Александр Овчаренко

Три заповеди Люцифера

Все события и действующие лица вымышлены. Совпадения случайны.

Так как точка зрения автора не всегда совпадает с точкой зрения персонажей, претензии не принимаются.

Часть 1 Криминальный сонет

«Нет ни прошлого, ни настоящего, ни будущего,

как нет ни начала, ни конца времён,

ибо существует только Вечность ».

Первая заповедь Люцифера

«Всякая власть есть непрерывный заговор ».

Надпись на стене одиночной камеры Трубецкого бастиона

Глава 1

04 час.25 мин. 22 июня 19** г.

Скорый поезд «Киров — Адлер»

Дождливый рассвет уверенно заглядывал в запылённые окна скорого поезда, когда в дверях купе проводников появился всклокоченный и встревоженный сверх меры майор с голубыми петлицами лётчика.

— Рожает! — с дрожью в голосе произнёс офицер и с надеждой уставился на проводника.

— Кто рожает? — не поняла спросонья Валя Кадушкина — проводник опытный, проехавший по России-матушке не одну тысячу километров и повидавшая на своём кочевом веку всякое: начиная от пьяных драк «дембелей» и скоротечных дорожных романов и заканчивая задержанием милиционерами вооружённого преступника.

— Жена рожает. — уточнил майор.

— От кого? — брякнула, не подумав, Валя и тут же спохватилась. — Как рожает? Где?

— В четвёртом купе. — выдохнул бравый военный и нервно зашарил по карманам в поисках пачки «Беломора».

Валентина тут же разбудила молоденькую напарницу. — Беги к начальнику поезда! Скажи пусть передаст на станцию — роженица у нас, боюсь, не довезём. — напутствовала она худенькую, как тростинка Задорожную Настю. Девушка понятливо кивнула и метнулась в головной вагон поезда. Сама Валентина без лишних слов сноровисто вошла в четвёртое купе, откуда уже отчётливо доносились причитания и завывания роженицы.

— Давно схватки начались? — спросила она у мокрой от пота женщины.

— Да уже часа два, как терпения нет. — сквозь зубы процедила роженица, и вновь запрокинув голову и вцепившись руками в одеяло, завыла дурным голосом.

— Не ори! — прикрикнула на неё Валя. — Не ты первая, и, слава богу, не ты последняя! Потерпи, всё обойдётся.

В это время в купе ворвалась запыхавшаяся напарница. — Начальник поезда сказал, что на ближайшей станции её снимут. Там фельдшерица ждать будет, — проглатывая окончания слов, сообщила Настя.

— До ближайшей станции минут сорок. — прикинула Валентина. — Должны успеть.

Эти сорок минут ей показались бесконечно длинными: встревоженный муж бестолково метался по вагону, поминутно расспрашивая Валентину о состоянии жены, в вагон как-то незаметно набилось всё, какое было в поезде начальство, которое ничем помочь не могло, а только раздражало проводника бестолковыми советами. Наконец поезд замедлил ход и остановился на каком-то полустанке. Из помещения станции, невзирая на дождь, выбежали женщина в белом халате и двое мужчин в форме железнодорожников, которые, как зонтом, пытались укрыться от дождя брезентовыми носилками. Общими усилиями роженицу сняли с поезда и занесли в кабинет начальника станции.

— Всё, мужики! Тащите горячую воду! — сказала фельдшерица после короткого осмотра. — Дальше не повезём — рожает баба!

Через полчаса на мокрый от дождя перрон, где беспрестанно курил встревоженный отец, вышла усталая, но довольная фельдшерица.

— Поздравляю! Сын у тебя! — произнесла медичка, прикуривая от папиросы майора. — Здоровый пацан! Слышишь, как орёт? Чего молчишь, папаша? Уже решил, как мальчонку-то назовёшь?

— А как станция называется? — словно очнулся счастливый отец.

— Станция Кантемировка! — гордо произнесла женщина. — Это, брат, не просто станция! Эта станция целой дивизии названье дала.

— Я хотел Александром назвать, — признался офицер. — Как Македонского, но раз такое дело, то быть ему Кантемиром.

Так в свидетельстве о рождении и записали — Кантемир Каледин, место рождения — Воронежская область, станция Кантемировка. Лихое начало! То ли ещё будет!

* * *

Петербург прекрасен при любой погоде. Возможно, так скажут о своём городе жители любого современного мегаполиса, если они, конечно, в него влюблены, но не влюбиться в Петербург не возможно! Он прекрасен и в свете утренней зари и в кисее осеннего тумана, в бликах первого солнечного луча и в объятьях знаменитых белых ночей. Вобрав в себя романтизм каналов Венеции, гордость и величие соборов Рима, неповторимую стать и строгость готики, Петербург во все времена оставался обольстительным и в то же время таинственным. Он многолик и неповторим.

Весной в нём просыпается молодой повеса, и женщины сходят с ума от любви, а художники и поэты — от вдохновенья.

Летом Петербург, красуясь творениями Монферрана и Растрелли, гостеприимно распахивает объятия проспектов для бесчисленных поклонников, заботливо рассаживая гостей по тенистым аллеям многочисленных парков и услаждая их взор фонтанами Петергофа.

Осенью город, словно загулявший златокудрый поэт, сбросив надоевший официоз, рядится в пестроту осенних парков и лёгкую дымку утренних туманов.

И только зимой, набрасывая поверх заснеженных улиц и площадей чёрный плащ ранних сумерек, Петербург становиться сумрачным и печальным.

Зима для этого города нечто большее, чем время года.

Зима в Петербурге — это окроплённые кровью поэта снега Чёрной речки, это мёртвые глазницы опустевших домов блокадного города, это слабо пульсирующий на льду Ладожского озера разорванный бомбёжками нерв Дороги Жизни.

К сожалению, Петербург — не только распростёршиеся над ночной Невой крылья разводных мостов и хрупкая тишина Гатчинских парков, это ещё и угрюмое молчание Алексеевских равелинов и паучья архитектура печально знаменитых Крестов. Петербург — извечное соперничество с шумной, попавшей под чиновничий произвол Москвой и сомнительная слава криминальной столицы России.

Всё это и есть Петербург — святой и грешный.

Время не властно над этим таинственным городом, оно разбивается о серый гранит бастионов Петропавловской крепости, и осколки его вместе с весенним ледоходом уносятся Невой в просторы Ладоги. Видимо поэтому коренные петербуржцы никак не могут отделаться от обманчивого ощущения, что однажды за ближайшим поворотом они неожиданно встретят его — кудрявого поэта, повесу и дуэлянта, которого по счастливой случайности пуля Дантеса миновала.

* * *

19 час.30 мин. 27 августа 20** г.

г. Санкт-Петербург

Это был один из тихих летних вечеров, которые так располагают горожан к пешим прогулкам. Опустившиеся на город сиреневые сумерки нежно укутали Дворцовую набережную, и только золочёное убранство решётки Летнего сада торжественно поблёскивало на фоне синего бархата неотвратимо наступающей ночи. Вдоль чугунной ограды опустевшего сада в направлении Лебяжьей канавки неторопливо фланировал пожилой мужчина. Всякий, кто взглянул бы на него в этот поздний час, узнал бы в нём коренного ленинградца, или, как принято говорить сейчас, истинного петербуржца.

Мужчина был коренаст, с густой седой шевелюрой, частично скрытой сдвинутым на правое ухо беретом, и аккуратно подстриженной седой бородой. Незнакомец знал о своём портретном сходстве с популярным в шестидесятые годы прошлого века иностранным писателем, и старательно его подчёркивал. Взойдя на горбатую спину Верхне-Лебяжьего моста, мужчина остановился, и, опершись ладонями о перила, стал задумчиво вглядываться в тёмное зеркало воды, в котором дробился свет первых фонарей. В этот момент из сумерек появился силуэт высокого стройного юноши, одетого в длинный чёрный плащ. Юноша был красив той неестественной картинной красотой, которая навечно застыла на полотнах знаменитых портретистов девятнадцатого века.

Его бледное лицо с правильно очерченным ртом и большими, как у девушки, миндалевидными глазами, обрамляли вьющиеся тёмно-русые волосы. В руке юноша держал незажжённую сигарету. Немного помедлив, он остановился рядом с двойником популярного писателя и внимательно посмотрел на него. Незнакомец, видимо, почувствовав взгляд, повернул седую голову.

— Я не курю, — сказал коренной петербуржец.

— Я тоже, — ответил юноша. У него был приятный баритон, который так удачно сочетался с печальным взглядом его миндалевидных глаз.

— А это что? — и мужчина кивком указал на незажжённую сигарету.

— Ах, это…! Да это так… баловство. Простите, — смутился юноша и без сожаления выбросил сигарету в тёмные воды Лебяжьей канавки. Мужчина повернулся всем корпусом, и, слегка прищурившись, вгляделся в тонкие черты лица юного собеседника. От его внимательного взгляда не ускользнуло, что незнакомец поспешно отвёл глаза. Юноша протянул руки, и, прикоснувшись длинными ухоженными пальцами к холодному камню парапета, стал пристально вглядываться в чернильную темноту августовского вечера. — Наверное, музыкант, — решил пожилой петербуржец, глядя на нервно подрагивающие пальцы незнакомца.

— Простите, Вы случайно не скрипач? — поинтересовался седобородый.

— Все мы в душе немножко композиторы и поэты, — улыбнулся юноша, и у собеседника появилось ощущение, что он ждал вопроса, чтобы продолжить разговор.

— Смычком Судьбы на скрипке Безрассудства играет Жизнь по нотам Бытия! [1] — неожиданно процитировал юноша и снова одарил собеседника располагающей улыбкой:

— Нет, я не скрипач и даже не знаю нотной грамоты, но люди моей профессии, как правило, ценят жизнь во всех её проявлениях. Вы, я вижу, тоже далеки от мира искусства.

— Хм! Значит, я не могу быть режиссёром, писателем или художником? — удивился седобородый мужчина.

— Можете, но Вы к их числу не относитесь.

— Почему?

— Вы по-особенному смотрите на людей. Вот и на меня Вы так посмотрели.

— А разве у людей творческих профессий не особенный взгляд? Разве художник и писатель не подмечают даже незначительные детали в поведении, одежде, манере вести разговор?

— Подмечают, но у них во взгляде праздный интерес. Они берут то, что лежит на поверхности — цветовая гамма одежды, непокорный локон, спадающий на девичий лоб, мимолётный жест. В этом нет глубины. Вы же смотрите по-другому — у Вас пытливый взгляд исследователя.

Седобородый мужчина машинально погладил бороду и даже зацокал от удовольствия языком. Юноша оказался приятным собеседником. Несмотря на юный возраст, молодой человек обладал обширной эрудицией и вызывал уважение. — Вот, что значит воспитание! — с удовольствием отметил про себя седобородый. — Вот что значит культурная среда!

— Вы правы, юноша! Я учёный.

— На физика-ядерщика Вы не похожи, вероятней всего Вы…

— Химик. — закончил седобородый. — Кстати, сегодня я закончил очень важную серию опытов. Результат — потрясающий! Даже хочется, подражая Пушкину, воскликнуть: «Ай да Сашка! Ай да сукин сын»! Простите, я не представился — Попов-Левин, профессор. Позвольте узнать Ваше имя и род занятий.

— Я часто делаю людям больно, — признался милый юноша, сознательно проигнорировав предложение представиться. — Часто приходиться резать по живому.

— Вы хирург! — догадался профессор.

— Можно сказать и так, — легко откликнулся юноша, только голос его почему-то вдруг утратил прежнюю мягкость и стал сиплым. Неожиданно юноша, как карточный шулер перед игрой, размял пальцы и сделал движение кистью, словно пытался стряхнуть с кончиков пальцев несуществующие капли. После чего его рука скользнула за полу плаща, и в его холёной ладони оказался нож. Это был «Смерш» — боевой нож, входящий в экипировку сотрудников спецподразделений, хорошо приспособленный для скрытого ношения под одеждой и отлично зарекомендовавший себя в Чечне. Профессор раскрыл рот от удивления, и что-то попытался сказать, но не успел. Убийца сделал шаг навстречу и, обняв жертву левой рукой за плечо, хладнокровно и быстро ввёл матовый клинок в межрёберное пространство. Холодная сталь, рассекая плоть, вошла в сердце учёного, и профессор, сделав последний выдох, без крика повис на руках своего палача. Через мгновенье убийца вынул из тела клинок и быстрым, почти неуловимым движением обтёр его с двух сторон о плечо своей жертвы. После чего он, словно заботливый родственник, осторожно положил тело профессора грудью на парапет, и спокойно покинул место преступления.

Профессиональный убийца не испытывал к своим жертвам ни ненависти, ни сострадания. Для него они были прежде всего объектом его «работы», и все его действия были продиктованы вопросами целесообразности. Поэтому он не сбросил тело в тёмные воды канала, что сразу привлекло бы внимание редких прохожих, а оставил на парапете моста, придав ему по возможности естественную позу.

Вопреки устоявшемуся мнению, что после выполнения «заказа» следует как можно быстрее избавиться от оружия, молодой человек не выбросил нож в городской канал, а заботливо спрятал под полу плаща. Для него «Смерш» был дорогим и прекрасно приспособленным для работы инструментом, как для гравёра — хорошо заточенный резец или для художника — любимая колонковая кисть.

К своей грязной во всех отношениях работе палач относился творчески. Смерть представлялась ему не просто ремеслом, каждый последующий «заказ» он пытался возвести в ранг искусства. И если для большинства людей более привычным было выражение «смертельная красота», молодой человек предпочитал словосочетание «красота смерти».

Глава 2

10 час.45 мин. 29 августа 20** г.

г. Москва. Кремль. Пресс-центр

В этот день пресс-конференция премьер-министра, назначенная на 10 часов, началась с большим опозданием. Кремлёвский пресс-центр был забит журналистами до отказа. По давно циркулирующим в Кремле слухам, на днях Премьер должен был сделать очень важное заявление, касающееся коренного переустройства российской экономики. Заявления подобного содержания уже не один раз высокопоставленные чиновники озвучивали с высоких трибун, и пронырливая журналистская братия на сенсацию не рассчитывала, но продолжала исправно толкаться в коридорах пресс-центра. За истекший год Премьер развил небывалую активность: стал более раскованным, даже порой агрессивным в высказываниях, и, отбросив вместе с общепринятыми нормами поведения государственного мужа ненужные сомнения, стал выражаться хлёстко, не подбирая выражений. Порой его высказывания балансировали на грани приличия, но чаще становились афоризмами. Однажды на очередной пресс-конференции посвящённой реформированию Вооружённых Сил, журналистка одной оппозиционной газеты, грешившей явным уклоном в «желтизну», задала Премьеру вопрос о личной жизни, явно намекая на слухи о его романе с известной фигуристкой. Внешне Премьер остался спокоен, только сузил глаза, словно смотрел на сорокалетнюю коротко стриженую женщину через прицел снайперской винтовки. — Я попрошу всех придерживаться темы пресс-конференции и не лезть ко мне под одеяло. — чуть ли не по слогам произнёс Премьер. — Боюсь, то, что Вы там увидите, Вам не понравится!

На следующее утро российские газеты рукоплескали Премьеру, отдавая должное его умению с достоинством выйти из щекотливой ситуации. Попытка бесцеремонной журналистки найти в Кремлёвских палатах русскую Монику Левински, была поднята на смех.

Зарубежная пресса, наоборот, заявила об отходе политики Премьера от демократических ценностей, истолковав фразу «не лезть под одеяло», как ещё одно свидетельство о закрытости российского общества.

Премьер вошёл в зал быстрым шагом, поприветствовал всех взмахом руки, и, устроившись в кресле, извинился за опоздание. — Если я скажу, что меня задержали чрезвычайно важные государственные дела, то это будет не совсем правдой. — улыбнулся Премьер. — У меня была встреча с сотрудниками Третьяковской галереи, которые пытались убедить меня, что ранние «голландцы» оказали сильное влияние на творчество русских художников первой половины ХVIII века.

— Ну и как, убедили? — задал вопрос из зала журналист Рублёв-Ягужинский, работающий на телеканале «Культура».

— Убедили. — ещё раз улыбнулся Премьер, глядя в переполненный зал. — Мною принято решение об увеличении зарплаты музейным работникам и объёмов финансирования не только ведущих музеев страны, но и целого ряда исторических объектов, представляющих собой культурное наследие России.

После этих слов по залу пробежал весёлый гомон. В последнее время цена за баррель нефти росла, как температура у больного гриппом. В бюджете появились дополнительные деньги, и Премьер часто делал заявления об увеличении зарплат военнослужащим, учителям, врачам, пенсий ветеранам войны и труда, широким жестом раздавал квартиры погорельцам и бесквартирным офицерам, и легко соглашался на долгосрочные и в то же время затратные проекты. Аналитики связывали это с приближающимися президентскими выборами, на которые по слухам, Премьер собирался выставить свою кандидатуру.

Тем временем Премьер достал из внутреннего кармана костюма стопку листков и коротко зачитал заявление о необходимости отхода в экономике от сырьевой модели и развития, наряду с нанотехнологиями, других передовых и высокотехничных производств. — Пора слезать с «нефтяной иглы»! — заявил Премьер в заключение и спрятал шпаргалку заявления обратно в карман. В зале повисла тишина. Всё это журналисты слышали не один раз, и не только из уст Премьера. Недоумённо переглядываясь между собой, они как бы спрашивали: «И ради этих заезженных фраз стоило собирать пресс-конференцию»? Однако никто вслух этого не сказал. Надо было отрабатывать задание редакции, и после небольшой заминки, из всех концов зала потянулись вверх руки. Каждый представитель «четвёртой власти» жаждал лично задать вопрос будущему кандидату в Президенты.

— Экономический обозреватель Берсентьев, газета «Коммерсантъ». — представился крупный мужчина в клетчатом пиджаке и с блокнотом в руках. — Господин Премьер, считаете ли Вы, что при всех очевидных минусах сырьевая модель экономики при современных ценах на углеводороды всё же способна вывести нашу страну в число лидеров в ближайшие пять или, в крайнем случае, семь лет? Спасибо!

— Господин Берсентьев опытный экономист и наверное заранее просчитал мой ответ. — усмехнулся Премьер. — Но я всё-таки дам на Ваш вопрос хоть и короткий, но развёрнутый ответ. — Да! Такая ситуация практически возможна. А надо ли к этому стремиться? Ну, войдём мы в десятку или даже пятёрку интенсивно развивающихся стран, а что потом? Не уподобимся ли мы цыганской семье, которая на костре молочный суп варила? Молоко закипело, казалось, молока много, ну и стали все молочную пену ложками черпать! А когда котелок с огня сняли и пена осела, то оказалось, что молока-то и нет. Я хочу сказать, что если не будет у нас высокоточного и высокотехнологического производства, если не будем внедрять на практике новые идеи, опробованные у нас и за рубежом инновации, мы рано или поздно останемся с ложкой возле пустого котелка. Придёт временя, и цена за баррель снизиться до минимума, и тогда проедим мы, господа хорошие, не только весь стабилизационный фонд, но и текущий бюджет, и пойдём к МВФ [2] с протянутой рукой, как в присные девяностые годы! И наши дети опять будут писать сочинение на тему «Мишель Кондесю — жадина»! [3] Вы этого хотите? Думаю, что ни Вы, ни ваша газета, ни кто-либо из здесь собравшихся, такой судьбы не желает.

По залу опять пробежала волна оживления. Журналисты почувствовали боевой настрой Премьера и ждали если не сенсационных новостей, то хотя бы новых афоризмов.

Следующий вопрос задал высокий мужчина неопределённого возраста с поредевшими длинными волосами и такой же редкой бородкой.

— Леонид Семипалый, журнал «Большие деньги». Скажите господин Премьер, кроме деклараций о необходимости кардинальной перестройки экономики, в нашей стране предпринимаются какие-либо шаги, или к Вашему заявлению следует относиться, как к протоколу о намерениях?

— Хороший вопрос! — улыбнулся Премьер. Он явно был в хорошем настроении, и не скрывал этого. — Скажу сразу — предпринимаются!

Журналисты на мгновенье прекратили делать пометки в блокнотах и напряглись. Вопреки унылым прогнозам, пресс-конференция обещала быть интересной. В воздухе ощутимо запахло сенсацией.

— Эту новость вы должны были услышать на следующей неделе, во время открытия экономического форума в Петербурге, но не буду интриговать дальше, — продолжил Премьер. — Правительство обратилось к Президенту с предложением создать на территории Московской области крупный научно-исследовательский центр — нашу российскую «кремниевую долину». Президент эту идею одобрил, и сейчас идут переговоры с представителями крупных компаний о создании совета, который возьмёт в свои руки бразды правления. Государство не останется в стороне и тоже внесёт существенную лепту, но думаю, это как раз тот случай, когда надо дать дорогу бизнесу и не руководить по мелочам.

— А как будет называться проект? — раздался голос из зала.

— Место застройки будущего наукограда определено — подмосковный посёлок Свеколкино. Давайте не будем мудрить и назовём наш проект так же.

— А Вам не кажется, что такое название не будет способствовать продвижению проекта на международном уровне. Свеколкино — это, простите, уместно для сельскохозяйственной выставки, но никак не для проекта века. — не отставал от Премьера Семипалый. — Если не ошибаюсь, рядом с вышеупомянутым населённым пунктом есть ещё и посёлок городского типа Рождественский. Может, возьмём за основу его название? Проект Рождественский — это звучит! А ещё лучше — Рождественский проект!

В Зале снова поднялся гомон, каждый считал долгом поделиться с соседом своим мнением. Премьер поднял руку, и шум сразу же стих. Все присутствующие обратились в слух.

— Я хочу, чтобы вы поняли! — повысил голос Премьер. — Сейчас, здесь, на ваших глазах, рождается нечто новое, доселе неизведанное, и как будет на практике, тоже неизвестно. Это не очередная пиар-акция, и вопрос о названии не принципиален. Да будь это хоть деревня Дураково! Судить об успехе проекта во всём мире будут не по названию, а по тому, насколько эффективным оказалось вложение средств, сколько новых светлых голов нам удалось привлечь, сколько сделано открытий, сколько из них реализовано, и как это отразилось на нашей с вами жизни. А название… вспомните, под Ленинградом, простите Петербургом, есть станция Репино, то же, знаете ли, сельскохозяйственной продукцией попахивает. Однако никому в мире не придёт в голову провести подобную аналогию. Для всего цивилизованного мира Репино неразрывно связано с именем великого русского художника. Придёт время и провинциальное для русского уха Свеколкино, приобретёт новое звучание, наполнится новым смыслом. Не знаю, как вы, а лично я в это твёрдо верю — и как глава правительства, и как гражданин.

В ответ зал разразился короткими, но бурными аплодисментами.

И тогда среди нарастающей всеобщей эйфории поднялась она — девушка с волосами цвета спелой ржи, большими глазами василькового цвета и умопомрачительным бюстом. Премьер даже не успел призвать зал к порядку, как тишина неожиданно наступила сама собой. Вся мужская половина зала с нескрываемым восторгом пожирала глазами выдающиеся формы коллеги. Женщины не проронили ни звука, но было в их молчании столько негатива, что если бы зависть имела цвет, то кремовое платье журналистки мгновенно бы окрасилось в тёмные тона.

— Василиса Дорошенко, — мягким грудным голосом произнесла она, и мужчины в зале, как один, охнули. Даже Премьер на мгновенье утратил боевой задор и с нескрываемым интересом посмотрел на журналистку.

— Газета «Весть», — добавила Василиса и тоже с нескрываемым интересом посмотрела на Премьера.

* * *

Апрель — май 19** года.

г. Канев. Украина

Весть о смерти тёти Зины в семье Дорошенко восприняли с подобающим прискорбием, но от маленькой Василисы не укрылось то, как загорались глаза её родителей, когда разговор касался оставленного наследства. Тётю Зину Василиса видела только на фотографии. С пожелтевшего снимка на Василису смотрела улыбающаяся красавица, на голове которой из косы была сооружена корона, отчего тётя Зина казалась величавой и даже недоступной. Василиса много слышала о ней от взрослых, так как судьба старшей сестры матери Василисы была предметом восхищения и всеобщей зависти.

Семья Дорошенко жила в маленьком украинском городке Каневе, который хоть и находился на живописных берегах Днепра, и от него до Киева было рукой подать, но всё равно даже по местным меркам Канев считался глубокой провинцией. Отец Зинаиды, Карп Дорошенко, был заведующим местной столовой, поэтому после окончания дочерью 10 классов местной школы без труда пристроил её в столовую официанткой, или, как говорили в Каневе — подавальщицей. Зинаида, насмотревшись зарубежных фильмов о лёгкой и удачливой карьере провинциальных девушек в большом городе, мечтала стать звездой экрана, поэтому рвалась в Киев. Надо сказать, что данные у Зинаиды для этого были отменные. Ещё в школьном драматическом кружке она овладела азами актёрского мастерства, и на районных слётах и революционных праздниках со сцены Дома культуры частенько звучал её чистый высокий голос. Зина проникновенно читала стихи Шевченко, задушевно пела украинские песни и с удовольствием пускалась в пляс, заслышав первые аккорды гопака. Вдобавок ко всему природа наделила её статной фигурой, смеющимися глазами василькового цвета и большим, выпирающим из кофточки любого размера бюстом. Последнее было в семье Дорошенко фамильной чертой. Все женщины рода Дорошенко, начиная от прародительницы Евдохи, носили у себя за пазухой то, что сводило с ума любого казака.

— Тато [4] отпустите в город! Ну не век же мне в Каневе в подавальщицах куковать! — умоляла Зина отца. — Вот увидите, выучусь на артистку и буду в кино сниматься. Я вам ещё в Канев Оскара привезу.

— В подоле ты принесёшь! — горячился Карп. — А от Оскара, или какого другого поляка, в том разницы нет! Не пущу, и на этом моё последнее отцовское слово!

Зина плакала, грозилась наложить на себя руки, но дальше угроз дело не пошло, так как в Канев на практику приехали киевские студенты, и местная молодёжь зажила своей особой жизнью — полной приключений и тайных любовных страстей.

Однако счастье поджидало Зинаиду не на сценических подмостках, а в обыкновенной Каневской столовке. Однажды в начале мая, когда зацвели вишнёвые сады, и весь Канев утопал в бело-розовой цветочной пене, в семье Дорошенко произошло знаковое событие. Вечером Карп вернулся домой хмурый, и, что с ним раньше редко случалось, под хмельком.

— К нам едет ревизор! — подобно гоголевскому городничему заявил Карп и схватил пятернёй себя за чуб.

— Ну и шо? — поинтересовалась супруга. — Можно подумать, ты раньше ревизоров не видал! У нас шо, горилка кончилась?

— Дура! — ласково поправил супругу Карп. — Ревизор-то из самой Москвы. — Тут одной горилкой не отделаешься! Тут кабанчика колоть придётся!

— Ты, Карпуша, ничего не путаешь? — мгновенно прониклась беспокойством жена. — Чего это москалям в нашем захолустье делать? Эка невидаль — столовка! Не мясокомбинат чай и не маслозавод!

— Ой, Галя чует моё сердце, боком выйдет мне эта ревизия! — застонал Карп. — Опять, наверное, кто-то из «Потребсоюза» на меня анонимку накатал! Не зря проверяющий из самой столицы прибыл. Сейчас с этим ой как строго, каждый «сигнал» проверяется.

Жена ничего не сказала, только погладила мужа по седеющим волосам, а про себя подумала: «Зинка уже взрослая, в случае чего младшенькую я сама подниму, худо-бедно гроши имеются. Господь не оставит нас»!

На следующее утро Карп, несмотря на тёплую погоду, надел парадный синий костюм, купленный им в Киеве ещё до…, в общем, давно купленный, и отправился в местную гостиницу встречать ревизора-москаля. Ревизор оказался совсем молодым парнем с приветливым лицом и модной городской стрижкой.

— Ой, який хлопец гарный! [5] — всплеснула руками повариха Поля, как только Карп с ревизором переступили порог местного общепита.

— Нашим парубкам [6] не чета. Одно слово — городской!

Ревизор от предложения Карпа позавтракать тактично отказался. Карп вздохнул и велел поварихам водку прятать обратно в подпол.

Заняв кабинет Карпа, молодой аудитор разложил на столе документы и сноровисто стал сверять цифры, отчего на душе у Карпа стало совсем плохо, даже хуже, чем в тот день, когда Галя застала его без штанов в подсобке с молоденькой посудомойкой Катей.

Катю пришлось уволить, царапины на лице зажили, но чувство стыда и беспомощности в душе заведующего столовой так и осталось.

К полудню Карп не выдержал, и, войдя в свой кабинет, всплеснул руками и отеческим тоном произнёс: «Николай Гаврилович! Да разве так можно! Уже час, как борщ простаивает. Так ведь и язву заработать можно! Оставьте Вы эти бумажки хоть на час, никуда они не денутся! Себя не жалеете, так хоть честь мою пожалейте, что обо мне люди скажут»!

— А что люди скажут? — не сразу понял, о чём идёт речь ревизор.

— Скажут, что старый Карп уморил гостя голодом! Позор будет до самого Киева!

— Ах, вы насчёт обеда, — улыбнулся юноша. — Время обеденное, отчего же не перекусить.

— Вот и славненько! — засуетился Карп. — Василиса, Полина, тащите на стол всё, что есть в печи. Да куда ты водку тащишь? — зашипел Карп на повариху. — Давай нашей горилки, двойной перегонки, на перчике настоянной. После неё никакая работа на ум не пойдёт. Живо, чтобы одна нога здесь, а другая.… Да бог с тобой, Поля! Я сейчас не об этом! Никто тебя сегодня ноги раздвигать не просит, не тот случай. Швыдче [7] говорю, швыдче!

О дальнейшей работе в этот день Николай Гаврилович действительно забыл, но виной тому была не местная самогонка. Когда они с Карпом уселись за щедро накрытый стол и зав. столовой налил в гранёные «сталинские» рюмки первые сто грамм «для аппетита», в обеденный зал с подносом в руках павой вплыла Зинаида.

— Кушайте на здоровье! — медовым голосом произнесла дивчина, и, качнув спрятанным под расшитой национальным орнаментом блузкой своим женским богатством, поставила перед гостем тарелку наваристого борща.

Николай Гаврилович невольно отследил это фривольное движение девичьей плоти, да так и застыл с ложкой в руке. А когда поднял глаза и столкнулся с васильковым взглядом подавальщицы, понял, что из этой командировки он один ни за что не уедет.

— Сметанки, пожалуйста! — ворковала Зинаида, и сама положила гостю в тарелку полную ложку густой, уже близкой по своей консистенции к маслу, сметаны.

— Чтоб я сдох! — мысленно произнёс Николай Гаврилович и машинально опрокинул в себя до краёв наполненную рюмку. — Это наваждение какое-то! Таких женщин не бывает!

После сытного обеда ревизор выразил желание побеседовать с персоналом столовой.

— А это завсегда, пожалуйста! Вам кого позвать, повариху Полину или посудомойку бабу Нюру? — с невинным видом осведомился Карп. Николай Гаврилович, почему-то краснея, попросил пригласить Зинаиду.

— Зина, доченька! Иди, расскажи товарищу, как мы клиентов обслуживаем.

При слове «дочка» Николай Гаврилович невольно дёрнулся и вопросительно уставился на заведующего.

— Это моя старшенькая, — пояснил Карп. — Вы не поверите, но всё, что у меня в этой жизни есть — так это дети! — слезливо произнёс отец семейства, но дальше развить щемящий душу монолог не успел, так как в кабинет с опущенными ресницами и показным смиреньем вошла Зинаида.

С этого самого дня Николай Гаврилович напрочь забросил документы, и всё рабочее время проводил в беседах с подавальщицей, прерываясь только на дегустацию блюд проверяемого им «объекта».

— Ой, Карп! Смотри, как бы беды не случилось! — беспокоилась Галина. — Дело-то молодое, а тело горячее. И оглянуться не успеем, как колыбельку качать придётся.

Карп и сам всё понимал, но в его душе заботливый отец давно уступил место проворовавшемуся заведующему столовой. — Либо ревизор увозит мою дочь, либо милицейский наряд увозит меня! — сказал себе Карп, и посиделкам в своём рабочем кабинете не препятствовал.

За три дня до окончания ревизии вечером Николай Гаврилович, чисто выбритый и надушенный одеколоном «Шипр», явился к Дорошенко домой.

— Милости просим в хату! — пропела Галя, увидев на пороге дорогого гостя. — Карп! Карпуша, радость-то какая! Сам Николай Гаврилович в гости к нам пожаловал!

Когда сели за стол и выпили по первой стопке, Николай Гаврилович отложил в сторону вилку, на которую заботливая хозяйка нацепила для него малосольный огурчик и уверенным тоном, без какого-либо заискивания, стал просить у Карпа руки его старшей дочери. Зина в это время сидела в соседней комнате и от волнения грызла ногти. Надо сказать, что сватался Николай Гаврилович решительно и по-своему оригинально.

— Я понимаю, что всё, что я сейчас делаю, не укладывается в привычную схему. — объяснял Карпу будущий зять. — Я знаю, что надо бы соблюсти местные обычаи: сначала заслать сваху, а уже потом прийти к вам в хату вместе со сватами. Пусть вас это не коробит, уважаемый Карп Григорьевич, но ничего этого не будет. Сами понимаете, не тот случай! Шум и огласка на весь город ни мне, ни тем более Вам, сейчас ни к чему. Найдутся горячие головы и свяжут два факта воедино — положительный акт ревизии и сватовство ревизора к Вашей дочке. А что это значит?

— Что это значит? — машинально повторил вопрос счастливый отец.

— Это значит, дорогой мой Карп Григорьевич, что результаты ревизии могут подставить под сомнение, и тогда пришлют другого ревизора.

— Не надо нам другого! — всполошилась Галя. — Это никак не можно! Вторую дочку я не отдам — малая она ещё! — не к месту брякнула жинка. [8]

Карп бросил испепеляющий взгляд на жену, и Галя, сконфузившись, замолчала.

— Да и свадьбы здесь тоже не будет. — постановил Николай Гаврилович, словно уже получив согласие родителей невесты. — Свадьбу сыграем в Москве, в ресторане. Не беспокойтесь, все расходы с переездом и свадебными торжествами я беру на себя.

— А что зятёк, мабудь [9] у тебя грошей богато? Или ты нашим хлебом брезгуешь? — не к месту поинтересовался захмелевший Карп, но тут же получил под столом болезненный толчок от Гали.

— Не говорите глупостей, Карп Григорьевич! — отрезал будущий зять. — А что касается денег, то у меня имеются кое-какие сбережения — и на свадьбу хватит, и на свадебное путешествие. Жить мы будем отдельно, в Москве у меня двухкомнатная квартира, правда, далеко от центра, зато квартира с новой удобной планировкой. Так что собирайте дочь, уезжаем послезавтра.

— Зина! Поди, до мэнэ. [10] — позвал Карп дочь. — Дай я вас хоть благословлю напоследок, как у людей положено! — и Дорошенко, коммунист с двадцатилетним стажем, полез в красный угол за иконой.

Перед самым отъездом Николай Гаврилович вручил бухгалтеру столовой Филиппенко, старому и достаточно опытному работнику, пачку финансовых документов.

— Внимательно посмотрите на досуге. — порекомендовал напоследок молодой ревизор. Филиппенко не стал откладывать это дело в долгий ящик и тут же приступил к изучению накладных и финансовых отчётов. Практически на каждом документе ревизор подчеркнул цифры, которые вызывали сомнение даже при беглой проверке документа.

— А ведь твой зять — голова! — восхищённо заявил Филиппенко Карпу на следующее утро после отъезда молодых. — Он ведь нам, какие подсказки оставил! Все наши «нестыковочки» подметил и карандашиком подчеркнул. Теперь если всё с умом исправить, нам с тобой, Карп Григорьевич, никакая ревизия не страшна!

— Вот и исправляй! — буркнул недовольным голосом Карп. — А мне некогда. Мне в Москву готовиться надо! Свадьба у меня на носу. Понял? — и, шлёпнув пониже спины подвернувшуюся под руку новую подавальщицу, с чувством собственного достоинства вышел из обеденного зала.

* * *

Август — сентябрь 20** г.

г. Москва. Новопрудницкий бульвар.

Редакция газеты «Весть»

Прошло тридцать лет. Младшая сестра Зинаиды, Янина, из худенькой невзрачной девчушки превратилась в статную, с выдающимися формами, даму и вышла замуж за местного учителя математики по фамилии Головнюк. Через год Янина, в положенный срок, родила дочку Василису, которую ввиду неблагозвучности фамилии мужа записала на фамилию Дорошенко, что явилось поводом для первой и единственной за всё время семейной жизни размолвки между супругами.

Старшая сестра Зинаида наслаждаясь тихим семейным счастьем, все эти годы вместе с мужем жила в Москве. И всё было бы в жизни хорошо, если бы тишину их дома хотя бы раз нарушил детский плач. Однако ни на дочку, ни на сына Зинаида так и не сподобилась. Сколько ни возил Николай Гаврилович супругу по врачам, сколько путёвок в санатории не доставал, а всё одно без толку. После того, как Зине стукнуло сорок пять лет, оба поняли, что время безвозвратно упущено, и придётся им доживать свой век бездетными.

Тем временем Николая Гавриловича повысили до начальника Ревизионного Управления, и они переехали в новую трёхкомнатную квартиру, расположенную почти в самом центре столицы. Однако недолго радость гостила в новом доме: хмурым осенним днём, прямо у себя на рабочем месте, умер от инфаркта Николай Гаврилович. Зинаида Карповна сильно горевала, и до конца своей жизни так и не смогла оправиться от потери. Она недолго задержалась на этом свете, и через два года, утром, домработница нашла её бездыханное тело в кресле. Зинаида ушла тихо, словно уснула после долгого трудового дня. На её коленях так и остался лежать раскрытый альбом со старыми фотографиями, где они с Николаем Гавриловичем навсегда остались молодыми и счастливыми.

После смерти Зинаиды выяснилось, что в своём завещании она не забыла никого. Свою московскую трёхкомнатную квартиру вместе со всей обстановкой она оставила своей младшей сестре Янине; купленный за два месяца до смерти Николая Гавриловича автомобиль «Volvo» завещала её мужу, а крупную сумму в валюте на счетах одного иностранного банка — своей племяннице Василисе.

Так в неполные пятнадцать лет Василиса оказалась в Москве. Она быстро нашла со сверстницами общий язык, мальчишки наперебой приглашали её в кино и назначали свидания, а мать часто повторяла ей, что с каждым прожитым днём она всё больше и больше становиться похожей на свою красавицу-тётку. Василиса росла и расцветала на зависть сверстницам, на радость родителям. Школьные романы следовали непрекращающейся чередой, и к восемнадцати годам девушка уже устала от любовных приключений, которые, впрочем, ограничивались совместными походами на дискотеки и поцелуями в укромных местах.

После окончания школы Василиса проверила завещанный родной тёткой счёт в банке, и убедилась, что, вместе с набежавшими процентами, денег хватит не только на учёбу в престижном ВУЗе, но и на хорошее приданое. С учетом своих внешних данных Василиса выбрала профессию телеведущей. Однако ровно через год заскучала: будущая профессия оказалась не такой интересной, как она ожидала, и девушка, посоветовавшись с родителями, подала документы на факультет журналистики. Учёба давалась ей легко, да и двенадцать месяцев, проведённые в стенах Института Телевиденья, научили её держать спину прямо и всегда подавать себя с наиболее выгодных позиций.

После окончания университета она недолго обивала пороги редакций в поисках работы. Молодую статную журналистку с васильковыми глазами с удовольствием взяли в штат газеты «Весть». Газета издавалась на деньги опального политика, отодвинутого командой Премьера от кормила власти, но почему-то оставленного на свободе. Василиса глубоко не разбиралась в хитросплетениях российской политики, поэтому по большому счёту ей было всё равно, на кого по приказу главного редактора в очередном номере выливался ушат помоев. В основном доставалось самому Премьеру, его сторонникам, и даже иногда перепадало Президенту. Главный редактор исповедовал два принципа: первый «все, кто не с нами — против нас», и второй «всё, что сделано по нашей указке — панацея, и всё, что сделано не нами — губительно для страны».

Такая простая жизненная философия распространялась и на сотрудников редакции. Василиса смотрела на своих рано постаревших коллег, способных безвылазно сидеть в редакции в течение нескольких суток, взбадривая себя литрами кофе и сигаретами, и понимала, что по своей сути она не такая. Она не чувствовала в себе силы, чтобы по первому же телефонному звонку бросить всё и мчатся на другой конец страны в надежде добыть «горячий» материал. Не было в ней той самой доли стервозности и бесцеремонности, которые она часто замечала у старших коллег. Ей нравилось подавать материал без искусственного нагнетания напряжённости, с определённой глубиной и неопровержимыми фактами. Статьи получались серьёзными, с аналитическим уклоном, но это как раз и не нравилось главному редактору.

— Ты думаешь, нашим читателям нужны твои аналитические выводы и глубокомысленные рассуждения о роли той или иной партии в судьбе несчастной России? Ты думаешь, что кто-то вдумчиво будет читать тяжёлый для восприятия материал объёмом на полстраницы? — спрашивал её Главный, вызвав к себе в кабинет в очередной раз для воспитания в ней определённых канонов работы журналиста в оппозиционной газете. — Если ты действительно так думаешь, то ты, красавица, глубоко ошибаешься! Это не наш формат, не наш стиль. Читатель, развернув нашу газету, должен быть уверен, что всё, что мы ему пытаемся вбить в голову — есть истина последней инстанции, и никаких сомнений! Никаких «возможно» или «предположительно». Расклад простой: либо мы их, либо они нас! Понимаешь?

— Понимаю. — вздыхала Василиса и послушно опускала глаза.

— Ну, а если понимаешь, тогда иди и работай. — уже более спокойным тоном заканчивал воспитание редактор и жарким взглядом окидывал её статную фигуру. — Иди и сделай мне «забойный» материал! — кричал он в спину выходившей из кабинета Василисы, в очередной раз кляня себя за то, что, поддавшись женским чарам, принял на работу абсолютно инертного сотрудника.

Однако уволить Василису за профессиональную непригодность у него не поднималась рука. Впрочем, кое в чём Василиса преуспела. Так, на пресс-конференциях, из-за её внешних данных, Василису всегда выделяли из общей массы пишущей братии и позволяли одной из первых задать вопрос. После пресс-конференции она относила материал лично главному редактору, который его безжалостно правил, придавая статье, по его мнению, необходимую остроту и актуальность. Часто после редакторской правки от статьи, над которой Василиса корпела целый вечер, оставался один заголовок. Василиса терпеливо сносила этот начальственный произвол. В сущности, сложившееся в редакции положение вещей изменить она не могла: политику и стиль печатного издания определял даже не редактор, а владелец — человек, который платил деньги. С нынешним владельцем газеты — оппозиционным политиком, который не был бедным человеком, и которого поддерживал Лондон, конкурировать она не могла. Неизвестно, как долго это могло продолжаться, если бы не изменившая всю её дальнейшую жизнь короткая встреча с Премьером.

Поднимаясь по ступенькам кремлёвского пресс-центра, Василиса даже не подозревала, что в этот ничем не примечательный день господин Случай уже сыграл предложенную ему Вселенским Дирижёром партитуру участия, и уступил своё место неумолимому Року.

Глава 3

09 час.15 мин. 01 сентября 20** г.

г. Москва. Замоскворечье

Последние четыре года жизни профессор Российского химико-технологического университета Эммануил Карлович Шлифенбах каждый раз 1 сентября был вынужден переносить начало своей лекции на более позднее время. Четыре года подряд в этот день он в обязательном порядке водил внуков и внучек в школу, на первый в их жизни школьный звонок. После торжественной части первоклассников разводили по классам, и Шлифенбах, по-стариковски ворча, возвращался к себе на кафедру.

Немецкие семьи редко бывают многодетными, сказывается неистребимая немецкая страсть к экономии и бережливости. Эммануил Карлович был обрусевшим немцем, но всегда и во всём старался следовать жизненным канонам предков, поэтому к очередной беременности невесток относился, мягко говоря, неодобрительно. Своими сыновьями, Марком и Оскаром, Эммануил Карлович был доволен. Два статных блондина с голубыми глазами, сильные телом и духом, давали ему законное основание для отцовской гордости. К его большому сожалению, сыновья взяли себе в жёны девушек славянских национальностей: Марк женился на киевлянке Олесе, а Оскар умудрился найти в Москве обаятельную полячку Катаржину. Видимо, только это и объясняло плодовитость невесток. В сыновних семьях было уже по двое детей, и, судя по всему, на этом женщины останавливаться не собирались. Старого Эммануила успокаивало только то, что обе невестки были по вероисповеданию католичками. Сам Эммануил Карлович исправно посещал костёл, благо теперь это не преследовалось. Конечно, детей в первый класс могли отвести и родители, но, как всегда, родителям было крайне некогда: сыновья мотались по служебным командировкам, а невестки, отёкшие и некрасивые, сидя дома боролись с токсикозом, стойко перенося все тяготы и «прелести» очередной беременности.

Сам Эммануил Карлович тридцать пять лет назад взял в жёны девушку из немецкой семьи. Анна Ойстрах хоть и родилась в Москве, но была воспитана родителями в чисто немецком духе. За эти тридцать пять лет Эммануил Карлович ни разу не пожалел о своём выборе: Аннушка была любящей женой, заботливой матерью, и, что немаловажно, аккуратной и бережливой хозяйкой.

Однажды под Рождество Эммануил Карлович, нагружённый подарками, пришёл в семью старшего сына Марка. После застолья внучка Аннушка, названная родителями в честь бабушки, уселась к нему на колени, и с детской непосредственностью спросила, чем он занимается.

— Я учёный. — ответил Эммануил Карлович. — Работаю в университете.

— А что ты делаешь в этом своём университете? — не отставала любознательная внучка.

На этот вопрос профессор Шлифенбах ответить не смог. И проблема была не в том, что работы Эммануила Карловича были засекречены, а в том, что аналогов тому, чем он занимался, в мире ещё не было. Поэтому объяснить простым доходчивым языком, без сложных схем, хитроумных формул и запутанных графиков простому россиянину, чем занимался у себя на кафедре и в лаборатории профессор Шлифенбах, было практически невозможно. Иногда Эммануил Карлович задумывался над нравственным аспектом своей работы.

— Если господь не создал того, к чему я стремлюсь, то вправе ли я дерзновенно посягать на основы мироустройства? — задавал он себе вопрос и не находил ответа. — Станет ли человеку от моей работы жить лучше? Не обернётся ли моё открытие для человечества новой напастью, и моё имя будут проклинать в веках, а мою могилу сравняют с землёй? А может, я и есть промысел Его? Может, это Он послал меня к людям, дабы облегчить жизнь паствы своей?

Много вопросов у старого Эммануила, ой как много, больше чем волос на его гениальной голове, и ни на один он не находил ответа.

Впрочем, один человек в университете точно знал, чем на кафедре физической химии занимается профессор Шлифенбах. Это был ректор Российского химико-технологического университета Пётр Петрович Иванов — старый друг и соратник Шлифенбаха. В отличие от Эммануила Карловича, он мог точно сформулировать, куда уходят деньги, выделенные университету для исследовательских работ. Знал, но помалкивал, и только в одной очень секретной папке хранился план проведения исследований, обозначенный как «Разработка альтернативных источников энергии». Про самого Петра Петровича говорили, что он до того засекречен, что даже жена не знает его истинного имени, а всё, что написано в паспорте, не более чем разработанная спецслужбами «легенда» и что сам он не только ректор, но и ещё засекреченный генерал ФСБ. Эта университетская байка была чуть-чуть помладше самого Петра Петровича, поэтому в неё мало кто верил, но сотрудники университета с удовольствием «под большим секретом» посвящали в неё новичков.

В этот день Эммануил Карлович отводил в первый класс свою четвёртую внучку, Эльзу. Погода стояла солнечная, Эльза, разодетая, как кукла Барби, с огромными бантами и широко раскрытыми от восторга голубыми глазками, напоминала девочку, сошедшую с рекламного плаката. Эммануил Карлович, конечно, гордился красавицей внучкой, но в то же время тяжело вздыхал, подмечая, как Эльза сильно похожа на свою мать Катаржину.

— Может, хоть умом пойдёт в нашу породу. — вздыхал про себя старик. — Не было в нашем роду вертихвосток, надеюсь, и сейчас не будет.

Дальше было всё, как всегда: Эммануил Карлович выстоял среди толпы умиляющихся родителей полчаса, дождался, когда первоклассница зазвонит в начищенный колокольчик, объявляя начало первого в жизни у таких же, как она сама, мальчишек и девчонок школьного урока, и детей разведут по классам.

После окончания торжественной школьной линейки он с наслаждением присел на лавочку в чахлом школьном скверике и по сотовому телефону позвонил секретарше ректора. Секретарше не надо было ничего объяснять, за последние четыре года она уже привыкла, что в этот день Эммануил Карлович просит у ректора машину. В остальные дни профессор Шлифенбах такой роскоши себе не позволял, и ездил на работу, так же, как и большинство его коллег, в общественном транспорте. Учёный прикрыл глаза и с удовольствием подставил лицо нежаркому сентябрьскому солнцу.

— Вам плохо? — неожиданно услышал он встревоженный голос и неохотно поднял веки. Над ним участливо склонился юноша с интеллигентным бледным лицом и необычными миндалевидными глазами. — Простите. — приятным баритоном произнёс юноша. — Мне показалось, что с Вами что-то случилось.

Эммануил Карлович достаточно долго жил на этом свете, и в альтруизм незнакомых людей верил слабо, точнее, совсем не верил. Юность по своей природе эгоистична: молодые люди бездумно радуются жизни, жадно торопясь познать её во всех проявлениях, и часто попросту перешагивают через тех, кто нуждается в помощи. Поэтому участие милого юноши в судьбе незнакомого старика показалось ему более чем странным.

— Благодарю Вас! — проскрипел недовольным тоном профессор. — Со мной всё в порядке.

— Слава богу! — улыбнулся юноша и поправил воротник спортивной куртки. В этот момент Шлифенбах готов был поклясться на библии, что длинные ухоженные пальцы незнакомца украдкой вытащили из воротника что-то металлическое, на мгновенье блеснувшее в лучах нежаркого сентябрьского солнца.

— Однако у Вас бледный вид, если хотите, я могу Вас проводить.

Поведение незнакомца становилось навязчивым. Эммануил Карлович с облегчением увидел, как к школьному скверу подъехал служебный автомобиль ректора и попытался встать со скамейки.

— Позвольте, я Вам всё-таки помогу. — неожиданно сиплым голосом произнёс бледнолицый юноша и длинными, как у музыканта пальцами схватил профессора чуть повыше локтя левой руки. Эммануил Карлович с удивлением отметил про себя, что хватка у парня железная и тут же почувствовал лёгкий укол в том месте, где указательный палец незнакомца коснулся его руки. Эммануил Карлович хотел было возмутиться, но с удивлением почувствовал, что тело больше не слушается его приказов: изношенное сердце последний раз болезненно трепыхнулось и судорожно сжалось в комок, лёгкие больше не наполнялись новой порцией сентябрьского воздуха, наступило удушье и полный паралич. Последнее, что в этой жизни увидел талантливый российский учёный — это то, как персональный водитель ректора Василий, догадавшись, что произошло что-то из ряда вон выходящее, хлопнув дверцей автомобиля, побежал к нему прямо через газон. Однако ни он, ни вызванная им служба «Скорой помощи» помочь Эммануилу Карловичу уже были не в силах — профессор Шлифенбах был мёртв.

Глава 4

10 час.55 мин. 29 августа 20** г.

г. Москва. Кремль.

Продолжение пресс-конференции

…— Газета «Весть». — добавила Василиса и тоже с нескрываемым интересом посмотрела на Премьера.

— Какая «Весть»? Не та ли это газета, которая месяц назад утверждала, что вопросы нанотехнологии я поднял лишь для того, чтобы создать для своих друзей и соратников дополнительные государственные заказы? — поинтересовался Премьер, не отводя взгляда от лица смутившейся журналистки. По залу лёгким бризом прокатился смех. Василиса от досады закусила губу. Эту статейку по указанию главного редактора состряпал Рома Рябоконь — большой специалист по инсинуациям подобного толка. Свои творения Рябоконь подписывал псевдонимом Леонид Пресс и страшно этим гордился.

— Я вчера вернулся из поездки на космодром «Восточный», — продолжил Премьер. — Даже боюсь представить, как ваша газета может преподнести этот факт.

По залу опять лёгкой рябью пробежал смешок.

— Задавайте вопрос, — улыбнулся Премьер, и Василиса почувствовала, как предательски зарделись её щёки.

— Господин Премьер! — запинаясь, начала она. — Означает ли Ваш призыв отойти от сырьевой модели экономики то, что государство уже имеет реальный задел в плане альтернативных видов энергии, использование которых способно возместить весь объём валютных вливаний в экономику страны, получаемых ныне от продажи нефти и газа? Спасибо.

— Вполне нормальный вопрос! — с удивлением произнёс Премьер, обращаясь к аудитории. — Даже никакого намёка на провокацию! Признаюсь, я приятно удивлён.

Аудитория на шутку Премьера ответила очередным всплеском смеха.

— Что касается альтернативных видов топлива, то сейчас в этой области изыскания идут широким фронтом, но, к сожалению дальше получения метана из древесных опилок и коровьего навоза изобретатели не продвинулись. Если Вы имеете в виду альтернативные методы получения энергии, или альтернативную энергию в чистом виде, то, как это ни фантастично звучит, последние результаты более обнадёживающие, чем с альтернативными видами топлива. Не буду предвосхищать событий, но скажу однозначно: наши учёные достигли в этом вопросе значительных успехов, что даёт мне основание для подобных заявлений.

— Если позволите, последний вопрос, — медовым голосом произнесла Василиса. Она перестала конфузиться, расправила плечи и тряхнула волосами цвета спелой ржи.

— Спрашивайте. — разрешил Премьер, который по достоинству оценил телодвижения и пластику молодой журналистки.

— В чём секрет Вашего хорошего настроения?

По залу опять прокатился гул, но это был гул одобрения.

— Никакого секрета нет. — легко сознался Премьер. — Просто день сегодня задался удачно, удалось решить несколько важных государственных вопросов. А что хорошо для государства, хорошо и для меня.

— То есть, Вы хотите сказать: «Государство — это Я»! В смысле — Вы!

— Я этого не говорил, это Вы уже передёргиваете. — моментально парировал Премьер. — Но даже, несмотря на Ваши колкости, настроение у меня сегодня всё равно хорошее. Пожалуйста, следующий вопрос.

… Пресс-конференция продолжалась ещё минут двадцать, но Василиса уже не слышала ни вопросов коллег, ни ответов Премьера. её мысли были далеко-далеко в заоблачной выси, там, где в розовых воздушных замках живут девичьи грёзы.

По возвращению в редакцию Василиса удивительно легко и быстро написала статью, где изложила основные сенсационные заявления Премьера и своё виденье открывающихся при этом перспектив. Вечером она занесла статью главному редактору и с чистой совестью отправилась домой.

Утром на своём рабочем столе Василиса обнаружила свежий номер газеты. На первой странице жирным шрифтом был набран броский заголовок «Премьер ведёт тайные переговоры о сдаче космодрома «Восточный» в аренду Японии на 99 лет». От вчерашней статьи осталась лишь её фамилия. Главный редактор никогда не стал бы главным, если бы черпал информацию из одного источника. Василиса взяла свежий номер газеты и без стука вошла в кабинет главного редактора.

— Я хочу знать, почему под этой статьёй стоит моя фамилия. Кто это сделал? — ровным голосом произнесла она и аккуратно положила газету на стол редактора.

Главный поднял на лоб очки, и внимательно посмотрел на журналистку.

— А Вы не догадываетесь? Пока я здесь главный редактор, всё делается только с моего разрешения и по моему указанию.

— Я этого не писала. Зачем Вы поставили мою фамилию под чужой статьёй?

— Раньше это Вас как-то не задевало. — ухмыльнулся редактор.

— А теперь задевает! Очень задевает! Этот бред я не писала, и краснеть за него не хочу.

— Ну, знаете ли, милочка моя…

— Меня зовут Василиса Григорьевна.

— Я знаю, как Вас зовут, а фамилию Вашу я поставил, чтобы Вас, Василиса Григорьевна, хоть как-то поддержать! За последний месяц у Вас не было ни одной публикации.

— Это не помощь, а подножка. Где моя статья?

— Вот, извольте. — и главный редактор протянул ей несколько листков, на которых не было ни одной правки.

— Вы хоть её читали?

— Я не обязан перед Вами отчитываться!

— А я этого и не прошу. Вот моя статья, будьте добры, наложите на ней собственноручно визу, что в набор она не идёт.

— Зачем это Вам? Хотите со мною судиться?

— Угадали.

— Тогда Вам, Дорошенко, придётся встать в очередь. У меня каждую неделю по три судебных заседания по защите чести и достоинства.

— Значит, будет ещё одно.

— Смелая! Заявление по собственному желанию с собой принесли или у меня в кабинете напишете?

— У Вас за этим самым столом напишу, как только Вы наложите на мою статью резолюцию. Или Вы боитесь?

— Боюсь! Только не Вас. Боюсь, что с таким мировоззрением Вы пропадёте.

— Не Ваша забота.

— И слава богу, что не моя! — резким тоном произнёс главный редактор и размашистым подчерком наложил резолюцию.

— Держите! — протянул он статью Василисе.

— Эта статья — верх дилетантства. В набор не давать! — прочитала вслух Василиса.

— Устраивает? — ехидно осведомился бывший начальник.

— Вполне! — ответила бывшая подчинённая. — Заявление я оставлю в отделе кадров! — и, не прощаясь, вышла из кабинета.

* * *

Февраль — сентябрь 20** г.

г. Петербург. Гражданский проспект

Все беды в семье Кости Крутоярова начались после покупки календаря. Если быть точным, то и до этой знаменательной покупки жил Костя на положении ссыльного поселенца — без работы, но всегда под надзором. Надзор за Костей осуществляли жена и участковый милиционер. И если последний Костю иногда, как мужик мужика, понимал, то догляд жены был строже, чем у фискалов пресловутого Третьего охранного отделения.

Раньше Костя работал токарем на Кировском заводе, и получал хорошие деньги. Однажды Косте показалось, что денег достаточно много, чтобы он мог себе позволить в пятницу после работы посидеть с друзьями в пивном баре. Потом Костя стал захаживать в бар не только в пятницу, но и в понедельник, потому как понедельник для рабочего человека день тяжёлый, и «поправить» здоровье сам бог велел. Потом Крутояров стал посещать бар каждый вечер.

Однажды хмурым февральским утром, находясь в состоянии жуткого похмелья, он вдруг почувствовал, как сильно работа мешает ему жить, точнее, пить, поэтому, собрав последние силы, Костя отправился на родное предприятие, чтобы уволится по собственному желанию. Не получилось! В отделе кадров Костю ждал приказ о его увольнении «по статье», то есть за пьянку и прогулы.

— Ну и пусть! — обиделся бывший токарь Крутояров, и в сердцах сменил пивной бар на рюмочную. В этот день, возвращаясь, домой из рюмочной, он на последние деньги купил перекидной календарь. Зачем — он и сам не знал. Дома на письменном столе всегда стояла красивая узорчатая подставка под календарь, но календаря на ней отродясь не было.

На следующее утро, ополоснув горящее чрево бутылочкой холодного пива, Костя вспомнил о вчерашней покупке и закрепил календарь на подставке. После чего, открыв календарь на нужной странице, он вдруг с удивлением обнаружил, что, оказывается, в этот день вся страна празднует Масленицу.

— Что-то я давно блинов не ел. — сказал Костя своему отражению в мутном зеркале и, взяв из шкафа свою новую норковую шапку, вышел на празднично бурлящую улицу.

Шапку Костя продал в ближайшем ларьке, после чего праздничный водоворот закружил его, да так сильно, что очнулся он только на следующий день, когда на календаре значился не один, а целых три праздника: праздник прихода весны, Всемирный день кошек и День эксперта-криминалиста МВД.

Последнюю праздничную дату Крутояров решительно проигнорировал, так как к МВД тёплых чувств он питал ещё меньше, чем к кошкам. Однако приход весны побудил в нём столько светлых и ностальгических чувств, что Костя решил продолжить праздничное гулянье.

— Счастливые часов не наблюдают. — решил он и продал свои позолоченные часы «Полёт», подаренные ему трудовым коллективом на тридцатилетие.

Из медвытрезвителя его забирала жена, предварительно оплатив штраф, за появление суженого в нетрезвом состоянии в общественном месте. Общественным местом был сквер, где Крутояров уснул на скамейке, и вдобавок ко всему описался, решив таким образом отметить Всемирный день писателя.

Дома после полученных от жены внушений Костя присмирел — болели рёбра и голова, которые были для супружницы основным объектом внушений.

Четыре дня Крутояров вёл себя смиренно, тем более что наступил Великий пост, а когда на календаре заалело 8 марта, Костя даже помыл в квартире полы и вынес мусор. Жена ко всем его телодвижениям отнеслась недоверчиво, посчитав Костино смирение затишьем перед очередной алкогольной бурей, то есть запоем.

— Да что я не человек, что ли! — возмущался Крутояров в ответ на озвученное женой подозрение. — Ты меня окончательно в алкоголики записала? — изумлялся Костя. — Да, я выпиваю, но выпиваю только по праздникам. При этом он косил взглядом на злосчастный календарь. На календаре было 9 марта, Международный день ди-джея.

Так продолжалось до 1 сентября. В День знаний Крутояров отвёл сына Стёпку в первый класс, и по злой иронии судьбы в толпе родителей встретился взглядом с таким же алчущим, как он отцом, который по его собственным словам был «в крутой завязке». Домой Костя добрался под вечер с большим трудом, и только перешагнув порог родного дома, вспомнил, что не забрал сына из школы. Впрочем, Стёпка сумел сам на троллейбусе доехать до нужной остановки и благополучно добраться до дверей закрытой квартиры. До вечера мальчик просидел в пыльном подъезде, где его и нашла вернувшаяся с работы мать. Это было последней каплей, переполнившей чашу терпения, и жена, собрав вещи, и забрав Стёпку вместе с его новеньким портфелем, переехала к матери в соседний район. Внезапно протрезвевший отец семейства был этим неприятным фактом так поражён, что 2-го сентября даже пропустил День российской гвардии. Чтобы как-то утолить душевную боль, Крутояров хотел было зайти в рюмочную, но денег на опохмел души не было, и он зашёл в расположенный недалеко от питейного заведения храм. В храме молящихся было мало, зато вовсю работала церковная лавка, бойко торговавшая крестиками, образками, свечками и другой мелочью. На прилавке Костя увидел большой настенный календарь, в котором были обозначены все религиозные праздники. Праздников было так много, что Костя, поначалу решивший приобрести этот перечень христианских радостей, опешил и отложил покупку календаря до лучших времён.

— Даже если я всё это не водкой, а кагором отмечать буду, у меня через год печень откажет, — трезво рассудил Крутояров и в расстроенных чувствах покинул храм.

Жизнь казалась серой и унылой, как утро понедельника. Стоя на автобусной остановке, Костя машинально водил взглядом по листочкам многочисленных объявлений. Неожиданно его взгляд зацепился на белом листке бумаги с коротким текстом. — Требуется квалифицированный помощник для ремонта автомобильных двигателей. Оплата сдельная. Обращаться в кооператив «Автомобилист», блок № 17, гараж № 34, — вслух прочитал Крутояров и задумался. Домой в пустую квартиру возвращаться не хотелось, а заняться каким-нибудь делом, чтобы не думать о выпивке, и при этом ещё заработать немного денег, было заманчиво. В армии Костя два года крутил баранку и в автомобильных движках разбирался неплохо, поэтому не стал долго раздумывать, а сел в подъехавший автобус и поехал на другой конец города.

