Елена Колядина

Дверь на чёрную лестницу. Повесть для чтения в полночь

Глава 1

В дорогу!

Супер! Я еду в Петербург! На все зимние каникулы!

Последний раз я была в Питере давным-давно, пять лет назад – целая вечность, хотя там живёт родная бабуля, Тамара Павловна.

Почему так получилось?

Когда мне было восемь, бабушка приехала к нам, в Череповец, «присматривать за бесхозным ребенком». Бесхозный ребенок – это я: во втором классе я наотрез отказалась ходить в продлёнку, а встречать из школы и разогревать мне обед оказалось некому.

– Бросай работу, – решительно сказал папа моей маме. – Как-нибудь прокормлю вас, с голоду не умрём.

– Скажите пожалуйста! – возмутилась мама. – Он нас прокормит! Почему бы тебе свою работу не бросить? Я не собираюсь хоронить себя на кухне, не для этого второе высшее образование получала.

Как раз тогда мама, учитель английского языка, окончила факультет психологии и с жаром работала в социальном центре для мальчиков-подростков.

Папа громко втянул носом воздух, нервно произнёс: «Я спокоен, я абсолютно спокоен», подошёл ко мне, поцеловал в макушку и ласково сказал:

– Машуля, походи в продлёнку ещё одну четверть! Всего одну! А Дедушка Мороз тебе DVD-плейер принесет.

– Нет, – отказалась я и вцепилась в любимого мягкого медвежонка цвета вареной сгущёнки, словно он мог спасти от ненавистной продлёнки. – Там мальчишки толкаются, на прогулку строем водят, а запеканку я вообще ненавижу! Ну почему я не могу после школы домой приезжать?

– Маша, не дури! – вскипела мама и довольно нелогично – вот тебе и психолог! – добавила: – Ты уже большая девочка и должна понимать: ты еще маленькая сама ездить из школы и открывать дверь двумя ключами!

Папа тяжело вздохнул – «придётся кланяться бабушке» – и пошёл искать телефон.

Бабуля, бодрая, энергичная, громогласная – сказывались сорок лет работы в шумном цехе ленинградского оборонного завода – приехала через неделю и задержалась на пять лет.

– А что делать, ребёнка надо поднимать, – в очередной раз громко сообщила она по телефону петербургской подружке Раисе Романовне.

Чтобы комната в коммуналке, в центре города, на Садовой, не пустовала без толку, бабуля решила сдать ее квартирантке: скромной, аккуратной студентке.

«Да только где такую найдешь?» – вздыхала бабушка.

Но девушка – вот удача! – нашлась сама: в Петербург приехала учиться внучатая племянница Раисы Романовны, не захотевшая жить в однокомнатной квартире с дальней и почти не знакомой родственницей – одной удобнее, свободнее, сама себе хозяйка.

Раз в полгода бабушка ездила в Питер проверить, как она выражалась, «порядок в танковых войсках», и каждый раз не могла нахвалиться на Юлечку: никаких татуировок, пирсингов, голых животов, вся в учёбе, занимается научной работой – исследует родословную дворян старинной российской фамилии.

Однажды бабуля вернулась озабоченной, её явно что-то беспокоило, она надолго погружалась в свои мысли, бессвязно бормотала под нос и тревожно глядела сквозь меня.

Совершенно случайно я услышала ее разговор с Раисой Романовной, впрочем, тогда я из него ничегошеньки не поняла!

– Рая, может, освятить, икону повесть? Что ещё в таких случаях делают – чеснок? кол осиновый? С чего ты взяла, что я смеюсь? А вообще-то я ни во что такое не верю, потом всегда выясняется, что это магнитная буря или мираж, солнечное затмение. Рая, ты не помнишь, в тот день не было магнитной бури? Тогда это вспышки на солнце, по телевизору говорили, из-за них даже компьютеры с ума сходят, что уж говорить о людях? Но меня все-таки колбасит, как выражается моя внучка, как вспомню это… эту… Хорошо, хорошо, молчу! Ты права: не поминай лихо, пока оно тихо.

Чеснок, кол осиновый?! В фильмах это оружие применялось против вампиров, оборотней и – ой, господи! – оживших покойников.

Меня распирало любопытство, но что-то подсказывало: расспрашивать бабулю на эту тему бесполезно, она явно старалось сохранить таинственные события в тайне.

Впрочем, вскоре неунывающая бабуля опять повеселела, и я на время забыла загадочный телефонный разговор.

А прошлой осенью Юлечка сообщила бабушке: она пишет диплом и летом съедет из комнаты, собирается учиться дальше за границей – «тьфу-тьфу, чтоб не сглазить, в Париже».

Бабушка положила трубку и заохала: придется искать новую квартирантку!

– Довело дорогое правительство, – митинговала она, наливая мне суп с зеленым горошком. – Блокаду пережила, с четырнадцати лет пахала, а пенсия такая, что на лекарства не хватает, живу у родных детей в нахлебниках, комнату вынуждена сдавать – а что делать?

Но спустя три дня случилось горе, изменившее бабулины планы: Раису Романовну разбил инсульт. Левая рука и нога не действуют, написала по аське Юля. Бедная Раиса Романовна с трудом добиралась даже до кухни и туалета, не говоря о том, чтобы самой ходить в магазин.

«Я не знаю, что делать! – писала по аське Юлечка, и от волнения переставляла местами буквы. – Нваерное, надо сиделку искать?»

«Никаких сиделок, – твёрдо продиктовала мне бабушка. – Можно подумать, кто-то будет возиться с больной старухой. Я сама Райку на ноги подниму! Она мне в блокаду…»

Бабушка на мгновение замолчала, сдерживая всхлип, потом собралась с силами и закончила:

«…в блокаду, в 1942 году, когда я еле ходила от голода, пять грецких орехов на Новый год принесла. Раечка, подружка моя любимая! Юля, ты не беспокойся, я тебе от комнаты не отказываю. Поживем до лета вместе, авось, не подерёмся?»

«Что вы, Тамара Павловна, – появился текст от Юли. – С такой интеллигентной женщиной, как вы, это исключено. Я, чтоб вам не мешать, с ноутбуком могу на кухне заниматься».

Бабушка приготовилась было продиктовать следующее послание, но внезапно споткнулась на полуслове, помолчала, тревожно взглянула на меня и сказала:

– Машуля, дай-ка я сама попробую написать. Что я, хуже этого… Билла Гейтса? Где нажать, чтоб отправить письмо?

Я уставилась на бабулю – что это с ней? Она же к компу подходит, только чтобы расправить мне плечи и пригрозить: испортишь зрение!

Странно… Что такое секретное бабушка хочет написать?

Я сделала вид, что ничуть не удивлена её внезапным желанием освоить общение по программе ICQ, для своих – по аське.

– Вот сюда подведёшь курсор, нажмешь на слово «отправить», понятно? – разъясняла я бабушке. – Может, записать, чтоб ты не забыла?

– Разберусь, – нервно ответила бабуля. Она явно торопилась что-то спросить у Юли. – Что я глупее этого… как его? Хакера? Иди-иди, делай уроки.

Я вышла из комнаты. Хакер! Откуда бабуля таких слов нахваталась?

Не успела я взяться за учебник, как аська дважды пискнула утёнком, бабушка встала из-за компьютерного стола и засобиралась на вокзал, за билетом.

Как только она вошла в лифт, я подбежала к компьютеру и – каюсь, читать чужие письма нехорошо! – подсмотрела переписку Юли и бабушки.

«Юлечка, как там насчёт тех фокусов? Ничего такого больше не было?» – «Не было, Тамара Павловна, как дверь на черную лестницу закрыли, тишина и покой» – «Я так и думала, что всё это примерещилось Петровичу с пьяных глаз».

Какой фокус? Какая дверь? Что примерещилось? Так ничего и не поняв, я выключила комп.

Назавтра мы проводили бабулю, без неё в квартире стало пусто и одиноко, не думала, что так буду скучать по моей ворчунье! Оказалось – бабуля тоже очень грустит, так, что даже освоила Юлин ноутбук: «чтобы ты не думала, будто твоя бабуля самая тупая, я буду писать по аське».

Действительно, вечером аська весело и тонко крякнула, прислав сообщение из Петербурга.

«Машуля, очень скучаю, ужасно не хватает тебя! Обязательно приезжай на зимние каникулы, обещаю, они запомнятся тебе надолго! Твоя вредная бабушка Тамара».

Мама и папа на удивление легко согласились на мою самостоятельную поездку в поезде, но потребовали клятву: я не стану разговаривать с незнакомыми людьми, даже если это будет женщина!

– Клянусь! – быстро согласилась я.

И, чтобы не передумали, не стала задавать каверзные вопросы, можно ли вступать в разговоры с проводницей? В конце концов, зачем лишний раз родителей нервировать? Они и так мне все уши прожужжали маньяками, которые стаями подстерегают детей на улицах и уволакивают в лес.

В последнюю предновогоднюю неделю мы проехались по магазинам – собираюсь в северную столицу, надо быть в теме, не чувствовать себя провинциальной мышкой. Мама согласилась со мной, сказала папе: ребенок совершенно раздет! – и он без слов пошел на стоянку за машиной.

Мы купили классный пуховик, толстые колготки с узором, вельветовые шорты, высокие ботинки на толстой подошве со шнуровкой и маленькую футболочку в обтяжку с принтом двух улыбающихся черепов. Футболка, разумеется, лютый кич, но черепа такие забавные!

На этом чудеса не окончились: папа разрешил мне слегка подкрасить волосы, осветлить несколько прядок, и меня распирало от гордости – наконец-то я выгляжу взрослой девчонкой, а не затюканной школьницей.

Положила в рюкзак медвежонка цвета вареной сгущенки – мой талисман, приносит удачу. Если честно, в этот раз под словом «удача» я имела в виду дружбу с отличным мальчишкой!

Нет, мне нравился один парень, но не серьёзно – он популярный артист, снимается в сериалах и не подозревает о моём существовании.

Мне хотелось подружиться по-настоящему, а не мечтать о встречах, глядя в экран телевизора.

Не знаю почему, но было томительное и радостное предчувствие: я встречу в Петербурге веселого, умного мальчика, он посмотрит мне в глаза и скажет: «Ты лучший друг, хоть и девчонка»!

Думала об этом даже в поезде, всю ночь ворочаясь на узкой полке.

Глава 2

Коммунальная квартира

Поезд благополучно прибыл на Ладожский вокзал, и я тут же послала родителям SMS-ку: мама взяла с меня клятву не пропадать, не отключать телефон, звонить – «доченька, держи нас в курсе, чтоб мы не волновались».

Вагон проплыл мимо бабули: она стояла на платформе, но быстро засеменила вслед за поездом, напряжённо вглядываясь в окна.

Я поколотила по толстому стеклу:

– Бабуля, я здесь!

Старушка увидела меня, озарилась улыбкой и энергично замахала рукой: иди к дверям вагона. Честно говоря, меня указания уже достали! Ну почему родители и бабуля думают, что я не в состоянии даже из поезда сама выйти? Не успела я мысленно возмутиться, как заиграл мобильник.

– Доченька, ты? – закричала мама, она по телефону всегда вопит, как будто все глухие.

– Нет, не я, а моя сестра-близнец. Мама, тебя отлично слышно. Я же послала SMS-ку: «доехала хорошо», террористов в вагоне не было, маньяков и психов тоже. Бабушка на платформе, я её в окно вижу.

– Слава богу! Папа рядом, тебе от него привет. Мы скучаем!

– Я тоже, – лицемерно ответила я, и даже сквозь трубку почувствовала – от этого простого признания мамуля заулыбалась. Как мало родителям надо! – Всё, мамочка, пока!

Последние слова сказала уже на платформе. Бабушка накинулась на меня, словно я на целый год уезжала в далёкую экспедицию.

– Красавица! – громко, чтобы все вокруг слышали, воскликнула она. – Модница!

– Бабуля, не говори это дурацкое слово! – прошипела я. – А как же говорить, если модная?

– В теме – сейчас так говорят.

– Хорошо-хорошо, не сердись. «В теме». Надо же…

Я взяла бабулю под руку – скользко! – и она повела меня в метро: ехать нужно было до станции «Сенная площадь».

Я не узнала Сенную, она изменилась, а бабушка сказала: площадь та же, просто ты выросла.

Новые сверкающие кафе, реклама и подсветка на домах, новогодние ёлки в витринах, гирлянды на балконах, деревья унизаны крошечными светящимися огоньками. Какая красота, как хорошо, что я приехала! От множества разноцветных огней на душе стало радостно: классно, я в Питере!

Самое забавное: я не узнала бабулин дом.

Бабушка сказала, потому что в моём возрасте пять лет – это целая жизнь.

Мы остановились на противоположной стороне улицы, мне хотелось рассмотреть дом – старинный, величественный, хотя всего четырехэтажный, не то что наш панельный в Череповце.

Если быть точной, когда-то этажей было пять, но первый наполовину ушёл в тротуар, и его оконца сверкали из брусчатки, как полуприкрытые кошачьи глаза.

Как и все здания на Садовой, дом стоял впритык с соседями, а во двор вела приземистая сумрачная арка справа от подъезда.

– Подворотня, – с удовольствием объяснила бабуля. – Оттого так называется, что раньше в арке были чугунные ворота. Дворник запирал их на ночь, чтоб никто не шастал, чтоб порядок был.

– И подъезд запирал?

– Парадное, – поправила бабушка. – В Петербурге говорят не подъезд, а парадное. Потому что эта лестница парадная, а во дворе есть еще лестница черная.

– Чёрного цвета? – в шутку спросила я.

– Нет, там черный ход: для черни, то есть для прислуги. Да и окон на той лестнице нет, поэтому чёрная в буквальном смысле.

– Ты никогда не говорила, что у вас в квартире есть прислуга.

– Сейчас, конечно, нет, а до 1917 года была.

Вот тебе и на! Сколько же дому лет? Я думала, пятьдесят.

Бабушка засмеялась: как же пятьдесят, если она здесь родилась 71 год назад?

И велела внимательно поглядеть под крышу.

Я пошарила глазами по стене над последним этажом и увидела лепную цифру, освещенную светом из окна – 1868.

– Наш дом построен в XIX веке, в 1868 году, – пояснила бабуля. – Как и все дома в округе, он был доходный: владелец сдавал квартиры внаем и получал доход.

– Как ты с Юли?

Бабушка засмеялась: что-то вроде этого, только квартиранты тогда побогаче были.

Мы перешли проезжую часть, бабушка назвала её мостовой: «Осторожно через мостовую, погляди, нет ли трамвая?» – и подошли к дверям. Именно к дверям, потому что их было две рядышком. Никогда не видела, чтобы в жилой дом вели сразу две такие огромные витиеватые двери, разве что в кино!

Бабуля объяснила: дверь двустворчатая – ну и слово, не выговоришь.

Сразу видно, старинные, сейчас таких не делают. Сейчас двери из железа с домофоном, а эта из резного дерева с эмалированной табличкой.

Вот это да! Я смутно помнила: подъезд, то есть парадное, у бабушки большой, высокий. Но всё остальное совершенно выветрилось или вообще не отложилось в голове. А тут оказался настоящий музей! Лестница царских размеров, к ней вёл проход, выложенный истертыми каменными плитами. Справа в стене еще одна высоченная, тоже дву-створ-ча-тая – не сразу произнесёшь! – дверь, а слева – камин! Самый настоящий, у нас такой на даче, только гораздо меньше.

– Бабушка, вы здесь огонь разводите?

– Что ты, Машуля! Подозреваю, огонь здесь не разводили с дореволюционных времен, видишь, всё закрашено.

Действительно, каменное обрамление и очаг были замалеваны синей краской. Зато над камином висело огромное зеркало, очень старое, судя по тому, какое мутное и темное.

– Тоже с 1868 года? Как его хулиганы не разбили?

– До 1917 года бить было некому, – хмыкнула бабуля, – здесь жили интеллигентные люди. Нашу квартиру, например, занимали инженер путей сообщения с супругой-художницей.

– А после этого твоего 1917-го?

– Легенда нашего парадного гласит: детей пугали этим зеркалом, поэтому никто на него не покушался – боялись.

Боялись? Чего? Может, это вход в королевство кривых зеркал?

Бабуля вдруг спохватилась и принялась бормотать: чушь, глупости, пристала с ерундой!

От её уклончивого ворчания мне стало ещё любопытнее. Вгляделась в мутное стекло – что за тайны, в самом деле! – и вцепилась в бабулин рукав: не пойду, пока не скажешь!

– Тёмный народ болтал глупости, а я должна повторять? – поджала бабуля губы.

– Говори! Что ты тянешь, как в сериале?!

– Вот репей! – бабушка высвободила рукав, бросила взгляд на растрескавшееся стекло и нехотя выдавила: – Нам говорили: разобьёшь зеркало, ночью придет дама в чёрном.

Честно говоря, я была уже не рада этому разговору.

В мутном зеркале вместо наших фигур расплывалось тёмное пятно.

– А кто она – чёрная дама?

– Откуда мне знать! Слава богу, я с ней не встречалась, – торопливо произнесла бабуля. – До утра здесь будем стоять?

Наверное, это то же самое, что страшилка про черного-черного человека, который живет в черном-черном городе – мы ее в лагере перед сном рассказывали?

И я завопила ужасающим голосом:

– Отдай своё сердце!

Бабушка вскрикнула и принялась меня ругать:

– Разве так можно со старым человеком? Пошли!

Мы поднимались по огромной крутой лестнице: каменные ступени так истёрты, исшарканы, что стали волнистыми, между ступенями темнели забитые грязью металлические кольца.

Бабуля снова меня удивила: в колечки вставляли бронзовые прутья, и они держали на ступенях ковер, чтоб не соскальзывал.

Ковёр?! На лестнице в подъезде? Умора. Его же затопчут за два дня, заплюют.

– Представь себе, не затаптывали и не заплёвывали! – пафосно воскликнула бабушка. – Помнишь твои детские валенки с галошами? Раньше взрослые люди тоже носили галоши поверх ботинок, внизу, на площадке, галоши снимали и по лестнице поднимались в чистой обуви. Правда, ковер стелили не каждый день, а на праздники.

– На восьмое марта?

Бабушка засмеялась, но тут же вцепилась в перила и стала тяжело дышать: передохнем минутку!

– Нет, деточка, – сказала она, – восьмого марта тогда не было, как и четвертого ноября – праздники были другие: Пасха, Рождество, Вознесение, тезоименитство, то есть именины, императора.

Бабушка прислонилась к колонне, а я поглядела на потолок: не плоский, а сводчатый, как будто много арок соединялись одним концом. Бабуля отдышалась, мы наконец-то поднялись на последний этаж. Там была всего одна высоченная и опять двустворчатая дверь, а на ней – куча звонков! И черный, и белый, и пластмассовый, и металлический.

Оказалось, у каждого жильца свой звонок, чтобы знать, к кому идут и кто должен открывать дверь?

Бабуля указала на «наш» звонок, я нажала кнопку, левая половина двери открылась, вышла светловолосая девушка в голубом спортивном костюме.

– Привет, Маша! Я Юля, – сказала девушка, обращаясь ко мне. А потом к бабушке: – Встретили?

И отошла в сторону, к стене.

Я вошла в тёмный коридор, вернее, настоящий коридорище.

Да уж, это не прихожая размером с домик хомячка в череповецкой панельке!

Наверное, такими были потайные тоннели в крепостных стенах: конец коридора тонул в полной темноте.

С обеих сторон угадывались закрытые двери, едва различимые по узким полоскам света, выбивавшимся в щели.

Юля и бабушка шли и шли. Одна дверь, вторая, третья, четвертая, сколько же здесь народу живёт? Интересно, муж с женой, про которых говорила бабуля, инженер и художница, вдвоем в таких хоромах не плутали? Да тут можно в «Ночной дозор» командой играть! Наверное, если крикнуть погромче, то будет эхо.

– Всем выйти из сумрака! – гаркнула я.

Юля засмеялась, а бабушка вздрогнула и перекрестилась.

– Да что на тебя сегодня нашло? Что ты орёшь? Типун тебе на язык!

И вдруг из сумрака действительно вышли – откуда-то из-за невидимого поворота и разнокалиберных дверей, и в коридоре оказалась небольшая толпа.

Разглядев бабушку, соседи загалдели, как толпа рэперов: никак Тамара, внучку встретила? Красавица! Да выросла-то как! Вот такусенькая последний раз была.

