней было сильнее страха.

– Ты как хочешь, – сказала она девушке. – А я полезу…

И с этими словами она начала спускаться по лестнице.

Мария несколько секунд колебалась, но потом представила себе, что останется совершенно одна на безлюдном кладбище, – и полезла вслед за Надеждой Николаевной.

Спуск был недолгим. Скоро женщины оказались перед тяжелой чугунной дверью, по обе стороны которой горели масляные светильники. Не успела Надежда подумать, что делать дальше, как эта дверь с жутким скрипом отворилась.

Перед ними оказалось довольно большое помещение. Скорее всего, это был склеп. Но склеп этот не выглядел мрачным и не вызывал ассоциаций со смертью. Он был превращен в жилую комнату, освещенную несколькими яркими светильниками. Только мраморная статуя скорбного ангела, пристроившаяся в углу, напоминала о том, что это склеп, а не жилая квартира.

Возле одной из стен располагался шкаф, рядом с ним – диван, покрытый мягким шерстяным пледом, напротив него – письменный стол с компьютером и несколькими мониторами. В дальнем углу, на низкой черной тумбе, стоял допотопный телевизор с крошечным экраном и прикрепленной к нему линзой. Такой телевизор Надежда видела много лет назад у своей престарелой тетки. Телевизор и тогда уже считался безнадежно устаревшим, но тетка его не выкидывала, поскольку старый прибор напоминал ей о покойном муже.

Только оглядев всю комнату, Надежда увидела ее обитателя.

Это был высокий худощавый мужчина с пышными седоватыми волосами. Он стоял в углу за шкафом, пристально глядя на вошедших. На лице его было напряженное внимание. Наконец его лицо разгладилось, и он улыбнулся:

– Да, Надя, хоть ты и сильно изменилась, но узнать тебя можно…

– Ленька?! Ленька Кондрашов?! – выпалила в ответ Надежда. – Ну, а ты почти не изменился!

– Ну, ты уж скажешь! – улыбнулся мужчина. – Все мы очень изменились, но это не страшно!

– Так! – перебила его Надежда, и улыбка исчезла с ее лица. – А теперь, будь любезен, объясни, что все это значит! – Она обвела рукой странное помещение, но имела в виду нечто большее. – Что все это значит – твои фальшивые похороны, игра в прятки, подземное убежище… ты что – с кем-то воюешь?

– Ну, в каком-то смысле да… – протянул Кондрашов. – Но дело не только в этом… дело, Надя, вот в этом телевизоре… – и он показал на допотопный агрегат в углу комнаты.

– Что? – Надежда удивленно захлопала глазами, а потом расхохоталась. – Это что – какой-то особо редкий аппарат? Он имеет колоссальную историческую ценность?

– Да, Надя, это очень редкий аппарат, – ответил Кондрашов очень серьезным тоном. – Больше того… гораздо больше. Я все тебе сейчас расскажу. Но придется начать издалека… Ты помнишь Подосиновку?

– Еще бы!

– А помнишь старый дом возле мельницы, где окна всегда заколочены были?

– Где изобретатель жил?

– Ага…

– Как не помнить, – вздохнула Надежда, – я еще там упала, неделю бабушка дома держала, вы без меня развлекались…

– Точно, тогда все и случилось… Вы садитесь, чаю могу предложить с пряниками…

– Не надо нам чаю! – Надежда вспомнила об ужасающем количестве съеденного сегодня лимонного печенья. – Говори уж!

Мария ощутила вдруг, как она замерзла и устала. Денек выдался трудноватый! Сначала ее избили, потом едва не утопили, потом притащили на кладбище…

– Маша, садитесь! – Кондрашов подтолкнул ее к дивану и закутал пледом. – Будьте как дома!

«Как дома, – подумала она, – как дома – в склепе…»

Кондрашов начал свой рассказ.

Речка, на которой стояла деревня Подосиновка, носила выразительное и красноречивое название Бобровка. Говорили, что когда-то давно на речке жили бобры. Сейчас в некоторых местах она была мелкой, засушливым летом ее даже пятилетний ребенок мог перейти вброд, но деревенские старожилы помнили времена, когда Бобровка была полноводной, и на ней стояла большая водяная мельница. Впрочем, мельница сохранилась до наших дней, она находилась на большой лесной поляне в полукилометре от деревни. Само собой, эта мельница давно уже не работала, мельничное колесо прогнило и развалилось, да и само здание покосилось и грозило обрушиться.

Рядом с мельницей стоял старый дом, в котором когда-то жил мельник.

В этом доме обитал деревенский чудак, долговязый одинокий человек лет сорока. У этого чудака и имя было чудное, старозаветное – Полиен, но никто его этим именем не называл. Вся деревня звала Полиена исключительно Кулибиным.

Дело в том, что Полиен все время что-то мастерил и изобретал. Причем нет чтобы он мастерил что-нибудь полезное в хозяйстве или, к примеру, чинил соседям бытовые приборы – он делал что-то совершенно бесполезное и бессмысленное. Из-за этого своего увлечения Полиен совершенно запустил хозяйство, на огороде у него вместо огурцов и моркови росли огромные лопухи и репьи, крыша на доме прохудилась, изо всех щелей дуло. По причине такой вопиющей бесхозяйственности и проистекающей из нее нищеты Полиена часто называли не просто Кулибиным, а Кулибиным голозадым. Известно ведь, что русские люди мастера на выразительные прозвища.

Полиен вечно рылся на деревенской свалке, отыскивая там детали старых холодильников, телевизоров или швейных машинок, и сооружал из этих деталей громоздкие и странные устройства. К примеру, соединил перегоревший телевизор Мишки-тракториста с пришедшей в негодность швейной машинкой тети Брони. В результате телевизор снова заработал, причем ему не требовалась антенна и даже подключение к электрической сети. Только показывал он что-то совершенно непонятное. Мишка-тракторист хотел было потребовать заработавший телевизор обратно, но увидел, что его телевизор с утра до вечера показывает жизнь семейства полевых мышей, плюнул и отказался.

Также из старого холодильника и разбитого мотоцикла изобретатель соорудил что-то вроде вязальной машины, но эта машина плела исключительно лапти, а кому в наше время нужны лапти?

В общем, Полиена в деревне не уважали.

– Лучше бы он пил! – говорила тетя Броня, провожая его сочувственным взглядом. – Пьяный проспится, и все на человека похож, а от этого доходяги ни пользы, ни радости!

Как обычно бывает, особенно досаждали чудаку дети, которые бегали следом за ним и выкрикивали на разные голоса его неуважительное прозвище. Мальчишки постарше, кроме того, часто подбирались к его дому и заглядывали в окна, но после того, как из окна вылетел светящийся темно-красный шар и взорвался во дворе, в клочки разнеся водосборную кадку, эти походы прекратились.

Тем не менее постепенно жители Подосиновки к Полиену привыкли и воспринимали его как явление природы, бесполезное, но безобидное. Жалостливая тетя Броня время от времени заходила к нему, приносила то несколько огурцов, то пяток яиц от своей пестрой курочки – все же живой человек, собаку и то не бросишь…

И как-то раз она нашла деревенского чудака при смерти.

То есть сперва она его даже не узнала – на полу в комнате лежал дряхлый старик, такой слабый, что еле мог говорить. Но когда тетя Броня усадила его на кушетку и дала напиться воды, старик сообщил ей, что он – Полиен, а состарился от какой-то особенной болезни, которую получил через свои изобретения.

– Говорила я тебе, что это до добра не доведет! – выговаривала ему тетя Броня. Но старик ее уже не слышал: он тихо угас прямо на руках у сердобольной женщины.