Через час он добрался до кооператива «Автомобилист», ещё минут двадцать потребовалось, чтобы отыскать блок № 17. Дальше дело пошло веселее: в блоке был открыт только один гараж — именно тот, который и был нужен Крутоярову. К удивлению Кости, гараж был просторный и хорошо освещённый. Различный автомобильный хлам, которым так любят забивать всё свободное пространство автолюбители, отсутствовал. Зато вдоль правой стены размещался вполне приличный верстак, рядом с которым Костя разглядел коробку переносного сварочного аппарата и маску сварщика. Хозяин гаража был аккуратист: различных инструментов было много, но каждая вещь в гараже имела своё место. Это было непривычно, и если бы не стоявшая по центру гаража запылённая «десятка», гараж можно было назвать скорее лабораторией, чем местом, где настоящие мужчины любят проводить свободное от работы и семьи время.

— Это Вам нужен специалист по движкам? — смело обратился Костя к хозяину гаража — высокому седовласому мужчине в голубом комбинезоне.

— Нет, специалист мне не требуется, — улыбнулся хозяин гаража. — Я сам специалист! Мне нужен помощник.

— Да меня хоть как обзовите, мне фиолетово, если, конечно, в цене сойдёмся. — сглотнул слюну Костя. В животе было пусто со вчерашнего вечера, денег не было ни на еду, ни на выпивку.

— А это как работать будешь. Если хорошо, то не обижу, ещё и премиальные получишь.

— А если плохо? — зачем-то уточнил Костя.

— Если плохо, то получишь на бутылку и свободен. Ну, так как, сразу уйдёшь, или всё-таки поработаешь?

— Мне торопиться некуда, — солидно промолвил Крутояров. — Против бутылки я, конечно, не возражаю, но только после работы.

Эта фраза далась ему с особым трудом. Он снова сглотнул слюну и выжидающе посмотрел на работодателя.

— Тогда приступай! — снова улыбнулся хозяин гаража. — Вот твой объект. — и он указал на запылённый автомобиль.

— Слышь, хозяин, а что мне с ним делать?

— А что хочешь, то и делай, но мне нужно, чтобы этот аппарат через пару дней работал, как часы. Кстати, меня зовут Николай Николаевичем.

— Константин Крутояров. — представился Костя, и не торопясь, обошёл «десятку» вокруг. — Николай Николаевич, Вы же говорили, что сами специалист по движкам.

— Говорил, не отказываюсь.

— Тогда я Вам зачем нужен? Починили бы свою «ласточку» сами.

— У меня, Костя Крутояров, и без этой «ласточки» работы хватает, так что если тебе моё задание по силам — приступай. Инструмент можешь брать любой, какой найдёшь в гараже.

— Мне бы переодеться. — вздохнул Костя. — И хорошо бы перед работой чайку хлебнуть, а то я второй день на диете.

— Понятно, — усмехнулся Николай Николаевич. — С женой поссорился?

— Угу. — промычал Костя и почувствовал, как громко заурчал желудок.

— В левом углу гаража есть холодильник, — пояснил Николай Николаевич, передавая Косте такой же голубой, как у него, комбинезон. — Можешь перекусить, только не пей.

— На работе не пью, — заверил работодателя Крутояров, и это было чистой правдой. Пил Костя исключительно после работы или вместо работы, но никак не на рабочем месте.

Содержимое холодильника приятно удивило Костю. Кроме консервов, в нём была копчёная колбаса, сыр в вакуумной упаковке, начатая пачка сливочного масла, банка абрикосового джема, завёрнутая в два полиэтиленовых пакета буханка бородинского хлеба, свежие помидоры и банка малосольных огурцов. Отдельно стояла початая бутылка дорогой финской водки. Соблазн опрокинуть рюмашку-другую, пока не видит хозяин, был так велик, что Костя даже подержал бутылку в руках, но потом сдержался и поставил её на место. Видимо, чтобы не смущать Костю, Николай Николаевич вытер ветошью руки и вышел из гаража.

Ел Костя быстро, но аккуратно. Ему не хотелось, чтобы вошедший в гараж Николай Николаевич увидел, как он торопливо запихивал в рот куски колбасы и запивал их чаем. Насыщение наступило как-то сразу, и Костя почувствовал, что опьянел от еды. Аккуратно доев остатки бутерброда и помыв за собой чайную чашку, Крутояров приступил к изучению состояния «десятки».

— Машина исправна, но требуется профилактика. — через полчаса заявил он Николай Николаевичу.

— Делай. — почти равнодушно произнёс хозяин машины и снова принялся собирать какой-то непонятный для Кости узел.

Костя вздохнул, поплевал на ладони и нырнул под капот. Для начала он снял и разобрал карбюратор. Потом промыл забитые осадком жиклёры, собрал карбюратор и установил на место. После коротко перекура отрегулировал зажигание, потом поменял в двигателе масло и прокачал тормоза. Николай Николаевич ничего не говорил, только изредка посматривал в сторону Кости.

Поздно вечером, когда Костя закончил профилактику «десятки», Николай Николаевич засобирался домой, но перед этим решил рассчитаться с новым помощником.

— Держи! — довольным голосом произнёс специалист по двигателям и протянул Косте пятитысячную купюру.

— Это много. — оторопел Костя и даже с испугу спрятал руки за спину.

— Будем считать, что это тебе аванс и премиальные. — улыбнулся Николай Николаевич. — Я тобой доволен! Приходи завтра, у меня работы много, отработаешь!

— Хозяин! — неожиданно жалобно заныл Костя. — А нельзя мне у Вас в гараже переночевать, а то мне на другой конец города ночью тащиться, прямо как серпом по Фаберже. Я и денег не возьму! — спохватился Костя. — Завтра придёте, проверите, и если всё будет тип-топ, тогда и рассчитаемся.

— Ладно, — после короткого раздумья решил Николай Николаевич и спрятал купюру в бумажник. — Завтра увидимся, только в гараже не кури.

— Боитесь, что гараж спалю?

— Боюсь, что ты сгоришь по дурости! Выпивка и закуска в холодильнике, можешь поужинать.

В это время снаружи гаража раздалось размеренное бормотание хорошо отрегулированного двигателя, и Николай Николаевич стал торопливо снимать комбинезон. Когда Крутояров вышел из гаража чтобы проводить хозяина, а заодно и перекурить, то увидел, как персональный водитель уважительно распахивает перед Николаем Николаевичем дверцу поблёскивающей чёрным лаком «крутой» иномарки. У Кости отвисла челюсть, а сигарета выпала из рук.

— А это…? — начал было Костя, но так и не смог сформировать вопрос.

— Это для души, — улыбнулся Николай Николаевич и кивнул в сторону гаража. — А вот это — и он ткнул пальцем в открытый салон иномарки, — это положено по работе.

И уехал, оставив Костю ломать голову над вопросом, каким боком к нему повернулась судьба на этот раз.

Глава 5

г. Санкт-Петербург. Лето 18** года.

Из дневниковых записей г-на Саратозина

Так уж сложилось, что в этом городе у меня нет друзей, и мысли свои и чувства я могу доверить только бумаге. Впрочем, друзей у меня не было и в Саратовской губернии, откуда я благополучно сбежал прошлым летом. Сказать по чести, я не хотел уезжать из тихого провинциального городка, коим является Саратов. Если бы не мой дар — моё проклятье, я бы до сих пор бродил по заливным волжским лугам, подставляя лицо тёплому, насыщенному горьковатым полынным запахом ветру.

Всё изменилось в один миг, когда я осознал, что я — избранный. Однако, если быть предельно честным, всё изменилось гораздо раньше: в тот день, когда я впервые услышал словосочетание «незаконно рождённый».

Батюшка мой — крупнейший в губернии помещик и скототорговец, всегда был богатым человеком. Богатство он унаследовал от отца, и после нескольких лет упорного труда, значительно приумножил его. Я сознательно не называю ни своего имени, ни имени своих родителей, так как в записках намерен быть предельно откровенным, и признаваться в ужасных вещах. Поэтому из опасения, что эти бумаги попадут в руки чужого человека, который сможет придать их огласке, я решил назваться чужим именем. Не мудрствуя лукаво, я решил стать Евгением Саратозиным, вложив в новую фамилию название моего любимого города.

Так вот, в один прекрасный день батюшка, подражая богатым соседям, а может быть, просто из барского каприза, пожелал выписать из солнечной Италии учителя, который бы обучал одичавшего в приволжских степях русского скотопромышленника музыке и хорошим светским манерам. Надо сказать, что у батюшки в те годы был неплохой баритон, и в минуты досуга он любил, перебирая гитарные струны, вполголоса напевать какой-нибудь простенький любовный романс. Уж не знаю, как и с кем договаривался батюшка, а только по весне, как только просохли дороги, в наши саратовские Палестины приехала тридцатилетняя итальянка с копной жгучих чёрных волос и миндалевидными глазами. Именно такой я запомнил свою матушку, изображённую на портрете, который на моей памяти всегда висел в гостиной. Портрет был заказан отцом у довольно известного петербургского художника. В тот год он и матушка выезжали в Санкт-Петербург, чтобы последняя могла воочию убедиться в величии Северной Пальмиры, и сравнить фонтаны Рима с водной феерией фонтанов Петергофа.

Я неоднократно замечал, как батюшка, проходя через залу, невольно замедлял шаг, и взор его с тоской всегда был обращён в сторону портрета своей прекрасной итальянской любовницы, которой, по сути, и была моя грешная матушка. Я никогда не знал материнской любви, и не могу сказать, что жалею об этом: нельзя жалеть о том, чего не знаешь! Сразу же после моего рождения моя матушка покинула пределы Российской Империи и вернулась к себе на родину. С той самой минуты, когда коляска с ней выехала за ворота усадьбы, ни я, ни мой отец больше никогда не слышали об этой удивительной женщине. Младенцем я был отдан на воспитание старой кормилице, которая заменила мне мать. Я рос в неведении своего незавидного положения, и был счастлив. Отец любил и баловал меня. Я был всегда сыт, хорошо одет, и жил на положении барчука, коим по законам Российской Империи не являлся. В семь лет отец нанял мне учителей, и я получил домашнее, но вполне приличное образование. Однажды моя старая кормилица, которая продолжала заботиться обо мне, заболела, и я, набегавшись с крестьянской детворой по окрестным лугам, пришёл на кухню и сказал, чтобы мне подали обед в мою комнату. На что замученная работой повариха Фёкла зло ответила: «Нечего по комнатам шастать! Садись за стол и жри здесь, чай, не барин»! Тогда я ничего не понял, поэтому обратился за разъяснениями к батюшке. Не знаю, что его в тот момент так разозлило, но только Фёклу по его приказу нещадно выпороли на конюшне. Немного остыв, батюшка пригласил меня в свой кабинет, где приоткрыл мне тайну моего рождения. Это и был тот злосчастный день, когда я впервые осознал словосочетание «незаконно рождённый». Эти два казённых слова были для меня как клеймо, как свидетельство моей неполноценности.

Однако я не желал оставаться человеком второго сорта, и не собирался мириться со сложившимся положением вещей. С этого момента я стал усиленно думать, как бы мне прославиться. Да-да, я не оговорился, я не ставил для себя целью совершить громкое географическое открытие или вывести формулу нового химического элемента. Я собирался стать известным всё равно каким способом, лишь бы обо мне заговорили в России, а ещё лучше — во всём мире. Тогда я не понимал того, что в этот момент ступил на путь греха, ибо гордыня есть грех. Позже я много раз задавал себе вопрос: виновен ли я? В чём моя вина? В том, что я был рождён по прихоти моих родителей вне брака? Почему с первых самостоятельных шагов я должен был доказывать обществу то, что было ясно и без доказательств. Я не был уродом или умалишённым, я был хорошо образован и обучен приличным манерам, я знал три языка, и мог с достоинством вести себя на светском рауте. Однако общество отказывалось видеть во мне равного, и не считало меня своим полезным членом. И тогда я возненавидел его. Не сразу, это не было безотчётным порывом обиженной души несчастного юноши. Моя ненависть созревала подобно отравленному плоду, питаясь моими духовными терзаниями и наливаясь ядом моих сердечных обид. Общество, подобно пресловутому Понтию Пилату, умыло руки, предоставляя мне возможность самому, побарахтавшись во всех его мерзостях, опуститься на дно и стать изгоем не только по положению, но и по сути. Меня отвергли, словно прокажённого.

Люди, которые проповедовали христианские ценности и были образцом добродетели, сами того не ведая, вырастили из меня монстра, но виновен ли в этом я? Я десятки раз задавал себе этот вопрос и не находил ответа.

Однако житие наше, по моему мнению, есть не что иное, как сообщающиеся сосуды, и если в одном из них убыло, то в другом обязательно прибудет. Так что же я получил взамен дворянского звания и причитающихся при этом привилегий? Взамен, кроме иссушающей душу ненависти и жажды прославиться, я получил таинственный дар. За это я заплатил очень высокую цену: свою бессмертную душу. Заплатил не торгуясь, ибо к моменту совершения сделки душа моя была пуста, и напоминала скорее высохшую египетскую мумию, чем дар божий.

А ведь всё могло быть по-другому.

В начале мая, когда зацвели сады, и степь покрылась ковром из красных и жёлтых тюльпанов, к нам в имение заехал сосед, помещик Нил Силыч Старгородцев. Да не просто заехал, а заехал погостить вместе со своей дочерью Варенькой. Надо ли говорить, что Варенька была прелестной девушкой? Думаю, что надо, ибо как передать то смутное волнение, то ощущение грядущего праздника, которое я пережил, впервые увидав её белозубую улыбку, и её глаза, в которых откровенно плясала пара бесенят. Гостили они ровно неделю, но что это была за неделя! Я и Варенька всё время проводили вдвоём: гуляли по берегу Волги, сидели в увитой молодым плющом беседке, и даже вместе рыбачили с мостков. Надо сказать, что Варенька была на пару лет меня старше и обладала куда более богатым жизненным опытом, чем я, поэтому в силу своего неуёмного девичьего характера всегда являлась заводилой и придумщицей наших невинных развлечений. Помниться, как-то под вечер мы с ней сидели в беседке и о чём-то тихо ворковали. Другого слова, право же, не подберу — именно ворковали, точнее, говорила она, а я заворожённо глядел на неё, и в душе моей творилось чёрт знает что! Здесь же в беседке, по распоряжению моего батюшки, был накрыт чайный столик. Я предложил Вареньке чаю, но она отказалась. Весело завертев головой и шутливо топнув обутой в маленькую аккуратную туфельку ножкой, эта очаровательная бестия потребовала парного молока. Я лично сбегал на кухню, где под неодобрительное ворчание Фёклы, схватил крынку парного молока и снова помчался в сад. Моё возвращение Варенька встретила нетерпеливыми подскоками и похлопыванием в ладоши. Торопливо взяв из моих рук крынку, она стала пить молоко маленькими глотками, а я заворожённо смотрел, как молочная капелька скатилась из уголка её губ и поползла по похожей на спелый персик девичьей щёчке, а потом дальше, по загорелой золотистой коже её шеи. Я был молод, и в общении с противоположным полом до смешного неопытен, поэтому не знал, как описать то странное болезненно-сладостное чувство, которое в тот самый момент зародилось в моей юной душе.

Всё это празднество духа кончилось в один момент. Воскресным утром, не найдя Вареньки в её комнате, я выбежал на открытую веранду, и увидел, как Старгородцевы прощаются с моим батюшкой и садятся в бричку. Я было хотел подбежать к Вареньке, но суровый взгляд моего отца остановил меня.

О, что это был за взгляд! Это был взгляд мужчины, способного меня в тот момент если не убить, то уничтожить морально.

— Чего затрепыхался, недоросль? — со свойственной ему прямотой поинтересовался батюшка.

— Я хотел попрощаться с нашей гостьей, папа. — смиренно ответил я, произнеся последнее слово на французский манер, с ударением на последнем слоге.

— Нужен ты ей больно! — хмыкнул отец. — Не по себе дерево рубишь! Да и молод ты ещё о женитьбе думать. Ты, Евгений, и думать о ней не смей! Крепко это запомни, иначе из дома выгоню, потому как у нас с Нил Силычем всё сговорено — осенью справим свадьбу. Хватит мне век свой бобылём коротать!

— Как свадьба? — прошептал я и почувствовал, что земля уходит из-под ног. — Нет, батюшка, Вы не посмеете! Да и не согласиться она пойти за Вас!

— Да кто её спрашивать будет? — хохотнул отец и зачем-то топнул ногой. — Сказано тебе — всё уже сговорено.

— А как же я? — задал я тогда дурацкий вопрос.

— А ты, юноша, осенью поедешь в Москву, али в Питер, учиться по торговой части. Полный пансион я тебе обеспечу, чай ты мне не чужой. Я, Евгений, дело расширять надумал. Хватит нам через посредников товар в города поставлять! Вот отучишься, и, бог даст, будешь мне подмогой в этом деле. Со временем переберёмся в Москву, дом построим, а имение и хозяйство на управляющего оставлю. А про Варвару Ниловну забудь и не вспоминай! Моё слово твёрдое: если чего узнаю — выгоню!

Сам того не желая, батюшка мой, поделившись со мной своими планами на будущее, нарисовал ужасающую картину. Мой воспалённый разум живо представил, как в Москве на масленицу Варенька в новом собольем полушубке и накинутой на прелестную головку узорчатой шали садиться в возок, запряжённый жеребцом ахалтекинской породы, и они вдвоём с батюшкой едут кататься по празднично шумящим улицам. И вся дворня, высыпав за забор недавно отстроенного каменного дома провожая молодую хозяйку, подобострастно кланяется ей и машет руками. И среди этой толпы лизоблюдов я — старший приказчик Евгений Саратозин. Возок трогается, и мне в лицо из-под копыт резвого жеребчика летят комья снега. После чего я молча утираюсь рукавом и возвращаюсь в полутёмную лавку, где, раскрыв пыльный гроссбух, прилежно сверяю цифры, подсчитывая прибыль моего папаши и его молодой жены.

Видение было таким ярким и таким невыносимым, что я, сжал кулаки и запрокинув голову, завыл дурным голосом. Благо к этому моменту батюшка уже ушёл к себе в кабинет и свидетелем моего позора был только блохастый Трезорка, который по недосмотру прислуги забежал в залу. Взгляд мой в этот момент зацепился за торчащий из потолка массивный крюк, на который зимой вешали тяжёлую двенадцатисвечёвую люстру. Сознание моё помутилось, и я, поставив на стоящий прямо под крюком обеденный стол венский стул, добрался до крюка и накинул на него свой кожаный ремешок. В этот момент мне казалось, что единственным выходом из столь унизительного положения будет самоповешанье. Нет, я не хотел себя убивать, мне казалось, что действия мои сродни тому, как если бы я в ходе ссоры вышел из комнаты, громко хлопнув дверью, и что батюшка, увидев висящим меня в петле, осознает всю нелепость своего сватовства и откажется от Вареньки. И всё будет, как прежде, и все будут счастливы, вот только то, что в этой счастливой жизни мне уже не будет места, я не осознавал. Слёзы текли по моим щекам, и взор мой туманился; последнее, что я увидел, перед тем как шагнуть в бездну — был портрет моей матери. Красивая женщина холодным взглядом миндалевидных глаз молчаливо взирала на мои греховные приготовления, и лицо её было бесстрастным.

— Простите маменька! — прошептал я и шагнул в пустоту.

Глава 6

23 часа 15 мин. 05 сентября 20** года.

г. Москва, ул. Матросская тишина.

Следственный изолятор ФСБ

Допрос шёл третий час, поэтому все участники этого следственного действия устали, и диалог между следователем и подследственным утратил прежнюю остроту и напористость. Подследственному Вениамину Сорокину очень хотелось курить, старшему следователю Алексееву не хотелось уже ничего. Алексеев не спал вторые сутки и чувствовал себя родственником Буратино, то есть одеревеневшим и готовым за пару часов полноценного сна продать не только школьную азбуку, но и лежавший на столе потрёпанный том Уголовного Кодекса вместе с комментариями. Если бы на месте Сорокина находился обыкновенный уголовник, пусть даже шпион, допрос можно было закончить сразу же после того, как подследственный отказался от дачи показаний. — Не хочешь говорить? Да и не надо! Тебе же будет хуже, иди, посиди в камере подумай! После этого следователь о его существовании мог «забыть» на пару дней и вызвать подследственного на очередной допрос после того, как последний, путаясь в догадках и предположениях, истерзает сам себя переживаниями и окончательно «созреет» для дачи чистосердечных и абсолютно добровольных показаний.

Однако на месте подследственного находился не простой смертный. Напротив следователя, в дорогом костюме, ослепительно белой рубашке (без галстука), и в поблёскивающих лаком туфлях (без шнурков) сидел высокопоставленный чиновник, имя которого часто встречалось в официальной хронике, а его профиль регулярно маячил среди высокопоставленных лиц, сопровождавших Президента в многочисленных поездках по стране. Сорокина взяли три часа назад, в тот момент, когда он и его прелестная молодая спутница выходили из машины, чтобы скоротать вечерок в новомодном ночном клубе. Именно этим объяснялся парадный вид Сорокина, который резко контрастировал с унылым интерьером следственного кабинета.

Сорокин молчал и многозначительно поглядывал на часы. Три часа, отведённые законом следователю на принятие решения о задержании или освобождении гражданина, истекали. Следователь Алексеев об этом знал, знал и Сорокин.

— Ты на часы не гляди. — устало произнёс следователь. — Ты не в районной «ментуре». Это там с дежурного проверяющий спросит, почему он дольше положенного бомжа в «обезьяннике» держит. А здесь проверяющих нет! — развёл руками Алексеев. — Впрочем, тебя здесь тоже нет. Никто ведь не видел, что тебя сюда привезли, и в списках сидельцев ты не значишься.

— И слава богу. — ввернул Сорокин, который тоже порядком устал от однообразия вопросов и угроз.

— Пока не значишься! — успокоил его следователь. — У нас это, знаете ли, быстро делается, поэтому советую не упираться и сотрудничать со следствием.

— Сначала дело возбудите, а потом поговорим насчёт сотрудничества. — устало дерзил Сорокин.

— Если будете давать показания, то Вам это зачтётся. — уже без всякой надежды на взаимопонимание бубнил Алексеев.

— Если немедленно не вызовите моего адвоката, то Вам это тоже зачтётся. — вяло оборонялся Сорокин.

Этот монотонный диалог с небольшими различиями шёл уже по второму кругу. Алексеев понимал, что самое время закончить допрос и отправить подследственного в камеру, а самому здесь же в кабинете упасть на продавленный диван и выспаться. Однако прервать допрос Алексеев не мог, потому что в высоких начальственных кабинетах в эту ночь тоже не спали, и ждали хороших известий, а известий не было — ни плохих, ни хороших. Был факт незаконного задержания гражданина Вениамина Сергеевича Сорокина, уроженца города Москвы, ранее не судимого, имеющего при себе паспорт с московской пропиской и сотовый телефон, в базе которого значились номера, каких не найти ни в одном телефонном справочнике.

Однако Алексеев не был тупым исполнителем, иначе бы не был офицером одной из самых могущественных и закрытых спецслужб. В двух шагах от Сорокина в углу кабинета стоял старый, но надёжный сейф, изготовленный фирмой «Крафтъ и сыновья» ещё в прошлом веке. Когда-то его металлическое чрево надёжно хранило дела «врагов народов», теперь на верхней полке лежало пухлое оперативно-розыскное дело, о котором Сорокин не знал и не догадывался. Перед тем, как дать команду на задержание Сорокина, следователь Алексеев дотошно изучил собранные оперативниками материалы, и пришёл к выводу, что в действиях гражданина Сорокина Вениамина Сергеевича явственно присутствуют признаки состава преступления, квалифицируемые как злоупотребление служебным положением и мошенничество в особо крупных размерах. Поэтому уголовное дело можно возбудить хоть сейчас. Закавыка была в том, что никакого уголовного дела не должно было быть и в помине! Процесс над высокопоставленным кремлёвским чиновником — очередной повод для громкого скандала, который власть себе позволить не могла. Всё должно было решиться тихо, без протоколов, очных ставок и судебного заседания, так сказать, по-семейному. Короткий доклад с именами и фамилиями чиновников замешанных в этом неблаговидном деле и выявленных в ходе неофициального расследования, должен был лечь на стол самого Президента в кратчайшие сроки. Вениамин Сорокин не был простым коррупционером, пытавшимся в целях личного обогащения переложить часть валового продукта из закромов Родины в свой личный карман. Вениамин Сорокин, в надежде подняться до финансовых вершин, сознательно включился в очень опасную игру под названием «заговор». Это было не ново и где-то даже укладывалось в общепринятые исторические рамки. Любой политик скажет, что если полистать пыльные страницы исторических хроник, то можно найти подтверждение тому, что в любом государстве было время, когда пешка пыталась стать ферзём. Пока существует власть, существуют и заговорщики. Это аксиома. Разница только в историческом контексте. Если раньше заговорщиков под улюлюканье толпы вытащили бы на лобное место и при большом скоплении средневекового электората произвели усечение их бунтарских голов, то теперь даже арест оппозиционеров, замешанных в государственном заговоре, воспринимался мировым сообществом как наступление на права человека и возврат к основам тоталитарного общества. Сорокина можно было отправить в места не столь отдалённые на вполне законных основаниях, но это только бы насторожило заговорщиков. Кроме того, тень неблаговидных поступков Вениамина Сергеевича тогда бы публично упала на его коллег — представителей верховной власти, что было крайне нежелательно. Поэтому и не спал следователь Алексеев, пытаясь вызвать Сорокина на откровенный разговор, поэтому и ждали в высоких начальственных кабинетах хороших новостей.

— Хотите бесплатный совет? — сменив официальный тон на задушевный, Алексеев в очередной раз попытался наладить с подследственным контакт.

— Не хочу. — огрызнулся Сорокин. — Я не доверяю бесплатным советам, так же, как и бесплатной медицине, и бесплатным адвокатам.

Было видно, что факт задержания не внёс смуту в его чиновничью душу, и «колоться» [11] Вениамин Сергеевич подобно малолетке [12], взятому на краже велосипеда, не собирался. Слишком большие ставки были в «политическом покере», и каждый из игроков надеялся сорвать банк. Сорокин молчал, молчал и следователь, истратив весь запас правовых хитростей.

«Набить бы ему морду! — мечтательно подумал Алексеев. — Глядишь, дело бы с мёртвой точки и сдвинулось».

— Значит, не хотите помочь следствию! — констатировал следователь. — Зря! Смотрите, как бы Вам потом хуже не было.

Сорокин молчал. Он понимал, что хуже ему будет, если он заговорит. Это понимал и следователь ФСБ Алексеев, но в виду острой служебной необходимости продолжал «давить».

Возникшая в ходе допроса пауза затягивалась, и чем дольше она длилась, тем больше в «войне нервов» проигрывал Алексеев. Следователь не должен упускать инициативу из своих рук, иначе допрос превратиться в урок чистописания под диктовку подследственного. И в тот момент, когда Сорокин и Алексеев мысленно решали, какой следующий шаг предпринять, в углу кабинета, за спиной Сорокина раздалось вежливое покашливание. Вениамин Сергеевич вздрогнул и резко обернулся. Когда три часа назад его привели в этот кабинет, ему показалось, что в помещении, кроме следователя, никого нет. Это была маленькая уловка, о которой подследственные не догадываются: при открывании двери в кабинете создаётся «мёртвая зона» — ограниченное пространство между дверью и шкафом. Входящий в кабинет обозревал пространство, после чего садился на предложенный следователем стул спиной к выходу, не подозревая, что за его спиной на стульчике уже сидит человек.

Обернувшись, Вениамин Сергеевич увидел тридцатилетнего мужчину в добротном тёмно-синем костюме, такой же белоснежной, как у него самого, рубашке, и модном, небрежно повязанном галстуке. Серые глаза незнакомца смотрели прямо и уверенно, мышцы лица были расслаблены, и на губах играла доброжелательная улыбка.

— Алексеев, иди перекури. — мягким, но не терпящим возражения тоном произнёс незнакомец.

— Я не курю. — глухо отозвался следователь. Ему не нравилось, когда в допрос вмешивались посторонние лица.

— Тогда иди и просто передохни, а мы с господином Сорокиным постараемся отыскать консенсус.

После того, как следователь подчинился требованиям и покинул кабинет, незнакомец достал из ящика стола пачку сигарет, позолоченную зажигалку и матово поблёскивающий металлической окантовкой брусочек сотового телефона. Всё это было изъято у Сорокина перед допросом.

— Курите. — разрешил незнакомец, и, откинувшись на спинку стула, ослабил узел галстука. Вениамин Сергеевич не заставил себя упрашивать и с наслаждением закурил. После третьей глубокой затяжки никотин всосался в кровь, и глаза у Сорокина заблестели.

— Я так понимаю, начинается игра в злого и доброго следователя? Вы, значит, добрый? — усмехнулся Сорокин и вновь присосался к сигарете.

— Добрый я или нет, решать Вам, но одно могу сказать определённо: я не следователь.

— Неужели? — недоверчиво пыхнул дымом подследственный. — На доброго самаритянина Вы тоже не похожи.

— Я Кантемир Каледин. — тихо, но с достоинством произнёс незнакомец и попытался убрать со лба непокорный локон.

После этих слов Вениамин Сергеевич дёрнулся, словно его со всего маха ударили по лицу. Перед ним сидел человек имя, которого из уст в уста шёпотом передавали в кремлёвских кабинетах. Вениамин Сорокин много слышал об «офицере для особо деликатных поручений», но никогда в его существование не верил. Поговаривали, что Каледин, обладая дьявольской интуицией, способен не только влезть в душу подследственного, но и вывернуть её наизнанку, при полном согласии последнего. Недоброжелатели называли Каледина «офицером для сугубо интимных поручений», намекая на его многочисленные любовные романы, но даже они были вынуждены признать, что не было ни одного случая, когда бы Кантемир не справился с самым запутанным и самым безнадёжным поручением.

Было ещё одно прозвище, которого он удостоился из уст самого Премьера — «Последний козырь Президента». Это означало, что Президент вводил Кантемира в игру только в самых крайних, не терпящих отлагательства случаях. Поэтому и подчинялся Кантемир напрямую только двум высокопоставленным чиновникам — директору ФСБ, как своему непосредственному начальнику, и самому Президенту, как Верховному Главнокомандующему и Главе Государства.

— Ну, вот и сподобился! — горько усмехнулся Сорокин, с интересом разглядывая человека-легенду. — Могу ли я Вас, господин Каледин, озадачить необычной просьбой?

— Всё, что в моих силах, и при условии, если Ваша просьба не противоречит Его Величеству Закону. — доброжелательно произнёс «офицер для особо деликатных поручений».

— Не противоречит. Повернитесь, пожалуйста, в профиль.

Каледин без всякого удивления выполнил просьбу подследственного, и Сорокин хорошо разглядел на его правом виске белёсую полоску шрама. О том, как Каледин получил эту отметину, ходили различные сплетни — одна невероятней другой, но Сорокина подробности сейчас не интересовали. Был человек, который назвался Кантемиром Калединым, и был шрам, который по слухам являлся его «визитной карточкой».

— Значит, Вы всё-таки существуете. — с грустью констатировал Сорокин.

— На вашу беду, Вениамин Сергеевич — да!

— Плохо моё дело! А я, наивный, тешил себя надеждой, что эти дуболомы просто пытаются взять меня на испуг.

— Вениамин Сергеевич, чтобы между нами было полное взаимопонимание, я должен Вас предупредить, что в кабинете производится видеосъёмка и всё, что Вы сейчас скажете, будет записано на плёнку.

— Да я же не дурак, и давно об этом догадался: следователь меня три часа мурыжит, а сам даже бланк протокола допроса не достал.

— Можете позвонить своему адвокату. — миролюбиво произнёс Кантемир и пододвинул Сорокину его сотовый телефон.

— А какой смысл? — усмехнулся подследственный и закурил вторую за последние три часа сигарету. — Я так понимаю, что перед тем, как направить сюда, Вас наделили особыми полномочиями?

— Да меня, их, в общем-то, никто и не лишал, но суть моего нахождения здесь Вы поняли правильно.

— Что Вы хотите от меня услышать?

— Вениамин Сергеевич, меня и моих коллег сейчас не интересуют Ваши махинации с госзакупками. Скажу даже больше: если бы Вы потратили вырученные деньги на покупку домика где-нибудь в Испании, или прокутили их на Лазурном берегу, то Вы бы здесь не сидели. Вероятней всего, дело бы ограничилось отстранением Вас от должности. Однако Вы стали финансировать группу лиц, которая, мягко говоря, планировала отстранить Президента от должности. Я догадываюсь, что Вы это сделали далеко не из альтруистических побуждений. Вероятней всего Вам пообещали в случае удачи хороший куш.

— Даже очень хороший. — откровенно признался Вениамин Сергеевич. — Кресло председателя совета директоров Газпрома; перед таким соблазном вряд ли кто устоит.

Плотина молчания рухнула, и Кантемир знал, что сначала показания Сорокина будут подобны весеннему ручейку, но не пройдёт и получаса, как хлынет лавина ценной информации.

— Я не испытывал никаких моральных угрызений, такой шанс выпадает раз в жизни, поэтому согласился сразу.

— Какую роль Вам отвели?

— Вы сами её назвали — финансист. Я должен был финансировать всю деятельность нашей группировки.

— Нам нужны имена всех участников заговора.

— Не так быстро, господин Каледин. Мы ещё не оговорили с Вами условия моей почётной капитуляции.

— Вам и членам вашей семьи разрешено будет «бежать» за границу. — после небольшой паузы сказал посланец Президента. — Блокировать ваши счета в иностранных банках и интернировать Вас на Родину никто не собирается. Однако все счета на российской территории и вся недвижимость по решению суда будет конфискована для покрытия ущерба, причинённого Вами в результате махинаций с госзакупками. Вас устраивает такая постановка вопроса?

— Вполне. — решительно произнёс Сорокин и яростно затушил окурок в пепельнице. — Ну, а теперь слушайте….

Через час Кантемир вышел в коридор, где обнаружил спящего на стуле следователя Алексеева. В пальцах его правой руки застряла неприкуренная сигарета.

— Просыпайтесь коллега! — потряс его за плечо Каледин. — Сейчас ваша очередь спасать мир.

Однако Алексеев так и не проснулся. Впрочем, большой надобности в нём уже не было.

Глава 7

08 час. 45 мин. 4 сентября 20** г.

г. Петербург. Гражданский проспект

Николай Николаевич зашёл в свой гараж тихо, с опаской, словно и не в гараж заходил, а в чужую супружескую спальню. В гараже, как и прежде, был образцовый порядок, вот только стоявшая на яме «десятка» блистала чисто вымытым кузовом, а на продавленном диване спал его новый помощник.

Весь вечер Костя боролся с искушением выпить. И хотя искушение было велико, а водка в качестве поощрения за хорошую работу была отдана хозяином гаража ему в «безвозмездное пользование», напиваться Крутояров не стал, интуитивно догадываясь, что встреча с таинственным Николай Николаевичем не просто подвернувшаяся халтура, а нечто большее. Когда организм, не получив ежедневной порции алкоголя, стал бунтовать, и желание одурманить мозг стало невыносимым, Костя пошёл на хитрость.

— Хорошо! — сказал он сам себе. — Я открою холодильник, возьму бутылку и высосу из неё всё прямо из горлышка. Но не сейчас, а после того, как помою машину!

Следующие полчаса Крутояров через силу размазывал грязь по кузову. В результате получилось хуже, чем было: грязные разводы покрыли весь кузов и стёкла. Костя в сердцах помянул весь российский автопром, присовокупил к этому отсутствие хороших дорог и честных чиновников, после чего бросил в ведро тряпку и открыл ворота гаража.

Когда он выехал из гаража и поставил машину под фонарный столб, увенчанный лампой дневного света, прозванной в народе «коброй», то неожиданно поймал себя на мысли, что желание выпить хоть и не пропало, но стало не таким острым.

— Надо перетерпеть! — снова сказал себе Костя. — Я ведь всё равно выпью, но не сейчас, а позже, когда машина будет блестеть.

Никогда ещё «десятка» не знала такого внимание к своей замызганной персоне. До глубокой ночи Костя буквально вылизывал каждый изгиб её кузова, каждую нишу, не забывая при этом менять в ведёрке воду. Пот обильно струился между лопаток, и рубашка противно липла к спине, сердце часто и беспокойно ухало в груди, и стук его отдавался набатом в ушах. Костя понимал, что организм отвык от физических нагрузок и настойчиво требовал очередную порцию алкогольной отравы.

— Надо только немного потерпеть. — шептал Крутояров, утирая тыльной стороной ладони со лба пот. — Потом выпью! Как только заблестит!

Однако после того, как кузов машины просох, машина всё равно осталась какой-то блёклой. Костя плюнул себе под ноги и закурил.

— Если я не найду в гараже технического шампуня, мне грозит трезвое утро, — решил Крутояров и вернулся в гараж.

Автомобильный шампунь он нашёл не сразу. Видимо, хозяин никогда им не пользовался, и забытая пластиковая бутылка пылилась в дальнем углу гаража.

Была уже поздняя ночь, когда стоявшая под фонарём «десятка», празднично поблёскивая лаком, ласкала взор автолюбителя Крутоярова. Костя загнал машину в гараж, закрыл ворота и прилёг на диван.

— Сейчас выпью, только отдохну малость, — засыпая, бормотал Костя. — Она ведь заблестела… имею полное право»!

Сон алкоголика крепок, но краток. Проснулся Костя сразу, как только скрипнули петли гаражной калитки. Провёл Костя ладошкой по лицу, расчесал волосы пятернёй, и вроде как не спал вовсе.

— Я вижу, ты время зря не терял, — пожимая руку Косте, довольным тоном произнёс владелец гаража и кивнул в сторону блестящей «десятки».

— Угу, не терял, — пробормотал помощник и зашарил по карманам в поиске сигарет.

— Завтракал?

— Сейчас перекурю и, будем считать, что до обеда я сыт.

— Нет, так дело не пойдёт, — закрутил головой Николай Николаевич. — Держи пакет. В нём термос с кофе и свежие бутерброды.

— Спасибо, — оторопел Костя. Последний раз так о нём заботилась жена в начале их медового месяца. К концу месяца забота молодой супруги ослабла, так как Костя некстати запил, чем лишил дражайшую супругу последних иллюзий на счастливый брак.

— Потом поблагодаришь, а сейчас заправляйся.

Кофе оказался крепким и ароматным, а бутерброды с колбасой и сыром на удивление вкусными. Расправившись с завтраком, Крутояров тихонько икнул и с довольным видом потёр ладони. — Ну что хозяин, поработаем?

— Не зови меня хозяином. — поправил его Николай Николаевич. — Какой я тебе хозяин? Я не барин и ты мне не крепостной, мы с тобой коллеги! Запомнил? Если запомнил, то держи свою зарплату, — и протянул Косте пятитысячную купюру. — Ты своё слово держишь — я тоже. Так что если и дальше у нас с тобой так пойдёт, то я думаю, что мы сработаемся. Ты ведь сейчас на вольных хлебах?

— На вольных, — кивнул Костя. — Да не очень сытных.

— Это не беда. У меня дом за городом — в Парголово, если хочешь, будешь там и за сторожа, и за дворецкого, и за помощника по технической части. Жить будешь в гостевом домике. Соглашайся!

— Харчи хозяйские? — сглотнул слюну Крутояров.

— В доме постоянно проживает Серафима Ивановна — кухарка и домработница в одном лице. Готовит она превосходно, так что смерть от истощения тебе не грозит.

— А платить будете и за сторожа, и за дворецкого, и за помощника по технической части? — осмелел Костя.

— Ну, ты и жук! — рассмеялся Николай Николаевич. — Я заметил, что до денег ты не жаден, но и альтруизма в тебе, ни на грош! Считай, что уговорил.

— А можно личный вопрос?

— Даже так? Ну, спрашивай.

— А Вы кто? На бизнесмена не похожи, и на банкира тоже, но деньги у Вас водятся, и персональная тачка крутая.

— Вопрос закономерный, должен же ты знать, кто тебя на работу берёт. Хочешь — верь, хочешь — нет, но я учёный. Занимаюсь разработкой новых видов двигателей. Для меня лучший отдых — с железками повозиться, поэтому и гараж держу, хотя особой надобности в нём нет. Просто мне лучше думается, когда я на верстаке что-либо мастерю.

— Вы, наверное, вечный двигатель изобретаете? — зачем-то брякнул Крутояров.

— Если ты не забыл школьный курс физики, то должен знать, что вечный двигатель изобрести невозможно: всегда был и есть побочный расход энергии — трение, сопротивление металла, тепловые потери, и ещё много чего. — деловито пояснил Николай Николаевич. — Но в чём-то ты прав: то, чем я занимаюсь, можно сравнить с изобретением если не вечного, то очень экономного и долговечного двигателя. Если разобраться, то всё, чего добилось человечество в этой области — это минимум миниморум!

— Чего? — не понял Крутояров.

— Я говорю, что знаем мы о природе энергии самую малость, и всё, на что способны — это получение энергии путём разрушения вещества, и не важно, что это за вещество — уран, плутоний или обыкновенный бензин. Образно говоря, чтобы приготовить яичницу, мы поджигаем дом!

Костя глядел на Николая Николаевича во все глаза, и в его проспиртованном мозгу в болезненных потугах рождалась трезвая мысль.

— То есть, Вы хотите сказать, что можно создать такой двигатель, который будет работать не на бензине?

— И даже не на солярке, — улыбнулся Николай Николаевич.

— А что же тогда будет впрыскиваться в камеру сгорания?

— А ничего не будет впрыскиваться, да и самой камеры сгорания не будет. Энергия будет получаться совершенно иным способом. Исходя из этого принципа, я и пытаюсь изобрести новый двигатель. Возможно, что даже само понятие двигатель отомрёт, и его будут называть как-то иначе, допустим — синтезатор.

— Почему синтезатор? — не отставал любопытный помощник.

— Потому что энергия в нём будет получаться не методом расщепления ядер, как в ядерном реакторе, и не методом окисления, как в двигателе внутреннего сгорания, горение — это ведь процесс окисления, а методом синтезирования на молекулярном уровне какого-либо распространённого и дешёвого сырья — допустим, этилового спирта, или даже воды.

При упоминании о спирте Крутояров напрягся и даже зажмурился, представив на мгновенье, как вдоль трассы вместо бензозаправок стоят чистенькие спиртозаправки, в которых заправщиками работают бывшие буфетчицы из разорившихся рюмочных.

— А это возможно? — с затаённой надеждой произнёс Крутояров.

— Теоретически — да, практически — пока нет. Я как раз над этим сейчас и работаю.

— Круто! — резюмировал Костя и восхищённо посмотрел на своего работодателя.

— Это не самое удивительное, — продолжил Николай Николаевич. — Если ты помнишь, в 20 веке был такой физик-изобретатель Никола Тесла. Так вот он в мае 1931 года на глазах у изумлённой публики снял с автомобиля бензиновый мотор и вместо него установил неизвестный прибор, помещённый в небольшой ящик, из которого торчали две антенны. И этот автомобиль неделю ездил без какой-либо заправки. На вопрос журналистов: «Откуда берётся энергия для автомобиля»? Тесла коротко ответил: «Из окружающего нас эфира»! Вероятно, он имел в виду электромагнитное поле Земли.

— А что же было дальше?

— Дальше ничего не было. Тесла, обидевшись на журналистов, публично обвинивших его в мошенничестве, разобрал таинственный прибор, а принцип его действия унёс с собой в могилу.

На этом Николай Николаевич краткую лекцию посчитал оконченной, и велел Косте готовиться к переезду.

— А чего перевозить-то будем? — не понял Костя. — Мои вещи все при мне.

— Серафима Ивановна просила привезти несколько банок консервированных овощей. Так что полезай в яму и найди там пару банок помидор, баночку огурчиков, баночку грибков и вишнёвый компот. Всё это хозяйство мы сейчас погрузим в багажник «десятки» и отвезём ко мне в загородный дом. Ты машину водишь?

— Ещё спрашиваете! Да я почётный военный водитель ленинградских дорог и просёлков! Знали бы Вы, сколько я времени в армии за баранкой провёл!

— Вот и чудно. Заодно отвезёшь меня на работу.

— А как же ваша персональная тачка?

— Мой персональный автомобиль во главе с персональным водителем сегодня проходит техосмотр. Ещё вопросы будут? Если нет, то полезай в яму, а то я тороплюсь.

Костя взял лежавший на верстаке мощный японский фонарь и полез в яму.

— Ого! — даже присвистнул от удивления Костя, обнаружив в яме большую нишу, оборудованную полками и доверху заставленную разнокалиберными банками с консервацией. В это время противно скрипнула гаражная калитка, и в гараж кто-то вошёл.

«Надо завтра будет петли смазать», — машинально отметил про себя Костя, и замер, вслушиваясь в голос незнакомца.

— Простите, но мне нужен профессор Серебряков, — прозвучал приятный мужской баритон.

— Зачем он Вам? — холодно спросил Николай Николаевич. Возникла пауза, во время которой у Крутоярова мигнул и погас фонарь, и чтобы в темноте не натворить бед, Костя замер на месте.

— Я так понимаю, что профессор Серебряков — это Вы? — снова прозвучал молодой голос.

— Возможно, — всё так же холодно ответил Николай Николаевич.

«С ума сойти можно! — восхитился про себя Крутояров. — Мой босс ко всему ещё и профессор!»

— Молодой человек! — официальным тоном обратился Серебряков к незнакомцу. — Я не пишу студентам дипломные работы, даже за деньги, поэтому вряд ли могу быть Вам полезен.

— И тем не менее, можете. — ответил юноша сиплым голосом, и Костя услышал, как он сделал несколько шагов.

Крутояров был участником не одного десятка боестолкновений в местах постоянной дислокации пивных ларьков, поэтому прелюдию к мордобою определял не по смыслу произнесённых слов, а по тому, с какой интонацией эти слова были произнесены. Последняя фраза незнакомца ему не понравилась, точнее, не понравился тембр его голоса — в нём чувствовалась скрытая угроза.

Поэтому Костя осторожно, чтобы ничего не разбить в темноте, сделал пару шагов и выглянул из своего нечаянного убежища.

То, что он увидел, ему не понравилось ещё больше. Молодой человек в длинном чёрном плаще деловито взял с верстака молоток и неожиданно с силой нанёс два удара своему собеседнику по голове.

Николай Николаевич даже не успел вскрикнуть, и как подкошенный свалился на вымощенный керамической плиткой пол гаража. Крутояров хотел было окликнуть незнакомца, но от увиденного слова застряли в горле. А убийца, не замечая присутствие свидетеля, брезгливо отбросил молоток в сторону, стал шарить по карманам жертвы. Костя видел, как он забрал из внутреннего кармана костюма бумажник, а из бокового кармана связку ключей. Обычно чувство самосохранения у Кости, оглушённое лошадиными дозами алкоголя сладко спало где-то в глубинах его сознания, поэтому он смело бросался в драку, невзирая на численность и физическую форму противника. Однако сегодня был не тот случай.

— Если ты сейчас не спрячешь свою давно не стриженую башку, то через мгновенье её оторвут без всякого сожаления. — сказал Крутоярову его внутренний голос, и впервые за много лет Костя его послушал и нырнул обратно в яму. Ему стало по-настоящему страшно.

— Чего это я, словно салага, сдрейфил? — попытался он взбодрить себя, но тут послышался звон разбитого стекла, и Костя не удержался и выглянул из ямы. Убийца стоял над трупом, и в его руке было горлышко от бутылки. В гараже резко запахло водкой. Теперь тело Николай Николаевича лежало в луже алкоголя, и вытекавшая кровь из раны медленно смешивалась с водочными потёками.

Крутояров снова нырнул в яму и замер. То, что на его произошло на его глазах, не было простой разборкой. Это был типичный «заказ» [13]. Кто и за что заказал профессора Серебрякова, Костя не знал и знать не хотел. Самым большим и сокровенным его желанием было выбраться из гаража живым. В этот момент стоящая над его головой «десятка» чихнула вонючим дымом и завелась. Яма мгновенно наполнилась выхлопными газами, и Крутояров, насколько мог, задержал дыхание. Ещё через пару мгновений машина тронулась с места и выехала из гаража. И наступила тишина. Мёртвая тишина.

Глава 8

г. Санкт-Петербург. Лето 18** года.

Из дневниковых записей г-на Саратозина

Возвращение в мир живых было болезненным. Сначала пришла боль, потом — стыд. Вы не поверите, господа, но мне было стыдно за то, что я остался жив. Не могу утверждать, но, видимо, нечто похожее испытывает каждый самоубийца, которому не суждено покинуть этот мир по своей прихоти. Да, да, именно прихоти, греховной прихоти слабых духом людишек. Глаза мои были закрыты, но я понимал, что лежу на полу в гостиной и судорожно пытаюсь вдохнуть воздух. Каждый мой вдох отдавался в горле нестерпимой болью. Воздух вдруг стал сухим и колючим, и не приносил мне облегчения, а только усиливал страдания. В груди моей что-то клокотало, а в голове чередовались вспышки боли. Наконец сознание моё немного прояснилось, и я, приоткрыв глаза, в какой-то белёсой мути увидел над собой лицо моего батюшки. Боль ежесекундно отзывалась в моей голове огненными вспышками, и прошло ещё несколько мгновений, которые позволили мне осознать всю унизительную сущность моего положения. Мне было больно оттого, что батюшка со всего маха хлестал меня ладонью по щекам.

— Не смей! Не смей умирать, паршивец ты этакий! — кричал он, и слёзы катились по его старческим щекам. Ещё несколько минут назад я страстно желал увидеть эти слёзы, его растерянность и его страх — страх потерять близкого человека. Теперь мне было всё равно. Как некогда писал Пушкин: «Я пережил свои желания»! Не знаю, кого имел в виду поэт, начертав эти строки на листе бумаги, но в тот момент, лёжа на полу гостиной, я понял, что эти строки были обо мне.

Возвращение из мира мёртвых не проходит бесследно, лично я вернулся из небытия опустошённым и растерянным. Я больше не чувствовал в себе никаких желаний и потребностей. Мне показалось странным, что несколько минут назад я страстно хотел разрушить брак отца с Варенькой. Теперь моя выходка казалась мне смешной и глупой. Единственным желанием, которое я испытывал в тот момент, было уклониться от очередной родительской оплеухи. Я замотал головой и захрипел.

— Слава богу! — услышал я над собой слезливый женский голос. — Кажись, живой!

После этих слов батюшка перестал хлестать меня по физиономии, закрыл лицо руками и заплакал навзрыд. Плечи его тряслись, а седые пряди упали на лицо. Он был жалок, но мне почему-то не было его жаль. Мне не было жаль ни батюшку, ни его молодую невесту, обречённую прожить самые упоительные годы своей юности со своенравным стариком, мне не было жаль даже самого себя. Мне было больно и стыдно.

По приказу батюшки меня перенесли в комнату и положили на кровать. Я слышал, как послали за доктором, как наша кухарка Фёкла в который раз пересказывала дворне, как она, услышав грохот упавшего стула в гостиной, не поленилась и засунула в залу свой любопытный нос.

Увидев меня, болтающегося в петле, она с визгом вылетела назад в кухню, где на моё счастье в это время обедал конюх Иван Михайлов — человек необычайной силы, способный одним ударом кулака свалить быка с ног. Иван в два прыжка преодолел расстояние между кухней и гостиной, и, несмотря на богатырскую фигуру, легко вскочил на стол. Левой рукой он обнял и приподнял моё бездыханное тело, а правой вырвал из потолка чугунный крюк.

К этому времени паника охватила всех слуг, поэтому ор стоял вселенский. Батюшка, как был, в халате и турецких с загнутыми носами туфлях, так и прибежал в залу. Прежде появиться перед дворней в таком виде мой родитель себе никогда не позволял.

К обеду приехал Арон Израилевич — наш земский доктор, который осмотрел меня и дал выпить успокоительных капель. После чего принял приглашение батюшки отобедать у нас. Дверь в мою комнату была открыта, и до меня долетали обрывки разговора и позвякивание столовых приборов.

— Это просто напасть какая-то, — жаловался доктор батюшке. — За последний месяц в нашем уезде это третий случай. Давеча у ваших соседей Осмоловских пятнадцатилетняя девица из-за несчастной любви наглоталась мышьяку. И было бы из-за кого! Вы не поверите, но предметом её неразделённой страсти явился её дальний родственник — пьяница и повеса, гостивший у Осмоловских прошлым летом.

— Жива? — глухо спросил мой родитель, и я услышал, как в его руках предательски звякнул водочный графинчик.

— А что ей сделается! — меланхолично ответил доктор. — Организм молодой, сильный, да и мышьяк — не пирожные с крем-брюле, горький мышьяк-то. Вот её голубушку тут же и стошнило, аккурат в цветочный горшок. Герань, конечно, после этого засохла, а наша попрыгунья ничего — жива-здорова. Это у вас баранина? Я страсть как уважаю молодого барашка, привык, знаете ли, пока практиковал на Кавказе.

Дальше последовала пауза, в течение которой Арон Израилевич воздал должное жаренным на углях рёбрышкам молодого барашка. Потом зашелестела накрахмаленная салфетка, и под бодрый аккомпанемент столовых приборов доктор продолжил повествование.

— А третьего дня отставной поручик Габрилович — тоже ваш сосед, стреляться надумал.

— Габрилович? — удивился батюшка. — Ну, а этого, какая нелёгкая на грех подвинула?

— Накануне Габриловича лишили членства в клубе, — охотно пояснил Арон Израилевич. — Якобы за нечестную игру. И вот значит, он, придя домой, в сердцах нацарапал предсмертную записку — полнейший, я Вам скажу, бред! Дескать, мне честь важнее жизни, и спьяну сунул пистолет себе под левую мышку.

— И что же он? — встревожился батюшка.

— А ничего! — так же меланхолично ответил захмелевший эскулап. — Стреляться надо в левую грудину, на два пальца ниже соска, а не в мягкие мышечные ткани. Простите! Теперь спит только на правом боку.

— Арон Израилевич! Голубчик Вы мой! Я Вас умоляю! Всеми святыми заклинаю, не говорите никому про Евгения! — запричитал отец и я услышал характерный шелест купюр. — Это ведь позор на всю губернию.

— О чём Вы говорите! — бодро откликнулся доктор, пряча ассигнации в карман поношенного сюртука. — Я же врач! И мой профессиональный долг хранить врачебную тайну.

Это было сказано таким бодрым и таким фальшивым тоном, что я понял: на ближайшем обеде у Осмоловских или у того же Габриловича моя тайна станет достоянием гласности и предметом насмешек местных дам. Мне стало горько и обидно, так обидно, что я, уткнувшись в пуховую подушку, тихонько заплакал. И чем больше я плакал, тем почему-то легче становилось моей измученной душе. Так в слезах я и заснул. Во сне ко мне пришла моя матушка, которой я никогда не знал. Она была такой же красивой, как на портрете, и такой же молчаливой. Встав у изголовья, она молча гладила меня по волосам, вот только ладонь её была почему-то холодной.

* * *

10 часа 05 мин. 6 сентября 20** года.

г. Москва, Элитный жилой комплекс

«Алые паруса», ул. Роз, корпус— 3А, кв.69

Всякий раз, просыпаясь в постели с чужой женой, Кантемир неизменно задавал себе один и тот же вопрос: «Почему я не испытываю угрызений совести»? И всякий раз не находил ответа. Это сентябрьское утро не было исключением. Как только он пошевелился и открыл глаза, из-под одеяла выглянула плутоватая мордочка очередной прелестницы.

Юная жена директора московского банка с красноречивым названием «Гольд» Эльвира Сатти по жизни шагала легко и бездумно, часто пускаясь в рискованные любовные авантюры, чем повергала своих Рублёвских подружек в очередной шок. «Шок и трепет» — были девизом юной и легкомысленной особы, поймавшей в амурные сети уставшего от жизни и удовольствий стареющего банкира. Трепет Эльвира испытывала каждый раз, когда наклёвывалась очередная любовная интрижка, шок был закономерным финалом любовной связи, информация о которой, как правило, становилась достоянием гласности. Муж Эльвиры, Рудольф Сатти, был известным финансистом, пользующийся доверием Кремля, что позволило ему выбиться в «золотую сотню» богатейших людей России. К своей молоденькой жене, которая была у него по счёту четвёртой и самой молодой в череде законных спутниц жизни, Рудольф относился как к красивой и дорогой игрушке. Видимо, поэтому старый ловелас видел в ней не хранительницу семейного очага, а объект для удовлетворения своих сексуальных фантазий, и на шалости молодой жены смотрел сквозь пальцы.

Уроки изысканного и утончённого разврата, преподанные Эльвире мужем, не прошли даром. В этом Кантемир убедился прошлой ночью, как только черноглазая бестия с аккуратной маленькой грудью и большим чувственным ртом переступила порог его холостяцкой квартиры. Результатом затеянных ею сексуальных игрищ явился художественный беспорядок в виде разбросанных по всей спальне предметов женского туалета и залитых французским шампанским шёлковых простыней.

— Кофе? — коротко осведомился Кантемир, глядя на слегка помятое после бурной ночи девичье личико.

— Угу, — промурлыкала гостья и сладко потянулась. Сейчас она была похожа на избалованного котёнка, которого гладят по шелковистой шёрстке, а он от удовольствия выгибает спину. — Где твоя рубашка? — промурлыкал Котёнок. — Я хочу выйти к завтраку одетой.

— Для этих целей у меня имеется халат. Можешь взять в шкафу.

— Не хочу халат! — фыркнул Котёнок и выпустил коготки. — Наверняка его до меня одевали какие-нибудь развратницы.

— Может, и одевали. — легко согласился хозяин квартиры. — Но всё равно он чище, чем рубашка.

Эльвира вздохнула, перестала капризничать, и снова превратилась в ласковую кошечку.

— Ладно, пусть будет халат, — согласилась она, и, выскочив из-под одеяла, предстала перед любовником в соблазнительной наготе. — Даже и не думай! — капризно надула она губки, поймав страстный мужской взгляд. — Всё! Праздник окончен, хмурым утром дворники снимают флаги!

— И часто ты по утрам бываешь не в духе? — поинтересовался Кантемир.

— Каждое утро, — призналась девушка. — Особенно если при этом даёт себя знать похмельный синдром.

— Да мы с тобой вчера ничего крепче шампанского и не употребляли.

— С тобой — да! А до тебя я в клубе текилы налакалась, даже не помню, сколько.

— Опять со своим благоверным поссорилась?

— Вроде того. Представляешь, у него даже в клубе нашлись неотложные дела. Ну, я напилась и устроила скандал.

— А он?

— Он дал мне по физиономии, потом засунул в машину и бросил на колени кредитную карточку. Дескать, развлекайся, но мне не мешай.

— И ты поехала ко мне!

— И я приехала к тебе! И не жалею.

— Слушай, Элька! А не надоело тебе по чужим постелям кочевать?

— Закономерный вопрос, только вчера, когда ты с меня трусики снимал, он у тебя почему-то не возникал. — отрезала блудница и с удовольствием припала к чашке с крепко заваренным кофе.

Каледин вздохнул и промолчал: как говориться, крыть было нечем. Вчера, впрочем, как и раньше, в споре физиологии и разума победила физиология. Сатти не в первый раз скрашивала его одиночество, и каждый раз после её отъезда он давал себе зарок больше с ней не связываться, так как взбалмошная и непредсказуемая натура Эльвиры, кроме сексуальных удовольствий обещала ещё и большие неприятности.

— Тебе сегодня на службу не надо? — с затаённой надеждой спросила Сатти, планируя при этом очередную авантюру.

— Ни сегодня и даже не завтра. — прихлёбывая кофе ответил Кантемир.

Как «офицер для выполнения особо деликатных поручений», он жил по особому графику.

— А поехали ко мне! — предложила Эльвира, в которой с утра дух авантюризма брал верх над целесообразностью поступков.

— Зачем? То, чем мы там будем заниматься, можно сделать и здесь, только без риска быть застигнутым ревнивым мужем.

— Ты же знаешь — он не ревнив, и ему, по-моему, всё равно с кем спит его жена.

— Даже если это и так, то всё равно не стоит дразнить гусей.

— Ой-ой, что я слышу? И это мне говорит легенда федерального сыска, почти что фольклорный герой, тайный агент, победивший профессора Мориарти! Посмотрите на него — наш крутой перец убоялся толстопузого рогоносца!

Когда Сатти хотела, она могла быть несносной, и неизвестно чем бы препирательство закончилось, если бы сотовый телефон Каледина не проиграл первые аккорды любимой песни Премьера — «С чего начинается Родина».

— Это по работе. — сухо произнёс Кантемир и вышел в другую комнату.

Когда он через пару минут вернулся на кухню, Сатти грызла ногти и напоминала рассерженную кошку.

— Интересно, а какая мелодия играет, когда я тебе звоню? «Виновата ли я»? — поджав под себя ноги, едко поинтересовалась «колючка».

— «Напилася я пьяной, не дойти мне до дома»! — в том же тоне парировал Кантемир. — Собирайся, мы уезжаем.

— Куда?

— Ты в клуб или домой, а я на службу.

— Да хоть в планетарий! — недовольно пробурчала Сатти. — Вы, господин поручик, мне всю молодость загубили!

— Если Вы, девушка, решили обращаться ко мне по званию, то называйте меня подполковником.

Каледин не шутил. В свои тридцать лет он уже был в одном звании с Премьером. Родина умеет ценить своих сыновей, когда ей это надо.

* * *

10 часа 15 мин. 17 сентября 20** года.

г. Энск, Уральский механический завод

О том, что завод должна посетить высокая комиссия, руководство ОАО «УМЗ» знало заранее. Комиссия была не первая, но, к сожалению, в текущем месяце не последняя. С того дня, как завод официально включился в международную программу по созданию термоядерного управляемого реактора, комиссии различных рангов так зачастили на завод, что главный бухгалтер была вынуждена поставить перед гендиректором вопрос об увеличении статьи представительских расходов. Нынешняя комиссия была немногочисленной, но в её составе были очень высокие представители Минэнерго и Росатома. Государственные мужи своими глазами хотели увидеть, как идёт работа по созданию сверхпроводников — одного из важнейших элементов будущего термоядерного реактора.

Стайка седовласых и страдающих одышкой чиновников в однообразных тёмных костюмах, поверх которых были накинуты синие сатиновые халаты, не торопясь, двигалась по плавильному корпусу цеха термической обработки металлов. Впереди этой производственной экскурсии, отчаянно жестикулируя и стараясь перекричать шум работающих механизмов, спиной вперёд двигался начальник цеха.

— Существующие мощности цеха позволяют произвести плавку металла для последующего изготовления сверхпроводников с требуемым уровнем примесей! — кричал начальник цеха. — Иными словами, мы можем как повысить чистоту плавки, так и обеспечить требуемое количество определённых компонентов.