Я пожала плечами: откуда все эти люди знали, как я выросла? Лично я никого из них не помнила.

Соседи дорогие, сказала бабушка голосом сказительницы из русской народной сказки, при этом она еще плавно отвела руку, через часик прошу всех на кухню, по случаю приезда внучки будет торт с чаем.

– Чай без вина – пей без меня, – бодро ответил дед во фланелевой рубахе.

– Петрович, для тебя персонально – рябиновка, – галантно сказала бабушка.

– Другой коленкор! – крякнул Петрович.

Где я это имя слышала – Петрович? И вдруг в голове ясно всплыли бабушкины слова: «А может, Петровичу с пьяных глаз примерещилось?».

И я опять сердито задумалась: о чём, в конце концов, шла речь?!

Бабуля отперла одну из дверей, соседи растворились в темноте – видимо, разошлись по своим комнатам, и коридор вновь превратился в темный каменный тоннель.

– Машуля, ты где? Снимай ботинки перед дверью и входи, – донёсся голос бабушки, но я стояла под темными сводами, как заворожённая.

Настоящий подземный ход! Тут кому хочешь примерещится, не только выпивохе Петровичу. В такой квартирке вполне можно встретить кое-кого покруче чёрной дамы, фильм ужасов можно снимать, или компьютерную игру создавать, никаких декораций не понадобится. А ведь раньше электричества не было, представляю, как ходили со свечами: пламя колыхалось от сквозняка, на потолке качались чёрные тени…

Я не успела дорисовать мысленную картину – сзади раздался тихий заунывный стон, по лицу повеяло холодным воздухом, он коснулся моих волос, подул в лицо…

Я вздрогнула, по телу пробежали мурашки. Мама-а! И я прямо в ботинках ринулась в комнату.

– Куда в обуви? – прикрикнула бабуля, услышав мой топот. – Сапоги и верхнюю одежду оставляй за дверью, в коридоре: на стене вешалка, под ней тумбочка.

– Ага, – стукнула я зубами и резким движением выбросила ботинки за дверь: пусть валяются, надеюсь, никто себе из-за них шею не свернёт.

Куда бы пуховик пристроить? В коридор выходить не хотелось – боялась задать себе вопрос: что ЭТО было?

Я торопливо прикрыла дверь и обнаружила, что стою в проёме стены длиной никак не меньше метра – вот это толщина, крепость средневековая! Проём был отделён от комнаты гипюровыми занавесками, подхваченными золотистыми шнурами. А на стене в проёме – крючки и один-единственный махровый халат.

Я с облегчением пристроила к халату пуховик, шагнула за занавески, в комнату.

Она оказалась такой уютной! Люстра с хрустальными подвесками – помню её! Торшер с темно-оранжевым шелковым абажуром – его я тоже вспомнила и умилилась: под ним бабуля читала мне в детстве книжки.

Оба светильника отбрасывали мягкий, тёплый свет.

Вот бабушкина кровать – карельская береза, китайское покрывало, историю покупки я знала наизусть: деда наградили пригласительными билетами в универмаг, они поехали на трамвае… Я запомнила эту семейную легенду, потому что долго не могла понять, что такое пригласительный билет в универмаг?

А шкаф я совсем не узнала, и телевизор в простенке между двумя окнами не припомнила, может, его и не было?

Простенок-то знаменитый, бабуля любила вспоминать – я даже в сочинении на тему «День Победы» написала: в 1942 году в дом мой бабушки попала бомба, она прошла сквозь четыре этажа, застряла в стене магазина и не разорвалась!

Страшно подумать, что пережила бабуля! Но, к счастью, строили раньше основательно – дом быстро восстановили, как выражалась бабуля, не тронув жильцов, «без отселения».

Ой, кажется, на этом диване я спала маленькой!

– Нет, Машуля, не на диване, а на оттоманке, я ее выбросила. Рухлядь, как ты говоришь, отстой, сто лет ей было в обед.

– С 1917 года стояла, пошутила я.

Оказалось, не ошиблась – мать бабули, получается, моя прабабушка, рассказывала детям: оттоманка и горка с уплотнения остались.

– С какого уплотнения? Что это такое?

Бабушка замяла этот вопрос, засуетилась, заторопилась:

– Вещи выкладывай, переодевайся, мы же соседей на чай пригласили, надо на кухне стол собрать.

Юля подняла голову от ноутбука:

– Тамара Павловна, я одну строчку допишу, пока мысль не потеряла, и помогу.

Бабушка принялась отнекиваться, ах-ох, не надо, сами справимся, а Маша на что?

Я вытащила из рюкзака и надела шлёпки из голубого меха, усадила в кресло свой талисман – медвежонка, подошла к шкафчику со стеклянными боками, который бабушка назвала горкой, и достала чашки.

Бабуля оглядела меня и театрально заохала:

– Кофточка-то какая модная! Новая? Дорогая! Ой, балуют родители. А юбка короткая!

И дёрнула меня за шорты.

– Какая же это юбка? – проворчала я. – Шорты! Скажите спасибо, что не кожаные с цепями!

– Это что за мода такая? Юлечка, ты посмотри на эту вертихвостку! Юля заговорщически улыбнулась мне, показывая, она на моей стороне, и примиряюще сказала:

– Ничего не поделаешь, Тамара Павловна, у каждого поколения свои представления о красоте. Я уверена, вы в шестидесятые годы носили мини-юбку и блузку без рукавов.

Бабушка с удовольствием заулыбалась, даже принялась напевать – вспомнила молодость! – но быстро оборвала песню и напустила суровый вид: уж как сейчас молодёжь одевается, стыд и срам!

Юля задумчиво смотрела на экран ноутбука.

– А дама из моей научной работы упала бы в обморок при виде вашего тогдашнего мини, Тамара Павловна – судя по фотографиям, она носила чёрную муаровую юбку до щиколотки, чёрную кружевную блузу с длинными рукавами и чёрную вуаль.

Опять дама в чёрном! Да Питер – просто заповедник таинственных женщин.

Юля встряхнула головой, вскочила из-за ноутбука, подхватила большое круглое блюдо – бабуля сказала «сухарница», и мы гуськом – я поспешно пристроилась в серединку, за бабушкой – вышли из комнаты.

Глава 3

Вот это кухня!

Бабуля возглавила нашу процессию, вышла в темный коридор, но тут же вскрикнула и едва не повалилась на меня.

С трудом удержав чашки, я подхватила ее под руку.

«Какое-то проклятое место этот коридор, – мелькнула мысль. – Стоны, сквозняки, кромешная тьма, бабуля на ровном месте спотыкается».

Но не успела перечислить все странности – Юля пошарила по стене возле двери, и в коридоре впервые зажёгся тусклый свет.

Я поглядела поверх бабулиного плеча и увидела высокий тёмный потолок, электропроводку на фаянсовых изоляторах – на даче, на столбах такие, и обои, к которым больше всего подходило слово «выгоревшие».

Бабушка глянула под ноги и возмутилась:

– Кто это ботинки посреди дороги швырнул? Чуть не убилась!

– Ой, бабушка, это мои, – призналась я. – Прости, милая, любимая!

– Ох, хитрушка, лиса патрикеевна, – пожурила бабуля, с кряхтеньем нагнулась и поставила ботинки носками под тумбочку.

Мы пошагали по бесконечному коридору.

Но теперь горел свет, и квартира вовсе не казалась декорацией фильма ужасов: скорее, склад скучных, самых обыкновенных вещей.

Возле каждой двери – обычная, если не сказать убогая, дребедень и рухлядь: столик с древним дисковым телефоном, трюмо с зеркалом, велосипед, швабра, полочка с обувью.

Грудами висели пальто, шубы, куртки, но ничегошеньки, что могло стонать и дуть в лицо холодом.

Мы пару раз завернули за угол и вошли в кухню.

Я раскрыла рот от неожиданности.

Вот это да! Помещение таких размеров вполне могло служить поварской в царском дворце.

В центре уместился бы очаг с вертелом, на котором можно зажарить быка, видела такой на картине!

Увы, на этом сходство с дворцом закончилось: крашеные-перекрашеные, закопчёные шкафчики и тумбочки, накрытые клеёнками, возвратили скорее в послевоенный Ленинград, только керосинки, как в кино, не хватало!

Допотопные полки на стенах – за поручни заткнуты эмалированные миски, облупленные ковши, всё из толстых досок, никакого пластика или ламината.

Уставилась на газовые плиты: во-первых, их три, во-вторых, они на ножках, в третьих, конфорки толстенные, как чугунные колёса, никогда ничего подобного не видела!

Куда ни глянь – антиквариат: возле раковин на стенах – истёртые деревянные решётки непонятного назначения, окно с улицы до половины загорожено чем-то вроде собачьей конуры без одной стенки. Для чего всё это, просто музей древнего быта!

Лишь на одном шкафчике стоял электрический тостер, да висела на гвозде тефлоновая сковорода.

Бабушка указала нашу тумбочку, мы сгрузили чайный сервиз, приборы, вазочки, и я покрутила головой: где же рассядутся соседи, ни одного нормального стола?

Но Юлечка с бабушкой привычно, не обсуждая, что да как, сдвинули на середину кухни четыре табуретки и выволокли из щели за шкафом лист фанеры, обитый яркой клеёнкой.

Положили его на табуретки, и получился большой, хотя и низкий стол.

– Традиция нашей квартиры, – гордо и грустно сказала бабуля. – Все горести и радости мы отмечаем на кухне. Так с войны повелось. Когда наши войска прорвали немецкую блокаду, собрались те, кто остались в живых: три женщины и пятеро детей, девочек звали Тома и Рая. А что здесь было 9 мая 1945 года, в день Победы! Потом когда-нибудь расскажу, а сейчас надо чайники ставить.

Как мы будем сидеть за таким низеньким столом, на полу, по-турецки? Бабуля сказала: увидишь!

Юля налила воду в электрический чайник, поставила на наш стол, а потом вытащила из тумбы ещё один – огромный, бабушка пошутила: «на роту солдат», металлический, тёмно-синий, с тонким изогнутым носиком, раздвоенным на конце, как клювик.

Такое ретро я видела один раз в жизни, да и то на фотографии в журнале.

Вот не думала, что такими чайниками ещё пользуются!

Сколько же здесь старинных вещей? Откуда они взялись?

Я расставила чашки, блюдца и рассмотрела кухню внимательнее.

В углу возле окна притулился забавный древний шкафчик из тёмного дерева, в форме куска пиццы: задние стенки соединены под прямым углом, передняя полукруглая, с толстым стеклом, а внутри на полочках старинная надколотая да надтреснутая посуда – тарелочки, блюдца, вазочка, сахарница, статуэтка в виде корзинки с яблоками.

Интересно, чьи это вещи, может, бабулины?

Оказалось, общие, бабушка так и сказала, «коллективная собственность квартиры»: вещи остались от той самой семьи – инженера путей сообщения и художницы.

Вещи тайком – не забыть, спросить: почему тайком? – хранили жильцы комнаты Настасьи Ивановны, сейчас она придёт чай пить, и мы познакомимся.

– А почему хранили тайком?

– Время такое было, детка, мещанский быт не приветствовался, тем более опасно было беречь память о семье, которую… – Бабуля пожевала губами. – Жизнь которой окончилась очень печально.

– Печально? Интересно, что с ними случилось?

– Сгинули в лагерях, – помолчав, ответила бабушка.

И тут же – вот командирша! – зашумела, посыпала разноречивые указания:

– Неси торт из холодильника, попроси Юлечку принести конфеты и кофе, некогда, не до тебя, отстань с вопросами, потом, позже, за окном не собачья будка, а холодильник!..

– Как так?

– Думаешь, всегда были электрические холодильники? – улыбнулась бабуля. Нет, детка, кастрюли и чугунки с едой держали за окном: двор узкий, тёмный, в нем всегда прохладно. Иди за тортом скорее, болтушка!

С этим напутствием я бодро вышла из кухни, но тут же попала в кромешную тьму и, скажу честно, задрожала от страха: кто-то опять выключил в коридоре свет.

Я в растерянности стояла в квадрате слабого отсвета из кухни: в комнату идти страшно, назад тоже хода нет – неудобно мямлить бабуле, пережившей блокаду и бомбёжки, про сквозняк и сумрак.

Вздохнула: делать нечего, надо идти, нашарила стену и осторожно засеменила вдоль неё – поворот, полная темнота!

Мамочка, миленькая!

Я вела рукой по стене, осторожно шаркала шлепками по полу, и вдруг пальцы наткнулись на что-то огромное, давящее и омерзительное – с мокрой шерстью!

От ужаса у меня так перехватило горло, что я не могла визжать.

Я отдернула руку, шарахнулась к противоположной стене и провалилась вместе с ней: стена подалась вглубь.

– А-а-а! – вскрикнула.

– Кто там? – послышался сонный мужской голос, и я догадалась, что попала в чью-то комнату.

– Это Маша, Тамары Павловны внучка.

– Заплутала что ли?

– Ага.

Скрипнуло кресло, а может, диван, собеседник прошаркал в коридор и пошарил по стене: вспыхнула тусклая лампочка без абажура, свисавшая на витом шнуре.

Спасибо, выдохнула я, и через секунду узнала: мой спаситель – тот самый Петрович, вернее, Николай Петрович.

– Где комната, знаешь?

– Нет.

– Проводить?

– Если вам не трудно.

– А чего трудного, семьдесят лет здесь хожу, дорогу выучил: считай от меня три двери, ваша – четвёртая. Прилёг вздремнуть, пока чаепития ждал.

Я заверила Николая Петровича: чай будем пить буквально через десять минут, и оглянулась на стену, возле которой меня подкараулило страшное ОНО с мокрой шерстью.

Это была сырая от дождя шуба, она висела с кучей пальто и плащей возле низенькой двери.

Да что это со мной творится, с вороной пуганой?!

Петрович довёл меня до комнаты и пошел назад.

Юля опять работала, хлебом не корми, дай уткнуться в ноутбук!

Я неплохо училась, любила читать, сидеть в интернете, но Юля – просто фанат учёбы, бабуля не преувеличила.

Бабушкина квартирантка вызвала разноречивое впечатление – подозрительная тихоня: стройная, милая, могла бы с парнями вечера проводить, а не сохнуть над книгами.

В то же время Юлечкина жизнь вызывала зависть: студентка университета, занята научной работой, работает над книгой, будет учиться в Париже, мечтает о карьере – хотела бы я стать такой целеустремленной!

Подошла к Юле и посмотрела на экран: у большинства людей на рабочем столе плыли рыбки или зеленела долина, а Юля приспособила для обоев чёрно-белую фотографию, старинную, уж точно из этого бабушкиного 1917 года, если не из 1868-го!

На фотографии – семья: усатый мужчина в мундире, женщина в шубе с широкими рукавами, отороченными пышным мехом, и двое детей в коротких пальто и высоких ботинках. На голове у мальчика фуражка, а у девочки – шапочка с пышной оборкой.

Все четверо смотрели из прошлого чистым взглядом, словно жили в мире, где не было обмана, войн и горестей.

Даже взрослые казались добрыми и наивными, а уж дети – вылитые ангелочки.

– Кто это? – спросила я Юлечку, указывая на заставку. Она пожала плечами:

– Так, одна петербургская семья. Они красивые, да? И фотография трогательная.

– Очень! – искренне согласилась я. – Хотя для рабочего стола грустноватые…

– Согласна, но эта фотография настраивает меня на работу. Ты же знаешь, я собираю материал к диплому и заодно к книге по социологии на тему «Сословия Петербурга конца XIX – начала XX века», мне показалось, снимок отражает суть. Да и смотреть приятно – залюбуешься, какое светлое семейство!

Мы принесли на кухню угощение.

Бабушка уже выставила рябиновку для Петровича, заварила чай, выложила зефир в шоколаде.

Я порезала торт, и бабуля пошла сзывать соседей.

Вскоре в кухне стало тесно, а гости всё шли.

Я наконец-то увидела, как сидят за низким самодельным столом.

Просто, как всё гениальное: жильцы входили, говорили «ух-ты, красота какая!», выдвигали из шкафчиков ящики и садились на них.

Никогда ничего подобного не видела.

Если бы кто-то сел на ящик в нашей современной кухне в Череповце, всё бы развалилось – фанера и плита из стружки.

Но здесь крепкая мебель из цельного дерева.

Скоро все сидели вокруг стола и оживленно говорили, разливали чай, подхватывали и передавали куски торта.

Когда все принялись жевать и гомон поутих, бабушка встала и торжественно – я решила, она сейчас начнёт кланяться в пояс, сказала:

– Соседи дорогие! Спасибо что пришли, уважили меня и внучку. Машенька, поздоровайся!

Мда, что у бабушки за манера обращаться со мной, будто с дошколёнком.

«Поздоровайся с тётей! Расскажи гостям стихотворение!».

Я недовольно свела брови, но улыбнулась и несколько раз кивнула по кругу.

– Красавица! – сказали соседи хором.

Потом дружно помитинговали по поводу повышения цен и тарифов на услуги ЖКХ, после каждый одновременно говорил свое, как в опере, на которую нас однажды водили классом.

А затем Петрович, ополовинивший бутылку рябиновки, повёл рукой, требуя тишины, и обратился к бабуле:

– А тут без тебя, Тамара были дела… Чёрте что творилось. Я даже знакомого экстрасенса звать хотел, но он отказался: чёрная магия, грит, не по моей части, я только биополями занимаюсь, исцелением энергетических потоков. Выкрутился – побоялся связываться.

В середине речи соседи перестали есть торт и напряженно замолчали.

Правда, один из соседей попытался Петровича прервать, мол, уймись, в другой раз про свои видения расскажешь.

Но Петрович заартачился:

– Извините! При чем здесь МОИ видения? Я, позвольте, был трезвый, как стеклышко, всего один стопарик и выпил.

– Тогда, конечно, трезвый, – гости наигранно засмеялись, – прямо как огурец!

– А я говорю, была она, вот здесь стояла! – махнул в сторону ещё одних дверей, закрытых, Петрович.

– В самом деле, Николай, после поговорим, – заявила бабуля и взволнованно посмотрела в мою сторону. – Нашёл тему, ещё про инопланетян или, эту, чупокабру вспомни.

– Таковых не видал, врать не буду, а даму – как Ли духу видел.

И Петрович дернул головой в сторону двух соседок, сидевших напротив окна.

От этих слов, вернее, одного слова – «дама», я вздрогнула и уронила на стол кусок зефира.

В голову ворвался рой мыслей, не успевала обдумать одну, как её сбивала другая, от вопросов темнело в глазах: про какую даму сказал Петрович? Черная дама – это она? Почему бабушка предлагала пустить в бой чеснок и осиновый кол? Какие «фокусы»? Какая дверь? Если всё зависит от двери, при чём тут зеркало в парадном? Или оно и есть «дверь», проход ТУДА? А куда – туда?

Одна из соседок-пенсионерок, видимо, та самая Лидуха, после слов Петровича изменилась в лице и возмущенно замахала руками:

– Уймись, болтун старый! Господи, прости-пронеси! Да-а, компания подобралась ветеранская.

Бабуля с жаром уверяла меня, мол, мы тут сто лет живём, лучше нашей квартиры нет, и тихая она, и уютная.

Соседи подхватили бабулину речь и загалдели – наперебой рассказывали, как дружно и мирно живут, помогают друг другу с давних пор.

Затем пенсионеры плавно перешли к любимой теме: раньше жизнь лучше была, интереснее, бедно жили, зато весело!

И только я заскучала от мысли: в квартире нет моих ровесников, даже поговорить не с кем, вошел мальчик моего возраста.

В кухне вдруг стало светло – ярко вспыхнула тусклая лампочка.

Чёрная дама, загадочные двери, мутное зеркало – собрались в клубок, взвились, улетели прочь, и я про них совершенно забыла.

Возле стола стоял мальчик, с которым я бы – не раздумывая! – хотела дружить.

Глава 4

Знакомство

Стол закачался и исчез, соседи расплылись, затих их гомон, растворились стены кухни – я видела только подростка, моего ровесника.

Высокий, стройный, худенький, но не тощий, тёмные волосы коротко пострижены и взлохмачены гелем.

Мне понравились черные джинсы и светло-серый джемпер – на груди крупным бисером вышит смеющийся череп: терпеть не могу скучных мальчишек в унылых футболках с рынка.