Слух о странной смерти Полиена быстро распространился по деревне и оброс самыми невероятными подробностями. Кто говорил, что он на глазах у тети Брони превратился в скелет, кто – что он растаял, как снеговик в жару. Причину же такого необычного и страшного конца все однозначно видели в его бесполезном увлечении. В конце концов деревенское общественное мнение единогласно постановило, что Кулибин мастерил у себя дома то ли атомную бомбу, то ли ядерный реактор и умер от облучения. По этому поводу почти все деревенские мужчины запили, поскольку известно, что алкоголь, особенно дешевый и некачественный, очень помогает от лучевой болезни.

Леня Кондрашов, который в это время как раз жил на даче в Подосиновке, в слухи про радиацию не поверил и решил, что обязательно нужно наведаться в дом изобретателя, пока его не разобрали по бревнышку, и своими глазами посмотреть на технические чудеса.

Чтобы было не так страшно и не так одиноко, он уговорил отправиться вместе с ним своего приятеля Колю, которого в деревне называли Коляном.

Колян пошел с неохотой, технические чудеса его не интересовали, а интересовала рыбалка, из-за Лени он пропускал утренний клев и был поэтому очень недоволен.

Мальчишки остановились возле самого дома.

– Смотри, там кто-то ходит! – прошептал Леня, попятившись.

– Где? – испуганно переспросил Колян, проследив за взглядом приятеля.

– Вон, вон, наверху!

Колян задрал голову. В чердачном окне и впрямь что-то шевелилось. Он пригляделся… и деланно засмеялся:

– Да никто там не ходит! Это занавеска шевелится!

– Занавеска? – недоверчиво повторил Леня. – Ну, может, и занавеска… только странно она как-то шевелится…

– Ну что – сдрейфил? – Колян прищурился, наклонил голову набок.

– Кто сдрейфил? Я сдрейфил? – Леня сплюнул сквозь зубы, получилось очень здорово. – Сам ты сдрейфил!

Он решительно, вразвалку направился к лестнице, прислоненной к чердачному окну. Лестница была самодельная, сколоченная на живую нитку из пары жердей и плохоньких, ни на что другое не годных дощечек. Леня ловко карабкался по ней, но сердце замирало от страха. Примерно на середине он остановился, обернулся на Коляна:

– Ну что, и кто из нас сдрейфил?

– Точно не я! – Колян тоже полез по лестнице, она зашаталась под двойным весом, Леня заспешил, чтобы поскорее добраться до окна, очередная дощечка под ногой подломилась.

Леня вскрикнул, вцепился руками, с трудом удержался.

– Ну, что там случилось? – пропыхтел снизу Колян.

– Ни… ничего, – отозвался Леня, нашарив, наконец, следующую ступеньку. – Тут одна ступенька поломана…

Наконец он добрался до чердачного окна, перевалился через подоконник и оказался в комнате.

И сразу понял, что не зря лез сюда по шаткой приставной лестнице.

Комната была полна всяческих чудес.

Здесь был велосипед, у которого было всего одно колесо, а зато вместо второго колеса – какой-то хитрый фонарь. И еще – швейная машинка, примерно такая, как у соседки тети Брони, но опять же такая, да не такая. Там, где тетя Броня вставляла в свою машинку наволочку или рубашку, из пасти этой машинки торчала книжная страница с отпечатанными на ней красивыми буквами и замечательной картинкой – всадник в блестящих латах въезжал на вороном коне в ворота замка…

Еще здесь была клетка – такая, в какой тетка Коляна держала двух маленьких попугайчиков. Но в этой клетке вместо попугайчиков сидела железная рука.

А еще здесь был телевизор.

Вот телевизор был самый обыкновенный, да к тому же очень старый, с совсем маленьким квадратным экранчиком и линзой перед ним. Кажется, назывался он КВН, как популярная телевизионная программа. Такой телевизор был у дяди Васи, тихого деревенского алкоголика. Дядя Вася иногда, в сильном подпитии, включал этот телевизор и сидел перед ним, разглядывая через линзу мелкие неразборчивые картинки. Соседки говорили жене дяди Васи Степаниде, что давно пора этот телевизор выкинуть и купить хоть какой, да поновее.

Степанида на это отвечала: «Ничего вы не понимаете! Он в этот уткнется, и я его рожу пьяную хоть часок не вижу!»

Скрипнуло окно, и в комнату забрался Колян.

– Ну, и чего тут такого интересного? – спросил он, отряхиваясь от пыли и оглядываясь по сторонам. – Да ничего особенного, старье одно! Стоило сюда лезть?

– Ничего не старье! – отозвался Леня, обидевшись за все эти странные и удивительные предметы. – Вон, смотри, велик одноколесный!

– Кому он нужен – одноколесный-то! – скривился Колян, однако взгромоздился на велосипед и, с трудом дотянувшись до педалей, принялся их вертеть. Тут же фонарь, заменявший велосипеду второе колесо, засветился странным сиреневым светом. Вдобавок к этому зазвучала какая-то удивительная музыка.

– Поду-умаешь! – протянул Колян. – Драндулет с музыкой! Кому он нужен?

– А вот телевизор! – Леня показал на старенький приемник с линзой.

Телевизор Коляна заинтересовал, он пробрался к нему, но тут же опять скривился:

– Да он, наверное, ничего и не показывает! У него антенны нет, и он даже к сети не подключен!

– Не показывает? – Леня нажал клавишу на корпусе, и крошечный экран засветился ровным голубоватым светом.

Тогда Леня повернул ручку настройки, и на экране появилась какая-то странная комната. В этой комнате за столом сидели несколько человек, один – в черной рубахе, с длинной черной бородой и причесанными на прямой пробор волосами, другие – в военной форме. Чуть в стороне сидел еще один – в штатском, с маленькой аккуратной бородкой и галстуком-бабочкой. На столе перед чернобородым стояла бутылка вина и тарелка с пирожными.

– Угощайтесь, Григорий Ефимович! – сказал молодой военный и пододвинул тарелку еще ближе к бородачу.

– Благодарствуйте! – ответил тот и потянул в рот пирожное. В черной бороде запестрели крошки.

– Видишь – показывает! – Леня подвинулся, давая место приятелю. – А ты говорил…

– Скука какая-то! – проворчал Колян, заглянув через Ленино плечо. – Лучше бы про индейцев показали!

– Погоди, – отмахнулся от него Леня. – Дай поглядеть!

Чернобородый дядька съел одно за другим еще два пирожных, выпил бокал вина. Люди в форме смотрели на него не отрываясь, словно чего-то ждали. Вдруг один из них, красивый, с моноклем в глазу, вскочил, ударил кулаком по столу и вскрикнул:

– Да что же это такое! Доктор, вы что туда насыпали?

Штатский с бородкой привстал, лицо его было бледно, губы тряслись.

– Как мы с вами договаривались…

– Мы договаривались, чтобы был цианистый калий! – Человек с моноклем побагровел. – А ему хоть бы что…

– Князь, князь, держите себя в руках! – проговорил толстый мужчина в форме. – Подумайте о последствиях!

– Мы слишком долго думали о последствиях! – кричал красавец с моноклем. – Теперь пора подумать о России!

Чернобородый встал, оглядел присутствующих тяжелым взглядом и заревел, как раненый медведь:

– Вот оно что! Цианистый, значит, калий? Заговор, значит? Ну, ничего, Бог меня хранит! Государь за меня вступится! А вас, изменники, Бог покарает!

Он погрозил всем окружающим кривым пальцем, развернулся и побежал к двери.