Члены комиссии, морща носы, недовольно вертели головами — уж больно было шумно, суматошно и непонятно. Из окон московских кабинетов всё виделось по-другому — в более спокойном и понятном ракурсе. В реальности оказалось более сложным, непонятным, и, судя по всему, более затратным. В те минуты, когда начальник цеха набирал в прокуренные лёгкие очередную порцию воздуха, чтобы громогласно дать очередное пояснение, члены комиссии многозначительно переглядывались между собой, как бы говоря: «И дёрнул нас чёрт связаться с международным проектом! У нас, что своих забот мало? И главное — ещё неизвестно, чем вся эта высокотехнологическая бодяга закончиться»! Однако вслух никто не произнёс ни слова, так как участие России в суперпроекте, который в случае удачи мог обеспечить всё человечество огромными запасами дешёвой энергии, было инициативой самого Премьера. Наверное, с такими же постными лицами триста лет назад по воронежской судоверфи бродили бородатые бояре, которых император Пётр I кнутом и пряником заставлял строить флот российский.

— Покажите, где непосредственно происходит плавка металла. — с видом знатока произнёс председатель комиссии — высокий мужчина с большим животом и брезгливо выпяченной нижней губой.

— А мы как раз на этом участке и находимся! — радостно пояснил начальник цеха. — Вот она, печка! Плавка в ней производится методом….

Каким именно методом производилась выплавка сверхпроводников, членом комиссии узнать было не суждено. Мощный взрыв в одно мгновенье разнёс металлический конический корпус электропечи на мельчайшие фрагменты и смертельный фейерверк из расплавленного металла обильно разбрызгал огненные капли по всему корпусу.

Когда прибывшие на место возгорания пожарные расчёты сноровисто раскатали брезентовые рукава и подключились к пожарным гидрантам, спасать уже было некого.

Глава 9

13 час.25 мин. 21сентябрь 20** года.

г. Москва, Кривоколенный переулок

Заседание Краснопресненского районного суда закончилось через час после начала. Представитель ответчика, адвокат Тихонравов, без увёрток признал факт того, что изменения в статью журналиста Василисы Дорошенко были внесены без её согласия, оговорив при этом, что действия главного редактора газеты «Весть» не выходили за рамки его компетенции.

Решение суда в пользу истца адвокат Тихомиров воспринял равнодушно. Как опытный юрист, он заранее просчитал ситуацию, и понимал, что самое большое, что он может сделать — минимизировать размер иска.

Подавая документы в суд, Василиса не преследовала цель свести счёты с ненавистным ей начальником и содрать с него, точнее, с газеты, солидную сумму за моральный ущерб. Единственным её требованием было опубликование на первой странице газеты опровержения, и она этого добилась.

Вернувшись к себе домой в Кривоколенный переулок Василиса с удивлением отметила, что, не смотря на победу, никакого удовлетворения она не чувствует. В душе было пусто, как в крестьянском амбаре во время недорода. Родители к её увольнению отнеслись довольно спокойно.

— Дело житейское. — сказал отец. — Не сработалась с этим коллективом, найдёшь другой! А может, профиль работы поменяешь.

Мама была более конкретной в пожеланиях.

— Шла бы ты, девонька, замуж. — нараспев произнесла она, окинув взглядом статную фигуру дочери. — Не наше бабское дело — гроши зарабатывать!

— Ой, мама! Оставьте свои сельские проповеди! — махнула рукой Василиса. — Послушать Вас, так женщине в жизни только и остаётся, что пелёнки стирать, да на кухне с горшками бабий век коротать. Десять лет в Москве живёте, а рассуждаете, как торговка на базаре в Каневе. Да и не тороплюсь я замуж.

— Не торопишься, потому как никто не зовёт! — ядовито заметила Янина, которую обидело сравнение с базарной торговкой.

— Если я Вам, мама, не раскрываю секреты своей личной жизни, то это не значит, что меня никто не добивается. — равнодушно бросила на ходу Василиса и скрылась в своей комнате.

Василиса не приукрашивала: не проходило и трёх месяцев, чтобы очередной поклонник, смущаясь и надеясь на взаимность, не предлагал ей посетить ЗАГС. Однако проказник Амур свои обязанности исполнял из рук вон плохо, и девичье сердечко продолжало биться ровно, без каких-либо сбоев.

— Господи! Да что же я такая чёрствая! — укоряла себя Василиса, выслушивая очередное признание в любви. — Хоть бы дрогнуло что-то внутри!

Однако ничего такого не с ней не происходило, и она, одарив напоследок соискателя руки и сердца васильковым взглядом, вежливо, но довольно равнодушно, отказывала.

— Если очень долго ждать принца на белом коне, то в лучшем случае получишь только коня, да и то не той масти! — сказала ей как-то университетская подруга Катька Буланова, перед тем как выйти замуж за араба и уехать на ПМЖ [14] в Арабские Эмираты.

— Да не нужен мне никто! — говорила Василиса сама себе. — Пока не нужен, а там видно будет.

Оставшись наедине со своими мыслями, девушка кусала губы и боялась признаться самой себе в том, что ей давно нравятся мужчины постарше. При этом память услужливо подсовывала воспоминание о последней пресс-конференции. Образ Премьера как раз укладывался в отведённые ею возрастные рамки.

— Это просто блажь! — говорила она себе, пытаясь отогнать опасные воспоминания. — Да, он мне нравится, но не более того. Просто у него такая харизма. Он, как политик, просто обязан нравиться избирателям, а я как раз и есть полноправный среднестатистический избиратель. — убеждала себя избиратель Дорошенко, которая, если положить руку на сердце, никогда своим законным правом избирателя не пользовалась. Ещё на заре журналисткой карьеры Рома Рябоконь убедил её, что результаты выборов заранее предрешены, и глупо ходить на выборы, играя бессловесную роль статиста.

Василиса включила телевизор и прилегла на тахту. Шла подборка новостей: диктор с серьёзным лицом строгим официальным тоном сообщил, что по факту аварии на Энском механическом заводе в отношении директора завода Валерия Бритвина возбуждено уголовное дело. Тут же крупным планом показали встречу Премьера с министром энергетики. О чём говорил Премьер с министром, не сообщалось, но у министра был бледный вид.

Василиса внимательно вгляделась в лицо человека, который последние две недели безраздельно занимал её мысли. Волевое лицо Премьера было напряжено: глаза сузились, губы были плотно сжаты, отчего рот казался тонкогубым, а выражение лица — злым. Да и сам Премьер в этот момент неуловимо напоминал хищника застывшего перед решающим прыжком.

В следующее мгновенье картинка поменялась и на экране, на фоне разрушенного заводского корпуса появилась девушка-корреспондент с микрофоном в руке, которая с трагическими нотками в голосе сообщила, что в результате аварии на Энском механическом заводе, международный проект «ТУС» — термоядерный управляемый синтез, находится под угрозой срыва.

— Стерва! — подумала Василиса, глядя на теледиву, которая в отведённые ей полторы минуты скороговоркой пыталась передать весь трагизм сложившейся в Энске ситуации, и при этом повернуться к камере более выгодным ракурсом.

— И я такая же! — с горечью отметила про себя Василиса и выключила телевизор. — Наверное, в каждой женщине имеется этакий ген стервозности, который заложен в её генотип с рождения, — продолжала она мысленно развивать тему. — И чем выше конкуренция между женскими особями, тем сильнее этот ген даёт о себе знать. И, что самое удивительное, но мужикам такие женщины нравятся! Наверное, в этом есть какая-то закономерность: если ты наплевала на мнение окружающих тебя людей, растолкала локтями подруг и увела из-под носа чужого жениха — значит, ты более сильная, более приспособленная для жизни и потому имеешь право на продолжение рода. Господи, какая чушь! — оборвала она сама себя. — Мы же не в волчьей стае живём! Или всё-таки в стае, только покрытой лёгким налётом цивилизованности? И так же, как и в волчьей стае, всегда будет побеждать тот, у кого клыки больше, а когти острее? А если я не хочу рвать глотку ближнему своему и вообще не хочу жить по волчьим законам?

— Тогда тебя сожрут первой! — услужливо подсказал внутренний голос. — Жизнь преподала тебе жестокий урок — тебя уволили, а ты что-то лепечешь о цивилизованности общества. Тебе вцепились в глотку на виду у всего коллектива, и никто из вашей журналисткой братии не встал на твою защиту. Такова жизнь! Таковы законы стаи!

— Это не жизнь, это подлость!

— Можешь поставить между этими понятиями знак равенства.

— Неправда!

— Правда!

В этот момент голосом Кристины Агилеры дал о себе знать сотовый телефон. Василиса шмыгнула носом и взглянула на дисплей: номер вызывавшего абонента был ей незнаком. — А-а, всё равно хуже не будет! — решила девушка и решительно поднесла телефон к розовому ушку.

— Алё! Я Вас внимательно слушаю.

— Добрый день. — уверенно произнёс телефон хорошо поставленным мужским голосом. — Могу я поговорить с госпожой Дорошенко?

— Если Вам нужна Василиса Дорошенко, то я Вас слушаю.

— Василиса Григорьевна? — обрадовался невидимый собеседник. — Вас беспокоят из Аппарата…

— Какого ещё Аппарата? — недовольным тоном перебила Василиса собеседника.

— Из Администрации Правительства Российской Федерации, — терпеливо пояснил мужской голос. — Мы хотели бы с Вами встретиться.

— Когда? — от неожиданности сиплым голосом уточнила Василиса и сглотнула некстати появившийся в горле ком.

— Если Вы не возражаете, то прямо сейчас.

— Не возражаю, — пролепетала девушка и тихонько ущипнула себя за бедро.

— И не забудьте паспорт, — напомнил незнакомец. — На ваше имя будет заказан пропуск. Вы знаете, куда подъехать?

— Знаю, — уже уверенней ответила Василиса, потирая ладошкой бедро.

— Тогда до встречи! — произнёс мужской голос и телефон замолчал.

— Кто звонил? — приоткрыв дверь в комнату, поинтересовалась мать, которая по привычке пыталась контролировать личную жизнь взрослой дочери.

— Помощник премьер-министра! — с вызовом произнесла дочь и вновь шмыгнула носом.

— И що ему треба? [15] — с подозрением в голосе поинтересовалась Янина, по своей необразованности не оценив важность исторического момента.

— Замуж зовут! — съязвила Василиса. — Как думаешь, соглашаться, аль нет?

Нет, ген стервозности в женской натуре неистребим!

* * *

г. Санкт-Петербург. Лето 18** года.

Из дневниковых записей г-на Саратозина

После моей глупейшей выходки с самоповешеньем все ко мне в имении, включая батюшку, относились как к больному: осторожно и с повышенным вниманием. Мне всё было дозволено, меня никто и в чём не ограничивал, и даже батюшка по настоянию доктора не стал проводить со мной воспитательные беседы. Все делали вид, что ничего не произошло, но при этом усиленно за мной шпионили. Видимо, мой родитель, опасаясь, что я попытаюсь снова наложить на себя руки, приказал дворне следить за каждым моим шагом. Эта игра в «кошки-мышки» вызывала у меня лишь горькую усмешку. Я больше не собирался лишать себя жизни, я собирался жить! Как жить и что мне предстоит делать дальше, я не знал. Одно я знал точно: жить, как живёт мой батюшка, я не намерен.

Через три дня после нашумевших событий тихим весенним вечером я пришёл к батюшке в кабинет. Родитель мой, одетый в любимый халат, курил трубку и бойко щёлкал костяшками на счётах.

— А-а, это ты, душа моя! — приветливо откликнулся родитель, как только увидел меня на пороге кабинета. — Присядь, Евгений, я только закончу дела и буду весь в твоей власти.

Я робко присел на краешек мягкого стула. Никогда ранее отец не был ко мне так приветлив. Раньше вся его любовь ко мне выражалась скупо и однообразно: при встрече он ерошил мне ладонью волосы и интересовался, не испытываю ли я в чём-либо нужды.

— Нет, батюшка! Всё хорошо. — отвечал я. Отец удовлетворённо кивал, и тут же забывал о моём существовании.

— Батюшка, отпустите меня в Петербург. — проникновенно произнёс я, как только родитель отложил в сторону бумаги.

— Бог свидетель! — вздохнул отец. — В этом вопросе я тебе никогда не перечил. Езжай, учись! Со своей стороны я выполню всё, что обещал — ты ни в чём нуждаться не будешь. Однако, я вижу, тебя моё решение почему-то не радует.

— Не гневайтесь батюшка, но только по коммерческой части я учиться не намерен.

— Хм! Сказать по чести, я удивлён. Потрудись, Евгений, посвятить меня в свои честолюбивые планы.

— Простите великодушно, батюшка, но только хорошего коммерсанта из меня не получится: не лежит у меня душа к торговому делу, а супротив воли разве можно коммерцией заниматься! От такой торговли не барыши, а сплошные убытки!

— И чему же ты намерен учиться в Петербурге? — поинтересовался родитель, набивая чубук новой порцией ароматного турецкого табака.

— Если Вы позволите, я хотел бы посвятить себя медицине.

— Ну что же, весьма благородно. — после короткого раздумья произнёс отец. — Учись, я не возражаю! Если господу будет угодно, то, может, и выйдет из тебя хороший лекарь. С этими словами он подошёл ко мне и поцеловал в лоб. — Благословляю тебя, Евгений! — слезливо произнёс он и трижды перекрестил меня. Я ещё раз поблагодарил отца за его щедрость и великодушие, после чего покинул пропахший табаком кабинет.

Я в полной мере добился того, чего хотел, но почему-то радости при этом не испытывал. Предо мной открывались такие заманчивые перспективы, от которых у любого провинциала закружилась бы голова. Я же предстоящие перемены воспринял довольно спокойно. Впереди был Петербург — таинственный и желанный! Ещё не зная и не догадываясь обо всех жизненных перипетиях, которые мне готовил большой город, я был твёрдо уверен, что еду в Петербург не случайно. Отныне чья-то сильная и властная рука вела меня по жизни, и я слепо подчинялся таинственному диктату. Порой мне казалось, что я слышу за спиной шум невидимых крыльев. До поры я даже не догадывался, кто взял меня под защиту. Лишь после встречи с Посланником я понял, что осеняли меня крылья, у которых оперенье было чёрным.

Глава 10

06 часов 00 мин. 22 сентября 20** года.

г. Москва, Элитный жилой комплекс

«Алые паруса», ул. Роз, корпус— 3А, кв.69

Для подполковника ФСБ Каледина каждый вызов на Лубянку означал начало нового расследования. В отличие от своих коллег, Кантемир не являлся на службу каждый день к 8 часам, и в закреплённом за ним кабинете работал редко. После того, как лично Президент взял его под свою опеку, режим работы и уровень отчётности у подполковника изменились кардинально. Он не работал по мелочам, хотя, если быть честным, то в Центральном аппарате ФСБ мелочами никто не занимается. Ткни пальцем в любой кабинет, и окажется, что за его полированной безликой дверью ведётся расследование дел государственной важности. Впрочем, завистников у Каледина было мало, можно сказать, вообще не было. Каждый офицер понимал, что чем выше сидит чиновник, перед которым ты отчитываешься, тем сложнее дела и тем сильней головная боль. Каледин всегда работал в одиночку. Это не было его прихотью, это было обязательным условием Президента. И вопреки немецкой поговорке, гласящей, что если знают двое, то знает и свинья, круг лиц, допущенных к очередному разбирательству всегда был крайне узок. Чем занимается подполковник Каледин, знали только директор ФСБ и его первый заместитель. Впрочем, чем занимались коллеги в соседнем кабинете, Кантемир тоже не знал. Такова была специфика работы, поэтому даже праздный интерес любого сотрудника в этом здании воспринимался, как нездоровое любопытство. — Зачем это тебе знать? Ты что — шпион? — как бы говорили косые взгляды коллег, и у любопытного сотрудника сразу пропадало желание влезать в чужие проблемы.

Ранним утром Кантемира разбудили до боли знакомые аккорды популярной песни о Родине. Звонил лично Первый зам. Пожелав доброго утра, заместитель вежливо попросил Каледина быть у него в приёмной ровно в полдень.

— Обязательно буду! — отрапортовал Кантемир, которого так и подмывало спросить заместителя, спит ли он когда-нибудь, или так и живёт в кабинете. Даже встреча было назначено на 12 часов — время, когда все добропорядочные граждане вкушают честно заработанный обед.

— Страна большая, дел много, а жизнь короткая, — пробормотал Кантемир, глядя на часы. Было ровно 6 утра. Спать расхотелось, поэтому он, зевая и потягиваясь, поплёлся в ванную комнату, где долго и с удовольствием плескался под упругими струями горячей воды. После душа, накинув на голое тело синий махровый халат — подарок на 23 февраля, преподнесённый одной из женщин, с которыми у него были отношения, но не было любви, Кантемир отправился на кухню варить себе кофе. По укоренившейся привычке он никогда не завтракал, а только выпивал маленькую чашечку крепкого кофе. Чувство голода его настигало через час после пробуждения, когда он ехал в машине, как правило, по очень важным и неотложным делам, а проснувшийся организм начинал требовать пищевой подпитки. В такие минуты Кантемир с лёгкой ностальгией вспоминал срочную службу, где был заботливый старшина, который каждое утро, поднимая личный состав на зарядку, умел матерно, но доходчиво разъяснить цель ранней побудки и пользу от физических упражнений. После зарядки Кантемир начинал испытывать здоровое чувство голода, и горячий завтрак в обычной солдатской столовой ему казался необычайно вкусным.

* * *

08 часов 45 мин. 22 сентября 20** года.

г. Москва, элитный коттеджный

посёлок «Жуковка»

До назначенного начальством рандеву оставалось чуть меньше шести часов, и Каледин решил использовать это время для поддержания физической формы. Можно было поехать в ведомственный спортзал, но он выбрал фитнес-центр, на посещение которого у него был годовой абонемент.

В тот момент, когда он выехал с платной стоянки, в кармане снова запел сотовый телефон. На этот раз Кантемир уловил тревожную мелодию из фильма «Бригада». Это означало, что на связь вышел высокопоставленный чиновник из чужого ведомства.

— Каледин слушает, — коротко бросил в трубку Кантемир, продолжая лавировать в утреннем потоке машин.

— Здравствуйте Кантемир Константинович, — прозвучал в трубке знакомый, но порядком подзабытый голос. Кантемир напрягся: его редко кто называл по имени и отчеству, уж больно неудобоваримо звучало сочетание. — Это Чубатый, — продолжил незримый собеседник. — Надеюсь, Вы меня не забыли. Мы с Вами встречались на приёме у нашего общего знакомого.

— Здравствуйте, Юрий Сергеевич. Вы, наверное, пошутили, как можно Вас забыть! — наигранно бодрым тоном ответил Кантемир, судорожно пытаясь угадать, зачем он понадобился «серому кардиналу президентской гвардии».

Чубатый был из числа тех чиновников, которые и в огне не горят и в воде не тонут, и при любой власти умудряются не покидать кремлёвских апартаментов. Раньше Чубатый в правительстве занимал пост вице-премьера, но после очередного этапа подковёрных игр Премьер освободил его от государственной службы, и теперь Юрий Сергеевич возглавлял подконтрольный Кремлю холдинг «Росэнерго». Последний раз Каледин встречался с Чубатым на приёме у Президента, которого Юрий Сергеевич в разговоре осторожно назвал общим знакомым. После вручения высоких правительственных наград был банкет, и за празднично накрытым столом Каледин оказался рядом с Чубатым. Тогда он не придал этому значения, посчитав случайностью.

— Случайность — это не просчитанная ситуационная комбинация. — любил повторять его начальник, и, видимо, не зря.

— Определённо встреча не была случайной! — решил про себя Кантемир и припарковал автомобиль к обочине: предстоял неожиданный, и, судя по всему, серьёзный разговор, поэтому не хотел отвлекаться на соблюдение правил дорожного движения. — Чубатый не такой человек, чтобы потратить целый вечер на малознакомого подполковника ФСБ. Значит, уже тогда ко мне присматривался. А зачем? Зачем я ему понадобился? Вероятно, на случай форс-мажорных обстоятельств. Наверное, сегодня как раз такой случай. Интересно, знает ли он о том, что сегодня меня вызвал директор?

— Я знаю, что у Вас сегодня в полдень важная встреча. — словно читая его мысли, произнёс Чубатый. — И, тем не менее, я хотел бы с вами встретиться. Не беспокойтесь, я Вас долго не задержу.

Каледин понимал, что лично ему эта встреча ничего, кроме головной боли, не принесёт, поэтому встречи не хотелось. Однако Чубатый был не из той когорты чиновников, которым можно мимоходом сказать: «Ладно, как-нибудь заскочу на недельке»! И Кантемир, вздохнув, превозмогая себя, вежливо осведомился, где они могли бы сейчас встретиться.

— Давайте пересечёмся на повороте к «Алым парусам». Если не ошибаюсь, Вы там живёте»!

— Судя по всему, Вы, Юрий Сергеевич, редко ошибаетесь. Буду ждать Вас на трассе в ста метрах от поворота на жилкомплекс, так удобней.

— Договорились. — коротко бросил Чубатый и отключил телефон.

— Спасибо за звонок! — ёрничая, произнёс Кантемир в трубку уже молчащего телефона. Потом спрятал в карман телефон, открыл в салоне окно, и, набрав полную грудь свежего воздуха, медленно выдохнул через ноздри. Раньше этот приём помогал ему взять себя в руки и избавиться от излишней нервозности. Каледин понимал, что сейчас он нервничал, и для этого были причины. Настораживала поспешность, с которой Чубатый назначил ему незапланированную встречу, а также факт утечки информации о его вызове к заместителю директора ФСБ. Значит, у Чубатого был в Центральном аппарате свой человек, или же его люди перехватили звонок. И то и другое означало, что его, Каледина, некая группа лиц взяла под «опеку». — Я ещё не получил задание, а меня уже «пасут»! — удивился Кантемир, мысленно установив причинно-следственную связь между вызовом к заместителю и встречей с главой «Росэнерго» Чубатым.

Эскорт из двух чёрных «Мерседесов» с мигалками он увидел издалека. Первым следовал «шестисотый» — любимое авто Чубатого, следом шла машина охраны. Каледин вышел из своего «Volvo» и подошёл к обочине. Эскорт затормозил, но из автомобилей никто не вышел. Тогда он направился к головной машине и открыл заднюю дверь. Заглядывать в салон Кантемир не торопился. Его ещё курсантом приучили к тому, чтобы без нужды не подставлять голову под удар.

— Так и будете стоять, или всё-таки сядете? — прозвучал из салона недовольный голос «серого кардинала».

— Простите. — вежливо произнёс Каледин, и только после этого нырнул в салон. Чубатый внимательно оглядел его и протянул для рукопожатия руку. Кантемир, глядя «теневому» политику в глаза, ответил крепким рукопожатием.

— Судя по рукопожатию, Вы в хорошей физической форме! — удовлетворённо произнёс Чубатый.

— Вы так говорите, словно готовите меня для заброски в тыл врага. — улыбнулся Каледин.

— Мы с вами, подполковник, всегда окружены если не врагами, то недоброжелателями, и не надо строить иллюзий, что здесь, в центре Москвы, мы находимся в безопасности. — жёлчно произнёс глава «Росэнерго». — Надеюсь, Вы это понимаете.

— Понимаю, — примирительно согласился Кантемир, и стал ждать дальнейшего развития темы. Чубатый покосился на гостя, потом перевёл взгляд на водителя, но поднимать экран, отделяющий салон от водителя, не стал, как бы намекая на то, что в машине не стоит вести деловые беседы.

— Я сейчас еду к себе за город, у меня там неплохой корт. Составите партию в теннис?

— С удовольствием! — откликнулся Кантемир и украдкой посмотрел на часы. Было без четверти девять — самое время для утренней разминки, вот только партнёр по теннису выглядел неважно: бледный, с помятым лицом и отёчными мешками под глазами. — Наверное, возвращается из инспекционной поездки. — решил Кантемир. — Судя по всему, ночь провёл в самолёте — взлёт-посадка, не выспался, раздражён, но собирается выйти на корт, — машинально подмечал Каледин. — Не самое лучшее решение, но, видимо, ему очень надо мне что-то сказать. Сказать или намекнуть? Можно, конечно, выйти из машины и прогуляться вдоль обочины, если он опасается прослушки, но Юрий Сергеевич почему-то упорно тянет меня в загородный дом. Возможно, он не привык решать важные вопросы на ходу, а возможно, на своей территории чувствует себя более защищённым, и подсознательно тянет меня туда, где не надо опасаться посторонних ушей, и разговор можно вести в открытую.

— А ничего, если я Вас на корте обставлю? — пошутил Каледин, чтобы как-то прервать затянувшуюся паузу.

— А ничего, если я Вас разделаю «под орех»? — в тон ему спросил Чубатый. — У Вас, подполковник, завышенное самомнение! Думаете, если мне пятьдесят, то я за Вами не угонюсь? Ошибаетесь! Это Вы, молодые, в фитнес-клубах железки тягаете, а я предпочитаю подвижные игры. Так что исход игры ещё не ясен.

За оком автомобиля замелькали сосны, дорога, петляя, углублялась в густой сосновый бор, в глубине которого притаился элитный коттеджный посёлок «Жуковка».

— Кроме занятий на тренажёрах, я ещё увлекаюсь рукопашным боем, причём в полный контакт, — с невинным видом заметил подполковник и покосился на собеседника. Чубатый выдержал паузу, а затем, не меняя позы, резко выбросил вперёд сжатую в костистый кулак правую руку. Кантемир автоматически левой рукой блокировал удар и с трудом удержался, чтобы не нанести ответный.

— Кажется, я в Вас не ошибся! — скупо произнёс Юрий Сергеевич. — Вы мне ещё на том памятном приёме понравились.

— Это что, была проверка? — удивился Кантемир.

— Какая проверка? Бросьте! — поморщился Чубатый. — Так… мальчишеская выходка. Не мог, знаете ли, отказать себе в удовольствии.

В этот момент по капоту машины дробно застучали крупнокалиберные градины, и водитель от неожиданности резко крутанул руль вправо, отчего машина увязла передними колёсами в кювете. Кантемир мгновенно распознал этот зловещий звук — так стучит свинцовыми пальцами Смерть, предупреждая о своём появлении. На секунду он увидел растерянное лицо могущественного чиновника, который, завалившись на спину, беспомощно барахтался на сиденье.

— Лежать! — рявкнул Кантемир и кубарем выкатился через приоткрытую заднюю дверь прямо в засыпанный прошлогодней хвоей кювет. За мгновенье до того, как его тело коснулось земли, рука привычно выдернула из наплечной кобуры табельный пистолет. Сзади послышались частые хлопки пистолетных выстрелов. Это перепуганная охрана палила со всей дури по кустам. Каледин замер и попытался уловить хоть какой-нибудь звук, позволявший ему определить местонахождение стрелка. Однако, кроме истерических криков охраны и её судорожных докладов по рации о нападении, больше ничего не происходило.

«На месте киллера я залёг бы прямо по ходу трассы. — лихорадочно соображал Каледин. — Дорога здесь делает крутой поворот вправо, на повороте густые заросли ельника — в них легко укрыться, да и водитель перед поворотом сбавит скорость. Идеальное место для засады!»

Закончив изучение участка местности, он, подобно ящерице извиваясь всем телом, быстро пополз в сторону ельника. Охрана, заметив его перемещение, перестала бестолково палить из табельного оружия и всем видом показывала готовность драпать, то есть эвакуировать охраняемое лицо из-под обстрела. Через пять минут Каледин вышел из ельника, размахивая над головой куском полиэтиленовой плёнки.

— Не стрелять! — громко отдал команду старший из охранников, и сам подошёл к подполковнику.

— Там лёжка. — кивнул головой в сторону ельника Каледин. — Судя по примятой траве, стрелков было двое. Кроме двух кусков полиэтилена и десятка стреляных гильз, они после себя ничего не оставили. Да, там я нашёл две вмятины, думаю, след от сошника пулемёта.

В это время, как по мановению волшебной палочки, участок трассы стал наполняться милицейскими машинами, из которых торопливо выскакивали официальные лица в полковничьих и даже генеральских погонах. Скоро участок леса, иллюминированный милицейскими мигалками и разноцветьем мундиров, напоминал весёлый пикник. Из всех присутствующих работали только сержант кинолог и овчарка по кличке Лайма. Остальные бестолково слонялись по месту происшествия, невольно затаптывая следы. В ответ на такое наплевательское отношение Лайма скулила, тёрлась возле ног кинолога, но след не брала. Вскоре, окружённый плотным кольцом охраны, Чубатый на милицейском джипе уехал в неизвестном направлении, и Каледин остался один.

Подойдя к поверженному «шестисотому», Кантемир задумчиво ковырнул пальцем пробоину на капоте и тихонько свистнул: на чёрном поле отчётливо виднелись следы двух очередей — каждая по четыре выстрела. Одна строчка пробоин располагалась аккуратно поперёк капота, а вторая — наискосок. Видимо, вторую очередь стрелок выпустил, когда машина клюнула носом в кювет. Расстояние между позицией стрелков и автомобилем Чубатого было не более сорока метров. С этой дистанции умелый пулемётчик мог легко положить всю охрану, которая бестолково высыпалась из джипа сопровождения, подставляя себя под выстрел, после чего преспокойно сделать из «Мерседеса» «шестисотый дуршлаг». — рассуждал про себя Кантемир. — Однако нападавшие ограничились всего лишь двумя очередями, после чего скрылись. Испугались? Вряд ли! Трусливые за такое дело не берутся. Значит, целью нападения было не убийство известного бизнесмена и политика Чубатого, а вынесение ему категорического предупреждения. Интересно, за какие такие дела Чубатый удостоился такого пристального, можно даже сказать, смертельного внимания?

В это время в кармане запел сотовый телефон.

— Я Вас внимательно слушаю! — не по уставу отозвался подполковник на звонок непосредственного начальника.

— Подполковник! Почему в момент нападения Вы находились в автомобиле Чубатого? — без предисловий спросил встревоженный заместитель, с которым Каледин должен был увидеться ровно в полдень.

— Уже сообщили? — задал он встречный вопрос.

— Я повторяю вопрос! — с еле уловимой ноткой раздражения произнёс заместитель.

— Чубатый позвонил и просил меня сегодня обязательно с ним встретиться.

— Зачем?

— Этого он сообщить не успел.

— Почему?

— Стреляли!

Возникла короткая пауза, во время которой заместитель оперативно переваривал полученную информацию, сопоставляя её с другими только ему известными фактами.

— Где сейчас Чубатый? — наконец прервал паузу начальник.

— Этого я не знаю. — вздохнул Кантемир. — Его милицейские орлы куда-то увезли.

— Вы не ранены?

— Ни я, ни Чубатый не пострадали.

— Тогда жду Вас у себя.

— Сейчас или в ранее назначенное время? — уточнил Каледин.

— Я своих решений не меняю. — скупо бросил в трубку зам и отключил телефон.

— Да, хорошо быть генералом! — вполголоса пробормотал Кантемир, пряча телефон в карман. — Лежишь себе в постели, а красавица-жена кричит из кухни: «Милый! Тебе кофе с сахаром или со сливками»? А ты ей в ответ: «Я своих решений не меняю»! И через мгновенье она приносит тебе баночку холодного пива. Да, хорошо быть генералом! Надо будет как-нибудь Президенту намекнуть.

Глава 11

г. Санкт-Петербург. Лето 18** года.

Из дневниковых записей г-на Саратозина

Я уже вовсю готовился к отъезду в Петербург, когда мой таинственный Покровитель приблизил меня к себе на один шаг.

Это случилось за три дня до отъезда. Лето уже вступило в свои права, и солнце пекло немилосердно, выжигая пастбища до состояния каменного плато. Поэтому батюшка мой уехал проверить, как отгуртовывают стада на дальние северные пастбища, где скотине можно было найти пропитание.

Через неделю я получил от него письмо, в котором он просил меня дождаться его и не уезжать в Петербург. Я понимал, что занятия в университете начнутся осенью, и поэтому решил не торопиться и дождаться возвращения папеньки. Однако, как назло, в тот год в нашей губернии случилась эпидемия холеры, и родитель мой оказался отрезанным холерными кордонами от своего имения ещё на месяц.

Я оказался предоставленным самому себе. Почувствовав себя барином, я обустроил свою жизнь в имении, потакая юношеским капризам. Подобно господину Обломову, вставал я поздно, после чего требовал, чтобы мне на завтрак подавали только что собранную с грядки клубнику, свежие сливки и свежеиспечённую сдобу, готовить которую наша кухарка Фёкла была большая мастерица. После того, как батюшка приказал высечь Фёклу за непослушание, остальная дворня перечить мне боялась и исполняла мои прихоти так, как если бы я действительно был их барином.

Дневные часы, когда солнце пыталось превратить губернию в настоящее пекло, я не покидал барских покоев. На время отсутствия папеньки я оккупировал его кабинет, где находилась очень даже приличная библиотека. После завтрака, прямо в ночной рубашке забравшись с босыми ногами на диван, покрытый прохладной мягкой кожей, я запоем до самого обеда читал всё, что попадалось под руку, не делая никакого различия между любовными романами, календарями прошлых лет и «Справочником ветеринара». Раньше такой тяги к чтению я за собой не замечал. После обеда, согласно установившейся в нашем доме традиции, я почивал, но не в душной спальне, а в гамаке, который по моей просьбе в саду между двух старых яблонь повесил мой спаситель конюх Иван.

Когда солнце пряталось за левый берег Волги, и дневная жара спадала, я одевался и шёл гулять по берегу реки. Особенно я любил бывать вечерами на обрывистом берегу затона, который из-за глубокого омута среди местного населения пользовался дурной славой. Поговаривали, что в омуте с незапамятных времён топились обесчещенные и обманутые любовниками девицы и теперь лунной ночью утопленницы превращаются в русалок и выходят на берег поиграть и погреться в лучах лунного света. Летом на Волге все ночи лунные и короткие, поэтому я после заката частенько приходил на крутой обрывистый берег и, дождавшись луны, жадно впитывал в себя те таинственные флюиды, которые рождались в чёрном речном омуте, залитом мертвенным лунным светом. Почему-то именно в эти минуты, забывая о своём низком происхождение, я чувствовал себя абсолютно счастливым. Безотчётная радость заполняла мою израненную душу, и необъяснимое блаженство, охватывало всё тело. Я растворялся в бликах лунного света, и казалось, сознание моё охватывало всё — от крутых волжских берегов до заснеженных горных вершин Кавказа. И не было тайны, которую я не мог бы раскрыть, не было человека, душа которого не была мне подвластна. Нечто похожее я испытал через несколько лет, попробовав в одном из портовых притонов Лондона курить гашиш, но опьянение, вызванное курением, было лишь слабым подобием того, что я испытывал лунными ночами, стоя на обрывистом волжском берегу.

Тем временем холера преподнесла мне ещё один сюрприз: возвращаясь из Астрахани к себе домой, наши соседи Старгородцевы наткнулись на холерные кордоны, и, ввиду абсолютной невозможности дальнейшего путешествия, были вынуждены остановиться у нас в имении. Утомлённые долгой дорогой под палящим солнцем, они приехали к нам на закате, как раз в тот момент, когда я, освежённый полуденным сном, отправился бродить по берегам речных заводей. Не дождавшись меня, Нил Силыч и Варенька отужинали в полном одиночестве, после чего Нил Силыч отправился почивать, а Варенька решила немного отдохнуть в заплетённой хмелем беседке — той самой стоящей на берегу беседке, где я провёл с ней самые незабываемые в моей жизни минуты.

Не знаю, как, но тем памятным вечером Варенька умудрилась разыскать меня. Прошло много времени, и след от её туфелек на речном песке давно смыт дождями, но мне почему-то кажется, что это было не далее, как вчера. Я помню каждую мелочь: помню, как пахло речной свежестью, как скрипел песок под её стопами, как лунный свет озарял её точёную фигурку и светящимся нимбом серебрился вокруг волос. Она появилась в тот момент, когда я, опьянённый великолепием ночи, и напитавшись таинственной силой тёмного омута, стал способен видеть и чувствовать то, что простому человеку неподвластно. Возможно, поэтому я ничуть не удивился, увидев её. Она шла ко мне навстречу, и не было в тот момент в целом мире девушки прекрасней, чем она. Я восхищался её красотой и в то же время знал наперёд, что через мгновенье она произнесёт слова, наполненные пустыми обещаниями, и разрушит магию очарования. Наверное, в тот момент я был не в себе, но допустить такого кощунства не мог, как не мог отдать кому-то другому ту милую моему сердцу молочную капельку, которая скатилась из уголка её губ на покрытую золотистым загаром шею. Для меня это было равносильно тому, как если бы прекрасные полотна кисти Рафаэля забрызгали дёгтем. Это было выше моих сил, и тогда я протянул к ней руки, и, как во сне, сделал навстречу шаг.

В тот момент я ещё не осознавал всю важность происходящего. Намного позже я понял, что сделать этот шаг не было моим желанием — это было решение моего Тёмного Повелителя, который милостиво позволил мне приблизиться к нему ровно на один шаг. И в тот момент, когда мои руки прикоснулись к девичьему телу, я впервые ощутил в себе таинственный дар — мою награду и моё проклятье. Теперь я ясно осознаю, что наличие во мне этой необъяснимой способности ставит меня в один ряд с избранными и поднимает над серой массой человекоподобных — тупым самодовольным стадом чванливых, кичащимся богатством, званиями, положением в обществе, которое непонятно за что именуется высшим. С этого момента я перестал считать себя ущербным и завидовать титулованной знати, потому что мне было даровано звание намного выше дворянского. Князь Тьмы незримо коснулся меня своим когтистым перстом, и я был всемилостиво пожалован в Сборщики Душ.

Что происходило со мной в тот момент, когда я коснулся Вареньки, трудно понять, ещё сложнее объяснить. В тот момент я был подобен девственнику, которому судьба впервые позволила овладеть опытной в любовных утехах женщиной. Не осознавая и даже не пытаясь понять особую, ни с чем не сравнимую сладость прелюдии, я, дрожа от нетерпения и страсти, неудержимо рвался к финалу.

Когда мои пальцы коснулись золотистой от загара кожи предмета моей любовной страсти, я вдруг ясно увидел, что находится за душой, точнее, в самой душе этой юной прелестницы. Если сильно упростить сам процесс познания и отбросить все нравственные переживания, которые я тогда ощущал и продолжаю ощущать всякий раз, когда вольно или невольно касаюсь Божественной Сути — того, что признано называть душой, то это можно сравнить с разглядыванием мушки в янтаре. Душа душе — рознь! Поэтому часто вместо ожидаемой застывшей в капельке прозрачной смолы безобидной мушки, я обнаруживаю засохшего от скаредности таракана или ужалившего себя от избытка ненависти скорпиона. Такова человеческая природа, и удивляться тут нечему.

Однако в тот самый первый раз я был несказанно удивлён, когда, прикоснувшись к душе девственницы, увидел, что моя прелестная Варенька, моя тайная радость и моя отрада не только не противится браку с моим престарелым папенькой, но, и жаждет этого! Да, да именно жаждет! Предмет моей тайной страсти, как и большинство женщин, была практична и меркантильна! Душа её была подобно молодой гусенице, извивающейся и ползущей по стволу древа жизни вверх, жадно заглатывающей всё, что ей попадается по пути. Я видел её будущее!

Я знал, что пройдёт пару лет, и маленькая гусеница, похоронив престарелого супруга, за одну ночь превратиться в прекрасную бабочку. И этой бабочке будет принадлежать всё: дом, земли, имение, счёт в банке, бесчисленные тучные стада, привольно пасущиеся на заливных лугах, сами луга, и даже построенная перед смертью папеньки новая скотобойня, а также вся дворня. И среди них я — Евгений Саратозин.

Бабочка взмахнёт крылышками и улетит в туманный и далёкий Петербург, легко расставшись со всем тем, что напоминало ей о прошлой жизни — жизни наложницы и содержанки, кусающей губы всякий раз, когда её законный муж — этот похотливый старикашка — наслаждался её роскошным юным телом. Я ясно видел, как светский Петербург примет провинциальную красавицу, и как ровно через год к молодой и богатой вдове, только что снявшей траур, потянутся многочисленные поклонники — прожжённые проходимцы и промотавшие отцовское состояние дворянские отпрыски, жаждущие её богатства, а также увешанные орденами и золотыми эполетами старики, жаждущие её любви. Я видел богатый дом, полный челяди, готовой исполнить любое приказание, её завистливых подруг, с удовольствием сплетничавших по любому поводу, и богатых бездельников, мечтающих занять неостывшее место её бывшего любовника. И всегда среди этой светской знати, среди толпы скучающих богачей, незримо присутствовали дядюшка Разврат и тётушка Похоть. Эта неразлучная и глубоко порочная парочка, глядя на предмет моего обожания, мою Вареньку сладострастно жмурилась и довольно потирала руки.

Я больше не мог вынести этого видения! Я дико закричал, и слёзы хлынули из моих глаз. Это был единственный раз, когда я смог заплакать, и с каждой слезинкой из меня уходило что-то значимое, без чего человек не может, да и не должен жить. Наверное, это была моя душа, которой я, как звонкой монетой, платил Властелину Тьмы за свой таинственный дар.

Позже я понял, что вместе с последней моей слезинкой разорвалась незримая нить, связывавшая меня с миром живых.

Сборщик Душ своей души иметь не может, ибо это противоречит его тёмной сути.

Слёзы перестали капать из моих глаз, и вместе с обретением спокойствия, из глубины моего воспалённого сознания пришла подсказка. Я понял: для того, чтобы спасти Вареньку, её чистую и непорочную душу, ещё не вкусившую сладость греха, я должен её убить. Смерть во имя спасения души! Бабочка должна умереть во цвете лет, красивой и непорочной. Видимо, в этот момент что-то изменилось в моём лице, потому что Варенька вздрогнула и в испуге отступила назад.

— Не надо бояться! — сказал я ей, глядя в глаза.

Голос в этот момент у меня почему-то стал сиплым, а во рту появился странный металлический привкус.

— Я помогу тебе, — прошептал я и сомкнул руки на её горле.

Она забилась в моих смертельных объятьях подобно зажатому в кулаке птенчику, но вскоре затихла, и я заботливо уложил её на песок. Глядя в её остекленевшие глаза, я почувствовал, как душевные и физические силы покидают меня, и я бессильно упал на её тело, уткнувшись лицом в ещё тёплую девичью грудь. Сколько времени я так пролежал, не знаю. Я видел, как душа Вареньки — чистая и непорочная, покинув бренное тело, подобно ангелу устремилась вверх.

Короткая летняя ночь уступила место рассвету, а я лежал на груди спасённой мной от соблазнов и мерзостей жизни девушки и вдыхал запах её быстро коченеющего тела. Мне было хорошо, как никогда! Время и пространство исчезли, не было ни дня, ни ночи, была только всеобъемлющая и всепоглощающая Вечность. Понятия добра и зла для меня перестали существовать, так же, как понятия света и тьмы, ибо вокруг царствовал мрак. Ни власть, ни богатство, ни вино и ни любовь женщины не могут дать того неземного блаженства, которое я впервые испытал на волжском берегу, прикоснувшись к великому таинству — таинству Смерти.

А когда заря позолотила край неба, я поднял невесомое тело Вареньки на руки и понёс к омуту. Мне казалось, что она спит. Смерть не успела исказить её прекрасные черты, и я осторожно опустил тело в тёмную прохладу речного омута. В тот момент, когда речная вода сомкнулась над моей первой жертвой, я понял, что мой Тёмный Повелитель доволен мной, и я ощутил небывалый прилив сил. Меня словно омыли первым весенним дождём и напоили молодым виноградным вином.

Никем не замеченный, я, счастливый и обновлённый вернулся в имение, где закрылся у себя в комнате, и по обыкновению проспал до обеда.

Проснувшись после полудня, я обнаружил, что вся находящаяся в имении дворня, а также мой гость Нил Силыч находятся в полном смятенье, причиной которому было отсутствие Вареньки Старгородцевой. Кто-то из дворовых видел, как поздно вечером девушка вышла из беседки и молча направилась к Волге.

— Никак утопла, бедная! — слезливо произнесла кухарка Фёкла, озвучив подозрение большинства дворовых в том, что девушка наложила на себя руки.

На следующее утро в умение приехал урядник. Расположившись в папенькином кабинете, он в течение дня, скоро и без излишних юридических проволочек проведя следствие, пришёл к выводу, что Варвара Ниловна Старгородцева, девица, купеческого сословия, восемнадцати лет от роду покончила с собой по причине нежелания вступать в брак с помещиком Саротозиным. В подтверждение или в опровержение этой теории, тело Вареньки искали долго, но безрезультатно. Река неохотно отдаёт людям то, что принадлежит ей по праву — по праву Вечности.

Нил Силыч, убитый внезапным горем и сильно постаревший за одну ночь, не попрощавшись, уехал к себе в имение, благо холерные кордоны к этому времени уже сняли.

На следующее утро в имение вернулся батюшка. Узнав о случившемся, он как безумный метался по дому и плакал, пока не приехал Арон Израилевич — наш земский доктор, за которым я самолично отправил бричку, и не сделал ему укол морфия. Все домашние ещё три дня прибывали в полнейшем унынии, и только я, закрывшись у себя в комнате, испытывал тихую радость от одной мысли о том, что теперь Варенька находится в лучшем из миров, и никто не смеет на неё покуситься.

Иногда мне кажется, что если я — Сборщик Душ и верный слуга Люцифера — однажды вернусь домой, и, сбросив запылённый и пропахший смертью дорожный плащ, в лунную ночь выйду на берег Волги, то возле речного омута обязательно увижу резвящихся в лунном свете русалок. И среди них будет она — мой светоч и моя любовь, моя Варенька!

Глава 12

09 час. 35 мин. 4 сентября 20** г.

г. Петербург.

Гражданский проспект — Парголово

Как только звук работающего двигателя удалился и затих где-то за забором кооператива, Костя пулей вылетел из ямы и метнулся через распахнутые настежь гаражные ворота на улицу. На его счастье, или, может быть, на беду, но в блоке в этот ранний час никого не было. Затравленно озираясь, Костя не побежал к главному выходу, а, протиснувшись между блоками, добрался до кирпичного забора, верхушка которого была заботливо украшена колючей проволокой. Рядом с забором валялась широкая и добротная доска. Судя по следам обуви, доска неоднократно использовалась в качестве приспособления для преодоления заграждения. Костя воспользовался нечаянной удачей, и при помощи доски преодолев забор, резво побежал в сторону парка.

Забравшись в глубину парка, Крутояров присел на скамейку покурить и привести в порядок мечущиеся, словно перепуганные кролики, мысли. Сунув руку в карман за пачкой сигарет, Костя обнаружил там пятитысячную купюру — его первую и последнюю зарплату, выданную покойным профессором.

— Если не пить и жрать умеренно, то хватит дней на десять. — произвёл в уме несложные арифметические вычисления Крутояров. — Занесла меня нелёгкая! — скрипнул он зубами. — Это же надо так угадать, чтобы ни за что, ни про что вляпаться в «мокруху»! Ёшкин кот! Да у меня там по всему гаражу «пальчики» остались! — выругался Костя и даже закачался из стороны в сторону от огорчения. Как почётный член местного медицинского вытрезвителя, и лицо, имеющее круглогодичный абонемент на посещение милицейского «обезьянника» Костя знал, что отпечатки его пальцев давно находятся в милицейской базе данных. — К тому же, по закону подлости, кто-нибудь из автолюбителей видел меня, как я ночью под фонарём «десятку» драил. Теперь точно мой портрет на каждый столб наклеят. И, как назло, алиби у меня нет! Хоть я и не убивал, но доказать этого не могу. Остаётся два варианта: первый — «залечь на дно» и дождаться, когда «шухер» [16] уляжется, и второй — прийти к «ментам» и рассказать, как всё было на самом деле.

Костя закурил и тяжело вздохнул. Оба варианта имели существенные недостатки: первый — вечно прятаться невозможно, второй — вряд ли доблестные сотрудники местного ОВД поверят в его рассказ о таинственном убийце в чёрном плаще. Интуиция подсказывала Косте, что по всей вероятности так и будет: его задержат, посадят к уркаганам в «хату» [17], которые начнут его мордовать до тех пор, пока он не запроситься к следователю на допрос и не возьмёт грех на себя. Что поделаешь: парням в милицейских погонах как-то надо держать процент раскрываемости!

— Нет, в «ментовку» не пойду! — решил Костя. — Сдохну, а не пойду! Домой идти тоже нельзя, там меня повяжут, и глазом моргнуть не успею! Сейчас перекурю, а потом «упаду на дно».

Что он будет делать, потом Крутояров так и не придумал.

— А-а, гори, оно всё синим пламенем! — махнул он рукой и затоптал окурок. — Куда-нибудь кривая да вывезет!

Кривая вывезла его в Парголово, где в глубине одного из запущенных парков находился полуразрушенный дом, в подвале которого Костя и обосновался. Бомжи этого места сторонились, передавая из уст в уста старую байку о привидении бывшего хозяина усадьбы, замученного в прошлом веке чекистами в подвале собственного дома.

Однако на самом деле причина невостребованности данного подвала была не в зловещем наследии, а в том, что это место регулярно проверялось милицейскими нарядами. Крутояров об этом не знал, поэтому совершенно спокойно расположился в маленькой комнате, Видимо, раньше в этой комнате хозяева хранили дрова. Там было сухо, тепло и даже кошками не пахло. Почему-то пахло сосновой щепой и пылью. Косте запах понравился: в нём не было запаха другого человека, а значит, на эту жилплощадь никто не претендовал.

Из найденной в парке картонной коробки из-под холодильника Крутояров соорудил себе спальное место. После чего сделал осторожную вылазку в ближайший магазин, где набрал два полных пакета продуктов (в основном консервы и хлеб), пару блоков сигарет «Пётр I», и ещё прикупил пятилитровую бутыль минеральной воды. Всё это богатство уже поздно вечером Костя потащил в свою берлогу, и только по пути вспомнил, что у него нет ни свечки, ни фонарика.

— Ладно, сегодня как-нибудь обойдусь, а на завтра куплю лампу или набор свечек. — решил он и тут же остановился. Сквозь кусты явственно было видно, как в разрушенном здании мечутся в темноте два огонька. Присмотревшись, Костя понял, что по зданию бродят двое мужчин с фонариками. Крутояров положил пакеты с продуктами на землю и спрятался за густыми кустами. Минут через пять незнакомцы вышли из здания и остановившись в метрах десяти от Костиного лежбища, закурили. На фоне ночного неба Костя отчётливо разглядел милицейские фуражки. — Неужели по мою душу? — холодея, подумал он. — Не может быть, чтобы так быстро.

— Я же тебе говорил, что здесь никого нет, — произнёс молодой голос. — Мы эти развалины каждую неделю «шерстим» и не было случая, чтобы хоть одного бомжа взяли.

— А я говорю, что всё равно проверить было надо, — ответил другой голос, в котором звучали хорошо узнаваемые командирские нотки.

— Стоило на ночь глядя сюда тащиться, — заныл молодой тенор. — Можно было и днём проверить.

— Дурак ты, Степанов. — беззлобно ругнулся командирский баритон. — С такой психологией до пенсии в сержантских погонах проходишь! Днём здесь никого не застанешь, а на ночёвку обязательно кто-нибудь придёт. Ты последнюю ориентировку читал?

— Ну, читал! И что? Очередного «мокрушника» [18] объявили в розыск. Такие ориентировки нам каждый месяц доводят. Это только звучит серьёзно — убийство, а на самом деле обыкновенная «бытовуха» [19]. Тоже мне преступление века — два алкаша в гараже бутылку водки не поделили.

— Один! Один алкаш был. — назидательным тоном поправил командирский баритон. — А второй, то есть потерпевший — профессор, доктор каких-то там наук. В общем, большая «шишка». Мне товарищ из Управления рассказывал, что этот профессор в какой-то президентской программе должен был участвовать, а его в «Автолюбителе» завалили.

— Так это не наша территория! Чего мы напрягаемся?

— Сейчас на раскрытие этого преступления все силы брошены, весь Питер напрягается. И в случае удачи, я думаю, начальство сторублёвой премией не отделается! Тут очередной звёздочкой попахивает! Так-то, сержант Степанов!

Они докурили, и, тщательно затоптав окурки, сели в милицейский УАЗ, который чихнул вонючим дымом и нехотя стронулся с места.

«Значит, всё-таки по мою душу! — обречённо подумал Костя. — Ладно, сегодня переночую здесь, думаю, с проверкой сюда больше никто не сунется, а завтра видно будет».

* * *

14 часов 15 мин. 22 сентября 20** года.

г. Москва, ул. Щепкина-42.

Министерство энергетики РФ

Своё прозвище «Сталинский сокол» Василий Иванович Мостовой получил лет сорок назад, когда на одном закрытом заседании ЦК выступил с критикой состояния трудовой дисциплины на предприятиях оборонной отрасли. Василий Иванович продолжал отстаивать те жёсткие критерии оценки трудовой деятельности, которые в годы его молодости внедрил в производство и в умы подчинённых Великий вождь всех времён и народов. К великому удивлению Мостового, его не поддержали.

— Василий Иванович, сейчас не время пояса затягивать! — сказали ему члены ЦК. — Политическая оттепель на дворе, так что дайте людям вздохнуть полной грудью. Народ и так у нас, как загнанная лошадь: есть даём мало, а ездим на нём много, так что как бы того…, копыта как бы не отбросил. Так что Вы уж свои сталинские замашки попридержите.

— Это не замашки! Это принципы работы, проверенные временем. — прошипел Василий Иванович, побледнев от обиды. — Благодаря им мы войну выиграли!

— Сейчас не война! — сказали ему соратники по партии, и, несмотря на протесты верного ленинца, приняли постановление об объявлении субботы выходным днём.

— Это саботаж в масштабе страны! — прошипел старый партиец. — Я этого так не оставлю. Я подниму этот вопрос на пленуме ЦК, а если потребуется, то и на Съезде партии! Я до Первого секретаря дойду!

И опять не нашёл опытный партиец понимания у коллег.

После окончания совещания Василий Иванович, ни с кем не попрощавшись, покинул здание на Старой площади. Глядя на его высокую, немного согнутую годами фигуру, расставленные в стороны острые локти и хищный хрящеватый нос, один из членов ЦК произнёс: «Ну, вот, полетел Сталинский сокол к себе в гнездо»! И хотя сталинскими соколами раньше называли лётчиков, а Мостовой за время трудовой деятельности никакого отношения к авиации не имел, кличка прижилась. Верные люди донесли об этом Мостовому, но воспитанный на заветах великого Сталина Василий Иванович воспринял прозвище как свидетельство своих заслуг, и не обиделся.

Заседание проводилось в пятницу, и хотя каждую субботу Василий Иванович регулярно приезжал на Старую площадь, в эту субботу он демонстративно уехал на дачу.

— Выполняю решение партии о введении дополнительного дня отдыха, — едко пояснил он супруге.

На даче, лёжа в гамаке в любимой полосатой пижаме, заслуженный партиец предался воспоминаниям. Оглянулся Василий Иванович, и понял, что прежней ленинской гвардии сталинского закала больше нет. Сидят в Центральном Комитете партии вчерашние комсомольские вожаки, пороха не нюхавшие. Старые партийные товарищи, с кем начинал трудовую деятельность Василий Иванович, давно под могильным камнем лежат, а кому повезло больше — те на пенсии редиску на даче выращивают.

Через неделю после памятного заседания вызвали Мостового в кабинет к высокому партийному начальнику, где напрямую поинтересовались его здоровьем.

— Разве я давал повод усомниться в своей трудоспособности и трезвости ума? — глядя в глаза молодому выдвиженцу, спросил Сталинский сокол.

— Возраст у Вас, Василий Иванович, пенсионный, — отводя глаза в сторону, пояснил молодой партиец. — Не можем мы трудовое законодательство нарушать. Пришла пора торжественно и с почётом проводить Вас на заслуженный отдых.

Возникла затяжная пауза. Молодой выдвиженец ожидал скандала, но Мостовой пожевал губами, покрутил носом и неожиданно согласился.

— Только дайте мне доработать этот год, — попросил он кадровика. — Коней на переправе не меняют, поэтому я хотел бы за оставшееся время привести дела в порядок, и с января уйти на пенсию.

— Хорошо. — улыбнулся кадровик, не догадываясь, какую аферу замыслил старый партийный товарищ. — Сейчас март, будем считать, что у Вас, Василий Иванович, есть время до конца декабря.

— Я раньше управлюсь. — пообещал Мостовой, и не обманул.

В октябре, неожиданно для всех, но только не для Василия Ивановича, состоялся Пленум ЦК, который снял Первого секретаря партии Хрущёва Н.С. Не успел бывший руководитель государства переехать на новое место жительства, как тут же полетели с номенклатурных мест его сторонники и выдвиженцы. Сталинская гвардия без излишнего шума и суеты взяла реванш.

Василий Иванович не выпячивал своих заслуг, но новые властители государства не забыли его стараний. В начавшейся кадровой кутерьме Мостового из состава ЦК убрали, но оставили на высокой партийной должности, переместив несгибаемого сталинского управленца в партийную инквизицию — комиссию партийного контроля при ЦК КПСС.

Мостовой сначала обиделся на новое партийное руководство — не такой он ждал благодарности за правильно спланированный и своевременно осуществлённый государственный переворот. Новое назначение отодвигало Василия Ивановича от рычагов реальной власти, зато давало возможность сосредоточиться на вопросах партийного и государственного строительства.

Со временем товарищ Мостовой по достоинству оценил своё положение и правильно распорядился предоставленной ему властью. Мостового боялись и уважали. Теперь уже никто не решался спросить его о состоянии здоровья и предложить давно заслуженный отдых. Несмотря на преклонный возраст, старческий маразм не коснулся Василия Ивановича, поэтому его работа в тишине кабинета на Старой площади была особо плодотворной. Правда она была далека от его непосредственных обязанностей, но об этом никто, кроме узкого круга посвящённых лиц, не догадывался.

Накануне очередной смены государственного курса, Василий Иванович неожиданно для всех добровольно покинул партийные ряды и удовлетворился скромной должностью заместителя министра энергетики. Начиналась эпоха «бурных девяностых», и Мостовой оказался в числе тех немногих высокопоставленных чиновников, которые не были связаны с иностранными корпорациями, не входили в совет директоров крупных отечественных холдингов и не имели крупного валютного счёта в иностранных банках. Короче говоря, Василий Иванович оказался в числе тех немногих наделённых властью граждан, кто у государства не воровал. Василий Иванович по жизни был аскетом, и соблазны новой жизни, в которой теперь всё было дозволено, его не манили.

Через год новый Президент назначил Мостового министром энергетики, и не ошибся. Истосковавшись по настоящему делу, Василий Иванович дневал и ночевал в своём новом кабинете, но отрасль из кризиса вывел с минимальными потерями, и созданную ещё в Союзном государстве структуру разветвлённых электросетей чудом сохранил. Это подняло его авторитет на новую высоту. Теперь все знали Мостового как талантливого и жёсткого управленца, и уже не вспоминали его, как ярого сторонника Сталинской политики. Да и само прозвище «Сталинский сокол» воспринималось как лёгкая ирония по отношению к политическому долгожителю, а не как клеймо апологета сталинизма.

Накануне своего юбилея Мостовой записался на приём к Премьеру. Несмотря на занятость, Премьер нашёл для Василия Ивановича полчаса, и принял его очень тепло.

— Я знаю, что в связи с моим юбилеем готовится к подписанию Указ о награждении меня высоким орденом третьей степени, — с небольшой заминкой выговорил визитёр, сознательно опустив название государственной награды. Это не ускользнуло от внимания Премьера. Для большинства коллег Мостового не было секретом, что ко всем новым наградам последний не испытывал никакого почтения, считая их побрякушками и прихотью бывшего Президента.

— Василий Иванович! Для Вас всё, что могу! — развёл руками Премьер.

— Благодарю Вас! — склонил голову Мостовой. — А нельзя ли мне вместо третьей степени…, — тут Василий Иванович сделал паузу и многозначительно посмотрел на Главу правительства, — …вернуть в «руководящую обойму» трёх пенсионеров.

С этими словами Мостовой извлёк из папки лист с тремя фамилиями и передал их Премьеру. Чиновники вроде Мостового редко обращаются к руководителям высокого ранга за помощью, предпочитая всё решать своими силами, но уж если обращаются, то это действительно заслуживает пристального внимания. Премьер знал об этом, поэтому не стал откладывать лист в сторону и изучил список в присутствии министра.

— Позвольте, Василий Иванович! Вы просите вернуть трёх бывших руководителей на указанные вами вакантные должности, но ведь это люди не из вашего министерства! — удивился Премьер. — И должности, на которые Вы их рекомендуете не в сфере ваших интересов.

— По большому счёту, это смежники, — ничуть не смутившись, пояснил Мостовой. — Я понимаю, что залезаю не в свой «огород» и это можно расценить, как бестактность, но прошу Вас отнестись к моей просьбе со всей серьёзностью. Министерства, куда я их рекомендую, испытывают острый кадровый голод. Желающих занять руководящее кресло много, а вот настоящих специалистов нет. Мне нужно, чтобы они проработали хотя бы пару лет на контрактной основе и подготовили себе достойную замену. Мне это необходимо, чтобы успешно решать проблемы министерства, за которое отвечаю. Повторяюсь — это мои смежники, и они мне нужны.

— Это выходит за рамки моей компетенции, — вздохнул Премьер. — Надо выходить на Президента, но раз я обещал Вам содействие, то сделаю всё от меня зависящее.

Вопреки желанию юбиляра, юбилей отметили шумно и с размахом. Президент лично вручил Мостовому орден, но самым желанным подарком для Василия Ивановича было известие о том, что его просьба удовлетворена, и указанные им кандидаты работают в нужных ему министерствах на нужных должностях.

Этот случай долго обсуждали в министерстве, и образ Мостового, как сухаря, которому всё человеческое, кроме работы, чуждо, постепенно стал меняться на образ человека внимательного и даже душевного, но скупо проявляющего эмоции на людях. Василий Иванович знал об этом, но относился к созданию нового имиджа равнодушно.

— Главное чтобы это не мешало работе. — сказал он как-то на встрече с журналистами. И это было правдой: Василий Иванович давно не испытывал щемящих душу чувств по веку прошедшему, всё, что он сейчас делал, было подчинено одной единственной цели — великой цели , ради которой он и жил.

22 сентября 20** года после обеда Василий Иванович работал с документами. В отличие от бывшего Президента, о котором говорили, что он работает с документами в состоянии полного беспамятства, Мостовой с бумагами работал вдумчиво, не торопясь, делая на полях документа многочисленные пометки. Ни один документ, попавший на стол Мостовому, не проходил проверку с первого раза. Как правило, вся документация, пестрившая вопросительными и восклицательными знаками, отправлялась к исполнителям на доработку. Большим успехом считалось, если документ визировался со второй попытки.

В заключение государственной комиссии о причинах аварии на Уральском механическом заводе Мостовой вчитывался с особым вниманием. Это предприятие входило в ведомство «Росатома», и к его министерству прямого отношения не имело, но события на УМЗ (Уральском Механическом Заводе) напрямую ставили под удар всё министерство. Накануне до него дошла информация, о том, что бывший директор УМЗ Валерий Бритвин скрывается от органов следствия и по этой причине объявлен в розыск.

Отложив в сторону документ, Мостовой снял трубку телефона и позвонил одному из заместителей министра внутренних дел, с которым был в дружеских отношениях ещё со студенческой скамьи.

— Здравствуй, Никита! — сказал он генерал-лейтенанту милиции Никитенко.

— Приветствую тебя, прости, чуть было не сказал «старый лис»! — в тон ему ответил высокий милицейский чин, который не любил, когда вспоминали его студенческую кличку.

— А ты не извиняйся! Я действительно старый и этого не скрываю, а на лиса не обижаюсь.

