Йон Линдквист

ПУСКАЙ СТАРЫЕ МЕЧТЫ УМИРАЮТ

Я хочу рассказать вам историю о великой любви.

К сожалению, история эта не обо мне, но я являюсь ее частью; и теперь, когда она окончена, я хочу выступить свидетелем Стефана и Карин.

Выступить свидетелем. Да, знаю, что звучит немного высокопарно. Может, я создаю преувеличенные ожидания от истории, в которой нет ничего сенсационного. Но чудеса в этом мире встречаются так редко, что, когда они все же происходят, нужно их ценить.

Я считаю любовь между Стефаном и Карин чудом, и хочу выступить свидетелем именно этого чуда. Можете считать его обыденным или заурядным чудом — мне все равно. Познакомившись с ними, я был удостоен чести стать частью чего-то, что выходит за рамки всего земного. Это и есть чудо. Вот и все.

Сперва пару слов обо мне. Наберитесь терпения.

Я — коренной житель Блакеберга. В 1951 году, когда мы с родителями переехали на улицу Сигрид Ундсетс, там еще не успел застыть цемент. Мне тогда было семь; я помню только, что чтобы сесть на трамвай до центра, нам приходилось тащиться до самого Исландсторгета. В следующем году построили метро. При мне строилась билетная касса станции, спроектированная никем иным, как Петером Селзингом, что до сих пор вызывает в нас, коренных жителей Блакеберга, чувство гордости.

Я упоминаю об этом потому, что провел на этой самой станции немало времени. В 1969 году я устроился билетным контролером и проработал на этой должности до самого выхода на пенсию два года назад. Так что, помимо того, что я периодически подменял коллег, бравших больничный, я провел тридцать пять лет своей рабочей жизни в стенах творения Селзинга.

Я мог бы поделиться множеством историй, и даже подумывал об этом. Мне по душе писательство, и небольшая скромная автобиография билетного контролера вполне могла бы найти своих читателей. Но здесь для этого не место. Я лишь хотел немного рассказать вам о себе, чтобы вы знали, кто рассказывает вам эту историю. Мои же истории подождут.

Я знаю, что люди считают, будто мне не хватает амбициозности. В какой-то степени это правда, если под амбициозностью вы понимаете желание взбираться по служебной лестнице или работать на статус — называйте как хотите. Но амбиции могут быть очень разным. Моя, например, состоит в том, чтобы прожить тихую, достойную жизнь, и я считаю, что мне это удалось.

Возможно, мне стоило родиться два с половиной тысячелетия назад в Афинах. Из меня вышел бы отличный стоик, и я полностью разделяю те убеждения, которые мне удалось понять из писаний Платона. Возможно, в те времена меня бы считали мудрецом. В наше время меня считают занудой. Но, как говорит Вонненгут, такова жизнь.

Всю свою жизнь я продавал и компостировал билеты. И читал. Когда сидишь в билетной кассе, времени для чтения хоть отбавляй — особенно если работаешь по ночам, как мне часто приходилось. Достоевский и Беккет — мои любимые писатели, потому что они оба пытаются (хоть и по-разному) достичь точки.

Извините, вот снова. «Спокойствия», хотел я сказать. Но это не место для того, чтобы распространяться о своих литературных предпочтениях.

Довольно обо мне, перейдем к Стефану и Карин.

О, нужно сделать еще одно маленькое отступление. Наверное, я был амбициозен в традиционном понимании этого слова, когда сказал, что хочу написать автобиографию. Мне трудно упорядочить свою информацию. Но ладно. Вам придется потерпеть, потому что я должен рассказать пару слов об Оскаре Эрикссоне.

Не знаю, помните ли вы тот случай, но он привлек к себе огромное внимание и о нем много писали, особенно здесь, в западной части города. Это произошло двадцать восемь лет назад, и, слава богу, с тех пор в Блакеберге не случалось ничего столь трагического и жестокого.

Безумец в обличье вампира убил троих детей в здании бывшего бассейна (теперь там детский сад), а затем похитил этого Оскара Эрикссона. Газеты муссировали эту тему неделями, и у многих из тех, кто помнит этот случай, слово «Блакеберг» ассоциируется с вампирами и массовыми убийствами. Что приходит вам в голову, когда я говорю «Сьобо»? Интеграция и толерантность? Вряд ли. На места вешают ярлык, который так на них остается, словно ноготь, впившийся в палец на ноге.

Я написал «безумец в обличье вампира» потому что хотел напомнить вам о сложившемся тогда представлении. Однако у меня есть веская причина пересмотреть свою точку зрения. Мы еще вернемся к этому.

Какое отношение это имеет к Стефану и Карин?

Они переехали в Блакеберг, потому что Карин работала в полиции и расследовала дело, известное под названием «Массовое убийство в бассейне Блакеберга». Точнее, она работала в группе, расследовавшей исчезновение Оскара Эрикссона. Расследование требовало, чтобы она проводила много времени в Блакеберге, и ей, вопреки всему, очень понравилось это место.

После того как расследование отложили, она и ее муж Стефан начали искать новое место жительства и выбрали Блакеберг. Так в июне 1987 года они переехали в квартиру на Хольбергсгатане двумя этажами ниже моей.

Обычно я не обращаю никакого внимания на тех, кто приезжает и уезжает. Хотя я живу тут уже долго, я не из тех, кто в курсе всех новостей. Но в то лето я проводил много времени на балконе — корпел над книгой Пруста «В поисках потерянного времени» — и обратил внимание на новоприбывших по одной простой причине: они держались за руки.

Я прикинул, что мужчина был примерно моего возраста, а женщина — на пару лет старше. В таком возрасте пары обычно не демонстрируют физическую близость на людях. Конечно, есть исключения, но в наше время даже молодежь уже не держится за руки — если им не по 10 лет, конечно.

Но как только эта пара выходила на улицу, они брали друг друга за руки, будто это было чем-то само собой разумеющимся. Иногда я видел их по одиночке, да и когда они шли вместе, они не всегда держались за руки. Но все же — почти всегда. Это меня почему-то радовало, и я стал замечать, что отрываюсь от чтения, едва заслышав, как открывается их дверь.

Возможно, это недостаток моей профессии, но у меня есть привычка изучать людей. Я пытаюсь угадать, кто они и собираю информацию из разных случаев, которые мне удается наблюдать из своей кабинки.

А поскольку в то лето эта пара проводила много времени на своем балконе на первом этаже, то у меня было предостаточно возможностей собрать факты, чтобы сделать свои выводы.