– Не дайте ему уйти! – выкрикнул красавец с моноклем, вытащил пистолет и выстрелил в спину чернобородому.

Тот с диким ревом выбежал из комнаты, господа в штатском побежали следом. В комнате остался только штатский с бородкой, которого назвали доктором. Оглянувшись на дверь, он взял со стола красивый кожаный мешочек, подошел к пылающему камину и бросил мешочек в огонь.

Изображение на экране начало немного мутнеть.

Леня протянул руку, покрутил одну из ручек настройки… и вдруг произошло нечто непонятное.

Пыльный и захламленный деревенский чердак исчез.

Леня оказался в той комнате, которую только что видел на экране телевизора. Только теперь он смог разглядеть эту комнату в деталях, которых не увидел на маленьком экране.

Комната была большая и мрачная, с низким сводчатым потолком. На гранитном полу лежала огромная шкура белого медведя. Тут и там стояли шкафчики из черного дерева и низкие столики, накрытые цветными тканями, на них – резные кубки из слоновой кости. Возле пылающего камина стоял особенный шкаф, представляющий собой настоящий лабиринт из зеркал и бронзовых колонок.

Леня не только отчетливо видел комнату и все детали ее обстановки, он даже чувствовал холод гранитных стен, с которым не мог справиться огонь в камине, однако самого его никто из находящихся в комнате людей не замечал.

Дело в том, что время как бы немного отмотали назад – все участники сцены еще сидели за столом, точнее, сидели все, кроме красавца с моноклем. Он стоял с багровым от ненависти лицом и кричал:

– Мы слишком долго думали о последствиях! Теперь пора подумать о России!

И снова, как первый раз, тяжело поднялся чернобородый, оглядел остальных и проревел:

– Вот оно что! Цианистый калий? Заговор? Ну, ничего, Бог меня хранит! Государь за меня вступится!

В комнате началась суматоха, чернобородый убегал, князь стрелял ему в спину, Леню никто не замечал. Он стоял перед столом, ничего не понимая. Вдруг он увидел на краю стола кожаный мешочек с вытисненными на нем буквами. Рука сама потянулась к мешочку, и Леня не заметил, как сунул его в карман.

Комната опустела, в ней, кроме Лени, остался только штатский с бородкой – тот, которого называли доктором.

Оглядевшись по сторонам, он подошел к столу (при этом прошел в шаге от Лени, но не заметил его). Уставившись на стол, доктор проговорил озабоченно:

– Где же кисет? Он только что был здесь…

Нахмурившись, доктор опустился на колени, заглянул под стол, снова поднялся, удивленно и беспокойно оглядываясь и бормоча:

– Где же он? Ведь был здесь… какая незадача…

И тут Леня снова оказался на чердаке.

Он сидел на корточках перед старым телевизором, голова у него слегка кружилась. Экран телевизора был темным.

– Ну, что ты там застрял? – окликнул его Колян. – Все в этот дурацкий телик пялишься? Там же уже ничего не показывают! Пошли отсюда, ничего здесь нет интересного!

– Пошли! – вяло согласился Леня.

Он не понимал, что с ним только что произошло. Должно быть, ему померещилось, что он попал в ту странную комнату…

Они выбрались с чердака, полезли по скрипучей лестнице. Когда Колян добрался до середины лестницы, ступенька под ним подломилась, он упал на землю и вскрикнул от боли. Леня кое-как спустился следом, присел на корточки рядом с приятелем. Тот подвывал, держа на весу левую руку.

– Ты чего? – озабоченно спросил Леня.

– Бо-ольно! – подвывал Колян. – Наверное, сломал… а все ты – затащил меня на этот чердак…

Они кое-как добрели до Колиного дома. Коляна отвезли в райцентр, в больницу. Он оказался прав – рука была сломана. Дед приступил к нему с расспросами, применил суровые методы дознания в виде ремня и выяснил насчет похода на чердак.

После этого дом у мельницы заколотили досками, чтобы мальчишкам было туда неповадно шляться.

А Леня, вернувшись из опасного похода, нашел в своем кармане красивый кожаный мешочек, на котором были вытиснены переплетающиеся буквы «С» и «Л».

Это был тот самый мешочек, или кисет, который он взял из странной комнаты, в которую попал через старый телевизор. Значит, все это ему не привиделось?

Он не мог понять, что же на самом деле произошло, но на всякий случай, вернувшись в город, припрятал кожаный кисет в самый дальний ящик письменного стола.

И забыл о нем на долгие годы.

Вспомнил он о том кисете и о приключении на даче десять лет спустя, когда увидел по телевизору передачу, посвященную убийству Григория Распутина.

Передачу снимали в подвальной комнате Юсуповского дворца на набережной Мойки, в которой Распутин был убит зимой 1916 года.

Увидев эту комнату с низким сводчатым потолком и гранитным полом, Леня вздрогнул. Он явственно вспомнил пыльный чердак деревенского дома, маленький экран допотопного телевизора и тот удивительный момент, когда он словно прошел через этот экран и оказался в этой самой комнате.

То, что это была та самая комната, не вызывало у него сомнений. Правда, теперь в ней не было ни драгоценных шкафчиков черного дерева, ни шкуры белого медведя на полу, но сами своды и огромный камин были, вне всякого сомнения, те самые.

А ведущий, солидный мужчина интеллигентного вида, говорил с экрана:

– До сих пор историки расходятся во мнениях, почему на Распутина не подействовал яд, который в большом количестве был в пирожных, которыми князь Юсупов угощал «старца», и в мадере, которую пил Григорий Ефимович. Одна из версий заключается в том, что доктор Станислав Лазоверт, приглашенный участниками покушения, не захотел участвовать в убийстве (ведь он давал клятву Гиппократа!) и вместо цианистого калия насыпал в пирожные и вино безвредный порошок…

На экране появился портрет человека средних лет в форме военного врача. Надпись под портретом сообщала, что это – военный врач С.С. Лазоверт.

Леонид снова вспомнил тот далекий день на деревенском чердаке, сцену в комнате со сводчатым потолком. Несомненно, там был и этот врач, только тогда он был не в форме, а в штатском костюме с галстуком-бабочкой. И всех остальных участников той сцены он тоже узнал: князя Феликса Юсупова, депутата Думы Пуришкевича, великого князя Дмитрия Павловича… Что же это значит? Что случилось с ним в тот далекий день? Как он стал свидетелем убийства царского фаворита?

Едва дождавшись конца передачи, Леонид нашел в глубине своего старого письменного стола кожаный кисет. На нем были вытиснены буквы «С» и «Л». Теперь он знал, как они расшифровываются: «Станислав Лазоверт». Потянув завязки кисета, он нашел внутри бумажные пакетики с белым кристаллическим порошком.

Леонид не находил себе места, пытаясь хоть как-то объяснить то событие десятилетней давности.

На следующий день он встретился со своим бывшим одноклассником, который закончил химико-фармацевтический институт, отдал ему один из пакетиков, которые лежали в кожаном кисете, и попросил провести анализ его содержимого.

Еще через несколько дней они снова встретились, и одноклассник сообщил ему, что в пакете – совершенно безвредное вещество, точнее – смесь нескольких безвредных веществ.

– Как это к тебе попало? – поинтересовался напоследок фармацевт.

– А в чем дело?

– Дело в том, что такую смесь лет сто назад врачи прописывали от головной боли.

– И что – помогало?

– Иногда помогало, – приятель усмехнулся. – Есть такой эффект – плацебо. Если принять обычный сахар или толченый мел, считая, что это лекарство, в половине случаев можно получить облегчение.

А через несколько дней произошла еще одна встреча, казалось, подстроенная самой судьбой.