— Я так понимаю, что ты позвонил не для того, чтобы сообщить эту потрясающую новость.

— Правильно понимаешь. Твои ребята объявили в розыск некого Бритвина Валерия….

— Это не мои ребята, — перебил его Никитенко. — Это прокуратура объявила, а мои орлы его ищут.

— Ты всех по фамилии знаешь, кто в розыске? — съязвил Мостовой.

— Нет не всех, но эта фамилия у меня на слуху. Дело-то громкое, большой общественный резонанс имеет, поэтому стоит у меня на контроле.

— Я попросить тебя хотел, чтобы при задержании с ним поосторожней. Он мне живой нужен.

— Мне тоже, а тебе-то зачем?

— Этот засранец мне международный заказ сорвал, теперь весь проект «ТУС» под угрозой. Я тут почитал заключение государственной комиссии о причинах аварии в Энске — много неясного, и пролить свет на это дело может только Бритвин. Надеюсь, ты меня правильно понял.

— Надеюсь, что понял. Безопасность обеспечу.

— Спасибо! С меня причитается, — проскрипел Мостовой, и, не дождавшись ответа, положил трубку.

Он знал, что все звонки в МВД «со стороны» находятся на «прослушке», поэтому и не сказал в разговоре ничего лишнего.

Глава 13

12 часов 00 мин. 22 сентября 20** года.

г. Москва, Лубянская площадь

Заместитель директора, генерал-лейтенант ФСБ Баринов Владимир Афанасьевич был педант — холодный, чопорно-вежливый педант в безукоризненно белой сорочке и тщательно завязанным классически узлом галстуком. Свой генеральский мундир с солидной колодкой орденских планок Владимир Афанасьевич одевал редко: в случае вызова на «ковёр» в Кремль, 9-го мая в День Победы, и 20 декабря — в профессиональный праздник. В довершении ко всему, Владимир Афанасьевич был ещё и трудоголиком. По кабинетам на Лубянке ходила шутка, что крылатая фраза «страна большая, дел много, а жизнь коротка» принадлежит именно ему. Директор не упускал случая, чтобы не поставить молодым сотрудникам в пример Баринова, как офицера, являющегося образцом исполнительности и преданности воинскому долгу. В кабинет Баринова можно было позвонить в любое время суток и дежурный офицер либо тут же соединял с генерал-лейтенантом, либо просил позвонить позже, «…так как в настоящий момент Владимир Афанасьевич занят».

Подполковник ФСБ Каледин прибыл в приёмную к Баринову за 10 минут до назначенного времени. Представившись дежурному офицеру, Кантемир сообщил, что ему назначено на 12 часов. Дежурный сверился со списком и попросил подождать. Каледин сел в кресло и приготовился к томительному ожиданию, но ошибся: ровно в 12 часов на столе у дежурного зазвонил телефон.

— Вас ждут. — негромко произнёс офицер, положив трубку телефона, и Кантемир открыл тяжёлую двустворчатую дверь.

Войдя в кабинет, Каледин, как положено, представился, но Баринов, не слушая доклада, окинул его недовольным взглядом. С заместителем Кантемир был знаком не первый год, но до сих пор не решил, как он к нему относится. Взгляд у генерал-лейтенанта был всегда недоверчивым, голос официально вежливым, ровным, немного монотонным. Казалось, что даже если бы в мире неожиданно разразилась Третья мировая война, то наверное и тогда бы тон разговора Владимира Афанасьевича не изменился. И ещё Баринова нельзя было обмануть, он всегда владел информацией не хуже собеседника, а суть проблемы ухватывал с первых слов.

— Итак, Вы оказались в автомобиле Чубатого по воле случая? — вместо слов приветствия задал вопрос Баринов.

— Точнее, по просьбе самого Чубатого. — уточнил Каледин.

— И Вы утверждаете, что не знаете, с какой целью Вы ему понадобились.

— Я уже докладывал, что Чубатый не успел сообщить мне цель нашей встречи, так как на него было совершено покушение.

— Вам, подполковник, как профессионалу, в этом деле ничего не показалось странным?

— Показалось. Во-первых, он знал время и место нашей встречи, а во-вторых, покушение было каким-то опереточным.

— То есть?

— Предположительно из пулемёта было отстреляно с десяток патронов, восемь из которых попали в цель — автомобиль Чубатого. Место для засады было выбрано профессионально. При желании можно было положить и Чубатого и всю его охрану, но нападавшие почему-то ретировались.

Складки на лице заместителя немного смягчились. Он всегда ценил сотрудников, обладающих острым взглядом и умеющих нестандартно мыслить.

— А не кажется ли Вам, подполковник, что наличие Вас в автомобиле Чубатого в момент совершения покушения как раз и было Вашим основным предназначением?

— То есть, Вы хотите сказать, что Чубатый знал о готовящимся на него покушении?

— Не совсем так. Если бы Чубатый знал, что на него готовиться реальное покушение, то, вероятнее всего, вместо Вас пригласил кого-нибудь другого, например, своего двойника, или человека, загримированного под него самого. Однако в машине оказались Вы, подполковник. Почему?

— Случайность.

— Вы же знаете, что я не верю в случайности. Возможно, Вы ему нужны были, как надёжный свидетель, как источник информации, заслуживающий доверия.

— То есть я должен был подтвердить, что нападение на бизнесмена и известного в прошлом политика Чубатого не досужая выдумка журналистов, а реальное покушение с угрозой для жизни и здоровья?

— Это всего лишь одна из версий.

— Нет, это вряд ли, — после короткого раздумья возразил Каледин. — Я видел лицо Чубатого во время покушения — он реально испугался. Действия его были хаотичны, не продуманы, его охватила паника. Если бы Чубатый готовил имитацию покушения на себя, то действовал бы иначе.

— Возможно. Тогда какова цель этого покушения, если Вы говорите, что и Чубатого и его охрану могли перестрелять, как куропаток?

— Вероятней всего, Чубатого хотели запугать.

— Или сделали последнее предупреждение. Кому-то очень не нравится его активная деятельность на посту руководителя «Росэнерго», и по всей вероятности, дело здесь не только в деньгах, пусть и очень больших. Чубатый не новичок в бизнесе, и давно научился правильно выстраивать отношения не только с партнёрами, но и с конкурентами. Однако у меня никак не идёт из головы Ваша роль в этом деле. Интуиция мне подсказывает, что в автомобиле Чубатого Вы оказались не случайно. Ведь не зря же были задействованы специалисты, которые смогли отследить и перехватить мой звонок к Вам. Ни Чубатый, ни его окружение этим заниматься не стали бы — это не их стиль. Вероятней всего, кто-то под благовидным предлогом «слил» Юрию Сергеевичу эту информацию, ну а дальше было делом техники. Ладно, сделаем вид, что держим паузу, а наши аналитики в это время пусть в этом деле покопаются…

«Чем дольше ты держишь паузу, тем быстрей у окружающих возникает предположение о твоей полной осведомлённости»! — вспомнил Кантемир одно из крылатых выражений директора.

— Однако сегодня я Вас пригласил по совершенно другому поводу. — прервал возникшую паузу Баринов и протянул Каледину тоненькую папку.

«Судя по объёму листов, информации в ней — кот наплакал», — опытным глазом определил Кантемир, но от комментария воздержался.

— В период с 27 августа по 4 сентября этого года в Москве и Петербурге убиты трое учёных, на которых наше правительство возлагало большие надежды, — продолжил Баринов. Кантемир тем временем раскрыл папку, где вместе с материалами находились три увеличенные чёрно-белые фотографии, вероятно, изъятые из личных дел погибших.

— Первым был убит в Петербурге профессор Попов-Левин Александр Ильич — ведущий специалист в области неорганической химии. Убит 27 августа в самом центре города ударом ножа в сердце. Других повреждений нет, с места преступления ничего не похищено. Бумажник с крупной суммой денег и документы остались в кармане убитого.

Вторым погиб профессор Российского химико-технического университета Эммануил Карлович Шлифенбах — ведущий исследователь в области альтернативных видов энергии. Убит 1 сентября в Замоскворечье при большом скоплении народа. По горькой иронии судьбы, убийцу никто не видел. Киллер использовал иглу с цианином, довольно редкий, но надёжный способ умерщвления.

Третьим 4 сентября был убит в Петербурге профессор Серебряков Николай Николаевич. Последние пять лет, Серебряков работал в одном закрытом НИИ, занимался разработкой новых типов двигателей, работающих на альтернативных видах топлива. Убит в собственном гараже двумя ударами молотка по голове. Убийство обставлено, как пьяная драка, но в крови погибшего следов алкоголя не обнаружено. С места происшествия был угнан личный автомобиль профессора.

Все трое никогда и нигде не пересекались, возможно, даже не знали о существовании друг друга. Однако именно они были приглашены для участия в новом проекте в Свеколкино. Обращаю ваше внимание, подполковник — приглашены лично Премьером. Если быть до конца точным, то кроме упомянутых троих учёных были приглашены ещё двое: самый молодой доктор наук Гайнутдинов Рафик Камильевич — химик, и Пастернак Андрей Эдуардович — физик-экспериментатор, ведущий специалист в области термоядерного синтеза. Однако они отказались от участия в проекте: Гайнутдинов с головой ушёл в религию и больше не занимается научной деятельностью, а Пастернак занялся политической деятельностью. Партия, в которую он вошёл, является оппозиционной, поэтому он отклонил предложение Премьера по политическим мотивам.

— Смею предположить, что именно эти двое и остались в живых, — вклинился в разговор Кантемир.

— Именно так, — сухо подтвердил заместитель. — Это даёт нам основание предполагать, что все три убийства между собой как-то связаны. Несмотря на то, что следствие по этим уголовным делам уже начато, Вам, подполковник предстоит провести своё расследование, как всегда, неофициально. Постарайтесь выявить связь между этими тремя убийствами, если, конечно, таковая имеется; кто заказчик, и мотивы преступления. Не исключено, что все трое были убиты, чтобы сорвать реализацию проекта Свеколкино, а это подполковник не только очень большие деньги, это политика! А политика, как Вы знаете, вещь грязная и порой сугубо интимная. Так что результаты расследования докладывать лично мне, или, если потребуется, то самому директору.

— Могу я воспользоваться собранными документами?

— Конечно! Теперь, подполковник, эта папка ваша. Надеюсь, скоро она станет толще, и, что самое главное, будет содержать конкретику, а не пустые отчёты.

— Вы же знаете, что я не терплю бумажной волокиты.

— Знаю! За что Вас и ценю, подполковник.

— Как срочно нужна информация?

— Время — наш враг, потому что его вечно не хватает, — вздохнул хозяин кабинета. — Через четыре месяца в Петербурге намечается встреча «Большой восьмёрки», есть опасность, что тайные недоброжелатели могут воспользоваться информацией о гибели учёных и сделать из этого факта антирекламу всему проекту. Постарайтесь уложиться до приезда высоких гостей.

«Если задание нельзя выполнить быстро, то его надлежит выполнить очень быстро!» — вспомнил Кантемир ещё одно крылатое выражение директора, и не удержался от вздоха. Этот был как раз тот самый случай, когда поговорку следовало воспринимать как приказ.

Глава 14

09 часов 15 мин. 24 сентября 20** года.

г. Москва, ул. Краснопресневская-12,

Дом Правительства

Работать в правительственном Аппарате оказалось не так вольготно, как в редакции оппозиционной газеты, поэтому Василиса, в первый рабочий день проходя вводный инструктаж, была поражена тем количеством правил и ограничений, которые возлагались на сотрудников основных и вспомогательных служб. Так, например, очень большое внимание уделялось внешнему виду сотрудников. Её сразу предупредили, что появление в стенах Дома Правительства сотрудницы в откровенных нарядах крайне не желательно.

— Никаких босоножек, только туфли, которые по цвету должны гармонировать с вашим костюмом, — инструктировала её желчного вида сотрудница, чем-то неуловимо напоминавшая старую английскую леди. — Забудьте о джинсах и свитерах! И никаких обтягивающих кофточек, — при этом «английская леди» покосилась на бюст Василисы. — Ваш костюм должен быть строгим, но современным, но не яркой расцветки. Никакой дешёвой бижутерии, и минимум косметики. Особо хочу обратить внимание на ноги. Даже если они вызывающе красивы, например, как у Вас, это не повод выставлять их из-под юбки обнажёнными! При любой погоде Вы должны носить чулки или колготки, желательно телесного цвета.

Дальше последовали указания в отношении причёсок, маникюра, манеры общения с коллегами и руководством и ещё много различных рекомендаций и запретов, которые Василиса со страху не запомнила.

Немного успокоившись и познакомившись с коллегами «по цеху», она поняла, что все службы в Аппарате были подчинены одной идее: обеспечению бесперебойной и эффективной работы команды Премьера, то есть правительства.

Василису определили в службу пресс-секретаря Премьер-министра и поручили готовить аналитические справки, статьи и даже отрывки выступлений. Это была «чёрная» работа, которой занимались сотрудники, стоящие на самой первой ступени карьерной лестницы, но Василиса была ей рада. Почему её, молодую журналистку оппозиционной газетёнки, пригласили в святая святых «правительственной кухни», для неё так и осталось загадкой.

Василиса Григорьевна не знала, что виной всему была она сама, точнее, её появление на последней пресс-конференции Премьера. Глядя на молодую и эффектную журналистку один из опытных кремлёвских чиновников, которые никогда не мелькают в окружении Главы правительства, но очень хорошо знают своё дело, отследил реакцию Премьера на появление эффектной журналистки, и на следующий день дал указание навести справки в отношении госпожи Дорошенко. Прошло пару недель, и после того, как в газете «Весть» появилось опровержение на скандальную статью, бросавшую тень на работу правительства и лично Премьера, информация о Дорошенко оказалась востребованной.

В команде с Василисой работали журналисты, являвшие собой полную противоположность её бывшим коллегам. Это были в основном молодые, но грамотные и энергичные сотрудники, которым были чужды расхлябанность и поверхностное отношение к работе. Материалы, выходившие из-под пера любого сотрудника, проверялись и перепроверялись до последней запятой. Подтасовка или вольная трактовка фактов считалось грубым нарушением профессиональной этики и приравнивались к увольнению. Однако Василиса быстро вжилась в новую ипостась, и через неделю нравы, царившие по месту её бывшей работы, уже казались ей дикими и неприемлемыми для журналиста её уровня. Отношения между сотрудниками были подчёркнуто вежливыми и сугубо профессиональными. Проработав две недели, Василиса так ни разу и не увидела, чтобы кто-то из её коллег по-товарищески хлопнул ладонью кого-нибудь по плечу и душевно произнёс: «Как дела, старик? Может, сегодня рванём по пиву»? Здесь никто не «стрелял» у товарища десятку до получки и не лез со своими проблемами в душу. Это было простительно провинциалам, но не сотрудникам правительственного аппарата. Чужие проблемы здесь никого не интересовали.

Несмотря на тотальный контроль со стороны руководства, атмосфера в коллективе оставалась вполне здоровой. Высокая требовательность начальства стимулировала каждого сотрудника к повышению профессионального уровня, что положительно отражалось на его самооценке, а также оплате труда. Впрочем, об этом в коллективе говорить было не принято.

Через пару недель после вхождения Василисы в новый коллектив, всему отделу поручили готовить ответы на наиболее злободневные вопросы дня, так как приближалась дата проведения ежегодной пресс-конференции Премьера. Василисе поручили осветить вопрос о мерах, принятых правительством в связи с происшедшей 17 сентября аварией на Уральском механическом заводе. Будучи по натуре человеком вдумчивым, Василиса не удовлетворилась официальным сообщением о причинах аварии. О том, какие меры приняло правительство, знали все. Поздно вечером 17 сентября в Энск в срочном порядке прибыла правительственная комиссия, директора завода с должности сняли на второй день после аварии, семьям погибшим помогли с организацией похорон и выплатили компенсацию, по факту аварии «…с гибелью двух и более человек» возбудили уголовное дело. Правительственная комиссия пришла к выводу, что основной причиной аварии явилось нарушение технологического процесса плавки металла. Виновниками нарушения были названы погибший при аварии начальник цеха Матусевич и директор завода Бритвин.

— А не делают ли из директора «козла отпущения»? — задалась вопросом Василиса и послала запрос в Следственный Комитет. Обычно, получив подобный запрос, пресс-секретарь Следственного Комитета профессионально составлял справку, в которой официально тайны предварительного следствия не раскрывались, но было достаточно намёков и предположений, благодаря которым легко угадывалось направление, по которому идёт следствие.

Ещё до получения ответа на запрос пылкое воображение журналистки нарисовало картину, в центре которой был состарившийся страдающий одышкой и избыточным весом директор завода, положивший здоровье и жизнь на алтарь атомной промышленности. Директором его назначили после того, как он прошёл все ступени крутой карьерной лестницы металлургического производства и уже не мыслил дальнейшую жизнь без шума заводских цехов и искрящихся брызг расплавленного металла. И вот на закате жизни старого опытного управленца постигла горькая участь: авария с гибелью людей, за которую он должен ответить.

«Наверное, он себя корит день и ночь, и нет страшней суда, чем суд собственной совести! — с горечью думала Василиса. — Ведь погибли не просто люди, погибли его друзья!»

Каково же было её удивление, когда она получила ответ из Следственного Комитета. Реалии оказались полной противоположности того, что она нафантазировала.

Будущий директор Уральского механического завода Валерий Бритвин трудовую деятельность начинал не в закопчённых стенах металлургического цеха, а в аспирантуре родного университета, где остался после получения диплома специалиста по редкоземельным металлам. Долгое время он занимался научной работой, пока не встретил в институтской библиотеке рыжеволосую девушку в больших роговых очках, которые каким-то чудом держались на маленьком курносом носике, щедро усеянном золотистыми веснушками.

Женитьба по расчёту на Руси никогда не считалась зазорной, так как удачный брак вместе с богатым приданым решал многие проблемы. Поэтому, несмотря на отсутствие того, что принято называть любовью, Бритвин через три месяца без колебаний сделал рыжеволосой избраннице предложение руки и сердца, и стал зятем одного из крупных партийных работников Московского обкома.

После этого жизнь Валерия круто переменилась. Через полгода после женитьбы молодой аспирант из пропахшей химикатами институтской лаборатории переехал в обшитый ясеневыми панелями кабинет, располагавшийся в тот же здании, что и кабинет министра. Должность была небольшая, но перспективная. Теперь Бритвин занимался ядерной тематикой и усвоением писанных и не писанных чиновничьих правил. Административная деятельность пришлась Валерию по вкусу, и уже через пять лет он, с божьей помощью и протекцией тестя, стал начальником отдела. Ещё через десять лет стал одним из трёх заместителей начальника Управления, ведающего вопросами безопасности атомной промышленности. Казалось, жизнь удалась, но однажды апрельской ночью «беда подступила, как слёзы к глазам», и весь мир узнал о Чернобыльской трагедии. В результате Бритвин и ещё несколько высокопоставленных чиновников лишились руководящих постов, что впоследствии спасло им жизнь. Остальным сотрудникам повезло меньше: после объявления строгих взысканий за упущения в работе их бросили в самое пекло ядерной катастрофы. На поверку мирный атом оказался далеко не мирным, и через несколько лет многие ликвидаторы Чернобыльской аварии умерли мучительной смертью в онкологических центрах и простых районных больницах.

Попавшего в опалу Бритвина отправили в продуваемые всеми ветрами казахстанские степи, где он в течение десяти лет исправно тянул лямку заместителя директора Степногорского комбината. Незадолго до своей внезапной кончины тесть Бритвина сумел добиться перевода зятя, и Валерий без сожаления поменял казахстанские степи на уральские горы. Назначение в Энск директором Уральского механического завода было повышением, хотя и не давало тех льгот, которыми пользовались высокопоставленные сотрудники министерства, переименованного теперь в Государственную Корпорацию «Росатом».

— Так ты, оказывается, пришлый! — удивилась Василиса, глядя на фотографию Бритвина. С фотографии на неё глядел худощавый мужчина с седыми висками, поредевшими гладко зачёсанными наверх тёмно-русыми волосами и стальным взглядом. Нарисованный воображением образ директора-страдальца никак не вязался с настоящим обликом Бритвина.

«Этот товарищ знает себе цену! — подумала Василиса, глядя на капризно опущенные уголки губ бывшего директора. — И в случае чего руки не подаст, перешагнёт не глядя!»

Ещё больше она удивилась, когда прочитала справку о том, что Бритвин официально объявлен в международный розыск. Впрочем, это была формальность: компетентные органы знали, что бывший директор вместе с семьёй осел в старой доброй Англии, а с Темзы, как в старину с Дона, выдачи нет. Добиваться экстрадиции российского гражданина с берегов туманного Альбиона можно было годами и без особого успеха.

— Интересно, как можно просочиться сквозь таможенные кордоны, официально находясь под следствием? — задала сама себе вопрос пытливая журналистка. — Чует моё девичье сердце, что здесь не всё так просто!

В этот самый момент, в укромном уголке души журналиста Дорошенко неожиданно заворочался, потянулся, зевнул и окончательно проснулся охотничий азарт. То, чего так долго и безуспешно добивался от своей очаровательной подчинённой редактор газеты «Весть», неожиданно проявилось при выполнении самого обыкновенного, можно сказать, рутинного задания.

— Я распутаю этот клубочек! — пообещала сама себе Василиса. — Чего бы мне это ни стоило.

— Шла бы ты, девонька, лучше замуж! — с материнскими интонациями произнёс внутренний голос. — Не наше это бабье дело…

— Заткнись! — решительно перебила его Василиса. — Будешь ныть — назло тебе умру старой девой!

— Да неужели? — ехидным тоном Янины продолжало спорить с ней второе «я». — Люди добрые! Поглядите на неё! Тоже мне, «синий чулок» нашёлся! Ага! Умрёт она, как же! Сиськи свои сначала спрячь, а то из кофточки вывалились.

В этот момент Василиса почувствовала на себе чей-то взгляд. Подняв голову, она обнаружила стоящего возле стола Егора Еремеева — записного холостяка и любимца всего отдела. Егорка тяжело дышал и неприлично пялился на её грудь. Василиса проследила траекторию его взгляда и обнаружила, что пуговичка на кофточке расстегнулась, и ворот непозволительно широко распахнут.

— Ну, и что дальше? — глядя в масленые мужские глаза, с вызовом спросила она Еремеева.

— Извините, — смутился Егорка и торопливо вышел из кабинета.

— И этот спёкся! — вздохнула Василиса, застёгивая пуговку. — Куда подевались нормальные мужики? Бедная Россия!

Глава 15

г. Санкт-Петербург. Лето 18** года.

Из дневниковых записей г-на Саратозина

Петербург встретил меня прохладным летним дождём и пронзительно синим после грозы небом. После саратовского пекла здесь удивительно легко дышалось, и я, набрав полную грудь сырого питерского воздуха, хотел закричать от счастья, но сдержался, так как в этот момент ко мне на бричке подъехал молодой извозчик, и, скинув с головы картуз, уважительно спросил: «Куда изволите, барин»? Я велел ему отвезти меня в приличную, но недорогую гостиницу. Видимо, сочетание этих двух несовместимых между собой требований смутили его.

— Вези в гостиницу, что недалеко от центра города, а о цене не беспокойся. — поправился я.

— Как прикажете, барин! — повеселел извозчик, и мигом домчал меня на Инженерную улицу. Расплатившись с извозчиком и торопливо бросив вещи в номере, я отправился гулять по городу. Петербург очаровал меня с первых же минут: я брёл по его блестящим от дождя мостовым, и встречные господа улыбались мне. Ближе к вечеру, когда улыбки прохожих стали откровенно ироничными, я догадался, что причина такого внимания ко мне было не радушие петербуржцев, а моё провинциальное платье. Вспоминая первый день в Петербурге, я вижу себя восторженным провинциалом с наивной улыбкой на устах.

Вечером я забрёл в какой-то трактир на Лиговке, где плотно поужинал и позволил себе пару стаканов вина. После второго стакана в голове моей зазвучали небесные хоралы, и я вдруг ощутил ко всем посетителям этого подозрительного заведения вселенскую любовь. Вероятно, первый мой в Петербурге вечер мог статься для меня последним: по выходу из трактира меня, скорее всего, ограбили бы, напоследок сунули финский нож под девятое ребро, а тело сбросили в Мойку. Наверное, именно так бы всё и случилось, если бы в тот вечер мой тёмный ангел не простёр надо мной свои чёрные крылья.

После того, как я заказал ещё штоф, к моему столу подсела худосочная девица с блудливым выражением лица и попросила угостить вином. Я был пьян и щедр, поэтому нацедил ей целый стакан зелья. Моя незваная гостья жадно выпила всё содержимое стакана, и её бледные щёки порозовели.

— Если господин студент скучает, я могу его развлечь! Мои услуги стоят недорого, — пьяным голосом произнесла она, и тут я осознал, что за моим столом сидит и предлагает себя проститутка. Теперь я могу сознаться, что всегда испытывал болезненный интерес к женщинам, которые за деньги продают свою любовь. Наивный саратовский юноша: я был воспитан на французских романах, и отношение к женщинам у меня было возвышенное. Я рос барчуком, и изнанка жизни была мне неведома. Всё оказалось до смешного обыденным: любовью торговали так же, как батюшка торговал бычками. Жажда испытать неведомое захлестнула меня, и я, сунув проститутке в руку гривенник, велел нанять извозчика. Девица с явным сожалением посмотрела на полупустой штоф, и, вздохнув, вышла из-за стола. Я допил остатки вина, и, расплатившись по счёту, вышел на улицу. Вечер был промозглым, с мелким моросящим дождём, сквозь пелену которого проглядывали жёлтые пятна газовых фонарей.

Через пять лет, сразу после окончания университетского курса, будучи корабельным лекарем, я по воле случая и по повелению моего Тёмного Господина попал в Лондон. Когда в последнюю летнюю ночь в тёмном переулке на Бакс Роуд мне встретилась Мэри Энн, так же шёл мелкий дождь, и так же мутными жёлтыми пятнами обозначали себя в тумане фонари.

Но всему этому суждено было сбыться через пять долгих лет, а в тот памятный вечер, наивный и пьяный, я смело полез в коляску с поднятым от дождя верхом, где ждала меня моя первая в жизни женщина, имя которой мне так и не суждено было узнать.

Девушка назвала извозчику адрес, и коляска легко побежала по неровной булыжной мостовой. Во время поездки я заснул на костлявом плече незнакомки.

Через какое-то время барышня немилосердно растолкала меня и, подхватив под руку, потащила в подворотню. Это был один из знаменитых петербуржских «колодцев», где живут скупщики краденого, сутенёры и их подопечные девушки, и где так удобно грабить запоздалых прохожих. По чёрной лестнице мы поднялись на четвёртый этаж, под самую крышу. Девушка торопливо зажгла лампу и повернулась ко мне лицом.

— Деньги, господин студент, пожалуйте вперёд, — произнесла она скороговоркой и уставилась бесстыжим взглядом прямо мне в глаза.

Я заплатил ей рубль, и, вероятно, сильно переплатил, так как девушка сразу утратила ершистость и стала необычайно ласковой и покорной. Дождь монотонно стучал по крыше, а я стоял посреди маленькой комнатки, и не знал, как следует вести себя дальше.

— Если Вы хотите, можете остаться у меня до утра. — сообщила девушка, без всякого стеснения избавляясь от одежд.

Несмотря на то, что я был пьян, раздеваться перед незнакомой женщиной было неловко, и я попросил погасить лампу.

— Какой Вы, право, интересный! — засмеялась девушка и задула огонь. — Сразу видно, что Вы в любовных делах ещё неопытны. Опытные господа сами меня раздевают и некоторые из них изволят заниматься любовью при свете, но Вы, господин студент, не тушуйтесь! Я всё сделаю, как Вы прикажете.

Путаясь в одеждах, я торопливо разделся в темноте, и, затаив дыхание, лёг на кровать. Девица тут же обвила меня руками, и я прижался к её худенькому, но горячему телу. Её губы в темноте отыскали мои губы, и я впервые в жизни ощутил вкус поцелуя. Страстное желание охватило меня, и всё дальнейшее происходило со мной, как во сне.

Когда я удовлетворил страсть и посмотрел в лицо своей подруги, то почему-то ощутил, как на смену возбуждению приходит стыд. Было во всём этом что-то нехорошее и даже скотское. Я уже упоминал о том, что мой батюшка был известный на всю Саратовскую губернию скотопромышленник, который был знаменит тем, что увлекался выведением новых пород крупного рогатого скота. Поэтому я неоднократно видел, как два мужика удерживали выбранную отцом тёлочку, а пастух Степан подводил к ней сзади племенного бычка. Бычок сноровисто наскакивал на тёлочку и делал своё нехитрое дело. Корова при этом недовольно мычала, но покорно всё сносила.

В тот дождливый вечер, лёжа в постели у проститутки, я сам себе показался туполобым бычком, а лежавшая подо мной женщина по-коровьи терпеливо сносила мои неумелые любовные потуги, бездумно уставившись взглядом в потолок. Когда я устало соскользнул с женского тела, проститутка, не стесняясь, испустила вздох облегчения и провела рукой по низу живота. Я смотрел на её поджарое, как у молодой кобылки, тело, и чувствовал, как во рту появляется знакомый металлический привкус.

Тем временем девушка соскочила с постели, на цыпочках подбежала к столу и схватила кувшин с водой. Не стесняясь наготы, расставив ноги и запрокинув голову, она стала жадно пить прямо из кувшина. Я видел, как капелька воды скатилась из уголка её порочного рта на худенькую шею, и почувствовал, что меня обманули. Да, да, обманули! Вместо молочной капельки на шее моей любимой Вареньки, мне подсунули каплю затхлой воды на куриной шее худосочной проститутки. Это было кощунством.

Я схватил проститутку за руку и потянул к себе. Девушка, видимо, сочла мой жест как продолжение любовной игры и покорно легла в постель. Я лёг на неё сверху и в этот момент увидел её душу. Её порочная душа предстала предо мной в виде маленькой чёрной мошки. Такие мошки стайками слетаются на закисшее варенье, чтобы полакомиться, спариться с такими же беззаботными тварями, и, дав потомству жизнь, через сутки умереть. Ничтожней доли я не знал. Я ясно видел, что у этой развратницы нет будущего. Впереди были боль, страдания и темнота. Металлический привкус стал во рту ещё ощутимей, и я сомкнул руки на горле моей второй жертвы. Я видел, как в её глазах вспыхнул страх, как желание жить придало ей силы, и она забилась подо мной, безуспешно пытаясь освободиться от смертельных объятий.

Это был миг блаженства! Даже самая изысканная ласка женщины не сравнится с тем неповторимым ощущением сладострастья, когда в руках бьётся и затихает умирающая человеческая плоть. И чем дольше длится агония, тем сильней и ярче испытываемые мной чувства. Когда из горла моей второй жертвы вырвался предсмертный хрип, горячая волна ни с чем не сравнимого удовольствия накрыла и поглотила меня целиком.

Я заплатил за ночь, и мне было дозволено остаться до утра, чем я не преминул воспользоваться. До самой утренней зари я лежал обнажённый на холодеющем теле моей первой в жизни женщины и был несказанно счастлив. Запах её волос пьянил меня, и я никак не мог заставить себя оторваться от безжизненного тела. Мошка умерла, как и было предсказано судьбой.

Мой таинственный Тёмный Господин милостиво принял от меня жертвоприношение, и я вновь почувствовал себя счастливым и обновлённым.

Покидая комнатку, где я провёл незабываемую ночь, я положил покойнице на глаза два тяжёлых медных пятака.

— В расчёте! — произнёс я внезапно осипшим голосом, и в этот момент мне показалось, что веки у покойницы дрогнули, но тяжёлые монеты не позволили ей открыть глаза. Показалось. Из мира мёртвых обратной дороги нет!

Это постулат Вечности.

* * *

15 часов 05 мин. 28 сентября 20** года.

Посёлок Белая дача.

Ближнее Подмосковье

Дом был старый, но добротный: двухэтажный, из дубовых брёвен, обшитый потемневшим от времени и непогоды тёсом, и с большой застеклённой верандой.

Дачный участок вместе с только что отстроенным домом Василий Иванович получил сразу после Карибского кризиса. Первый секретарь, на радостях, что удалось избежать Третьей мировой войны, одним росчерком пера утвердил закрытое Постановление ЦК «О выделении земельных участков и строительстве комплекса государственных дач для ветеранов партии и членов правительства».

Дачи построили в рекордно короткий срок и обнесли высоким глухим забором. Видимо, закрытый дачный комплекс приравнивался по важности к военному стратегическому объекту, так как забор покрасили тёмно-зелёной масляной краской, а на въезде в посёлок поставили оборудованный телефоном и шлагбаумом милицейский пост. Это было первое послабление в отношении партийной элиты, которое не вызвало у Василия Ивановича внутреннего протеста. По сравнению с загородными домами нынешних членов правительства, дача Мостового была более чем скромной, можно сказать, пролетарской, но даже по истечению пятидесяти лет Василий Иванович продолжал испытывать к этому дому тёплые ностальгические чувства. Для него это был действительно дом, а не дача. В сознании старого партийца понятие «дача» продолжало ассоциироваться с элементами сладкой жизни, которая, по мнению Василия Ивановича, вела к буржуазному перерождению и была строго противопоказана государственным и партийным руководителям.

Весной и летом Мостовой жил именно в этом доме, а на зиму перебирался в московскую квартиру. На даче можно было жить и зимой, так как в подвале дома была оборудована небольшая газовая котельная, но зимой на Василия Ивановича наваливалась депрессия, и в доме среди заснеженного леса он чувствовал себя неуютно. Вся мебель в доме была старинная, тяжеловесная, изготовленная мастерами-краснодеревщиками вручную из дуба и красного дерева. И только на веранде, как и в прежние годы, неизменно находились лёгкие, почти ажурные, плетённые из лозы стол и четыре стула. Василий Иванович был приверженцем старых традиций и новомодных введений не терпел. Единственные исключения, которое он сделал, касались телевизора, телефона и холодильника. Все остальные вещи были из века прошедшего, отчего дача Мостового напоминала музейную экспозицию из раздела «Московский быт начала 20 века». Особой гордостью Василия Ивановича являлся большой оранжевый абажур, который он приобрёл на личные сбережения, сам привёз из Москвы и сам повесил в тогда ещё новой гостиной. По вечерам, когда зажигали люстру, от абажура исходил мягкий оранжевый свет, и в доме становилось по-настоящему уютно.

Летом Василий Иванович любил пить чай в увитой плющом беседке. В этой беседке Мостовой принимал гостей, точнее, просителей, или, как он их называл — ходоков. Гостей в общепринятом смысле слова в семье Мостового не жаловали, и на это были веские причины.

Зимой 1937 года молодой и неопытный Вася Мостовой позвал в просторную московскую квартиру друзей и знакомых, чтобы за шикарно накрытым столом весело встретить новый 1938 год. Гости, как водится, пришли, осмотрели Васины хоромы, восторженно поцокали языком и потянулись к закускам. Под звон хрусталя, озорные здравницы и патефонный джаз, вечер пролетел весело и незаметно, а через три дня Василия вызвали в местное отделение ОГПУ. Кому-то из гостей приглянулась Васина квартира, и он накатал на гостеприимного хозяина анонимку. Тогда ему повезло: среди приглашённых Васей гостей был один из руководителей ОГПУ, работавший в центральном аппарате, который и не дал дальнейшего хода анонимке. Василий отделался лёгким испугом, но с тех пор близко к себе никого не подпускал. Друзей у Василия Ивановича не было, были соратники. Да он и не стремился завести с кем-либо дружеские отношения, хорошо зная, как верные друзья и товарищи по работе, попав в подвалы Лубянки, наперебой оговаривали друг друга в несуществующих грехах. Поэтому и не верил Василий Иванович ни друзьям, ни проверенным временем и властью товарищам по партии. Никому не верил опытный аппаратчик Мостовой.

Со временем в сферу интересов Мостового попали такие же, как он сам, недоверчивые, но прозорливые управленцы, выпестованные военным лихолетьем и жёсткой партийной дисциплиной. Они и составили «Ближний круг» — неформальную организацию, бессменным лидером которой являлся Сталинский сокол. А когда три члена «Ближнего круга» по причине пенсионного возраста выпали из руководящей обоймы, Василий Иванович дошёл до самой вершины российской власти, но вернул их на прежние министерские должности. После этого случая старая гвардия ещё больше сплотилась вокруг Мостового и любое его пожелание воспринимала, как приказ.

Премьеру нравилась созданная Мостовым в министерстве атмосфера высокой исполнительской дисциплины и строгой отчётности, о чём он неоднократно говорил на заседаниях правительства. Слушая дифирамбы в свой адрес, Василий Иванович делал непроницаемое лицо и недовольно поджимал губы. Он не любил, когда на его персоне публично заостряли внимание. Уж он-то хорошо знал, как похвала высокого начальства рождает зависть коллег, которая ой как мешает работе!

После пышного юбилея Мостового все ожидали его почётной отставки: уж больно впечатляющая цифра была на поздравительных адресах юбиляра. Однако ничего подобного не произошло. Василий Иванович, как и прежде, продолжал работать без малейших поблажек себе и подчинённым. Видимо, Премьеру нравились высокие показатели в работе министерства Мостового, и кадровики оставили ветерана в покое.

День был по-летнему тёплый и солнечный. Несмотря на конец сентября, осень только вступала в свои права, осторожно касаясь гранатовых кистей рябин и багряных верхушек клёнов. В этот воскресный день Василий Иванович, как обычно, работал на даче. Понятие выходного дня для министра было условным: он просто менял рабочий кабинет в Доме правительства на беседку на дачном участке.

В это воскресенье Мостовой принимал просителей. Желающих заручиться поддержкой Сталинского сокола было много, но в беседку были допущены не все, кто в осеннее утро приехал в Белую дачу. Василий Иванович интуитивно угадывал, кому следует руку подать, кого чаем напоить, с кем иметь продолжительную беседу, а кому и на дверь указать. И дело было не в «табеле о рангах»: Мостовой мог поддержать молодого никому неизвестного сотрудника своего министерства и в то же время отказать в приёме генеральному директору крупного производственного объединения. Стар был Василий Иванович, стар и мудр! Поэтому и ценил людей не за громкие номенклатурные должности, а воздавал каждому по заслугам.

Во второй половине дня, после того, как поток просителей иссяк, охранник провёл в беседку Климента Михайловича Калмыкова — бывшего сослуживца, входящего в «Ближний круг» и отвечающего за выполнение особо деликатных поручений. Калмыков, подобно вождю мирового пролетариата, был лыс и коренаст. Политические ветры его не ломали по одной простой причине: Климент Михайлович никогда не гнулся против ветра, и если колебался, то всегда в резонанс с генеральной линией партии. При этом Калмыков всегда умудрялся сохранять свою точку зрения, и мягко, ненавязчиво, добиваться решения текущего вопроса в нужном ему ключе. На мир Калмыков смотрел с недобрым прищуром слегка раскосых глаз, поминутно ожидая от жизни очередного неприятного сюрприза. Василий Иванович ценил Калмыкова за прозорливость и трезвый политический расчёт. Единственным недостатком Климента Михайловича был возраст. Впрочем, этот недостаток можно отнести ко всем членам «Ближнего круга» без исключения.

Усадив гостя в плетёное кресло, Василий Иванович наполнил две чайные чашки из тончайшего китайского фарфора настоящим краснодарским чаем и пододвинул гостю розетку с абрикосовым вареньем. Это было знаком высшего расположения, и Калмыков оценил это по достоинству.

Пригубив чай и подцепив серебряной ложечкой янтарную дольку абрикоса, Климент Михайлович зажмурил от удовольствия раскосые глаза и произнёс что-то нечленораздельное, что в свою очередь означало высшую степень наслаждения.

Покончив с чайной церемонией, два ветерана российской индустрии приступили к беседе.

— Что скажешь, Климент Михайлович? Какие новости? — буднично произнёс Мостовой, разворачивая лежавшую на столике свежую газету. При этих словах Калмыков сразу напрягся и даже выпрямил спину, но в соответствии с давно принятыми правилами игры отвечал лениво, как бы нехотя.

— Да какие новости, Василий Иванович! Наше дело стариковское — сиди, смотри сериалы, да редиску пропалывай.

— Не прибедняйся, Климент Михайлович, — равнодушным голосом поправил хозяин, выглядывая из-за газетного листа. — Редиску пропалывать будешь на пенсии, а сейчас ты активный член нашего нового буржуазного общества.

— В том то и дело, что буржуазного! Ну, а новости Вы и сами, наверное, знаете: в связи с аварией в Энске чекисты зашевелились, как в старые добрые времена! Ищут следы вредительства, или, как сейчас говорят, террористического акта.

— Этого следовало ожидать. Кстати, террористический акт и вредительство — два разных понятия, — поправил гостя Мостовой.

— А хрен редьки не слаще! Смысл-то один: ищут виноватых.

— Раз ищут, значит, найдут. Ты-то чего всполошился?

— Так офицеришку одного назначили на это дело. С белогвардейской фамилией, Каледин. Может, слышали?

— С белогвардейской, говоришь? Да сейчас и слов таких никто не знает, а ты хотел, чтобы кто-то фамилию белогвардейского генерала вспомнил. Ну, и чем тебя офицер Федеральной Службы Безопасности Каледин не устраивает?

— Уж больно он усердный, как бы чего не вышло.

— Государственная комиссия уже во всём разобралась и назвала виновных, а что касается расследования по линии ФСБ, то это формальность. Ничего они не вынюхают. Сам знаешь — у нас вредителей нет, а террористический акт комиссия отвергла. Хотя ты, Климент Михайлович, в чём-то прав: надо бы к этому генеральскому тёзке внимательней присмотреться. Где он сейчас?

— Пока в Москве, а куда завтра его занесёт нелёгкая, не знает ни бог, ни его прямое начальство.

— Начальство, может быть, и знает, но и нам не мешает быть в курсе дела. Организуешь?

— Постараюсь, Василий Иванович! Хотя нам теперь за молодыми трудно угнаться.

— А ты сам и не гоняйся, ты организуй всё, как надо, и можешь пропалывать редиску.

На этом приём закончился. Охранник проводил гостя до ворот, где его ждал персональный автомобиль.

После ухода Калмыкова Василий Иванович позвонил по линии правительственной связи, и известный только ему абонент коротко сообщил, что подполковник Каледин занимается расследованием серии убийств, и никакого отношения к расследованию аварии в городе Энске не имеет. К тому же проверка по факту аварии на Уральском механическом заводе уже закончена. Криминала нет, дело закрыто. Василий Иванович сухо поблагодарил и положил трубку. Однако на сердце у старого управленца было неспокойно, и причина этого беспокойства ему была хорошо известна. — Каледин, — повторил он вслух, словно пробуя слово на вкус. — Действительно фамилия белогвардейская! Где ты сейчас, вражий сын?

Глава 16

15 часов 35 мин. 28 сентября 20** года.

г. Москва. Ленинградское шоссе

Манюню Кантемир увидел из окна автомобиля сразу, как только проскочил поворот. Она стояла возле красной «Audi» и беспомощно озиралась вокруг. Капот иномарки был открыт, что на языке Манюни означало «SOS».

Женщина провожала взглядом проезжавшие мимо автомобили, капризно надувала красиво очерченные губки и даже рассерженно топала стройной и в меру обнажённой ножкой. Можно было поднять руку и просемафорить проезжающим водителям, но у Манюни, видимо, было другое мнение. Весь её рассерженный вид как бы говорил: «Ну, вы, мужланы! Разуйте глаза! Вот перед вами стоит красивая и молодая женщина, которая на вас в обычной обстановке и не взглянет! Так что пользуйтесь моментом: остановитесь, выйдите из машины, припадите к моим стройным ногам, и тогда я, так и быть, приму от вас помощь»!

Однако мужчины делали вид, что Манюни не существует, и с каменными лицами проезжали мимо.

— Здесь явная подстава, — было написано на лицах водителей. — Не может быть, чтобы такая яркая и красивая баба так долго стояла одна, и ей никто не помог. Тут что-то нечисто. Точно, подстава!

С Манечкой Поливановой, или Манюней, как её называли в среде московских тусовщиков, Кантемир познакомился около трёх лет назад, когда расследовал смерть высокопоставленного кремлёвского чиновника на съёмной квартире. Дело предавать огласке было крайне нежелательно, так как чиновник представлял Российское государство на одном крупном международном форуме, и его смерть в очень пикантной обстановке могла бросить тень на гордо реющий российский триколор. Поэтому, по указанию Президента, это дело у «ментов» забрали и поручили Каледину. Как всегда, расследование следовало провести тихо, «по-семейному»! Однако совсем тихо не получилось. В ходе расследования выяснилось, что смерть кремлёвского чиновника в постели юной любовницы была не случайной. Оказалось, подсуетились иностранные конкуренты, которые в начале расследования хотели Каледина купить, а когда не сошлись в цене — удавить. Не получилось! И надо отдать должное Манечке Поливановой, которая, сама того не ведая, вовремя «слила» Кантемиру нужную информацию и тем самым спасла его в частности и всю операцию в целом. Разрабатывать Манюню в оперативном плане было легко и где-то даже приятно. Вся оперативная комбинация уложилась в одну ночь пламенной любви, после чего оба разбежались в разные стороны: Каледин реализовывать полученную информацию, а Манечка обсуждать в кругу подруг бурный, но скоротечный роман.

Так же, как и Эльвира Сатти, Манюня была состоятельной «кочевницей», только кочевала не по чужим постелям, а по роскошным особнякам, куда входила в качестве законной жены. В любви Манюне везло, как никому. Примерно раз в три года, используя свою красоту и обаяние, Манюня в очередной раз выходила замуж. Однако замужество, как правило, длилось недолго: супруг или погибал в результате бандитских разборок или несчастного случая, или подавал на развод, застав дражайшую супругу в объятьях другого мужчины.

— Ты всё неправильно понимаешь! — в очередной раз кричала Манечка разъярённому мужу, пытаясь одновременно сделать два дела: поспешно натянуть на себя кружевные трусики и вытолкать из спальни обнажённого любовника.

Так же, как и Сатти, Манечка не могла отказать себе в чувственных удовольствиях. Во время развода Манечка не привередничала и не пыталась урвать от состояния бывшего супруга кусок побольше, чем сыскала себе репутацию не хищницы, а слабой женщины, которой просто по жизни не везёт с мужиками.

Получив при разводе причитающуюся ей долю, Манюня тут же улетала в далёкие страны с жарким климатом, где за пару месяцев умудрялась растратить большую часть отступных или нечаянного наследства. После чего госпожа Поливанова снова появлялась в Москве, где основательно и без суеты приступала к поискам нового мужа. И, надо сказать честно, ей это удавалось.

Сейчас, стоя на обочине Ленинградского шоссе рядом заглохшей «Audi», Манюня как раз находилась в брачном поиске. Очередной муж-миллионер, выдававший себя за арабского бизнесмена, оказался заезжим аферистом из Азербайджана. В результате Манечка вместо нефтяных вышек и нефтеперегонного завода получила моральный ущерб в виде развившегося у неё комплекса брошенной жены и финансовые затраты в виде оплаты услуг адвоката и различных судебных издержек.

Каледин притормозил рядом с театрально страдающей Манечкой, и, приоткрыв тонированное стекло, небрежно спросил: «Слышь, плечевая, у тебя оплата почасовая или за ночь»? Манюня уже было воспрянувшая духом, поняла, что её приняли за проститутку, мгновенно приготовилась к отпору и стала напоминать рассерженную кошку. Однако, увидев на виске водителя знакомый шрам и упрямо спадающий на открытый лоб непокорный локон, признала «душку военного» и ласково обозвала его дурачком. Через минуту Манюня уже сидела в машине рядом с Кантемиром, и, активно жестикулируя, что-то пыталась ему рассказать. Кантемир нисколько не волнуясь, что о нём подумает пассажирка, заткнул правое ухо пальцем, а к левому приложил сотовый телефон.

— Ты меня не слушаешь! — взвилась Манюня.

— Не сейчас. — спокойно ответил Каледин и вызвал по телефону эвакуатор. После чего подошёл к сиротливо стоящей на обочине «Audi» и закрыл капот. Потом проверил салон автомобиля и с переднего сиденья забрал забытую Манюней красную сумочку. — Ты автомобиль под цвет сумочки подбирала, или наоборот? — усаживаясь на водительское кресло, с усмешкой спросил он Манечку.

— Когда мой несчастный Серж подарил мне машину, эта сумочка у меня уже была! — со слезой в голосе парировала пассажирка.

Серж был у Манюни третьим, а может, четвёртым мужем. С самим Сержем или Сергеем Арутюновичем Ганиевым — выходцем из Владикавказа, Кантемир лично знаком не был, но слышал, что последний очень быстро поднялся на фальшивой водке и входил в число так называемых «водочных королей» Северной Осетии и Ингушетии. Через пару лет счастливого с Манечкой брака Серж поехал в родной город разбираться о причинах срыва поставки очередной партии водочной продукции в Москву. Поехал и не вернулся. Оппонент Сержа оказался проворней, и в пылу дискуссии первый выхватил пистолет. Серж опоздал на какое-то мгновенье, и это стоило ему жизни. После похорон родственники мужа Манюню к водочному бизнесу не допустили. В ответ Манечка подала в суд, но всё решилось миром. Безутешной вдове досталась трёхкомнатная квартира в центре Москвы и деньги на счетах покойного мужа. Весь бизнес отошёл многочисленной родне Сержа Ганиева.

— Куда мы едем? — успокоившись, игривым тоном осведомилась ветреница.

— А куда бы ты хотела? — не глядя на неё, спросил Каледин.

— К тебе. — ничуть не смущаясь, заявила Манюня.

Кантемир бросил взгляд на часы: было без четверти четыре. День клонился к закату, и не было ничего предосудительного в том, чтобы поужинать в компании красивой женщины. — Чем чёрт не шутит, а может, и в этот раз девочка подкинет мне нужную информацию. Ведь вращается она в высших тусовочных сферах, а там какие только сплетни не ходят. Может, мне повезёт, и среди информационного навоза я отыщу жемчужину, — мысленно оправдывал свои действия «офицер для деликатных поручений», ловко лавируя в вечернем потоке машин.

— Давай закажем на дом роллы с копчёным угрём, маринованным имбирём и васаби, и много-много саке. Я напьюсь и буду изображать гейшу, — предложила Манечка, и Кантемир боковым зрением увидел, как в её глазах заплясали бесенята.

— Заманчиво. Однако что это тебя на восточную экзотику потянуло? Может, лучше взять русской водки и солёных огурцов? В конечном счёте эффект будет тот же.

— Да ну тебя! — надула губки Манюня. — Последнее время в моей жизни всё так пресно и безрадостно, а тут ещё и ты лишаешь меня последнего удовольствия.

— Последнее удовольствие, полагается осуждённым на высшую меру, и то только перед приведением приговора в исполнение, — пошутил Кантемир. — А ты, кажется, ещё не в этом статусе.

— Чёрный юмор! — обиделась Манечка. — Вокруг меня всё пресное, безрадостное и чёрное. Я чувствую, как смерть ходит кругами возле моего дома! — драматично заявила она.

— Неужели? — рассмеялся Кантемир. — И давно ходит?

— С начала месяца. — серьёзным тоном ответила женщина. — Первого сентября убили тестя моей подруги Катаржины. Убили в двухстах метрах от моего дома.

— Это где? — машинально поинтересовался Кантемир. — В Малаховке?

— Нет. В короткий и грустный для меня период безбрачья, чтобы соискатели моей руки и сердца не соблазнились трёхкомнатной в центре, я специально обретаюсь в своей скромной квартирке в Замоскворечье.

После этих слов Каледин резко принял вправо и затормозил на обочине.

— В чём дело? — недовольным тоном взвизгнула Манюня, ударившись локтем о приборную панель.

— Как фамилия твоей подруги? — чуть ли не по слогам произнёс Кантемир.

— Катаржина…, э-э-э какая-то труднопроизносимая немецкая фамилия! Катаржина…, вспомнила! Катаржина Шлифенбах!

— Твоя подруга рассказывала тебе об обстоятельствах смерти тестя?

— Это я ей рассказывала. Я, правда, в тот момент не знала, что тот старичок, которого вперёд ногами в «Скорую помощь» грузили, был её тесть.

— Так ты, что, была там, в момент смерти Шлифенбаха?

— А почему это тебя так интересует? Это что, допрос? Ну, была, и что такого? У меня в этом сквере было свиданье назначено. Я ведь тоже не полная дура! Это я раньше, после первого развода, мужчинам в ресторане свиданье назначала, когда по интернету знакомилась. А теперь хватит — учёная! Я больше сама за ужин платить не хочу. Так что я теперь свиданье в сквере или парке назначаю.

— И как?

— Что как?

— 1-го сентября свиданье у тебя как прошло?

— Да никак! Не пришёл суженый мой, знать, не судьба. Мы с тобой куда-нибудь едем, или будем на обочине пыль глотать?

— Поедем, как только ты мне всё подробно расскажешь.

— Что именно я должна рассказать?

— Я хочу знать, при каких обстоятельствах умер Шлифенбах. Меня интересует буквально всё! Любая мелочь!

— А в более приятной обстановке этого сделать никак нельзя?

— Можно, если ты после бокала вина ничего не перепутаешь.

— Не перепутаю, клянусь честью!

— Чем?

— Ну, тем самым, что я потеряла в девятом классе.

— Убедительная клятва, — вздохнул Кантемир и осторожно вырулил на проезжую часть.

По иронии судьбы, накануне Каледин как раз изучал материалы по факту смерти профессора Шлифенбаха, в которых, кроме очень интересного заключения судебно-медицинской экспертизы и химической экспертизы, подтвердивших, что смерть выдающегося российского учёного произошла в результате отравления цианидом, были показания свидетелей и протокол осмотра места происшествия. Так вот, среди свидетелей смерти Шлифенбаха Манечка Поливанова не значилась.

— Давай по пути заедем в магазин «Viva Italia», — промурлыкала Манюня, прижимаясь к плечу водителя. — Там всегда есть в продаже чудесные итальянские вина!

— Там цены запредельные! — поморщился Кантемир, у которого деньги были на исходе, а причитающуюся сумму на оперативные нужды он ещё не получил.

— Фи! Как пошло! — фыркнула Манюня.

— Предлагаю устроить вечер грузинской кухни, — примирительным тоном произнёс Кантемир. — Я знаю одно местечко, где подают настоящую «Хванчкару» и чудесные сациви.

— А также ткемали и «Рикацители»! — передразнила Манюня. — Ладно, поехали жрать непрожаренную свинину, и запивать кислым вином.

— Ты просто восхитительна! — ухмыльнулся Кантемир и нажал на газ.

Через полчаса, сидя в уютной беседке, декорированной искусственным плющом, Манюня жадно заглатывала аппетитные куски шашлыка и запивала восхитительным марочным вином. Её опасения оказались напрасными. В маленьком грузинском ресторанчике, притаившимся недалеко от поворота на элитный жилой комплекс «Алые паруса», готовить умели, и, что немаловажно, делали это с душой. Весь малочисленный персонал ресторана дорожил репутацией своего скромного заведения, и к посетителям, которые в основном были владельцами элитного жилья и дорогих престижных иномарок, относился с почтением, поэтому протухшим, вымоченном в уксусе мясом, дорогих гостей здесь не кормили.

— Так что же ты видела? — задал вопрос Кантемир после того, как Манюня утолила первый голод и откинулась на спинку плетёного кресла.

— Всё! Всё видела, — нараспев произнесла довольная собой временно незамужняя красавица. — Видела, как старичок на скамейку присел, как ему плохо стало, как молодой человек ему пытался помочь, и как «Скорая» прикатила, тоже видела…

— Постой, постой! — перебил Кантемир. — Какой такой молодой человек? Что-то я не припомню, чтобы он среди свидетелей значился. Может быть, врач?

— Он такой же врач, как я девственница, — хмыкнула Манюня. — Когда старичку плохо стало, он его за руку держал: может, встать помогал, может, пульс щупал. Не знаю я. Потом зеваки набежали, и его от старичка оттёрли. Он скромно так в сторону отошёл, и на происходящее из-за тополя смотрел.

— Там нет тополей, — машинально поправил Кантемир. — Шлифенбах умер на лавочке кленовой аллеи.

— Может, клён был, — легко согласилась девушка. — Я не ботаник, но одно знаю точно: красавчик этот никакой не врач.

— Почему ты так решила?

— Для врача смерть пациента — ещё тот геморрой. Радости в этом мало: объяснительные пиши, в прокуратуру к следователю на допросы ходи, с близкими покойного объясняйся, почему не вырвал из безжалостных лап смерти их дорогого и горячо любимого родственника, и так далее. Ну, да ты и сам знаешь! Так вот, врач при виде очередного трупа, конечно, не заплачет, но и радоваться не будет, а у парня, который из-за клёна на всю эту суету любовался, было такое одухотворённое лицо, словно он испытывал потаённую радость.

— И откуда ты это знаешь? — удивился Каледин.

— Сейчас сериал про больницу идёт, — охотно пояснила Манюня, отхлёбывая рубиновое вино из пузатого бокала. — Так что я все медицинские проблемы знаю, как свои. А про парня я не соврала! Ему точно по кайфу было на труп пялиться.

— Что-то Вы, мадам, с высокого слога на уголовную «феню» сбиваетесь, — подметил Кантемир, но Манюня его замечание проигнорировала.

— Как он выглядел?

— Шлифенбах? Плохо! Как может свежий покойник выглядеть?

— Да я не о профессоре тебя пытаю! Красавчика, который профессора за руку держал, описать сможешь?

— Без проблем! Поехали ко мне, я тебе его нарисую в лучшем виде.

— Я так и знал, что этим всё закончиться! Ладно, поехали, — согласился Каледин и жестом подозвал официанта.

Манечка Поливанова обещание сдержала: ближе к полуночи на руках у Кантемира был мастерски нарисованный углём портрет двадцатипятилетнего юноши с тонкими чертами лица и миндалевидными глазами.

— Похож? — для проформы спросил Кантемир, не отрывая взгляда от портрета.

— За фотографическую точность не ручаюсь, но основные черты схвачены, — спокойным тоном пояснила Поливанова, вытирая салфеткой пальцы. — Я ведь когда студенткой была, портретистом на Арбате подрабатывала, а там, сам знаешь, времени рассусоливать нет! Работать надо быстро и точно, иначе конкуренты задавят.

— Ты была студенткой ВУЗа? Интересно, какого?

— Художественного! Не закончила я его по дурости, поэтому и вспоминать не хочется.

— Да ты, Маня, талант! Я бы даже сказал, талантище! — восхитился Каледин. — С такой ориентировкой мы его быстро отыщем, даже если он на Камчатке залёг.

— Про Камчатку ничего не скажу, а то, что он 3-го сентября был в Питере, это гарантирую.

— Поясни! — опешил Кантемир.

— Я в этот день, вернее, вечер, в Шереметьево была. Из Женевы должен был прилететь… в общем, неважно кто, главное, что он попросил его встретить. Так вот, я своими глазами видела, как этот красавчик на посадку шёл, когда рейс на Питер объявили. Правда он в тот вечер в другой одежде был, и лицо воротником куртки закрывал, словно у него зуб болел, но я его всё равно узнала. Колоритная личность! Ты куда собрался?

— На службу! — заторопился Кантемир.

— На ночь глядя?

— Ты же знаешь, что в нашей «конторе» работают круглые сутки. К тому же ты, Манечка, мне за один вечер столько зацепок подбросила! Так что надо успеть все отработать до утренней зари, чтобы было к утру, что начальству доложить.

— А за помощь органам мне что-нибудь причитается?

— Причитается! Только не сейчас, — уклонился Кантемир, хорошо зная, что творческая натура Манечки обожает ролевые игры, а изображать сейчас из себя злого следователя, допрашивающего красивую, но беспутную воровку, у Каледина не было ни сил, ни желания.

— Обман! Опять обман! — горько вздохнула Манюня. — И когда вы, мужчины, прекратите пользоваться моей доверчивостью?

— Ты уже в образе, или говоришь от своего имени? — не скрывая иронии, попытался уточнить Кантемир.

— Проваливай! — махнула рукой Поливанова, и, покачивая бёдрами, удалилась на кухню.

Глава 17

г. Санкт-Петербург. Осень 18** года.

Из дневниковых записей г-на Саратозина

Петербургская медико-хирургическая академия, куда я имел честь быть принятым на пятигодичный курс обучения, располагалась на Большом Самсониевском проспекте, берущим начало от Пироговской набережной и протянувшимся вдоль Невы на добрые четыре версты. Первое, что я увидел, подойдя к зданию академии, был огромный, нависающий над маленькой площадью памятник. Надпись на медной табличке поведала мне, что сей монумент поставлен в честь ректора медицинской академии, выдающегося русского медика Якова Васильевичу Виллие. Позже, будучи слушателем академии, я узнал, что сей государственный муж снискал славу не только в покоях Зимнего дворца у императора Александра I, личным лекарем которого он был до самой смерти августейшей особы, но и на полях сражений, где под грохот мортир лично оперировал русских воинов, среди которых был и Барклай-де-Толли, раненный в битве при Прейсит-Эйлау.

Академия поразила меня размахом, я даже растерялся, когда узнал, что для обучения надо выбрать одну из семи кафедр. У себя дома в Саратовской губернии, процесс обучения в академии я представлял несколько иначе, в упрощённом виде.

— Кафедра анатомии, кафедра физиологии, патологии, терапии, хирургии, материальной медицины, акушерства, — заворожённо шептал я, глядя на список кафедр, помещённый напротив центрального входа в помпезное здание академии. В растерянности я покинул здание и стал кружить вокруг памятника. Видимо, со стороны вид растерянного провинциала вызывал жалость, о чём я даже не подозревал, так как был полностью поглощён проблемой выбора между кафедрой терапии и физиологии. Наверное, поэтому проходящий мимо меня высокий плечистый студент с вольнодумной куцей бородёнкой на открытом широком лице исконного русака остановился возле меня, внимательным взглядом оценил моё нервическое состояние, и, не торопясь, закурил папиросу. Какое-то время он молча наблюдал за моим кружением вокруг гранитного постамента, потом выбросил папиросу и шагнул мне навстречу.

— Позвольте, вьюноша, пожать вашу мужественную руку, — не скрывая иронии, произнёс богатырь и протянул мне широкую, как лопата, ладонь. — Если не ошибаюсь, Вы здесь для того, чтобы положить на алтарь медицинской науки свою младую жизнь? Похвально, молодой человек, весьма похвально! Только позвольте дать Вам бесплатный совет старшего товарища.

— Буду весьма Вам, господин, простите, не знаю вашего имени, признателен. — смущённо пробормотал я, пытаясь вынуть руку из ладони незнакомца.

— Василий Сокольских, по прозвищу Кожемяка, из Орловских мелкопоместных дворян. Ныне, как Вы, наверное, догадываетесь, имею честь быть студентом выпускного курса сего знаменитого и единственного в своём роде заведения.

— Евгений Саротозин, — представился я в ответ. — Из Саратовской губернии. Дворянского звания не имею, так как рождён вне брака, — зачем-то добавил я, глядя в смеющиеся глаза нового товарища.

— Пустое! — почему-то с презрением произнёс Сокольский и плюнул на чахлый газон. — Здесь это, юноша, большого значения не имеет. — Здесь Вам не салонное общество. Сия цитадель знаний есть сборище нигилистов и безбожников! Мы, знаете ли, закоренелые грешники: к мёртвым без особого почтения относимся — кромсаем плоть во имя науки, и в бессмертии души человеческой сомнения имеем. Так что мой Вам совет — бегите!