Они часто читали друг другу вслух — практически вымершая форма проведения досуга. Из-за разделявшего нас расстояния я не мог расслышать, что они читали, и когда однажды они оставили книгу на столе, мне пришлось подавить в себе желание принести бинокль. Наблюдение и подсматривание это не одно и то же. Когда вы берете в руки бинокль, то граница между ними стирается. Так что — никакого бинокля.

* * *

Они пили много красного вина, и оба курили. Пока один из них читал, другой сворачивал сигарету. Иногда они сидели допоздна. Между ними на столике лежал магнитофон. Из того, что я мог расслышать, они слушали старые популярные песни. Сив Мальмквист, Йостен Варнебринг, Гуннар Виклунд. Что-то в этом роде. И «Абба». Много «Аббы».

Иногда они немного танцевали друг с другом, насколько позволяло тесное пространство. Но когда это случалось, я отводил взгляд и занимался своими делами. Мне это казалось личным — не могу объяснить, почему.

Так. Теперь расскажу, какие выводы я сделал, прежде чем познакомился с ними. Я думал, что мужчина работал в сфере обслуживания, а женщина — в библиотеке. Я решил, что они встретились в зрелом возрасте и впервые жили вместе. Мне казалось, что у обоих были свои мечты, но теперь эти мечты отошли на второй план, чтобы они могли вложить все силы в свои отношения, в свою любовь.

Как потом оказалось, я был не так далек от истины.

Как вы уже видите, я ошибся в одном. Женщина работала не в библиотеке, а в полиции. Если бы меня попросили описать, как я представляю женщину-полицейского, я бы, наверное, упомянул короткие черные волосы, выдающиеся скулы и крепкое телосложение. Карин не подходила под это описание. У нее были густые, светлые волосы, свисавшие до спины; она была небольшого роста, очень привлекательная, с множеством смеховых морщинок. У такого человека хочется спросить совета о том, какую книгу почитать.

Конечно, Карин можно было задать этот вопрос, но чтобы она почувствовала себя в своей тарелке, вам лучше спросить ее о развитии шрамовой ткани, психологии убийств и калибре пуль. Она специализировалась на допросах очевидцев и устном сборе информации, но также хорошо разбиралась в баллистике и анализе следов крови. «Хотя это просто хобби», однажды объяснила она.

О том, чем занимается Стефан я узнал одновременно с зарождением нашей дружбы.

После Пруста я перешел к биографии Эдварда Мунка. Закончив читать ее как раз к началу своего отпуска в конце июля, я решил съездить в Осло и посетить Музей Мунка. Вот одно из преимуществ того, что живешь один. У тебя возникает идея, и уже на следующий день ты можешь ее осуществить.

Я поехал утренним поездом, чтобы прибыть на место днем. В кондукторе, одетом в форму и фуражку, я узнал никого иного, как своего нового соседа. Получалось, что у нас была почти одна и та же профессия. Профессия, которая определенно относится к сфере обслуживания, не так ли?

Когда я протянул свой билет, он нахмурился и посмотрел на меня, словно ища что-то. Я пришел ему на помощь.

«Мы соседи, сказал я. — И я проверяю билеты на станции. В Блакеберге».

«Точно, сказал он, пробивая мой билет. — Спасибо за подсказку. А то я бы целый день голову ломал».

Последовала короткая пауза. Я хотел сказать что-то еще, но все возможные вопросы казались навязчивыми. Вряд ли стоило спрашивать о том, какие книги они читали или какой трек «Аббы» его любимый. Он спас ситуацию, выбрав единственную на тот момент нейтральную тему.

«В Осло едете?» спросил он.

«Да. Хочу посетить Музей Мунка. Никогда там не был».

Он кивнул, и я задумался, следовало ли уточнить «Эдварда Мунка». Может, он не интересуется искусством. Поэтому я удивился, когда он спросил: «„Поцелуй“. Вы видели эту картину?»

«Да. Но не подлинную».

«Подлинная в Музее».

Казалось, он хотел добавить что-то еще, но пассажир, сидевший впереди меня, помахал своим билетом. Человек, которого потом я узнаю под именем Стефан, пару раз щелкнул щипцами в воздухе и сказал: «Это чудесный музей. Вам понравится?» и продолжил свое занятие.

Когда на следующий день я пошел в музей, то не мог не обратить особое внимание на «Поцелуй», особенно потому, что эта картина уже была одной из моих любимых. Как я уже сказал, у меня есть привычка анализировать, поэтому я не мог не связать картину с тем, что я, как мне казалось, знал о своих соседях.

Это скорее похоже на два тела, тающие вместе, чем на поцелуй. С одной стороны, на картине изображен поцелуй, равных которому нет; союз, в котором двое сливаются и становятся единым целым. Но с другой стороны, картина очень мрачная, и в положении двух тел чувствуется агония, будто мы наблюдаем за чем-то неумолимым и болезненным. Что бы она ни выражала, на ней изображены два человека, полностью растворенные друг в друге и переставшие существовать по отдельности.

Мне казалось, что из картины я узнал что-то о своих соседях, но в то же время я говорил себе не придавать ей особого значения. Ведь картина нравилась даже мне, а я был совсем один.

В свете того, что случилось потом, я хотел бы отметить еще одну интересную деталь: я долго простоял перед картиной под названием «Вампир». Здесь снова изображено что-то вроде поцелуя, тающие тела. Но мы видим утешение или смертельный укус? Это рыжие волосы женщины облекают мужчину в забытье и прощении или это течет кровь? Как бы то ни было, мы видим таких же безликих людей, как и в «Поцелуе», такой же слепой и мучительный симбиоз.

Через несколько дней после моего возвращения из Осло я проходил мимо балкона, где Стефан сидел и читал «Идиота» Достоевского. Не заговорить было бы невежливо, поэтому я что-то сказал, он сказал что-то о Достоевском, я сказал что-то о Мунке и он предложил мне чашку кофе. Так все и началось. Короче говоря, потом я выпил у них еще не одну чашку кофе, а в сентябре был приглашен на ужин.

Я должен извиниться за столь долгий рассказ о моей поездке в Осло, лишь для того чтобы объяснить, как началась наша дружба. Но, как я уже говорил, оглядываясь назад, я вижу в этом смысл. Конец был уже заключен в начале, так сказать.

Мне было легко со Стефаном и Карин. У нас были схожие интересы и, что важнее, схожее чувство юмора. Как и мне, им нравилось переиначивать идеи и убеждения. Например, мы могли подолгу размышлять о том, что бы было, если бы острова свободно дрейфовали, какую иммиграционную политику ввели бы власти и т. д.