Леонид буквально нос к носу столкнулся со своим деревенским приятелем Коляном. Колян был хорошо одет, он сразу узнал Леню и оглядел его покровительственно. Старые знакомые зашли в бар, посидели, вспоминая детство.

– Ты в Подосиновке бываешь? – спросил Леня после второй рюмки.

– Бываю, – нехотя признался Колян. – Дед-то мой умер, и бабушка за ним, да тетка двоюродная осталась. Вообще, мало кто остался из тех, кого мы знали…

– А что тот дом, возле мельницы? – спросил Леня, с трудом скрывая волнение. – Цел еще?

– Какой дом? – переспросил Колян.

– Ну, помнишь, где этот изобретатель жил… мы с тобой еще на чердак лазили, ты тогда руку сломал!

– А, Кулибин голозадый! – усмехнулся Колян. – Представляешь – цел тот дом, но скоро его снесут! Как раз в этом году какой-то племянник объявился, собирается дом сносить и на его месте новый строить. А что это тебя тот дом интересует?

Леонид ответил уклончиво, вскоре распрощался со старым знакомым, а едва дождавшись выходных, на своих стареньких «Жигулях» отправился в Подосиновку.

Проехав по деревенской улице, он свернул на старую дорогу к заброшенной мельнице.

От самой мельницы остался только поросший мхом каменный фундамент, но дом деревенского изобретателя был пока еще цел. Возле него с хозяйским видом стоял толстый молодой мужик в китайском спортивном костюме и командовал бригадой работяг, которые растаскивали старый дом, как муравьи растаскивают старый муравейник.

– Ломай все нафиг! – кричал новый хозяин, подбоченившись. – Ничего тут стоящего нет! Надо это все снести до основания, а потом уже строить новый дом…

Из чердачного окна выглянул рабочий. В руках у него был одноколесный велосипед с прикрепленным к нему фонарем.

– Хозяин! – окликнул он горластого мужика. – Тут вещей всяких много, чего с ними делать?

– Выкидывай все к чертям собачьим! Какие это вещи? Это не вещи, а барахло, никуда не годное!

Велосипед полетел на землю и с треском разлетелся на ржавые куски. Работяга снова появился в окне, на этот раз у него в руках был допотопный телевизор.

Леня подскочил к племяннику изобретателя:

– Не выбрасывайте этот телевизор, я его куплю!

Он назвал цену – небольшую, но больше денег у него с собой просто не было.

– Эй, постой! – хозяин махнул рабочему и повернулся к Леониду:

– Купишь? А на хрена тебе это старье?

– А вам не все ли равно? Вы же его все равно выбрасывать хотели, а так еще денег получите…

– Э, нет! – глаза хозяина подозрительно блестели, он явно боялся продешевить. – Не скажешь, зачем он тебе нужен, – не продам!

Рабочий стоял в оконном проеме с телевизором в руках, дожидаясь окончания переговоров.

– Да я собираю всякую старую технику, – ответил Леонид уклончиво. – Хобби у меня такое. Ну, раз не хотите продавать – не надо… – и он сделал вид, что собирается уходить.

– Эй, стой, – остановил его хозяин. – Ладно, бери, так и быть… и правда, лучше хоть что-то за него получить…

Деньги перешли из рук в руки, рабочий бережно спустил телевизор по лестнице и помог Леониду погрузить его в багажник «Жигулей».

– Вот так и попал ко мне этот телевизор! – проговорил Кондрашов, бросив взгляд на допотопный аппарат в углу комнаты. – Привез я его домой, стал с ним экспериментировать, и такие тут чудеса начались! В общем, Надя, ты, конечно, мне не поверишь, но по всему выходит, этот чудак деревенский гений был, настоящий самородок! Он каким-то образом умудрился из старого телевизора соорудить машину времени!

Надежда Николаевна переглянулась с Марией, откашлялась и проговорила фальшиво-жизнерадостным голосом:

– Знаешь, Леня, мне, конечно, очень приятно было встретиться с тобой, вспомнить детство золотое, но время уже позднее, а нам с Машей еще до дому долго добираться…

– Думаешь, я свихнулся? – Кондрашов взглянул на нее исподлобья. – Думаешь, окончательно съехал с катушек?

– Ну что ты… – замялась Надежда. – У меня такого и в мыслях не было! Но согласись, это звучит немного дико…

– Ну, подожди, я тебе сейчас покажу, как она работает! – Кондрашов подошел к старому телевизору, нажал кнопку, и маленький экранчик засветился тусклым голубоватым светом.

– Подойди сюда, Надя, поверни эту ручку! Телевизор так устроен, что реагирует на мысли того, кто им управляет. Поэтому, если ты будешь крутить ручку настройки, он покажет тебе то, о чем ты думаешь, что как-то с тобой связано…

Надежда недоверчиво подошла к телевизору, осторожно взялась за ручку настройки и повернула ее…

На экране появилась освещенная солнцем комната. Возле одной стены стояло пианино, напротив – диван с высокой резной спинкой, на стене – ковер в фантастических цветах.

Надежда не верила своим глазам.

Это была не просто комната.

Это была та самая комната, комната ее детства. В этой комнате Надя с родителями жила много лет назад…

Их дом стоял на Курляндской улице, недалеко от порта. Рядом находился пивной завод имени Степана Разина, и над их улицей вечно кружили огромные стаи голубей – ведь во дворе пивного завода громоздились кучи бракованного ячменя. Дети из окрестных домов забрасывали через забор консервные банки на веревочках, зачерпывали ячмень и потом жарили его на костре…

Погрузившись в детские воспоминания, Надежда прильнула к экрану телевизора. И вдруг раздался какой-то странный звук, как будто лопнула натянутая струна, у Надежды потемнело в глазах…

А в следующую секунду она зажмурилась от бьющего в глаза света.

Надежда удивленно огляделась.

Она стояла посреди комнаты, окно было распахнуто, за этим окном светило солнце и кружили голуби.

– Что же это такое? – пробормотала она, обводя глазами комнату. – Этого не может быть!..

Но это было.

Она оказалась в комнате своего детства.

Правда, тогда эта комната и все предметы в ней казались ей больше – но просто тогда сама Надя была мала.

Вот пианино, на котором ее учили играть этюд Гедеке и сонатину Клементи, вот диван, на котором, забравшись с ногами, она читала романы Майн Рида и Фенимора Купера, вот комод, накрытый салфеткой ручной вышивки…

А это…

На комоде стояла старинная фарфоровая маленькая вазочка в розовых цветах. Чудесная вазочка саксонского фарфора.

С этой вазочкой у Надежды было связано одно чрезвычайно неприятное воспоминание. Как-то она достала вазочку с комода, чтобы разглядеть нарисованные на ней цветы, – и уронила. Вазочка разбилась на множество мелких осколков.

Это был единственный случай, когда Надю серьезно наказали.

Мама была не то что расстроена – она была взбешена.

– Эта вазочка – все, что осталось от твоей прабабушки! – кричала она, стоя над осколками с красным перекошенным лицом. – Ее сберегли в войну, в блокаду – а ты ее разбила из чистого озорства!

Надя плакала, повторяла, что только хотела рассмотреть цветочки, но мама ее не хотела и слушать. Надю не пустили на день рождения подружки, ей не купили давно обещанный велосипед…

И вот эта вазочка стоит, целая и невредимая…

Надежда не удержалась, воровато огляделась по сторонам, протянула руку, схватила вазочку и спрятала в карман…

И в ту же секунду снова раздался звук лопнувшей струны, в глазах у Надежды потемнело – и она снова оказалась в тайном убежище Лени Кондрашова, перед старым телевизором.