Это совпадение: у него и у меня на одежде смеющиеся черепа – показалось мне не случайным. У нас явно общие интересы и мы сможем подружиться.

Мальчик бросил взгляд в мою сторону, но тут же отвёл глаза и смущенно потер лоб под чёлкой. Я догадалась – стеснялся розовых прыщиков, которые совершенно его не портили!

Я приветливо посмотрела на мальчика, а через секунду узнала его имя.

– Илюшка! – закричали соседи. – Давай-ка за стол! Мама где?

– На работе, годовой отчет закрывает, сказала, поздно будет. Я в квартиру вошел, слышу – на кухне шум. По какому поводу банкет?

Пока гости хором отвечали: «Тамара наконец-то внучку привезла показать, Машеньку», Илья обошёл стол, вытащил из шкафчика нижний ящик, опрокинул, накрыл кухонным полотенцем и привычно уселся.

Стало ещё теснее и жарче, но на меня накатило веселье.

Давно у меня не было такого отличного настроения!

Я словно бежала сквозь летний дождик, а с высокого неба лилась радостная песня о верной и крепкой дружбе.

Как хорошо, что я приехала к бабуле!

Почему она не рассказала, что в квартире живет такой симпатичный парень?

Хотя, кажется, она упоминала имя «Илья», но никогда не говорила, что он мой ровесник – красивый, но не развязный, явно умный, но не занудный зубрилка.

Бабуля о чем-то спросила, и я нехотя «вернулась» к гостям.

Петрович уже подрёмывал, прислонясь спиной к столу, бабушки тоже поутихли и беседовали парами.

– Илюша, как на улице? – спросила бабуля, наливая мальчику чай.

– Дождь.

– Опять! Ну что за погода! – встрепенулись соседи. – Новый год через два дня, мороз нужен! Студень не застынет, как в том году. Вот раньше зимой погода была, так погода: снега по колено, мороз трещит!

Мы с Ильей встретились взглядами, он наклонил голову и, заговорщически улыбаясь, глазами указал на шумных соседей, мол, разошлись ветераны!

Я закусила губу от смеха: соседушки затянули частушки, но быстро сбились.

– Илюша, открой в кладовой окно, пусти свежего воздуха, – попросила бабуля.

Тут ещё и кладовая с окном есть? Какая-то бесконечная квартира!

Илья пробирался вокруг стола, я тоже поднялась, выдумывая для бабушки на ходу: ой, жарко, хочу посмотреть кладовую, никогда не видела кладовки с окном, и выскочила вслед за мальчиком.

Он подошел к закрытой двери, на которую указывал Петрович.

– Можно с тобой? – спросила.

– Конечно! Бабушки хорошие, я их всех люблю, но слегка утомили, каждый раз поют частушки-нескладушки, погоди, еще плясать будут, как Петрович баян принесёт.

Илья пропустил меня вперед, мы оказались в коротком низком коридорчике.

Закрыли дверь на кухню, и сразу стало тихо: понятно, стены и двери в доме очень толстые.

Я покрутила головой, огляделась.

На противоположном конце коридорчика угадывалась комната, наверное, та самая кладовка с окном?

Слева небольшое окно с широким подоконником и маленькой форточкой, к ней почему-то привязана верёвочка.

Справа снова дверь – сколько их в этой квартире? – мощная, железная, если бы не белая краска, точь-в-точь из форта Байар.

Мы почему-то заговорили почти шепотом.

– Интересная квартира, – сказала я. – Проходы, переходы, без навигатора не разберешься.

– Точно, классическая петербургская.

– Ни разу в жизни не видела, чтоб из кухни еще куда-то можно было идти.

Илья рассказал: раньше эта часть квартиры называлась «людская», здесь жила прислуга – обычно из бывших крестьян, продавшихся на заработки в столицу. Окна хозяйских комнат – на широкую улицу, а из кухни и людской – во двор-колодец.

Белая железная дверь – на чёрную лестницу, по ней заносили дрова, бельё из прачечной, к прислуге приходили гости.

Мне захотелось выглянуть: никогда не видела черных лестниц.

Но Илья объяснил: дверь давно не открывали, кажется, потеряли ключ.

Я с сожалением вздохнула, и мы пошли смотреть кладовую.

Илья пояснил: поварихи и горничные в этой комнате давным-давно не живут, соседи складывают ненужный хлам.

Неожиданно Илья взял меня за руку, вернее, за запястье.

Я сделала вид, что ничего не замечаю. Просто не знала, как реагировать. Вырывать руку – глупо, что я, маленькая? Да и он, кажется, не маньяк-убийца.

– Всё только начинается, начинается! – пропела я.

– Попсу любишь? – засмеялся Илья, заходя в кладовую.

– Вообще-то нет, не знаю, просто так вспомнила. Мне нравится «Линкин парк» и «Систем оф э даун».

– Мне тоже! – ответил Илья.

Оказалось, мы оба любим море и запах водорослей, Новый год и день рожденья, больших пушистых собак и маленьких хомячков, шуршание опавших листьев и треск подмерзших лужиц, мороженое и мандарины.

– Супер, у нас одинаковые вкусы! – воскликнули мы. Кладовая оказалась большой, как наша гостиная в Череповце, но тесно уставленной старыми шкафами, чемоданами, коробками с банками и книгами.

Лежали лыжи, потрепанные скатанные ковры, даже сундук стоял!

Илья вспомнил: когда его мама была ребенком, на сундуке спала древняя бабулька, чья-то бывшая нянька. Оказывается, няньки всю жизнь спали на сундуках в детских комнатах, старушка привыкла и не могла уснуть на кровати.

Да в этой квартире лекции по истории можно читать и экскурсии проводить!

Илья согласно кивнул, подошел к окну, открыл обе рамы, в комнату ворвался свежий влажный воздух.

На карниз тихо капал дождь. Было таинственно. Мы стояли рядом.

– Не хочется уходить, – сказала я. Поймала в ладонь каплю и добавила: – Стоять бы долго-долго, смотреть на дождь.

– Долго-долго не получится, соседи сейчас пошлют за нами гонца. Мы пошли назад, остановились возле замурованной железной двери для прислуги и шепотом признались: не хотим выходить, потому что в людской загадочно, того и гляди в сундуке обнаружится клад или хотя бы указывающая к нему путь истлевшая карта!

Внезапно на черной лестнице раздался то ли вой, то ли плач, и что-то гулко ударилось о дверь.

Я покрылась гусиной кожей и, прижавшись от испуга к Илье, вцепилась в его джемпер.

– Ч-что это? – вскрикнула я и стукнула зубами.

– Коты подрались, на мгновенье прислушавшись, весело ответил Илья. – Ты что, испугалась?

Я отпустила его джемпер и с облегчением вздохнула: конечно, коты, кто ж ещё?

Мы вернулись на кухню, давая дорогу прохладному, пахнущему дождём воздуху.

Соседи пели, Петрович спал сидя, рядом на полу стоял баян.

Мы пробрались на свои ящики-сиденья и стали допивать остывший чай, заговорщически поглядывая друг на друга.

Наконец всё было съедено, соседи дружно поднялись, разбудили баяниста, задвинули сиденья, обтёрли импровизированный стол, запихнули его к стене за тумбу и стали мыть посуду.

И я узнала, зачем нужны деревянные решетки – они висели на стенах на здоровых гвоздях.

Каждая соседка клала в раковину свою решетку, и только тогда ставила грязную посуду – это был предмет гигиены, вроде резиновых шлепанец, которые мы с мамой надевали в сауне: в этих же раковинах полоскали зубы, мыли руки.

«Места общего пользования», со смехом пояснил Илья, перехватив мой взгляд.

Он тоже принял участие в коллективной уборке – замёл в совок крошки.

Мы вышли в коридор, Илья сказал: его комната у входной двери, и я первый раз за день обрадовалась, что коридор темный и длинный – не хотела расставаться с новым другом.

– Ничего не вижу, – сказала, ухватившись за его рукав.

Мы пробирались между велосипедов и пальто, пахло пирогами, бормотали телевизоры, играла музыка, доносились разговоры – соседи были правы: необыкновенно уютная квартира!

Я споткнулась и обронила шлепку, Илья присел, нашарил ее на полу и подал мне.

Потом возмутился: у соседей бзик – экономить электроэнергию: каждому кажется, что другие жгут свет почем зря!

– Увидишь, возле туалета и ванной висят объявления: «Товарищи, уходя, гасите свет!».

Мы посмеялись.

– Пришли, – вдруг сказал Илья.

Ну почему коридор такой короткий, мне так хотелось таинственных приключений!

Я тянула время, несла чушь, но не осмелилась сказать самое главное: «Ты отличный друг!»

Кажется, Илья тоже не хотел уходить и вспомнил: пять лет назад я всё время таскала какую-то мягкую игрушку, никому не давала.

– Я попытался ее отобрать, ты такой рёв подняла, сказала, что я дурак!

– Не может быть! – я закрыла лицо руками. – Серьёзно? Ой, извини. Это мишка был, опять его привезла: мой талисман, приносит счастье и удачу.

– И в этот раз принес, да? – серьёзно спросил Илья.

– Не знаю пока.

Мы договорились: завтра идём покупать новогодние подарки соседям – до Нового года два дня!

Я вошла в комнату, золотисто-оранжевую от шелкового абажура и штор, и рухнула на диван: кажется, у меня нет сил читать любимые книги, глаза слипаются после ночи в поезде.

– Бабушка, где я спать буду? Ужасно хочу спать…

– Соня, – ласково пожурила меня бабуля. – Хочешь, на моей кровати, а я на раскладушке, или Юлечка диван уступит.

Опять! Словно я ребенок: бабуля – на раскладушке, может, вообще на пол пенсионерку уложим?! Юлин диван мне тоже не нужен: я взрослая!

Раскладушку вытащили из-под огромной бабушкиной кровати.

– Бабуля, ты как принцесса на горошине спишь, – улыбнулась я и надела махровый халат.

– Идите умываться, в туалет, – велела бабуля. – Чтоб ночью лишний раз не бродить, замком не греметь.

Каким замком? Туалет закрывают на замок?!

Оказалось – не туалет, а комнаты: соседи на ночь запираются на ключ. Зачем? Здесь же столько народу, неужели воры полезут в квартиру, где людей, как в муравейнике?

– Береженое бог бережет, – неопределенно ответила бабуля. – Людей много, а как на ночь позапираются, не докричишься…

Мягко светил торшер, Юлечка сидела с книгой перед компьютером, тепло и уютно – кого и зачем может понадобиться докричаться этой ночью?

Вдруг Юля отвернулась от ноутбука, потрясла головой и потерла веки:

– Глаза устали: фотография рябит, как будто дрожит и шевелится.

Я взглянула на экран, он действительно мерцал: женщина на снимке моргнула, слегка приоткрыла рот, повела глазами и шевельнула рукой. Может быть, фотография была анимированной?

Юлечка решила передохнуть, мы сходили умыться, дорогу я не запомнила – опять был поворот и тупик, большая ванная с газовой водогрейкой, стиральными досками и необъятными тазами.

Наконец я с наслаждением улеглась на уютную раскладушку с пуховым одеялом: какой длинный день!

Не помню, как я уснула, когда погас торшер и легла Юля.

Одно помню точно: ночью в коридоре слышались шаги.

Конечно, это был сон или бродили на кухню соседки – пожилым людям часто не спится.

Глава 5

Петербург, XXI век

Утро 30 декабря выдалось уютным, как свет бабулиного шёлкового торшера.

Мы сели завтракать в комнате – непривычно и празднично, не то что дома, в Череповце, в нашей отдельной квартире. Там мы всегда ели на кухне: стол из пластика, клеёнка и табуретки.

В бабулиной коммунальной квартире кушали в комнатах – такая традиция, именно поэтому вчера в огромной общей кухне я не увидела ни одного морозильника, вазы с фруктами, тарелок или чашек, только кастрюли, ковши и сковороды.

Небольшой холодильник, столик с хлебницей и микроволновкой – выяснилось, Юлечкин подарок бабуле на прошлый Новый год, стояли в комнате, в углу справа от двери.

А посередине красовался большой овальный стол с кремовой скатертью, за него мы и уселись – как в день рождения! – только еда была обычная: сосиски из микроволновки, йогурт и кофе со сгущёнкой.

А ещё бабуля потчевала нас вкуснейшими рассказами, мы с Юлей слушали, затаив дыхание!

Оказывается, раньше всё делали за этим одним-единственным столом: сестра шила на машинке, бабуля тут же готовила уроки, закатав угол скатерти, чтобы не залить чернилами, здесь же накрывали ужин.

Чай пили из самовара: ставили, то есть разжигали в нём угли, на кухне, а закипел – приносили в комнату.

– Сейчас вам, молодым, в голову не придёт: газовых плит не было, – посетовала бабуля, а на мою шутку – еду в камине готовили? – рассказала про дровяную плиту.

Та была сложена из кирпича прямо посреди кухни, сверху покрыта чугунной столешницей с круглыми отверстиями – ставить кастрюли, и гудела от огня.

Дым через трубу шёл в дымоход: на кухне в стене даже осталась дыра, сейчас прикрытая решёткой.

По словам бабули, батареи в комнаты провели в 1956-м году, а до этого топили печи!

Интересно, не видно никаких следов! Где же эти печи стояли?

Бабуля махнула рукой – в стене со стороны коридора: высокие, до потолка, изразцами выложены, там же дрова в топки клали, были заслонки, зольник, а в комнате, где сейчас стоит холодильник, нагревалась стена.

– А куда печки делись?

– Проводили паровое отопление – разобрали наши изразцовые столбянки по кирпичику. Отверстия в дымоходы заложили, но в стенах остались пустоты до самой крыши: иной раз по коридору идёшь, и вдруг как завоет, как застонет! Сквозняком по лицу повеет! Это ветер по дымоходам в стенах гуляет да через щели вырывается, – сказала бабуля.

Я поперхнулась кофе и закашляла.

Значит, вчерашние стоны и вопли в темном коридоре – это ветер в старых трубах?! А я чуть от страха не умерла!

Какая же я глупая, трусиха! Чудесная, уютная квартира, нет в ней ничего страшного, наоборот, в одной из сказочных, старинных комнат живет мой новый друг Илья!..

И только я успела мысленно произнести его имя, в дверь постучали.

– Входите! – крикнула бабуля.

В дверях появился Илья собственной персоной.

– Проходи, Илюшенька, позавтракай, кофе попей, – проворковала бабуля.

– Не нужно, я на минутку – поговорить с Марией. Мария! Илья назвал меня Марией, как взрослую!

Ужасно надоело слышать бабулино «Машуля» да «Марусечка», словно я малышка. (Это еще что: папа вообще называл меня «крошка-картошка» прямо при посторонних!)

Я вскочила, и мы вышли в коридор.

– Идём вместе покупать новогодние подарки соседям? Встречаемся без пятнадцати десять возле дивана у входной двери. Успеешь собраться? Тогда до встречи, – почему-то понизив голос, сказал Илья.

И пошел прочь, сразу скрывшись в темноте.

Я кивнула и зажмурила глаза: ура, буду гулять по Петербургу с отличным парнем! Он будет ждать без пятнадцати десять! Мы будем говорить об альтернативной музыке и авторском кинематографе, а не о гламурных глупостях, которыми забивали себе головы девчонки в нашем классе.

Я влетела в комнату и заметалась вокруг стола.

– Чего заметалась, как угорелая? – спросила бабушка. – А сияешь, как медный пятак?

– Не отвлекайте меня, мне некогда, мы с Ильей идем гулять! Где футболка с черепами, вельветовые шорты?

– Господи, забегала-то, как на пожаре! На стуле всё висит. Неужели в шортах зимой на улицу пойдешь?

– Ну и что – на толстые колготки, да пуховик длинный.

– Всё равно не дело, словно оборванка! Пойдем-ка купим тебе хорошее платье…

– Потом, потом! Где моя косметичка?

– Где бросила, там и лежит! Краситься надумала в 14 лет? Мать-то знает?

Как надоело бабулино ворчанье! Всего лишь прозрачный блеск для губ: детский набор, называется «Принцесса». После девятого класса куплю себе настоящие тени и черный лак, а то хожу, как детсадовка!

Я впопыхах оделась, прошлась по губам блеском с запахом кока-колы.

– Ишь, как бегает, в школу бы так собиралась, – не унималась бабуля.

– Тамара Павловна, Марии надо быть красивой, – вступилась за меня Юлечка, подошла к шкафу, достала серебристую заколку: косточка для собаки, и предложила:

– Хочешь на волосы?

Я с радостью посмотрела на металлическую косточку и благодарно кивнула.

– Никаких черепов с костями! – вскрикнула бабуля. Я подскочила к Юле, она нацепила мне заколку. Бабуля сменила гнев на милость и заохала: раскрасавица!

Я бросила взгляд в зеркало: не то что бы, конечно, красавица, но нормальная девчонка! – и побежала за двери, надевать ботинки на шнуровке.

Бабуля крикнула вслед про деньги, мобильник и, как обычно, добавила «храни вас бог».

Деньги есть, папа тысячу дал, сотовый – в пуховике, на крик «через дорогу осторожно» я даже не ответила: сколько можно ценных указаний?!

Быстро прошла по коридору и за поворотом увидела Илью, он сидел на старом диване из черной потрескавшейся кожи с круглыми валиками вместо подлокотников.

Увидев меня, он встал.

– Тоже антиквариат? – указала я на диван и засмеялась. Засмеялась, кстати, на нервной почве: я совсем не про диван – при чем здесь мебель?! – собиралась сказать!

– Ага, – кивнул Илюшка. – Диванчик все из той же коллекции. Не квартира, а музей дворянского быта. С дореволюционных времен добро всякое стоит. Идём?

Я радостно кивнула.

Мы вышли на Садовую и направились в сторону Гостиного двора.

Была оттепель, шёл дождь, под ногами хлюпала каша. А в моей душе сияли огни! Наверное, отражался предновогодний Петербург, украшенный светящимися панно и переливающимися елями.

Никольский собор в подсветке казался сказочным дворцом. Отблески Нового года и Рождества дрожали и переливались в каплях дождя, упавших на стекла витрин и нашу одежду.

Илья снял капельку с рукава куртки, и мы смотрели, как она становилась синей, желтой, серебряной от проплывавших мимо машин и огней.

* * *

В Гостином дворе было не протолкнуться! Мы то и дело застревали в толпе, нас пытались разлучить потоки людей, но Илья крепко держал меня за руку. А иногда хватал за плечи и продвигал вперед, сквозь толпу.

Он купил всем соседям по кружке с нарисованным символом будущего года. А я – по пакетику фруктового чая, всего 13 штук.

– Тринадцать соседей – ну и квартирка, целый военный отряд! – засмеялась я.

– Скорее уж банда! – хохотнул Илья.

Мы гуляли по отделам новогодних игрушек, рассматривали фарфоровых и стеклянных ангелочков на елку, танцующих Дедов Морозов и поющих оленей, а потом зашли в кафе и пили ванильный коктейль.

Мне казалось – все это происходит не со мной! Еще два дня назад я была в Череповце и не подозревала, что буду гулять по сияющему городу с интересным, умным парнем. И мы будем сидеть в большом кафе за стеклянным столиком и отражаться сквозь окно в стёклах проезжающих троллейбусов.

Домой мы вернулись только к обеду.

– Когда теперь увидимся? – спросил Илья, доведя меня до бабулиной комнаты.

– Давай вечером в людской, в которой мы вчера открывали окно? В семь часов?

– Хорошо, – согласился парень и добавил: – Возьму новый альбом «Гриндэй».

Я долго путалась в шнурках – те намокли от дождя. Илья подождал, пока я скину ботинки, и пошёл к себе, а я влетела в комнату и запела! Какой классный день! Какой красивый Петербург!

– Явилась! – сказала бабушка. – Иди, мой руки на кухне, да садись скорей обедать. Мне уходить надо: сперва схожу к Раисе, сделаю ей уборку к Новому году, потом на рынок за мясом – студень надо варить.

Уборка, студень – о чём бабуля говорит? Слова звучали далеко-далеко, я едва их улавливала.

– Может, мы с Машей что-нибудь пока приготовим? – предложила Юля, подняв голову от ноутбука. Я слышала её, как сквозь вату, перед глазами калейдоскопом крутились огни огромного города.