Однажды вечером, когда мы сидели на балконе и пили вино, я спросил, как они познакомились. Неожиданно они приняли загадочный вид и взглянули друг на друга так, будто их связывала шутка, понятная лишь им двоим. «Мы познакомились… в ходе расследования», наконец ответила Карин.

«Какого расследования?»

«В Блакеберге».

«Инцидент в …бассейне?»

«Да. Стефан был свидетелем, а я его допрашивала».

«Свидетелем? — я посмотрел на Стефана. — Но ведь ты тогда еще здесь не жил».

Стефан взглянул на Карин, будто спрашивая разрешения рассказать о еще не оконченном расследовании, и она кивнула.

«Оскар Эрикссон, сказал Стефан. — Я пробил его билет. В поезде. На следующий день после происшествия. Так что фактически я был последним, кто его видел».

«А кто-нибудь еще его видел?»

«Это нужно Карин спросить».

«Извини, сказала Карин, добавляя в мой бокал вина, словно компенсируя таким образом свой отказ. — Расследование еще не окончено, и я не могу… понимаешь?»

«Но ведь это было… сколько там… пять лет назад?»

«Расследование еще не окончено».

На этом тема была исчерпана. На время.

Это был необычайно яркий пример, потому что это он был связан с профессиональным кодом поведения. Но я заметил, что и в общих вопросах они строго соблюдали границы. Что они были готовы рассказать, а что не были готовы рассказать, особенно когда речь шла об их отношениях. За двадцать три года нашей дружбы я никогда не спрашивал об их сексуальной жизни. Касания, взгляды и поцелуи украдкой говорили о том, что она у них была довольно активной. Но я инстинктивно понимал, что они не хотят обсуждать этот вопрос с другими людьми.

Я никогда не встречал пару, обладавшую такой целостностью, такой близостью, как эти двое. Они создали свою собственную маленькую вселенную. Не буду отрицать, что мне иногда было грустно в их компании, особенно после пары бокалов вина. Мы отлично проводили время, болтали и смеялись, но рано или поздно мне приходилось вставать и идти домой. Какими бы теплыми ни были наши отношения, я все же был лишним.

Они не были идеальны. Я не раз думал, что они ценили мое общество отчасти потому, что им нужен был свидетель. Кто-то, кто будет в восхищении смотреть на их любовь и поставит печать одобрения. Они просто упивались, когда я говорил что-то о том, какие они потрясающие, какое чудо, что два человека… и так далее. Что-то похожее на тщеславие. Посмотрите, какие мы замечательные.

Но это лишь примечание. Между ними существовала любовь, любовь великая и настоящая, и даже любовь имеет право на долю самолюбования.

Шли годы, и мы становились ближе. Они не часто общались с другими людьми; им вполне хватало компании друг друга, и с уверенность могу сказать, что я был единственным человеком, которого они до какой-то степени впускали в свою жизнь.

В 1995 году Карин вышла на пенсию. Прошу прощения, если вас это шокирует, но я чувствовал то же самое, когда узнал о разнице в возрасте между ними. Стефан родился в 1945 году (что означало, что он на год младше меня), а Карин — в 1929. Я сначала думал, что их разделяло лет семь-восемь, а как оказалось — шестнадцать. Ее голубые глаза и длинные светлые волосы ввели меня в заблуждение. К этому добавлялся еще тот факт, что Стефан казался старше, чем был на самом деле.

Итак, Карин вышла на пенсию, а Стефан продолжал ездить в поездах, главным образом, из Стокгольма в Осло и обратно. Как я уже сказал, я работал преимущественно вечером и ночью, поэтому днем у меня было немного свободного времени. Оставаясь одни, мы с Карин не чувствовали себя так же непринужденно, как мы со Стефаном, но примерно через год, после множества выпитых чашек кофе мы достигли того уровня, на котором нам обоим было комфортно.

Однажды, как раз за чашкой кофе, она сказала мне, что она все еще думает об Оскаре Эрикссоне, несмотря на то, что они больше не работала над этим делом. Возможно, выйдя на пенсию, она решила, что может рассказать немного больше.

«Это абсолютная неправда, сказала она. Официальная версия это абсолютная неправда».

«Что ты имеешь в виду?» осторожно спросил я, стараясь не нарушить атмосферу, которая расположила ее к этой теме.

«Во-первых, кровь была на потолке бассейна. На потолке. Прямо над водой. В пяти метрах над водой. Учитывая то, как были расположены пятна, нужно было залезть на лестницу и разбрызгать кровь по потолку. При этом лестницу нужно было поставить в сам бассейн с водой. Это кровь тех жертв, которым оторвали головы».

«Ты имеешь в виду, отрубили?»

«Нет. Оторвали. И ты не можешь себе представить, какая сила для этого нужна. Попробуй голыми руками растянуть кусок рождественской ветчины. И в ней даже нет скелета. Ты знаешь старинный способ казни, когда лошади растягивали людей в разные стороны?»

«Да».

«Это просто пытка. Лошади не могут оторвать даже руку или ногу. Их можно только отрубить. И это — лошади».

«Очень сильные животные».

«Да. Слоны могут. Но не лошади. И уж точно не человек».

«Тогда что же произошло?»

Карин долго молчала, уставившись в окно, будто пытаясь рентгеновским зрением увидеть сквозь здания, которые загораживали от нее заколоченный бассейн.

«Это был удар, порез, наконец произнесла она, с которого можно было начать процесс отрывания, так сказать. Но это не было сделано при помощи ножа. Мы нашли еще одну жертву, пожилого человека, в квартире…». Последние фразы она говорила скорее самой себе. Она несколько раз моргнула, будто просыпаясь. Посмотрела на меня. «Оскар Эрикссон. Ты однажды видел его, да?»

«Несколько раз. Он ездил на метро, как и все».

«Но однажды вечером…»

Пару лет назад, когда мы болтали о массовом убийстве в бассейне, я рассказывал Стефану и Карин об этом случае. Было два часа ночи. Я сидел в своей кабинке и читал «Метаморфозы» Кафки, когда Оскар Эрикссон поднялся из метро. Какой-то пьяный около двери пел песню о Фритьофе Андерссоне, и мальчик… Я снова рассказал этот случай.

«Казалось, что когда он там стоял, его охватило ощущение счастья. Я хотел спросить, все ли у него в порядке и что такой маленький мальчик делает на улице ночью. Но когда он стоял и пел с тем пьяным, он будто… стал улыбаться всем лицом, а потом выбежал на улицу, словно жутко спешил добраться до того, что приносило ему такое счастье. А потом тот пьяный стал мочиться в мусорное ведро и…»

«Что же это было? Отчего он был так счастлив?»