— Я, господин Сокольских, твёрдо решил посвятить себя медицине, — решительно произнёс я, смело глядя в лицо Кожемяке. — Хотя на бессмертие души человеческой у меня совсем другая точка зрения.

— Похвально! Только Вы, мой юный друг, приехали сюда, движимые романтическими побуждениями. Смею предположить, что Вы не предполагали, что ваша будущая практика будет связана с болью и страданиями пациентов, что романтики в ней ни на грош, а кала и крови ой как много, да и, к тому же ещё и мертвечиной попахивает.

— Напрасно Вы меня господин Сокольских пугаете. Моё решение окончательное. Крови я не боюсь и в сказки о живых мертвецах не верю.

— Значит, Вы Евгений здравому смыслу не внемлете, и советом моим пренебрегаете. Впрочем, поступайте, как считаете нужным, но уж если твёрдо решили стать российским лекарем, то накрепко запомните: медицина — это не ремесло и не собрание господ в белых халатах, бойко общающихся между собой по-латыни. Медицина — это образ жизни! Это религия, и, присягнув ей единожды, ты остаёшься верен ей до гробовой доски. Простите, дорогой друг, за пафос, но говорить о предмете своей страсти я по-другому не могу.

— Постойте! — воскликнул я, видя, что мой новый знакомый собирается откланяться, и схватил его за рукав поношенной студенческой куртки. — Мне действительно нужен Ваш совет. Я не подозревал, что медицинская наука так многообразна, и теперь не знаю, в какую кафедру подать прошение.

— Прошение юноша следует подавать не на кафедру, а в канцелярию, коя находится на втором этаже здания. Ну, а с выбором кафедры лично для меня сложностей не было. Хирургия и только хирургия! Врач, который не может вырезать пулю, вскрыть нарыв на теле больного или правильно совместить раздробленную кость, не достоин чести носить белый халат. В лучшем случае он шарлатан, в худшем — убивец! Прощайте, Евгений! Даст бог, свидимся в храме Утоления Печалей Страждущих.

— Простите великодушно, сударь! — прокричал я ему вслед. — Я не понял, где мы свидимся!

— В больнице, мой юный друг! В больнице! — рассмеялся Кожемяка и скрылся за потемневшей от времени и непогоды тяжёлой створкой входной двери академического корпуса.

В этот день я подал прошение о зачислении меня на кафедру хирургии, и был принят.

По истечению многих лет я неоднократно задавался вопросом: почему мой Тёмный Повелитель не остановил меня в тот день? Возможно, потому, что, надев белый халат, я окунулся в атмосферу нескончаемых человеческих страданий и боли, где стоны и проклятья умирающих услаждали слух Князя Тьмы лучше любой итальянской оперы. Наверное, прав был Кожемяка, отнеся всех медиков к безбожникам и нигилистам. Ведь чтобы бороться за жизнь, надо бросить вызов смерти, а это простому смертному не под силу. Я снова почувствовал себя избранным: быть со Смертью на «ты» стало моей потаённой мечтой.

Не прошло и двух месяцев, как я утвердился в своём мнении. На заснеженных и опустевших улицах Петербурга правил бал хмурый ноябрь, когда меня и ещё десяток таких же, как я, желторотых первокурсников, привели на первое практическое занятие в анатомическом театре. Я смотрел на юные лица сокурсников и видел, что им страшно. Они храбрились, натужно и громко смеялись, отпуская скабрёзные шуточки, часто курили, но все без исключения отчаянно трусили. Я тоже был не в лучшем положении, потому что не мог предугадать, как мой воспалённый разум воспримет зрелище препарированного трупа. Почему-то мне мерещился труп худого, замёрзшего в степи бездомного бродяги, с выпирающими сквозь неестественно жёлтую пергаментную кожу ключицами и торчащим из-под неопрятной бороды острым кадыком. Каково же было моё удивление, когда из ледника на каталке вывезли и поставили в середине круглой аудитории обнажённое тело молодой девушки. Формы её были пропорционально правильными, без каких-либо изъянов, мышцы лица были расслабленными, отчего выражение самого лица носило печать умиротворения. Несмотря на то, что волосы на голове были обриты для наглядности и удобства проведения трепанации черепа, мне она показалась красивой. Взгляд мой попеременно скользил с её лица на коричневые соски навеки затвердевшей девичьей груди, потом ниже, на выпирающую лобковую область, покрытую тёмно-русой растительностью, и обратно.

— Лизавета Кошкина, — заглядывая в свои записи, монотонно произнёс Модест Генрихович Брют, наш педагог и старейший профессор академии. — Девица семнадцати лет. Третьего дня угорела в бане. Смерть наступила в результате удушья, вызванного отёком лёгких. Обратите внимание на характерную для удушья синюшность лица, особенно губ.

В этот момент позади меня послышался какой-то шорох и звук падающего тела. Я обернулся и увидел, что Ванечка Моисеев — голубоглазый, похожий на херувимчика сын ярославского помещика, лишился чувств, и, закатив свои красивые глаза, рухнул на мраморный пол.

— Кажется, господа, мы лишились одного слушателя. — привычно прокомментировал обморок Модест Генрихович. — Студент, который при виде бездыханной телесной оболочки сам становиться бездыханным, не может продолжать обучение в нашем заведении. Кузьма, голубчик! — поманил Брют пальцем санитара. — Выведи господина студента на воздух и дай ему нюхательной соли, чтобы в себя пришёл.

Дюжий санитар сноровисто подхватил Ванечкино тело под мышки и потащил к выходу.

— Продолжим! — повысил голос профессор. — Необходимо произвести вскрытие тела, чтобы подтвердить или опровергнуть выдвинутое ранее предположение о причине смерти.

При этом профессор в подтверждении своих слов привычно пошлёпал ладонью по груди покойницы. — Есть желающие мне ассистировать? Нет? Хорошо господа, сегодня я сам всё сделаю, но на следующее занятие, если не отыщется доброволец, я в принудительном порядке назначу себе ассистента. А теперь, господа студиозы, смотрите и запоминайте….

Я не буду описывать всю процедуру вскрытия, которая по прошествии стольких лет меня не ужасает и не впечатляет, но в тот день я понял, что студенты, выдержавшие первое испытание, заплатили за победу над собой высокую цену. Я назвал это процессом нравственной дефлорации.

Даже сейчас, являясь Сборщиком Душ, и, по сути, наперсником Смерти, я продолжаю утверждать, что всё происходившее в анатомическом театре — противоестественно. Не может простой смертный без содрогания слышать хруст костей разрезаемой грудной клетки, не может любоваться обнажённым человеческим сердцем, извлечённым из распластанной грудины, и при этом спокойно вдыхать миазмы разлагающейся плоти. Именно там, в анатомическом театре, стоя над препарированным трупом, я пришёл к выводу, что люди по своей природе чрезвычайно жестоки и не заслуживают сострадания. Даже я, забирая помеченные Вечностью человеческие души, бываю более милосерден, чем простой смертный. В слепом стремлении познать непознанное, человек становиться крайне эгоистичным и даже жестоким. Воистину, наша академия являлась цитаделью безбожников. Наверное, поэтому, вернувшись после занятий домой, я достал из буфета графин с Шустовским коньяком, налил и одним махом опрокинул в себя большую рюмку изысканного напитка. После чего я снял с себя золотой нательный крестик, бросил в ящик комода, где хранил вместе с писчими принадлежностями всякую мелочь, и больше никогда не надевал.

В тот день я окончательно разорвал наш договор со Всевышним. Мне больше не нужно было молить Создателя о спасении своей души.

Сборщик Душ своей души иметь не может, ибо это противоречит его тёмной сути.

Глава 18

10 часов 10 мин. 25 сентября 20** года.

г. Москва, Лубянская площадь

Генерал-лейтенант ФСБ Баринов перед своим прямым и непосредственным начальником — директором ФСБ — отчитывался по понедельникам ровно в 10 часов. Как истинный педант, Владимир Афанасьевич к отчёту начинал готовиться ещё в пятницу. В то время, когда простые граждане открывают автомобильные «ракушки», чтобы выкатить из них застоявшиеся за неделю «Жигули», и, усадив в них жену вместе с котом и склеротической тёщей, выехать за город на благословенные шесть соток, к Владимиру Афанасьевичу начинала стекаться со всех отделов и управлений информация. Процесс был отработан годами, и особой сложности не представлял. Самое главное начиналось после вечернего чая. Владимир Афанасьевич тщательно и не торопясь изучал каждую сводку и делал пометки в грифованной тетради. Ближе к первой вечерней звезде у Баринова складывалась вполне определённая картина по текущим делам, и он, вызвав дежурного офицера, передавал ему секретную тетрадь со своими пометками для составления справки. Как правило, к полуночи работа подходила к завершению: Василий Афанасьевич вычитывал набело перепечатанную справку, запирал документы в сейф, и, если в этот момент не звонил телефон или на ум не приходила очередная оперативная задумка, нехотя покидал кабинет.

Директор ФСБ Павел Станиславович Ромодановский был выходцем из недр самой большой в мире спецслужбы, и кресло директора занял через тридцать лет безупречной службы на оперативно-командных должностях. Ромодановский так же, как и сам Баринов, обладал феноменальной памятью и мог без помощи хидромудрых аналитиков выявить причинно-следственную связь, казалось, совершенно не связанных между собой событий. Несмотря на избыточный вес, Павел Станиславович был лёгок на подъём и обладал достаточным политическим чутьём и административной гибкостью, чтобы сохранять за собой пост директора на протяжении полутора десятка лет. На своём служивом веку Ромодановский пережил одного Генерального секретаря, трёх Президентов и три открытые попытки государственного переворота. После очередного юбилея Павла Станиславовича кто-то из местных острословов заметил, что фамилия Ромодановский стала таким же брендом ФСБ, как знаменитый символ, состоящий из комбинации щита и меча. Это было близко к истине, но Павел Станиславович живым символом быть не хотел: символ — это наглядность и публичность! Истинный контрразведчик всегда должен оставаться в тени. — Так оно спокойней, да и наблюдать из тени сподручней, — то ли в шутку, то ли всерьёз пояснил Ромодановский на очередном рандеву Президенту, который, в отличие от Премьера, специфику Лубянской «кухни» глубоко не знал, и к Ромодановскому, как и ко всей его службе, относился настороженно.

Со своим заместителем Бариновым Ромодановский работал уже вторую пятилетку. Однако, несмотря на полное служебное взаимопонимание, общение между ними продолжало оставаться строго официальным, и больше чем на утреннее рукопожатие Баринов никогда не рассчитывал. Данное положение дел устраивало обоих, и никто перемен не жаждал. Баринов, по складу своего характера, был типичным исполнителем, и на должность директора, которая по сути была больше политической, чем командно-оперативной, никогда не претендовал. Павел Станиславович, наоборот, и в пятьдесят пять лет жаждал продолжения карьерного взлёта, поэтому активно участвовал в развернувшейся «священной войне олигархов», поддерживая одних и обнародуя компромат на других. Хотя, как говориться, хрен редьки не слаще, и оба лагеря толстосумов рассматривали Русь-Матушку не иначе как дойную корову, способную принести в закрома (чуть не сказал — Родины) финансово-олигархических групп очередные миллиарды. Ввиду затянувшейся междоусобицы российской элиты, по выражению самого Ромодановского, он стал «грузнуть», но оперативной смекалки с годами не растерял.

В нынешний понедельник Баринов отчитывался о состоянии дел, имевших большой общественный резонанс и стоящих на контроле у самого Президента.

Баринов докладывал чётко, по-деловому, не приукрашивая, но и не драматизируя состояние дел. Каждая его фраза была выверенной, продуманной, и если содержала какие-либо цифры, то за эти показатели докладчик мог смело ручаться своей седой головой.

— Что по тройному убийству? — коротко осведомился директор. Баринов сразу сообразил, что начальник имел в виду дело, которое он сам для себя назвал «Свеколковским».

— По петербургскому эпизоду установлена личность подозреваемого, местонахождение которого в настоящий момент неизвестно. Ищем! Для более быстрого и качественного расследования я подключил подполковника Каледина, и он уже дал первую информацию: создан композиционный портрет предполагаемого убийцы профессора Шлифенбаха. Сейчас прорабатывается версия о причастности данного фигуранта к убийству в Петербурге профессора Попова-Левина.

— Хорошо. Прошу Вас: не сбавляйте темп расследования. Президент это дело держит под личным контролем, а Премьер, фигурально выражаясь, рвёт и мечет. Свеколкино — его задумка и эти три трупа он воспринимает, как открытый вызов. А что по аварии в Энске? Дополнительная информация есть?

— Как я Вам уже докладывал, ведётся работа по запросу к экстрадиции из Великобритании бывшего директора УМЗ Бритвина. Есть подозрения, что аварийная ситуация возникла не только по причине халатности. Оборудование для выплавки и разлива металла работало на предельных режимах по личному указанию Бритвина.

— Зачем это ему было надо? Выслужиться хотел?

— Возможно, но чтобы внести окончательную ясность, мне нужно поработать с самим Бритвиным.

— Как он вообще попал в директора? Насколько я знаю, в Степногорск он ушёл на понижение?

— Совершенно верно, но это было больше десяти лет назад. В директора ему помог пробиться ныне покойный его тесть, при активной поддержке министра Мостового.

— А, этого пережитка прошлого! Как его дразнят?

— Сталинский сокол.

— Да, да, именно Сталинским соколом. Живое ископаемое! И что же этот реликтовый чиновник, сейчас защищает своего ставленника?

— Наоборот. Как Вы знаете, авария на Уральском механическом заводе поставила под удар международный проект «Термоядерный управляемый синтез» — сокращённо «ТУС». Так вот, за выплавку сверхпроводящих материалов отвечает ведомство Мостового. Получается, что Бритвин, хотел он этого или нет, но подставил благодетеля под удар.

— Владимир Афанасьевич, а что за политическая возня вокруг Мостового? Мне докладывают, собрал вокруг себя соратников — бывших лидеров советской индустрии, и что-то интригует. Целую организацию создал! Ни дать, ни взять — сборище заговорщиков!

— «Ближний круг»! — позволил себе улыбнуться Баринов. — Это они себя так называют. Наверное, по аналогии с ближайшим окружением Сталина. Ничего серьёзного, Павел Станиславович. Об этом сообществе стариков-разбойников мы хорошо информированы. Они же там все бериевско-ежовские выкормыши, воспитанные на верности партии и НКВД. Поэтому «стучать» на ближнего своего у них в крови заложено. Так что мы полностью осведомлены об их планах и намерениях. Они, конечно, имеют определённое влияние, да и богатый опыт работы во властных структурах дорогого стоит, но за ними никто не стоит, и финансовую помощь им никто не оказывает. А пока финансирования нет, они для нас не опасны. К тому же они все преклонного возраста, и через годик-другой переселятся поближе к Новодевичьему монастырю. Я думаю, к следующим президентским выборам весь «ближний круг» сойдёт на нет.

— Злой Вы, Владимир Афанасьевич! Разве можно так относиться к ветеранам! — пожурил зама директор, но при этом почему-то с довольным видом улыбнулся.

* * *

21 час 15 мин. 27 сентября 20** года.

г. Москва, ул. Краснопресневская-12,

Дом Правительства

Рабочий день давно закончился, а Василиса продолжала внимательно вглядываться в монитор компьютера. В отделе кроме неё находилась добрая половина сотрудников отдела, для которых понятие окончания рабочего дня носило чисто условное понятие. Однако в отделе существовало незыблемое правило: как бы долго сотрудник ни задерживался на работе, на следующее утро не позже 8 часов он должен находиться на рабочем месте бодрым и свежим, короче, как огурец.

— И как тебе удаётся хорошо выглядеть? — спросила как-то Василиса Егора Еремеева, который, ввиду полного отсутствия личной жизни, раньше одиннадцати вечера от письменного стола не отрывался.

— Я стараюсь высыпаться, — серьёзно ответил Егор.

— А если на сон не хватает времени? — живо заинтересовалась Василиса, которая была типичной «совой», и для которой утреннее пробуждение всегда было равносильно ежедневному насилию над собой.

— Главное не сколько спать, а как спать, — поучал её Егорка, мысленно снимая с неё строгий костюм и укладывая в свою холостяцкую постель. — Лично я ложусь спать голодным, в абсолютной темноте и в хорошо проветренной комнате. А если не можешь заснуть сразу по причине накопившегося в крови за день адреналина, прими тёплую ванну. Это поможет расслабиться.

— И это всё?

— Почти. Когда закроешь глаза, постарайся ни о чём не думать.

— Как это — не думать?

— А вот так, просто тупо смотри в темноту и пытайся отсечь от себя любые мысли и мыслишки. Приостанови мыслительный процесс, тем более что для женщины это не проблема. Пусть в этот момент твоя голова напоминает хранилище Центробанка во время дефолта.

— И поможет?

— Лучше любого снотворного. Проверено на себе! — гордо заключил Еремеев и украдкой ещё раз бросил голодный взгляд на круглые колени собеседницы.

Василиса поблагодарила Егорку, и подумала, что этим советом она вряд ли сможет воспользоваться. Именно в постели Василиса по укоренившейся со студенческих времён привычке строила планы на следующий день, прорабатывала модели поведения в различных ситуациях, и просто, как все девушки, мечтала. О чём? О неземной любви, о тихом семейном счастье, и меньше всего о карьере. Карьерный успех у неё был заложен в понятие «работа». Ведь она ходит на работу каждый день, каждый день что-то делает, старается по мере сил, поэтому настанет момент, когда количество перейдёт в качество, и карьера сложится как бы сама собой. Так она безропотно и плыла по течению, радостно встречая выходные дни и тихо ненавидя начало рабочей недели. Но с приходом на новую должность сама не заметила, как жизнь из тихой легкоструйной речушки превратилась в горный бурлящий поток. Теперь она не ждала конца недели. Теперь ей было мало пяти рабочих дней, и она, сознательно нарушая утверждённые правила, часто брала работу на дом: скачивала на «флешку» рабочий материал и проводила выходные за домашним компьютером.

Вкус к журналистскому расследованию и первое опьянение азартом Василиса почувствовала, когда углубилась в материалы по аварии в Энске. Так ведёт себя молодая борзая, которую вывели по первой пороше в поле, и она впервые взяла след. Предчувствие чего-то недосказанного и потаённого в этой туманной истории крепло у неё с каждым днём.

— А ведь ты не так прост, — мысленно обращалась Василиса к Бритвину, фотография которого в этот момент заполнила весь экран монитора. — И проработал директором всего ничего — чуть более года. Обычно малоопытные руководители в этот период проявляют осторожность в принятии решений, порой даже чрезмерную, а ты не побоялся, и отдал приказ о выводе оборудования на форсированный режим работы. Что это — глупость, некомпетентность руководителя, или за этим стоит нечто большее?

Терзаемая сомнениями Василиса не нашла ничего лучшего, как посоветоваться с начальником отдела. Услышав версию Василисы о причастности Бритвина к аварии на УМЗ, всегда выдержанный и одетый «с иголочки» сорокалетний начальник отдела нервным движением ослабил галстук и с укоризной посмотрел на свою подопечную.

— Вам, Дорошенко, что, делать нечего? Кто Вас просил самодеятельность устраивать? Мы здесь не для того горбатимся, чтобы на первой полосе сенсационный материал выдать! Наше с Вами дело — информационное обеспечение, а если тянет журналистским расследованием заниматься, идите работать в «Совершенно секретно», или, на худой конец, в «Аргументы и факты». На носу пресс-конференция Премьера, так что будьте добры, Василиса Григорьевна, займитесь делом! Кстати! — остановил он Василису на пороге кабинета, — Никто и не отрицает причастность Бритвина к аварии, а иначе зачем бы он скрывался в Штатах?

— В Англии, — робко поправила девушка.

— Не принципиально, — махнул рукой сорокалетний красавец. — Сидит сейчас где-нибудь в пабе, и пьёт в своё удовольствие пиво. И плевать он хотел с Биг-Бена, как с колокольни, на международный розыск, и на всю правоохранительную систему в целом.

— Почему? — удивилась журналистка, в сознании которой все англичане были чопорными, но законопослушными джентльменами.

— Потому что демократия, — с чувством произнёс начальник и при этом брезгливо поморщился.

«А босс-то у меня — консерватор! — мелькнула мысль в девичьей головке. — Или, возможно, коммунист! А с виду нормальный мужик!» — недоумённо пожала плечами девушка на пороге начальственного кабинета, и напоследок одарила мужчину васильковым взглядом.

* * *

20 час 45 мин. 30 сентября 20** года.

г. Лондон, район Сохо

По воле Рока, или просто по прихоти Судьбы, но в этот самый час Валерий Бритвин действительно сидел в пабе, расположенном в самом сердце лондонского Сохо, и пил тёмное пиво. Каким ветром его занесло в этот злачный район, он и сам не знал. С утра он бесцельно бродил по городу, заходя в сувенирные лавки и магазинчики и глазея на витрины дорогих магазинов. Время от времени Валерий заходил в бар, чтобы со скуки пропустить кружечку-другую пива и попытаться разобраться в своих чувствах. Последние три дня плохое настроение, словно осенняя простуда, мучило душу новоиспечённого эмигранта. Казалось бы, повода для уныния не было и в помине. На полученные им за срыв контракта деньги он купил на окраине города уютный домик с аккуратным типично английским газоном и гаражом на две машины, недорогую, но практичную «малолитражку» с правым рулём, стоявшую в пустом гараже без движения по причине отсутствия водительских прав, а сыновей устроил в престижный колледж. Оставшиеся деньги он, как рачительный хозяин, положил на счёт в банке под хорошие проценты. О том, что полученные им деньги стоили жизни дюжине его соотечественников, Бритвин старался не думать. — У меня не было выбора, — оправдывал он сам себя. — Они посвятили меня в свои планы, и в случае отказа меня бы просто убрали.

Как и когда его вычислили конкуренты, для Валерия так и осталось тайной. Впрочем, он и не пытался увильнуть от опасного, но крайне выгодного предложения. Пожилой респектабельного вида мужчина, который вёл с ним тайные переговоры, на первой же встрече нарисовал картину его недалёкого будущего: до самой пенсии тянуть на Урале лямку малооплачиваемого руководителя провинциального предприятия, или спокойная сытная жизнь состоятельного рантье в одной из западных стран. Впрочем, до пенсии ему дожить всё равно бы не дали. «Мой отказ ничего не решал, они бы нашли другого исполнителя, но замысел довели бы до конца, — в который раз повторил про себя Бритвин, отхлёбывая из кружки пиво и закусывая орешками. — Эх, леща бы сейчас вяленого! — с тоской подумал эмигрант, катая между пальцами орешек. — Или воблы свежей!»

В памяти всплыла картина двадцатилетней давности: он молодой аспирант, вместе с такими же бесшабашными и полунищими младшими научными сотрудниками в прокуренной московской столовке, где можно пообедать на рубль, тянут копеечное пиво, и, как наивные щенята, радуются жизни. То ли от разбавленного пива, а может, от того, что были молоды, жизнь казалась безоблачной и светлой. Была работа в московском ВУЗе, комната в общежитии, холодное пиво и вяленый лещ, которого голодные собутыльники, разодрали после первого глотка «Жигулёвского». А что ещё нужно для счастья молодым здоровым парням с дипломом престижного ВУЗа и московской пропиской?

— …Да Вам и делать ничего не надо. — убеждал его седовласый представитель конкурентов. — Отдайте приказ о выводе оборудования на максимальный режим — и всё!

— И всё? — передразнил его тогда Валерий. — А что за этим последует, Вы представляете?

— Очень хорошо представляю, — ответил собеседник, проигнорировав сарказм Бритвина. — Иначе бы мы Вас об этом не просили. Ну, а Вам за это…

— ….Светит Колыма! — перебил его Бритвин. — Ещё дым не рассеется, а меня уже возьмут за «жабры» ребята с чистыми руками и горячим сердцем! Или Вы не знаете, как у нас умеют работать наследники Железного Феликса?

— А Вы не ждите этого, — ровным голосом продолжил вербовщик, глядя поверх головы Валерия. — После отдачи приказа уходите в отпуск. Выехать на Запад сейчас не проблема, проволочек с визой не будет, это мы Вам обещаем.

— Кто это «мы»?

— Мы — это заинтересованные лица. Такой ответ устраивает? Соглашайтесь! — и незнакомец назвал причитающуюся сумму. Деньги были большие, даже очень большие, и не в рублях, а в валюте. Валерий прикинул и понял: этих денег ему действительно хватит до конца жизни.

— А где гарантия, что после выполнения… э-э…

— Взятых на себя обязательств, — мягко подсказал вербовщик.

— Пусть будет обязательств, — согласился директор. — Где гарантия, что вы меня элементарно не «кинете»?

— Резонно, — улыбнулся собеседник. — После получения от Вас устного, подчёркиваю, устного согласия, на указанный Вами счёт тут же будет перечислена известная Вам сумма. В случае срыва достигнутых договорённостей мы…

— Пожалуетесь в милицию? — съязвил Бритвин.

— Нет, — поджал губы старик, и по его лицу пробежала волна недовольства. — Мы не будем жаловаться в правоохранительные органы, но и деньгами Вы воспользоваться не сможете.

— Это ещё почему? — удивился Бритвин. — Деньги-то будут на моём именном счёте.

— Мёртвым деньги ни к чему, — буднично пояснил собеседник и демонстративно посмотрел на часы. — Так что передать моим друзьям?

В тот день Валерий решил не испытывать судьбу и ответил согласием. Через день на счёт Бритвина действительно была перечислена сумма с шестью нулями. А через три дня в металлургическом цехе случился смертельный фейерверк, но Валерий в это время уже проходил таможню в знаменитом лондонском аэропорту Хитроу, поэтому ни рёв пожарных сирен, ни матерная брань пожарных до него, естественно, не долетели.

— Не помешаю? — прервал его воспоминания молодой человек в длинном чёрном плаще. В руке незнакомец держал кружку светлого эля, а на его губах играла вежливая улыбка.

— Садитесь, — недовольно пробурчал Бритвин и только тогда понял, что общается с незнакомцем на родном языке. — Русский? — всё ещё недовольным тоном уточнил эмигрант.

— Соотечественника видно сразу, как говорится, рыбак рыбака…! — задушевно произнёс юноша, и к большому удивлению Бритвина, выудил из кармана плаща самую настоящую воблу. — Угощайтесь!

— А что, у меня на физиономии написано, что я русак? — сменив гнев на милость, уже по-доброму проворчал Валерий.

— Угу! — промычал юноша, и, достав из кармана вторую рыбёшку, впился в неё зубами. — Нас с вами в какие «версаче» не наряжай, а всё одно рязанское нутро наружу выйдет.

— Не поймут, — вяло сопротивлялся Валерий с удовольствием вдыхая знакомый с детства рыбный запах и окидывая взглядом бар. — Они только в овсянке толк понимают, — кивнул он на посетителей.

— Мы с вами в демократичной стране, можно сказать, в цитадели современной демократии. — нравоучительно произнёс соотечественник. — А здесь всё разрешено, при условии, если мы не мешаем своими действиями окружающим.

— А мы разве мешаем? — уже открыто улыбнулся Валерий, которому паренёк стал определённо симпатичен.

— Ни в коей мере! — в тон ему ответил юноша. — Выпьем! — и они сдвинули кружки.

В тот вечер они пили по-русски — много и с удовольствием, игнорируя недоумённые взгляды посетителей бара и смачно посасывая рыбьи плавники. И ещё они говорили, много говорили, и тоже по-русски — обо всём и ни о чём, поминутно перескакивая с одной темы на совершенно противоположную, и, в конечном счёте, как все русские, хорошо поддатые мужики, находили консенсус, который в трезвом виде отыскать невозможно. Бритвин почувствовал, как плохое настроение, мучавшее его последние три дня, куда-то улетучилось, и после очередной пинты ему вдруг почудилось, что сидит он не в чужом для него английском баре, а в дорогой сердцу Москве, в Столешниковым переулке, за столиком в любимой пивной «У дяди Гиляя». И что не было ни аварии, ни поспешного бегства в чужую страну, и даже тех «тридцати серебренников», ради которых он совершил это паскудство.

— А ты откуда воблу взял? — в который раз заплетающимся голосом интересовался Валерий.

— Я же тебе говорил! — терпеливо повторял собутыльник. — Я же вчера из Москвы прилетел, на каникулы домой летал, а здесь учусь в университете.

— На папашины деньги?

— Да нет! По студенческому обмену. Родитель мой в Саратове помер, так что я один на белом свете обретаюсь.

— А в Златоглавую к кому летал? К жене или к невесте?

— Была невеста, да вся вышла…! Я же тебе говорил — один я!

— Эх, сука-жизнь! — крякнул бывший москвич, и с чувством припечатал кулаком по столешнице, да так, что посуда на столе жалобно звякнула.

— Тихо! Не буянь! — остановил юноша и положил на его кисть свою холёную с длинными, как у пианиста, пальцами, ладонь. — Я на жизнь не жалуюсь, привык.

— Пошли, что ли, на воздух, а то что-то муторно мне! Душно! — и Валерий рванул на себе ворот рубашки, опять же чисто по-русски — так, что пуговицы полетели.

— Пошли, — легко согласился земляк, и, подхватив собутыльника под руку, потащил к выходу.

— Подожди, — вдруг упёрся Валерий. — Рассчитаться надо, — и, достав из бумажника несколько крупных купюр, небрежно бросил на столик.

— Много даёшь! — изумился юноша. — Здесь таких чаевых, наверно, никогда не видели.

— А-а, пусть подавятся! — пьяно ухмыльнулся Бритвин. — Знай наших! Русский я! — взревел Бритвин. — И навсегда им останусь.

— Это точно! — согласился его новоиспечённый друг. — Англичане себя так не ведут, — и торопливо потащил Валерия к выходу.

Потом они бродили по знаменитому «кварталу красных фонарей», и, рискуя нарваться на полицейских, пугали проституток громкими выкриками.

— Нет, ты только погляди на неё! — орал Бритвин и тыкал пальцем в проходящую мимо мулатку в ярком макияже и туго обтягивающих крутые бёдра кожаных шортах. — Да какая она, на хрен, англичанка! Ясен пень — молдаванка или хохлушка!

— Это ты по ягодицам определил? — окинул взглядом девушку юноша.

— По каким ещё ягодицам? Глаза разуй, или не видишь, что она смуглянка? Значит, точно из Кишинёва. А задницы у них все на одно лицо, уж я-то знаю!

— Интересный каламбур, — усмехнулся собутыльник.

— Эй, подруга! Иди сюда, утешь земляка! — продолжал орать Бритвин вслед испуганной проститутке. — Я жадничать не буду, заплачу, как за работу в ночную смену! И ещё командировочные выдам. Ты ведь здесь в командировке?

— Тише, земляк! Тише! — успокаивал его юноша, беспокойно оглядываясь по сторонам. — А то придётся нам с тобой коротать время в участке. Это тебе не Саратов, у них здесь с этим строго.

— Я в «ментовку» не хочу, — успокоился эмигрант и тяжело присел на скамейку.

— Вот и славно, — произнёс юноша внезапно охрипшим голосом и зачем-то зашёл за спину.

— Слышишь, друг! А как тебя зовут? — запоздало спохватился Валерий. — Я с тобой ведро пива выкушал, а имя так и не спросил.

— Это неважно, — хрипло произнёс знакомец.

— Для кого неважно?

— Для тебя, — скупо ответил юноша и натренированным движением свернул Бритвину шею.

Глава 19

09 часов 10 мин. 1 октября 20** года.

г. Москва, Лубянская площадь

Приглашение на свадьбу Кантемир получал не часто. школьный дружок Санька Скороспелов привёз из армии молоденькую связистку, у которой хорошенькая фигурка была слегка подпорчена оплывшей талией и наметившимся животиком.

— Не поверишь, но я её у начальника узла связи отбил, — гордо заявил подвыпивший жених.

— Отчего не поверить, верю! — заявил Каледин, хлопнув школьного дружка по плечу и машинально окинув взглядом его субтильную фигуру и конопатое расплывшееся в пьяной улыбке лицо.

«Скорее всего, начальник узла связи избавился от наскучившей и к тому же забеременевшей любовницы, умело подсунув её подчинённому, которого отправил на «дембель» с первой же партией «стариков»», — сделал вывод Кантемир, садясь за свадебный стол и косясь на симпатичное, но плутоватое личико невесты.

Свадебный вечер, как и положено на Руси, закончился дракой, инициатором которой выступил пьяный жених. Гости, озверев от такого гостеприимства, азартно стали пинать Саньку ногами и разбивать о его хмельную голову принесённые на свадьбу в качестве подарков хрустальные вазы и чайные сервизы. Кантемир попробовал заступиться за товарища, но русская драка — это не поединок восточных единоборств и благородства в ней мало, вернее, нет совсем. Кантемира на первой же минуте свадебного побоища кто-то огрел сзади чем-то тяжёлым по голове, и он присоединился к лежащему на полу Саньке, у которого лицо к этому времени было разбито в кровь.

Итог был плачевный: Каледину порвали новый костюм, залили кровью рубашку и поставили под глаз приличный синяк.

— Да пропадите вы пропадом с вашей свадьбой! — ругался Кантемир, сидя на постели в соседней хате, куда его отвела сердобольная свидетельница со стороны невесты. Свидетельница, как могла, утешала его, и подливала в стакан из прихваченной со свадебного стола бутылки.

— Выпей, сокол! Легче будет! — ворковала свидетельница, чокаясь с ним щербатой рюмкой. В результате такого утешения наутро он проснулся в чужой хате и без штанов. Слева лежала обнажённая свидетельница, а справа его ласкала невеста, которая, видимо, к ним присоединилась позже, и которой ранняя беременность в сексуальных утехах помехой не была. Как это произошло, Кантемир не помнил.

Окинув похмельным взглядом лежавшую рядом с ним без фаты и свадебного платья молодую, на которой из белья были одни белые чулочки, он с ужасом представил, как через минуту-другую в хату ворвётся молодой муж, который успел с утра выпить с гостями на мировую, и все вместе они c упоением начнут его лупцевать с применением оглобли и другого сельхозинвентаря.

С той памятной свадьбы Кантемир уходил, как командарм Котовский из села, внезапно захваченного белополяками — в одних кальсонах и огородами.

С тех самых пор к бракосочетанию Каледин относился более чем серьёзно и даже с опаской.

— Я думаю, что Вам, подполковник, есть смысл сходить на это мероприятие, — задумчиво произнёс Баринов, которому Кантемир передал полученное накануне тиснённое золотом приглашение. — Возможно, Вам уготована роль свадебного генерала…

— Но меня мало кто знает, — перебил начальника Каледин. — Да и брачующихся я знаю только заочно.

— Знают мало, — поморщился генерал-лейтенант, — но слышали о Вас многие. То, что Вы любимчик нашего Президента — ни для кого не секрет.

Теперь пришла очередь морщить нос Каледину. Ему не понравилось, как интерпретировал его положение начальник.

— А возможно, кто-то ищет с Вами возможности переговорить, — продолжил Баринов, проигнорировав недовольство подчинённого. — Свадебный приём — это очень удобно: много гостей, много выпивки, много незнакомых между собой людей, поэтому ваша встреча будет выглядеть естественно, и на Вас мало кто обратит внимания. Оцените обстановку, прощупайте тех, кто к Вам проявит интерес, может, из этой светской тусовки что-нибудь полезное и выудите, ведь не зря они потратились на приглашение. Интуиция подсказывает мне, что это продолжение пока непонятной нам игры, и центром внимания являетесь Вы, подполковник.

— Разрешите идти?

— Идите, подполковник, идите! Пейте в меру и постарайтесь обойтись без ваших экстравагантных выходок.

— Любимчик! — фыркнул Владимир Афанасьевич, после того, как за Калединым закрылась тяжёлая двухстворчатая дверь, и вновь углубился в чтение лежавших на столе документов.

* * *

19 часов 50 мин. 2 октября 20** года.

Подмосковье. Государственный

историко-архитектурный

музей-заповедник «Царицыно»

Нет, что ни говорите, а купеческие замашки в русской душе неистребимы. Живёт в душе каждого россиянина этакий Тит Титыч, который только и ждёт момента, чтобы выйти из потаённых душевных закоулков наружу, и показать своё довольное мурло. Бороться с проявлением этого пережитка бесполезно, потому как пережиток этот — часть русской души, не самая лучшая часть, но что делать — чем бог наградил, с тем и живём. Поэтому с незапамятных времён и гуляют по белому свету байки о купеческих загулах, одна другой удивительней и неправдоподобней. И неважно, когда и где русская душа в загул пустилась — в веке осьмнадцатом на постоянном дворе или в веке двадцать первом в «Максиме» или «Метрополе». Тут главное широта, размах, так, чтобы у народа очи на лоб от удивления повылезли, челюсть до самого плинтуса отвисла и долго не закрывалась. Принцип здесь один: чтобы было всё, и всего этого было много. Если шампанского — так цельный фонтан, икры — так чтобы горкой, чтобы гости ей, проклятой, не только животы досыта набили, но и вместо дёгтя сапоги мазали, ну а если музыкальное сопровождение — так цельный цыганский табор, а то и два, и никак не меньше!

И над всем этим непотребством незримо висит хмельной и вечный купеческий рык: «Знай наших! Гуляй, православные, за всё заплачено! Пей, ешь, сколько душа пожелает! Что хочешь, твори, только не говори, что хозяин на угощенье поскупился, потому как на Руси это самая большая обида. За такие слова, гость дорогой, недолго и в грызло получить! Ну, а коли ты слов обидных ни по трезвой памяти, ни во хмелю не сказал, то ты есть для меня самый дорогой человек, хоть и вижу я тебя первый, и, скорее всего, последний раз в жизни».

Скажешь читатель: «Неправда»! Да нет — к сожалению, правда! Так было и так есть. И неважно, какой на дворе век, и не столь важно, кто на этот раз бражничает — купчишка тверской или высокооплачиваемый менеджер из «Газпрома», главное — знай наших! Гуляй душа, за всё заплачено!

В тот день на зелёных лужайках музея-заповедника гуляла если не вся московская элита, то её большая часть. Друзья и близкие (и не очень близкие) родственники отмечали бракосочетание примы Большого театра Дарьи Калининой и владельца сети торговых супермаркетов «Мир вкуса» Максима Опанасенко. Вообще-то в музее-заповеднике такие мероприятия проводить запрещено: во-первых, музей, хоть и под открытым небом, а во-вторых — заповедник! Но чего не сделаешь ради счастья молодых! — решило правительство Москвы, и вместе с министерством культуры Российской Федерации на такие мелочи синхронно закрыли глаза.

Странная была эта свадьба. Хоть и потрачен на устройство свадебного торжества не один миллион, и дизайнеры постарались на славу, и сама молодая была женщиной утончённых манер и дурновкусия не терпела, а всё равно сквозило от показной роскоши неистребимым купеческим душком.

По зелёному склону заповедника были разбросаны цветные шатры, внутри которых вдоль богато накрытых столов томились в ожидании гостей вышколенные официанты, число коих приближалось к численности армейского батальона, укомплектованного по штату военного времени.

Центральный шатёр — самый большой, расположенный в центре лужайки, был драпирован белым шёлком таким образом, чтобы стоящий на возвышении в центре шатра свадебный стол для молодых, был виден с четырёх сторон.

Справа от центрального шатра, на специально сколоченных и задрапированных зелёным покрытием подмостках расположился оркестр.

Из-за строгих концертных костюмов музыканты казались немного чопорными, и нервно, без нужды, трогали скрипки и валторны. Седой капельмейстер, словно полководец перед битвой, задумчиво вышагивал перед шатром, косясь при этом на известного всей Москве конферансье, который на этом празднике жизни исполнял роль тамады и главного распорядителя торжества одновременно.

— Почему-то вертится в голове фраза «…гости съезжались на бал»! — вполголоса произнёс конферансье, подойдя к капельмейстеру. В ответ музыкант тряхнул седыми локонами и с готовностью уставился на собеседника. — Сыграйте что-нибудь классическое, но без надрыва, а то гости начинают нервничать.

Капельмейстер снова кивнул и решительно шагнул к оркестру. Заскучавшие музыканты с удовольствием взялись за смычки и через мгновенье над заповедником полились чарующие звуки венского вальса.

Второй день октября был по-летнему солнечным, но Каледин с утра, как и положено русскому офицеру во время отсутствия боевых действий, хандрил. Тратить законный выходной на очередное сборище толстосумов не хотелось. — Ничего, брат, не попишешь — приказ! — сказал он сам себе и после освежающего послеобеденного сна стал собираться на «оперативное мероприятие».

До Царицыно можно было добраться на метро за десять минут, но кто же ездит на свадьбу к местному олигарху на метро! Поэтому Каледин был вынужден простоять битый час в дорожной пробке, ругая себя последними словами за тупое соблюдение этикета. На въезде в заповедник его встретили пара упакованных в вечерние костюмы «качков» и миловидная стройная девушка, трепетно прижимающая к девичьей груди список гостей.

— Ваш столик в шатре номер шесть. — с улыбкой сообщила она Кантемиру, отыскав его фамилию в длинном перечне приглашённых. — Это голубой шатёр, — уточнила распорядительница и рукой обозначила направление движения Кантемира. Подполковник едва уловимо поморщился: номер шатра напомнил чеховскую «Палату номер шесть», а цвет ставил под сомнение его сексуальную ориентацию. По пути к своему шатру Каледину трижды попался официант с подносом горячительных напитков, и подполковник трижды оросил измученную офицерскую душу ледяной водкой. Полегчало. Закусил каким-то диковинным бутербродом, взятым с первого попавшегося на пути стола, Кантемир с удовлетворением отметил, что мучавшая его хандра, подобно старой деве на балу, тихонько отошла в укромный закуток.

Неожиданно оркестр грянул что-то бравурное, и в воздух полетели белые шары. Гости повернулись лицом к закату и задрали головы вверх. В небе показался воздушный шар, к которому вместо корзины было привязано кресло, на котором восседала невеста, точнее, уже молодая жена.

— Впечатляет! — обратился к Кантемиру стоящий рядом с ним белокурый тенор с бокалом напитка в руке.

— Круто! — согласился Каледин. — Даже круче, чем фонтан из шампанского, — и отошёл в сторону, оставив певца в недоумении. Тем временем распорядитель начал судорожно махать руками, видимо, обозначая точку приземления. К удивлению гостей, шар приземлился на точно обозначенном месте. Распорядитель с молоденькими помощницами бросился к Калининой и быстро освободили от страховочного ремня, поправили платье и расправили трёхметровую фату. Кантемир подошёл ближе и хорошенько рассмотрел новоиспечённую супругу олигарха. Лицо молодой женщины светилось нескрываемым удовольствием. Склонная к эпатажу прима Большого театра играла главную роль в собственноручно написанном и режиссированном ею спектакле. Роль второго плана была отдана самому олигарху, который к моменту приземления подкатил в белом с золотыми позументами ландо, запряжённом четвёркой белых, по всей вероятности цирковых, лошадей.

— Коляска, поди, тоже из музейных запасников? — раздался за спиной подполковника мужской ироничный голос.

— Не говори ерунды! — ответил женский голос с приятной хрипотцой. — Станет тебе Дашка в побитом молью музейном экспонате ездить! И коляску, и шатры заказывали за полгода. Все эти Дашкины причуды Максиму в копеечку обошлись, и думаю, это не последние его траты на любимую жёнушку. Разорит она его, как есть разорит!

— А я слышал сплетню, что Максим за два месяца до свадьбы от Калининой сбежал в загородный дом, — продолжил мужской голос.

— Это не сплетня, это правда. Съехал от неё Максимушка в загородный особняк и два месяца носу не показывал. Даже годовалая дочка не удержала. Все уже думали, что свадьба отменяется, как вдруг на показе последней коллекции Вали Юдашкина Дашка, как ни в чём ни бывало, появляется с Максимом под руку и что-то трогательное ему на ушко воркует. Как она его уломала — одному богу известно, но факт остаётся фактом.

Кантемир окинул взглядом затянутого в свадебный костюм молодого супруга и без труда прочёл на его интеллигентном лице озабоченность, которую тот пытался замаскировать вежливой улыбкой. Видимо, роль второго плана олигарху была не по душе, но он стоически переносил дорогостоящий спектакль. Галантно посадив молодую жену в ландо, он кивнул одетому в белую ливрею кучеру, и коляска мягко тронулась с места.

Ехать до свадебного шатра было недалеко — метров двести, и это расстояние можно было пройти пешком, но в сценарии примы значился пункт с коляской и четвёркой белых лошадей, а отступать от сценария было строжайше запрещено.

Когда экипаж остановился возле свадебного шатра, оркестр снова вспомнил Штрауса, и вместе с бессмертной мелодией в небо устремилась стайка белых голубей, число которых совпадало с возрастом мужа. О своём возрасте молодая скромно умолчала.

— Знай наших! — крякнул Кантемир и умудрился ухватить с подноса пробегавшего официанта бокал с виски, который тут же осушил одним глотком.

«Ну, какая тут, к чёрту, оперативная комбинация! Кому я здесь нужен!» — подумал Кантемир, чувствуя, как спиртное, просочившись в кровь, мягко обволакивает мозг, настраивая на минорный лад.

Свадебный вечер продолжал набирать обороты, и гости в соответствии со сценарием гурьбой потянулись к празднично накрытым столам. Людской поток занёс Кантемира в голубой шатёр, как раз за стол № 6, и он оказался зажатым между двумя сильно декольтированными дамами, у которых вторая молодость должна была давно вступить в свои права, но почему-то проигнорировала. Напротив него за столом оказался политик, который пару раз умудрился мелькнуть на трибуне Государственной думы, и теперь не упускал случая показать электорату, как он всей депутатской душой болеет за Россию. Депутат так же, как и Каледин, успел перед застольем осушить пару-тройку бокалов и поэтому сразу почувствовал в Кантемире родственную душу.

— Выпьем! — обратился депутат к подполковнику, как только гости расселись за столом. Вместо стульев гостей рассадили на широкие деревянные лавки, которые по замыслу хозяйки праздника более гармонично вплетались в интерьер шатров, нежели дешёвые пластиковые стулья.

— За Россию! — с надрывом произнёс депутат и выставил вперёд бокал.

— Можно и за неё, родимую. — легко согласился Каледин и двинул бокал навстречу.

— Мужчины! — визгливым голосом нарушила задушевность тоста соседка справа, чьё бедро плотно соприкасалось с бедром «офицера для особо деликатных поручений». — Вы хоть сегодня можете забыть о делах? Сегодня полагается пить за молодых!

— Выпьем за молодых, — так же легко согласился Кантемир и попытался сдвинуться влево. В результате скрытого манёвра его левое бедро плотно прижалось к бедру соседки слева, которая поняла телодвижение мужчины по-своему и одарила его томной улыбкой.

— И за Россию! — настаивал депутат, но его уже никто не слышал. Гости дружно сдвинули бокалы, и его политически зрелый тост потонул в звоне хрусталя.

Звон бокалов ещё не покинул покоев голубого шатра, как гости, утоляя первый голод, дружно накинулись на многочисленные закуски. Наступил тот самый пресловутый момент, когда хмель от первой рюмки не достиг цели, а время второго тоста не наступило, поэтому чтобы как-то скоротать этот временной промежуток, гости активно рушили ножами и вилками великолепную сервировку стола. Наконец тамада провозгласил тост за здоровье молодых, и все с удовольствием выпили по второй.

— Вот мы тут перепелов жрём, икру! — потрясая надкушенным бутербродом, с надрывом обратился политик к гостям. — А может себе это сельская учительница позволить, или, скажем, доктор?

— Лично мой гинеколог ни в чём не нуждается. И хватит об этом! — фыркнула декольтированная дама справа.

— И мой тоже, — подтвердила её подруга.

У депутата своего гинеколога не было, поэтому он обиженно умолк, проглотив недоступную для малообеспеченных слоёв общества закуску. Вскоре тосты стали звучать чаще, голоса громче, а поведение гостей с каждым новым тостом становилось всё фривольней. Кантемир физически ощущал, как пространство между его соседками по столу сжималось, подобно сугробу под лучами весеннего солнца, и он, извинившись, к явному неудовольствию женщин, покинул шатёр.

— Надо быть на виду, — решил подполковник. — Если кто-то и ищет встречи со мной, она должна выглядеть естественно и не вызывать удивления окружающих. Впрочем, здесь трудно кого-то чем-то удивить.

Последнюю фразу он произнёс вслух, глядя на привязанную к колышку розового шатра игуану, с которой популярная, но излишне экзальтированная телеведущая Ксения Чак явилась на свадебное торжество. Сама хозяйка, одетая в новое эксклюзивное платье, сильно напоминавшее рыбацкую сеть, щедро усеянную стразами, позабыла о своём необычном питомце, с головой окунувшись в свадебную круговерть.

— Ну что, чудовище, скучаешь? — задушевным голосом произнёс Кантемир, присев перед игуаной на корточки. — День сегодня праздничный, так что радуйся — амнистия тебе выпала! На волю! Все на волю!

С этими словами Каледин отвязал от колышка тоненький поводок и с чувством выполненного долга незаметно удалился. Почувствовав свободу, игуана неуклюже, но быстро заскользила по зелёной траве в сторону фланирующих возле центрального шатра высокопоставленных гостей. Через минуту оттуда донёсся испуганный женский крик, и возникла небольшая суматоха. Игуана, так же, как и любой гость, жаждала общения и требовала к себе внимания. Пресмыкающееся отловили силами охраны и поместили во временно пустующий стеклянный куб аквариума. Нарушительница спокойствия обиженно царапала лапками стекло и беззвучно раскрывала маленькую пасть, словно пыталась выразить протест на незаконное ограничение свободы.

— Держись, чудовище! — произнёс захмелевший «офицер для особо деликатных поручений», и с чувством пошлёпал ладонью по стенке аквариума.

— Развлекаетесь? — раздался за спиной женский голос с приятной хрипотцой.

«Кажется, сегодня я уже слышал эти чарующие звуки. — мысленно отметил Кантемир. — Неужели это она?»

Обернувшись, Каледин понял, что не ошибся: на расстоянии шага, с бокалом в руке и в умопомрачительном вечернем платье, переливающимся в лучах закатного солнца, стояла Железная Стелла.

Стелла Андреевна Железнова, или, как величали её партнёры по строительному бизнесу, Железная Стелла, обладала мужским умом, деловой хваткой и способностью работать по 24 часа в сутки. Благодаря этим качествам она не сразу, но сумела выбиться в пятёрку воротил строительного бизнеса, почти по-братски поделивших между собой территорию Москвы и Подмосковья. В свои тридцать пять лет Стелла Андреевна продолжала оставаться завидной невестой. Как и большинство удачливых бизнес-леди, Железнова была несчастлива в любви. О её многочисленных, но неудачных романах судачила вся Москва. Стройная, высокая, с царственной осанкой и гордо посаженной на лебединую шею красивой головой, она изначально подавляла мужчин одним своим видом. Сильный пол на её фоне как-то сразу мельчал и терял бойцовские качества, но Стелла не унывала и упорно искала по российским городам и весям своего принца.

— Должен же быть в этой огромной стране хоть один настоящий мужик! — говорила она подругам.

— И к тому же свободный, — вторили ей подруги.

— Это необязательно, — махала она рукой. — Главное чтобы был!

За годы, проведённые в строительном бизнесе, Железная Стелла усвоила правило, что за каждый выгодный контракт надо драться. Эту аксиому она подсознательно перенесла и на обустройство личной жизни, поэтому матримониальный статус будущего избранника Стеллу практически не волновал.

— Это от скуки. — заплетающимся языком произнёс Кантемир. — А вы, девушка, кроме многообещающего взгляда, можете предложить скучающему мужчине что-то существеннее?

— Не хамите, подполковник! Это я устроила Вам приглашение на свадьбу.

— Вы? — искренне удивился Каледин. — Уж кого-кого, а Вас в этой роли я меньше всего представлял! Чем обязан?

— Надо поговорить.

— Другого ответа я и не ожидал, выпить на брудершафт Вы же мне не предлагаете.

— Встряхнитесь, подполковник, и возьмите себя в руки! Странно видеть такого профессионала, как Вы, в состоянии карамельной патоки.

— Сильно сказано, — согласился Кантемир, и, словно пытаясь стряхнуть опьянение, провёл ладонью по лицу. — Итак, я Вас слушаю.

— Не здесь. Давайте пройдём во флигель.

— На виду у всего московского бомонда, чтобы завтра говорили, что я — ваш очередной избранник?

— Нет, завтра вся Москва будет говорить, что я связалась с ФСБ! С каких пор Вас, подполковник, стала волновать чистота нравов? Ну, так и быть, идите первым, а я появлюсь минут через пять.

На входе во флигель висело объявление «Внимание! Ведутся реставрационные работы. Посторонним вход воспрещён!».

Каледин левой рукой опёрся на створку двери, а правой снял с ноги полуботинок и стал вытрясать из него несуществующий камешек. Улучив момент, когда большинство гостей устремили хмельные взоры на первые россыпи праздничного фейерверка, он проскользнул внутрь помещения.

Внутри флигеля было сумрачно, пахло свежей побелкой и пылью. Кантемир приготовился ждать появление Стеллы, но в этот момент боковая дверца, которую Каледин из-за строительных лесов сразу не заметил, открылась, и во флигель вошёл статный мужчина примерно сорока лет с волевыми чертами лица, прямым носом, и, как позже убедился Каледин — голубыми глазами. Белокурые волосы незнакомца были аккуратно подстрижены и зачёсаны наверх. На плечах мужчины, словно офицерская шинель, был небрежно наброшен синий забрызганный побелкой рабочий халат.

«Истинный ариец, — шутливо отметил про себя Каледин. — С таким лицом хорошо батальоном командовать или даже полком, а он в глубоком тылу окопался».

— Вы ждёте Стеллу Андреевну? — без всякого предисловия осведомился незнакомец. Голос его был на удивление мягким, без приказных интонаций, и явно не соответствовал его офицерской выправке.

«Нет, на батальон он явно не тянет — не та «закваска»! — продолжал анализировать Каледин. — Хотя с виду хорош, очень хорош! Так и просится на рекламный плакат в центр вербовки «контрактников»».

— Напрасно! Она не придёт, — не повышая тона, продолжил незнакомец и привычным жестом поправил спадающий с плеч халат. Кантемира так и подмывало задать уточняющий вопрос, но он промолчал, полагая, что ситуация разъясниться сама собой.

— Это я упросил Стеллу Андреевну организовать встречу с Вами.

«Чем дальше, тем интересней. — подумал Кантемир. — А я, дурак сюда идти не хотел!»

Однако вслух ничего не произнёс, предоставляя собеседнику возможность самому внести ясность в создавшуюся ситуацию.

— Меня зовут Оскар Эммануилович Шлифенбах. — представился обладатель синего халата, и при этом привычно обозначил кивок головой.

«Только каблуками не щёлкает! — с сожалением отметил подполковник. — Ему бы синий халат на золотые эполеты поменять, и тогда уже точно, как в песне — «…раздайте патроны, поручик Голицын»!»

— Как Вы, наверное, догадались, я сын погибшего профессора Шлифенбаха. У меня, так же, как и у Вас, есть большие сомнения в том, что его смерть была ненасильственной.

— Вы хотите сообщить мне новые обстоятельства смерти вашего отца? — нарушил молчание Каледин.

— В общем, это даже не факты, это скорее мои предположения.

— Тогда к чему весь этот цирк? Для чего Вы захотели встретиться со мной именно здесь, в Царицыно? И вообще, к чему вся эта игра в шпионов? Не проще ли было прийти на Лубянку и изложить свои подозрения?

— Как много вопросов, — вздохнул Шлифенбах и снова поправил халат.

— Давайте пройдём ко мне в мастерскую, там будет проще пояснить, почему я искал встречи с Вами именно здесь.

Каледин последовал примеру Шлифенбаха, и, пройдя через маленькую боковую дверцу, оказался в просторной, хорошо освещённой реставрационной мастерской. В центре комнаты на специальной подставке был установлен холст, который почему-то был тщательно завешен простынёй.

Шлифенбах убрал лишний свет и жестом предложил Каледину старое, сильно потёртое кожаное кресло. Сам он по привычке разместился на высоком деревянном табурете возле своего рабочего стола.

— Как Вы догадались, я работаю в Царицыно, но причина, по которой я избрал это место встречи, не в этом, но позвольте ответить на ваши вопросы по порядку. Итак, я попросил свою старую знакомую Стеллу Андреевну организовать нашу встречу, потому что на Лубянке Вас не застать, а говорить с дежурным сотрудником ФСБ я не хотел. К тому же мне стало известно, что именно Вы ведёте расследование по факту смерти моего отца. А в шпионов я не играю, просто так сложились обстоятельства.

— Вы давно знакомы с Железновой? — бесцеремонно вклинился в монолог Каледин.

— Примерно лет пять, может быть, шесть. Стелла Андреевна — человек тонкой душевной организации и подсознательно тянется к прекрасному…

— Неужели? — снова перебил собеседника Каледин. — Вся Москва только и говорит о её тонкой душевной организации. Конкурентов давила так, что профессионалы завидовали.

— Позвольте мне продолжить? — повысил тон Шлифенбах, подчёркнуто проигнорировав последнюю реплику собеседника.

— Извините.

— Так вот, Стелла Андреевна, воспользовавшись создавшейся ситуацией, добыла Вам приглашение на свадьбу, что как нельзя лучше соответствовало моим планам.

— Вам надо, чтобы я встретился с Вами именно в мастерской? — догадался Каледин.

— Именно так, — согласился реставратор и извлёк из кармана сложенный вчетверо лист бумаги. — Это композиционный портрет предполагаемого убийцы моего отца, — пояснил он. — Мне его показал один из сотрудников вашего ведомства, когда допрашивал меня. Я позволил себе ксерокопировать его.

Кантемир сразу узнал портрет, написанный Манюней по его просьбе.

— Тогда я сказал, что это лицо мне незнакомо, — продолжил Шлифенбах после короткой паузы. — Но это не совсем верно. Примерно полгода назад я обнаружил в запасниках музея портрет молодой женщины, в котором сразу узнал руку великого мастера. Однако доказательств в том, что портрет является утраченной в 18 веке картиной великого русского художника, не было никаких. Вопреки устоявшимся традициям, картина не была подписана, и в журнале учёта значилась как «Портрет итальянки». Почему итальянки? Не знаю, но изображённая на нём женщина хоть и одета в русское платье, теоретически могла быть уроженкой Апеннинского полуострова. К тому же черты лица и разрез глаз характерны для уроженки юга Италии.

— Нельзя ли сразу определить, какая связь между смертью вашего отца и завалявшегося в запасниках «Портрета итальянки»? — не выдержал подполковник, которого немного раздражала академическая манера повествования собеседника.

— Можно и сразу, — поморщился Оскар Эммануилович, недовольный тем, что его перебили, и подошёл к завешенному простынёй портрету.

После того, как простыня упала на пол, взору Каледина предстал портрет красивой черноволосой дамы с миндалевидными глазами. На вид ей было около тридцати лет, а дорогая одежда, холёное, немного надменное лицо, и тщательно уложенные в высокую причёску волосы говорили о том, что изображённая на портрете женщина могла принадлежать к высшим слоям общества того времени.

— Манера письма, тщательно проработанные детали и сама композиция портрета даёт мне возможность предположить, что это полотно принадлежит кисти великого…

— Стойте! — вновь перебил Кантемир собеседника и даже вскочил с места. — Подождите! Я где-то видел это лицо, вот только не могу вспомнить, где.

В ответ Шлифенбах молча приложил к портрету ксерокопию ориентировки предполагаемого убийцы. От неожиданности подполковник вздрогнул.

— Если бы Вы не сказали, что портрет старинный, можно было предположить, что на ориентировке изображён сын этой женщины, — растерянно пробормотал Каледин. — Но ведь это невозможно!

— Невозможно, — подтвердил реставратор. — Однако это не последний сюрприз, который преподнёс мне этот таинственный портрет. В журнале учёта под инвентарным номером, который был присвоен портрету в момент поступления его в музей, значатся две единицы, то есть две вещи.

— Ещё один портрет? — удивился Кантемир.

— Я тоже так думал, — усмехнулся Оскар. — Поэтому с удвоенной силой возобновил поиски в запасниках музея, но никакого портрета не обнаружил.

— Ещё одна историческая загадка?

— Уже нет. К моему удивлению, под этим инвентарным номером я обнаружил пакет из плотной обёрточной бумаги, запечатанный сургучом. В пакете находилось вот это, — и Шлифенбах протянул Кантемиру книгу в твёрдом переплёте, уголки которого были отделаны потемневшим от времени серым металлом. Каледин машинально поскрёб один из них ногтем.

— Серебро, — подтвердил его догадку реставратор. — Вы держите в руках дневник уроженца Саратовской губернии незаконно рожденного сына местного скотопромышленника Евгения Саротозина. Впрочем, как это следует из дневниковых записей, фамилия и имя автора этих строк вымышленные.

— Странно, — удивился Кантемир. — Обычно дневнику доверяют самые сокровенные мысли, и при этом не скрывают своего имени.

— На это у него были весомые причины. У Вас в руках дневник Джека Потрошителя.

— Кого?

— Да-да, Вы не ослышались, именно Джека Потрошителя. Возможно, Саратозин был лишь его последователем, хотя если сопоставить даты описанных в дневнике убийств, то можно предположить, что Евгений Саратозин и Джек Потрошитель — один и тот же человек. Впрочем, человеком его назвать трудно.

Подполковник раскрыл дневник, но прочитать ничего не смог, так как страницы были покрыты ровным, но мелким убористым почерком.

— Трудно что-либо разобрать. Местами чернила выцвели, но в условиях криминалистической лаборатории текст прочитать возможно, — сделал заключение Кантемир.

— Я обошёлся без услуг криминалистов. — довольным тоном произнёс Шлифенбах. — Как у реставратора, у меня имеется кое-какое оборудование, которым я не преминул воспользоваться. Я потратил не один вечер, и вот что могу сказать определённо: на портрете изображена мать Евгения Саротозина. Кстати, она действительно оказалась итальянкой.

— И как это можно соотнести с гибелью вашего отца?

— Пока не знаю, но интуиция подсказывает мне, что определённо какая-то связь между этими фактами есть.

— Я изымаю у Вас этот документ на время проведения следствия, — решительно произнёс Каледин, захлопнув дневник. — Протокол изъятия составим позже.

— Что-то похожее я предполагал, — примирительно произнёс Оскар Эммануилович и протянул Кантемиру прозрачный файл, который извлёк из ящика рабочего стола. — Тогда возьмите и это фото, возможно, оно Вам пригодится.

С фотографии, сквозь прозрачную оболочку файла, на подполковника миндалевидными глазами надменно взирала таинственная незнакомка.

Глава 20

09 часов 30 мин. 3 октября 20** года.

г. Москва, Лубянская площадь

Это были два тетрадных листа в клеточку, неаккуратно вырванные из середины ученической тетради и заполненные размашистым крупным почерком, неотягощённым знаками препинания.

«Так пишет человек, находясь в сильном душевном возбуждении, — отметил про себя Кантемир. — Ну, а что касается грамотности и построения фраз, можно сделать вывод, что автор письма диплома о высшем образовании не имеет, и его прошлое не является примером для законопослушных граждан».

К письму был пришпилен скрепкой помятый конверт.