Бабуля схватила меня за рукав, поставила рядом и попросила:

– Деточки, сварите картошки и моркови для мясного салата и свеклы и яиц для селедки под шубой. Машуля, сбегай вниз, прямо в нашем доме есть хороший продуктовый, купи баночку горошка, майонез и мандарины. На тебе сто рублей, не потеряй!

Последняя фраза вернула в суровую реальность, где я была малышкой и нуждалась в указаниях.

– Бабушка, почему я должна их потерять?! Бабуля, не удостоив ответом, оделась и ушла.

А я села за стол и только тогда поняла, насколько устала – ноги гудели, как телеграфные столбы (бабуля так выражается).

Я слопала кусок жареной курицы и тарелку вареников, выпила пакет сока и свалилась на бабушкину кровать.

– Юлечка, я полежу полчасика – и пойдём на кухню, готовить. Лады?

– Окей! – рассеянно согласилась Юля, как всегда, погруженная в работу.

Интересно, она гуляла с друзьями по Петербургу? У нее вообще друзья есть? У меня – да!

Я обняла мишку, закрыла глаза. Чудилось, я всё ещё иду по сияющему Гостиному двору…

* * *

Мне показалось, Юля окликнула меня буквально через минуту, – я даже глаза не успела закрыть.

Нет, я не сплю! Сорок минут прошло? Надо же, не заметила. Конечно, давай готовить, а то не успеем к бабушкиному приходу. Да, я в магазин схожу, пока светло, а ты овощами займись.

Юля наложила миску моркови и свеклы из холодильника и пошла на кухню. Я оделась и заскочила к ней спросить, запирать ли комнату?

В коридоре и на кухне было столпотворение. Все сновали взад-вперед с ковшами и кастрюлями и жарили-парили угощенье к Новогоднему столу. Стоял шум и гам, лилась вода, стучали ножи, громыхали чугунные сковородки.

Юля мыла картошку и велела оставить комнату не запертой.

Я развернулась, чтобы идти в магазин, и вдруг мой взгляд упал на приоткрытую дверь в людскую.

Вспомнила, как вчера мы с Ильёй вышли в крошечный коридорчик – и необъяснимое, непреодолимое желание вновь оказаться в этом месте заставило меня войти.

Я прикрыла за собой дверь, сразу стало тихо. Здесь ничего не изменилось – да и что могло измениться за одну ночь? – только на веревку на окне кто-то вывесил сушиться кухонные полотенца.

Я поглядела в окно, оно выходило в заасфальтированный двор-колодец без единого деревца. Ничего интересного: у одной стены, глухой, без окон, мусорные бачки. Возле другой – несколько блестящих от дождя машин.

Поглазев вниз, я повернулась к двери на черную лестницу.

Было светло, и я рассмотрела ее внимательнее.

Большая замочная скважина, прорезанная в железной обивке, заткнута то ли тряпкой, то ли скрученной бумагой – не разобрать, потому что поверх затычки пузырились несколько слоев светлой, почти белой, масляной краски. Я провела по двери рукой и увидела, что краской покрыт и засов – вчера я его не заметила: полоса кованого металла, заложенная поперек двери в плоские скобы в стене. Кистью водили поверх уже закрытого засова, так что он прилип к двери и едва различался.

До сих пор не знаю, почему мне вдруг захотелось открыть эту таинственную дверь?

Я представила чёрную старинную лестницу, и мне стало жутко и радостно. Наверное, такое же неосознанное желание заставляет людей подходить к пропасти или вставать на краю крыши высотного здания, в предвкушении сладостного ужаса, разумеется, не опасного для жизни.

Я потрогала засов – нет, руками не вырвать. Зашла в кладовую, поозиралась в поисках подходящего инструмента. На полу стоял ящик с молотком и гвоздями. Схватила молоток, выскочила в проход, сдёрнула с окна влажное кухонное полотенце, обернула им инструмент и быстро ударила снизу по засову.

Краска пошла трещинами, один кусок отлетел прямо мне в лицо. Ударила ещё раз. Засов выскочил, едва не упав на пол, и я поспешно подхватила его.

Крадучись отнесла молоток на место, повесила полотенце и торопливо, словно за мной гнались, дёрнула дверь.

К моему удивлению, та оказалась незапертой – ее удерживал только засов.

И хотя дверь была очень толстой, без усилий повернулась в петлях.

Легкое пятно света легло на совершенно темную маленькую площадку. Вверх и вниз от площадки шли узкие каменные лестницы – такие же я видела в Кирилло-Белозерском монастыре, мы с классом ездили туда на экскурсию.

Пахло кошками, мочой, затхлостью и жутким варевом. В общем, запах был вовсе не загробный.

Дух лестницы оказался вполне жилым, и это придало мне смелости.

Я, как завороженная, вышла на узкую каменную площадку, прикрыла дверь и отчаянно ринулась вниз, ведя рукой по стене и прыгая через ступеньки – как только шею себе не сломала!

Стена оказалась неровной, не сплошной – рука проваливалась в проёмы и впадины, казалось, они никогда не кончатся, и я бегу в черную винтовую бесконечность.

Но когда от ужаса сердце почти вырвалось из груди, я увидела впереди узкую полоску дневного света, толкнула дверь и выскочила на улицу.

Глава 6

Чёрная лестница в прошлое

Я с облегчением выскочила на улицу, по инерции сделала ещё один огромный скачок и приземлилась в высокий сугроб.

После тёмной лестницы он сиял такой белизной, что резануло глаза, я зажмурилась.

Сухой и рассыпчатый снег набился за края ботинок, в шнуровку.

Я задом выбралась из сугроба, развернулась, чтобы выбрать комки снега из голенищ, и уперлась взглядом в высоченную поленницу дров. Не досок или бруса, привезённого для ремонта, а именно дров! Точно такие же поленницы я видела в деревне, где у нас дача, но зачем дрова в городе?

Я прошла по расчищенной в снегу дорожке между сугробом и поленницей, оставив за спиной крылечко и выход с чёрной лестницы, из которого я вылетела, как пуля.

Во дворе не было ни одной машины – куда они подевались, только что видела их в окно?

Зато за поленницей стояла лошадь! Рыжая, лохматая, приземистая кобылка, запряжённая в телегу. В телеге лежало сено, в сене стояли плетеные из веток корзины с яйцами. Ни разу в жизни не видела столько яиц!

Лошадь жевала клок сухой травы, застрявшей между дровами, при виде меня мотнула головой и переступила ногами. Снег под копытами хрустнул.

Только сейчас я почувствовала, что на улице крепкий морозец.

– Хорошая лошадка, хорошая, – сказал я, и опасливо прошла мимо – как бы не лягнула.

Возле соседнего крыльца, засыпанного ошмётками соломы, стояли деревянные ведра. С такими же Емеля в моей старой детской книжке ездил на печи за водой. В вёдрах горой лежали обломки желтоватого льда, похожего на мороженое. Возле вёдер очень по-хозяйски, расставив ноги в валенках, стояла девочка лет десяти в дублёнке и цветастом платке. Девочка внимательно глядела на меня.

– Привет, – сказала я. – Маму ждешь?

– Молока не желаете? – не ответив на мой вежливый вопрос, спросила девочка.

И указала рукой на ведра с желтым льдом.

– Это молоко? – удивилась я. – Первый раз в жизни такое вижу. А почему не в пакетах?

– Свеженькое, – вновь игнорируя мой вопрос, сказала девочка. – Вчерась только мамка надоила, вечернее.

– Где надоила? Вы фермеры?

– Известно где, за Обводным. Берите молоко-то, некогда мне разговоры разговаривать, – с какими-то взрослыми интонациями сказала «продавщица». И припугнула. – А то сейчас разберут.

Словно в подтверждение её слов, на крылечко выскочили две женщины с большими мисками.

На женщинах надеты растянутые вязаные кофты, поверх юбок свисали очень длинные, как у официантов в кофейне, но замызганные фартуки.

– Цена та же? – накладывая молочные глыбы в миски, спросили женщины. – Копейка за круг?

Только сейчас я обратила внимание, что глыбы имели форму разломленного на четыре части спасательного круга.

«Копейка, – удивленно подумала я. – Сейчас и цен-то таких нет».

Расплатившись, обе покупательницы недоуменно уставились на меня, потом пошептали друг другу на ухо и вновь вперили в меня взгляды.

Я поглядела на себя: длинный пуховик с мехом на капюшоне, правда, расстегнутый в мороз. Под ним шорты поверх толстых узорчатых колготок, ботинки на толстой подошве.

– Юбку где потеряли, барышня? – сказала одна из женщин, и обе засмеялись. – Это к кому же такие гости? К художнице, не иначе. У них то воскресенье Петрушка приходил: ихняя горничная рассказывала, хозяйка называла его Арлекина, позировал для картины.

Сообщив эту путаную информацию, женщины скрылись в доме.

Я совершено ничего не понимала: снег, лошадь, дрова, и ни одной машины? Ну ладно, положим, машины уехали. А дров столько зачем? Для шашлычной?

Похоже, чёрная лестница выходит не в бабулин двор, куда я только что смотрела из окна, а в какой-то другой? Видимо, это что-то вроде потайных ходов в царских дворцах. А может, на лестнице было ответвление, я ведь несколько раз попадала рукой в проёмы в стене.

В общем, надо искать, где здесь выход на Садовую, а с Садовой я бабулин дом и парадное обязательно найду.

– Девочка, как на Садовую пройти? – спросила я маленькую продавщицу.

– Можно туда, на канал, а там обогнуть. А можно в подворотню и покликать дворника, чтоб ворота отпер.

Перспектива кликать неведомого дворника, который, скорее всего, в такой мороз отсиживается в ЖЭКе, меня не привлекла, и я решила выйти на канал.

В одном из углов двора, в стене дома, нашелся узкий проход с дощатой дверцей-калиткой – та была открыта.

Я вышла и действительно оказалась на набережной узкого замёрзшего канала.

По ближней ко мне стороне улицы тянулись дома, разделённые арками или узкими проходами.

Здания были четырёх– и пятиэтажными, но я поняла, что это задворки: ни на домах, ни в витринах не было огней, реклам, плазменных панелей с мелькающими картинками и видеоклипами.

За окнами первых этажей виднелись старомодные старушечьи занавески, вязаные крючком, и герани в чугунках – вот уж отстойное местечко!

Опять попалась лошадь с телегой, гружёной мясными тушами, туши прикрыты мешками. Рядом с телегой шагал мужчина в дублёнке и солдатских сапогах, борода лопатой – колоритный тип.

«Ага, здесь, наверное, храм или монастырь рядом. Там всегда все сотрудники бородатые», – подумала я.

И увидела Никольский собор, правда, что-то в его облике было не так… Цвет! Утром он был зеленый. А сейчас – голубой. Может, отсвечивает из-за облаков? И куда делась великолепная подсветка? Электроэнергию экономят?

Из дверей полуподвальной столовой – я угадала её по грубоватому запаху пищи, прямо передо мной вышла группа девушек.

Почему они так одеты? Все в чёрных потрёпанных юбках до земли, не накрашены. Готы что ли? Да нет, готы бы чёрным глаза подвели.

Девушки уставились на меня и перекрестились!

Ничего себе! Вообще-то, это глядя на них, хочется сказать: «Чур меня»!

Улица плавно повернула, канал остался в стороне, и через несколько минут я оказалась на Садовой, не могла её спутать – вон трамвайные пути.

По рельсам ехал трамвай, но его тянули две лошади!

Рядом со мной остановился молодой мужчина с бородкой, закрученными усами и в черном котелке.

Мужчина посмотрел на мои ноги и ухмыльнулся в усы.

– Ах, синема! – игриво пропел он и подмигнул.

Вот идиот!

И тут меня осенило! Кино снимают, про царскую жизнь! Трамвай, лошади, дрова – это всё декорации. А люди – артисты в театральных костюмах.

– Добрый день, – вежливо поздоровалась я с усатым мужчиной. – Как фильм называется?

– Ах ты, шалунья, – ответил он. – Это что же, в Париже теперь так наряжаются? А мы тут, в Российской империи, как всегда, отстаём от моды, как будто и не 1913 год на дворе.

Ещё раз бросив на меня игривый взгляд, мужчина слегка поклонился, дотронувшись до котелка, и перешёл улицу.

«Точно, кино: 1913 год, начало прошлого века, царская Россия», – подумала я.

Но сердце почему-то тоскливо сжалось: когда успели повесить над магазинами вывески, написанные на старинный манер? Куда делся небольшой супермаркет в полуподвале бабулиного дома? И откуда навезли столько снега? Где камеры? Режиссёр?

Пусть снег искусственный, сейчас это не проблема, есть специальные пушки, из таких на лыжные трамплины сыплют иней. Но где съемочная группа, операторы? Может, сейчас перерыв на обед, режиссёр уехал в ресторан, а артисты гуляют?

Но было в облике Садовой что-то такое, что не вязалось с моей догадкой о киносъёмках, и это «что-то» пугало.

Слишком сложно было бы переделать улицу до неузнаваемости. Да и зачем, если существует лёгкий и недорогой способ воссоздать обстановку начала века – зелёный тканевый экран, фотошоп и программа 3D-макс?

Я внимательно пригляделась к домам и увидела: крыши утыканы трубами, а из них идет дым!

Ни один прохожий ни разу не достал мобильника. А ведь обычно каждый второй болтает по сотовому.

Никто не слушал музыку через наушники, ни у кого не висели на груди айподы. Но ведь должны артисты в перерыв слушать музыку или резаться в «Злых птиц»?

И самое главное, почему все так глазеют на меня?! Аж оборачиваются?

Одна тетушка сплюнула мне вслед, другая перекрестилась.

Это кино или не кино?! Если не съёмки, ЧТО тогда?!

Я оцепенела от страха, сразу стало холодно, мороз пробрался в ботинки и рукава.

Где я?!

– Заснула, мамзель? – вдруг грубо спросил меня мальчишка в короткой дублёнке. Он толкал небольшую двухколёсную тележку с бочкой. – Пройти дай.

– Да! – закричала я. – Заснула! Это сон! Какое облегчение, какое блаженство!

– Чумная, – сплюнул на снег парнишка.

Я сплю, это сон! Фу-у! Слава богу, мне все снится. До чего договорили с соседями про историю квартиры, что мне приснились стародавние времена. Ух-ты! Это же здорово! Всегда мечтала попасть в прошлое!

И я с восторгом начала осматривать улицу.

На удивленные взгляды прохожих я решила не обращать внимания – какое мне дело до тех, кто снится! – и бодро пошагала к виднеющейся вдали небольшой площади.

Как и в реальной жизни, на ней оказался маленький сквер, правда, деревья более могучие и высокие.

Посреди сквера белели снежные горки разной высоты с накатанными ледянками и небольшая снежная крепость: в ней под присмотром нянек играла малышня.

С горок катались дети.

Побогаче, в пальто с меховыми воротниками и сапожках, скатывались на санках, установленных на короткие лыжи. Малышня победнее, в дублёнках и валенках, съезжала, подстелив соломы.

В принципе, всё как и сейчас, в XXI веке, не считая того, что в наше время никто не гуляет с детьми на центральных улицах и проспектах, потому что там не продохнуть от потока машин.

Я сделала круг по площади, глазея на витрины.

Ателье, за стеклом очень креативное платье – длинное, фиолетовое, с чёрной бархатной оторочкой. Если бы не огромный бант сзади, ниже талии, наряд вполне можно принять за брендовый «Карло Пазолини».

В следующей витрине выставлены бутылки с винами: от современной ее отличала лишь напыщенная драпировка в виде театрального занавеса – бархат, фалды, складки, и всё темного цвета, вишневого, коричневого. Ничего оранжевого или серебристого.

Я прошла вход в продуктовый магазин: в витрине лежали разнообразные деликатесы, но не настоящие, сделаны то ли из воска, то ли из гипса? Пластика ведь в 1913 году не было? Лимоны, груши, раки, огромная пучеглазая рыбина, всё было раскрашено в темноватые цвета.

В магазин вошли две дамы, и я осмелилась пробраться за ними.

Да, магазин 1913 года – это вам не нынешний супермаркет с коробками на цементном полу.

Прилавки из мрамора, над ними круглые стеклянные витрины, а за спиной продавцов тёмные деревянные шкафы до потолка. Все сотрудники – мужчины, в белых фартуках и белых перчатках. А касса какая – ретро! Сияющие кнопочки на рычажках, кассир крутит сбоку блестящую жёлтую ручку, раздается звон, и открывается ящичек для денег.

Интересно, в 1913 году уже были макароны и сосиски? Или их позже изобрели? Спросить, что-ли, по голове не ударят. В конце-концов, это просто сон, чего бояться?

– Простите! – окликнула я продавца. – Сосиски в продаже есть?

– Позвольте, мадмуазель, какие же сосиськи (он так и сказал: «сосисЬки») в пост?! После Рождества милости просим, а сейчас скоромного не торгуем.

– Ах, да, как это я забыла про пост? А макароны? Макароны есть?

– Извольте, вон в той витринке.

– Благодарю, – сказала я.

Надо же, как я теперь благообразно выражаюсь!

Я подошла к витрине: макароны стояли в стеклянных вазах с крышками – длинные, жёлто-серые, очень толстые и с дырками посередине.

Ага, значит, уже изобрели.

Я внимательно оглядела магазин и, к своему удивлению обнаружила – в 1913 году существовали консервы, какао, кетчуп, шоколад, манная крупа, плавленый сыр и даже кока-кола: на одном из прилавков стояла маленькая корзинка, а в ней – пузатая бутылочка кока-колы и пакетики с надписями по-английски. Судя по рисункам, в пакетиках были крекеры, кукурузные хлопья и шоколадное печенье.

Продавец перехватил мой взгляд, лучезарно оскалился и доложил:

– Только вчера доставили из Американских штатов. Я улыбнулась в ответ и пошла к выходу.

Возле дверей, там, где в современных магазинах автоматы с разноцветными шариками жевательной резинки, стоял столик с подносом.

На подносе лежала гора конфеток в пестрых фантиках. Покупатели брали по одной, перед тем, как покинуть магазин. Я тоже взяла конфетку и положила в карман пуховика.

Обошла площадь по периметру, и оказалась на стороне Садовой, где стоял наш дом.

В супермаркете расположилась чайная.

Во всяком случае, так было написано на вывеске. И в витрине стоял толстый самовар, похожий на стыковочный узел космической станции.

Внутри чайной я обнаружила мужчин, пьющих вино, и ринулась назад, на улицу.

Я почти подошла к нашему парадному, когда дверь открылась – в 1913 году она была со стеклянным окошком овальной формы, и на тротуар выкатились смешные детские санки: два деревянных креслица с подлокотниками стояли друг за другом на длинных полосках металла, напоминающих лезвия беговых коньков, под сиденьями свисали стёганые мешки.

Санки подтолкнула нога в сапожке, рука придерживала дверь.

Затем на улицу вышла дама с двумя маленькими детьми, мальчиком и девочкой, на детях пальто с меховыми воротниками и огромными пуговицами. У девочки на шапочке топорщилась большая меховая оборка, казалось, кроха радостно и наивно смотрит из серединки мехового цветка.

Я с интересом рассмотрела наряд дамы: длинная шуба из каракуля, с короткими и очень широкими рукавами, отороченными пышным черным песцом или чернобуркой, длинные перчатки со множеством мелких пуговок-бусинок, обтянутых кожей. Сапожки тоже с пуговками, на каблучках, похожих на песочные часы.

Дама по очереди усадила детей в креслица, заправила ножки в стеганые конверты и прицепила концы конвертов к поручням.

– Поехали с орехами! – весело сказала она.

Дети залились счастливым смехом.

Процессия прошла мимо меня, оставив яркий, крепкий запах духов.

Я осторожно вошла в парадное – совершено другое, не такое, как в настоящей жизни: жарко натопленное, ухоженное, даже роскошное.

И огонь, пылающий в камине, и сияющее зеркало в золотой раме, и пурпурный ковер перед лестницей, и пальма на площадке у окна, и мраморная окраска стен, – все разительно отличалось от парадного, где жила моя бабуля.

Я сделала шаг, но наперерез мне вдруг вышел человек, похожий на Петровича, которого я сперва не заметила – он сидел у стены, на длинной скамейке с плюшевым сиденьем.