Экран телевизора погас.

«Этого не может быть! – думала Надежда, глядя на телевизор. – Конечно, это мне просто померещилось. Ну да, я вспомнила детство и увидела эту комнату…»

Чтобы окончательно уверить себя в таком реальном объяснении событий, Надежда сунула рук в карман куртки… и нащупала там фарфоровую вазочку.

– Но это невозможно! – воскликнула она, повернувшись к Кондрашову. – Этого не может быть!

– Вот-вот, я тоже повторял – это невозможно, это невозможно! Но телевизор переносил меня в самые разные моменты истории, и постепенно я перестал сомневаться. Это правда, Надя. Тот деревенский чудак действительно соорудил машину времени. Благодаря этому телевизору я увидел много удивительных вещей, узнал такие тайны, над которыми бьются историки! Ты просто не поверишь, что я видел! Про тайну убийства Распутина я тебе уже говорил, но это не самое удивительное!

– Что, ты знаешь, кто скрывался под Железной маской? И кто такая княжна Тараканова?

– Знаю, – кивнул Кондрашов.

– И про Янтарную комнату?

Леонид снова кивнул.

– Не может быть! – глаза Надежды загорелись. – Ну, и где же она спрятана?

– Вот тут начинаются сложности. Стоит мне сказать, где спрятана Янтарная комната или какое-то другое пропавшее сокровище – и ты представляешь, что сразу начнется? Сколько судеб из-за этого будет сломано, сколько людей может погибнуть?

Он немного помолчал, потом продолжил другим тоном – уверенным и решительным:

– Я прочел много книг и статей о перемещениях во времени и связанных с этим сложностях и парадоксах и понял главное: в прошлом нельзя ничего менять, и из прошлого нельзя ничего приносить. Это может непредсказуемым образом изменить настоящее.

– Знаю, знаю! – перебила его Надежда. – Эффект бабочки! Если прихлопнуть бабочку в прошлом, в настоящем может случиться всемирный потоп.

– Правильно, – кивнул Кондрашов. – Так что я решил использовать машину времени по-другому. Я наблюдал на экране за разными историческими событиями, за разными эпохами и потом писал об этом в своих романах. Критики отмечали, что у меня получаются очень достоверные описания разных исторических эпох. И это неудивительно – ведь я буквально собственными глазами видел то, о чем писал!

Я боялся, что правда выплывет наружу, боялся, что в результате телевизор попадет в плохие, недобросовестные руки, и «ушел в подполье». Поменял квартиру, причем купил ее на подставного человека. Мать попросил, чтобы она всем говорила, будто я уехал в Америку читать лекции. Сотрудников издательства строго предупредил, чтобы они ни в коем случае не раскрывали мой псевдоним и никому не давали мои координаты. И зажил затворником. То есть, конечно, я выходил из дома, посещал разные культурные мероприятия, но только в гриме и под чужим именем. Потому что, повторяю, боялся, что кто-то прознает о машине времени, и могут быть непоправимые последствия. Не женился из-за этого, жена-то ведь все равно рано или поздно узнала бы про телевизор! И началось бы: ой, достань мне то, ой, достань мне это!

– Фермуар царский… – фыркнула Мария.

Тут Надежда не выдержала и перебила:

– Но ты, тем не менее, приносил из прошлого кое-какие вещи! И даже продавал их через того человека, через Андрея Арнольдовича…

– Ты и это знаешь? – Кондрашов усмехнулся. – Я в тебе не ошибся… понимаешь, Надя, когда я увидел редчайшие книги, которым вскоре суждено было сгореть, погибнуть, – я не удержался и забрал их в наше время. Просто сердце заболело, когда подумал, что они будут безвозвратно утрачены. Из одной статьи я узнал, что последствий временного парадокса можно избежать, если взять в прошлом вещь, которая и так вот-вот должна погибнуть. Ведь я, еще ничего не зная, взял в прошлом кисет с «ядом», которым должны были отравить Распутина, – и в настоящем ничего не изменилось, потому что в том времени доктор Лазоверт сжег этот кисет в камине… вот и я стал спасать книги, которым было суждено вот-вот сгореть, и продавал их на жестких условиях – чтобы их хранили тайно и никогда не публиковали.

Кондрашов помрачнел и продолжил:

– Но информация каким-то образом все равно просочилась. Я почувствовал, что за мной следят, что кто-то отслеживает каждый мой шаг. И тогда я решил инсценировать собственную смерть, чтобы развязать себе руки и провести собственное расследование, выяснить, кто стоит за этой слежкой. Главное было – найти верного человека в больнице, остальное – нетрудно…

– Так это ты распорядился, чтобы меня пригласили на твои «похороны»? – догадалась Надежда.

– Я, – кивнул Леонид.

– И зачем же это тебе понадобилось?

– Понимаешь, сам я никогда не занимался расследованиями, мне нужен был опытный и умный человек, причем такой, которому я мог бы доверять. Как я тебе уже говорил, я иногда посещал инкогнито разные тусовки и как-то на вернисаже столкнулся с художником Игорем Боровиковым.

– Так ты знаком с Игорем? – оживилась Надежда.

– Так вот, мы с ним разговорились, и он среди прочего упомянул о тебе, о твоих детективных талантах. Вроде бы ты ему несколько раз очень помогла…

– Ну, очень – не очень, но кое-что было! – скромно проговорила Надежда. – Но вообще-то я Гарику устрою! Просила же не болтать!

– Вот-вот. А я вспомнил, как мы с тобой дружили в детстве, вспомнил, что ты уже тогда была очень умной и любопытной девчонкой, и подумал, что ты – тот человек, который мне нужен. Поэтому и пригласил тебя на свои… гм! – похороны. Я не сомневался, что любопытство заставит тебя начать расследование, которое, в конце концов…

– Которое, в конце концов, приведет меня к цели! – раздался за спиной Надежды насмешливый голос.

Надежда резко обернулась.

Дверь склепа была открыта. На пороге стояли двое – Николай Петухов и Лидия. В руках у обоих были пистолеты.

– Так это ты стоял за всеми этими событиями? – протянул Кондрашов, разглядывая своего старинного знакомого.

– Конечно, я! – Николай ухмыльнулся.

– А ведь я так и думал… – протянул Кондрашов. – Я догадался, что это ты, но не мог тебя найти.

– Потому что не на ту фамилию искал, – пробормотала Надежда, – он теперь Петухов.

– Я довольно легко узнал, кто скрывается под псевдонимом «Алексей Кондратьев», и ради любопытства прочел пару твоих романов, – продолжал Петухов. – Честно говоря, меня удивила достоверность, с которой описаны разные исторические эпохи. А потом я вспомнил наш разговор про деревенского изобретателя, вспомнил тот случай в детстве… я начал следить за тобой и узнал, что ты где-то достаешь редчайшие книги. И тогда я все понял… понял, что тебе в руки попало настоящее сокровище! И что ты – круглый дурак! Таскать по мелочи какие-то книжонки и продавать их за гроши, когда ты можешь стать самым богатым человеком в мире! Знаешь, сначала я хотел просто встретиться с тобой, предложить объединиться. Но ты так тщательно прятался…

– Ты тоже сменил фамилию, – перебил его Кондрашов. – Поэтому я и не мог тебя найти. Это Надежда нашла тебя…

– Ну да, она помогла нам обоим. Тебе помогла выяснить мою новую фамилию, а меня привела к тебе.

– Я привела? – ахнула Надежда. – Как это?