— Отправлено из почтового отделения «Парголово», — пояснил Баринов, видя, с какой тщательностью Каледин изучает конверт. — Судя по штемпелю, три дня назад. Сегодня товарищи из Питера самолётом переправили. Перед этим был факс, но я настоял, чтобы нам направили подлинник. Эксперты в Питере уже поработали, «пальчики» сняли, и дали заключение, что письмо держал в руках именно Константин Крутояров. Он у них в Питере как семейный дебошир проходит. Судя по всему, личность мелкая, никчёмная, но заняться им следует.

— А писал тоже он? — машинально задал вопрос Кантемир и тут же смутился: так разговаривать с заместителем директора ФСБ не полагалось.

— Графологическая экспертиза сейчас проводится, — уточнил Владимир Афанасьевич, сделав вид, что не заметил нарушения этикета со стороны подчинённого. — Из личного дела по прежнему месту работы Крутоярова изъяли написанные им собственноручно заявление о приёме на работу и автобиографию. Текста мало, но эксперты обещали заключение в течение дня. Читай, больше отвлекать не буду.

Каледин разгладил ладонью письмо и углубился в текст.

Письмо Константина Крутоярова

Граждане начальники! Пишет Вам простой рабочий парень Костя Крутояров. Во-первых строках своего письма спешу сообщить вам, граждане чекисты, что я завсегда был по жизни нормальным пацаном, и если где и нарушал закон, то чисто по пьянке. Каюсь — бываю во хмелю не сдержан, и могу в сердцах ругнуться по матушке, но сейчас речь не об этом.

Так уж случилось, граждане начальники, что судьба моя лихая выкинула такой фортель, что вынужден я податься в бега. А потому прошу вас, помогите мне — простому мужику, которого нынче травят, как волка позорного, а я, если честно (землю жрать буду!) ни в чём не виноват! Мамой клянусь, никогда я «мокрушником» не был, и крови на моих мозолистых руках отродясь не бывало. Простите, товарищи НКВДешники, что путано излагаю. Мысли мои скачут, словно бесенята при белой горячке, то ли от страха за мою разнесчастную жизнь, то ли от возмущения, что подставили меня, как последнего лоха, а может быть, даже и оттого, что вот уже вторую неделю, как я не пью. Хотя порой так тянет, граждане начальнички, заложить «соточку» за воротник, что готов градусник заглотить, лишь бы градусы были! Простите, опять сбился с мысли. Итак, всё по порядку.

3 сентября этого года подписался я на халтурку — движок в автомобиле перебрать, и хотя для этого надо было тащиться на другой конец Питера, я согласился, так как очень уж мне деньги нужны были. Это в тюрьме на ужин бесплатно макароны дают, а здесь на воле надо за эти макароны хребет гнуть, да к тому, же и не один день. Ну да ладно. Приехал я, значит, уже под вечер в гаражный кооператив «Автомобилист», где разыскал Николая Николаевича, который объявление о ремонте движка дал. Фамилии его я не помню, но позже узнал, что он ещё и профессор каких-то там наук. Мужчина он оказался обстоятельным, и что хорошо — не жадным. Поладили мы с ним быстро, и я стал его «десятку» до ума доводить. Машина, я вам скажу, была новая, но запущенная, потому как хозяин её — Николай Николаевич — больше на служебной катался, а «десятка» так в гараже и пылилась. А для машины хуже этого нет. Она хоть и железная, но обхождение любит, и такого наплевательского отношения к себе не прощает. Короче, с «десяткой» я провозился до глубокой ночи, но до ума довёл, после чего лёг покемарить до утра прямо в гараже. Утром чуть свет хозяин явился, и моей работой доволен остался: заплатил, не торгуясь, пять «кусков», и предложил у него в загородном доме поработать. Обрадовался я, и стали мы с ним собираться в дорогу, но вот тут-то, граждане начальники, всё и произошло. Как человек пьющий, я всегда знал, что придёт время и помру я от водки, но о том, что абрикосовое варенье мне спасёт жизнь, даже не догадывался. Дальше произошло что-то несуразное и страшное, отчего я вторую неделю капли в рот не беру, впрочем, об этом я уже упоминал. Полез я, значит, в смотровую яму, по просьбе Николай Николаевича за абрикосовым вареньем, а у него там целый склад всяческой консервации. И пока я в темноте с банками разбирался, вдруг слышу, что в гараж зашёл кто-то и с хозяином разговаривает. Вроде бы и вежливо разговаривает, но мне этот «базар» как-то сразу не понравился, потому как вежливость эта — один обман! Со мной так вежливо обычно дежурный по медвытрезвителю разговаривал, перед тем, как в рожу дать, как он говорил — для профилактики. Потому и выглянул я из ямы. Вижу, стоит перед Николай Николаевичем какой-то фраер пижонистого вида — высокий, стройный, глазища большие, как у женщины, и вьющиеся волосы по последней моде до плеч. Такие обычно бабам нравятся, но мне красота его, граждане чекисты, до одного места. Мутный он какой-то: вроде как и в своём уме, и в то же время, вроде как слегка мозгами «повёрнутый». Так вот фраерок этот ни с того ни с сего вдруг хватает с верстака молоток и бьёт им по голове хозяина. Как вы, граждане КГБисты, знаете — человек существо нежное, и если ему молотком, или каким другим тяжёлым предметом по голове дербалызнуть, то ничего из этого хорошего не выйдет. От такого обращения — одно смертоубийство, что, в конечном счёте, и получилось. Страшно мне стало, товарищи дорогие! Последний раз я такой страх испытал в марте прошлого года, когда с мужиками в гараже по пьяной лавочке антифризу налакался. В тот раз всё обошлось, хотя и болел после этого сабантуя долго. И как тогда, в марте в гаражах, что-то вдруг «накатило» на меня. Очень мне жить захотелось, прямо страсть как захотелось, хотя жизнь моя, надо сказать, не лёгкая, и на неприятные сюрпризы очень даже щедра. И пока я, съёжившись, как маринованный огурец в рассоле, в яме хоронился, «мокрушник» этот спокойно сел в профессорскую «десятку» и куда-то из гаража укатил. Как я вылез из ямы и как через забор перемахнул, помню плохо. Я тогда выхлопных газов наглотался на всю оставшуюся жизнь! А когда первый страх прошёл, и я немного оклемался, то мои портреты уже на каждом углу висели, дескать, убивец я, и надо меня поймать как можно скорее. Враньё всё это, товарищи (а может, господа?) начальники! Нет крови на Косте Крутоярове, и никогда не было! Доказательств, или, как любит говорить наш участковый — алиби, у меня, кроме моего честного слова, никакого нет. Так что очень вас прошу, господа-товарищи, поверить мне на слово, потому как слово моё для вас последнее, и к вам с чистосердечным раскаяньем я не приду. Во-первых, каяться мне не в чем, а во-вторых, печёнкой чую, что разбираться со мной вы долго не станете, а завернёте мне «ласты» и потащите на «кичу» [20]. А мне такой расклад, сами понимаете, не в масть.

На этом господа (или товарищи?) заканчиваю, нечего в пустую языком молоть. Что хотел, я сказал, а если что сбрехал для красного словца, так извините.

С рабочим приветом Константин Крутояров.

— Итак, что скажете, подполковник? — задал вопрос Баринов, видя, что Каледин оторвался от текста и задумчиво крутит письмо в руках, словно выискивая дополнительную подсказку.

— Скажу, что Крутояров не убивал. Убийца бы не стал обелять себя таким образом, а судя по тому, что, находясь в розыске, Крутояров рискнул подать о себе весточку, совесть свою он не до конца пропил, да и своей принадлежностью к рабочему классу натурально гордится. Нет, он не убийца, но в его лице мы имеем важного свидетеля.

— О котором убийца и не подозревает, — добавил Баринов. — Всё верно, подполковник, а если учесть добытую Вами на свадьбе информацию, то простое на первый взгляд уголовное дело приобретает непонятный мистический оттенок. Хотя я уверен: никакой мистики здесь нет, но необычное, я бы даже сказал, редкое сочетание фактов, делает расследование весьма интересным. Повезло Вам, подполковник! Другие сотрудники годами сидят на банальной контрабанде оружия или набившей оскомину торговле героином, а у Вас что ни дело — то детектив в пёстрой обложке. Признайтесь, подполковник, на досуге балуетесь подобным чтивом?

— Никак нет. Мне сейчас по душе больше исторические романы.

— С чего бы?

— Ситуация обязывает.

— Приятно слышать, а то мне ваши недоброжелатели докладывают, что, дескать, опять наш «офицер для особо деликатных поручений» крутит роман с одной очень заметной дамой.

— Владимир Афанасьевич! Я человек холостой и любые инсинуации на этот счёт воспринимаю как личное оскорбление. Поверьте мне на слово: моя личная жизнь никаким образом не бросает тень на высокое звание офицера спецслужбы, — возмущённо произнёс Кантемир, при этом лихорадочно пытаясь угадать, кого из его пассий на этот раз имел в виду заместитель.

— Реакция ваша, подполковник, натуральная, я бы даже сказал, правдоподобная, — улыбнулся генерал-лейтенант. — Вы конечно, правы, ваши увлечения — дело сугубо личное, но если хотите знать моё неофициальное мнение, то Вы для неё, подполковник, мелковаты. Фактура не та!

— Да для кого я мелковат? — вновь возмутился Каледин и словно перед дракой расправил плечи.

— Да для госпожи Железновой! Она женщина сильная, властная! Если что не так — в порошок сотрёт, и на принадлежность к «конторе» не посмотрит. А мне ценного сотрудника в Вашем лице терять, сами понимаете, никак нельзя. Так что Вы, подполковник, лучше увлекайтесь романами историческими, оно безопасней и для кругозора полезней.

— Я могу идти?

— Можете. И постарайтесь, подполковник отыскать любителя эпистолярного жанра, пока он ещё жив.

— Вы имеете в виду Константина Крутоярова?

— Именно его. Очень мне ситуация не нравится: кто-то торопливо, но профессионально зачищает концы. Три дня назад в Лондоне был убит находившийся в международном розыске бывший директор Уральского механического завода Валерий Бритвин.

— Бритвин? А разве он имеет какое-то отношение к «Свеколкинскому» делу?

— На первый взгляд, никакого. Однако в последнее время из нашего закрытого ведомства информация регулярно уходит на сторону, и я не поручусь, что новость о свидетеле убийства Крутоярове не была доведена до исполнителя.

— Неужели «крот»? [21]

— Не думаю, что это проделки коллег из-за «бугра». Скорее всего, кто-то из наших сотрудников решил подзаработать на профессиональных секретах. К сожалению, такое случается!

В этот момент стоявшие в углу кабинета напольные часы громко и как-то печально отбили десять ударов.

— Время! — вздохнул Баринов. — Время всегда наш враг! Его вечно не хватает, так что советую Вам, подполковник, поторопиться.

— Страна большая, дел много, а жизнь коротка, — тихо произнёс Кантемир.

— Что Вы сказали? — повысил голос генерал-лейтенант.

— Я говорю, Владимир Афанасьевич, что страна большая, дел много, а зарплата одна. Может, хоть премию выпишете, а то я в последнее время поиздержался в оперативных целях.

— Бог подаст. Вы, подполковник, ужинайте дома, а не в ресторане, тогда и офицерской зарплаты будет хватать.

— Может, мне и работу на трамвае ездить? — недовольно пробурчал Каледин после того, как тщательно закрыл за собой тяжёлую створку двери в начальственный кабинет.

Иногда «офицер для особо деликатных поручений» позволял себе капризничать. Нет, что ни говори, а близость к сильным мира сего портит характер.

Часть 2. Прогулки на ощупь

«Перед Смертью все равны, ибо Смерть — есть слуга Вечности».

Вторая заповедь Люцифера.

«Люди золото, просто жизнь сволочная».

Михаил Веллер «Человек системы».

Глава 1

20 часов 00 мин. 5 октября 20** года.

г. Москва, Камергерский переулок

Его вызвали на встречу условным телефонным звонком. Приятный женский голос произнёс фразу о командировочных расходах в размере 20000 рублей.

— Вы ошиблись, это не бухгалтерия, — ответил он и повесил трубку. Фраза о командировочных расходах означала срочность вызова, а упомянутая сумма — время встречи, 20 часов 00 минут. Работодатель любил точность, и опоздание приравнивал к провалу операции.

Странный это был человек — старый, капризный, и, по всему видно, очень богатый. Как он на него вышел, Герман так и не понял, но с тех пор работал только на него одного. Это было одним из условий Старика. Так Герман мысленно окрестил работодателя.

— Работа на одного заказчика значительно снижает вероятность Вашего провала, — проскрипел Старик на первой встрече. — А чтобы у Вас, юноша, не возникло желания заработать дополнительные деньги на стороне, я Вам буду хорошо платить, даже очень хорошо. Это компенсирует Ваше вынужденное безделье.

Старик не соврал, платил он действительно хорошо. Денег было так много, что другой бы на месте Германа стал подумывать о том, чтобы отойти от дел и остаток жизни провести в краю, где в мангровых зарослях навсегда запуталось лето, а ступни ног лижет ленивый прибой. Однако Германа такой расклад не устраивал. Для него «заказы», которые время от времени подбрасывал Старик, и была сама жизнь. Только получив очередной «заказ», он чувствовал, как кровь по жилам начинала струиться быстрее, сознание становилось ясным, мысли — чёткими и сама жизнь приобретала определённый смысл. После выполнения «заказа» наступала вторая фаза превращения: на Германа накатывала тёплая волна ни с чем не сравнимого удовольствия, после которой он себя чувствовал обновлённым и помолодевшим. Как-то после выполнения очередного «заказа», когда он сидел за столиком итальянского ресторана и задумчиво смотрел, как тёплые капли дождя рисуют дорожки на пыльной мозаике оконного пролёта, из глубины сознания поднялась и выкристаллизовалась фраза «меня словно омыли весенним дождём и напоили молодым вином». И хотя это сравнение пришло Герману на ум впервые, у него не проходило ощущение, что слова эти были однажды им сказаны, только давно, возможно, в прошлой жизни.

Если же Старик пропадал надолго, и вынужденное безделье затягивалось, Герман начинал хандрить и даже болеть. Болезнь эта была сродни депрессии, осложнённой астеническим синдромом. Однако такие периоды длились недолго. Старик словно догадывался о его состоянии, и в момент, когда «ломка» становилась невыносимой, намечал очередную жертву. И чем сложней оказывался «заказ», тем ярче и сильней были ощущения сладострастия, испытываемые после выполнения.

Герман долго гадал, что это: дар или наказание? Но однажды увидел сон, как к нему в комнату сквозь закрытую дверь просочился незнакомец. Посланец Ночи был одет в старый дорожный плащ, а лицо закрывала поношенная широкополая шляпа. Он беззвучно сел возле изголовья кровати, и, не разжимая губ, произнёс: «Это твоё предназначенье»! В это мгновенье Герман проснулся и рывком сел на постели.

— Это моё предназначенье! — повторил он, и сразу всё встало на свои места. Больше он не мучился и не испытывал душевного дискомфорта. Он избранный — и этим всё сказано!

Как только он осознал своё предназначение, ему открылась тайна для посвящённых: тайна человеческой души. Оказалось, что души — не бесплотные невидимые глазу субстанции. До тех пор, пока душа находится в теле человека, она имеет свой образ, и этот образ неповторим! В тот самый миг, когда он прикасался к жертве, чтобы выполнить «работу» и освободить душу от телесной оболочки, образ её являлся ему воочию.

Он никогда не задавался вопросом, почему перед тем, как отправиться в Вечность, души людей являлись ему то в образе легкокрылой бабочки, то стремительной ласточки, а то и в образе грызуна или прожорливой гусеницы.

Ему запомнился старик, которого он отправил в Вечность одним лёгким уколом иглы, смазанной цианидом. Перед тем, как умереть, старик понял, что именно с ним происходит, и успел взглянуть Герману в глаза. В этот момент Герману показалось, что на него смотрит старый мудрый филин, который мог бы жить до ста лет. Его душа покидала мир с сожалением и неохотой. Так бывает, когда человек, окончив земной путь, не успел исполнить своего предназначения. Так бывает.

Герман знал, что не он этому виной. Сколько кому топтать землю на этом свете, решал не он. Он всего лишь исполнитель — холодный и расчётливый исполнитель. Решение принимается где-то в недоступном для человеческого понимания мире, затерянном на границе дня и ночи, света и тьмы, жизни и смерти. Кто-то властный и сильный отмеряет с момента рождения человека его земной срок, и с этого момента ни молитвы, ни чудодейственные эликсиры, и никакие ухищрения продлить его не в силах.

В нарушении всех правил конспирации, встречи всегда происходили в одном и том же месте — в Камергерском переулке, менялось только время.

В этот вечер, так же, как и всегда, лимузин Старика притормозил возле пешеходной зоны, чуть-чуть обогнав идущего по брусчатке Германа. Не меняя ритма движения, Герман быстро открыл левую заднюю дверь и юркнул в салон автомобиля. Здесь пахло кожей и ещё чем-то хорошо знакомым, но забытым. Старик сидел в глубине кожаного салона, надвинув шляпу так, что Герману был виден только тщательно выбритый подбородок и сухие, упрямо сжатые тонкие губы. Старик нажал кнопку, и звуконепроницаемое стекло надёжно изолировало пассажирский салон от водителя.

— Вы стали небрежны, — вместо приветствия проскрипел Старик и сложил на животе тронутые пигментными пятнами старческие ладони. — В нашем деле это недопустимо, а для Вас смертельно. По законам криминального мира Вас давно следовало бы убрать. Однако я не сделал этого до сей поры только потому, что Вы мне ещё нужны. Исполнителя вашего уровня найти трудно, но можно. Поиск нового человека чреват тем, что есть вероятность наткнуться на «подсадную утку» или на самовлюблённого идиота, возомнившего себя Meister Tod. [22] Поэтому Вы до сих пор живы.

— Вы сегодня как никогда красноречивы, — без малейшего признака страха в голосе ответил Герман. Старик правильно сказал: ликвидации исполнителя — это аксиома. Рано или поздно наступает момент, и охотник сам превращается в дичь. Он знал об этом с момента выполнения первого «заказа». Знал и не боялся, потому что был профессионалом, а профессионал всегда знает, когда следует временно затаиться, а когда, резко оборвав все связи, «лечь на дно».

— Не столь красноречив, сколь откровенен, — парировал Старик.

— Позвольте узнать, в чём моя ошибка.

— Две! Две ошибки! — повысил голос работодатель. — Вы дважды не заметили свидетеля! Сначала Вы облажались в Замоскворечье при ликвидации Шлифенбаха, потом в Питере, когда «работали» с Серебряковым. В Москве Вас видела молодая женщина, которая, на ваше несчастье, оказалась способной портретисткой, и теперь ориентировка с вашей физиономией имеется у каждого постового. В Петербурге Вас хорошо рассмотрел местный алкоголик, который подрабатывал у профессора в гараже. Вы немедленно должны исправить эти упущения. Немедленно!

С этими словами Старик протянул Герману лист бумаги с отпечатанным на принтере текстом.

— Здесь адрес и фамилия женщины, а также данные на питерского алкоголика. Его местонахождение установите сами. Только не тяните!

— Как говорил великий вождь: «Промедление смерти подобно»! — продолжал ёрничать Герман, которому этот разговор очень не нравился.

— Вот именно, — сухо заметил Старик. — Вашей смерти!

— Прекратите меня запугивать! — не выдержал Герман. — Если бы я боялся умереть, то, наверное, пошёл бы в официанты или зубные техники. Я вообще не понимаю, почему Вы мне тут брюзжите на ухо. Свидетели — моя проблема. И к тому же я не вижу смысла убирать женщину, ведь она уже дала информацию и её смерть ничего не изменит.

— Я бы Вам, молодой человек, советовал не хамить и прислушиваться к моим советам, хотя бы потому, что я старше Вас, и значит, опытней. Маразм ещё не коснулся меня, поэтому я продолжаю утверждать, что женщина как свидетель очень нежелательна. В случае Вашего задержания она сможет опознать Вас как человека, который в момент смерти профессора Шлифенбаха находился с ним в непосредственном контакте. Кроме того, мне известны показания свидетеля из Ленинграда.

— Из Питера, — машинально поправил Старика Герман.

— Это для Вас, молокососов, Питер, а для меня он был и остаётся Ленинградом. И не надо меня перебивать! — окрысился Старик. — Так вот, этот свидетель даёт показания, что лично видел, как Вы лишили жизни профессора Серебрякова, и в дополнение к сказанному довольно точно описывает ваши приметы. То, что он Вас при повторном контакте сможет опознать — не вызывает сомнений.

Когда Герман выбрался из салона автомобиля на свежий воздух, он вспомнил, что за флюиды примешивались в салоне к запаху дорогой и хорошо выделанной кожи. Это был запах тлена. «Так пахнет в склепе», — подумал Герман, и, зябко передёрнув плечами, шагнул в фиолетовые сумерки.

Глава 2

г. Санкт-Петербург. Зима 18** года.

Из дневниковых записей г-на Саратозина

Свои студенческие годы я вспоминаю с особой нежностью, потому как годы, проведённые в стенах академии, были для меня самыми лучшими. Учёба всецело захватила меня, и каждое утро я с удовольствием торопился на лекции, а после занятий в библиотеку, где частенько просиживал до самого её закрытия. Я даже забывал пообедать, не говоря о студенческих пирушках и других развлечениях, на которые у меня не хватало времени и коими так богата жизнь молодого студиоза. С товарищами по курсу у меня сложились добрые отношения, хотя я знал, что многие из них подсмеиваются надо мной за приверженность к наукам и привычку проводить вечера в библиотечной тишине, а не в весёлых студенческих компаниях за штофом доброго вина.

Наиболее близко я сошёлся со студентом нашего курса Василием Стрельченко, который в Петербург приехал из Малороссии, и поначалу стеснялся украинского выговора и провинциального воспитания. Добродушный Василий обладал фигурой борца-тяжелоатлета и силой молотобойца.

— Вам бы, Стрельченко, в самый раз ветеринаром быть, а Вы в хирурги подались, — в шутку говорили профессора, глядя, как Василий на практических занятиях в анатомическом театре без малейшего содрогания одним движением перекладывает с ледника на каталку трупы.

— Ежели я дома со скотиной управлялся, то неужели с человеком не справлюсь! — добродушно гудел в ответ Стрельченко, глядя на свои большие и крепкие ладони.

— Позвольте полюбопытствовать, — хитро улыбались преподаватели, — а как именно Вы управлялись со скотиной?

— Так в этом, господа, ничего хитрого нет, — не замечая подвоха, отвечал Василий. — Бычка-то я с одного удара в лоб наземь валил, а уж о мелкой живности и говорить нечего.

После такого ответа в анатомическом театре не давился от смеха, пожалуй, разве покойник.

Так вот, в самый рождественский сочельник Стрельченко перехватил меня в коридоре, и, смущаясь, предложил провести рождество у его двоюродного дяди. Оказывается, у хитреца в Петербурге имелись богатые родственники, о которых Стрельченко до сей поры помалкивал. Мне не хотелось встречать рождество в одиночестве, и я с благодарностью принял его предложение.

Следующим вечером мы с Василием наняли извозчика и поехали на Васильевский остров, где у его дяди, Николая Апполинарьевича Кучинского, имелся целый дом. Пока мы тряслись в промёрзшей кибитке, Стрельченко успел поведать, что давным-давно прадед Николая Апполинарьевича, мелкий шляхтич Збигнев Кучинский, ушёл из-под изнеженной руки польского короля под жёсткую десницу российского императора Петра I. Поступив на службу в русскую армию, шляхтич Кучинский, не в обиду будь сказано другим наёмным офицерам, проявил отвагу и на поле брани, кровью засвидетельствовал верность новой родине. В отставку Кучинский вышел в чине полковника и поселился в своём имении под Тверью, где не стал почивать на заслуженных в военных компаниях лаврах, а со всей страстью принялся заниматься коневодством. Лошади в жизни Кучинского были на первом месте; на втором месте, как ни странно, женщины. Красавец-полковник за время службы не удосужился обзавестись семьёй, и, будучи в отставке, продолжал вести почти походный образ жизни. Был он по-армейски непритязателен, поэтому ел то, что готовил повар, спал на деревянной скамье, застеленной привезённым после Турецкой военной компании персидским ковром, пил горилку домашнего приготовления, и в свободное от занятий с лошадьми время любил пострелять из пистолета по воронам. Однажды осенью задумал Кучинский прикупить на ярмарке жеребца ахалтекинской породы. Сказано — сделано! Не откладывая дела в долгий ящик, отставной полковник сел в тарантас, хлестнул кнутом застоявшегося жеребчика, и, поднимая клубы пыли, выехал из имения.

Путь на ярмарку был не близким, поэтому на ночь заехал он к своему соседу, помещику Коровину, земли которого граничили с имением Кучинского. В имении его встретила супруга Коровина, которая почему-то была в траурных одеждах. Оказалось, Степан Коровин месяц тому назад неудачно упал с лошади, отчего долго болел и кашлял кровью.

— А три дня тому назад мой дражайший супруг отдал богу душу, — слезливо произнесла молодая вдова и картинно прикоснулась кружевным платочком к уголкам своих васильковых глаз. — С тех пор всё хозяйство легло на мои слабые плечи.

Збигнев выпил предложенную чарку водки, закусил тушёными в красном вине перепелами и испросил разрешение осмотреть хозяйство покойного соседа, у которого он в гостях ни разу не соизволил быть.

— А хозяйство, надо Вам сказать, было большое! — вдохновенно витийствовал Стрельченко. — Покойный Коровин был помещиком толковым: деньги в кубышку не прятал, а выписывал из-за границы разные сельскохозяйственные механизмы, живо интересовался передовыми методами земледелия, которые успешно применял на своих полях.

Была у Степана Коровьева маленькая страсть, на которую денег он не жалел, и которой времени посвящал больше, чем молодой супруге. Видимо, подражая графу Орлову, задумал он вывести новую породу лошадей, для чего поставил в стойла своей конюшни лошадей самых редких и самых дорогих пород, каких мог закупить. Кучинский долго стоял, поражённый размахом дела и красотой породистых скакунов.

Наутро Збигнев нежно распрощался с хозяйкой имения, галантно поцеловал ручку, сел в коляску и уехал, да только не на ярмарку, а к себе в имение.

Дома отставной полковник впал в глубокую задумчивость, чем привёл в трепет всю челядь.

— Уж не собирается ли барин продать нас, а сам уехать на войну? — тревожно шептались дворовые крестьяне.

— А что, бабы, война сейчас с турком, аль опять с хранцузом? — спрашивала жена кузнеца Степанида, опасаясь, что её молодого мужа забреют в солдаты.

— Да нет сейчас никакой войны! — пояснял конюх Иван, понюхавший в юности пороху под Полтавой и с тех пор ковылявший по жизни на деревянной ноге. — Замирились мы и с турками, и с немцами, а швед давно в наши пределы носу не кажет.

— Тогда куда же он собрался? — не унималась кузнецова жёнка.

— Эх, милая! — вздыхал Иван. — Для такого орла, как наш полковник всегда найдётся место, где буйную голову сложить!

Однако ни на какую войну отставной полковник не собирался, а ровно через месяц надел парадный мундир, смахнул пыль с орденов на ментике, да так во всей красе и явился пред васильковые очи помещицы Коровиной с предложением твёрдой мужской руки и храброго, но одинокого сердца. Уж какие слова он ей говорил, какие романсы пел и какими клятвами клялся, неизвестно, но только молодая, и, казалось бы, безутешная вдова неожиданно почувствовала вкус к семейной жизни и ответила согласием. Ровно через год, как кончился траур, вдовая помещица вновь пошла под венец, после чего поменяла неблагозвучную фамилию Коровина на старинную фамилию польских шляхтичей и стала госпожой Кучинской. А ещё через год молодой семье господь даровал младенца — мальчика, которого при обоюдном согласии счастливых родителей нарекли Апполинарием.

После удачной женитьбы Збигнев Кучинский стал одним из самых богатых людей губернии, поэтому мог позволить себе такую роскошь, как обучение сына за границей. Апполинарий окончил университетский курс в Кракове, после чего вернулся в Россию и поступил на государственную службу в Петербурге. Сын Апполинария, Николай, избрал для себя дипломатическое поприще и полжизни провёл за границей. Полгода назад Николай Апполинарьевич вернулся в Петербург, где был приближен ко двору, и за верную службу Высочайшим Указом пожалован в тайные советники.

— Не жизнь, а сказка! — по-хорошему позавидовал я родственникам приятеля.

— Сказка-то сказка, да со страшным концом. — вздохнул Василий. — Есть в семье дядюшки семейная тайна, о которой мало кто знает, а кто знает, предпочитает помалкивать.

— Надеюсь, душа моя, ты введёшь меня в число посвящённых, — шутливо предложил я Василию, но тот отнёсся к моему предложению более чем серьёзно.

— Если ты дашь мне честное слово, что всё, что я тебе скажу, останется между нами, я открою тебе семейный секрет господ Кучинских.

— Клянусь нашим студенческим братством и святой пятницей, — с серьёзным видом произнёс я и поднял затянутую в перчатку правую руку вверх.

— Тогда, друг мой, слушай меня внимательно и не раскрывай уста, пока я не окончу своего печального рассказа. Посвящаю тебя, Евгений, в тайну только потому, что хочу тебя уберечь от неразумных и опасных действий, которые могут последовать с твоей стороны.

Перед началом рождественского бала мы, в соответствии с этикетом, будем представлены хозяину дома Николаю Апполинарьевичу, его дражайшей супруге Ядвиге Эрастовне, и их прелестной дочери Полине, коей этой осенью минуло двадцать лет.

Я было хотел спросить Василия, действительно ли так хороша дочь тайного советника, как он преподнёс, но вспомнил о своём обещании молчать, как речной пескарь, и поспешно прикрыл рот перчаткой.

— Как ты понимаешь, в свои двадцать лет Полина Николаевна является завидной невестой, — не заметив моего конфуза, продолжил Стрельченко. — Редкое сочетание красоты и ума, вместе с богатым приданым, делает её желанной для большинства холостяков Петербурга и Москвы. Так вот, с некоторых пор окружение Кучинских стало задаваться вопросом: почему столь «лакомый кусочек», как Полина Николаевна, до сих пор не нашёл своего господина? По городу поползли нехорошие слухи, и надо сказать, что, к сожалению, для этого имелись основания.

Ещё будучи шестнадцатилетней девушкой и проживая за границей, Полина Николаевна впервые получила предложение руки и сердца. Посватался к ней тогда богатый венецианский купец, который был старше её на двадцать лет. Надо ли говорить, что родители девушки воспротивились этому браку. Сама же Полина, к удивлению окружающих оказывала купцу нежные знаки внимания и всем своим видом дарила овдовевшему негоцианту надежду. И вдруг, как гром среди ясного неба, прозвучала печальная новость: купец отравился! Родственники купца бросились делить богатое наследство, и тут выяснилось, что купец и не собирался сводить счёты с жизнью. Если верить слуге, его господин собирался вторично жениться на молодой девушке, которая дала ему согласие на брак, но поставила одно условие: он должен омолодиться, выпив на заре эликсир молодости. Рецепт чудодейственного эликсира нашли в кармане камзола покойного купца. Рецептура зелья была написана по-русски. Не надо было большого ума, чтобы понять, что рецепт смертельного напитка был вручён купцу прелестной дочерью русского посланника. Разразился большой скандал, и русский посол Кучинский был вынужден просить самого государя Императора о перемене места службы. Дошло ли прошение господина посла до самого Императора, или решение принимали в Департаменте иностранных дел, но только через месяц Апполинарий Николаевич сменил виноградники Италии на не менее живописные просторы Лотарингии.

Не успела дорожная пыль слететь с колёс кареты, в которой семья дипломата прибыла к новому месту службы, как в имение русского посланника зачастила с визитами вежливости местная знать. Все были без ума от вежливого обхождения Николая Апполинарьевича, восхищены глубокими познаниями Ядвиги Эрастовны в литературе и итальянской живописи, и околдованы красотой их юной дочери.

Как-то летним вечером, на очередном приёме, который Кучинский устраивал по случаю именин дражайшей супруги, среди гостей оказался сын мэра города. Юноша влюбился в Полину с первого взгляда, и с тех пор стал частым гостем в доме дипломата. На его беду, в это же время в отпуск по ранению прибыл его родственник, кузен Эдгар. Это был блестящий офицер, задира и дуэлянт, который с первого взгляда оценил женские прелести Полины и сходу начал ухаживать за девушкой. Полина вела себя, как и подобает юной особе, весьма легкомысленно: она дарила многообещающие улыбки одному ухажёру и тут же шла танцевать с другим. Однажды вечером, в саду, в зарослях душистой сирени, влюблённый юноша застал Полину в объятьях своего кузена. Кровь ударила ему в голову, и он отвесил родственнику звонкую пощёчину.

— Надеюсь ты понимаешь, что теперь дуэль неминуема, — холодно сказал ему кузен. — А если струсишь и откажешься от поединка, я пристрелю тебя на виду у всего города, как собаку!

Дуэль состоялась на рассвете. Первый выстрел по жребию достался сыну мэра. Эхо выстрела ещё не растаяло в предрассветном тумане, как Эдгар упал на траву с простреленной грудью. Секунданты хотели остановить дуэль, но Эдгар сумел подняться на одно колено.

— Не сметь! — прохрипел он, зажимая левой рукой смертельную рану. — К барьеру! Последний выстрел за мной!

Эдгар был хорошим стрелком и опытным дуэлянтом, поэтому даже раненый сумел всадить пулю между глаз своему обидчику. Он оказался прав: этот выстрел был для него последним. Убедивший, что его противник мёртв, Эдгар выронил пистолет и повалился на траву замертво.

После похорон в дом русского посланника пришла одетая в траурное платье дама. Лицо её скрывала чёрная вуаль. Она подошла к Полине, и, откинув вуаль, впилась в её лицо взглядом.

— От тебя пахнет смертью, — сказала женщина после долгой паузы, и, завесив лицо вуалью, молча удалилась. Это была мать погибшего юноши. Слова так потрясли девушку, что она лишилась чувств, и долго доктора лечили её от чёрной меланхолии. Случай этот получил широкую огласку. От семьи русского посланника все отвернулись, ему даже отказывали в аудиенции официальные лица, и руководство Департаментом иностранных дел было вынуждено отозвать его обратно в Россию.

Вернувшись на родину, Кучинский купил в Петербурге на Васильевском острове большой каменный дом и стал каждое утро являться в Департамент на службу. Государь благоволил к опытному дипломату и простил ему очередной провал, списав случившееся на пылкий нрав влюблённых французов.

Тем временем повзрослевшая Полина оставалась верной своим привычкам, и, появившись в высшем свете Северной Пальмиры, тут же завела целый сонм обожателей. Стрела Амура поразила и сердце молодого, но уже популярного в столице поэта, стихи которого печатались в «Северной пчеле», и критики благосклонно прочили ему славу великого Пушкина. Юноша бледной тенью повсюду следовал за Полиной Николаевной, чуть не ежедневно посвящая ей сонеты. Так родился самый пронзительный в его творчестве цикл стихов, названный автором «Письма в никуда или обратная сторона любви». Полина откровенно потешалась над бедным поэтом, чем делала его жизнь совершенно невыносимой.

— Так и быть, Александр, я дам Вам шанс, — как-то раз сжалилась Полина над влюблённым и поэтому сильно поглупевшим юношей. — Вы можете заслужить мою благосклонность, если в Новый год до двенадцатого удара часов принесёте мне в будуар красную розу. Не спешите радоваться! Розу Вы должны принести с левого берега Невы, проделав весь путь до Васильевского острова по льду. И не вздумайте подъехать к моему дому на извозчике и ждать за углом наступления полночи. Обман невозможен! Я пошлю слуг на берег Невы, и до двенадцати часов они будут ждать Вас на набережной, напротив въезда на нашу линию.

— Эта ночь будет для меня счастливой! — радостно улыбнулся поэт. — Часы в вашей гостиной не успеют отбить полночь, как я положу к вашим ногам красную розу.

С этими словами он надел свой знаменитый меховой картуз, отороченный мехом полярной нерпы, и скрылся в ночной тьме.

1 января в полдень слуги выловили из трещины между льдинами красную розу и отороченный мехом полярной нерпы картуз. Весь высший свет Петербурга испытал шок! Юный гений погиб из-за нелепого каприза легкомысленной прелестницы. Сама же Полина, как ни в чём не бывало, кружилась возле нарядной ёлки, шутила, и была необычайно оживлена. Родители Полины терялись в догадках и не знали, что делать. Поведение любимой дочери мало было назвать моветоном, в её легкомыслии было что-то пугающее и неестественное, как неестественным и обманчивым бывает румянец на щеках больного чахоткой. Так неестественно девушка вела себя ровно девять дней. К исходу девятых суток Полина потеряла интерес к окружающим, стала молчаливой и задумчивой, словно прислушивалась к себе. До глубокой ночи она бродила по комнатам, и как только часы пробили полночь, кликнула слуг.

— Одеваться! — велела девушка. — Я еду на бал!

— Позволь спросить тебя, душа моя, кто же сегодня даёт бал, и по какому поводу? — удивилась мать девушки.

— Неужели во всём Петербурге сегодня нет ни одного бала! — раздражённо произнесла Полина. — Я устала находиться в одиночестве! Я желаю непременно ехать на бал! Мне нужно общество, я желаю общаться с людьми!

— Вздор! — сердито произнёс Николай Апполинарьевич. — Незамужней девушке не полагается ездить на увеселительные вечера без сопровождения родителей. Так что извольте оставаться в своей комнате!

После чего Кучинский приказал слугам запереть все двери в особняке и не выпускать в город никого до самого утра.

— Вы не посмеете! — стала кричать Полина и как безумная биться в закрытые двери. — Я хочу к людям! Мне нужно много, много людей!

Испуганные родители вызвали доктора, который дал девушке успокоительных капель, а её поведение объяснил нервным срывом, связанным с трагической гибелью ухажёра.

С той поры прошёл год. Полина оправилась от своей болезни, но по Петербургу потянулся слух, что всех, кто попадает под обаяние юной госпожи Кучинской, ждёт неминуемая гибель.

— Действительно, рассказ твой, Василий, навевает печаль. Однако спешу заверить тебя, друг мой, что стрела насмешника Купидона, любителя посмеяться над глупыми влюблёнными, не коснётся моего сердца, и я не стану ухаживать за дочерью тайного советника, как бы прелестна она ни была.

О, сколько раз в подлунном мире звучали невыполнимые обещания! В этот рождественский вечер к пустым клятвам добавилась и моя. Как только я увидел Полину, душа моя потянулась к ней, как пьяница тянется дрожащей рукой к рюмке водки, напрочь забыв о данном обете воздержания. Она действительно была красива: васильковые глаза, видимо, достались ей в наследство от прабабушки, стать и гордая посадка головы — от отца, а милая улыбка и белокурые локоны — от матушки, которая и в свои сорок лет была чудо, как хороша. В лице Полины не было ничего демонического, и она не относилась к тому числу петербургских красавиц, которые взирают на окружающих свысока. Наоборот, девушка производила впечатление кроткого домашнего ребёнка, впервые попавшего во взрослый мир. Она улыбалась мне, как старому знакомому, и я ангажировал её несколько танцев подряд, чем вызывал явное неудовольствие Василия. Разгорячённые всеобщим весельем, мы лихо отплясывали с ней мазурку и пасадобль, польку и вальс. Наконец, уставшая, но довольная Полина предложила повременить с танцами и отдохнуть в зимнем саду.

Сад был устроен на славу: в самом центре журчал небольшой рукотворный фонтан, где-то в густых ветвях посвистывали невидимые птицы, а между кадками с вечнозелёными пальмами и огромными фикусами стояли лёгкие, плетённые из лозы скамеечки. Атмосфера располагала для любовного флирта и прочих легкомысленных удовольствий. Полина грациозно присела, и, откинувшись на спинку скамейки, с улыбкой попросила принести ей бокал крюшона. Я было бросился выполнять её просьбу, как в памяти мой неожиданно всплыла картина прошедших лет: летний вечер, беседка на берегу Волги, и девушка по имени Варенька просит принести меня парного молока. Я споткнулся на бегу и остановился.

— Что-то не так? — прозвенел девичий голосок.

— Нет, всё как раз так, как и должно быть, — ответил я неожиданно осипшим голосом. Я взял Полину за руку и привлёк к себе. Она не сопротивлялась, только тихо прошептала: «Нас могут увидеть! Будет большой конфуз»! Мне было всё равно. Я прижал её к груди и впился в сочные, почему-то пахнущие вишней губы.

То, что случилось потом, было для меня полной неожиданностью. Я уже упоминал о своём даре видеть людские души. В каком только виде они мне ни являлись! Порядочный с виду господин мог оказаться носителем малярийного комара или злобного шершня, а грязная и убогая нищенка хранит в груди нежную тонкокрылую бабочку или безобидную божью коровку.

К моему глубочайшему удивлению, госпожа Кучинская не имела ничего! Я словно открыл незнакомую дверь, за порогом которой оказалась пугающая пустота. Пустота жила своей непонятной жизнью. Я видел, как она чавкала во мраке и требовала всё новые и новые жертвы, и успокаивалась на время только тогда, когда заполнялась до краёв чужими слезами или чужим горем. Но самым лакомым кусочком для неё были людские страдания — мучительные и нескончаемые, закономерным финалом которых являлась смерть.

Полина, видимо, тоже что-то почувствовала, и резко отстранилась от меня.

— Кто Вы? — с испугом произнесла она и со страхом посмотрела на кончики пальцев, которыми мгновенье назад прикоснулась к губам. Её глаза заполнились ужасом, как если бы она увидела на подушечках своих холёных пальчиков кровь. — Зачем Вы здесь? Что Вам надо? — в испуге закричала она. — Прочь! Немедленно вон из моего дома! — взвизгнула она, и, попятившись, стремительно выбежала из зимнего сада.

Незамеченный никем, я вышел из зимнего сада и прошёл в гардеробную. Торопливо накинув на плечи свою студенческую шинель, я поспешно покинул дом господ Кучинских, и больше никогда не переступал его порога.

Это был первый и последний раз, когда человек опознал во мне Сборщика Душ. Точнее, не опознал, а всего лишь почувствовал. Бедная Полина не могла объяснить, что такое пугающее открылось её внутреннему взору, но мою тёмную сущность она поняла правильно. Да я был опасен, но не для неё. Сборщик Душ не может забрать то, чего нет. Пустота, которая заменяла Полине её бессмертную душу, была мне неподвластна.

Как человек ищущий и любопытный, я потратил все рождественские каникулы, но отыскал среди пыльных библиотечных фолиантов тоненькую брошюру немецкого психиатра Густава Гогенцойлера. Брошюра была издана на немецком языке, и её название в вольном переводе на русский звучало как «Голод души». Это было первое научно обоснованное доказательство существования так называемых «энергетических вампиров» — людей, которые поддерживают свой жизненный тонус за счёт чужих эмоций.

— Любое проявление эмоций есть выброс энергии, — писал немецкий психиатр. — И неважно, какие вы проявляете эмоции, положительные или отрицательные. Важно, что в этот момент ваша нервная система, а, следовательно, и весь организм в целом, находится в возбуждённом состоянии. При этом вырабатываемый излишек энергии на короткое время меняет физиологическое состояние человека. Его «бросает в жар», то есть резко повышается температура, потоотделение, происходит мощный выброс адреналина в кровь. В таком состоянии возбуждённый индивид становиться более сильным, более решительным и менее управляемым. Организм требует избавиться от излишков энергии, и тем самым толкает человека на необдуманные поступки. В гневе человек может сотворить то, на что в спокойном состоянии духа никогда не решится. Самые сильные эмоции — гнев и страх, особенно страх смерти. Положительные эмоции более скоротечны и менее энергоёмкие. Поэтому «энергетические вампиры» предпочитают доводить людей до нервного срыва или толкают на опасные для жизни поступки. Зачастую, особенно в юном возрасте, они делают это неосознанно, но с годами тайна насыщения чужим горем становится им известной, и тогда они превращаются в опаснейших существ, которым только тогда хорошо, когда другим плохо. Поэтому часто они устраивают жилища в непосредственной близости с тюрьмами, больницами или кладбищами.

Гогенцойлер считал «энергетический вампиризм» душевным заболеванием. Я же склонен считать это наказанием за человеческие пороки, вызванное в прошлом очень сильным эмоциональным посылом, или, как говорят в народе, проклятием.

Кто и когда из династии Кучинских согрешил на этом свете, мне не ведомо. Я не гадалка и не прорицатель, я Сборщик Душ, поэтому могу только, как и любой смертный, догадываться. Что-то подсказывает мне, что первый муж госпожи Кучинской, помещик Степан Коровин, не случайно свалился с лошади. Возможно, молодой женщине надоело, что муж больше времени проводит в конюшне, чем в супружеской спальне, и она позвала в покои молодого кузнеца. Обласканный помещицей молодой человек по её просьбе подковал молодого и необъезженного жеребца так, что выкованный излишне длинный гвоздь впивался в ногу скакуна и приводил его в бешенство. Как ни опытен был Степан Коровин, а усидеть ему в тот злополучный день в седле резвого жеребчика было не суждено! Вероятно, на смертном одре кто-то открыл Степану правду, и он проклял жену и её будущих детей до седьмого колена.

Возможно, всё так и было, а возможно и нет. Истина скрыта за пеленой времени. Кто знал, тот давно обретается в лучшем мире, предоставив живым самим разгадывать житейский ребус. Это достойно удивления, но так бывает: человека уже нет, а брошенное в сердцах проклятие живёт и выполняет страшное предназначение. Правду говорят в народе: «Бойся человече, желаний своих, ибо они могут исполниться»!

Когда-нибудь я тоже умру. Это случится обязательно, потому что я не бессмертный — бессмертна только моя тёмная сущность Сборщика Душ. Однако, в отличие от других смертных, я не испытываю страха. Я знаю, что Смерть будет ко мне милосердна, и я умру легко и без мучений. Однажды вечером я лягу в постель и не проснусь. Утром кто-нибудь из прислуги обнаружит мой хладный труп, лицо которого будет обезображено похожей на оскал застывшей улыбкой. Мой Тёмный Повелитель встретит меня у врат Небытия, и через лабиринт Вечности проведёт в Мир Тонких Материй. Именно там, подобно маятнику летая между Прошлым и Будущим на качелях Времени, я позабуду своё имя. Память моя очистится от земных воспоминаний, а когда от меня останется только тёмная сущность Сборщика Душ, я вынырну из Небытия и окажусь в чреве женщины, чтобы ровно через девять месяцев плачем оповестить этот жестокий мир о своём прибытии. В прошлой жизни мир был ко мне жесток. В следующей жизни я отплачу ему той же монетой. Я ни о ком и ни о чём не сожалею. Ровно через восемнадцать лет от момента рождения я осознаю своё предназначение и принесу Князю Тьмы первую жертву. Он милостиво примет её, и, незримо коснувшись меня когтистым перстом, вновь пожалует мне место Сборщика Душ. Именно так всё и будет. Не спрашивайте меня, откуда я это знаю, просто поверьте на слово.

Глава 3

20 часов 00 мин. 8 октября 20** года.

г. Москва, район Замоскворечье

Квартира Манюни располагалась на втором этаже дома дореволюционной постройки. Поговаривали, что первым владельцем дома был купец Фёдор Емельянов, который сильно разбогател на военных поставках мануфактуры во время Первой мировой войны, и на эти деньги отстроил в Замоскворечье двухэтажный особняк. До октября 1917 года, то есть до момента, когда революционные пролетарии ввергли страну в экономический и политический коллапс, на первом этаже здания располагался скобяной магазин. На втором этаже особняка купец Емельянов устроил личные апартаменты с лепными потолками, фальшивой позолотой и прочими буржуазными излишествами.

В 1917 году по всей стране задули революционные ветры, празднично развевая кумачовые плакаты и опасно раздувая пожар мировой революции. Прозорливый купец выгодно продал дом, а заодно и весь московский бизнес и подался в далёкую Америку, где, по слухам, выгодно вложил средства в нефтяные вышки Техаса.

Первое, что сделала новая власть — это руками революционных солдат и матросов разграбила винную лавку, которую новый домовладелец устроил на месте скобяного магазина. После экспроприации шустовского коньяка и большого количества других, менее благородных спиртных напитков, революционные массы выгнали из шести комнат второго этажа семью домовладельца, а самому кровососу, который пытался противостоять революционному напору, пропороли штыком брюхо.

С тех пор минуло почти сто лет. Особняк периодически менял владельцев, становясь то конторой с длинным и непонятным коренным москвичам названием «Моспромгорглавспирт», то менял вывеску на филиал треста «Мосстройпроект». А во времена хмельного и разгульного НЭПа один предприимчивый товарищ, который, судя по правильному построению фраз и привычке носить галстук, был явно из «бывших», выкупил у московских властей особнячок, и под видом гостиницы для командировочных устроил в нём первоклассный публичный дом. Советские служащие многочисленных госучреждений которые располагались на этой же улице, были такому соседству в глубине души очень рады, хотя для вида возмущались падением нравов в обществе. Кое-кто даже сигнализировал куда следует, но бордель и расположенная на первом этаже рулетка продолжали скрашивать досуг наиболее состоятельных трудящихся страны Советов до самого окончания эпохи НЭПа.

Когда в этот дом вселилась Манечка Поливанова, апартаменты купца Емельянова были переоборудованы в отдельные номера, стены которых хранили следы пьяного разврата и нэпманских загулов. В более чем скромной квартирке Манюня жила в короткие периоды своего безбрачья. Видимо, атмосфера пьянства и похоти навсегда поселилась в стенах этого дома, потому что Манюня не раз ловила себя на том, что каждый раз, переселившись после развода из элитной жилплощади бывшего мужа в эту квартирку, она из рассудительной дамы высшего света превращалась в мартовскую кошку. Впрочем, это было ей на руку: то ли похотливая кошачья натура Манечки имела успех и пленяла богатых мужланов, то ли ей просто везло по жизни, но, так или иначе, примерно через полгода Манюня снова примеряла свадебное платье и шла под венец с очередным избранником. После того, как умолкали звуки марша Мендельсона, Манечка собирала вещи и перебиралась на постоянное жительство к очередному мужу. Однако, зная о превратностях судьбы не понаслышке, маленькую квартирку в Замоскворечье Манюня никогда не продавала.

В этот тёплый осенний вечер Манечка готовилась к визиту «офицера для особо интимных поручений». Душка Каледин накануне неожиданно позвонил и попросил о встрече. Манечка терялась в догадках: будет ли этот вечер романтической встречей старых любовников, или предстоит скучный деловой разговор на тему «вспомни, что было тогда-то, и как выглядел тот-то».

— Впрочем, Кантемир мужчина хваткий и умеет совмещать приятное с полезным, — решила Манюня и со знанием дела занялась макияжем. Когда с «боевой раскраской» было покончено, Манечка надела любимый красный с чёрными драконами японский пеньюар и вновь присела за туалетный столик, чтобы нанести на помолодевшее от грима лицо последние штрихи. В это время жалобно пискнул дверной звонок. Манюня с удивлением взглянула на настенные часы. До визита Каледина оставался ровно час. — Кого ещё нелёгкая принесла на мою нежную филейную часть? — с удивлением подумала Манюня, открывая дверной замок. Удивление женщины стало ещё больше, когда на пороге квартиры обнаружила стройного молодого человека с букетом кроваво-красных роз. Незнакомец был моложе её лет на десять, но импозантен и хорош собой. Его вьющиеся тёмно-русые волосы картинно спадали на плечи, а миндалевидные глаза заглядывали Манечке прямо в истосковавшуюся по взаимной любви душу. На минуту Манечке показалось, что она уже где-то видела и эти тёмно-русые локоны, и этот чарующий взгляд, и даже внутренний голос что-то прошептал об опасности, но мужчина был так хорош собой, что она сразу отвергла все сомнения.

У Манюни от такого подарка судьбы пересохло во рту. Этот тип мужчин ей был хорошо знаком. Обычно так выглядели либо легко и бездумно шагающий по жизни владелец особняка на Рублёвке, либо очередной мошенник, выдающий себя за сынка нефтяного магната.

«Кто бы ты ни был в этой жизни, но сегодня ты будешь моим, — решила Манюня и отработанным жестом выставила из-под пеньюара оголённую ножку. — Вы, наверное, ошиблись адресом, — проворковала Манюня и профессионально взмахнула подведёнными ресницами. В это время в хорошенькой, но беспутной головке Манечки Поливановой вертелась коварная мысль о том, как бы половчее перенести рандеву с душкой военным на более поздний срок, может быть, на пару дней, а если сегодня вечером повезёт, то и на неделю.

Холодная улыбка коснулась красиво очерченных губ юноши, и он слегка наклонив голову, внимательно вгляделся в лицо женщины.

— Разве Вас можно с кем-то перепутать? — приятным голосом произнёс незнакомец. — Вы ведь госпожа Поливанова?

— Мария Поливанова. — с придыханием пропела Манюня. — Для друзей просто Маня. И никакой госпожи! В обществе интересного мужчины я стараюсь не доминировать.

— Прекрасно. — нараспев протянул визитёр и сделал шаг навстречу. Манюня и не подумала уступить ему дорогу, не сдвинулась даже на миллиметр, в результате чего оказалась в опасной близости с молодым человеком.

— Эти розы для Вас… Маня! — протянул ей букет «интересный мужчина», продолжая при этом теснить её в глубь прихожей. — Эти цветы так идут к вашему… э-э, к вашему одеянию! Давайте закроем дверь, Маня!

— Зачем? Неужели мы будем делать, что-то предосудительное!

— Вот именно! Вы даже не предполагаете насколько предосудительное! Я бы даже сказал, противозаконное.

— О, Вы опасный мужчина! — с придыханием произнесла Манюня и кокетливо скосила на незваного гостя глаза.

— Я очень опасен! Арестуйте меня, — неожиданно охрипшим голосом произнёс юноша, и обняв Манечку сзади за плечи, слегка прикоснулся губами к её шее. Манюня легко высвободилась из объятий визитёра, и, поигрывая бёдрами, прошла к туалетному столику. Поставив цветы в пустующую вазу, она ещё раз придирчиво посмотрела на себя в зеркало.

«е надо форсировать события, — подумала она, глядясь в зеркало и без нужды поправляя идеально уложенные волосы. — А то ещё, чего доброго, решит, что я проститутка!»

— Стрекоза, — задумчиво произнёс незнакомец. — Я видел в вашей душе стрекозу, точнее это и есть ваша душа.

— Я ещё та попрыгунья! — пошутила Манюня и осеклась: глаза у таинственного визитёра были пьяными. — Неужели наркоман! Что же я раньше не заметила, да ещё, дурочка, его в квартиру пустила! Доигралась! Нашла ведь приключения себе на заднюю полусферу! Всё-таки я его где-то видела, вот только где? Господи, хоть бы Каледин быстрее пришёл!

Чтобы скрыть растерянность, Манечка схватила попавшиеся под руку маникюрные ножницы и сделала вид, что старательно ровняет покрытый красным лаком ноготь. Тем временем незнакомец склонился над ней, и, взяв за кисть холодными длинными пальцами, поцеловал ямку между большим и указательными пальцами.

— Стрекоза, — вновь произнёс сиплым голосом странный юноша. — Я отпускаю тебя, попрыгунья. Лети!

И в это мгновенье убийца, сильно сжав кисть женщины, сделал резкое движение рукой вверх. Маникюрные ножницы легко вошли в шею жертвы, разорвав при этом сонную артерию. Манюня так и не успела понять, что с ней произошло.

Когда убийца покинул квартиру, тщательно закрыв за собой дверь, она так и осталась сидеть за туалетным столиком, широко раскрыв глаза и опершись на правую руку, на пальцах которой поблёскивали два колечка маникюрных ножниц. Красный пеньюар, напитавшись алой кровью, не поменял цвет, да и драконы на нём тоже остались чёрными.

* * *

15 часов 55 мин. 9 октября 20** года.

г. Москва, район Замоскворечье

Когда Кантемир повернулся на звук шагов, первое, что он увидел, были два чёрных подрагивающих автоматных ствола. Он тяжело привстал со стула и медленно поднял руки. Два молоденьких милиционера заметно нервничали, и автоматы ходили в их дрожащих руках ходуном.

«Наверное, первое самостоятельное патрулирование. — определил Каледин. — А может и не первое, но увидеть труп они явно не ожидали, вот и растерялись».

— Лежать! — наконец определился младший сержант и нервно передёрнул затвор. Его напарник запоздало лязгнул затвором и замер.

«Нет, всё-таки у них первое патрулирование, — решил подполковник. — В квартиру влетели, толком не оглядевшись, а оружие с предохранителя не сняли, да и тыл оставили незащищённым, страховать друг друга и не думают. Пацаны ещё зелёные! Не заматерели».

— Лежать! — более уверенно повторил патрульный.

— Сам ложись! — спокойно ответил Кантемир. — Не видишь, что весь пол в крови?

— А ну, ложись! — подключился второй патрульный.

— А если не лягу, тогда что? Выстрелишь?

Милиционеры на мгновенье замешкались. Гражданин под стволом автомата вёл себя совершенно не так, как их учили в милицейской школе.

«Этого мгновенья настоящему преступнику хватило бы на то, чтобы выхватить пистолет, — с горечью отметил Каледин. — Впрочем, это ничего не значит. Тот, кто выхватит оружие первым, ещё не получает право на первый выстрел. Там уж как фишка ляжет! Выживет тот, кто быстрее, точнее и проворнее, и на чьей стороне в этот день госпожа Удача».

— Я офицер Федеральной Службы Безопасности, — глядя в глаза патрульным, произнёс Каледин. — В правом нагрудном кармане у меня удостоверение, а под левой мышкой кобура с пистолетом. Что достать в первую очередь?

— Удостоверение! — крикнул младший сержант. — Только медленно и двумя пальцами!

— Хорошо, — согласился Кантемир и медленно достал удостоверение, которое в раскрытом виде положил на стул, а сам сделал два шага назад и остановился возле туалетного столика, возле которого в неизменной позе сидел закоченевший труп Марии Поливановой. Кантемир старался не смотреть в её остекленевшие глаза. Мёртвая женщина продолжала смотреться в зеркало, и это было так страшно и противоестественно, что Каледин зажмурился. Милиционеры тем временем с интересом рассматривали удостоверение.

«Да они удостоверение офицера ФСБ видят в первый раз!» — догадался подполковник.

— Я бы на вашем месте вызвал следственно-оперативную группу, — посоветовал он патрульным. — А пока они едут, передал бы по рации в дежурную часть номер удостоверения и мои анкетные данные. Пусть ваш оперативный свяжется с оперативным дежурным ФСБ по Москве и получит подтверждение.

— Разговорчики! — одёрнул его старший патруля. — Сами знаем! Без ваших подсказок!

Однако за рацию взялся и сделал всё точно так, как и посоветовал задержанный гражданин.

— Пистолет-то доставать? — устало напомнил Кантемир.

— Оружие на пол! — заученно в один голос гаркнули патрульные, с досадой осознав очередную промашку.

Каледин медленно двумя пальцами вытащил из наплечной кобуры пистолет и аккуратно положил на стул рядом с удостоверением. Младший сержант осторожно приблизился к стулу и с излишней поспешностью схватил оружие. Теперь оставалось ждать приезда следственно-оперативной группы. Ждать и молчать, искоса наблюдая друг за другом в ожидании подвоха. Вот так они и коротали не самые лучшие в их жизни полчаса, недоверчиво посматривая друг на друга, и с опаской на труп гражданки Поливановой, который продолжал невозмутимо смотреться в зеркало.

Случалось ли тебе, уважаемый Читатель, бывать на месте преступления после того, как следственно-оперативная группа приступила к выполнению профессиональных обязанностей? Если ответ положительный, и тебе приходилось в качестве понятого или участника следствия находиться несколько часов в квартире с потерпевшим, чей хладный труп с пробитой головой или ножевым ранением в брюшную полость в неестественной позе распростёрся на полу гостиной, то ты согласишься, что это действо, которое любят мусолить в милицейских сериалах кинематографисты, содержит в себе что-то противоестественное.

Но не приведи господь тебе, Читатель, оказаться в роли потерпевшего!

Ты только подошёл к месту происшествия, а на пороге твоей родной квартиры стоит чужой человек в милицейской форме, который бесцветным голосом задаёт казённый вопрос: «Вы, гражданин, куда»?

Глупее вопроса я не слышал! Как, куда? Гражданин или гражданка идёт к себе домой, где на окровавленном ковре лежит в изуродованном виде близкий ей или ему человек! И через мгновенье ему или ей предстоит испытать сильнейший шок, но перед тем, как впасть в истерику и начать рвать на себе волосы, надо ответить на не менее шокирующий вопрос следователя, который недрогнувшей рукой откинет простыню с трупа, и внимательно глядя Вам в глаза, произнесёт: «Вам знаком этот человек»? или «Вы узнаёте этого мужчину (женщину)»?

Узнаёт ли гражданин это тело? Как не узнать! Он с этим телом, которое ещё недавно было его женой, всю жизнь прожил, она ему двоих детей родила, за ним, болезным, во время гриппа ухаживала и даже изредка на похмелье бутылку пива покупала! Узнаёт ли он это тело? Хотелось бы не узнать, и ровным голосом произнести: «Я эту женщину (этого мужчину) первый раз вижу и как она (он) оказался в моей квартире, понятия не имею»!

Ах, как хочется произнести эту фразу! Как хочется, чтобы всё, что происходит в родных стенах, оказалось дурным сном, или хотя бы нелепой, пугающей, но ошибкой! Хочется, чтобы чужие люди не ходили в обуви по квартире, выискивая улики, перетряхивая ящики письменного стола и читая ваши письма. Хочется, чтобы эксперт в поисках отпечатков пальцев преступника не пачкал специальным порошком мебель, посуду и милые вашему сердцу предметы обихода, чтобы судмедэксперт не задирал при Вас на погибшей одежду и цинично не искал на теле следов изнасилования. Как хочется, чтобы ничего этого не было!

Однако это не дурной сон, и следователь, донимающий Вас вопросом: «Когда последний раз Вы видели убитую?» — не является плодом вашего воображения. Он реален, как реален, к сожалению и труп близкого Вам человека, как реальна распахнутая в квартиру зияющая дырой входная дверь. С дырой, потому что замок для проведения экспертизы изъяли эксперты и вернут его Вам не ранее чем через месяц, потому что экспертов мало, а преступлений много! Так что ждите своей очереди!

Тот, кто хоть раз прошёл через это, больше никогда в жизни не будет торопиться к телевизору, чтобы успеть к началу любимого сериала и вновь окунуться в романтику милицейских буден. Поверьте мне на слово — нет там никакой романтики! Есть кровь, слёзы потерпевших, трупный запах, море ненужных бумаг и дежурные слова утешения: «Крепитесь, дорогой товарищ! Мы этих негодяев обязательно найдём! Найдём и покараем»!

Иногда именно так и бывает, иногда нет. Это уж как фишка ляжет, и как опера сработают. Будут ли топтаться по вашей квартире в грязной обуви и читать чужие письма, будут ли тормошить убитых горем родственников, добиваясь от них ответов на вопросы следствия, будут ли терпеливо и вдумчиво работать с агентурой — подлым и продажным уголовником, от которого воняет пивом и дешёвым табаком. Короче говоря, если они всё это будут делать, то есть день и ночь копаться в чужом и грязном белье, то найдут. А если будут только глубокомысленно морщить лбы и заниматься бумаготворчеством в тёплом и чистом кабинете, то вряд ли. И тут уж никакая удача не поможет, если только сам преступник не раскается и не придёт в органы с чистосердечным признанием. Дескать, вот он я — злодей и убивец! Это я по пьяной лавочке лишил жизни хорошего человека! Вяжите меня! Судите меня, потому как нет мне на этом свете прощения!