«Понятия не имею. Я бы даже не задумался об этом, если бы через пару недель он не попал на первые полосы газет».

«Но что могло так осчастливить двенадцатилетнего мальчика?»

«Не знаю. Я в том возрасте был довольно угрюмым. Ты все еще занимаешься этим делом?»

«Мне кажется, я никогда не перестану».

В последующие годы Карин иногда раскрывала еще какие-то детали. Я узнал, например, что Оскар Эрикссон жил напротив того человека, который забрал его из бассейна. Также были доказательства того, что Оскар по крайней мере один раз был в квартире этого человека.

Некоторые из тех странных персонажей, которых Карин тогда допрашивала, те, что по-прежнему торчали в китайском ресторанчике или пиццерии — сказали, что мертвый мужчина, найденный в квартире, расположенной напротив квартиры Оскара Эрикссона, искал ребенка. Подростка, который, как он утверждал, убил его лучшего друга. А его лучший друг это тот человек, которого с такой шумихой вырезали из речного льда неподалеку от больницы.

Сам черт ногу сломит. Чем глубже Карин копала, тем больше она находила связей с другими нераскрытыми и необъяснимыми убийствами. А потом, перед самым выходом на пенсию, ей пришлось выдвинуть единственную гипотезу, которая связывала все воедино. «А что если это действительно был вампир?»

Начальник полиции склонил голову на бок: «Что ты имеешь в виду?»

«То и имею в виду. Что преступник на самом деле был существом со сверхъестественной силой, существом, которому для выживания нужна кровь. Только так все сходится».

«Я все же не понимаю, о чем ты».

Тогда Карин сдалась. Естественно, она верила в существование вампиров не больше, чем кто-либо еще, просто… тогда бы это все объяснило. Но в то же время, если допустить существование преступника, обладающего сверхъестественной силой, можно было бы увязать уйму нераскрытых дел. Работа полиции не вязалась с суевериями.

В последние недели работы в полиции Карин начала думать, что контраргумент был слабоват. Так много сложных дел могло быть раскрыто, если допустить, что преступником является мифологическое существо, по одной простой причине: именно так все и было.

Своим коллегам и начальству она не сказала об этом ни слова. Однако начальнику полиции было трудно удержать язык за зубами, и когда Карин уходила, то за поздравительными тостами и речами чувствовала, что все испытывали облегчение, избавившись от сотрудницы, которая в своем почтенном возрасте слегка тронулась рассудком; и, конечно же, какой-то придурок посоветовал ей есть много чеснока.

На протяжении последних нескольких лет работы ей в качестве снисхождения разрешали работать над делом Оскара Эрикссона. Когда она вышла на пенсию, дело закрыли, считая его хобби для Карин, не больше. Она все еще время от времени звонила своим бывшим коллегам, чтобы узнать, не выяснилось ли чего нового по делу. Но ничего нового не было. Расследование зашло в тупик. Или, по крайней мере, все так думали.

Моя дружба со Стефаном и Карин приняла новый оборот в 1998 году, когда умер отец Стефана. Ему было семьдесят восемь лет. Он вышел в море на своем ялике, чтобы забросить сети, упал в воду и не смог забраться обратно. Стефан унаследовал уютный домик и летний коттедж в городке Остернас на Редмансё.

За аренду летнего коттеджа давали гроши, и Стефан с Карин решили продать его. Коттедж располагался в очень милом местечке на скалах с видом на бухту. Покупатели взбесновались. В результате Стефан получил за него почти три миллиона крон.

Они сказали мне это в один вечеров, когда мы сидели на балконе, а потом ошарашили новостью: они собираются переехать в Остернас. Я что-то возразил о том, как далеко Стефану придется ездить на работу. Но они уже все обдумали и решили, что наследства и пенсии Карин им хватит, чтобы не работать, — по крайней мере, до тех пор, пока это будет их устраивать.

Той осенью я помогал им загружать в фургон вещи. Потом, стоя у окна и провожая фургон взглядом, я чувствовал, что завершилась целая эпоха моей жизни. Конечно, мы расстались с обещаниями часто встречаться (нас разделяло всего лишь сто километров), с заверениями, что мне всегда есть где остановиться и так далее. Эта мысль согревала, но теперь уже ничто не будет так, как прежде.

Однако мои худшие страхи не оправдались. Насчет своего приглашения они были настроены вполне серьезно, и я стал навещать их примерно раз в месяц, оставался на ночь и на следующий день возвращался домой. Иногда, особенно летом, я понимал, что очень неплохо иметь друзей, у которых был дом с видом на море, где можно было сидеть, пить вино и болтать до рассвета. Все могло бы быть хуже. У меня вообще могло бы не быть друзей.

В их квартире на Хольбергсгатане поселился мужчина из Норландии с большой собакой. Я предположил, что он из Норландии по его диалекту: я слышал, как он разговаривает со своей собакой, а делал он это довольно часто. Он ни разу не заговаривал со мной, а я с ним.

Стефан и Карин жили на Редмансё уже несколько лет, и моя жизнь текла более или менее по-старому — то есть так, как до их переезда в Блакеберг в 1987 году. В 2000 году мне исполнилось пятьдесят шесть лет, и когда я перечитывал «В поисках потерянного времени», я подумал, что название книги совсем не совпадает с моим восприятием времени.

Время не летит, не течет и не крадется. Время стоит на месте. Это мы ходим вокруг него, словно обезьяны вокруг монолита в фильме 2001. Время — черное, твердое и неподвижное. Мы кружим вокруг него, и, в конце концов оно нас засасывает. Я не знаю, как это объяснить, но у меня такое ощущение. Вы можете верить или нет, но это радостно осознавать.

К слову о 2001. Я праздновал наступление миллениума со Стефаном и Карин. Компьютерный хаос, которого все так опасались, не случился, и время невидяще смотрело на то, как мы вошли в новое тысячелетие. Годы Карин стали брать свое. Она страдала от головокружений и уставала от малейших физических усилий. Неся из кладовой шампанское, она была вынуждена присесть и долго отдыхать, прежде чем выйти к нам на веранду и поднять бокал в свете фейерверков, осветивших зимнее небо.

Хотя я не боюсь ни времени, ни процесса старения — как и подобает стоику — мне было больно наблюдать за тем, как меняется Карин. Я считал, что она старела с образцовым изяществом, и мне было больно видеть, как она прислоняется к печи или облокачивается на стол, чтобы перевести дух, сделав какое-нибудь простейшее действие. Например, подкинув дров в огонь.