– Очень просто! – Николай протянул к ней руку и снял с воротника куртки крошечный металлический кружочек на липкой основе. – Техника шагнула далеко вперед, в такой крошечной штучке помещается и радиомаяк, и телекамера!

Надежда вспомнила, как после разговора с ней Петухов покровительственно прикоснулся к ее плечу…

– Вот-вот, вижу, что поняла! – Николай самодовольно улыбнулся и снова повернулся к Кондрашову: – Слушай, Ленька, я и сейчас готов взять тебя в компаньоны. Я провел большую работу и знаю, что нужно искать и где. Вот, к примеру, только один отличный куш. В тысяча девятьсот семнадцатом году, сразу после февральской революции, люди, близкие к императорской семье, решили вывезти из Петрограда в Копенгаген большую часть царских драгоценностей. В обстановке строжайшей секретности драгоценности были погружены на яхту «Цесаревич». Яхта вышла в море, но не дошла до Копенгагена: на второй день пути она наскочила на плавучую мину и затонула. Так вот, настрой телевизор на нужное время, как раз перед взрывом мины, и мы заберем все эти драгоценности. В тогдашних ценах они стоили больше пяти миллионов германских марок. Представляешь, сколько они стоят по теперешнему курсу? Миллиарды!

– Это нельзя делать! – воскликнул Кондрашов. – Нельзя брать из прошлого большие предметы! Это может разрушить пространственно-временной континуум!

– Только вот не надо этих ученых слов! – огрызнулся на него Петухов. – Раз ты не хочешь стать моим компаньоном – просто делай, что я велю, иначе схлопочешь пулю!

Кондрашов растерянно молчал.

Николай шагнул вперед, щелкнул предохранителем пистолета и рявкнул:

– Делай, что я сказал! Настраивай машину!

– Тебе придется сделать это самому, – проговорил Кондрашов. – Машина реагирует на мысли того, кто ее настраивает. Поворачивай ручку и представляй время и место, в которое ты хочешь попасть.

Петухов повернулся к своей спутнице и приказал:

– Держи их на мушке! Если только шевельнутся – стреляй!

– Не сомневайтесь, шеф! – Лидия усмехнулась одними губами и повела стволом пистолета. – Это доставит мне огромное удовольствие!

Петухов подошел к телевизору, повернул ручку настройки.

Экран снова засветился голубоватым призрачным светом, потом на нем проступило изображение роскошной корабельной каюты. В углу – открытый сейф, на полу – большой кожаный кофр. Перед кофром стоял офицер в расстегнутом мундире.

Вдруг дверь каюты распахнулась, на пороге появился мужчина в морской форме.

– Господин полковник! – выкрикнул он охрипшим голосом. – Бросайте все! Яхта тонет!

– Но я не могу… – ответил офицер. – Я несу ответственность перед Их Величествами…

– Забудьте обо всем! Говорят вам – яхта тонет! Вы все равно это не спасете!

Полковник махнул рукой и выбежал из каюты.

Вдруг раздался звук лопнувшей струны, и Петухов, который только что крутил ручку настройки, оказался в каюте, на экране телевизора. Он схватил кофр, поднял его…

– Не делай этого! – крикнул, склонившись над экраном, Кондрашов.

– Заткнись! – огрызнулся Петухов и вскинул кофр на плечо…

И в этот миг раздался хлопок, как будто открыли бутылку шампанского, и экран телевизора погас.

– Что это? – вскрикнула Лидия.

– Кажется, телевизор перегорел! – Кондрашов развел руками.

– Сделайте что-нибудь! – лицо Лидии пошло красными пятнами, пистолет в ее руке дрожал.

– Что я могу сделать? Вы же видите…

Действительно, от телевизора отчетливо пахло горелой изоляцией.

– Сделайте что-то, или я буду стрелять!

И тут Надежда Николаевна пнула статую, которая стояла в углу комнаты. Статуя покачнулась и упала. Мраморный ангел рухнул прямо на Лидию. Она верещала, пытаясь выбраться из-под тяжелого крыла. Надежда наклонилась и подобрала выпавший из ее руки пистолет.

– Помогите! – проговорила Лидия изменившимся голосом.

– С чего бы это? – осведомилась Надежда. – Только что ты говорила, что с удовольствием меня пристрелишь…

– Кто старое помянет, тому глаз вон!

– А кто забудет – тому два! Кстати, где твой приятель Павел?

– А он, оказывается, плавать не умел…

– Неужели утонул? – радостно спросила Мария.

– Утонуть не утонул, но умом тронулся. Теперь сидит в углу и только рот открывает, как рыба…

– Ну, значит, не видать Мальвиночке царского фермуара… И тебе тоже… – злорадно сказала Мария.

– Леня, куда ее? – проговорила Надежда, вытаскивая помятую Лидию из-под каменного ангела.

– Да пошла она вон! – отмахнулся Кондрашов, осматривая телевизор. – С ней еще возиться я буду…

– Слыхала? – Надежда уже подталкивала Лидию к выходу. – Езжай в свою Дорофеевку и сиди там тише воды, ниже травы, ясно?

– Ну вот, – сказала Надежда, когда Лидия исчезла. – Что, совсем сломалась твоя машинка?

– Не знаю, поищу на развалах, может, найду лампы перегоревшие…

– А вот интересно, где Петухов? – спросила Мария.

– Наверно, остался на яхте! – Кондрашов пожал плечами.

В квартире было пыльно и скучно. Маша раздернула занавески, которые тоже не мешало бы постирать, и оглядела комнату. Скучно и уныло. И как она жила здесь больше года? На телефоне назойливо мигал огонек автоответчика. Она нажала кнопку, и тотчас же комнату заполнил нервный голос матери.

– Маша, ты куда пропала? Четвертый раз звоню, а тебя все нет! Позвони нам срочно!

Сердце покатилось вниз: что-то случилось. Набирая номер трясущимися руками, Мария опомнилась. Мама звонила сама, стало быть, с ней все в порядке, во всяком случае, она жива и, судя по голосу, здорова. Ладно, остальное переживем.

– Мам, что у вас случилось? – спросила она, услышав голос матери.

– А у тебя? Ты почему дома не ночуешь? – агрессивно начала мать. – Я уже черт-те что передумала!

– Я в командировке была, – привычно соврала Маша – с некоторых пор она взяла за правило не посвящать мать и ее мужа в свои дела. Так, они даже не знали, что она развелась с Сундуковым. И слава Богу!

– Тут пришло письмо, – заговорила мама нормальным голосом, – из Санкт-Петербурга, от нотариуса. Там сказано, что твой отец оставил тебе квартиру.

– Отец? – оторопела Мария. – Какой отец?

– Отец твой, Карпов Михаил Михайлович, мой бывший муж. Чему ты удивляешься? – холодно спросила мать. – Думаешь, тебя в капусте нашли?

Мария так не думала, но в детстве они предпочли бы, чтобы это было так, во всяком случае, слово «папа» в ее лексиконе отсутствовало, бабушка об этом позаботилась.

– Что сказано в письме? – так же холодно поинтересовалась она. – Прочитай мне его…

И мать прочитала, что господин Карпов завещает свою трехкомнатную квартиру на Сампсоньевском проспекте своей дочери Карповой Марии Михайловне. И для того, чтобы вступить в наследство, вышеупомянутой Карповой необходимо явиться к нотариусу Семиусовой по адресу такому-то такого-то числа октября месяца.

– Так это же завтра! – ахнула Мария.

– И я о том же, – согласилась мама, – так что не прозевай квартирку-то. Как говорится, с паршивой овцы хоть шерсти клок!

Мария поморщилась – все же речь шла о ее отце, который, судя по наследству, умер недавно.