Честно говоря, и такое развитие событий следствие не исключает. И такое в жизни бывает, правда редко, очень редко.

Когда в квартиру покойной гражданки Поливановой приехал молодой следователь прокуратуры, опера уже довольно тщательно отработали квартиру, опросили соседей и представили следователю двух ошалевших от происходящих событий понятых. Следователь был молодой и очень серьёзный. Полученные в университете знания теоретически позволяли ему руководить действиями следственно-оперативной группы, но только теоретически! На практике всё было по-другому: каждый из сотрудников занимался своим делом, и на молодого следователя внимание обращал мало, поэтому на месте преступления стоял непрекращающийся гомон, и первоначальный этап осмотра места происшествия происходил довольно сумбурно.

«Видимо, в правоохранительных структурах произошла смена поколений, — сделал для себя вывод подполковник, глядя на молодого и немного растерянного следователя. — А я этого не заметил».

— Как Вы оказались в квартире? — обратился следователь к Каледину, возвращая ему пистолет и удостоверение.

— У меня с потерпевшей была назначена встреча.

— Сегодня?

— Нет ещё вчера. Я пришёл, но дверь мне никто не открыл. Я долго звонил, но безрезультатно. Сотовый телефон она тоже не брала, поэтому я заподозрил неладное.

— Это Вы взломали входную дверь.

— Вы же знаете, что я! Соседка как увидела, что я выбил замок, так сразу в милицию и стала названивать. Надеюсь, меня в убийстве Вы не подозреваете?

— Если бы я Вас подозревал, то не вернул бы удостоверение и табельное оружие.

— Логично.

— Судя по трупному окоченению, убийство произошло вчера примерно между 17 и 20 часами, — подал голос судмедэксперт.

— Я уже говорил, что вчера в 20 часов находился возле этой квартиры, но внутрь не попал, — повторил подполковник.

— Вы хорошо знали Поливанову?

— Не очень. Я работал с ней пару лет назад по одному делу.

— Могла ли она пойти на самоубийство, скажем, на почве неудавшейся семейной жизни? Я слышал, она недавно развелась.

— Вы считаете происшедшее суицидом? — воскликнул Кантемир.

— А разве нет? — удивился следователь. — Следов борьбы и изнасилования нет, повреждений на теле, кроме колото-резаной раны в области шеи, тоже нет. Это или самоубийство или несчастный случай.

— Цветы! — после короткой паузы произнёс Кантемир и указал на стоявшую, на туалетном столике вазу. — Она никогда не покупала цветы сама. У неё было достаточно поклонников, чтобы в вазе всегда стояли живые цветы.

— Ну, и что из этого следует? Возможно, накануне гибели у неё был очередной поклонник…

— … который и убил её таким необычным способом. — закончил мысль Кантемир.

— Это вам цветы подсказали? — не скрывая иронии, уточнил молодой следователь.

— Вот именно! — подтвердил подполковник. — Прошу Вас посмотреть на букет внимательней.

Молодой работник прокуратуры внял совету старшего товарища и внимательно осмотрел букет.

В хрустальной вазе, тронутые увяданием, стояли шесть кроваво-красных роз.

Глава 4

10 часов 10 мин. 7 октября 20** года.

г. Москва, Комсомольская площадь

Офис располагалась недалеко от площади трёх вокзалов, зажатый между обувным магазином и парикмахерской. Хоть и это центр Златоглавой, но район не престижный, явно отдавал криминальным душком. По площади между вокзалами торопливо шмыгали приезжие с баулами, ловили клиентов жуликоватые таксисты, обретались приезжие цыгане и постоянно обосновавшиеся бродяги. — И как деда угораздило попасть в эту клоаку? — в который раз задавался вопросом Дмитрий Киквидзе.

Дед Иосиф у Дмитрия был родственником героя Гражданской войны Василия Киквидзе, и, видимо за близость к герою, ещё в тридцатые годы прошлого века умудрился попасть в государственный аппарат на мелкую должность. Шло время, Иосиф окончил финансовую академию, куда был направлен партией по спецнабору, и с тех пор медленно, но уверенно шагал вверх по карьерной лестнице.

Со временем Иосиф заматерел, приобрёл опыт и связи, и свою трудовую деятельность закончил в Госплане на должности начальника Управления. Даже находясь на персональной пенсии, старый партиец продолжал вести активный образ жизни, постоянно куда-то выезжая, с кем-то встречаясь и что-то планируя. Родственники относились к этому благосклонно, считая, что так дед Иосиф легче переносит отрыв от любимой работы.

Год назад дед умер в своём скромном загородном доме — бывшей партийной даче, приватизированной им в сумбурный период так называемой перестройки. На следующий день после смерти на дачу явились трое товарищей в гражданских костюмах, под которыми легко угадывалась военная выправка. Товарищи махнули перед носом родственников удостоверениями сотрудников ФСБ и изъяли из дома все документы покойного. Через месяц бумаги, среди которых были и мемуары покойного, вернули родственникам. На этом интерес спецслужб к их семье был исчерпан. Несколько московских издательств проявили интерес к мемуарам кремлёвского чиновника, но, ознакомившись с рукописью, извинились, и печатать не стали. Дед Иосиф не обладал литературным талантом, и воспоминания его напоминали скучную стенограмму заседания, не содержащую в себе никакой исторической «изюминки».

С тех пор миновал ровно год.

На следующий день после того, как родственники отметили печальную дату ухода Иосифа Киквидзе в лучший мир, в кабинете Дмитрия раздался телефонный звонок. Звонивший представился адвокатом Гольбрахтом, и сообщил, что Дмитрий Киквидзе является законным наследником имущества, оставленного ему покойным господином Иосифом Киквидзе, и в связи с этим просил приехать в офис для оформления наследства. Дмитрий пообещал приехать на следующий день, записал на календаре адрес и положил трубку.

Сказать, что он был удивлён, значит ничего не сказать. Официальное завещание было оглашено год назад, сразу после смерти деда. И вот теперь, ровно через год, оказывается, что есть ещё что-то, что умудрённый жизнью и партийными интригами дед оставил своему внуку. Заинтригованный Дмитрий с утра приехал по указанному адресу и теперь сидел в переделанной под офис квартире на первом этаже дома, в подъезде которого противно пахло кошками.

Кошек Дмитрий не любил. Ему претила их рабская покорность и готовность тереться о ноги любого негодяя, бросившего им кусочек колбасы.

Адвокат Гольбрахт был маленького роста, с характерной кучерявостью поредевшей шевелюры и неподражаемым еврейским акцентом. Болтая под столом короткими ножками, обутыми в дорогие, но давно нечищеные туфли, Зиновий Гольбрахт коротко и по-деловому изложил суть дела. Ровно за месяц до своей кончины господин Киквидзе обратился к нему с необычной просьбой.

— Вы были друзьями? — бесцеремонно перебил Дмитрий адвоката.

— Молодой человек! Я что, похож на человека, у которого могут быть такие высокопоставленные друзья? — с горькой иронией вопросом на вопрос ответил адвокат. — Поверьте, юноша, если бы Зиновий Гольбрахт числился в друзьях вашего покойного родственника, то мы бы с Вами сейчас сидели не здесь, а на тридцатом этаже башни из хрусталя и бетона!

— Вы имеете в виду офисный центр Москва-Сити? — уточнил Дмитрий, которому этот странный маленький человек с каждой минутой становился всё интересней.

— Что я имею в виду, к сожалению, никого не волнует! — вздохнул адвокат. — Однако сегодня мы имеем то, что имеем — Зиновий Гольбрахт сидит в скромном кабинете возле трёх вокзалов, но им никто не помыкает, не крутит пальцем у виска, и он свободен! — вдохновенно произнёс адвокат, говоря о себе по привычке в третьем лице.

Дальше последовал короткий спич о горьком еврейском счастье, в котором Гольбрахт умудрился в двух словах поведать историю своего знакомства с покойным Иосифом Киквидзе. Оказалось, что после того, как КПСС приказала долго жить, один из бывших подчинённых Киквидзе в перестроечном угаре потерял нравственные ориентиры и подал в суд на партийную организацию Управления Госплана, которую возглавлял Иосиф Киквидзе. Истец настаивал на возврате уплаченных им за время членства в КПСС партийных взносов, причём с учётом инфляции.

Зиновий Гольбрахт слыл адвокатом, которого мацой не корми, но дай поработать с необычным делом. Это был тот редкий случай, когда Гольбрахт дело проиграл, но выступавший со стороны ответчика Иосиф Киквидзе хорошо запомнил бойкого и нестандартно мыслящего адвоката, и когда возникла нужда, обратился именно к нему.

— Таки что мы на сегодня имеем? — без какого-либо перехода от воспоминаний Зиновий обратился к делам текущим. — Мы имеем нотариально заверенный документ — поручение вашего покойного родственника о передаче Вам в личное пользование банковской ячейки и всего, что в ней находится. Я уполномочен ровно через год после кончины моего клиента, передать Вам конверт с ключом от ячейки, названием банка, где находится депозитарий и кодовым словом. Гольбрахт привык вести дела аккуратно, поэтому сегодня Вы, уважаемый господин Киквидзе, здесь.

С этими словами Гольбрахт протянул Дмитрию конверт из плотной жёлтой бумаги, запечатанный сургучной печатью.

— Будьте любезны вскрыть и проверить содержимое конверта, — настоял адвокат. Дмитрий охотно подчинился и вскрыл конверт.

— Всё в порядке! — произнёс он, распихивая содержимое конверта по карманам.

— Гольбрахт сделал своё дело — Гольбрахт может отдыхать! — пошутил адвокат.

Однако отдыхать ему не пришлось. Дмитрий не успел выйти из адвокатского офиса, как в помещение влетел растрёпанный господин с портфелем под мышкой и прилипшей ко лбу потной прядью волос.

— Зина! Зиновий! Всё, всё рухнуло! — необыкновенно высоким голосом возопил посетитель. — Вернее, скоро рухнет! Зина, они хотят порушить мой загородный домик! Он, видите ли, находится в природоохранной зоне. Зина, я не могу изменить русло реки, но ты можешь! Зиновий, я знаю, что ты и только ты можешь уладить это дело!

— Боря! Не надо делать себе нервы, — раздался из-за двери рассудительный голос адвоката.

Дальнейший диалог для Дмитрия так и остался тайной, так как, прикрыв дверь, он сел в автомобиль и поспешил в офис.

Офис фирмы «Рембыттехника» находился почти на окраине города, в полуподвальном помещении бывшей ткацкой фабрики. Созданная три года назад Дмитрием фирма имела двойное дно. Официально сотрудники фирмы занимались починкой бытовой электроники, которую москвичи несли чуть ли не со всего района, и только в трёх комнатах, на дверях которых был установлен кодовый замок, высококвалифицированные специалисты занималась штучным изготовлением шпионской техники. В основном собирали из дорогостоящих микросхем подслушивающую и записывающую аппаратуру. Дела шли неплохо, но большой прибыли фирма не давала, так как на ремонте холодильников состояние не сделаешь, а делать широкую рекламу штучной продукции было равносильно явке с повинной в местные правоохранительные органы. Закрывшись у себя в кабинете, Дмитрий достал из кармана ключ и листок с рукописным текстом — то, что хранилось в опечатанном сургучом конверте. Повертев в руках ключ, Дмитрий бросил его в ящик письменного стола. После чего нацепил на нос очки в стальной оправе и принялся за чтение.

Послание деда начиналось, как в дешёвом романе.

«Дорогой внук! Если ты читаешь эти строки, значит, я уже год, как мёртв, — писал Иосиф Киквидзе. — Мёртвые умеют хранить тайны, но я не для того прожил жизнь, чтобы вот так взять и бесследно кануть в небытие. Я не хочу остаться в памяти близких и дорогих мне людей типичным советским чиновником, добросовестно просиживавшим кресло в Госплане до самой пенсии. Не всё так просто, мой дорогой Дмитрий! Теперь, когда я стою на краю могилы, я могу открыть тебе тайну. Твой дед был не только высокопоставленным бюрократом. Я был одним из тех, кто приводил в действие тайные пружины власти, определяя каждый поворот истории Советского государства. Это уже потом на заседаниях Политбюро принимались «судьбоносные» решения, но сами решения и почву для них готовил я и мои товарищи. Ты всё поймёшь, как только прочитаешь мои записи, которые я вёл много лет. Свой тайный дневник, о существовании которого не знал никто, даже мои единомышленники, я назвал «Оперативным журналом». Я долго не хотел оставить тебе его, так как тем самым я сознательно подвергаю тебя смертельной опасности. Однако выбора у меня нет. Дни мои сочтены, и надо что-то делать, чтобы остановить моих заклятых друзей. Не знаю, что предпримешь ты лично, после прочтения моих записок, но я бы посоветовал обнародовать их где-нибудь за рубежом. Только так можно остановить то безумие, которое я и мои бывшие соратники — престарелые «Сталинские соколы» — много лет воплощали и поныне воплощаем в жизнь. Сама жизнь от этого лучше не становится, а жертвы и затраты множатся. Последнее время я много думал и пересмотрел свои взгляды. Только сильный человек может открыто признать свои ошибки — я признаю.

На заре создания государства рабочих и крестьян, когда после смерти великого Ленина власть захватили малограмотные авантюристы, было создано тайное общество, целью которого являлось сохранение России как самостоятельного государства, посредством выработки и воплощения в жизнь верных политических и экономических решений. К этому меня и моих товарищей по тайному обществу вынудили многочисленные просчёты руководителей государства. После того, как политическая верхушка страны, в конце тридцатых годов стоя по колено в крови репрессированных граждан, судорожно пыталось решать задачи по восстановлению и развитию народного хозяйства, патриоты, среди которых был и я, создали внутри правительства тайную организацию, которая впоследствии получила название «Ближний круг». Всё, что историки приписывают заслугам Сталина и его окружению, тайно разрабатывалось в нашей организации. Мы сознательно шли на смертельный риск. Надеюсь, тебе не надо разъяснять, что в те времена достаточно было одного подозрения в заговоре, чтобы получить пулю в затылок в подвалах Лубянки. И в годы сталинского террора, и в период хрущёвского волюнтаризма, не говоря уже о «пьяном» Ельцинском десятилетии, существование нашего тайного общества было исторически оправдано. Однако сейчас к власти пришли новые, трезвомыслящие, политики новой формации. Они знают, как, а главное могут провести политическую и экономическую реорганизацию одряхлевших остатков советской империи для создания современного государства — государства без ГУЛАГа, без хлебных карточек, без депортации целых народов и войны со всем миром за мифическое светлое будущее. К сожалению, мои соратники по многолетней борьбе не понимают или не хотят понять этого, и продолжают цепляться за устаревшие политические стереотипы. Они тщетно пытаются вернуть развитие страны на старые военные рельсы, по которым наш паровоз, который вперёд летит, пачкая небо копотью, потянет нас в пресловутую коммуну. Не хочу! Не хочу больше ни революций, ни штурмовщины, ни битвы за урожай! Карл Маркс ошибался — счастье не в борьбе. Ни мне, ни моей стране такого счастья больше не надо. Пора уже перестать за что-то бороться и начать по-человечески жить! К сожалению, мне нормально пожить было недосуг. Я всю жизнь за что-то боролся! Боролся и выживал! Поэтому я хочу, чтобы ты, мой внук, пожил в своё удовольствие. У тебя, Дмитрий, для этого есть всё: здоровье, молодость, а теперь ещё и богатство. Да-да, богатство. Это не те двести тысяч в американской валюте, которые ты найдёшь в банковской ячейке, это мелочь. Настоящие деньги лежат на номерном счету в стране, где производят самый вкусный шоколад. Об этой кубышке не знает никто. Тебе, наверное, интересно, откуда у меня такая сумма, да ещё в самой твёрдой валюте? Отвечаю: это деньги, которые КПСС увела из страны за границу, когда политическая ситуация стала складываться не в пользу коммунистов. Огромные суммы, позже названные журналистами «золотом партии», были рассеяны по всему миру, и доступ к этим счетам имеют около двух десятков человек — я один из них. В шутку мы называли себя «казначеями партии». Конечно, шутка с привкусом горечи: партии нет, а «казначеи» остались! Все эти годы я честно выполнял обязанности «партийного казначея», но совсем недавно понял, что теперь финансирую не партийное строительство, а террористическую деятельность. К моему большому сожалению, то, что раньше было лекарством, стало ядом! Поэтому я слагаю с себя все обязательства и отказываюсь финансировать подрывную деятельность «Ближнего круга».

Мои последние слова обращены к тебе, Дмитрий — живи и радуйся! Будь счастлив!

Твой дед Иосиф Киквидзе».

Дмитрий вчетверо сложил письмо и спрятал в бумажник. Потом снова достал из стола ключ, покачал на ладони, словно определяя вес, и положил в нагрудный карман кожаной куртки. Карман Дмитрий тщательно застегнул на «молнию» и неумело перекрестился. — С богом! — произнёс вслух новоиспечённый богач, и, оставив фирму под присмотром заместителя, поехал в банк.

Банк «Гольд» являл собой типичный образчик архитектуры эпохи позднего бандитизма и поражал посетителей показной роскошью. По мраморным полам операционных залов, цокая шпильками, грациозно фланировали сотрудницы банка, которые, покачиваясь на стройных ногах, и не меняя выражения холёных лиц, вежливо, но холодно общались с посетителями.

Дмитрий быстро нашёл заведующего депозитарием и в двух словах выразил желание проверить свою ячейку. Заведующий, не выказывая никакого удивления, вызвал молодого человека, которому и поручил Киквидзе.

В длинном металлическом ящике, который Дмитрий извлёк из ячейки, было всё, как описывал в письме дед Иосиф: тугие пачки американских долларов, запечатанный конверт с весёлым красноносым дедом Морозом на лицевой стороне и витиеватой надписью «Поздравляем с наступающим 1991 годом!». Там же Дмитрий нашёл и «оперативный журнал» — старый канцелярский гроссбух с потёртой обложкой и заполненными твёрдым каллиграфическим почерком пожелтевшими страницами.

Деньги и конверт он аккуратно сложил в принесённый с собой видавший виды портфель, а гроссбух небрежно сунул под мышку, после чего вызвал служащего банка.

— Я хотел бы напомнить Вам, что плата за аренду ячейки внесена год назад, и Вы можете пользоваться ею ещё три года, — вежливо сказал молодой сотрудник банка, провожая Дмитрия до самого выхода.

Киквидзе кивком головы поблагодарил молодого человека, и, поправив под мышкой гроссбух, поспешил к машине.

Вернувшись в полуподвальный офис фирмы, Дмитрий запер деньги в сейф, а гроссбух небрежно бросил в ящик письменного стола.

— Как-нибудь на досуге почитаю. — решил он, после чего сел за заваленный бумагами стол и аккуратно разрезал перочинным ножом конверт. Внутри было три листка бумаги: на одном из них дед коротко, но доходчиво описал, как разыскать нужный Дмитрию банк, и даже начертил небольшую схему, на другом был крупно написан шестизначный номер счёта, и на последнем листке латинскими буквами было написано кодовое слово «October».

— Всё-таки Швейцария. — с удовлетворением отметил Дмитрий. — Страна, где производят самый вкусный шоколад! Интересно, сколько на счёте? Если верить деду, там целое состояние! Неужели целый миллион? Миллион долларов — это круто! Я бы тогда дела фирмы поправил и совершенно на другой уровень вышел. А может быть, даже «завязал» с изготовлением запрещённой спецтехники и организовал инвестиционную фирму. Снял офис где-нибудь в центре, а над входом повесил транспарант с рекламный слоганом «Мы делаем деньги так же легко, как вы дышите воздухом. Деньги из воздуха — наш профиль!».

— Дмитрий Алексеевич! — прорезался в интеркоме голос секретарши. — К Вам кредиторы.

— Передай им, что мне некогда. Пусть зайдут на недельке! — весело ответил Киквидзе. В приёмной наступила мёртвая тишина. — Наверное, у них от моей наглости дар речи пропал. — решил глава фирмы и морально приготовился к штурму кабинета.

Дальше события развивались лавинообразно: дверь от сильного удара ногой распахнулась и через мгновение цепкие пальцы Митяя сжались на его горле. — На недельке, говоришь? — шипел от возмущения Митяй и брызгал слюной. — Говоришь, тебе некогда? А когда ты у нас с Султаном «лимон» «рваных» взял, у тебя время для нас было? Где деньги, падла?

Дмитрий только хрипел и сучил ногами. Хватка у Митяя была железная, но его голова, получившая на ринге не одну сотню ударов, соображала не так быстро. Поэтому Митяй предпочитал простые, чаще всего силовые, решения, не обременяя себя анализом ситуации. Киквидзе знал это, и за мгновение до появления в кабинете бывшего боксёра-тяжеловеса по кличке Митяй, успел сунуть бумаги в карман. На столе остался только конверт с красноносым Дедом Морозом, который среди разбросанных на столе бумаг в глаза не бросался. Когда воздуха в лёгких не осталось совсем, и в глазах у Дмитрия стало темнеть, в кабинет вальяжно вошёл Султан Каримыч. Если Митяй в этом криминальном дуэте был мышцами, то Султан Каримыч — мозгом.

Султан, как и многие его земляки и единоверцы, делал первоначальный капитал на торговле фруктами, и для покупателей-москвичей был не больше чем «чурка» с базара. Однако время шло, бывший дехканин постепенно набирался столичного опыта. После первой ходки в зону, куда Султана Каримыча определил Басманный районный суд «…за незаконное распространение наркотических веществ», «чуркой» его уже никто не называл. Из зоны Султан Каримович вышел с «погонялом» [23] Мозговед, что для человека его национальности было очень даже престижно.

— Отпусти его. — спокойно произнёс Мозговед и брезгливо провёл пальцем по обивке кресла для посетителей. — Пыльно у тебя что-то, даже присесть негде. Ну да ладно, я постою, разговор у нас с тобой короткий и простой. Месяц назад ты взял у нас для раскрутки своего бизнеса «лимон» «деревянных» под проценты. Уточняю — под божеские проценты! Аллах тому свидетель! Мы ведь с Митяем не звери, и понимали, что деньги тебе нужны были, как воздух.

При слове «воздух» Киквидзе ещё сильнее засучил ногами и захрипел.

— Митяй! — прикрикнул Каримович. — Я же сказал — отпусти!

Митяй скрипнул зубами и нехотя разжал пальцы. Воздух наконец-то хлынул в лёгкие и через пару минут Дмитрий пришёл в относительно нормальное состояние.

— Отвечать можешь? — участливо поинтересовался Султан Каримович.

— Могу, — закивал головой Дмитрий, не прекращая массировать рукой горло.

— Ну, если можешь, тогда отвечай, где деньги?

Разговор приобретал некоторую цикличность, поэтому Дмитрий решительно перешёл к финальной части.

— Сколько там с учётом процентов накапало? — поинтересовался он, опасливо косясь на массирующего кулак Митяя.

— А ты не знаешь? — искренне удивился узбек. — Как же ты собирался долг отдавать, когда даже суммы долга на сегодняшний день не знаешь? Более полутора миллиона с копейками!

— Может, хоть копейки скостишь? — то ли в шутку, то ли всерьёз спросил Дмитрий.

Султан Каримович сузил раскосые глаза и промолчал: клиент вёл себя как-то необычно. Он не юлил, не просил отсрочки, и самое странное, он не боялся! Чутьё подсказывало Султану, что «акция устрашения» ничего не даст, а только озлобит клиента.

«Или у него появился сильный покровитель, или у него есть деньги. — решил Мозговед. — В любом случае мордобой исключается».

Мозговед был прав: Киквидзе его не боялся. Миллион долларов, завещанный дедом, придавал ему уверенности в себе.

— Деньги есть! — глядя в глаза кредитору, решительно произнёс Дмитрий. — Только они у меня не в Москве. Время смутное, того и гляди новый дефолт объявят, поэтому все сбережения я держу «за бугром».

— Свалить хочешь! — рыкнул Митяй.

— Тихо! — осадил его Султан. — А ведь Митяй прав. Нам за тобой по всей Европе гоняться не с руки. В Москве разве нет филиала банка, где ты держишь деньги?

— Я не могу снять деньги со счёта. Мне сначала надо вступить в права наследника, а уже потом распоряжаться деньгами.

«Вот в чём дело — наследство! Он получил наследство, поэтому и дерзит! — догадался Мозговед».

— Если Вы мне не верите, то предлагаю за долги переписать на вас свою фирму. — предложил Дмитрий, прикинув, что лучше избавиться от убыточного предприятия, чем платить «живые» деньги.

— Фуфло хочешь впарить? — вновь вклинился в разговор Митяй.

— Товарищ Митяй опять прав, — преувеличенно вежливым тоном промолвил узбек. — Вашей фирме цена — копейка в базарный день, даже с учётом наших миллионных вливаний! Интеллигентно выражаясь, Вы, уважаемый Дмитрий Алексеевич, хотите нас элементарно «кинуть»! Будете возражать?

— Буду! — в тон ему ответил Киквидзе и рванул ящик письменного стола на себя. В это время Митяй одним прыжком преодолел разделяющее его и главу фирмы расстояние и ударом ноги задвинул ящик обратно, с силой зажав при этом ладонь Киквидзе. Последний взвыл от боли.

— Что-то он подозрительно прыткий! Может, у него там пистолет. — пояснил свои действия Митяй, глядя на Султана чистыми глазами.

— Идиот! — прошипел Киквидзе. — Я хотел показать Вам бумаги. Дела фирмы начинают выправляться. Недавно поступил крупный заказ…

— Давай я лучше сам посмотрю, — перебил его Мозговед и, открыв ящик стола, вынул из него гроссбух. — Это, что ли, твоя двойная бухгалтерия? Чего побледнел? Я угадал?

— Нет! Нет, это не то, что Вы думаете! — затряс головой Киквидзе. — Это мои личные записи.

— Вот и хорошо! — оскалился узбек. — Я страсть, как люблю чужие письма читать! Это конечно непорядочно, но чертовски интересно! Не трясись! Прочитаю и верну через недельку. В следующий понедельник приду за деньгами, но готов выслушать и деловое предложение, направленное на уплату долга.

С этими словами кредиторы покинули кабинет, оставив новоявленного миллионера в глубоком замешательстве.

Глава 5

12 часов 10 мин. 9 октября 20** года.

г. Москва, ул. Краснопресневская-12,

Дом правительства

— Зря ты, Василиса, этим занялась, — с осуждением произнёс Еремеев Егорка, к которому Василиса обратилась за помощью. В начале карьеры Егор работал корреспондентом в отделе журналистских расследований в одном очень толстом и уважаемом журнале, поэтому имел связи как в милицейских кругах, так и среди сотрудников, посещавших «закрытый офис» на Лубянкой площади. — Я, конечно, подниму старые связи и попытаюсь тебе помочь, но положительного результата не гарантирую. Сейчас не девяностые, когда силовикам зарплату не платили месяцами, и они сами были рады нашептать мне на ушко за пару сотню баксов что-нибудь «горяченькое».

После того, как до Василисы дошла весть о насильственной смерти бывшего директора завода Бритвина, она ещё больше укрепилась в решении распутать это дело до конца.

— Егорушка! — захлопала Василиса ресницами. — Постарайся, ну пожалуйста! Мне без твоей подмоги, сам понимаешь, никак!

— Я же сказал, что попробую! — раздражённо повторил Еремеев, почти физически ощущая, как тонет в васильковых глазах просительницы.

Через два дня Еремеев сам поймал Василису в коридоре пресс-центра, и, понизив голос до шёпота, на бегу выдал всё, что сумел собрать по заданной теме.

— Короче, расклад такой: никто в причастность покойного Бритвина к аварии не верит, но в «конторе» по этой теме продолжают «копать»!

— Кто именно? — захлёбываясь от эмоций, торопливо уточнила Василиса.

— Есть один специалист, но тебе до него не добраться.

— Это почему?

— Да потому, что он работает по личному указанию Президента и директора «конторы». Поняла?

— А разве такие сотрудники есть?

— Оказывается, есть! По крайней мере, один точно есть. Я с ним не знаком, но из проверенного источника узнал, что зовут его Кантемир Каледин по прозвищу «Последний козырь Президента». Не знаю, действительно ли он так крут на самом деле, но его ещё называют «офицером для особо ответственных поручений».

— То есть, если этот офицер в игре, то дело стоит на контроле у самого Президента?

— Наверное, так, хотя его коллеги поговаривают, что после проведённого им расследования никаких дел не остаётся.

— Как это «не остаётся»?

— А вот так: то ли все документы мгновенно переходят в разряд засекреченных, то ли их вообще нет. Понимаешь? В природе не существует!

— И этот офицер занимается аварией в Энске? Значит, я права! Значит, не всё так просто!

— Не совсем так. Понимаешь, авария в Энске — не основная его тема. Чем он конкретно занимается сейчас, никто не знает. Однако аварией на Уральском металлургическом заводе он точно интересовался. Всё! Больше я ничего не нарыл.

— Егорушка, ты просто душка! — проворковала Василиса и чмокнула парня в щёку.

— Да ладно! Чего уж там! — зарделся Еремеев и с сожалением стёр носовым платком со щеки след от напомаженных губ юной прелестницы.

* * *

14 часов 30 мин. 10 октября 20** года.

г. Москва, Воробьёвы горы,

МГУ им. Ломоносова

Лекция закончилась полчаса назад, но Василий Васильевич ещё находился во власти политических хитросплетений Российской империи. «Внешняя и внутренняя политика Российского государства в начале ХХ века» — была для доктора исторических наук Василия Васильевича Штуца любимой темой. Выйдя из университета, Василий Васильевич продолжал размышлять о роли личности в историческом процессе, как вдруг его кто-то бесцеремонно схватил за локоть. — Здорово, Вась-Вась! — прозвучал надтреснутый голос над самым докторским ухом. Василий Васильевич повернул красиво посеребрённую благородной сединой голову и встретился глазами с колючим взглядом Тушкана.

По паспорту Тушкан был Сусловым Родионом Рудольфовичем, но об этом помнил разве что он сам да участковый милиционер. Для всех Родион Рудольфович был Тушканом, несмотря на то, что давно разменял пятый десяток, и юношеская кличка явно диссонировала с внешним видом взрослого мужчины и казалась откровенной насмешкой. В далёкой студенческой юности Родион, или попросту Родька, был студентом и учился со Штуцем на одном курсе, и даже в одной группе. Был Родька профессорским сынком, поэтому вёл весёлую и во многом беспутную жизнь. Страсть к красивой жизни привела Родьку на скользкую и опасную по тем временам стезю фарцовщика. Однако судьба хранила бесшабашного студента, и милицейские наряды, патрулировавшие районы гостиниц и аэропорты, прошли мимо Родьки. Из университета он ушёл сам: охладел к учёбе, нахватал «хвостов», и после летней сессии в университете его больше никто не видел. Ходили слухи, что Родион окончательно стал на кривую дорожку и накрепко связался с криминалом.

— Здравствуй, Родион. — с удивлением поздоровался Штуц, который с трудом узнал в постаревшем, потасканного вида мужчине бывшего однокурсника.

— А ты, Вась-Вась «забурел»! — восхищённо произнёс Тушкан, оглядывая Штуца с ног до седой головы. — Ишь, какой важный стал, чисто профессор!

— А я и есть профессор, и к тому же доктор исторических наук. Ты не знал? — с удовольствием похвастался Василий Васильевич.

— Да откуда мне знать, если я в родные «палестины» только месяц назад заявился!

— И где ты соизволил пропадать? — вежливо, но через силу поинтересовался доктор исторических наук.

— И где меня не носило! Рассказывать долго, но интересно. Потом как-нибудь за кружкой пива поведаю.

— Жду не дождусь! — поморщился профессор, которому разговор с бывшим другом юности явно был в тягость.

— Слушай, Штуцер, а я ведь к тебе по делу. Заработать хочешь?

— Да ты меня никак на «гоп-стоп» [24] приглашаешь? — уже не скрывая иронии, усмехнулся Василий Васильевич. Ему очень не понравилось, что Тушкан вспомнил его студенческую кличку, да и панибратская манера общения бывшего однокурсника вызывала в профессорской душе внутренний протест.

— Тебя на «гоп-стоп»? — удивился Тушкан. — Да что ты, книжная душа, об этом знаешь? Хоть морда у тебя и широкая, и ты целую холку сала наел, а всё равно жидковат ты для этого дела. Так что ты, корешок, лучше учи своих желторотых студентиков, как в семнадцатом Зимний брали, а знанием уголовного жаргона не щеголяй!

— Я тебе не кореш! Говори, за чем пришёл. Впрочем, мне это неинтересно, так что не напрягайся.

— Как скажете, профессор. — с показным равнодушием согласился Тушкан. — Значит, «Ближний круг» — не твоя тема?

— Что ты сказал?

— Чего это Вы, господин профессор, глазки-то выпучили? Или не ожидали из моих прокуренных уст что-то подобное услышать? Вы, уважаемый доктор исторических наук, наверное решили, что я изволю только по «фене» выражаться! Ай-яй-яй, профессор! Как же Вы меня не оценили! Ну и фраер ты, Штуцер! Думаешь, только тебе высшие материи подвластны? Значит так: или ты берёшься провести экспертизу текста, разумеется, негласно, и получаешь за это пять «кусков», или я в тебе ошибался, и мы расходимся, как в море корабли!

— Что за текст? — оживился профессор. — Покажи!

Тушкан взмахнул рукой, и из рукава потёртого демисезонного пальто выскочили свёрнутые в трубочку десять ксерокопированных листов из «Оперативного журнала» покойного Иосифа Киквидзе.

Штуц быстро пробежал глазами пару листов текста.

— Откуда это у тебя?

— Я так понимаю, что вопрос носит чисто риторический характер? Или ты действительно считаешь, что я прямо сейчас возьму и выдам тебе информатора? Ты мне лучше без уловок скажи: берёшься за работу или нет?

— А ещё есть текст?

— Не слышу ответа! Берёшься или нет?

— Берусь, но текста недостаточно.

— А тебя никто и не просит делать глубокий исторический анализ. Твоё дело определить, имели ли место в нашей истории описанные неизвестным автором факты, или всё это плод творческого воображения?

— То есть, ты хочешь знать, действительно ли это подлинные мемуары, или товарищ на старости лет решил книжку сочинить?

— Верно улавливаешь! — хмыкнул Тушкан. — Сколько тебе времени надо?

— Сначала надо подробно изучить текст, потом покопаться в хронологии… дня за три управлюсь.

— Тогда не смею больше Вас, профессор, задерживать. Да, чуть не забыл! Упаси тебя бог, Штуцер, если о существовании этих листочков узнает хоть одна живая душа! Надеюсь, ты меня понял.

«Ничего не поделаешь! — размышлял про себя Василий Васильевич после расставания с заклятым другом юности. — Уголовник — он и есть уголовник! Что с него взять!» При этом рука сама залезала за отвороты пальто, чтобы проверить, на месте ли драгоценные ксерокопии. Профессор с удовлетворением ощупывал свёрнутые в трубочку страницы, реально осознавая, что перед ним открываются неведомые страницы истории государства российского.

Ровно через три дня Тушкан снова поймал его за рукав пальто на выходе из учебного корпуса.

— Договор дороже денег! — шмыгая носом, скороговоркой выпалил бывший однокурсник. — Заключение готово?

— Готово, — кривя губы, ответил Штуц, пытаясь дистанцироваться от хлюпающего носом заказчика.

«А ведь он действительно похож на грызуна. — отметил про себя профессор. — Есть в нём что-то крысиное».

Тем временем Тушкан высморкался на виду у проходящих студентов, и, ничуть не смущаясь, вытер руку о полу потёртого пальто.

— Давай, — протянул он руку, которой только что прочищал нос.

Василий Васильевич достал из кармана сложенный вчетверо распечатанный на принтере лист и брезгливо передал Тушкану, который не глядя спрятал его за отворот пальто.

— Сам-то что скажешь: туфта или нет? — в очередной раз шмыгнув простуженным носом Суслов.

— Деньги давай! — вместо ответа потребовал Штуц. — Договор дороже денег, но и деньги счёт любят.

— Ох и хват ты! — покачал головой Родион, но пачку долларов, перетянутую аптекарской резинкой, отдал. — Так что скажешь? — продолжал настаивать Тушкан. — Неужели туфта?

— Скажу, что ты даже не представляешь, с чем столкнулся! Это не просто открытие новых исторических фактов, это…

— На этом можно сделать большие деньги? — нетерпеливо перебил его Тушкан.

— На этом, Родион, ты сможешь потерять голову! — уверенно закончил профессор.

— Как? — удивился Родька? — Как голову? Это значит, что навара не будет?

— Это значит, что ты, Суслов, по своей глупости влез в государственный заговор. Дело, конечно, прошлое, но раз оно до сих пор не предано огласке, то есть большая вероятность того, что заговорщики ещё живы, или у них имеются последователи, которые профессионально оторвут тебе голову, ты даже чихнуть не успеешь.

То ли от удивления, то ли от расстройства, а скорее всего, от простуды, но именно в этот момент Тушкан громко чихнул. Штуц ничего на это не сказал, а только выразительно покачал головой.

Через час Тушкан был на приёме у Мозговеда на одном из московских рынков. Султан Каримович держал в дальнем углу рынка шашлычную, и в центральном павильоне приторговывал фруктами. В шашлычной на втором этаже Мозговед оборудовал себе рабочий кабинет, сопряжённый с просторной, устланной натуральными коврами, комнатой отдыха.

С Тушканом Султан Каримович познакомился на холодном, продуваемом ледяными ветрами негостеприимном Урале, где в течение пяти лет познавал премудрости быта за колючей проволокой. Через год после освобождения, когда Мозговед снова превратился в уважаемого Султана Каримовича, и понемногу стал выправлять свой бизнес, его разыскал Тушкан. Султан Каримович, конечно, мог послать бывшего соседа по нарам далеко и надолго, но, зная пронырливый и хитрый характер Тушкана, пригрел последнего, и использовал для выполнения мелких поручений.

Вечером, после визита к Киквидзе, Султан поел ароматного плова, выпил две больших пиалы сладкого чая и удалился в комнату отдыха, где, усевшись на ковре по-турецки, стал внимательно вчитываться в каллиграфический, местами выцветший текст. Как ни умён был Султан, а многого не понял: сказалось отсутствие полного среднего образования. Однако чутьё подсказывало ему, что гроссбух хранит в себе тайны, из которых, если, конечно, подойти с умом, можно извлечь немалую выгоду.

— Я же гоню самогон из подгнившего изюма. — размышлял Мозговед. — Почему бы не извлечь выгоду из этих старых малопонятных записей? Возможно, эту рукопись у меня купит какой-нибудь журнал, или музей. Надо только точно знать цену, чтобы не продешевить.

На следующее утро Султан вызвал в шашлычную Тушкана.

— Родион, ты у нас, кажется, человек с образованием? — подчёркнуто вежливо обратился узбек к помощнику. Султан никогда не называл его по кличке, как бы подчёркивая, что всё, что напоминает о зоне, ему неприятно.

— С незаконченным высшим, — поддакнул Тушкан и глядя на стол, щедро уставленный блюдами с лепёшками и засахаренными фруктами, невольно сглотнул слюну. Впереди у Родиона был длинный, и, как всегда, бестолковый день, без всяких гарантий на сытный ужин.

— Может, у тебя остался кто-то из бывших знакомых, у которых образование высшее законченное, — поинтересовался Султан.

— Если поискать, о наверняка кто-то из бывших однокурсников в Москве осел, — скороговоркой ответил Тушкан, не отводя взгляда от стола. — А Вам, Султан Каримович, в этом какая нужда?

Султан внимательно посмотрел на заострившееся от голода лицо гражданина Суслова, и, видимо что-то решив про себя, хлопнул в ладоши.

— Да никакой нужды нет, Не нужда — а так, мелочь! Мне тебя даже просить об этом неудобно. Да, ты садись, дорогой! Сейчас чай пить будем.

После обильного и вкусного завтрака отяжелевший Тушкан примостился на ковре рядом с хозяином и внимательно прочёл несколько пожелтевших листов из гроссбуха.

— Что скажешь, дорогой? — нетерпеливо спросил Султан, когда Тушкан решительно захлопнул обложку.

— Пока ничего определённого, — солидно ответил Суслов и плотоядно икнул. — Документ требует детальной проработки, то есть нужно заключение специалиста.

— Сможешь организовать?

— Это будет недёшево. Заключение эксперта, плюс за секретность процент, плюс работа в архиве, плюс на лапу архивным «крысам», без которых до секретных документов не добраться. За неделю, думаю, управиться реально, но Вам, уважаемый, это удовольствие влетит этак «кусков» в пять, а может быть и шесть!

— Дорого! — причмокнул губами узбек. — Очень дорого, но для дела не жалко. Иди, договаривайся! Как только человека найдёшь — получишь деньги.

— А как быть с моим гонораром? — обеспокоился Тушкан.

— Во всём мире посредникам платят не более десяти процентов от суммы сделки. Считай, что они твои.

— Надбавьте ещё пять процентов, и я Вам, уважаемый, одну умную мысль скажу, — шмыгнул носом Тушкан.

— Э-э! — недоверчиво махнул рукой узбек. — Откуда я знаю, что твоя мысль таких денег стоит?

— Три процента! — не унимался Тушкан. — Три процента, и я гарантирую, что в этом деле Вас никто не «продинамит». [25]

— Хорошо, — согласился узбек. — Доверчивый я стал, Родион, а ты моей доверчивостью пользуешься. Нехорошо это! Аллах свидетель!

— Что-то я не помню, чтобы аллах по твоему делу свидетелем проходил! — совсем осмелел Тушкан. — Или хотя бы понятым.

— Ах ты, шакал! — взъярился Султан. — Да я сейчас твой поганый язык вырву и на шаурму пущу.

— Вряд ли она от этого вкусней станет, — парировал Суслов. — Ну так как? По рукам?

— Ладно, говори свою умную мысль, — остыл узбек и обтёр носовым платком раскрасневшееся лицо.

— Нельзя эксперту весь материал показывать, — вполголоса произнёс Тушкан. — Если документ стоящий, а я печёнкой чую, что это не фуфло, то человек с мозгами может и без нашего разрешения обойтись: скопирует все записи от корки до корки и через год выпустит книжку, на которой прилично заработает. А мы с Вами, уважаемый, останемся с носом. Вы же в суд не побежите и не привлечёте его к ответственности за хищение интеллектуальной собственности.

— Вообще-то это не моя собственность, — кивнул Султан головой на лежавший на ковре гроссбух. — Это меня очень уважаемые люди попросили помочь, и я их подвести не могу.

— Тем более надо быть осторожней! Ксерокс есть?

Через полчаса Тушкан вышел из шашлычной, унося в рукаве поношенного пальто десять листов ксерокопий таинственного текста. Он понимал, что для полноценной экспертизы десять листов недостаточно, поэтому для создания более полной картины скопировал из гроссбуха отрывочные записи из трёх временных интервалов: тридцатые года и предвоенный период, начало пятидесятых годов и годы так называемой «эпохи застоя».

Через три дня его бывший студенческий дружок Штуцер дал вполне квалифицированное заключение, которое заставило его задуматься о своей дальнейшей судьбе. Как говорил один лагерный шутник: «Смерть не страшна — страшны её последствия»!

«Поэтому желательно этих последствий избежать», — решил Тушкан.

— Заболел я, — передавая заключение Мозговеду, сообщил Суслов. — Старые лагерные болячки открылись. Ты меня пару месяцев не ищи, я в Кисловодске осяду, здоровье поправлять.

Султан равнодушно пожал плечами. Ему было всё равно, где будет обретаться его лагерный дружок, поэтому он скупо кивнул и тут же забыл о присутствии гостя.

Выйдя из шашлычной, Тушкан пересчитал полученные от узбека деньги, мысленно приплюсовав к заработанной сумме ещё одну тысячу долларов, которую недоплатил другу юности Штуцу и удовлетворённо вздохнул. Денег хватало, чтобы «упасть на дно» месяца на два. Ни в какой Кисловодск он ехать не собирался, но, наученный горьким жизненным опытом, решил пустить ищеек по ложному следу. Каких ищеек? Если верить товарищу профессору, ищейки появятся, и может быть очень даже скоро.

— Прощай, немытая Россия! — с пафосом продекламировал напоследок Тушкан, и, выбравшись на попутках из Москвы, стал пробираться на Украину.

Государственная российско-украинская граница была весьма условной, что позволило гражданину РФ Суслову по-партизански пробраться на территорию сопредельного государства и затеряться на одном из маленьких заснеженных хуторов.

* * *

В ту самую минуту, когда Тушкан ступил на украинскую территорию, в самом центре Москвы, в квартире с высокими «сталинскими» потолками, в которые упирались выполненные по спецзаказу книжные шкафы, назревал скандал. Профессор Штуц, обнаруживший пропажу из письменного стола канцелярской папки с десятью листами ксерокопий, приступил к допросу престарелой тёщи. Тёща профессора, Октябрина Олеговна, разменяла восьмой десяток, но веру в мировую победу коммунизма не утратила. В её тщедушном теле продолжало биться, пусть и аритмично, пламенное сердце борца за мировую революцию.

Допрос коммуниста происходил в просторной кухне, где Октябрина Олеговна, усевшись возле окна, нещадно дымила «Беломором» и все вопросы зятя откровенно игнорировала.

— Октябрина Олеговна! — в который раз взывал Василий Васильевич. — Я знаю, что Вы самым возмутительным образом похитили из моего стола папку с очень важными документами. Это неинтеллигентно и к тому же небезопасно. Я убедительно Вас прошу сообщить мне, кому Вы их передали.

В ответ на все увещевания Октябрина Олеговна упорно молчала, изредка бросая на зятя презрительный взгляд. Ситуация явно вышла из-под контроля, и Василий Васильевич, теряя самообладание, был готов на всё. Он даже хотел назвать тёщу мамой, но назвать маленькую, как мышь, и злющую, как хорёк, женщину святым именем у него не повернулся язык.

Октябрина Олеговна всю сознательную жизнь читала в университете курс истории КПСС, поэтому стойкости ей было не занимать, в результате чего допрос шёл по второму кругу. Василий Васильевич, хватаясь за виски и мотаясь по кухне, не знал, что предпринять.

— Это катастрофа! — кричал профессор. — Они придут и убьют Вас и меня! Они всех убьют! Вы просто не понимаете, с кем Вы связались!

— Смерти боишься? — выпустив очередную струю сизого табачного дыма, едко поинтересовалась тёща. — А я вот не боюсь.

— А чего Вам её бояться? — прокричал ей в лицо полностью потерявший самообладание зять. — Чего Вам бояться, если Вы сама смерть и есть! В зеркало посмотрите! Вам только капюшон на голову набросить и косу в руки дать!

— Не хамите, молодой человек! Я жизнь прожила достойно, я ветеран труда, у меня правительственные награды имеются.

— Вы-то жизнь прожили, а нам с женой почему спокойно жить не даёте? Нас из-за этих десяти листов на сто кусков порежут! Кстати, Вас тоже.

В ответ Октябрина Олеговна загасила в блюдце окурок и с достоинством удалилась к себе в комнату. Женщина явно чего-то ждала. Из отпущенного ею главному редактору партийного журнала срока оставался ровно один день.

Домашним хозяйством профессорская тёща заниматься не любила, поэтому, чтобы как-то скрасить пенсионное времяпровождение, пристрастилась шпионить за собственным зятем, подозревая его во всех смертных грехах, начиная от банальной супружеской измены и кончая шпионажем в пользу мировой буржуазии. Во время отсутствия Василия Васильевича Октябрина Олеговна регулярно проверяла его переписку, внимательно прочитывала все бумаги, хранившиеся в ящиках письменного стола и даже приноровилась пользоваться персональным компьютером, тщательно отслеживая электронную почту. Время шло, а подтверждений грехопадения зятя никак не находилось. И вот три дня тому назад Октябрине Олеговне улыбнулась удача. Удача представляла собой канцелярскую картонную папку с двумя коричневыми тесёмками, внутри которой находился десяток листов ксерокопированного текста. Октябрина Олеговна унесла папку к себе в комнату, где дважды перечла её содержимое, после чего, попыхивая «Беломором» и обхватив себя за плечи, долго мерила шагами комнату. Когда за окном сгустились осенние сумерки, боец за счастье трудового народа Октябрина Олеговна Подольская, наконец, приняла для себя очень важное решение. Бросив под язык таблетку валидола, а в потёртый портфель изъятые из профессорского стола документы, она выскользнула из тёплой квартиры в осеннее ненастье.

Через полчаса ветеран классовых битв товарищ Подольская сидела в кабинете главного редактора журнала «Мир сегодня». Журнал издавался на деньги КПРФ и, по сути, являлся её партийным рупором.

— И что Вы, уважаемая, от меня хотите? — устало проговорил главный редактор, отложив пачку ксерокопий в сторону и посмотрев в выцветшие глаза коммуниста с довоенным стажем.

— Судя по всему, Вы не собираетесь печатать этот материал, — проигнорировав вопрос, жёлчно заключила посетительница.

— А как Вы себе это представляете? — воскликнул главный редактор, которому ежедневно приходилось выслушивать гневные отповеди ветеранов коммунистического движения, поэтому всё, что скажет очередная посетительница, он знал наперёд.

— Вы коммунист? — с вызовом спросила старушенция, и главному редактору показалось, что он слышит лязг передёрнутого винтовочного затвора.

— Только не надо мне угрожать, — вздохнул газетчик. — Я с 91-го года регулярно выступаю на митингах, так что партийной риторикой владею не хуже Вас. Мы действительно не можем этот материал дать в номер, так как мемуары носят отрывочный характер, неизвестно, кто их автор, и где гарантия, что приведённые в тексте факты действительно имело место в нашей истории. Возможно, это проба пера неизвестного автора, сдобренная изрядной порцией художественного вымысла.

— Вы не наш человек! — гневно произнесла Октябрина Олеговна. — Вы перерожденец!

— И лью воду на мельницу международного капитала, — усмехнулся главный редактор. — Это я уже слышал, и не один раз.

— Таких, как Вы, следует…

— …отводить за пакгауз и пускать в расход, — привычно закончил журналист. — И это я неоднократно слышал, но пока Вы меня не расстреляли, я оставлю документы у себя и подумаю, что с ними можно сделать.

Это был проверенный ход. Обычно посетитель, удовлетворившись таким ответом, покидал кабинет, и как правило, из-за забывчивости или по причине плохого самочувствия, больше в редакцию не приходил. А если случалось так, что посетитель наведывался вновь, то у главного редактора был заготовлен ответ.

— Есть мнение, — с серьёзным видом говорил журналист и при этом уважительно тыкал пальцем в потолок, — что данный материал давать в печать пока не следует: не та политическая ситуация!

— Чьё мнение? — пытался уточнить посетитель.

— Мнение партийного руководства. Надеюсь, товарищ Вам не надо разъяснять, что такое партийная дисциплина?

Эти слова действовали на старых партийцев как заклинание. Услышав знакомое партийное клише, люди становились строже, и, вновь ощутив себя причастными к государственным делам, без лишних слов покидали кабинет.

— Так я могу надеяться? — недоверчиво спросила Октябрина Олеговна.

— Даже в самые тяжёлые для партии дни настоящие коммунисты никогда не утрачивали надежду в справедливость нашей великой миссии, — проникновенно произнёс газетчик и в подтверждение своих слов приложил ладонь к тому месту на груди, где сорок пять лет назад у него была приколота октябрятская звёздочка. — Надейтесь, дорогой товарищ! Надейтесь!

Ровесница Великого Октября недовольно поджала губы, но ничего не сказала. Однако возле порога остановилась, и, повернувшись, ткнула в сторону главного редактора старческим прокуренным пальцем.

— Я приду к Вам ровно через три дня. Надеюсь, этого времени Вам хватит, чтобы принять окончательное решение. Ровно через три дня!

— Я сделаю всё, что могу, — с очень серьёзным лицом заверил хозяин кабинета, и, сжав руку в кулак, изобразил революционное приветствие испанских интернационалистов.

Покидая редакцию, старушка ещё раз мазнула взглядом по табличке, на которой белым по чёрному было начертано «Главный редактор Э.А. Калмыков».

Глава 6

г. Санкт-Петербург. Весна 18** года.

Из дневниковых записей г-на Саратозина

Весна в Петербурге особенная. Я нигде в России прежде не встречал такого места, чтобы приход весны природа обозначала так явственно. У нас в Саратовской губернии весна скоротечна, казалось, вот только в степи распустились жёлтые, как цыплята, тюльпаны, только покрылась земля сплошным зелёным ковром разнотравья, а уже начинают дуть суховеи и солнце палит по-летнему.

В Петербурге весна наступает постепенно: с робким постукиванием капели, с несмелыми проблесками солнца сквозь разрывы по-зимнему хмурых и полных снежной пороши облаков, с шальным «солнечным зайчиком», лихо отскочившим от начищенной бляхи дворника и на мгновенье ослепившего Вас. Именно в это мгновенье, зажмурившись и улыбаясь безобидной шалости природы, Вы вдруг понимаете: наступила весна!

С приходом весны небо в Петербурге становиться выше и голубее, воздух напоминает тающую льдинку — он холоден и прозрачен. А по вечерам в парках и перелесках стоит такая удивительная и хрупкая тишина, что за версту слышно, как падает с ветки на весенний наст подтаявшая сосулька, и как пробивается к свету первый подснежник.

Весной мне особенно трудно: что-то внутри меня просыпается, словно после зимней спячки, и терзает мою плоть и моё естество. Это напоминает болезнь: я нигде не нахожу покоя, потому что свет, запахи, звуки и лица, особенно женские, причиняют мне боль. Физическую боль! Весной с меня словно снимают кожу, и я хожу по улицам города с обнажёнными нервами.

Однажды, на выходе из трактира, куда я зашёл выпить чаю, я столкнулся с красивой дамой. Вероятно, это была жена или дочь разбогатевшего купца. Она хоть и была одета под стать знатной даме, но женщины высшего света такие заведения не посещают. Мы столкнулись с ней, как говорится, нос к носу. Я учтиво извинился, приподняв студенческий картуз, но при этом нагло взглянул прямо ей в глаза.

Иногда на меня что-то «накатывает», особенно когда я нахожусь в таком болезненном состоянии, и у меня начинают проявляться способности, о которых ранее не подозревал. Это был как раз тот самый случай. Я заглянул в чёрные глаза незнакомке и мне всё про неё стало ясно. Я словно читал открытую книгу — книгу «Бытия». Я знаю, что обыкновенный человек, как бы умён он ни был, не способен охватить умом в один миг всё, что написано в толстом фолианте. Не под силу это простому смертному, да и мне в большинство дней в году тоже не под силу. Но иногда, ранней весной или поздней осенью, когда погода стоит особенно ненастная и нервы мои обнажены, тёмная сущность Сборщика Душ берёт окончательно верх над моим смертным естеством. Тогда и появляются у меня способности, о которых я упоминал.

В тот день мне было достаточно одного взгляда, чтобы понять: мы с ней одного поля ягода. За красивыми чертами лица, за дорогими нарядами и привитыми французской бонной утончёнными манерами, скрывалась Чёрная Похотливая Кошка. Это была её душа и её тяжкий крест. Женщина жестоко страдала, и не знала, кто и за что наградил её таким пороком, но противиться ему не могла. Как запойный пьяница, несчастная сколько могла, сохраняла благоразумие, но наступал час, что-то менялось внутри неё, и она пускалась во все тяжкие. И не было в мире силы, которая могла бы её остановить!

Она не знала, в чём её вина, а мне в одно мгновенье открылась история грехопадения её прабабки. Я вдруг воочию увидел сторожку в глухомани Муромского леса, чёрные мечущиеся по стенам тени, трепетный огонёк сальной свечи, и обнажённую молодую женщину. Чёрные распущенные волосы ниспадали на белевшие во тьме плечи, а её тело в порыве сладострастья выгибалось дугой. Запрокинув искажённое гримасой лицо, женщина стонала и скрежетала зубами. Её сильные молодые ноги крепко сжимали бёдра лежавшего под ней мужчины, а тонкие белые пальцы намертво сплелись с пальцами очередного любовника. Наконец сладостная судорога пробежала по телу женщины, и она, издав протяжный стон, больше напоминавший волчье завывание, чем человеческий голос, без сил упала на грудь молодого мужчины.

Какое-то время она оставалась неподвижной, потом неожиданно вскочила на ноги, провела ладонями по лицу, шее, бесстыже торчащим соскам спелой груди, упругим бёдрам, и вдруг, подобно ведьме на шабаше, громко и страшно захохотала.

Пламя свечи взметнулось вверх, осветив убогую сторожку, и я увидел, как в этот момент ещё больше похорошело её лицо: наметившиеся морщинки исчезли, талия стала тоньше, кожа натянулась и приобрела молочно-розовый цвет. Длинные всклокоченные волосы вздыбились над головой чёрной гривой, а в глазах заиграл бесовской огонь. Широко расставив ноги, она сладко потянулась всем телом, издав при этом гортанный стон, потом мотнула головой и со смехом пнула тело бывшего любовника. Мужчина был мёртв.

Смерть партнёра была непременным условием договора, который она заключила с Властелином Тьмы в обмен на вечную молодость. Она желала оставаться вечно молодой, чтобы любить и быть любимой, и, любя, убивала, чтобы быть молодой. Это был порочный круг, из которого не было выхода. Князь Тьмы выполнил своё обещание, и прабабка этой женщины до самой смерти оставалась молодой, но смерть её была мучительной, и после того, как бессмертная душа отлетела в чистилище, тело прямо в гробу, на глазах испуганных родственников, постарело и рассыпалось в прах.

Если кто-то думает, что со смертью человека, заключившего сделку с Повелителем Ада, договор исчерпан, то он ошибается. У Люцифера, как у пресловутой старухи-процентщицы, за годы выполнения им по договору своих обязательств, накапливаются проценты. Очень большие проценты, которые даже бессмертная душа, поступившая в полное распоряжение Князя Тьмы, покрыть не может. По этим процентам и расплачиваются родственники несчастного, часто до седьмого колена. Что поделаешь! За всё в этом мире, да и в потустороннем, тоже надо платить — таковы условия игры, таковы правила сделки!

Всё это я прочитал в глазах незнакомки за одно мгновенье. Она не успела взмахнуть ресницами, как тайна её рода — её проклятие — стало моим достоянием. Видимо, живой человек чувствует, когда я перлюстрирую его душу, потому что женщина испуганно отшатнулась от меня, и, прикрыв глаза ладонью, поспешно скрылась в подворотне, откуда испуганно выскочила попавшая ей под ноги чёрная кошка. — Беги красавица, беги! — прошептал я ей вслед. — Только от самой себя не убежишь. Это говорю тебя я, Сборщик Душ, верный слуга Люцифера и его свиты, а по сути такой же несчастный, как и ты. Таковы правила! Таковы условия сделки!

Нынешняя весна выдалась затяжной. Непогода то и дело сыпала на Петербург запоздалым мокрым снегом, да старательно продувала улицы пронизывающим северным ветром, поэтому приступы накатывали на меня один за другим. В академии я сказался больным и целую неделю не посещал лекции. Глядя на весеннюю слякоть из окна хорошо протопленной квартиры, я пил травяной взвар, который должен был снять с моего организма нервозность, и, как утверждала знахарка, у которой я приобрёл травки, даровать мне глубокий и спокойный сон. Помогало плохо: приступы по-прежнему терзали меня, а сон был прерывистый и тревожный. Я пробовал напиваться до бесчувствия, но становилось только хуже: ко всему прочему добавлялась головная боль, тошнота и прочие малоприятные симптомы алкогольного похмелья.

Во время одного такого приступа, не в силах больше противиться тайным желаниям, я накинул на плечи плащ, натянул на самые глаза шляпу, и пошёл бродить по вечернему городу. Я не пошёл на наполненный светом и праздным гомоном Невский проспект, меня тянуло в тёмные, пугающие неизвестностью дворы Лиговки. Не знаю почему, но разбойничий люд, которым так богата ночная Лиговка, меня не трогал. Я видел, как появившись из тьмы двое фартовых молодчиков, не сговариваясь, пропустили меня, но напали на идущего в полусотне шагов за мной подвыпившего господина. Я видел, как блеснул в лунном свете клинок финского ножа и как несчастный вскрикнув, повалился прямо в лужу. Видел, как душегубы обшаривали карманы покойного, в то время когда душа его, отделившись от мёртвой плоти, белёсым мотылём беззвучно отлетела ввысь, где и растворилась среди лунного света. Глядя на это непотребное действо, я вдруг почувствовал, как мне стало легче. Видимо, что-то подобное чувствует пьяница, когда, мучаясь с перепоя, неожиданно получает рюмку водки на опохмел христианской души. Я вдруг понял, что сегодня, что бы ни случилось, но я не вернусь домой, пока не заслужу расположение Тёмного Господина, поэтому когда ко мне из тёмной подворотни подошла пьяная женщина и предложила за целковый свою тринадцатилетнюю дочь, я, не колеблясь ни минуты, согласился.

Женщине было на вид лет сорок, и на её испитом лице сохранились следы былой красоты. За мгновенье до того, как она увлекла меня в подворотню, в свете газового фонаря я рассмотрел её глаза: в них не было души. Похоть и пьянство не оставили от божественного дара ничего. Они в труху источили её душу и тело, подобно тому, как точит моль старую душегрейку.

В темноте знаменитых питерских дворов-колодцев никто не напал на меня, не ударил по затылку кастетом и не сунул мне нож под рёбра. По-видимому, мой Тёмный Ангел хранил меня, распустив надо мной свои чёрные крылья, и я благополучно вошёл в душную, жарко натопленную комнату. Услышав звук открывающейся двери, из-за ситцевого полога, которым была перегорожена комната, вышла высокая худая девочка, одетая в длиннополую ночную рубашку. Глаза её были печальны, а пальцы нервно теребили кончик русой косы.

— Смотри Марьяна, какого я тебе красавца привела, — дохнув перегаром, радостно выкрикнула мать. — А Вы, господин, не смотрите, что Марьянка худая, худые, они до любви особо охочие. Да не стой ты без дела, верста коломенская, покажи господину товар! — прикрикнула женщина, после чего сама сдёрнула через голову дочери рубашку.

Девочка, оставшись нагишом, устыдилась и попыталась прикрыться ладошками.

— Не смей! — прикрикнула пьяная мать и ударила дочь по рукам.

Я смотрел на трогательные неразвитые бугорки грудей, плоский девичий животик, узкие бёдра, и чувствовал, как у меня во рту с каждой секундой усиливается металлический привкус.

— Ну так как, господин хороший, нравится девочка? — наседала сводня. — По глазам вижу, что нравится. Да и кто же от такой младости откажется? Не девочка — чистый сахар! Во всей Лиговке лучше нет. А если нравится, то извольте расплатиться вперёд, у нас такой порядок.

— Холодно мне! — осипшим голосом и лязгая зубами с трудом произнёс я. Меня действительно била нервная дрожь.

— Да это не беда! — почему-то обрадовалась женщина. — Марьяна Вас сейчас и согреет. И постелька уже разобрана. Целковый извольте!

Женщина торопилась, ей хотелось немедленно обменять полученные деньги на водку, поэтому она тоже нервничала.

— Холодно мне! — повторил я. — Хочу, чтобы вы обе меня согрели, — решительно добавил я и сунул руку в карман.

Женщина растерянно поглядела на дочь, потом на меня, потом зачем-то на свои руки.

— За ваши деньги любой каприз, господин хороший! Только это дороже стоить будет.