Судя по мундиру, смутно напомнившему гусарский, это был дореволюционный вахтер. Или как там их называли в 1913 году?

– Позвольте, барышня, вы в который номер? – спросил вахтер.

– Я в квартиру.

– В которую, к кому? Фамилия господ какая?

– Фамилию не помню, а квартира на четвертом этаже.

Я попыталась вспомнить, называла бабуля фамилию художницы и ее мужа-инженера? Нет, не называла.

– Позвольте выйти прочь, – ласково сказал вахтер.

Вспомнила, кажется, вахтеры раньше назывались привратниками?

И он вежливо, но твердо выпер меня на улицу.

Вот так сон, уж пора бы мне просыпаться, потому что на улице очень холодно.

Делать нечего, побегу с канала, вернусь домой через черную лестницу.

Я помчалась назад, на канал, мимо мрачных темных домов, забежала в калитку и вновь оказалась в знакомом дворе: лошадь все так же стояла у поленницы, только корзин с яйцами в телеге уже не было.

Я подошла к двери черного хода, опасливо приоткрыла – внутри было темно.

Ой, мамочка! Что же делать? Страшно.

– А если меня кто-нибудь схватит на лестнице? А вдруг там опять завоет? Я с ума сойду, у меня разрыв сердца будет… – жалобно бормотала я.

Но вдруг вмешалась моя бабуля, вернее, её бодрый голос прозвучал в голове:

– Мне было гораздо меньше лет, чем тебе, когда Ленинград бомбили фашисты. И мы с мамой бежали по этой лестнице в подвал. А потом я сидела одна в темной холодной комнате, потому что мама уходила на работу на целые сутки, и знала, что в соседней комнате умирает от голода баба Рита, бабушка Райки. А на лестнице в парадном лежат два завернутых в покрывала трупа. Потому что – блокада, потому что город в фашистском кольце.

– Нет, я не маленькая Машуля, – сказала я то ли бабушке, то ли себе. – Я взрослая. Я – Мария.

И только я так подумала, как вспомнила про мобильник: в нём есть подсветка экрана! Я включила свет и вошла на черную лестницу.

Я шла, смотрела на экран, и обнаружила SMS-ку, от Илюшки!

«Мария, мне кажется, ты хороший друг. Илья».

Сердце застучало, как дождь по карнизу! Стало жарко – какой замечательный сон, пусть он длится вечно!

И с этими словами я оказалась на четвертом этаже, перед приоткрытой дверью в людскую.

Я влетела в коридорчик, уперлась лбом в окно – охладить лицо, посмотрела вниз и увидела заасфальтированный двор, мокрый от дождя. Посреди двора стояли машины.

Ничего не соображая, я вышла на кухню.

Там кипела работа – соседи готовили новогодние угощенья. Юля стояла у раковины с ковшом в руке, заливала водой сваренные яйца.

Я встала столбом. Мысли мешались и путались. Что происходит? Где я? Что я? Это сон или не сон?

Из оцепенения меня вывел голос Юли.

– Купила?

– А? Что?

– Майонез, горошек?

«Вспомнила, я же ходила магазин. Или нет?»

– Юлечка, я деньги забыла, придется второй раз идти.

И зачем я это сказала? У меня голова лопнет от всего случившегося.

– Пойду, возьму сто рублей и быстренько сбегаю снова, – стараясь выглядеть беззаботно, сообщила я Юле.

И побрела к входным дверям.

Нехотя открыла их, опасаясь вновь оказаться в странном сне, и выглянула в парадное: где ковры, жара от камина?

Я спустилась вниз – ни привратника, ни пальмы, ни огня, ни плюшевой скамейки, вышла на улицу, купила в супермаркете, где еще двадцать минут назад была чайная, горошек, майонез и мандарины, и вернулась домой.

Значит, это было какое-то мысленное сновидение. Я читала, такое бывает на грани сна и яви.

Я сняла пуховик, зачем-то залезла в карман. И вытащила конфетку! Ту самую, которую взяла в магазине в 1913 году: на фантике написано «С Рождеством 1914 года».

Я вытащила мобильник и прочитала, то, что мне приснилось: «Мария, мне кажется, ты хороший друг. Илья».

Значит, это не сон? Но что?

Если бы я верила в мистику, магию, триллеры и потусторонние миры, то сказала бы: дверь на черную лестницу – это проход в прошлое. Но поскольку я ни во что такое не верю, то выходит, что… Нет, тогда вообще ничего не выходит! Или выходит, что я сошла с ума.

Глава 7

Странная встреча

Бабуля возилась на кухне с мясом для холодца – в этой квартире его почему-то упорно называли студнем, а мы с Юлей наряжали елочку.

У бабули хранились необыкновенные ёлочные игрушки! Стеклянная Кремлевская башня, картонный тракторист, обмазанные клейстером ватные звезды с серпом и молотом, танк с фигуркой танкиста в шлеме.

– Маша, взгляни, какая красота, – сказала Юля, доставая из коробки очередное украшение. – Обычное раскрашенное дерево, позолота почти стерлась, но тем удивительнее смотреть на это чудо.

Она держала в руках ангела, краска на нем потрескалась, золото сохранилось лишь в складках платья и между резных кудряшек.

– Очень старая игрушка, – задумчиво сообщила Юля. – Дореволюционная, из прежней жизни этой квартиры.

После её слов на меня вновь обрушились воспоминания о сне. Или яви? А может быть, я сейчас тоже сплю? Сон внутри ещё более глубокого сна. Как наша галактика в метагалактике, а та – внутри вселенной. Значит, я сплю, и во сне мне снится, что я видела сон: прогулку по Петербургу 1913 года.

Нет, чушь какая-то: сон во сне!

Уверена: всё произошло на самом деле! Я была в прошлом!

Но как я там оказалась?

Допустим, черная лестница ведет в прошлый век, но почему никто, кроме меня, туда не попадал? Или попадал, но молчит? Я ведь тоже никому не говорю. А как скажешь? Психиатров сразу вызовут. Ой-ой-ой! Как я сразу об этом не подумала? А что если таинственные бабушкины разговоры по телефону и намеки Петровича именно об этом – о лестнице в прошлое? Но почему, если там побывали все соседи, всё покрыто таким мраком? Между собой, на кухне, уж могли бы это дело обсудить? Но нет, Петровичу буквально рот заткнули. И Юля ни слова мне не сказала. А ведь она пишет научную работу про сословия Петербурга, кому как не ей каждый день в 1913 год бегать? В научных целях: открыла дверь на черную лестницу, сбегала на улицу, опросила население, прибежала, села, записала.

Что, если осторожно её распросить?

– Юлечка, где ты берёшь материал для научной работы?

– Из архивов.

– А ты мечтала побывать в царском Петербурге, хоть одним глазком прошлое увидеть?

– Мечтала! Не представляешь, что бы я отдала, чтобы посмотреть, как сто лет назад выглядела Садовая? О чем говорили люди? Интересно, макароны тогда уже были изобретены? А консервы?

– И макароны, и консервы, и сосиски, – вырвалось у меня. – Даже кока-кола продавалась.

– Откуда ты знаешь – прочитала?

– Из архивов, – сказала я и испытующе поглядела на Юлю. Выражение ее лица абсолютно не переменилось, ни один мускул не дрогнул, глаза не затуманились. Нет, похоже, она не знает о тайне чёрной лестницы, и никогда не спускалась по ней в прошлое.

Я принялась думать об Илье, и сразу мобильник пискнул – сообщение. От кого бы это? Опять извещают про курс доллара?

SMS-ка пришла от нового друга!

«Что делаешь?»

«Наряжаю ёлку», – ответила я.

«И я наряжаю ёлку. Сегодня все наряжают ёлки».

«Точно:-)».

«Давай встретимся», – написал Илья.

«Где?»

«В самом романтичном месте этой кв-ры»

«В кладовой?» – давясь от смеха, ответила я.

«Да»

«Когда?»

«Сейчас там базар со студнем. В 12.15»

«Хорошо»

Я посмотрела на часы: одиннадцать. Еще целый час! Как мне пережить его?! И как улизнуть ночью из комнаты?

В комнату с кряхтением пришли бабуля, она потирала спину:

– Придётся полночи студень варить и разливать, иначе к Новому году не застынет.

– Бабушка, давай я покараулю: перемешаю, и за газом послежу, мне не трудно! Ты у Раисы Романовны устала, приляг на часик, отдохни. Я тебя разбужу, когда будет готово, вместе разольём по тарелкам.

– Сумеешь? – недоверчиво спросила бабуля.

– Надо же когда-то учиться, – сказала я, смягчив бабушкино сердце.

И чуть не запрыгала от радости: как всё удачно складывается! Прежде чем угомониться, бабуля сводила меня на кухню и показала нашу кастрюлю: спутать было не мудрено – на всех трёх плитах томились ведерные котлы с мясом, не продохнуть! Окно раскрыто настежь, но от прохладного воздуха с улицы в кухне еще больше парило.

Наконец Юля и бабушка улеглись, я села под торшер читать журнал, но не понимала ни слова – все мысли были о путешествии, и скакали, как шарики в компьютерной игре.

Что если рассказать об этом Илье? Вдруг он знает про черную лестницу? Может, он для этого назначил встречу в полночь – рассказать о проходе в прошлое? Но вдруг это мои фантазии, и Илья сочтет меня сумасшедшей?!

За стеной глухо начали бить часы.

Двенадцать! А если Илья придет раньше, если у него тоже нет сил ждать еще целых пятнадцать минут?!

Я тихонько вышла в коридор и помчалась на кухню.

Из комнаты Петровича доносился звук телевизора.

На кухне горел свет, на плитах всё еще булькало штук пять кастрюль.

У окна, спиной ко мне, слегка склонившись, стояла соседка, и пристально глядела в старинный угловой шкафчик с фарфоровой посудой.

Кажется, мы ещё не знакомы, в квартире живет столько народу, впору вешать на грудь бейджики с именами, чтоб никого не перепутать.

На женщине старомодное, но очень элегантное пальто и круглая меховая шляпка, с волос на плечи и спину спадала полупрозрачная черная ткань – очень креативно и стильно!

Похоже, пальто – модель будущего сезона, дама могла привезти его из Милана, сейчас многие ездят за шмотками в Милан.

Мне пришло в голову – это мама Ильи! Илюшка говорил: она бухгалтер в банке, в последние дни года допоздна составляла отчёт.

– Здравствуйте, – громко сказала я и лучезарно улыбнулась. Женщина выпрямилась, молча постояла спиной ко мне, а потом резко обернулась.

Впереди из-под шляпки тоже спадала очень длинная черная ткань, вроде очень мелкого кружева, поэтому лица не было видно. Но что-то в нем было странное… Неприятное, пугающее…

По спине побежал холодок, я отступила назад.

Женщина вдруг сжала кулаки в перчатках и бессвязно, отрывисто выкрикнула:

– Ходи, ходи… Доходишься! Где они? Куда вы их дели? Я этого не оставлю! Не оставлю! Придет, придет срок! За все ответите!

И она стремительно вышла в коридор, задев меня рукавом. Лицо даже под черной вуалью было мертвенно бледным, рот страдальчески перекошен. Глаза… Я не могла описать её глаза.

Она, несомненно, ненормальная!

У меня застучали зубы: ну и квартира! Почему бабуля не предупредила меня, что здесь еще и чокнутые живут?

Нет, это не Илюшкина мама.

Я схватила длинную деревянную ложку и принялась мешать в кастрюле.

О чём она говорила? Что «куда дели»? Может, ее кастрюлю с мясом кто-нибудь спёр? Или чашки? Все-таки коммуналка…

Интересно, что она там высматривала?

Я подошла к угловому шкафчику: колотая чашка, надтреснутая тарелка, мутное блюдце, вазочка с фарфоровыми яблоками, всё на месте.

Послышались шаги, я уставилась на дверь, с ложкой наперевес. В случае чего, буду отбиваться от этой сумасшедшей ложкой! Как в глаз заеду!

Но вошла мирная и знакомая соседка, вчерашняя исполнительница частушек.

– Машенька! Хозяйничаешь? Молодец, помощница Тамаре выросла.

Она заглянула в свою кастрюлю, убавила огонь и ушла, шаркая тапками.

Следом за ней в кухню вошел Илья.

Господи, из-за чокнутой дамы я забыла про нашу встречу!

– Привет, – сказал он, остановившись у дверей.

– Привет, – ответила я и опустила ложку.

– Бабушка со студнем припахала? – заулыбался Илья. – В этой квартире на нем все помешаны. Я сколько раз просил маму, ну давай на праздник закажем пиццу с доставкой. Нет, это невозможно: студень – традиция, идущая из глубины веков, деды наши варили и нам завещали.

Мы принялись смеяться. Почему мне с ним так весело?

– Тихо, – замахала я Илье. – А то прибегут психи, чего, скажут, ходите, чего хохочете? За всё ответите!

Мы выдвинули два нижних ящика из соседних шкафчиков и уселись на них.

Илья взял мой палец, тряс его и рассказывал уморительные истории. Мы пытались сдерживать приступы смеха, но из-за этого еще больше задыхались от хохота.

Обессилев, мы на минуту замолчали.

Илья ни словом, ни полсловом не обмолвился о загадочной лестнице. Значит, не знает?

– Уже 31 декабря, – вспомнила я. – Пора звать бабулю и разливать фирменное блюдо вашей квартиры.

– Рябиновку? – строгим голосом спросил Илюшка.

И мы опять начали хохотать.

– Вы позволите вас проводить?

– Позволю.

Мы медленно дошли до моей комнаты.

– Ты сегодня варила самый смешной студень в мире, – сказал Илья. – До завтра?

– До сегодня! Слушай, давай теперь я тебя провожу? Мы дошли до входных дверей, присели на старый диван.

Я провела рукой по шершавой коже, и в уголке, между валиком и спинкой наткнулась на перчатку, издававшую запах крепких духов: длинная, из тонкой кожи, сбоку дорожка из мелких пуговичек, словно пришиты обтянутые кожей бусины. Было в ней что-то такое… романтичное, вот какое! Рядом с такими перчатками непременно должна лежать шляпка с пером и вуалью.

– Пусть лежит, – отмахнулся Илья. – Соседи или гости обронили. Мы послушали через одни наушники группу «Рамштайн» и разошлись.

Я разбудила бабулю, она стукнула в дверь Лидухе, та – Петровичу, и мы бодро прошагали на кухню.

Через час студень был разобран, разлит по мискам и составлен в холодильники, пустые грязные кастрюли решили помыть утром.

Было почти два часа ночи, когда мы с бабулей наконец заперли комнату, потушили свет и без задних ног рухнули спать.

Мне снилось, что в коридоре топают, шаркают и воют.

Проснулись мы около восьми от громкого стука в дверь.

– Тамара, проснись, – звала соседка. – Тамара, ты меня слышишь?

– Слышу, – крикнула бабуля с кровати. – Сейчас открою. Она накинула халат, мы с Юлей подняли головы.

– Лида, ты? Стряслось что? Бабуля отперла дверь.

– Случилось: разгром в квартире, воры, видно, побывали. Одевайся, я пошла Петровича будить.

Мы с Юлей вскочили, кое-как причесались, накинули махровые халаты и побежали умываться, но за дверью чуть не упали из-за наваленной на пол одежды: кто-то сбросил с вешалок пальто и куртки и раскидал сапоги.

Из комнат выглядывали сонные, растрёпанные соседи.

Мы побежали занимать ванную: ещё не хватало, чтоб Илья увидел меня в таком виде!

В ванной на полу валялись мочалки и мыльницы.

– А здесь-то что искали, ворюги поганые? – возмутилась я.

– Деньги, – уверенно ответила Юля. – Многие прячут деньги в корзины с грязным бельём, в вентиляцию.

Я встала возле раковины, Юля наклонилась над ванной и мы торопливо почистили зубы.

Через десять минут, кое-как собрав вещи с пола, соседи собрались на кухне.

Ильи не было. Вот засоня! Зато пришла его мама, я сразу узнала её – она и Илюшка неуловимо похожи.

Глава 8

Следствие ведут соседи

Кухня разгромлена, словно торнадо прошелся: грязные кастрюли перевернуты на столы и лежали в лужах жира, миски опрокинуты, табуретки свалены на бок, пакет с мусором вытащен из ведра и брошен на пол.

Соседи кипели.

– Ворьё проклятое! Обшарили шкафы, но зачем кастрюли кидать?!

– Последний раз такой бессовестный грабеж среди бела дня у нас был, если не ошибаюсь, в 1958 году? – сообщил Николай Петрович. – Помнишь, Лидия, тогда у угловых жильцов стащили велосипед?

– Как не помнить, – сказала Лидия Алексеевна. – Велосипед очень даже помню, но его укатили аккуратненько, половик на полу не сбился, а тут – разбой чистый! Всё своротили! Почто было бросать на пол пальто?

– По карманам шарили, – предположила мама Ильи. – Искали кошельки или ключи от машины. Кстати, у кого-нибудь что-то пропало из одежды?

Все посмотрели друг на друга и отрицательно покачали головами.

– А здесь, на кухне, что-нибудь украли?

Соседи заозирались, открыли свои шкафчики и вновь закрыли: вроде всё цело, ни единая вещь не пропала, если не считать разгрома.

– Наркоманы приходили, искали, чем уколоться, – заявил Петрович.

– Николай, что ты мелешь? Откуда в нашей квартире дурь? У нас и папирос ни у кого нет.

– Вот уж этого я не знаю, тут кроме ветеранов и молодежь имеется, – протянул Петрович.

Илюшкина мама округлила глаза, уперла руки в бока и вскричала:

– Вы кого имеете в виду?!

– Давайте не будем ссориться, – зашумели остальные соседи, может, это крысы кастрюли перевернули, потому что мясом пахло, крысы у нас всегда здоровые были, с войны…

– Погодите, какие крысы? Зачем крысам снимать пальто с вешалок? – крикнула Илюшкина мама.

– Да, верно, пальто могли скинуть только двуногие.

– Может, кто-то прятал тайком деньги на кухне? – предположила бабуля. – Все-таки непонятно, что здесь могли искать? Это же коммуналка, а не элитное жилье.

– Вот же что украли! – вскрикнула Лидия Алексеевна. – Горка пустая, одно блюдце осталось!

Все сдвинулись к старинному угловому шкафчику.

Он был приоткрыт, стеклянные полочки пусты: ни чашек, ни вазочки с фарфоровыми яблоками.

Соседи с облегчением загомонили, теперь, по крайней мере, понятно, за чем приходили воры: узнали, что в квартире хранится антиквариат после прежних жильцов, ретро нынче в большой цене.

– Позвольте, а как они вошли? – поинтересовался Петрович. – Кто-нибудь у дверей был? Там закрыто?

– Закрыто, – уверенно ответила мама Ильи. – Как только Лидия Алексеевна сообщила про грабёж, я первым делом кинулась к дверям: заперто и на замок, и на крюк. Получается, у них ключи были: вышли, за собой заперли.

– А крюк как набросили? Он ведь изнутри, – перебил Петрович.

– Ах, да, про крюк я забыла.

Николай Петрович прищурился, проницательно поглядел в окно, затем на вентиляционную решетку, заглянул в людскую, на мгновение замер с приподнятой рукой, и закричал так, что все вздрогнули:

– Дверь на черную лестницу нараспашку!

Его слова произвели на соседей невероятное впечатление.

Все с ужасом попятились, Лидия Алексеевна начала быстро креститься, бабуля обхватила меня, словно хотела загородить от пуль, мама Ильи нашарила сковородку и подняла дрожащей рукой.

Петрович осторожно, ногой, быстро захлопнул дверь в людскую, и все выдохнули, словно удалось закрыть клетку со львом.

– Это что же – опять? – шёпотом спросила бабуля.

– Почти пять лет было спокойно, – тревожно заговорили соседи.

– Бабушка, что случилось пять лет назад? – спросила я.

– Машенька, ты бы шла в комнату, тебе ни к чему, ерунда всё это.

– Послушайте! – вдруг сказала мама Ильи. – Зачем этой… этому… Зачем оно чашки украло? И уж тем более оно не стало бы искать в карманах пальто деньги! Я извиняюсь, Господи спаси и сохрани, но зачем на том свете деньги?! Это были воры!

– Верно говоришь, Светлана! – с облегчением выдохнули соседи. Значит, Плюшкину маму звали Светлана. – Ясное дело, приходили грабители, надо писать заявление в полицию.