Если Стефану и больно было это видеть, то он никогда не подавал вида. Когда силы подводили Карин, он незаметно делал что-то за нее; будто в шутку приобнимал за талию, поддерживая Карин, но не привлекая к этому внимания. Несмотря ни на что, я уезжал от них с легким сердцем.

Ох, это сердце.

Через месяц Стефан позвонил мне и сказал, что у Карин был инсульт. Три дня они провели в госпитале в Дандерюд, и через пару часов Карин должны были оперировать. Коронарные артерии были серьезно поражены атеросклерозом, и ей нужно было установить шунт, причем успех был не гарантирован.

«Что это значит? спросил я. Что значит „успех не гарантирован“?»

Стефан глубоко вздохнул, и я понял, что он сдерживает слезы. «Она может умереть. Если операция пройдет неудачно, то… Карин умрет».

«Ты хочешь, чтобы я приехал?»

«Да. Пожалуйста».

Я сделал пару звонков, чтобы меня подменили в тот вечер и — если понадобится? в следующий. Потом сел в метро. Оказавшись в четырехместном купе, я осознал, что еду с пустыми руками. Сначала мне казалось, что дело в том, что я не купил подарок. Но когда я вышел на Центральной станции и пересел на красную линию, то осознал, что это было более глубинное чувство.

Я ехал с пустыми руками, потому что у меня не было ничего, что могло бы помочь Карин или спасти ее. У меня должно было быть хоть что-то. Стефан позвонил мне, и я немедленно бросился ему на помощь. Я должен был привезти решение, я должен был все исправить. А у меня не было ничего. Ничего. До боли в легких я ощутил свое бессилие.

Я прошел через огромный больничный комплекс и нашел Стефана, который сидел один в комнате ожидания на третьем этаже. Зеленый линолеум, повсюду расставлены металлические стулья и столы. Наши судьбы решаются в комнатах, которые легко убирать. Стефан перегнулся через подлокотник двухместного дивана. Подсев к нему, я увидел, что кожа его стала серой, а руки дрожали.

«Спасибо, что приехал», прошептал он.

Я погладил его по спине и взял его руку. Она была сухой и неестественно горячей. Так мы и сидели, а где-то через минуту Стефан начал поглаживать мою ладонь пальцами другой своей руки. Думаю, он не осознавал, что делал и чью руку держал, потому что он внезапно замер в середине движения, сжал мою руку и отпустил ее.

«Так мы с Карин встретились, сказал он. Мы держались за руки».

В его голосе чувствовалась слабая радостная нотка, и я постарался поддержать тему. «После знакомства люди обычно держатся за руки».

«Да. Но все так и произошло. Это случилось, когда мы держались за руки».

«Расскажи».

Стефан выпрямился, и по его губам пробежала тень улыбки.

«Это было во время расследования. По делу Оскара Эрикссона. Меня вызвали в полицию, и Карин проводила допрос. Думаю, я могу сказать, что как только я вошел в ту комнату и сел напротив этой женщины, я…»

Взгляд Стефана остановился на закрытых двойных дверях в конце коридора, и я почувствовал, что где-то там, за этими дверьми, врачи пытались спасти жизнь женщины, о которой он говорит.

«У меня была информация, понимаешь. Именно ее она и хотела получить, и у меня не было никаких иллюзий по поводу чего-то еще. Или… не знаю. Карин сказала, что она тоже что-то почувствовала, когда вошла в комнату. Но только когда мы взялись за руки, оно… расцвело».

«И все же не понимаю. Почему вы держались за руки? Насколько я знаю, полицейский допрос это не предусматривает».

Стефан хмыкнул, и немного серости сошло с его лица; теперь его щеки слегка порозовели.

«Нет, извини. Мне придется рассказать тебе историю. Историю, которую я тогда рассказал Карин».

Стефан пробил билет мальчика и спросил о его багаже. Но когда мальчик сказал, что потом ему помогут, Стефан забыл о нем. Он отработал свою смену в Карлстаде и около часа провел в комнате для персонала, ожидая обратный поезд в Стокгольм.

За пятнадцать минут до прибытия поезда он пошел прогуляться по станции, чтобы подышать прохладным ноябрьским воздухом, перед тем как несколько часов провести в душном вагоне.

Тогда он снова увидел того мальчика. Около станции был небольшой лесок — открытая площадка, окруженная кустарником, где летом люди могли подождать своего поезда. Лесок освещался единственным фонарем, и Стефан увидел Оскара Эрикссона, сидевшего на чемодане, который он вез в поезде. Рядом с ним сидела девочка с черными волосами.

«Конечно, я не мог не обратить на них внимания, потому что на девочке была лишь футболка, а на улице стоял мороз. Мальчик, Оскар, был одет хорошо, куртка и все остальное. Они сидели рядом друг с другом на чемодане. И держались за руки. Вот так».

Правой рукой Стефан мягко взял мою левую руку за запястье и приложил ее к своей так, что наши пальцы переплелись, а ладони соприкасались.

«Это произошло, когда я описывал Карин, как дети держались за руки. Она не понимала меня. Поэтому мне пришлось показать ей — так же, как я показал тебе. Тогда это и произошло. Мы сидели, переплетя наши руки, как те дети, и тогда… мы посмотрели друг другу в глаза и вот тогда… все началось».

Голос Стефана стал слабеть, и, произнеся последние слова, он упал и заплакал навзрыд. Стоя на коленях, он сотрясался в рыданиях и шептал: «Карин, Карин, Карин. Моя дорогая, дорогая Карин, пожалуйста, не умирай…»

Я был с пустыми руками, и ими я лишь мог поглаживать его по спине, пока он продолжал шептать свою мольбу под холодным, безразличным светом флуоресцентных ламп. Это должно происходить на скалах, окруженных бушующим морем, или в пещере Горного короля. Но исход наших жизней определяется в холодном, белом свете, и разве можно даже представить, что кто-то слышит наши молитвы?

Дверь в конце коридора открылась, и к нам подошел человек примерно нашего возраста, одетый в белую футболку и зеленый халат. Стефан не видел его, и по его выражению лица я пытался понять, чего Стефану следует ожидать. Но лицо это абсолютно ничего не выражало, и я не знал, к чему готовиться.

Человек кивнул мне: «Ларссон? Стефан Ларссон?»

Стефан встрепенулся и повернул заплаканное лицо к доктору, который наконец улыбнулся.

«Я хотел сказать вам, что операция прошла прекрасно. Осложнений нет, и думаю, что могу обещать вам, что после реабилитации ваша жена будет чувствовать себя намного лучше».