– Давай, вселяйся, мы с Сережей к тебе в гости приедем! – посулила мать.

«Всю жизнь мечтала», – подумала Мария, вспомнив бесцветные Сережины глазки и козлиный тенорок.

Утром она была в конторе нотариуса. Ее встретил весьма предупредительный молодой человек, с которым они долго разбирались, кто Мария такая и почему у нее с собой нет письма от нотариуса. В конце концов ей велели подождать в приемной.

Мария села в достаточно удобное кресло и взяла со столика прошлогодний журнал, который назывался «Ландшафтный дизайн». Собственно дизайн ее не интересовал, у нее не было загородного дома, но хотелось взглянуть на красивые сады и альпийские горки, чтобы успокоиться и собраться с мыслями.

Шло время, Марию все не вызывали. Наконец открылась дверь кабинета нотариуса и оттуда вышел мужчина. Мария подняла голову и окинула его рассеянным взглядом. Было что-то знакомое в повороте головы, и этот взмах руки…

– Всего наилучшего! – сказал мужчина кому-то в кабинете. – Я зайду через неделю!

Голос был удивительно знаком. Мужчина повернулся, они встретились глазами, и журнал выпал у Марии из рук.

– Славик! – прошептала она, – Славик…

– Машка! – ахнул он. – Неужели это ты?

– Вячеслав Игоревич! – подскочила к нему бойкая девица. – Вы не подождете минут двадцать? Тогда я сразу все оформлю!

– Госпожа Куропаткина, пройдите в кабинет! – ожил селектор.

– Я подожду! – сказал Вячеслав Маше, девица же приняла это на свой счет и умчалась, радостно стуча каблуками.

Речь нотариуса Семиусовой Маша слушала в полной прострации, пока та не постучала карандашом по столу, привлекая к себе внимание. Усилием воли Мария сосредоточилась на словах нотариуса.

Собственно, ничего сложного в них не было. Поскольку в завещании указывалась фамилия Карпова, Маше надлежало предоставить документы о том, что Карпов М.М. является ее отцом, то есть нужно было ее собственное свидетельство о рождении и свидетельство о регистрации брака ее родителей. Машино свидетельство о рождении лежало у нее дома, и в нем в графе «отец» указан был некий Куропаткин Михаил Иванович. Кто это такой, Маша понятия не имела, но при получении паспорта спросила у матери. Ответила за нее бабушка, что Куропаткин – вымышленная личность, чтобы не было в графе прочерка, а настоящего отца Маши, который ушел, они вычеркнули из своей жизни. Больше Маша не задавала вопросов на эту тему.

Нотариус установила срок – чуть меньше месяца – и отпустила Марию.

За это время она успела прийти в себя от неожиданной встречи и придать своему лицу спокойно-вежливое выражение. Чего нельзя было сказать о Славике. Он встретил ее такой радостной улыбкой, что сердце ее растопилось, как горячий шоколад. Они не стали разговаривать в приемной под любопытными взглядами секретарши, Славик схватил ее за руку и потащил на улицу. Там шел сильный дождь, но они заметили его, только когда оба были мокрые до нитки. И свернули в первое попавшееся кафе, которое оказалось пустым и темноватым.

– Как ты живешь? – спросили оба хором и рассмеялись.

– Что ты делал у нотариуса? – поспешила Маша задать вопрос, чтобы не рассказывать ему о своей жизни.

Славик поманил официантку и сказал, что он работает юрисконсультом в крупной фирме, а у нотариуса был по делам.

– Я не знала, что ты в Петербурге… – Мария опустила глаза.

– Я тоже… – он, напротив, смотрел на нее твердо и пристально.

Настал его черед задавать вопрос, и он спросил то, что его волновало в первую очередь:

– Ты замужем?

– Была, – честно ответила она, – два раза. Но… А ты?

– Я не женат и никогда не был, – ответил он, – потому что… Прости меня, я был таким идиотом…

– Это из-за той истории с Алиской? – перебила она. – Я сама была полной дурой, как можно было все порвать из-за такого пустяка… Это все мои комплексы…

– Да нет, потом… я мог бы убедить тебя… но мне казалось, что это все… ну как сказать, что раз мы только закончили школу, то это все еще не то, еще не настоящее, что главное – впереди. Я ошибался, понимаешь? Но понял это только через много лет.

Мария смотрела на него и чувствовала, как возвращается то, прежнее. И еще она думала, что он лучше ее – умнее и цельнее. Ведь знала же она в глубине души, когда оба раза выходила замуж, что это все не то. А вот, поди ж ты, страх одиночества, желание семьи, детей…

– Что ты делала у нотариуса? – нарушил он продолжительное молчание.

– Ах, это… – она рассказала ему историю с квартирой.

– Слушай, эти документы обязательно нужно найти, – нахмурился он, – говорю тебе как юрист.

– Согласна. – Мария набрала номер мобильника матери.

– Как дела с квартирой? – живо поинтересовалась та. – Была у нотариуса?

– Была. Мама, мне нужно старое свидетельство о рождении и твое свидетельство о браке. Можешь как-нибудь мне их переслать?

– Их нет, – глухо ответила мать после долгого молчания. – Она их сожгла.

– Она их… что? – закричала Мария. – Зачем она это сделала?

– Она сказала, что хочет вытравить из нашей памяти всякие воспоминания об этом человеке, и раз у тебя теперь другая фамилия, то нужно другое свидетельство, чтобы ребенок не задавал лишних вопросов. А старое ни к чему – вдруг ты потом найдешь…

– И ты ей позволила сделать такую глупость? – закричала Мария. – Да это же полное идиотство!

– А как с ней было спорить? – в ответ закричала мать. – Говорила же я, что она мне всю жизнь испортила со своим характером ужасным!

– Похоже, что квартирка накрылась медным тазом! – сказала Мария, отключив телефон. – Ну, не знаешь, где найдешь, где потеряешь. Зато я встретила тебя…

Надежда нажала кнопку звонка. За дверью тотчас раздались быстрые шаги, дверь открылась…

– Мама, я тебе кое-что принесла… – начала Надежда, но тут же осеклась.

Надеждина мать была весьма спортивная и подтянутая пожилая женщина с аккуратной стрижкой. Дома она ходила или в приличном спортивном костюме, или в брюках и рубашке мужского покроя. Косметикой она практически не пользовалась.

Женщина, которая стояла перед Надеждой, была облачена в длинный розовый шелковый халат с воланами, волосы ее были выкрашены в огненно-рыжий цвет и украшены кокетливым розовым бантиком. В довершение ко всему ее губы были накрашены сердечком, а ресницы едва поднимались от толстого слоя синей туши.

И при всем том это была она, мама…

– Мама, что с тобой? – проговорила Надежда дрожащим голосом.

– А что такое? – Мама испуганно метнулась к зеркалу. – Ах, я не успела наложить тени! Но это ничего, мы ведь все свои, правда?

Она крутанулась на месте, едва не запутавшись в полах халата, и фальшиво пропела:

– Надюша, вспомни вечер и радость первой встречи!..

«Что происходит? – в панике подумала Надежда. – Это не моя мама!»

– Ты сказала, что что-то мне принесла? – просюсюкала эта новая мама голосом капризной девочки. – Надеюсь, это что-то сладенькое?

– Сладенькое? – переспросила Надежда. – Ты же не ешь сладкого!

– С каких это пор? – фыркнула мама. – Мы с Виталиком о-бо-жаем сладенькое! Или ты намекаешь, что мне нужно беречь фигуру? Что я располнела? – и она снова метнулась к зеркалу.