– Пусть обезвреживают организованную преступную группировку! – грохотал Петрович. – Совесть потеряли, ветеранов грабят! Ехали бы на Каменный остров, там сплошные богатеи, у них бы забирали последнюю чашку! А то посреди ночи выломали дверь! Слушайте, соседи дорогие, а как они ее открыли?! Надо поглядеть… Все посмотрели друг на друга, выискивая смельчака.

– Пустите меня! – решительно сказала мама Ильи, крепче сжав сковородку.

– Без женщин разберемся, – рявкнул Петрович и ворвался в людскую.

Женщины столпились в проходе, тесня друг друга. Выяснилось: дверь на черную лестницу приоткрыта, но в людской никого нет, на темной черной площадке тоже – пусто, тишина.

– Замок не тронут, – потрогав торец двери, задумчиво сообщил Петрович.

– Он и не закрывался, – вспомнила Лидия Алексеевна. – Ключ не могли найти, вспомните.

– Точно, – загалдели соседи. – Мы только на засов закрыли, скважину заткнули тряпкой, закрасили, дверь стояла, не шелохнулась.

– Тогда самый интересный вопрос, – протянул Петрович. – Как воры открыли засов? Просунули в щель тонкое лезвие?

Я стояла за спинами ни жива, ни мертва: это я молотком выбила засов, а когда прибежала из прошлого, от волнения забыла закрыть дверь!

Из-за меня в квартиру залезли воры и украли старинные вещи, фарфор исторической ценности.

Что делать – признаваться? Представляю, как все на меня накинутся, бабуле, бедной, достанется: мол, привезла на нашу голову внученьку, воспитала! Двери вышибает твоя молодежь.

– На какую тему собрание? – вдруг услышала я над ухом голос Ильи. – Чувствую, проспал много интересного.

Я схватила его за руку, и потащила в угол кухни, к окну, ткнула в опустошенную горку:

– Илья, что делать? Я так виновата, вчера открыла дверь на черную лестницу, и воры унесли весь фарфор.

– Зачем ты ходила на черную лестницу? – заинтересовался Илья, пропустив мимо ушей кражу.

– Не знаю, зачем! Вдруг нашло, захотела посмотреть.

– Понятно, бывает. Но как ты ее ухитрилась открыть, волшебным заклинанием? Сим-сим, откройся?

Я возмущенно запыхтела.

– Не сердись, рассказывай дальше, – Илья погладил меня по волосам.

Наверное, из-за этого участливого прикосновеня я чуть не заплакала:

– Рассказывать нечего: взяла молоток, обернула полотенцем, чтоб никто не услышал, лупанула по засову, он выскочил. Вот и все. А назад закрыть забыла.

– И в чем проблема? Петрович опять считает: эта дверь – вход для нечистой силы, поэтому трогать её нельзя? Пить меньше надо, охотник за приведениями.

– В том-то и дело, что всё гораздо хуже: воры устроили разгром, все разбросали, опрокинули, ты бы видел, что творилось!

– Скажу, что это я вытащил засов, – решительно заявил Илья.

Я испугалась: Петрович, судя по всему, и так молодёжь недолюбливал, а если Илья возьмет вину на себя, ворчанья будет на год вперед.

Я оттолкнула Илюшку, заскочила в людскую, где все ещё шёл осмотр места происшествия, и громко сказала:

– Это я вынула засов, а потом забыла про него. Простите меня, пожалуйста, я не хотела!

Все обернулись и уставились на меня.

– Машенька, да как ты могла? – вскрикнула бабуля. – Кто тебе разрешил, зачем ты это сделала?

– Удружила! Так и знал – дело рук молодёжи! – заворчал Петрович. – Выучили на свою голову!

– Чуть жизни нас всех не лишила! Хорошо, не убили никого! – хором галдели соседи.

И только Илья ободряюще сжал мой локоть.

– Маша, как ты сумела своротить железный засов? – вдруг спросила бабушка. – Может, тебе кто помог?

И она выразительно посмотрела на Илью.

– Вы на что намекаете? – спросила Светлана.

– Мне никто не помогал, я сама, молотком. Пожалуйста, простите, я очень хотела посмотреть: бабушка мне столько рассказывала, как в блокаду, в бомбёжку спускалась по этой лестнице в подвал.

Глаза старушек затуманились.

– Ради Нового года простим девочку, – вздохнула Лидия Алексеевна. – Война её заинтересовала: раньше войну-то по телевизору показывали, а теперь там один разврат, комеди-клабы да убийства, негде про свою историю узнать. Ой, девчата, вспомните: сами такими были – куда только не лазали.

Петрович заложил засов на место, подергал дверь – она не колыхнулась, и все вернулись на кухню, готовить салаты к новогоднему столу.

Бабуля погрозила мне пальцем и взялась делать селёдку под шубой.

Юля начала резать оливье.

Петрович пошёл писать заявление в полицию.

Я затащила Илью в нашу комнату и с волнением предложила:

– Хочешь, спустимся по черной лестнице вместе?

– Зачем?

– Не могу сейчас объяснить, но прошу тебя: давай прямо сейчас пойдем на улицу через чёрный ход.

Я не знала, как рассказать Илье, обо всём, что случилось вчера: вдруг прогулка по Петербургу 1913 года – глюки, сон, мираж?

– Хорошо, давай сходим, – согласился наконец Илья.

– Оденься похуже, – попросила я. – Там грязно и темно. Пальто старое есть?

Про грязь я соврала, боялась: Илья наденет стильную куртку с серебристыми полосками, и петербуржцы на нас будут оглядываться.

– Встречаемся через пять минут у нашей комнаты, – скомандовала я. – Тихо, по-одному, проскочим через кухню, а то опять будет шум.

– Все зависли над салатами, на нас никто и не глянет.

Илья ушёл искать старое драповое пальто, а я залезла в шкаф и вытащила чёрную бабушкину юбку: поддела её под пуховик – прикрыть ноги, стянула на талии ремнём, на голову повязала шерстяной платок. Поглядела на себя в зеркало: ну и пугало! Но ничего не поделаешь, ходить в шортах накануне Рождества 1914 года опасно. Ещё в полицию заберут!

Мы с Ильей по очереди прошли в людскую и осторожно закрыли дверь на кухню.

– Какая, интересно, на улице погода? – нарочно спросила я, чтобы заставить Илью посмотреть вниз, во двор.

– Судя по тому, что асфальт сырой и машины блестят – дождь, – сказал он.

Мы тихонько вынули многострадальный засов, вышли на темную площадку, прикрыли за собой дверь, схватились за руки и, спотыкаясь и осторожно нашаривая ногами ступеньки, пошли вниз.

Я с нетерпением вглядывалась вперед: что ждёт нас на улице, окажусь ли я снова в прошлом?

Илья толкнул дверь, спустился с крыльца и удивленно сказал:

– Не понял!..

Перед крыльцом высился сугроб! Рядом – поленница дров.

Весь двор был усыпан снегом, он так сверкал на солнце, что было больно глазам.

И опять стояла телега с лошадью!

– Мы куда вышли? – спросил Илья. – В соседний двор что ли? Он с восторгом повернулся ко мне:

– На лестнице есть потайной ход?! Ты догадалась?! Мы на другую улицу попали? Ух ты! Ты узнала, что лестница ведет не во двор, и поэтому решила проверить? Класс!

Я улыбалась и мотала головой: не угадал, это наша улица, и наш двор. Только век другой: мы стоим в снегу в 1913 году.

– В каком смысле? Кино снимают? Стереотип мышления! Я вчера тоже так подумала.

– Илья, посмотри на меня, слушай внимательно: мы вышли в прошлое! На дворе 1913 год!

– Понял: я сплю, ты мне снишься. Можно, я тебя обниму? Ведь это сон и ты всё равно об этом не узнаешь.

Да, я разрешаю себя обнять, но мы сейчас не спим: лестница выводит в прошлое! Пойдем на канал, сам поймёшь.

Я схватила Илью за руку и потащила по знакомой тропинке в снегу, через калитку, на задворки Садовой.

– Смотри: где реклама? Где машины? Где подсветка? Никольский собор другого цвета. Сейчас будет столовая, заметь, кто оттуда выйдет?

Словно в доказательство моих слов, из харчевни выбрался бородатый парень в тулупе и валенках.

– Ряженый? Реконструктор? – растерянно предположил Илья.

Я не ответила, показала на крыши, утыканные трубами – из труб валил дым.

Мы вышли за угол, на Садовую: проехал трамвай, вагон тащили две лошади.

Шли дамы в шляпках, господа в котелках, простой народ сплошь в дублёнках.

Илья смотрел то на вывески с буквами «ъ» на конце слов, то на меня.

– Обратил внимание: ни у кого мобильников, плееров, планшетов, наушников?

Этот аргумент почему-то стал для Ильи решающим.

– Ух, ты, выходит, мы в прошлом? – скорее сказал, чем спросил он.

– Иес! Знакомьтесь, Петербург 1913 года. Это – наш дом, вот тебе и «ух ты»!

– Моё окно, – указал Илья. – Интересно, кто из него сейчас на нас смотрит? Ничего не видно, замёрзло! А парадное?

– Куда оно денется, на том же самом месте, хочешь зайти? Я вчера уже заглянула на огонек. Не поверишь: на лестнице ковер, пальма, привратник, в камине огонь.

Мы перешли улицу, Илья приоткрыл дверь, с удивлением бросил взгляд на овальное стекло, и заглянул в парадное.

– Вы к кому, сударь? – спросил привратник, невероятно похожий на Петровича.

– Ошибся нумером, – ответил Илья и закрыл дверь. Мы захохотали.

– Зайдём в продуктовый? – предложила я.

– Обязательно! Интересно, в 1913 году макароны и сосиски были? Я кивнула:

– Только сосиски не продают, потому что рождественский пост.

– Ты хотела купить в прошлом сосиски? – начал смеяться Илья. – Представляю, Тамара Павловна спросит: «Сосиски свежие? Что-то очень странные на вид, похоже, сто лет им в обед».

Мы зашли в магазин продуктов, знакомый продавец раскланялся со мной.

– Да ты здесь постоянный клиент? – сказал Илья.

Я взяла его за плечи, развернула к дверям и показала на бесплатные конфеты на выходе:

– Возьми доказательство.

– Доказательство чего?

– Что нас не глючит.

На улице я потащила Илюшку назад, во двор, но он упирался: хотел ещё подышать воздухом прошлого!

– Илюшка, вдруг нас начнут искать, Новый год на носу, надо готовиться.

Мы договорились завтра сходить в прошлое еще раз, вошли на черную лестницу, вновь схватились за руки и без всяких приключений поднялись на четвертый этаж.

Вошли в людскую, закрыли дверь, заложили засов.

Илья подошёл к окну, посмотрел вниз, на машины и асфальт, и, глядя сквозь меня, пробормотал:

– Что это было?!

Глава 9

Новогодняя ночь

К обеду вернулся Николай Петрович, и не один – с полицией и служебной собакой!

– Не хотели идти, давайте, мол, после Нового года, – шепнул он бабуле. – Но от меня так просто не отвертишься: пришлось показать удостоверение ветерана органов внутренних дел, как никак, по молодости сам на мотоцикле район патрулировал, отец мой после войны с бандитизмом боролся, и дед в чрезвычайном комитете родине долг отдавал!

Два полицейских прошли вслед за соседями на кухню и осмотрели место происшествия: шкафчик открыт, фарфор исчез, но ни на стеклах, ни на дверце, ни на полочках не оказалось ни одного свежего отпечатка пальцев.

Шкафчик дали обнюхать собаке в наморднике: она потыкалась в створки, сделала круг по кухне – соседи дружно попятились, и села, растерянно стукнув хвостом.

– В перчатках работали, – со знанием дела прокомментировал Петрович.

Один из милиционеров наклонился, почти уткнулся в дверцу, потянул носом, подумал и сообщил напарнику:

– Запах интересный: вроде духи, цветочные, но очень резкие, сейчас такие не выпускают – у женщин не в моде. Белая сирень?

Перчатки, сирень, как эхо передавали друг другу соседи: банда грабителей – женская?! Ну, дожили!

«Перчатки и духи?»

Я точно знала, в последние два дня я слишком часто сталкивалась с этими двумя вещицами, причем неотделимыми одна от другой.

Но где, где?

– А-а! – вскрикнула я. – Вспомнила!

– Что? – обернулись соседи.

– Перчатка и духи. Подождите, сейчас принесу, если она еще там. Я ринулась в коридор, на ходу обматывая руку носовым платком, пробарабанила в комнату Ильи, подскочила к старинному дивану из черной кожи, пошарила по сиденью и подняла маленькую узкую перчатку из тонкой кожи с дорожкой мелких пуговок.

От перчатки крепко пахло духами.

Илья вопросительно смотрел на меня: зачем тебе эта ерунда?

Я схватила его за руку и потащила на кухню.

Соседи расступились, услышав мой топот.

– Вот! – выдохнула я и подала перчатку полицейскому.

Он поднес к лицу, вдыхая запах, затем внимательно осмотрел, вновь потянул носом и сказал:

– Очень похоже… Белая сирень? Потом показал соседям:

– Кто владелец?

Все переглянулись, надеясь услышать от кого-либо ответ: «я», но такового не нашлось.

Полицейский поднес перчатку к собачьей морде, соседи, затаив дыхание, ждали команды «Искать!», но пёс вдруг ощетинился, зарычал, а потом отвернул морду и попятился.

За дело взялся напарник: он тыкал перчаткой в нос собаке, но та лишь отворачивалась и испуганно скулила, а потом взвыла и спряталась за ноги хозяина.

Петрович разочарованно крякнул.

Попытки подвести розыскную собаку к двери на черную лестницу тоже не увенчались успехом: пес отчаянно упирался лапами в пол, так что его удалось лишь протащить за ошейник пару метров по кухне.

Стражи порядка сердито сказали псу: «Снимем с довольствия!», погрозили отправить собачку сторожить детский сад, упаковали перчатку в пластиковый пакет, задали всем обыденные вопросы: фамилия, когда родился, где прописан, где находился в ночь с 30 на 31 декабря и ушли со словами: «Будем искать».

Соседи разошлись, а мы с Ильёй пробрались в кладовую и присели на сундук возле окна – обсудить события.

Разговор почему-то не вязался: Илья напряженно молчал.

Наконец он внимательно посмотрел на меня и спросил:

– Ты что вчера делала?

Я поняла: Илья пытался, как давеча я Юлечку, расспросить – мы действительно гуляли в прошлом, или всё это ему приснилось?

– Ты что – забыл? Мы вместе выходили по черной лестнице в 1913 год.

– Значит, это был не сон?

– Не сон, – покачала я головой. – Кстати, у тебя в пальто должно лежать доказательство, если, конечно, ты его не слопал во сне, – конфетка.

Илья встрепенулся, оказалось, от избытка впечатлений он забыл про карамельку с надписью «С Рождеством 1914 года!», подошёл к шкафу со старой одеждой, пошарил в карманах и вытащил конфету на свет божий.

Я развела руками: теперь веришь?

Илья засунул конфету в рот, с хрустом разгрыз ее – «ничего особенного, со вкусом лимона», и, наконец, стал прежним – разговорчивым и открытым.

Мы принялись шаг за шагом вспоминать пережитое приключение, а когда дошли до событий в парадном, я вспомнила: вчера из него вышла женщина с двумя детьми, интересно, в которой квартире они жили? Может, в нашей?

Я спросила Илью, но он с сожалением покачал головой: откуда ему знать, всё было слишком давно.

Но почему я вспомнила об этой женщине? В голове крутилось… шуба? Санки? Шляпка? Нет, не то.

И вдруг: мама дорогая! не может быть! нет, точно, два слова, неуловимо вертевшиеся в голове – перчатки и духи!

На даме из того Петербурга были такие же перчатки с дорожкой круглых пуговок, и я помнила шлейф крепких духов, опахнувший меня!

Я судорожно схватила Илью за руку, едва удержалась на сундуке, и бессвязно выпалила:

– Эта перчатка, на диване, сегодня, собака нюхала!

– Что?!

– Она была на женщине, я встретила ее вчера в 1913 году!

– Уверена? Такие перчатки сто лет назад в Петербурге носили, наверное, сотни женщин.

– Это не все: ещё духи, очень резкие. Дама в таких же перчатках душилась такими же духами и при этом вышла из нашего парадного? Не слишком много совпадений?

– Пожалуй, ты права, – согласился Илья. – Но как эта перчатка оказалась в нашей квартире на диване?

Мы задумались.

И я опять судорожно схватила Илью за рукав: что, если кто-то из соседей знал о тайне чёрной лестницы, как и мы, ходил в прошлое и там подобрал перчатку возле дома, или общался с этой дамой. Потом принес, возможно нечаянно, по рассеянности, в кармане в квартиру да и обронил на диван?

Мы долго обсуждали кандидатуры путешественников в прошлое, и пришли к выводу – похоже, Петрович: уж очень близко к сердцу принимал пенсионер все события, связанные с лестницей, без конца твердил о нечистой силе!

– Кстати, ты обратил внимание, как привратник в парадном похож на Петровича? Вспомни! – сказала я Илье.

И по его округлившимся глазам поняла – вспомнил!

– Может, Петрович ходит в прошлое и подрабатывает вахтером? Впрочем, эту версию мы отмели – чересчур невероятно, но не оставляло подозрение: Петрович что-то знал.

К сожалению, на этом цепочка наших умозаключений прервалась: похож, как две капли воды, знал, и дальше – что?

* * *

Мы с Юлей выставили на стол последние тарелки с салатами и закусками и в изнеможении опустились на диван.

За час до Нового года квартира напоминала пчелиный улей: в коридоре полная иллюминация, двери в комнаты нараспашку, беготня, суета, смех, шум телевизоров, оживленные разговоры и переклички, в общем, дым коромыслом, разве что фейерверка нет.

Кто мог подумать, что ветераны так разойдутся!

Петрович нарядился в валенки, тулуп – интересно, где взял, может, из прошлого притащил? – и под видом Деда Мороза с баяном ходил из комнаты в комнату, в надежде опрокинуть рюмочку.

Лидия Алексеевна взяла на себя роль Снегурочки: обмотала прическу и шею серебристой мишурой.

Наконец, бабуля сняла фартук, мы уселись за стол и принялись поднимать бокалы с фантой за уходящий год.

Без пяти двенадцать Юля поспешно вскочила, вырвала из блокнота листок и подала мне кусочек бумаги: надо написать желание, под бой курантов сжечь листочек над свечой, пепел бросить в бокал и с последним ударом залпом выпить – желание непременно сбудется!

Бабушка засмеялась – ой, выдумщицы, но вытащила из шкафа и зажгла свечу.

Я схватила карандаш и мелко-мелко написала: пусть раскроется тайна двери на черную лестницу!

На экране телевизора появились часы, с двенадцатым «бом-м!» я проглотила опалённый кусочек записки и запрыгала от радости: Новый год!

Бабушка принялась звонить Раисе Романовне, мы с Юлечкой – родителям, потом обменялись подарками: бабуля со словами «что это Дедушка Мороз нашей Машеньке принес?» вручила мне пакет, оказалась, с бархатной юбкой.

Юля подарила мне флэш-карту для компа, я ей – фотоальбом.

А бабуле мы вручили термос – заваривать травяной чай, тапочки из овчины и витамины «Молодое сердце».

Соседи вывалили из комнат, пошли по гостям обмениваться подарками: собирались толпой у Светланы и Ильи, переходили к Лидии Алексеевне.

Я дарила пакетики фруктового чая и получила в ответ тринадцать конфет, пять шоколадок, две кружки и мягкую игрушку-котёнка.

После взаимных здравиц и объятий самые веселые ветераны плясали под баян Петровича в коридоре, и потихоньку, к часу ночи, все добрались до кухни.

Из духовок тянуло ароматами мяса, тут же устроили дегустацию утки, запеченной Светланой по китайскому рецепту, разливали шампанское.

В суматохе никто не обратил внимания, как, откуда и когда возле стола бабули оказалась гостья с мертвенно бледным лицом, одетая в длинную черную юбку, тонкую, но широкую шубу и шапочку с вуалью.

Потом вспоминали: кто-то краем глаза видел – женщина постояла за спинами, а затем проскользнула в коридор, но незнакомому человеку не придали значения, мало ли к кому пришла встретить Новый год дальняя родственница или знакомая!