Я обнял Стефана за плечи, но он смотрел на доктора с открытым ртом и, казалось, не понимал, что он только что сказал.

«Все прошло… хорошо?»

«Как я уже сказал, просто прекрасно. Сосуды, которые мы взяли из ноги вашей жены, чтобы заменить поврежденные, оказались на удивление прочными для женщины ее возраста. Можно смело утверждать, что через несколько месяцев ее сердце станет работать намного лучше, чем раньше». Тут доктор поднял указательный палец. — «Но курение. Курение…»

Стефан вскочил в порыве обнять доктора, но опомнился и просто схватил его за плечи.

«Теперь она на пачку сигарет даже не взглянет! И я тоже! Спасибо, доктор! Спасибо! Спасибо!»

Доктор кивнул и сказал: «Сейчас она в реабилитационной палате, но через пару часов вы сможете ее увидеть. Мы подержим ее тут пару дней».

«Да хоть месяц, если это потребуется!»

«С ней все будет в порядке».

Прогнозы доктора сбылись. Через два дня Карин выписали, и всего через три недели она смогла гулять столько, сколько не могла позволить себе раньше. Совершать более долгие прогулки она не могла не столько из-за слабого сердца, а из-за боли от шрамов на ногах, но через пару недель зажили и они.

Прогулки стали их новым увлечением. Карин шла с помощью специальных палок, Стефан сопровождал ее. Иногда на ходу он читал ей стихи из сборника. Они оба бросили курить. Лишь в редкие вечера на веранде, когда по какой-то причине атмосфера была особенно праздничной, они позволяли себе выкурить по сигарете.

История движется к своему завершению. В начале я сказал, что расскажу вам историю о великой любви, но выполнил ли я, по-вашему, свое обещание? Быть может, вы разочарованы? Может, вы ожидали чего-то более драматичного?

В ответ могу сказать, что, во-первых, вы еще не слышали окончания моей истории, а во-вторых, мне кажется, что я выполнил свое обязательство выступить в роли свидетеля, как и обещал.

А как вы представляете себе великую любовь?

Наверное, на ум сразу приходит что-то вроде «Унесенных ветром» или «Титаника». Но эти истории не столько о любви, сколько об обстоятельствах. Все кажется величественнее, если происходит на фоне гражданской войны, кораблекрушения или стихийного бедствия. Но это как оценивать картину по ее раме. Это как говорить, что Мона Лиза это шедевр только из-за изысканной резьбы, окаймляющей ее.

Любовь это любовь. В тех драматических обстоятельствах главные герои готовы отдать свою жизнь за другого человека в буквальном смысле, но именно это происходит и в обычной истории любви, и это тоже великая любовь. Вы отдаете свою жизнь друг за друга всегда, каждый день, до самой смерти.

Возможно, мы признаем в отношениях двух людей великую любовь, только если при других обстоятельствах эти люди легко могли бы стать актерами в какой-нибудь известной драме. Если бы Стефан был Монтекки из Ибсенгатана, а Карин — Капулетти из Хольбергсгатана, то они могли бы выстроить план побега, прячась за моей билетной кассой. Побег означает жизнь, а любое промедление верную смерть. Простите, я отошел от темы. Но думаю, вы понимаете, что я имею в виду.

Любовь это любовь. Меняются лишь способы ее выражения.

Я много думал о том, что Стефан рассказал мне в госпитале, представлял себе ситуацию. Они в голой, стерильной комнате для допросов — по крайней мере, я так себе это представлял. То, как они схватились за руки, чтобы воссоздать сцену между двумя детьми в Карлстаде, и этот момент положил начало тому, что будет длиться всю их жизнь.

Мне было приятно думать об этом, но тогда Стефан не закончил свой рассказ, и я услышал всю историю лишь спустя пару лет.

Возможно, Карин отказывалась бросать расследование по делу Оскара Эрикссона отчасти потому, что именно это дело свело их со Стефаном вместе. Возможно, оно занимало особое место в ее сердце — сердце, которое сейчас работало идеально.

Когда в апреле 2004 года, когда мы праздновали семидесятипятилетие Карин, она сказала мне, что в начале расследования полиция получила уйму информации, главным образом от людей, видевших Оскара Эрикссона в разных частях Швеции и даже за границей. Его фотографии постоянно появлялись в прессе, и в подобном деле не было ничего удивительного в том, что люди видели пропавшего человека повсюду. Но ни одна из наводок не дала результата.

Именно над этими разрозненными нитями Карин продолжала работать двадцать два года спустя. Она звонила людям, которые, как они сами утверждали, видели Оскара, внимательно изучала фотокопии старых газет. Но никто ничего не знал, а если и знал, то забыл.

Карин вздохнула и покачала головой, мы сидели во дворике под инфракрасными обогревателями? сделала большой глоток вина (полезно для кровообращения) и сказала: «Думаю, пора кончать с этим. Заняться кроссвордами или чем-нибудь еще».

«Ты и так разгадываешь кроссворды», сказал Стефан.

«Значит, разгадывать больше кроссвордов».

В тот вечер мне представилась возможность внимательно изучить кабинет Карин. В свободной комнате наверху она поставила книжные полки и рабочий стол. На полках были выстроены десятки файлов, а на столе навалены бумаги, карты и распечатки. Карин махнула рукой: «Нервный центр. Все это чтобы расследовать единственное дело, и знаешь, какой был единственный практический результат?»

«Какой?»

«То, что мы со Стефаном познакомились».

Подошел Стефан и взвесил в руке стопку бумаг; он грустно покачал головой и сказал: «Встретиться на вечере знакомств для людей среднего возраста было бы намного проще, это уж точно».

«Да, ответила Карин. — Но никто из нас никогда бы не пошел на такой вечер».

«Да. Ты права. Значит, оно того стоило?»

Они обменялись взглядом, при котором до сих пор, даже по прошествии всех этих лет, мое сердце пронзала боль. Если бы я был другим, если бы жизнь была другой. Если бы кто-то хоть однажды так посмотрел на меня.

Но потом стоик во мне взял верх. Сократ мог часами стоять на страже на диком холоде, ни на что не жалуясь, и залпом осушал целую чашу с ядом из болиголова. Он проснулся во мне, и боль отступила.

В следующем году Карин не возвращалась к расследованию, лишь раз в полгода звонила в главное отделение полиции узнать, не выяснилось ли чего нового. Но ничего нового не было.