– С Виталиком? – растерянно протянула Надежда. – Кто такой Виталик?

– Да что с тобой сегодня? – уставилась на нее мать. – Как ты можешь такое говорить? Ведь мы с Виталиком вместе уже целый год! Виталик – мой друг!

Из кухни высунулась плешивая физиономия. Бодренький такой старичок, глазки масленые, блудливые, нос подозрительно красноватый, похоже, что он тут проживает в качестве сердечного друга.

– Надин! – гнусавым голосом заговорил Виталик. – Какой сюрприз!

И подбежал по коридору мелкими шажками, и потянулся уже поцеловать ее, вытянув губы трубочкой. Надежда шарахнулась в сторону и перехватила ревнивый взгляд матери.

«Неужели все так изменилось оттого, что я взяла ту вазочку?» – в ужасе подумала Надежда.

– Ну, так что же ты нам принесла? – снова засюсюкала мать. – Сейчас мы будем все вместе пить чай, и если это что-то вкусное…

Она снова метнулась к зеркалу и поправила розовый бантик в волосах.

– Извини, мама, мне сейчас нужно бежать, – Надежда взглянула на часы. – Я очень опаздываю…

– Ты не хочешь с нами посидеть? – губы матери вытянулись, как у собирающегося заплакать ребенка. – Я знала, я всегда знала, что ты плохо относишься к Виталику… И совсем не любишь меня… И имей в виду: если так и будет продолжаться, то ты мне не дочь!

– Танюсенька! – Виталик подбежал к матери и стал целовать ее в шею, – не обращай внимания на неблагодарную дочь! Нам так хорошо вместе!

Мать кокетливо засмеялась, не отрывая глаз от зеркала.

«Какой ужас! – Надежда бежала по лестнице. – А вдруг мой муж тоже изменился? А вдруг… а вдруг это вообще не Саша? И кот не тот… или вообще нет кота? Срочно к Лене!»

Леонид Иванович Кондрашов посмотрел на сидящую напротив молодую женщину. За те без малого два года, что они работали вместе, он привык к Марии, но сегодня она выглядела необычно привлекательно. Он пригляделся и понял: исчезло несколько затравленное выражение в глазах, и бледность, и горькая складка у губ. Теперь перед Кондрашовым сидела красивая и счастливая молодая женщина, глаза ее сияли, щеки рдели без всякой косметики, губы улыбались.

– Маша, я пригласил вас сюда… – он оглядел зал дорогого ресторана, – чтобы просить прощения за то, что причинил вам множество неприятностей. Поверите ли вы, я понятия не имел, что этот человек, Николай, решится на откровенное злодейство. Ведь он мог убить вас!

– Да уж… – Мария поежилась, вспомнив жуткую дезинфекционную камеру, наполненную водой.

– Мне было очень приятно работать с вами, и я хотел бы, чтобы наше сотрудничество… – он собирался взять ее за руку, но поглядел ей в глаза и решил, что это лишнее, – но, как я понял, вы…

– Да-да, – весело ответила Мария, – у меня другие планы.

– Все же я хотел бы вам помочь, – он вытащил из кармана свернутый листок бумаги и положил перед ней.

– Что это? – спросила она, увидев фамилию Сундукова.

– Это результат анализа вашего…

– Не моего, – перебила Мария.

– Да-да, в общем, это результат анализа господина Сундукова. Он проходил обследование в клинике, в результате выяснилось, что у него не может быть детей. Причем без всяких условий, никакое лечение не поможет, понимаете, о чем я?

– Ну да… – протянула Мария, – стало быть, проблема была в нем, а не во мне…

– Вы зря переживали так. Это раз. А во-вторых… Его нынешняя жена Мальвина выкупила этот анализ за большие деньги, ему предъявили совсем другие результаты, а эту бумажку она сожгла. Чтобы он никогда не узнал, что ребенок не от него. И теперь вы можете отомстить Сундукову…

– И не собираюсь! – Мария отодвинула от себя бланк. – Не сомневаюсь, что, узнав правду, Сундуков выгонит Мальвину голой на мороз, но ребенок-то при чем? Пускай уж все идет как идет. А если он все узнает, то не от меня, я вообще не хочу его видеть.

– Ну что ж, – Кондрашов разорвал бланк на мелкие кусочки, – я ждал примерно такого ответа и в вас не ошибся. Тогда вот что, – теперь он достал из кармана бархатный футляр, – примите от меня с извинениями и благодарностью…

И выложил на стол красивый браслет. Посредине горел крупный рубин, по бокам были камни поменьше, и дальше уж совсем крошечные бриллианты.

– Очень прошу вас принять от меня подарок, – он надел браслет ей на запястье.

– Это… это оттуда? – она махнула рукой неопределенно.

– Боже упаси! – он замахал руками. – Вчера купил в магазине, могу чек показать!

Они засмеялись.

– Я вас слушаю, – рядом неслышно возник официант.

Ресторан был дорогим, и персонал прекрасно знал, когда не нужно беспокоить клиентов, а когда следует появиться. Вот сейчас как раз удобный случай подойти: мужчина подарил своей даме дорогой браслет и теперь закажет шампанское.

– Мы ждем еще одну даму! – сказал Кондрашов. – О, вот она идет! Надя, что случилось?

На Надежду было страшно смотреть, губы ее дрожали, глаза готовы были выскочить из орбит, волосы всклокочены.

– Леня, – жалобно сказала она, плюхаясь на стул. – Леня, сделай что-нибудь!

Путаясь в словах, заикаясь и всхлипывая, она рассказала, как побывала у матери.

– Леня, это не моя мама! Это какой-то кошмар! Я теперь домой боюсь возвращаться! Что, если у меня теперь и муж другой? И… страшно подумать… кота вообще нету?

– Надя, ведь я же тебя предупреждал, – нахмурился Кондрашов, – нельзя оттуда ничего брать, это может иметь непредсказуемые последствия! Ты еще легко отделалась.

– Но что же делать? Может, ее разбить? – Надежда выставила на стол маленькую вазочку саксонского фарфора в розовых цветочках.

– Ни в коем случае! – всполошился Кондрашов. – Нужно ее вернуть на место! Чтобы ты ее разбила тогда, в детстве.

– Но ведь телевизор сгорел…

– Да нет, – Кондрашов улыбнулся, – нашел я на блошином рынке пару нужных ламп, починил его…

– Ох! – Надежда молитвенно сложила руки. – Век буду благодарна!

– Тогда вы и мне сможете помочь! – оживилась Мария и рассказала историю с наследством.

– Нет проблем! – заверил Кондрашов. – Раз ваша бабушка эти документы сожгла, то их как бы нет. Достанем!

– Заживешь в хоромах! – сказала Надежда.

– Нет, если все получится, квартиру эту я продам, – твердо сказала Мария, – а то понаедут родственники, все равно жизни не будет. А на вырученные деньги открою свое издательство. Очень мне это дело нравится, хочу попробовать.

– Слушай, так я тебе помогу! – оживилась Надежда. – Все уже есть, готовый бизнес, издательство «Норд-Вест», недавно открылось. Там хозяйкой подруга моя, Селиванова Елена. Нормальная женщина, вменяемая, деловая, тебя хорошо знает. Им как раз денег не хватает, возьмет она тебя в компаньоны, вы такого наворочаете – Сундуков со своей «Ладогой» быстро прогорит! Учитывая, что персонал у него в основном родственники жены – никто работать не умеет!

– Годится! – улыбнулась Мария.

– Что будете заказывать? – снова напомнил о себе официант.

– Шампанского! – провозгласила Надежда.

Content

Наталья Александрова
Смерть под псевдонимом