Мы с Ильей решили покинуть шумную гвардию – обменяться подарками, и примчались в бабулину комнату.

Я подлетела к шкафу и вскрикнула от неожиданности: возле елочки стояла вчерашняя сумасшедшая тетка!

Она держала в руке и пристально вглядывалась в игрушку, висевшую на ветке – деревянного ангела с облезшей позолотой.

Я ринулась назад, к Илье:

– Меня эта соседка вчера ночью достала! Как ее зовут? Надо вывести ее отсюда!

– Первый раз вижу, – пожал плечами Илья. – Она у нас не живет, наверное, к родственникам пришла?

– Женщина, извините, вы к кому пришли? – издалека громко спросила я.

Незваная гостья повернула голову, посмотрела невидящим взглядом и нервно выкрикнула:

– К себе я пришла! К детям! Где они, куда вы дели Лизочку и Борю?!

Какая Лизочка, какой Боря?!

– Извините, в нашей квартире детей нет, может вам этажом ниже? – спросил Илья.

Его слова разозлили женщину, она скривила рот, взмахнула сухими кулаками, столик с Юлиным ноутбуком пошатнулся, ждущий режим сменился на активный, экран осветился, проявив фотографию петербургского семейства.

Гостья бросила взгляд на снимок, приоткрыла рот, задрожала, протянула к экрану трясущиеся руки и всхлипнула:

– Боренька, Лиза, деточки мои!

Я не знала, что и подумать: может, это несчастная мать? Потеряла детей в автокатастрофе, сошла с ума от горя, и теперь во всех малышах видит своих детей?

Мы растерянно переглянулись.

– Извините, вас как зовут? – спросил Илья.

Женщина выпрямилась, вздернула подбородок и высокомерно бросила:

– Маргарита фон Тиз, в девичестве Фогель!

– Где-то я эту фамилию слышал, – пробормотал Илья. И добавил, понизив голос: – Может, она раньше здесь жила, до моего рождения?

– Вы, наверное, в этой квартире жили? – вежливо сказала я.

– Вы очень догадливая барышня: я действительно имела счастье жить здесь со своим мужем и детьми, пока пьяницы и мерзавцы не лишили нас всего, что мы имели.

– А в каком году вы здесь жили?

– С одна тысяча девятьсот седьмого года.

– Сколько же вам лет, больше ста? – с иронией спросила я.

– Вы дурно воспитаны, но другого отношения я от самозванцев им не ждала. Ещё раз повторяю: мне 36 лет, и я проживала в этой квартире с одна тысяча девятьсот седьмого года.

Мы с Ильей вытаращили глаза: сумасшедшая! Что будем делать?

– Ты беги на кухню, спроси, к кому пришла Маргарита ван… фон… – скомандовал Илья. – В общем, скажи, чтоб забирали свою даму, а я здесь покараулю, чтоб не буянила.

Как только Илья произнес «дама», меня охватило подозрение: что если сумасшедшая на вид женщина – ТА «черная дама» из таинственных разговоров бабушки и рассказов Петровича?

Странно, но мысль – перед нами стояло привидение, не напугала меня, а, наоборот, вызвала возбуждение и интерес.

– Простите, пожалуйста, Маргарита, не знаю вашего отчества, кем был ваш муж?

– Инженером путей сообщения, служил на императорской железной дороге.

Инженер путей сообщения! Бабуля говорила: квартиру занимали инженер и художница.

– А вы кем работали?

– Я – живописец, художница. Мама дорогая, все сходилось!

Что я еще знала о даме? Вспомнила: прислуга, женщины с молоком, упоминали Арлекина.

– Маргарита, вы рисовали портрет Арлекина?

Глаза дамы затуманились, она грустно качнула головой, слабо приподняла руку, указывая на шкаф, и тихо сказала:

– Да, была такая фреска, я ее написала водяными красками на этой стене.

– Илья, она из прошлого! – взволнованно прошептала я.

– Пришла по чёрной лестнице? – тоже шепотом предположил Илья. – Из 1913 года, в котором мы были?! И что теперь делать?

Мы не успели придумать, как поступить – вопрос разрешился сам собой: черная дама стремительно прошла мимо нас, обдав холодом и затхлыми духами, обернулась, вгляделась в Илью, потом встряхнула головой, бросила: «Вы ответите за моих детей!» – и скрылась в коридоре.

С минуту мы стояли в оцепенении, молча озирали комнату и глядели друг на друга.

Потом, не сговариваясь, побежали на кухню: соседи галдели и угощались, дамы среди них, само собой, не было – исчезла, растворилась так же внезапно, как появилась.

– Ты почувствовал, пахло духами?

Илья округлил глаза, и я без слов поняла: он явственно вспомнил терпкий аромат.

Значит, это её перчатку я нашла на диване, и разгром в квартире устроили не воры, а черная дама из прошлого, и пропавший фарфор – её рук дело.

Теперь понятно, почему щетинилась и скулила собака-ищейка: чуяла потустороннее.

Да-а, вряд ли полиция найдет этого преступника.

Глава 10

Опрос населения

Утро первого января выдалось классическое послепраздничное: серое небо, пустынная улица за окном, обрывки дождика и конфетти из хлопушек по всему коридору, баян Петровича и мишура Снегурочки – Лидии Алексеевны, на полу в кухне, завтрак остатками салатов и чай с шоколадными конфетами из многочисленных сладких подарков.

Впрочем, на этом обыденность закончилась: нам с Ильей предстояло провести следствие – мы решили допросить соседей, чтобы окончательно раскрыть тайну черной дамы и раз и навсегда покончить с визитами покойницы через дверь на чёрную лестницу.

Первым в нашем списке значился Николай Петрович.

Мы вежливо, но решительно – по примеру вчерашних полицейских, постучали и, не дожидаясь ответа, вошли в комнату.

Я оглядела обстановку проницательным взглядом Шерлока Холмса: фотографии в серванте, вытертое кресло перед телевизором, на стене вырезанный из газеты календарь игр чемпионата по футболу, на столе допотопный алюминиевый электрический чайник с потрепанным шнуром и огромная кружка.

Всё старое, видавшее виды, но не настолько, чтобы предположить: Петрович притащил эту вещицу из 1913 года.

Мы с Ильей не стали темнить, крутить вокруг да около, а сходу выложили, мол, знаем про визиты таинственной дамы – сегодня ночью она опять здесь была, про черную лестницу и проход в прошлое: вы, Николай Петрович, каким-то образом связаны с загадочными событиями, не хотите поговорить об этом?

Я была уверена – Петрович погонит нас в шею, но, к нашему удивлению, пенсионер страшно обрадовался вопросам: сам давно хотел вывести ЭТО на чистую воду, да соседки, заполошные бабы, каждый раз рот затыкали.

Ветеран усадил нас за стол, налил чаю, развернул шоколадку и рассказал – ничего не утаил.

Но сперва мы выяснили: Петрович не знал о проходе в прошлое и никогда не выходил в 1913 год, хотя наш рассказ про путешествие на Садовую столетней давности воспринял с восторгом: хлопал ладонью по столу, по коленям и восклицал: «Чуяло мое сердце что-то подобное!».

– А мы подумали, вы украдкой пробирались в царское время и подрабатывали в нашем парадном швейцаром: там человек в мундире – просто ваша копия!

– Ничего удивительного – это ж мой родной прадед! – сообщил пенсионер. – Как он там, здоров, не болеет?

Более странного разговора в моей жизни не было.

– Бодрый, службу нес исправно, в дом не впустил ни в какую, прямо попёр нас из дверей на улицу!

Петрович удовлетворенно хмыкнул.

* * *

Прадед с женой и детьми всемером теснились в комнатке привратника, прямо при входе в парадное: за стеной шумела «чайная», подвыпившие посетители частенько били стекла в единственном окошке каморки.

Глава обширной семьи честно и преданно нёс свою круглосуточную, без выходных, вахту без всякой платы от владельца дома: трудился за крышу над головой, да за мелкие деньги «на чай» от состоятельных жильцов и богатых гостей.

Неудивительно, что после Октябрьской революции 1917 года семейство оказалось на стороне восставшего пролетариата.

Старший сын, дед Николая Петровича, надел кожаную тужурку и стал чекистом, работником чрезвычайного комитета, сокращенно ЧК.

Его активными стараниями нашу квартиру быстро уплотнили: семью фон Тизов переселили в людскую, остальные комнаты заняли неимущие, беднота, рабочие, красноармейцы, бывшая прислуга.

«Уплотнение»! Вот что значило это слово в бабушкиных воспоминаниях. Правда, она упорно избегала говорить подробнее, лишь бормотала: «Такое было время, детка». Наверное, её родственники тоже кого-нибудь «уплотнили», поэтому бабуля и стеснялась признаваться?

Предки Николая Петровича заняли смежные помещения – столовую и буфетную. Уже в нынешнее время, когда Петрович остался один – жена умерла, сын-офицер уехал в гарнизон, проём между столовой и буфетной заложили, за стеной поселились другие люди.

– Нехорошо, конечно, с Тизами поступили – мебель, вещи, фарфор, посуду растащили. Всё ж таки немало Тиз пользы России принес, известная была фамилия в инженерной среде, – виновато сказал сосед. – Но время тогда сложное было.

– Николай Петрович, на кухне в угловом шкафчике стояла посуда фон Тизов? – догадалась я.

– Она самая, разграбленная. В те годы говорили: экспроприированная на нужды трудящегося и угнетаемого народа.

– Значит, фарфор украла, вернее, унесла его хозяйка, Маргарита, – сказал Илья.

Петрович развел рукам: она, черная дама, Маргарита фон Тиз.

– Странно: Маргарита пришла из прошлого забрать чашки, которые в прошлом у нее еще есть? – протянул Илья.

– Ничего странного, это же потусторонние дела. Когда пять лет назад дамочка заявилась впервые, я поговорил со знакомым экстрасенсом, – сообщил Петрович. – Он сказал: в местах стыковок временных слоев и в тоннелях всегда происходят парадоксальные вещи, необъяснимые с точки зрения здравого смысла. А как она вообще к нам приходит, если уже померла давно: вроде в тридцатые годы её… того…

Петрович нахмурился и замялся.

– Что? – хором спросили мы с Ильей.

– Ну что-что? Сами знаете, время какое было. – Опять эта уклончивая фраза! – Вот и все, что я знал, ребята.

Мы поблагодарили Петровича, и я попросила:

– Пожалуйста, не говорите бабушке про мою прогулку в прошлое, а то она меня из дома больше не выпустит, станет охать: послала за маойнезом, и ну-ка ты, в 1913 год усвистала!

Пенсионер поклялся: могила!

Потом искоса глянул на Илью и сказал:

– А ты маму свою поспрашивал? Может, что вспомнит? Мы вышли в коридор, и Илья пожал плечами:

– А что моя мама могла знать про фон Тизов? Ей 34 года, исторических событий нашего дома не застала. Скорее, твоя бабушка владеет сакральными знаниями этой квартиры.

* * *

Следующей в нашем списке «подозреваемых» была Настасья Ивановна: по словам бабули, именно в ее семье много лет хранился фарфор семьи фон Тиз.

– Сомневаюсь, что захочет говорить, – вздохнул Илья. – Как я понял из рассказа Петровича, новые жильцы растащили имущество прежних хозяев? Разграбили, если называть события своими именами.

В скромной и аккуратной комнате Настасьи Ивановны, как и у Петровича, не оказалось антикварных вещей из царского прошлого квартиры, за которыми могла бы явиться черная дама.

– Деточки, я сама толком про бывших хозяев ничего не знаю, – развела руками Настасья Ивановна. – В то время за знакомство с дворянами семь лет лагерей давали, на рытье каналов отправляли, в штрафной батальон на фронт посылали, детей в детдом отбирали. Поэтому родители за всю жизнь ни словом не обмолвились: чьи вещи, почему хранились в нашей семье? Хотя я понимала: не наши вазочки да чашки, мы-то всю жизнь алюминиевыми ложками щи хлебали, чай из стаканов пили.

Наш рассказ о том, что позапрошлой ночью в квартире бесновались не воры, а владелица вазочек и чашек, хозяйка Маргарита фон Тиз, произвел на Настасью Ивановну гнетущее, если не сказать убийственное впечатление.

Пенсионерка закатила глаза, прижала руки к груди, простонала «валидол в кармане» и повалилась на диван.

Мы с Ильей едва привели ее в чувство горячим чаем, валидолом и валерьянкой.

– А если бы блюдца до сих пор у меня в серванте стояли? Нечистая сила ко мне бы в комнату явилась? – стонала соседка. – Сколько лет прошло, ни разу покойники нас не тревожили. Первый раз пять лет назад ОНА явилась, но как замуровали дверь на черную лестницу, все успокоилось. А теперь – снова за старое? С чего вдруг Маргарита начала к нам шастать?

В этом главный вопрос: зачем приходит черная дама?

Если мы найдем ответ – сможем положить конец неприятным визитам.

Настасья Петровна отдышалась и засобиралась в церковь за святой водой и свечами, а мы пошли к Илье – обдумать рассказы соседей.

Мама Ильи усадила нас за стол, налила кофе со сливками – мы в этот день чаем и кофе упились! – достала из холодильника разноцветные пирожные, подперла руками подбородок и сказала:

– По какому поводу такие озабоченные лица? Мы переглянулись.

– Мама, ТА женщина опять приходит в квартиру: это она устроила разгром, разбросала вещи, унесла фарфор. Мария с ней столкнулась на кухне, но думала – это незнакомая сумасшедшая соседка. Сегодня ночью гостья прошла через кухню, когда вы целой толпой там веселились, и добралась до комнаты Тамары Павловны.

Думаю, сегодня после полуночи тоже явится. Чтобы прекратить эти паранормальные страсти-мордасти нужно выяснить: как и зачем она приходит? Этим мы с Марией и занимаемся. Петрович рассказал: даму зовут Маргарита фон Тиз. Где я эту фамилию слышал?

Светлана подняла брови, раскинула ладони и сказала:

– Что значит «где слышал»? Маргарита до замужества была Фогель, по немецки Птица. А моя девичья фамилия…

– Птицина! – перебил Илья.

Я уставилась на Светлану и Илью: за столом сидели потомки чёрной дамы?!

– Мама, ты не путаешь? Почему ты ничего не рассказывала?

– Откуда я могла знать, что в квартиру ходит дух твоей пра-пра-не знаю сколько там еще пра-бабки?! Я с ней на кухне не встречалась, обо всем только со слов соседей слышала. А если бы и встретила, не узнала. Её вместе с мужем сослали в 1927 году, как врагов, за агитацию против советской власти. Я, кстати, тебе об этом говорила, ты даже сочинение по истории писал! После этого дальние родственники поменяли её детям, Борису и Елизавете, фамилию на Птициных.

– Мне в голову не пришло, что чёрная дама и моя погибшая прабабушка – один и тот же человек. Голова идет кругом! Мама, а фотография Фогелей у нас есть?

– Откуда, солнышко? За такие снимки в тридцать седьмом году сажали, без права свиданий и переписки. Дети врагов народа, понимаете, что это было за клеймо? Фотографии дворянских и купеческих родственников внуки и племянники жгли в печках.

Илья вскочил и в волнении закружил по комнате: «Моя прабабка! Невероятно, сегодня ночью я разговаривал со своей прабабушкой!»

– Светлана, – встряла я в разговор, – ваша родственница всё время выкрикивала: отдайте детей, верните, что вы с ними сделали?

Илья подскочил к столу: да, мама, она сегодня ночью тоже говорила про Борю и Лизочку.

Мы посмотрели друг на друга и вскрикнули:

– Маргарита приходила за своими детьми! Но почему она решила, что Боря и Лиза здесь?

– Вспомнила! – сказала я. – Сегодня ночью ваша прабабушка задела Юлин ноутбук, и вдруг уставилась на экран, протянула руки, задрожала и стала рыдать по детям. У Юлечки на рабочем столе в компе старинная фотография: муж, жена и двое детей, а вдруг на снимке – семья фон Тизов?

Мы не сговариваясь бросили пирожные, как стадо оленей пронеслись по коридору и влетели к бабуле.

«С Новым годом, Тамара Павловна! С новым счастьем!» – «Спасибо, Светочка! Что случилось?»

– Где Юля? – крикнула я, прервав светскую беседу.

– Повезла Раисе студень и салаты. Да что случилось-то? Пришлось включить ноутбук без разрешения.

К счастью, для входа не понадобился пароль: прозвучал мелодичный наигрыш, и на рабочем столе появилась фотография.

Вчетвером – бабуля на всякий случай присоединилась к нам – мы сгрудились перед экраном и уставились на снимок.

Я всмотрелась в даму: она! Как я раньше не догадалась: шуба, шляпка, сапожки – копия одежды ночной гостьи и художницы, которая вышла из парадного с санками и детьми.

Теперь мы знали, детей на фотографии звали Лиза и Боря, и они – предки Светланы и Ильи.

– Илюшка, ты в детстве был очень похож на этого мальчика, – дрожащим голосом сказала Светлана. – Такие же глазки удивленные, зайка сладкий…

– Мама, хватит! – возмутился Илья.

– Объясните же мне, в чем дело? – вскрикнула бабуля.

Мы наперебой зашумели: в квартиру приходила бывшая хозяйка, Маргарита фон Тиз, прабабушка Светланы и Ильи, это она грабанула шкафчик в кухне, и сегодня ночью наверняка опять придет!

Бабуля поводила глазами: ну дела! Светочка, а ты действительно похожа на Маргариту: такое же благородство в осанке – мама Ильи смутилась, и взгляде. А ты, Илья, выходит дело, благородных дворянских кровей?

После этого вежливого вступления бабушка задала важный, можно сказать ключевой, вопрос нашего расследования: когда и где Юля взяла фотографию бывших владельцев квартиры и почему ни разу не обмолвилась о людях на снимке?

Надо срочно объясниться с Юлей!

Мы позвонили Раисе Романовне, она взяла трубку и не очень разборчиво, но все же поговорила с нами.

«Юлечка ещё не подъехала, наверное, в дороге, да-да, передам, чтобы ждала вас».

Светлана предложила поехать на машине, мы с Ильей с радостью согласились.

Я быстро собралась, чмокнула бабулю – она осенила меня размашистым крестом – запуталась в шнурках ботинок, и напоследок крикнула в распахнутую дверь:

– Бабушка, Маргарита сказала: у тебя на стене за шкафом есть фреска – Арлекино! Она сама ее написала водяными красками.

Бабушка замерла с открытым ртом: ещё того не легче!

* * *

Город всё ещё отходил от новогодней ночи – улицы и проспекты пусты, ветер гонял хлопушки и дождик, из-под тонкого слоя инея алели мандариновые корки, валялись бутылки и банки.

Невский проспект – мелькнуло кафе, в котором мы с Ильей пили ванильный коктейль, серебрился от холодной пороши, огни потускнели.

Но здания выглядели величественно: странно думать – эти же проспекты, замерзшую Неву с цепочкой следов, дворцы первого января 1914 года видели Боря, Лизочка и Маргарита фон Тизы.

Светлана умело вела машину по подмерзшей дороге, и через двадцать минут мы въехали во двор на Серебристом бульваре и вошли в дом-корабль.

Оказалось, мы примчались раньше Юли: она добиралась на метро и троллейбусе, да еще зашла в магазин за молоком и хлебом.

При виде нашей толпы Юлечка чуть не выронила сумки и пакеты: что случилось?!

– Надо поговорить!

От нетерпения – когда же она выставит салаты, выложит конфеты, студни – какая-то бездонная сумка? – я трясла ладонями.

Наконец, Юля вручила подарки, расцеловала родственницу, усадила на диван во взбитые подушки и вопросительно посмотрела на нас.

Глава 11

Последняя встреча

– Давайте-ка чайку? – предложила Раиса Романовна.

– Нет! – гаркнули мы с Ильёй.

Не до чая: время неумолимо близилось к вечеру, а мы так и не знали – зачем придёт дома в черном?

– Юлечка, откуда у тебя в компьютере фотография семьи инженера фон Тиза?

– Кого? – недоуменно переспросила девушка.

И только я открыла рот – повторить вопрос, с дивана раздался протяжный вопль:

– Худо мне… Ой, худо!