Последний этап моей истории начинается летом 2007 года. Однажды на веранде я заметил, что Стефан сидит в странном положении, будто он не мог удобно устроиться. Когда мы выплыли на ялике, чтобы забросить сети, он сначала взял весла, но потом поморщился и впервые передал их мне.

«Ты в порядке? спросил я, когда мы направлялись к Лангхольмену. — У тебя что-то болит?»

«Спина, ответил он. — И желудок. Будто там что-то есть… не знаю… внутри. Только не говори Карин».

«Она наверняка заметит».

«Знаю. Но я хочу сам ей сказать. Думаю, это что-то… нехорошее».

Мы со Стефаном несколько раз говорили о разнице в возрасте между ним и Карин, о том что, если верить статистике, она должна умереть на пару лет раньше его, и о его чувствах. Учитывая то, что Стефан не отличается таким же самообладанием, как я, и легко воодушевляется или впадает в отчаяние, его ответ удивил меня.

«Просто так получилось, сказал он. — Она моя жизнь, она моя история. Если в конце этой истории мне придется провести несколько лет одному, то что ж. Выбора нет. А если нет выбора, то что толку об этом говорить. Просто так получилось».

Думаю, окажись я на месте Стефана, я бы сказал что-то подобное. Мы завершили эту тему какой-то шуткой о том, что мы с ним могли бы сидеть и бросать хлеб голубям, пока черная фигура с косой не положила бы этому конец.

Но все вышло не так.

В следующие несколько дней боли Стефана усилились, и Карин отвезла его в госпиталь в Норртелье, откуда его направили в Каролинский госпиталь в Стокгольме. После серии тестов было установлено, что у Стефана рак поджелудочной железы. Я очень хорошо помню тот день, когда Карин позвонила мне.

Я стоял с телефоном в руке, смотря из окна на их бывшую квартиру. Клумбы в зеленых и розовых оттенках смотрелись великолепно. Дети сидели рядом на игровой площадке, и все вокруг кричало о лете и жизни, когда Карин произнесла те слова: «Рак. Поджелудочной железы».

Я был в курсе. Я прочел много книг, да и в целом имел широкий кругозор. Но я все равно спросил:

«Что они собираются делать?»

«Они ничего не могу сделать. Они могут немного замедлить его распространение при помощи радиотерапии. Но вылечить нельзя».

Я не мог выговорить слова. «Сколько… сколько…?»

«В худшем случае — несколько месяцев. В лучшем — год. Но не больше».

Говорить было больше не о чем. Я положил трубку и посмотрел на балкон, который по-прежнему считал их балконом, их дверью. Я вспомнил, как заметил их, потому что они держались за руки; поп-музыку, которую они слушали; доносящиеся звуки их голосов дальними летними вечерами. В поисках потерянного времени.

Опухоль в поджелудочной железе Стефана распространилась на печень и почти не реагировала на радиотерапию. Когда в октябре я навещал их, ему выдали насос с морфином, чтобы облегчить боль. Я думал, что он будет выглядеть ужасно, но, сидя на веранде с одеялом, укрывающим ноги, он выглядел более здоровым и расслабленным, чем тогда в августе.

Когда я сказал ему об этом, он грустно улыбнулся и пару раз нажал на насос. «Это потому что боль прошла. Вообще я чувствую себя нормально. Но я знаю, что оно разъедает меня изнутри. Это дело нескольких месяцев».

«Просто не верится. Ты только посмотри на себя».

«Да. Мы оба так сказали. Но уже ничего не поделаешь. Так получилось».

Карин сидела рядом, и он протянул ей руку. Они сидели, держась за руки и смотря на море. До моего ухода на пенсию оставалось два года, и я не мог вспомнить, когда я в последний раз плакал. Но тогда я заплакал.

Я тихо плакал, и когда Стефан и Карин это заметили, они обняли меня, чтобы утешить, — что было довольно глупо. Но от этого я заплакал еще сильнее. Из-за них. Из-за себя. Из-за всего.

Печень Стефана больше не справлялась с алкоголем, но в тот вечер на веранде он компенсировал это тем, что курил больше обычного. Карин пила вино и курила, потому что больше это не имело значения. Мы говорили о первом инсульте Карин, о том, как она теперь себя чувствовала, будто живя в кредит. Она вздохнула и погладила руку Стефана. «Я и не думала, что его придется выплачивать».

«Не думай так, сказал Стефан. — Я мог бы погибнуть еще двадцать пять лет назад, если твоя версия верна».

«Почему?» спросил я.

И тогда я узнал последний фрагмент информации об Оскаре Эрикссоне. Стефан вернулся к тому, что рассказал мне в госпитале — о двух детях, державшихся за руки, — к тому, что послужило началом истории Стефана и Карин.

«Это было еще не все. Девочка хотела меня убить. — Он украдкой взглянул на свою жену. — Так думает Карин».

«Это просто теория, сказала она. — В которую поверят очень немногие».

«Как бы то ни было, — продолжал Стефан, — дети сидели, переплетя руки. Я хотел что-то сказать, потому что девочка была одета не по погоде, но потом… она повернулась и посмотрела на меня».

Лицо Стефана исказила боль, и он пару раз нажал на насос; он сделал глубокий вдох и медленно выдохнул, закрыв глаза. Несколько минут все молчали; лишь слышно было, как волны набегали на берег, и тихо тикал инфракрасный обогреватель. Мне уже начало казаться, что Стефан больше ничего не скажет, когда он снова выдохнул и продолжил:

«Итак. Я знаю, что это звучит странно. Она была ребенком лет двенадцати, может тринадцати, но когда наши взгляды встретились, я понял две вещи — четко, как откровение: первое — что она намеревалась убить меня, второе — что она была на это способна. Потому что я их потревожил. Когда она спрыгнула с чемодана и я увидел в ее руке нож, это чувство лишь усилилось. Нас разделяло несколько метров. Я посмотрел на нее и на мальчика; я понимал, что они собирались сделать. У девочки был такой вид, будто через секунду она набросится на меня, но в тот момент охранник крикнул, что мой прибыл мой поезд. Думаю, это меня спасло. Я попятился назад, а она осталась стоять с ножом в руке».

Стефан зажег сигарету и, глубоко затянувшись, удовлетворенно вздохнул. Он посмотрел на сигарету и покачал головой.

«Я снова могу курить. Это почти того стоит».

Карин хлопнула его по плечу. «Не говори так, глупый».

«Так что они хотели сделать? — спросил я. — Дети?»

Стефан провел указательным пальцем по своей ладони.