Мы вскочили и подбежали к Раисе Романовне: она лежала, закатив глаза, и судорожно цеплялась за полы халата.

Юля приподняла голову родственницы, подсунула подушку и, чуть не плача, крикнула дрожащим голосом:

– Вызовите «скорую»! Наверное, опять инсульт!

Светлана бросилась к телефону, а мы с Ильей замерли столбами в стороне и мучились от беспомощности: чем помочь бедной Раисе Романовне?

Старушка то и дело протяжно стонала.

Юля и Светлана клали несчастной в рот таблетки, лежавшие на тумбочке на блюдце, обмахивали газетой, подносили воду – но лучше Раисе Романовне не становилось.

К счастью, «скорая» приехала на удивление быстро, похоже, народ ещё спал после праздничной ночи.

Врач и медсестра смерили пенсионерке давление, заставили поднять руки, зачем-то велели улыбнуться, сделали кардиограмму на переносном кардиографе, затем вызвали нас из прихожей и сообщили: давление в норме, сердцебиение ровное, на повторный инсульт не похоже, возможно, влияние магнитной бури, или пациентка не рассчитала силы с шампанским в новогоднюю ночь.

– Таблетки, которые выписал участковый терапевт, продолжайте давать по схеме и следите за динамикой.

– Это как? – спросила Юля.

– Будет хуже, вызывайте бригаду повторно – госпитализируем. При слове «госпитализируем» Раиса Романовна вздрогнула, приоткрыла глаза и очень чётко сообщила:

– В больницу не поеду!

Врачи ушли, старушка опять разок простонала и тихим голосом протянула:

– Детки, вам, наверное, домой пора? А ты, Юлечка, останься со мной ночевать.

Похоже, Раиса Романовна выставляет нас за дверь? С чего бы это? Я решительно села за стол – никуда не уйду, пока не поговорю! – и выпалила:

– Юля, у тебя в компьютере старинная фотография семьи, их фамилия фон Тиз: как зовут мужа, неизвестно, женщина – Маргарита, их дети – Борис и Лиза. Это предки Светланы и Ильи. Маргарита приходит по ночам в квартиру и бушует. Когда и как у тебя появился этот снимок? Почему ты ничего не рассказывала? Что скрывала?

Юлечка округлила глаза и посмотрела на престарелую родственницу:

– Раиса Романовна дала мне несколько фотографий пять лет назад, когда я поступила на исторический факультет: я увидела снимки у неё в альбоме, они мне понравились, отсканировала и сохранила в компе, каждый год перед первым сентября меняю их на рабочем столе. Я понятия не имела, как звали этих людей, Раиса Романовна – тоже.

Всё это очень странно: Петрович, бабуля знали, кто жил в квартире до революции, а Раиса Романовна хранила фотографии и не подозревала, что за люди на них? Старушка хитрит?

Я подошла к дивану, наклонилась над пенсионеркой и вкрадчиво протянула:

– Раиса Романовна, а ведь вы знали, кто на снимках! Соседи сказали: спросите у Раи, она лучше всех про фон Тизов расскажет!

Старушка надрывно застонала.

Я подмигнула компании и тревожно скомандовала:

– Юля, вызывай «скорую»! В больницу повезём! Больная оборвала стон, села и поджала губы:

– Не надо «скорую», вроде полегчало. Спрашивайте, чего хотели узнать?

И мы выслушали еще одну удивительную историю старой коммунальной квартиры.

Сколько помнила себя маленькая Рая, в проходном коридорчике возле двери на черную лестницу жила на сундуке крошечная бабулька: там хранились её нехитрые пожитки, на нём она спала ночью и сидела днем.

Жила старушечка помощью семьи Раисы Романовны и соседей: ни детей, ни пенсии у несчастной не было, кормилась с чужих столов.

Бабулечку любили: никому не мешала, никогда не болела, в праздники ходила к Никольскому собору просить подаяния, мыла полы в коридоре, сидя на сундуке, нянчилась с детишками.

Однажды старушечка сходила в баню, повязала на голову белый платочек, легла на сундук и тихо умерла.

Похоронили бедняжку соседи, с трудами и хлопотами: у няньки не оказалось паспорта, как она прожила без документа в городе, осталось загадкой.

Поминки справили в кухне, в тот день Рая впервые и услышала фамилию фон Тизов: тихая старушка в молодости была нянькой Лизы и Бори. И приходилась дальней родней Раисы Романовны – «седьмая вода ни киселе»: убогую карлицу привезли из деревни и пристроили прислуживать в богатую семью в дом на роскошной Садовой улице.

На сороковой день после смерти нянюшки открыли сундук: среди ветхого старушечьего скарба лежали две иконки, несколько фотографий и узелок с золотыми украшениями и запиской печатными каракулями: «Прошу покорно отдать сие Лизе, Боре Птициным, детский дом № 6».

Старушечка жила впроголодь, но хранила дорогие серьги и кольца для своих любимых деточек.

Так обитатели квартиры узнали: Лиза и Борис выжили, они не погибли вместе с родителями, а были отправлены в детский дом. Впрочем, где жили брат и сестра после детдома, никто не знал.

А в 1958 году в людской поселилась интеллигентная семья: инженер и учительница музыки. Это были родители Светланы: так завершился круг скитаний старинной петербургской семьи.

* * *

Мы долго молча сидели в сумерках. Первым тишину нарушил Илья:

– Интересно, где сейчас золотые украшения из сундука няни? Раиса Романовна испуганно поглядела на Светлану и вдруг закрыла лицо руками.

– Светочка, Илюша, долго я этот грех носила, видно пришло время каяться: виноваты мы перед вами – сестра сдала драгоценности в скупку и на те деньги купила квартиру в кооперативе. Устали в коммуналке жить, хотелось своего угла.

Старушка сползла с дивана, явно намереваясь упасть на колени. Светлана подхватила ее под руки:

– Раиса Романовна, не надо, вам нельзя волноваться. Купили – и правильно сделали. Ну какое отношение мы с Ильей имели к тому золоту? Мы даже толком не знаем, в каком колене Маргарита нам бабушка? Я рада, что драгоценности не сгинули и хоть кому-то помогли.

– Спасибо, Светочка! – заплакала старушка. И вдруг встрепенулась и улыбнулась сквозь слезы: – Илюша, своих детей мне бог не дал, квартиру эту я тебе отпишу!

Светлана обняла Илью за плечи и весело сказала:

– Ого, к нам возвращается наследие предков! И все с облегчением засмеялись.

Я поняла, почему Раиса Романовна ничего не рассказала Юлечке о судьбе фон Тизов, отчего не хотела ворошить прошлое, и что означали слова бабули «такое было время».

* * *

Юля объяснила: все снимки пронумерованы, лежат в файле «старые фотографии» в папке «мои рисунки», и осталась присмотреть за родственницей, а мы поехали домой: следствие продолжалось.

Фотографии Юля разложила по годам размещения на рабочем столе.

На первой, которая украсила заставку пять лет назад, удивленно смотрели в объектив нарядные Боря и Лиза.

На второй и третьей – группы мужчин в мундирах, похоже, сослуживцы инженера фон Тиза.

На четвертой – Маргарита в белой блузке и длинном фартуке возле мольберта.

Последний мы уже много раз видели на рабочем столе: муж, жена и Лиза с Борей.

Впервые дама в черном появилась пять лет назад.

Второй раз – в этом году.

На первом и последнем снимках были ее дети.

Теперь понятно, как и зачем черная дама оказывалась в настоящем.

Маргарита приходила, когда в квартире появлялись фотографии Бори и Лизы, дети «звали» ее к себе.

Была открыта дверь на черную лестницу: пять лет назад сломался замок, а на этой неделе ее «размуровала» я.

В эти моменты всегда был включен ноутбук, компьютер и создавал временной тоннель – проход в прошлое.

Конечно, мы уберем фотографии из компьютера, вновь замуруем дверь, но душа Маргариты будет метаться: несчастная женщина являлась узнать о судьбе своих детей, поэтому она кричала «Где они? Что вы с ними сделали?».

– Мы должны убедить ее: с детьми все в порядке, они прожили долгую жизнь, – предложила я. – Илья, тебе придется обнять покойницу, сказать, что ты – ее правнук, только так она успокоится.

– Обнять?! А почему – я?

– Ты похож на Борю в детстве, она тебе поверит.

– Нет-нет, запрещаю! – вскрикнула Светлана. – Почему мой ребёнок должен рисковать?

– Мама, прекрати, я не ребенок! – возмутился Илья и сразу согласился: – Хорошо, обниму любимую прабабку и даже поцелую. Шутка! Можно показать ей фотки моих двоюродных сестер, вдруг на наше счастье они похожи на Лизу, раз мы все одна кровь?

* * *

Светлана пошла искать фотографии племянниц, а мы с Ильей – предупреждать соседей.

Петрович с энтузиазмом принял наше предложение: прежде чем уничтожить проход в прошлое, поговорить с Маргаритой.

– Возьму крест и кол осиновый! – с подъемом воскликнул пенсионер и надел пиджак.

Мы замахали руками: какой кол, мы же не к вампирам идём! Наша задача – облегчить страдания покойницы, упокоить ее душу!

Петрович поскреб в затылке и высказал совершенно противоположное желание:

– Передам через нее в прошлое помощь прадеду, обручальное кольцо покойницы-жены: мне оно ни к чему, я не голодаю, чай не при царизме живем, а прадед продаст и деткам ботинки купит.

Сбор назначили на кухне без четверти полночь.

* * *

Без двадцати двенадцать соседи начали осторожно выходить из комнат в коридор.

Мы с Ильей переглянулись: народное ополчение!

Этой старой гвардии явно не впервой защищать родную землю, в смысле, квартиру.

Настасья Ивановна надела на голову вязаную шапку-шлем, а в руки взяла швабру.

Лидия Алексеевна держала опрыскиватель для цветов, наполненный, как она грозно пояснила, святой водой – специально сбегала в Никольский за свежей.

Бабуля – в строгом костюме, белой блузке, сжимала большую икону.

Мама Ильи переоделась в спортивный костюм, кроссовки и держала перед грудью прозрачный файл с большой цветной фотографией племянниц – показать Маргарите и убедить ее: Лизочка выросла, вышла замуж, родила своих детей, а те – своих, род фон Тизов не прервался!

На Петровиче был старый милицейский мундир, на поясе – кобура, как он заверил – пустая.

Я обеими руками держала раскрытый и включенный ноутбук с фотографией.

На тумбочке наготове стояла банка с краской – заделывать дверь на черную лестницу.

Соседи сбились в кучу и осторожно пошли в сторону кухни.

За несколько метров до цели Николай Петрович жестом приказал войску остановиться, все замерли.

Пенсионер выдохнул, решительно вошел в кухню и включил свет.

В кухне было пусто.

Соседи неподвижно сгрудились на почтительном расстоянии от двери в людскую и опасливо уставились на неё.

От кого-то пахло валидолом.

Из людской не доносилось ни звука.

Вдали, на колокольне Никольского собора двенадцать раз пробили часы.

Полночь!

В кухне повисла тишина, от которой звенело в ушах.

– Видать, не придёт, – с надеждой прошептала Лидия Алексеевна. Все с облегчением вздохнули.

И в этот момент в людской громыхнуло.

Соседи скучились и вцепились друг в друга, Петрович положил руку на кобуру.

Дверь на кухню медленно открылась и появилась Маргарита, как всегда, одетая в длинную элегантную шубу и шапочку с вуалью.

Все окаменели, от охватившего ужаса никто из соседей не вскрикнул.

Дама в черном вперила глаза в толпу, взгляд наполнился ненавистью, рот перекосился.

Дальше тянуть нельзя!

Я задрожала от волнения, быстро вышла вперед и посыпала скороговоркой:

– Маргарита, приветствую вас! Как хорошо, что вы пришли! Миленькая, вы только не волнуйтесь, у нас очень хорошие новости про Борю и Лизочку: они спаслись и выжили! Они не погибли! Нянечка ходила к ним в детский дом, проведывала: ваши дети здоровы, накормлены, хорошо учились. – С чего я взяла, что они хорошо учились?! – Лизочка замуж вышла, Боря женился! Вот ваш правнук!

Я завела указательный палец за плечо и оглянулась на соседей: они стояли как в игре «замри-отомри», неподвижные, с выпученными глазами.

– Илья, иди сюда, обними бабушку! – я сама не понимала что говорю, словно кто-то это делал за меня.

Илья сделал шаг вперед, Светлана встрепенулась, и ухватила сына за рукав.

Но правнук мягко высвободился из цепких материнских рук, подошел к Маргарите, обнял ее и сказал, явно находясь «на автопилоте»:

– Бабушка, милая, здравствуй, наконец-то мы встретились! Как твои дела? А я уже в девятом классе. Мама сказала, я очень похож на Борю в детстве, я твой правнук, меня Илья зовут.

Несчастная женщина дрожащими руками, затянутыми в перчатки, взяла внука за плечи, мягко отстранила от себя, страдальчески вгляделась в лицо мальчика и бессвязно зашептала сквозь слезы:

– Похож, глаза такие же, Илья, внучек, Боренька, ты жив, у меня есть внуки, ах, отец не дожил!

Соседи «отмерли», зашевелились, обступили даму и Илюшку и наперебой заговорили:

– Маргарита, вы не беспокойтесь, все у ваших деточек в жизни сложилось хорошо! Нянюшку мы похоронили, как полагается, по христианскому закону, сундук ее в кладовой стоит, можете забрать, коли нужен, фотографии Лизочкиных внучков тоже заберите, будете глядеть-любоваться. Что фарфор вы унесли, мы не обижаемся, вам он нужнее, у нас все одно без дела пылился.

Покойница смеялась и плакала, соседи тоже утирали слезы.

– Надо бы отметить, за встречу! – громыхнул Петрович, потер руки и бодро извлек припрятанную в тумбочку бутылку наливки.

Жильцы вытащили стаканы, Петрович плеснул на донышки, все чокнулись, и зашумели: за здоровье!

Мы с Ильей смотрели на покойницу, изящно пригубившую наливку и качали головами: комедия абсурда! Увидели бы в кино – не поверили!

Маргарита оказалась веселой дамой, казалось, еще чуть-чуть и запоет, а то и впляс пуститься!

Когда Петрович собрался за баяном, мы поняли: ситуация вышла из под контроля.

– Соседи дорогие, пора прощаться! – выкрикнула я. – Госпоже фон Тиз ещё домой добираться, а то как бы не стемнело!

Что я несла?!

Все переглянулись.

На колокольне Николы пробило час ночи.

Светлана вручила Маргарите фотографии правнуков.

Петрович сунул золотое кольцо и виновато пробормотал:

– Привратнику в парадном, при случае передайте, обиды на него не держите, это он от бедности злобился.

Я взяла женщину за руку – холодную, даже сквозь перчатку, ласково повела к людской.

Петрович резво распахнул дверь в коридорчик, затем – на черную лестницу.

Маргарита с любовью посмотрела на Илью, вышла на площадку и исчезла темноте.

Соседи навалились на дверь, заложили засов, заткнули тряпками щели, быстро замазали краской.

Мы с Ильёй ринулись к ноутбуку, удалили все фотографии и очистили корзину.

Все вновь собрались на кухне, поднялся гомон, жильцы вспоминали происшедшее и на нервной почве смеялись до слез:

– Я стою со шваброй и почему-то думаю: может, студня Маргарите с собой дать? Небось, при царях такого не варили!

– А я, когда Петрович наливки плеснул, чуть не сказала: пусть земля вам будет пухом!

– А Илюшка какой молодец, не побоялся, обнял прабабку! Бабуля бережно поставила в угловой шкафчик икону, которую на протяжении всей встречи одной рукой прижимала к груди, перекрестилась и обняла меня:

– А что же вы мою внучку не хвалите? И все перекинулись на меня.

Мы с бабулей улеглись в три часа ночи, но еще долго не могли уснуть от возбуждения: разговаривали про удивительную историю квартиры.

Я смотрела на деревянного ангела на ёлке – он золотился в свете уличного фонаря, наконец, глаза мои закрылись, и я спокойно, без сновидений продрыхла до позднего утра.

* * *

Вагон остановился прямо напротив вокзала, я сразу увидела родителей и спрыгнула с высоких ступенек прямо в их объятия.

Прошло всего десять дней, а мне казалось, я не была в родном городе год.

– Машуля, как ты изменилась! – вскрикнула мама. – Выросла! Совсем взрослая! Видно, бабушка хорошо тебя кормила.

Ну почему у мамы всегда на все одна причина?! Заболела – «есть надо лучше», выросла – «вот что значит хорошо ела».

Я и в самом деле чувствовала себя старше, взрослее и выше ростом. Но не из-за бабушкиных разносолов, как думала мама. Просто я впервые лицом к лицу встретилась с жизнью во всей ее сложности, с историей людей, в которой невозможно с легкостью расставить оценки: этому – пять, этой – два. Потому что жизнь – гораздо более сложная штука.

Мы вошли в нашу квартиру в панельном доме в центре Череповца – какая же она маленькая, хоть и три комнаты!

Я уронила рюкзак на пол и чуть не заплакала: как же я буду скучать по огромному темному коридору, необъятной кухне, ветру, завывающему в дымоходах. И конечно, по соседям!

Впрочем, долго грустить мне не пришлось.

Через два дня аська начала непрерывно весело крякать: сыпались все новые сообщения от Ильи и Юлечки.

Моя энергичная героическая бабуля удивила всех: разобрала шкаф, передвинула его к другой стене, ободрала многолетние наслоения обоев и явила миру фреску, о которой рассказала Маргарита.

Картина оказалась огромной, почти во всю стену: на фоне Садовой улицы 1913 года двигались и танцевали люди в карнавальных костюмах Арлекина, Коломбины, кукол, принца и принцессы, птиц и бабочек.

Юля сразу узнала в четверых центральных героях семью фон Тизов.

– Маргарита изобразила себя, мужа и детей.

Сразу примчались журналисты, телевизионщики.

Эксперты узнали в манере живописи одну из немногих сохранившихся работ знаменитой в начале прошлого века и впоследствии репрессированной художницы Маргариты Золотарёвой – оказывается, наша дама в чёрном творила под псевдонимом, о котором мы не ведали.

На основе Юлечкиного исследования сняли документальный фильм о фон Тизах. Выяснилось, мужа Маргариты звали Александр Варламович, он был выдающимся инженером своего времени, сведения о нём сохранились в музее железнодорожного транспорта.

После сюжетов по телевидению и статей в газетах, из мэрии в дом пришла комиссия по культурному наследию: осмотрели фреску, сундук, шкафчик, ёлочные игрушки, а через неделю соседей потрясло известие – квартиру расселяют! В ней будет музей, а каждой семье предоставят отдельное благоустроенное жильё в новом доме в этом же районе!

Ветераны прислали мне восторженное сообщение:

«Машенька, спасибо тебе! Если бы не твоя смелость и любопытство, так бы и куковали мы на коммунальной кухне! А теперь, благодаря тебе, будем жить в собственных квартирах с удобствами. Хотя и грустно расставаться, но жить-то будем в одном доме, так что всегда сможем встретиться. Приезжай чаще!»

В марте бабуля справила новоселье.

В двух квартирах на первом этаже старого дома на Садовой обустроились офисы с выходом на черную лестницу и ресторан «У Тизов».

Лестницу отремонтировали, прорубили окна, стены покрасили в персиковый цвет.

Черной лестницы не стало.

В мае в квартире открылся музей.

В июне, перед отъездом в Париж, на учёбу, Юлечка сообщила: в новостях по телевизору выступила директор квартиры-музея, выражала благодарность неизвестному посетителю, который тайком принес и оставил в квартире коллекцию фарфора фон Тизов – блюдца, чашки и декоративную вазочку с фарфоровыми фруктами.

А следом позвонила бабуля: Машенька, жду тебя на летние каникулы! Обещаю, они запомнятся тебе надолго!

Content

Елена Колядина
Дверь на чёрную лестницу. Повесть для чтения в полночь

Глава 1 В дорогу!

Глава 2 Коммунальная квартира

Глава 3 Вот это кухня!

Глава 4 Знакомство

Глава 5 Петербург, XXI век

Глава 6 Чёрная лестница в прошлое

Глава 7 Странная встреча

Глава 8 Следствие ведут соседи

Глава 9 Новогодняя ночь

Глава 10 Опрос населения

Глава 11 Последняя встреча