«Она надрезала свою руку. Чтобы пошла кровь. Он сделал то же. Они сидели, смешивая свою кровь. Вот почему они так держались за руки. И вот почему Карин выдвинула эту теорию. Которую полиция не поддержала».

«Нам, людям, известно так мало, сказала Карин. — Нам не известно практически ничего».

Мы смотрели на море и думали об этом, а Стефан затягивался сигаретой. Затушив ее, он сказал:

«Знаете, что самое обидное? Не то, что я умру. А все мои мечты. Которым придется умереть.

Которые никогда не осуществятся. Но с другой стороны… Стефан посмотрел на лежавшую на столе руку Карин. — Но с другой стороны, многие из них осуществились. Так что это, наверное, не имеет значения».

Я не помню, что еще было сказано в тот вечер, но это был последний раз, когда я видел Стефана и Карин. На то время состояние Стефана было критическим, но стабильным, и врачи считали, что у него есть еще как минимум несколько месяцев, поэтому когда мы прощались, ничего не предвещало того, что мы прощались навсегда.

Но потом кое-что произошло.

Когда я позвонил им в понедельник через пару недель, никто не взял трубку. Когда ответа не было и на следующий день, я стал беспокоиться. В среду я получил открытку со стокгольмской маркой. Это была фотография аэропорта Арланда, а на обратной стороне было написано: «Пускай старые мечты умирают. Теперь у нас есть новые. Спасибо за все, дорогой друг. Стефан и Карин».

Я повертел открытку в руках, но остался в недоумении. Арланда? Пускай старые мечты… они поехали за границу? Узнали о новом методе лечения? Это казалось весьма маловероятным. В конце концов, именно поэтому я так тяжело воспринял известие о болезни Стефана. Так же хорошо, как и они, я знал, что рак поджелудочной железы неизлечим. Нигде.

В субботу у меня был выходной, и я сел на автобус до Остернаса. У меня был запасной ключ от их дома и разрешение приходить туда, когда они были в отъезде. Тем не менее, я все же чувствовал себя неловко, когда открыл входную дверь и позвал: «Эй? Кто-нибудь дома?». Будто вторгался в личное пространство. Но я должен быть узнать.

В доме недавно убрались, и от деревянного пола еще исходил слабый запах чистящего средства. Стояла абсолютная тишина, и было понятно, что дома никого не было. Но я все же осторожно шагал по коридору, будто боясь нарушить какое-то хрупкое равновесие.

Холодильник был пуст, а нагреватель воды выключен. Отопление не работало, и в доме было довольно холодно. Открыв шкаф Стефана, чтобы взять его свитер, я увидел, что там не хватало многих вещей. Они уехали — это было очевидно. Я натянул желтый шерстяной кардиган с большими пуговицами, который Стефан ненавидел; он хранил его только потому, что я надевал этот кардиган, когда мы сидели на веранде.

Я прошелся по дому и обнаружил другие признаки хорошо организованного, но очевидного отъезда. Я не нашел их новых фотоальбомов, а на стойке не было их любимых дисков. Наконец я очутился около кабинета Карин. Если я не найду ответ там, то не найду его нигде. Я осторожно открыл дверь.

Да, я должен признать: открывая очередную дверь, я боялся найти их, лежащих в смертельном объятии, — в лучшем случае принявших большую дозу морфина Стефана, в худшем — воспользовавшихся каким-нибудь более очевидным способом.

Но в кабинете Карин прекрасных трупов не оказалось. Однако там была распечатанная квитанция и конверт с фотографией внутри. Они аккуратно лежали на столе, будто их специально оставили там, чтобы я их нашел.

Квитанция о покупке билетов на самолет. Два билета до Барселоны в один конец, четыре дня назад. Пока все было ясно. Они уехали в Испанию. Но фотография была непонятной. На ней была группа людей, предположительно семья. Мать, отец и двое детей стояли на улице ночью, ярко освещенные вспышкой фотоаппарата. Вокруг них были вывески и знаки на испанском и каталонском, поэтому нетрудно было догадаться, что фото сделано в Барселоне.

Я посмотрел на конверт. Он был отправлен из Национального полицейского управления неделю назад и адресован Карин. В нижнем углу кто-то написал: «Кое-что для тебя» и пририсовал смайлик. Когда я снова заглянул внутрь конверта, то нашел короткое письмо от какого-то человека, который жил в Блакеберге и очень хорошо знал Оскара Эрикссона. Он извинялся за то, что отвлекает полицию, говорил, что все это, конечно, невозможно, но просил внимательно посмотреть на вложенную фотографию.

Я сделал так, как было написано в письме, и внимательнее посмотрел на снимок. Мне казалось, я знаю, что он хочет показать, но я огляделся в поисках увеличительного стекла. Тут я увидел увеличенный фрагмент фотографии, который Карин, наверное, распечатала сама.

Сомнений быть не могло. Как только я увидел увеличенный фрагмент, то и на первой фотографии все стало ясно. Позади семьи были запечатлены два человека, случайно попавшие в кадр. Один из них был Оскар Эрикссон, а другой стройная девочка с длинными черными волосами. Несмотря на то, что фотография, должно быть, была сделана сразу после его исчезновения, Оскар изменил прическу. Теперь волосы у него были короткие, как сейчас модно среди молодых людей.

Я помню его полным ребенком, но мальчик на фотографии был значительно худее, и поскольку он был сфотографирован в движении, то выглядел довольно спортивным. Я снова посмотрел на увеличенный фрагмент и вспомнил случай в Карлстаде, рассказанный мне когда-то Стефаном. Было какая-то скрытая угроза в том, как эти два ребенка двигались за спинами у улыбающейся, ничего не подозревающей семьи. Словно хищники.

И тут я заметил то, что заставило меня вздрогнуть. Отец семейства держал в руках мобильный телефон, и не просто мобильный телефон, а iPhone. Давно ли они выпускаются? Год? Может, два?

Я перевернул фотографию и прочел надпись в правом нижнем углу:

«Барселона. Сентябрь, 2008»

Фотография была сделана около месяца назад.

Я долго сидел за столом Карин, смотря то на квитанцию, то на фотографию Оскара Эрикссона и девочки с черными волосами, двигавшихся в ночи. И я подумал о том, как конец может быть заключен в начале, и я подумал о Стефане и Карин, моих дорогих друзьях.

С тех пор прошло два года. Я не получал известия ни о том, что они живы, ни о том, что умерли.

Пускай старые мечты умирают. Теперь у нас есть новые.

Надеюсь, они нашли то, что искали.

Content

Йон Линдквист
ПУСКАЙ СТАРЫЕ МЕЧТЫ УМИРАЮТ