Я молча вытащил из кармана первую попавшуюся в пальцы купюру. Это была десятирублёвая ассигнация.

— Надеюсь, этого хватит?

От удивления женщина вытаращила глаза. Для пьяницы это было целое состояние.

— Да не извольте беспокоиться! — затараторила она, зажав деньги в кулаке. — Всё сделаем в лучшем виде! Марьянка, чего клиента томишь? А ну, марш в постель! Да за такие деньги, господин хороший, если пожелаете, я Анфиску кликну. Она в любовных делах большая затейница, и свальный грех очень даже уважает.

— Не надо боле никого! — повысил я голос, расстёгивая жилет. — Раздевайтесь! Мне и Вас с дочерью хватит.

Пальцы меня не слушались, и всего меня продолжало трясти, как в лихорадке…

Когда загасили лампу, я очутился между двух обнажённых и горячих тел. Женщина повернулась ко мне лицом, а девочка, обхватив меня руками за пояс, прижалась маленькой грудью к моей спине. Наши дыханья и тела переплелись во тьме душной комнаты.

— Я больше не могу сдерживаться, — прошептал я и лёг на женщину сверху. Она покорно развела ноги в стороны и положила холодные ладони мне на ягодицы. Девочка в это время, как затравленный зверёк, поблёскивала из темноты глазками, и не знала, как ей поступить.

… Когда мать перестала сучить ногами и издала предсмертный хрип, девочка приоткрыла от удивления рот и на происходящее продолжала смотреть с каким-то болезненным интересом. Она даже не пыталась спастись, когда я, сотрясаемый приступом сладострастья, потянулся к ней. Марьяна покорно легла на спину, задрала вверх подбородок и вытянула руки вдоль тела.

— Не смотри на меня! — прохрипел я. — Закрой глаза! — и коснулся пальцами её век. В этот момент я ясно увидел, что девочка не хочет жить. Она и раньше думала о смерти, как об избавлении от мук, но знала, что самоубийство — это грех, поэтому не решалась наложить на себя руки. Беспробудное пьянство матери, жестокий разврат, голод и нищета иссушили её юную душу, как ядовитый плющ иссушает и губит молодую лозу. Тело несчастной девочки было до краёв наполнены страданиями и болью, а её измученная душа, подобно маленькой пичуге с перебитым крылом, тщетно пыталась взлететь вверх.

— Я помогу тебе, — прошептал я ей на ухо. — Не бойся, больно не будет.

Она еле заметно кивнула головой, и две слезинки из-под закрытых век скатились по её щекам.

В эту памятную ночь я впервые за много дней заснул спокойно. Словно после укола морфия, я блаженствовал до самого рассвета. Утром, проснувшись среди двух окоченевших женских тел, я вновь почувствовал себя молодым и полным сил. Меня как будто омыли первым весенним дождём и напоили молодым вином. Это было свидетельством того, что мой Тёмный Повелитель милостиво принял от меня очередную жертву. Покидая ночное прибежище, я уже не был человеком с обнажёнными нервами. За ночь мои душевные раны затянулись, а на теле наросла новая кожа. Меня больше ничто не мучило и не раздражало, даже десятирублёвая ассигнация, навсегда зажатая в кулаке мёртвой женщины.

Глава 7

22 часов 55 мин. 16 октября 20** года.

Ближнее Подмосковье, посёлок Белая дача

Звонок был пронзительным и тревожным. Мостовой открыл глаза и выжидающе посмотрел на старый эбонитовый телефонный аппарат, стоявший на прикроватной тумбочке. Брать трубку не хотелось. Жизненный опыт подсказывал, что поздние телефонные звонки несут одни неприятности, поэтому Василий Иванович выжидал. Однако телефон продолжал настойчиво буравить ночную тишину тревожными трелями. Мостовой нехотя опустил ноги, сел на краешек кровати и снял трубку.

— Слушаю Вас, — недовольным тоном проскрипел он в трубку.

— Добрый вечер, Василий Иванович! Калмыков на проводе.

— Ночь на дворе, — поправил министр, который по наигранно-бодрому тону собеседника понял, что случилось что-то из ряда вон выходящее.

— Надо бы повидаться, Василий Иванович, — тем же фальшиво-бодрым тоном продолжил Калмыков. — Разговор есть.

— Климент Михайлович, я завтра съезжаю с дачи и перебираюсь на зимние квартиры, в Москву то есть. Может, завтра зайдёшь ко мне вечерком, и мы с тобой по-стариковски покалякаем? — в последний раз попробовал Мостовой перенести встречу.

— Да я бы с превеликой радостью Василий Иванович, но время не терпит.

— Приезжай, — вздохнул министр и повесил трубку.

«Что-то я разнежился! — подумал Сталинский Сокол, натягивая брюки. — Отвык работать по ночам. А ведь раньше при Хозяине [26] ночь была самым что ни на есть рабочим временем. Всё было чётко продумано: ночью решения принимались, а днём исполнялись. Порядок был! Был страх, был и порядок. Одно другому не помеха! Не то, что нынче — говорильня одна! Развалили страну, растащили по закромам да офшорам достояние народное. Нет сегодня ни сознательного крестьянства, ни передового рабочего класса, а есть только развращённое десятилетним безвластием и вседозволенностью обленившееся быдло с бутылкой пива в одной руке и телевизионным пультом в другой. Ну, это мы исправим, дайте только срок! Сибирь большая, дел там ой как много! Через годик-другой повезут теплушки, как встарь, на Дальний Восток и Колыму электорат нынешний, тех, кто за развал страны голосовал, а потом в казино народные денежки проигрывал. И пойдут политики продажные, на пару с олигархами вороватыми, лес валить пилой двуручной, да золотишко мыть на благо страны родной».

Василий Иванович даже зажмурился от удовольствия, когда представил себе это эпическое полотно во всех красках.

— Напрасно! Очень даже напрасно разные Солженицыны да Сахаровы ГУЛАГ ругали. Дескать, перегиб это, политическая ошибка! Хозяин ошибок не допускал, и знаменитый ГУЛАГ был не политической ошибкой, а тщательно выверенным политическим манёвром, действенным средством классовой борьбы и системой перевоспитания различной «левацкой» сволочи. Если бы не ГУЛАГ, разве смогли бы мы в такие короткие сроки Днепрогэс восстановить или Транссиб проложить, или Беломорканал прорыть? Нет зря ликвидировали ГУЛАГ! Очень даже зря! Ну, да это мы исправим!

Дальше свою мысль Мостовой развить не успел, так как за воротами послышался шум мотора и нетерпеливый звук автомобильного клаксона.

Выработанное годами чутьё не подвело ветерана: Калмыков привёз плохие вести. Просматривая листы ксерокопированного текста, Василий Васильевич всё больше и больше хмурился.

— Это Киквидзе! — наконец сделал он вывод. — Узнаю его руку. Нет, ну надо же какой сволочью оказался! А виной всему гордыня, неудовлетворённое честолюбие. Он и раньше любил намекнуть, что его, дескать, не оценили по достоинству.

— Вы его хорошо знали?

— Даже очень хорошо. Благодаря мне он вошёл в «Ближний круг», я же его и в «казначеи» рекомендовал. Теперь не удивлюсь, если вдруг откроется факт, что он подворовывал. Кстати, у тебя эти материалы откуда?

— Внук из редакции принёс, какая-то сумасшедшая старуха принесла ксерокопии и настаивала на их опубликовании.

— Это плохо! Нельзя допустить, чтобы о существовании нашей организации стало известно всей стране — это равносильно провалу! Найти эту старуху возможно?

— Да без проблем! Она через пару дней опять в редакцию заглянет.

— Тогда сделаем таким образом: передай внуку, что некая ветеранская организация заказывает цикл статей под общим названием «Этих дней не смолкнет слава». Пусть ветераны партии записывают воспоминания на диктофон и приносят в редакцию, где после соответствующей обработки они будут публиковаться. Цена вопроса меня не интересует, заплатим сколько надо, даже со стопроцентной предоплатой. Этим самым мы проверим, как велика утечка информации, и вычислим фигурантов, которым что-то известно о «Ближнем круге».

— Сделаем! Я думаю, с этим проблем не будет.

— Кроме этого, старуху пригласи для доверительной беседы, но не в редакцию, а куда-нибудь на квартиру. Есть у тебя укромное местечко?

— Найдётся.

— Выясни, откуда у неё материалы, ну и кто ещё с ними знаком. Надо торопиться! Сам знаешь — информация расходится, как круги на воде, и чем быстрее мы установим круг посвящённых, тем меньше придётся купировать!

— Чего делать?

— Не прикидывайся! Ты меня хорошо понял. Ситуация такая, что без крови теперь не обойтись, или ты на старости лет замараться боишься?

— Да мне беречься вроде как поздно, — усмехнулся Калмыков.

— Вот именно! — подтвердил Мостовой, припомнив, что карьеру Климент Михайлович начинал на Лубянке, где проявил явную склонность к оперативной деятельности, и был на хорошем счету у руководства НКВД, пока его не перебросили на партийную работу.

В назначенный срок Октябрина Олеговна явилась в редакцию журнала с явным желанием дать решительный бой главному редактору. Однако ожидаемая стычка не состоялась. Она была приятно удивлена тем, что главный редактор — этот политический демагог и перерожденец — лично встретил её у входа в кабинет, напоил чаем и обещал предоставленный ею материал вставить в ближайший номер журнала.

— После встречи с Вами я решительно пересмотрел редакционную политику, — радостно сообщил Эдуард Алексеевич, подливая посетительнице чая в стакан с серебряным подстаканником, на котором был изображён летящий на всех парах локомотив с жизнеутверждающей надписью «Вперёд к коммунизму».

— Сейчас мы начинаем серию публикаций, основой для которых станут воспоминания ветеранов партии. Я думаю, что начать, уважаемая Октябрина Олеговна, следует с Вас, так как именно Ваш визит послужил толчком для этого важного мероприятия. Надеюсь, Вы не возражаете?

Октябрина Олеговна не возражала, и даже согласилась поехать в санаторий для ветеранов войны и труда, чтобы в комфортных условиях предаться воспоминаниям о наполненной революционным задором юности.

В санатории с ней долго и уважительно беседовал такой же, как она, ветеран труда, который представился Климентом Михайловичем. Особое внимание Климент Михайлович уделил вопросу о происхождении ксерокопированных записей, изъятых ею из стола зятя. Октябрина Олеговна давно не чувствовала о себе такой заботы, поэтому, разомлев от чая с земляничным вареньем и повышенного внимания, в мельчайших подробностях рассказала собеседнику всё, что ей было известно.

— Мой политически близорукий зять почему-то утверждал, что из-за этих сведений меня могут убить, — добавила она в заключение.

— Убить? Вас? — расхохотался Климент Михайлович. — Помилуйте голубушка, да за что же Вас убивать? За то, что Вы, не жалея сил, голодные и босые восстанавливали разрушенную войной экономику, или за то, что до сих пор не поступились своими политическими убеждениями? Да на Вас, милейшая Октябрина Олеговна, молиться надо! Вставит ваш портрет в золочёную рамку, и в каждой школе, в каждом институте повесить, как пример для подражания молодёжи.

При этом Климент Михайлович взял её сухонькую ладонь в свои мужские руки, чем окончательно смутил гостью.

— Поздно уже. Мне бы назад в Москву как-то добраться, — несмело произнесла она. Климент Михайлович был так любезен, что предоставил для поездки в Москву свой персональный автомобиль с личным водителем.

— Володя, прошу Вас позаботиться о нашей гостье, — сказал напоследок гостеприимный хозяин коренастому водителю, усаживая Октябрину Олеговну в кожаный салон лимузина.

— Не беспокойтесь, Климент Михайлович! — тут же откликнулся догадливый водитель. — Всё сделаю, как надо.

Октябрина Олеговна с сожалением вздохнула. Замечательный вечер, проведённый ею в кругу единомышленников, к сожалению, заканчивался, впрочем, как и сама жизнь.

Поздно вечером во двор районной больницы, расположенной на самом въезде в город, на большой скорости влетел длинный чёрный лимузин. Дверца лимузина распахнулась, и из него торопливо вылез коренастый мужчина, который, причитая, почти нырнул в пассажирский салон и вытащил оттуда на руках пожилую женщину, голова которой была безжизненно запрокинута. С криком о немедленной помощи мужчина вбежал в приёмное отделение и положил тело женщины на стол перед опешившей медсестрой.

— Чего Вы стоите, как истуканы? — истерически орал незнакомец. — Делайте хоть что-нибудь! Вы же видите — она умирает!

Дежурный врач метнулся к безжизненно лежавшему на столе телу, но через минуту утратил к пациентке профессиональный интерес и сложил ей руки на груди.

— К сожалению, мы ничем не можем помочь, — глухо произнёс он. — Женщина мертва. По всей видимости, остановилось сердце. Что Вы хотите — возраст! — глубокомысленно добавил он, глядя в лицо умершей. — Да, кстати, а почему у неё рёбра поломаны?

— Это я! Я виноват! — вновь начал кричать мужчина. — Я ей искусственное дыхание пытался делать. Я ведь весь Афган санинструктором прошёл, каких только «тяжёлых» ни вытаскивал, а её не смог! Она в машине всё время курила, а потом вдруг закашлялась. Я думал, что ничего страшного, а она глаза закатила и на пол сползла. Я пытался ей сердце запустить, да, видать только хуже сделал! Получается, что это я! Я убил её! — запричитал незнакомец, размазывая слёзы по щекам.

— Не корите себя, — успокоил его врач. — Ей уже никто бы не помог. Сердце выработало свой ресурс и остановилось. Странно, что она с таким пагубным пристрастием вообще до такого преклонного возраста дожила: куренье очень сильно влияет на сердечно-сосудистую систему. Это ваша родственница?

— Да какая родственница! — утираясь рукавом, пробубнил мужчина. — Меня начальник просил её домой довезти, а кто она такая, я и знать не знаю. Впрочем, вот её сумочка, там, наверное, есть документы. Доктор, так что же мне теперь делать?

— Прежде всего успокоиться. Езжайте домой, а документы оставьте нам. Мы найдём способ оповестить родственников.

Когда за мужчиной закрылась входная дверь, молчавшая до сих пор медсестра проникновенно вздохнула, и, глядя в глаза врачу, с чувством произнесла: «Вот есть ещё на свете неравнодушные люди! Не у всех сердце очерствело»!

— Не у всех, — согласился доктор, рассматривая на левой половине груди покойницы странную гематому. — Напоминает последствие удара тяжёлым тупым предметом, — отметил он про себя. — Я, конечно, не судебный эксперт и могу ошибаться, да и зачем ему нужно было бить незнакомую старушку? Была бы на её месте молодая девушка, тогда бы прослеживался хоть какой-то мотив, а со старухи что взять? Наверное, последствие непрофессионально оказанной первой помощи. Потерял навык бывший санинструктор, вот и напортачил.

Воскресный вечер плавно переходил в ночь понедельника, и врач по опыту знал, что это не последний покойник за ночь. Больница стояла на границе городской черты, поэтому к утру ожидался наплыв покойников как из Москвы, так и из Подмосковья. Сказывалась неистребимая русская привычка проводить выходные в тесной компании с «Ивашкой Хмельницким». Словно в подтверждение печального прогноза, во двор больницы въехала машина «Скорой помощи», из которой дюжие медбратья ногами вперёд вытаскивали носилки с бесчувственным пациентом.

Россия отдыхала. Впереди была долгая трудовая неделя.

Глава 8

23 часов 05 мин. 16 октября 20** года.

г. Москва, Элитный жилой комплекс

«Алые паруса», ул. Роз, корпус— 3А, кв.69

Бывали часы, когда Кантемир никого видеть не хотел. Как правило, этот кратковременный период наступал, когда он терпел в работе неожиданное фиаско. В такие минуты Каледин стремился остаться один, и по совету женщины-психоаналитика, которую затащил в постель после второго сеанса психоанализа, попытался отвлечься от существующей проблемы.

— Ни в коем случае не анализируй причины неудачи, — говорила она, положив голову ему на грудь. — Это ты сделаешь позже, когда отойдёшь от стресса и вернёшь способность мыслить аналитически. Попытка разобраться «по горячим следам» приведёт к усилению депрессии. В народе такую ситуацию описывают коротко и достаточно ёмко: после драки кулаками не машут! Вот и ты не маши, настройся на что-нибудь нейтральное, лёгкое и ни к чему не обязывающее. Например, посмотри старую добрую комедию, или перечитай роман, который тебе нравится.

— А как в такой ситуации поступаешь ты? — спросил Кантемир, запустив пальцы в её чёрные локоны.

— Ты не поверишь, но в такой ситуации я надеваю халат, становлюсь к плите и начинаю готовить.

— Готовить? И что же ты готовишь?

— Не важно что, главное процесс. И делаю я это до тех пор, пока есть продукты в холодильнике. После чего иду в ванную и долго моюсь под душем. Потом надеваю свою любимую ночную рубашку и ложусь спать. Утром хандры как не бывало!

— Интересный рецепт, вот только ночная рубашка меня смущает. Боюсь, что это не для меня! — пошутил он, но психоаналитик шутки не приняла.

— Конечно, не для тебя, — серьёзно произнесла она. — Мужчина кухонный фартук может заменить на спортивный костюм, а плиту и борщи на футбол или волейбол. Физические нагрузки всегда полезны, но в нашем случае это хорошо отвлекает и способствует психологической разрядке.

— Я рыбалку люблю, — мечтательно протянул «офицер для особо деликатных поручений».

— И это не возбраняется, только без спиртного. Выпивка в стрессовой ситуации не помощник, а скорей наоборот. У любого человека в состоянии алкогольного опьянения в сознании всплывает наболевшее, то, что его наиболее волнует в данный момент. Таким образом человек волей-неволей возвращается к былой неудаче, и, образно говоря, начинает ковырять пальцем в ране.

— То есть кошек, которые скребут на душе, в вине топить не рекомендуется?

— Именно так, — улыбнулась женщина и поцеловала его в губы. — Ты у меня умный, всё на лету схватываешь.

— Я ещё и сильный, — попытался он дополнить свой портрет.

— Сильный, — согласилась психоаналитик. — А ещё ты ужасно хитрый.

— Может, коварный?

— Коварство имеет тяжёлый психический осадок. Надеюсь, ты понимаешь, что именно я имею в виду? А твоя хитрость сродни ребяческим проказам — она не обидная.

— Значит, на то, что я хитростью затащил тебя в постель, ты не обижаешься?

— Хитростью? — рассмеялась она, показав при этом жемчужно-белые зубки. — Да я сама смоделировала ситуацию, в которой тебе отводилась роль коварного искусителя, а мне — наивной простушки. А ты на эту приманку клюнул, и подсознательно испытываешь при этом чувство вины, впрочем, не ты один.

— Так значит, я у тебя не первый? — шутливо насупил брови Каледин.

— Тебе правду сказать или опять обмануть?

— Интересно, как ты это сделаешь?

— Ладно, считай, что уговорил! У меня долго не складывалась личная жизнь. Сказывалась полученная в детстве тяжёлая психическая травма — в десять лет меня попытался изнасиловать психически неполноценный подросток, который жил в нашем подъезде. После этого я до двадцати семи сторонилась мужчин, подсознательно опасаясь насилия с их стороны. Такой посттравматический синдром характерен для женщин, переживших сексуальное насилие. И вот я встретила тебя. Ты в моих глазах был не такой, как все: добрый, внимательный и очень мужественный. Ты был так неотразим, так убедителен в своих рассуждениях, что я не устояла! Для меня не важно было, какие слова ты мне говорил, главное, каким тоном ты их произносил. А дальше всё по шаблону: немного вина, невинный поцелуй, потом ещё один, потом я чувствую на своём теле сильные мужские руки и в результате я твоя! Вуаля!

— Неужели я действительно такой неотразимый?

— Дурашка! Я же сказала, что тебя обману. И как ты только работаешь в такой серьёзной организации? Ты же веришь женщинам, как девственник. Никто меня в детстве не насиловал, это я придумала прямо сейчас, а ты поверил.

— Как не поверить, если ты так убедительно преподнесла!

— Я всего лишь немного польстила твоему самолюбию, поэтому ты охотно в мои бредни поверил. Если хочешь знать, девственность я потеряла на первом курсе института. Надеюсь, подробности не нужны?

— Избави бог, — фыркнул Кантемир.

— Не сердись! Это был лишь маленький тест.

— Ты со мной играешь, как кошка с мышкой. Рядом с тобой я почему-то чувствую себя беззащитным.

— Кто-то говорил, что он мужественный человек. Не помнишь, кто? Милый, беззащитным ты себя чувствуешь потому, что не знаешь, когда и с какой стороны я нанесу следующий укол твоему самолюбию. Всё просто! Если бы мы с тобой общались дольше, ты бы изучил мои приёмы, хотя я и стараюсь не действовать по шаблону.

— Я согласен.

— Согласен на что? Изучать меня?

— Согласен общаться с тобой подольше.

После этих слов она искренне рассмеялась, и он остался у неё до утра.

Однако долгого общения не получилось, так как через месяц после той памятной ночи из длительной заграничной командировки к психоаналитику вернулся муж, о существовании которого влюблённый подполковник и не подозревал.

— Как ты могла так со мной поступить? — возмущался «офицер для сугубо интимных поручений».

— Как именно? — с невинным видом уточнял психоаналитик. — Разве тебе со мной было плохо?

— Ты должна была сказать мне, что ты замужняя дама!

— Зачем? Чтобы у тебя развился комплекс вины? Или от осознания того, что ты обладаешь чужой женой, у тебя эрекция улучшается?

Они расстались, так и не поняв друг друга. Кантемир считал, что женщина просто использовала его, она же в свою очередь расценила его поведение, как каприз взрослого ребёнка, у которого отняли любимую игрушку.

Этот поздний осенний вечер как раз относился к тому редкому депрессивному периоду, который Каледин так ненавидел. В состояние жесточайшей депрессии Каледин впал сразу после смерти Маши Поливановой, виновным в которой он считал в первую очередь себя. В тот памятный вечер 5 октября Кантемир приехал к ней, чтобы отвезти в Шереметьево и вместе с ней отсмотреть записи камеры наружного слежения.

— Если убийца действительно в этот день был в аэропорту, то Манечка его опознает, — рассуждал он. — Дальше останется только установить рейс, на котором он вылетел, побеседовать со стюардессами и определить место, на котором он летел в Питер. Потом по списку пассажиров установить его фамилию, имя и отчество, паспортные данные и «пробить» это всё по базе данных. Даже если паспорт окажется на вымышленное имя или вообще поддельным, остаётся вероятность установить, кто из сотрудников паспортно-визовой службы его изготовил и кому потом продал.

Однако ничего этого не получилось. Манечка была мертва и ниточка оборвалась. Поквартирный опрос соседей, проведённый сотрудниками уголовного розыска, ничего не дал. К Манечке в гости ходило много народу — как мужчин, так и женщин, поэтому соседи привыкли к наплыву визитёров и после нескольких бурных объяснений с гражданкой Поливановой вообще перестали смотреть в её сторону и подмечать, кто на этот раз ночует у молодой и привлекательной соседки.

Как назло, рекомендации психоаналитика на этот раз не срабатывали, и Кантемир поминутно возвращался в тот злополучный вечер, когда обнаружил сидевшую возле зеркала мёртвую Манечку. В том, что Маню убили, Кантемир не сомневался — шесть тронутых увяданием кроваво-красных роз говорили об этом более чем красноречиво. Теперь поимка таинственного убийцы была не просто распоряжением вышестоящего начальства, теперь это стало его личным делом — делом чести.

— Мне бросили вызов и я принял его, — цедил сквозь зубы Каледин, расхаживая по полутёмной комнате из угла в угол. Он специально не зажигал верхний свет: сочившаяся в окна чернильная темнота осенней ночи успокаивала его и давала возможность сосредоточиться на главном.

— Моя ошибка в том, что я выбрал пассивный метод расследования. — продолжал рассуждать вслух подполковник. — Я, как сказочный герой Иванушка-дурачок, покорно шёл за клубочком, в надежде, что всё само собой образуется и преступник, наделав глупых ошибок, сам выведет следствие на себя! Святая наивность! Я действовал по шаблону, и не учёл, что преступник — не просто наёмный убийца. Он псих, даже маньяк, живущий в своём придуманном мире, и подтверждение этому — увядший букет из шести роз. Обыкновенный уголовник даже из куража не позволил бы себе такой выходки.

Итак, вероятней всего, он псих! Псих, но не дурак! Люди с психическими отклонениями бывают дьявольски хитры и изобретательны, но действует он не сам по себе. Чья-то опытная рука направляет его. Кто-то по одному ему известным признакам выбирает очередную жертву и даёт команду «фас»! Вырисовывается классическая схема «Заказчик-Исполнитель-Жертва». Жертвы налицо, и число их, к сожалению, множится. Мотив убийства, заказчик и исполнитель неизвестны. Однако если быть точным, то последняя жертва, Манечка Поливанова, по всем признакам выпадает из общего ряда. Поливанова образованностью не блистала, да и в Свеколкино её Премьер не приглашал, однако её убили. А почему, собственно, я связал её смерть со смертью троих учёных? Только потому, что она явилась невольным свидетелем убийства Шлифенбаха? Да, она видела предполагаемого убийцу профессора, но было ещё что-то? О чём-то я позабыл. Вспомнил. Портрет! Маня нарисовала мне портрет человека, который был рядом со Шлифенбахом в момент его смерти, но этот же человек, по утверждению Поливановой, летал в Петербург, как раз в то самое время, когда там произошло убийство профессора Серебрякова. Нет, это не то! Об убийстве в Питере я не забывал. Маня говорила, что смерть кружит возле её дома. Помниться разговор этот был в машине, мы тогда ехали в грузинский ресторанчик. В тот момент я принял её слова за блажь и даже рассмеялся, но Поливанова говорила серьёзно. Более того, она была напугана. Смерть бродит возле дома. Что она хотела этим сказать? Возможно, за несколько дней до 1-го сентября — дня смерти Шлифенбаха — она видела убийцу, который выбирал место для нападения или готовил пути отхода. А может…

Мысль в его голове ещё не оформилась до конца, а он уже звонил дежурному по городу.

— Это подполковник Каледин, — представился он дежурному. — Мне необходимо знать, были ли случаи насильственной смерти в июле-августе в районе Замоскворечья. Какой адрес? Адрес неважен, дайте полную информацию, а я на месте разберусь, что к чему. Спасибо.

Ему перезвонили через час. За этот час депрессия незримой струйкой, словно похмелье после русской бани, испарилась из измученного тела, и Кантемир физически ощутил прилив сил и потребность к активным действиям. Душа, словно хорошо натасканная гончая, взяла след и неудержимо рвалась с поводка. Чутьё не подвело «офицера для особо ответственных поручений» — в соседнем доме, как раз напротив дома, где жила Поливанова, в августе произошло убийство молодой женщины. Тридцатилетняя Зинаида Парфёнова была задушена в собственной постели за день до смерти Шлифенбаха, то есть 31-го августа. Убийство, как часто бывает в России, осталось нераскрытым.

На следующее утро Каледин не стал привередничать, а, оформив по всем правилам запрос, лично отвёз его прокурору в Замоскворечье.

— Я не буду забирать у Вас дело, — сухо пояснил Кантемир, выкладывая на зелёное сукно прокурорского стола заполненный бланк запроса. — Мне достаточно пару часов, чтобы изучить материалы на месте.

— Да нет проблем, — улыбнулся моложавый прокурор с импозантной внешностью и кому-то позвонил по телефону.

В распоряжение Каледина предоставили пустующий кабинет уехавшего в отпуск следователя, куда через пять минут принесли пухлый том уголовного дела, возбуждённого 31 августа по части 1 статью 105, то есть по факту убийства 31 августа гражданки Парфёновой Зинаиды Петровны.

За полтора месяца, прошедших со дня возбуждения уголовного дела, следователь добросовестно набил его бумажной массой. Здесь были аккуратно подшитые характеризующие справки, заполненные вручную бланки многочисленных запросов, постановления о назначении целого ряда экспертиз, заключения экспертов, протоколы осмотра места происшествия, постановления на изъятие и осмотр вещественных доказательств, постановления о приобщении к делу вещественных доказательств, красиво вычерченные схемы дополнительного осмотра места происшествия, протоколы допросов соседей и родственников и масса других нужных, но ни в малейшей степени не проясняющих мотивы и причины убийства документов.

— Да, оперативной информации здесь — кот наплакал! — с горечью констатировал офицер. — И что у нас в России за манера: в ходе расследования набивать уголовное дело макулатурой? Из всех бумаг только и есть одна нужная — отдельное поручение начальнику уголовного розыска о проведении оперативных мероприятий по выявлению свидетелей и лиц, причастных к совершению убийства гражданки Парфёновой З.П.

Однако и на это поручение утомлённые бесконечной борьбой с криминалом сотрудники угро дали формальный ответ: дескать, оперативные мероприятия провели, но увы — установить лиц, причастных к злодейству, не представилось возможным.

Через полтора часа скрупулёзного изучения подшитых в уголовное дело документов, Каледин наткнулся на розового цвета справку об установлении группы крови.

— Что-то я опять пропустил, — озадаченно пробормотал подполковник и вернулся к протоколу осмотра места происшествия, добросовестно исполненного дежурным следователем прокуратуры в день обнаружения трупа гражданки Парфёновой. На второй станице протокола он наконец-то обнаружил то, что искал: запись о пятнах на простыне, предположительно следах семенной жидкости, по которым и была назначена экспертиза.

— Так что же получается? Парень страдает недержанием, точнее преждевременным семяизвержением? — вновь озадачился вопросом Кантемир, вчитываясь в заключение патологоанатома по результатам вскрытия трупа потерпевшей, из которого следовало, что следов насильственного полового акта на теле жертвы не обнаружено.

— Странно. Если не было изнасилования, то зачем тогда душить? Гражданка Парфёнова, конечно, была свидетельницей фиаско своего сексуального партнёра, но за это не убивают. Да и следов борьбы при осмотре квартиры не обнаружено, следовательно, всё, что происходило в девичьей постели Зинаиды Петровны, было по любви, в смысле по согласию обеих сторон.

— Так или иначе, но мне нужна консультация специалиста по вопросу сексуальных расстройств, — подвёл итог Кантемир, передавая дело прокурору.

— Вам? — удивился прокурор.

— Да, мне, — не чувствуя подвоха, подтвердил Каледин.

— Хм, наверно ради этого стоило приезжать к нам, — иронично заключил служитель Фемиды. — Хотя я бы на вашем месте обратился к специалистам по месту жительства, а не мчался на другой конец Москвы.

Скрытую иронию этой фразы Каледин осознал, когда закрыл за собой дверь прокуратуры. Потоптавшись пару минут на крыльце, Кантемир вдруг рванул дверь прокуратуры на себя, и, скачками преодолев широкую лестницу, вбежал на второй этаж в приёмную прокурора.

— Вы что-то забыли? — удивился прокурор, глядя на тяжело дышавшего гостя.

— Забыл! — решительно произнёс Кантемир. — Забыл сказать, что сукно на вашем казённом столе удивительным образом напоминает обивку на игровых столах в казино.

— Какого казино? — опешил прокурор.

— Казино «Империя».

— Вы это сейчас к чему сказали? — нахмурился старший советник юстиции.

— Да так, ни к чему, — уже более спокойным тоном сообщил подполковник. — Просто поделился возникшими у меня ассоциациями. Ничего личного, просто служба такая.

Прокурор правильно понял намёк посетителя, поэтому сразу сердито сдвинул брови. Каледин в открытую напоминал о скандале, разгоревшемся по факту «крышевания» сотрудниками правоохранительных органов ряда игровых центров, среди которых было и расположенное в Замоскворечье казино «Империя». Об этом можно было и не говорить, тем более что доказательствами о причастности хозяина прокуратуры Замоскворечья к этому громкому скандалу Кантемир не располагал, просто он любил чтобы последнее слово всегда оставалось за ним.

Глава 9

13 часов 05 мин. 18 октября 20** года.

г. Москва. Замоскворечье

Роза Абрамовна Штерн родилась в победном мае 45-го, поэтому всю жизнь называла себя не иначе, как Майская Роза. Однако, к её большому неудовольствию, этот романтический псевдоним её знакомыми и соседями был отвергнут, и за глаза Розу Абрамовну все дружно величали Сколопендрой. Кто и когда даровал ей такое ядовитое прозвище, осталось тайной, но кличка прижилась. Виной тому был склочный характер Сколопендры и неистребимая привычка совать свой чрезмерно длинный нос в чужие дела.

Личная жизнь у Розы Абрамовны не сложилась, поэтому она испытывала жгучую зависть ко всем молодым и не очень молодым женщинам, которым судьба подарила счастье каждое утро просыпаться в постели с собственным мужем. Говорят, что с годами даже хорошее вино превращается в уксус. Зависть Сколопендры к замужним дамам, настоянная на переполнявшей желчи, с годами превратилась в патологическую ненависть, что не улучшило её и без того трудный характер. Поэтому когда в соседнюю с ней квартиру въехала Парфёнова Зинка, участь последней была предрешена.

— Даровал же господь на мою голову вертихвостку! — злобно шептала Сколопендра, пытаясь через дверной глазок рассмотреть в полутёмном подъезде пришедшего к молодой соседке гостя. На случай, если рассмотреть визитёра не удавалось, у Розы Абрамовны имелся проверенный способ. Периодически прикладывая ухо к стене, она довольно точно определяла, когда Зинкин гость должен был появиться на пороге квартиры. И за мгновенье до того, как Зинаида открывала входную дверь, Роза Абрамовна с зажжённой сигаретой стояла на лестничной площадке, прожигая позднего визитёра взглядом своих выпуклых чёрных глаз. Несколько раз Роза Абрамовна провоцировала Зинку на скандал, нелицеприятно высказываясь о её женских достоинствах, но Парфёнова в ответ только едко ухмылялась и закрывала перед её длинным носом дверь.

— Сучка похотливая! — бросала ей вслед Майская Роза и с чувством выполненного долга отправлялась к собственноручно вязаным салфеточкам и накомодным слоникам.

Неизвестно, как долго бы длилась эта дуэль между женщинами, если бы не событие, которое плеснуло в кровь Розы Абрамовны месячную порцию адреналина.

Был последний день златокудрого августа, когда она, собравшись сварить себе любимый куриный бульон, обнаружила в холодильнике отсутствие основного компонента этого блюда — потрошёной куриной тушки. Горестно вздыхая и отпуская едкие замечания в адрес местной птицефабрики в частности, и всего Московского правительства в целом, Роза Абрамовна вышла из квартиры, чтобы направиться в ближайший супермаркет. Однако по пути не преминула поинтересоваться, как идут дела у молодой соседки, и с этой целью приложила ухо к соседской двери. К её великому удивлению, дверь была приоткрыта.

— Зиночка! — позвала она елейным голосом соседку. — Зиночка, у Вас дверь не заперта!

В ответ на её заботу последовало гробовое молчание. Это было выше её сил, и, поддавшись искушению Майская Роза переступила порог чужой квартиры.

— Небось, намаялась ночью-то, а теперь спит без задних ног, развратница! — решила для себя Сколопендра и направилась прямиком в спальню. Представшая перед её взором картина, превзошла все её ожидания: на смятых простынях, разметавшись во сне, лежала обнажённая Зинка. Правая нога Зинки свешивалась с кровати, а голова была неестественно повёрнута на бок. Это навело Розу Абрамовну на мысль, что её заклятая подруга не просто спит, а спит вечным сном. Цепенея от страха и недоброго предчувствия Штерн, коснулась Зинкиной лодыжки, и, почувствовав холод мёртвого тела, с визгом выскочила из квартиры.

Дальнейшие события Роза Абрамовна вспоминала со страхом и потаённой радостью. Никогда ещё в её многотрудной жизни ей не уделялось столько внимания. Через полчаса после её телефонного звонка в отделение милиции, в Зинкину квартиру набилось масса народа, и все, кроме судебно-медицинского эксперта, были мужчины. Да не просто мужчины, а мужчины в форме, к которым Штерн питала особую слабость. Роза Абрамовна была центром всеобщего внимания. Её беспрестанно расспрашивали, ловя и записывая каждое слово, уважительно просили припомнить различные подробности из жизни покойной, просили охарактеризовать стиль жизни и круг знакомых, склонность к алкоголю, и имела ли потерпевшая беспорядочные половые связи. Вопросы милицейских работников падали на подготовленную почву, поэтому Роза Абрамовна живописала быт новопреставленной соседки образно и ярко, c массой подробностей, чем повергала слушателей в погонах в изумление.

Отпуская едкие и нелицеприятные замечания в адрес покойной соседки, Роза Абрамовна в то же время, подобно приме Большого театра, буквально купалась в мужском внимании. Однако концовка этой замечательной истории получилась смазанной.

— Скажите, гражданка Штерн, — пробившись сквозь кольцо зевак, обратился к ней молодой и статный опер, — а труп потерпевшей Вы первая обнаружили?

— Прямо уж и гражданка! — кокетливо произнесла Майская Роза, выпустив в потолок струю едкого табачного дыма, и, оскалившись в улыбке, показала прокуренные зубы.

— Простите, бабушка! Я не хотел Вас обидеть, — вежливо извинился стажёр, и, не осознавая последствий своей досадной ошибки, хотел ещё что-то уточнить.

Однако после слова «бабушка» в душе словоохотливой свидетельницы произошли невидимые глазу, но очень существенные изменения. Майская Роза мгновенно утратила девичье очарование, и, яростно загасив в цветочном горшке окурок, превратилась в злобную Сколопендру.

— У меня опять мигрень разыгрался, и вообще я вам тут не справочное бюро! Утомили Вы меня! — злобно прошипела Сколопендра и удалилась в свою квартиру, где заперлась на все замки и на просьбы милиционеров больше не реагировала.

Через десять дней после смерти соседки, Розе Абрамовне приснился странный сон. Во сне она снова увидела себя пятнадцатилетней школьницей, стоящей в длинной змеящейся очереди для того, чтобы отоварить продуктовые карточки. Очередь колыхалась перед её взглядом серыми согнутыми нуждой и тяжёлой работой спинами, и не было в ней ни конца и ни начала. Вдруг юная Роза почувствовала, как чья-то горячая ладошка сзади нырнула ей под юбку. Девушка ойкнула и попыталась оглянуться, но её с силой прижали к впереди стоящему мужчине. Стыд и наслаждение смешались в её юной головке, поэтому закричать она не решилась.

— Приснится же такая мерзость! — со вздохом произнесла она сидя на кровати, подсознательно жалея о невозможности увидеть продолжение эротической истории. — К чему бы это? — задалась она риторическим вопросом, но когда в час пополудни в дверь позвонил незнакомый мужчина, всё сразу встало на свои места.

Мужчина был молод, высок и до неприличия хорош собой. У Розы Абрамовны даже заныло сердце, и в этот миг она почувствовала, как властвовавшая последнее время в её душе злобная Сколопендра уступила место обворожительной Майской Розе.

— Чем могу помочь? — проворковала обольстительница и выразительно тряхнула бигудями.

— Даже не знаю, с чего начать! — с надрывом произнёс незнакомец, и Роза Абрамовна женским чутьём мгновенно уловила, что красавец-мужчина переживает любовную драму.

«Боже, как романтично! — подумала она, и вновь ощутила себя зажатой в очереди школьницей».

— А Вы начните с начала, — с придыханием произнесла Майская Роза. — Я никуда не тороплюсь и готова выслушать историю вашей жизни.

— Я насчёт Зинаиды, — грустно произнёс мужчина и глаза его подёрнулись печалью.

— Если Вы из милиции, то я всё рассказала вашим коллегам, — жёлчно произнесла Сколопендра, на мгновенье прорвавшись сквозь девичье обаяние Майской Розы.

— Я не из милиции, — горестно вздохнул незнакомец. — Если хотите знать, я Зинаиде был…

Дальше незнакомец почему-то замялся, не решаясь открыть чужому человеку тайну своей душевной драмы.

— Я для неё был… — вновь промямлил красавчик. И тут Розу Абрамовну осенило.

— Молчите! — вскрикнула она, поражённая догадкой. — Ни слова больше! Входите! — и с этими словами Штерн отступила в глубь прихожей.

— Я, собственно говоря… — вновь замялся мужчина, когда они с хозяйкой присели за круглый стоящий в центре комнаты стол, но Роза Абрамовна великодушно махнув рукой, решительно перебила гостя.

— Можете ничего не объяснять, я всё поняла. Положение брошенного мужа — незавидное положение. Эти вертихвостка Вас бросила! Так?

— Так! — выдохнул незнакомец и на его выпуклый лоб упал непокорный локон. — От Вас ничего не утаишь, поэтому я буду откровенен — я до сих пор люблю эту ветреную женщину и мне небезразлично, как она провела последние дни жизни.

Намётанным оком Штерн вычислила под гражданским костюмом незнакомца офицерскую выправку, что ещё больше разожгло в её душе к нему интерес. А когда она заметила у визитёра шрам на правом виске, то даже прищёлкнула языком.

— Ах, какой мужчина! Этот свои погоны зарабатывал не на штабном паркете!

Воспалённое сознание женщины мгновенно нарисовало ей моральный облик гостя: настоящий боевой офицер — честен, прямолинеен, презирает опасность, но, к сожалению, однолюб.

«Это качество так редко встречается среди военных. — решила Штерн и подавила рвавшийся из груди вздох. — Ах, Зинка, Зинка! И куда твои бесстыжие глаза смотрели? Чего тебе было надо? Одно слово — сучка!»

Роза Абрамовна решила не кокетничать с душкой военным, а примерить на себя облик немногословной, но проницательной, и, чего греха таить, опытной в любовных перипетиях женщины.

— Зовите меня Розой, — и женщина, выпростав из халата руку, решительно протянула её незнакомцу.

— Просто Роза? Без отчества? — улыбнулся красавчик.

— К чёрту условности! Мы с вами не на светском рауте, — вздёрнула подбородок Штерн и лихо выщелкнула из пачки сигарету. — Курите!

— Благодарю, — склонил голову гость. — В таком случае и Вы зовите меня по-свойски, Кантемиром.

— Хм, имя редкое. Будут ещё сюрпризы?

— Возможно.

— А в каком Вы, Кантемир, звании? Не удивляйтесь, Вас просчитать несложно.

— Не могу не удивляться Вашей проницательности, Роза, а что касается звания, то оно соответствует специальному званию нашего Премьера. Документы показать?

— Обойдёмся без формальностей. Итак, Кантемир, Вас интересуют последние дни Зинаиды? К сожалению, утешить Вас мне нечем.

Дальше последовал тридцатиминутный монолог, после которого Кантемир должен был раз и навсегда поверить в то, что его бывшая возлюбленная — ветреная и морально распущенная особа, не достойная его переживаний.

— Не рвите себе сердце, — проникновенно произнесла Штерн, и как бы невзначай положила свою ладонь поверх руки мужчины. — Эта женщина была не способна оценить Вас по достоинству. За день до смерти я видела из окна, как она привела к себе малолетку!

— Кого? — удивился Кантемир.

— Возможно, это был и не малолетний мальчик, но юноша был явно моложе её лет на семь. Смазливый такой парнишка с томным взглядом и копной вьющихся волос. Такие нравятся зрелым женщинам, но, к сожалению, большинство из них альфонсы.

— Роза! — выдохнул гость. — Умоляю Вас, опишите этого юношу как можно подробней! Возможно, это тот самый негодяй, из-за которого моя семейная жизнь потерпела фиаско.

Память на мужчин у Розы Абрамовны была замечательной, поэтому она не только подробно описала облик Зинкиного ухажёра, но и то, во что он был одет.

— Это он? — не веря своей удаче, спросил Кантемир и развернул перед Штерн ксерокопию портрета, написанного Манечкой Поливановой.

— Клянусь собственным здоровьем — одно лицо! Во всяком случае, сильно похож.

— Роза, а Вы об этом кому-нибудь ещё, кроме меня и следователя, говорили?

— Следователю я об этом не говорила. В тот день была такая суета! В общем, об этом знаете только Вы и я!

— Умоляю Вас, не говорите об этом никому!

— К чему такая секретность, милейший?

— Боюсь, что если он узнает о том, что я его ищу, то забьётся в какую-нибудь потайную нору, где я его не достану!

— Бросьте, молодой человек! Всё это пустое. Никакая женщина не стоит того, чтобы ради неё жертвовали карьерой. В этом мире найдётся много женщин, желающих Вас осчастливить. Вы ещё найдёте свою единственную и ненаглядную!

— Простите, но воспользоваться вашим советом мне не позволяет честь офицера. Я не могу жить опозоренным. Прощайте! — и Каледин, галантно поцеловав руку женщине, щёлкнул каблуками итальянских туфель так, что закачались накомодные слоники, после чего гордо удалился.

— Ах, какой мужчина! — глядя Каледину вслед, вздохнула Майская Роза. — Ну настоящий полковник!

Глава 10

г. Санкт-Петербург. Весна 18** года.

Из дневниковых записей г-на Саратозина

В начале мая 18**года в нашу Альма Матер пришло известие, которое возбудило сердца и умы студиозов не хуже бутылки шампанского: нашу медико-хирургическую академию Высочайшим Указом преобразовывали в Военно-медицинскую академию. Все слушатели считались призванными на военную службу и отныне именовались кадетами. Впрочем, этого можно было избежать, подав рапорт на имя начальника академии об отчислении, или о переводе в Московскую медицинскую академию. Некоторые студенты именно так и поступили. Лично я не собирался покидать стены этого достойнейшего из учебных заведений, и перспектива стать армейским лекарем меня нисколько не пугала. У всех нас перед глазами был пример для подражания — карьера военного врача Якова Васильевича Виллие, ставшего впоследствии личным медиком Александра I. Наш курс отнесли к военно-морскому ведомству и оставшийся год из нас стали готовить судовых врачей. Сроки обучения тоже изменились, и все кадеты вместо четырёх лет обучения должны были пройти пятилетний курс, по окончанию которого нам надлежало получить из генеральских рук начальника академии кортик и погоны лейтенанта флота Российского.

За свою короткую жизнь я никогда не видел моря. Детство я провёл в Саратовской губернии среди степей, где единственной водной артерией была Волга. Как и все мальчишки, я научился хорошо плавать, и воды не боялся, но по приезду в Петербург, впервые увидев Финский залив, был неприятно поражён. Был дождливый ветреный день, и штормовая волна с шумом накатывала на пустынный песчаный берег, грозя смыть с него в пучину всё живое. В тот момент, глядя на свинцовые волны, я не подозревал, что мне придётся свою дальнейшую судьбу связать с морем. Меня не страшила перспектива окончить существование в морской пучине. Я твёрдо верил в провидение, и знал, что мой Тёмный Покровитель не оставит меня, где бы я ни был.

Всё продолжалось, как прежде: я ходил на лекции, с удовольствием посещал практические занятия, просиживал до позднего вечера в библиотеке, и в целом был доволен судьбой. Принадлежность к военной службе, конечно, коснулась быта и распорядка жизни слушателей, то есть кадетов, и теперь все бывшие студенты, надевшие военную форму, жили в казарме, но выпускного курса, на котором я имел честь состоять, нововведения не коснулись. Наш выпускной курс в отличие от остальных слушателей, гордо именовали гардемаринами, и нам разрешалось проживать, как и прежде, на съёмных квартирах вне стен военно-медицинской академии, при условии, что поутру мы должны являться без опозданий на построение. Покидать академию теперь разрешалось только после вечерней молитвы.

Вместе с ограничением свобод весёлого, но вечно голодного студенчества, были в преобразовании академии и положительные моменты. Так, все кадеты брались на «полный кошт» — то есть на полное довольствие, как вещевое, так и хлебное. Для многих студентов из бедных семей это было спасением и возможностью продолжить дальнейшее обучение.

Вместе с тем поступить в военно-медицинскую академию теперь стало гораздо сложнее, чем в вольготные времена моей студенческой юности. Отбор кадетов стал таким же строгим, как и в любое другое военное училище, поэтому, кроме желания стать военным врачом, требовались рекомендация и поручительство высокопоставленных лиц.

Я был горд собой, пока однажды утром не проснулся с мыслью, от которой меня бросило в холодный пот. Я сидел на кровати, свесив ноги, и тупо глядел в окно, где тяжело и неохотно зарождалось утро нового осеннего дня.

Корабль! Как же я раньше не додумался, ведь корабль в море — это не Невский проспект, с которого можно сойти в любой для тебя момент. На корабле вместе с капитаном, офицерами и матросами будет около полусотни человек, и среди них ни одной женщины! К тому же корабль — это ограниченное пространство, где каждый человек на виду. И что же мне прикажете делать, если во время плаванья у меня случится очередной приступ, и я буду как безумный метаться по каюте, ища выхода своей неуёмной энергии, своему таинственному дару?

Сам не зная почему, одевшись вместо формы в гражданское платье и выпив пару рюмок коньяка, я, вместо того, чтобы, как всегда, поспешить в академию и вовремя стать в строй на утреннем построении, отправился бродить по городу. Ноги сами привели меня на пристань, где в это время к пирсу чалился английский «купец». Я с интересом наблюдал за слаженными действиями команды, а после того, как на пирс был переброшен трап, на борт английской посудины важно поднялся таможенный чиновник в новой шинели, и с ним пять человек досмотровой команды. Тем временем ветер со стороны залива крепчал, нахально задувал мне под полы моего гражданского платья, в результате чего я окончательно продрог. Повернувшись к ветру спиной, я побрёл в город, имея твёрдое намерение отыскать на Невском приличную кофейню, чтобы заказать большую чашку горячего шоколада и целую дюжину пирожных. Однако по пути, вместо чистенькой и уютной немецкой кофейни, мне попался русский трактир с залихватской вывеской «Разгуляй». Время близилось к полудню, и я вдруг почувствовал, как мне страстно хочется горячих щей с говядиной и свежей кулебяки. Не раздумывая, я вошёл в трактир, который к этому времени был уже полон, и с трудом отыскал свободное место за столиком возле окна. Тут же ко мне подскочил румяный, как сама кулебяка, половой и сноровисто принял у меня заказ. К заказанным щам и кулебяке я присовокупил графинчик «Смирновской» и солёных огурцов.

Опрокинув в себя пару рюмок водки и с хрустом закусив солёным огурчиком, я с наслаждением почувствовал, как живительное тепло разливается по телу. Когда я доедал обжигающие наваристые щи, в трактир вошли два английских моряка, которых я давеча видел порту. Бравые покорители морей были изрядно пьяны, но в их трюмах оставалась место для русской водки, и они на ломаном русском языке сделали половому заказ. После первой же рюмки оба матроса закурили короткие трубки, которые у нас в России называют носогрейками.

— Видишь Джон, я держу данное тебе слово, и, как обещал, проведу тебя по всем интересным местам, которые мне в Петербурге известны, — сказал высокий худощавый англичанин, на шее которого прямо под выпирающим кадыком был повязан пёстрый шейный платок. — Мы только сошли с трапа, а к нашим услугам целая эскадра очаровательных и недорогих славянских шлюх. Надеюсь, та большеглазая хохотушка тебя обслужила по высшему разряду?

— Будь я проклят, Адам, если в Лондоне или в его окрестностях найдётся хоть одна девка, которая может сравниться с этой русской! У меня до сих трясутся ноги, словно я побывал в славной кабацкой потасовке, — крякнул от удовольствия коренастый товарищ высокого матроса.

У крепыша на левой щеке красовался свежий шрам. Опытным глазом я определил, что рана матросу была нанесена острым предметом, скорее всего ножом, примерно недели две назад. Швы на рану были наложены небрежно, что ещё больше уродовало лицо в общем-то симпатичного парня.

— Давай выпьем за неё и за всех русских женщин, которых мы успеем осчастливить за время стоянки в Петербурге, — предложил худощавый Адам и налил себе и товарищу водки.

— Ты хоть спросил у этой шлюхи имя?

— Ты же знаешь друг, что обычно я не запоминаю имена гулящих девок, которые греют меня в постелях, но сегодня я сделал исключение. Её зовут Ма-ру-ся! — по слогам и с сильным акцентом произнёс моряк. — Помнишь, прошлый раз по пути в Петербург мы делали небольшой заход в Гамбург? Так вот там немки сначала тянут за пфеннигами руки, а уж потом раздвигают ноги. Сегодня же я не успел договориться о цене, как оказался у неё в постели. Мне до сих пор кажется, что я чувствую дурманящий запах её молодого тела.

Они допили штоф, и, обняв друг друга за плечи, сильно покачиваясь, побрели к выходу.

— Джон, старина! Ты мне дороже родного брата! — расчувствовался напоминающий корабельную мачту Адам. — Ты только скажи друг, каким курсом мы с тобой уйдём в ночное плаванье по притонам, и я всё для тебя сделаю.

— Честно говоря, друг, мне всё равно, к какому кабаку грести дальше! Веди туда, где можно размяться в хорошем мордобое! — икнул крепыш Джо.

— Ну, за этим дело не станет, — заверил его товарищ. — Русские отличные парни, и кулаки у них никак не меньше, чем у нашего боцмана.

Всё это время я сидел с ложкой в руках, позабыв про стынущие щи и пышущую жаром кулебяку. Я весь превратился в слух, благо английским языком, как и французским, я владел свободно. По-немецки я говорил хуже, но зато бегло читал, легко переводил незнакомый текст и сносно писал. Так вот эти два английских матроса, сами того не ведая, подсказали мне выход из создавшейся ситуации. Я зря паниковал: военные корабли редко уходят от родных берегов на длительный срок. Если нет военных действий, то служба чаще всего ограничивается плаваньем во внутренних водах и патрулированием в нейтральных. Такие походы занимают от десяти до тридцати дней, но при этом суда, как правило, заходят для пополнения воды и провианта в попутные порты, где большинство членов команды сходят на берег. По выработанной годами привычке, трап не успевал коснуться пирса, а к кораблю уже подтягивались проститутки всех возрастов и национальностей. Матросы цепляли себе подружку на вечер прямо на пирсе или в одном из портовых кабаков. Господа офицеры, сойдя на берег, брали извозчика и уезжали в публичные дома. Во время увольнения на берег я мог легко затеряться в сутолоке портового города и в случае нужды где-нибудь на окраине легко снять проститутку. В больших городах каждую ночь происходят грабежи, убийства и драки с поножовщиной, поэтому обнаруженный поутру труп дешёвой проститутки не наделает большого шума. Скорее всего, её просто похоронят в общей могиле без каких-либо расследований.

Есть больше не хотелось. Я выпил ещё рюмку водки, отщипнул кусочек от румяного бока кулебяки и подозвал полового. Рассчитавшись, вышел из трактира на улицу, где про себя отметил, что штормовой ветер стих, небо укрыли плотные облака, которые время от времени разрешались от снежного бремени, посыпая город снежной порошей, отчего в наступивших сумерках стало немного светлее.

Я едва успел завернуть за угол, как услышал характерный шум: на мостовой в жидком свете газового фонаря шла яростная потасовка. Знакомые мне английские моряки были нетерпеливы, поэтому, выйдя из кабака, тут же схлестнулись с парочкой таких же, как они, хмельных французов, посудина которых причалила к пирсу вслед за английским «купцом». Звуки хлёстких ударов подкреплялись двуязычной отборной бранью и было видно, что сошлись достойные противники. И англичане и французы были поклонниками и мастерами кулачного боя, потому что, несмотря на яростный накал потасовки, никто из них не достал из кармана широких матросских штанов ни ножа, ни кастета.

Видимо, я был прилично пьян, потому что дальнейшие мои действия были для меня самого полной неожиданностью.

Я подошёл к дерущимся и вытащил из потасовки за воротник крепыша Джона.

— Джонни, малыш! — сказал я ему на хорошем английском. — Пришло время проверить, так ли ты хорош в бою против русского моряка.

После этих слов я наотмашь заехал кулаком англичанину в ухо. Джонни сделал хороший кульбит и отлетел к стене дома, после чего встал на четвереньки и как-то по-собачьи затряс головой.

— О, кей! — сказал его товарищ Адам. — Отличный удар, сынок! И после этих слов профессионально заехал мне кулаком в левый глаз. Я отлетел к стене дома подобно крепышу Джонни, но на ноги подняться не успел, так как в этот момент враждующие стороны заключили между собой временное перемирие, и в следующую секунду все трое набросились на меня. Краем глаза я успел увидеть, что Джонни трясёт головой, и из уха у него течёт тонкая струйка крови. Видимо, от моего удара у него лопнула барабанная перепонка.

Я сражался, как лев, но силы явно были не равны, и скоро я перестал наносить ответные удары противникам, полностью перейдя в оборону и сосредоточившись на защите жизненно важных органов. Однако Адам сумел пару раз сунуть мне кулаком по почкам, отчего я полностью утратил способность к дальнейшему сопротивлению. Не знаю, чем бы для меня закончилось приключение, если бы не военный патруль, который растащил нас в разные стороны.

Когда я безуспешно пытался при помощи носового платка остановить кровотечение из носа, ко мне подошёл старший патруля. К моему большому несчастью, им оказался мичман Артемьев, наш курсовой воспитатель.

— Саратозин! Неужели это Вы? — с удивлением и одновременно с законным возмущением произнёс он, глядя на мою побитую физиономию и разорванное платье. — В каком Вы виде? Почему Вы в цивильной одежде? Где форма? Что Вы молчите, как причальный кнехт? Да Вы, никак, пьяны? Извольте объясниться!

Вопросы и справедливые упрёки следовали один за другим и ни на один из них я не находил ответа. В результате я тут же на мостовой получил от мичмана 10 суток ареста и был препровождён на гауптвахту.

В течение десяти дней, познавая изнанку жизни в качестве арестанта, я ещё больше укрепился в своих убеждениях: жизнь, словно злая старуха, без разбора колотит нас сучковатой клюкой и никого не жалеет. Не буду жалеть никого и я. Жалость — признак слабости, а слабые не выживают.

Значит, чтобы выжить, надо быть сильным — сильным и беспощадным к себе и окружающим. Не мной это придумано и не мне опровергать!

И все десять дней у меня из головы не выходили две строки великого русина, задиры и дуэлянта:

— Есть упоение в бою,

у бездны страшной на краю. [27]

Я чувствовал, что, обладая таинственным даром, я ежесекундно ставлю себя на край бездны. Я чувствовал на лице ледяное дыхание — дыхание смерти. В этом смертельном риске для меня было какое-то неизъяснимое и в то же время порочное наслаждение. Мне трудно это пояснить, возможно потому, что Сборщик Душ — не просто должность в свите Повелителя Сумрака, это жизненная философия, которая простым смертным в большинстве не доступна.

Глава 11

11 час 45 мин 18 октября 2088 года.

г. Москва, ул. Краснопресневская-12,

Дом Правительства

Рабочий день неумолимо близился к обеду, когда Егорка Еремеев подошёл к Дорошенко и незаметно для окружающих положил на стол фотографию молодой брюнетки с короткой стрижкой, жгучими чёрными глазами и большим чувственным ртом.

— Это кто? — удивилась Василиса. — Твоя новая пассия? Если хочешь знать моё мнение, то она очень даже ничего, хотя по лицу видно, что твоя зазноба — большая плутовка.

— Это не моя зазноба. — вполголоса пояснил Егорка. — Мне на таких дамочек никакой зарплаты не хватит, даже если буду работать по двадцать четыре часа в сутки. Это жена банкира Рудольфа Сатти — Эльвира.

— Рада за него, — хмыкнула Дорошенко и подняла на Еремеева недоумённый бирюзовый взгляд. — Это каким-то образом нас с тобой касается?

— Меня нет, а вот тебя очень даже возможно. Ты ведь хотела выйти на след таинственного «офицера для особо деликатных поручений»?

— Хотела, но ты же сам сказал, что это невозможно.

— Я и сейчас в этом не уверен, но если хочешь, можешь попытаться. Эльвиру Сатти неоднократно видели в компании этого самого офицера ФСБ. Можно попробовать через Сатти выйти на прямой с ним контакт.

— Осталось только найти эту самую Эльвиру Сатти и подружиться с ней.

— Это не так трудно, как ты думаешь. Эльвира девушка контактная, особенно когда выпьет, а найти её можно в одном из столичных клубов. Чаще всего она бывает в «Раю» — это ночной клуб для богемы и заезжих толстосумов.

— Знаю! Я как-то в «Вестях» делала «убойную» статью о «золотой молодёжи», так что в этом клубе лично знакома и с его владельцем и с администратором.

— Ну и как?

— Что как?

— Как статья? Получилась?

— Статья вышла замечательная, но в то время, когда верстался номер, кто-то из «небожителей» позвонил нашему главному редактору и посоветовал мой материал в номер не давать. Дескать, эта статья бросает тень на достойных людей. Слушай, Еремеев, а откуда у тебя эта фотография?

— От двугорбого млекопитающего. Что ты, как маленькая девочка, задаёшь такие вопросы!

— Поняла. Я тебе, Егор, благодарна по гроб жизни! Помадой измазать?

— Не надо, — зарделся довольный юноша, хотя в душе против поцелуя такой красивой девушки он был не против.

* * *

23 час 35 мин 18 октября 20** года.

г. Москва, ночной клуб «Рай»

Помещение клуба было выполнено в помпезном стиле: интерьер был ярким, броским, в то же время современным, и источал запах сандалового дерева, хорошо выделанной кожи и больших денег. Ближе к полуночи воздух в клубе был предельно насыщен децибелами ультрамодной музыки и световыми спецэффектами. Василиса и Егор сидели за столиком в глубине зала, и, потягивая очень дорогой, но невкусный коктейль, активно вертели головами.

В этот вечер Василиса с трудом, но уговорила Еремеева сопровождать её в клуб. Егорка, зная о тамошних ценах не понаслышке, активно упирался, что-то мямлил про срочную работу и дефицит свободного времени.

— Егорка! Я тебя как самого близкого мне друга прошу! Пойдём со мной, посидишь, расслабишься! Ты же понимаешь, что если я в эту обитель свободных нравов заявлюсь одна, меня тут же примут за проститутку! И вместо журналистского расследования я весь вечер буду вынуждена скрываться в женском туалете от пьяных в хлам и сексуально озабоченных Аликов и Гариков! — плаксивым тоном затянула Василиса, и Еремеев, обречённо вздохнув, сдался.

В клубе они сидели второй час, но Сатти не появлялась.

— Может, она вообще сегодня не придёт? — с надеждой вопрошал Егорка, которому эта ярмарка тщеславия изрядно надоела.

— Может и не придёт, — соглашалась Василиса, продолжая вертеть головой. — Но для нас лучше, если мы её сегодня отыщем. Иначе тебе, Егорушка, придётся стать завсегдатаем ночных заведений, и ты промотаешь все сбережения.

— Да нет у меня никаких сбережений, — бубнил Еремеев. — Живу как все — от аванса до получки.

— Плохо, Егорушка! Поэтому ты до сих пор и не замужем.

— Ты хотела сказать, не женат, — поправил её юноша.

— Да нет Егор, такие как ты, не женятся. Таких, как ты, девки сами женят на себе, не дожидаясь предложения руки и сердца…

— Вот она! — перебил Василису «незамужний» Егорка и даже привстал от возбуждения. Василиса развернулась в сторону барной стойки и увидела стройную брюнетку с короткой стрижкой в облегающем чёрном коктейльном платье. Девушка цеплялась за руку высокого мужчины примерно пятидесяти лет, с пивным животиком и обрюзгшим лицом. Это и был банкир Рудольф Сатти — законный, но явно нелюбимый муж взбалмошной брюнетки. Девушка, усевшись за барную стойку, сразу заказала себе выпивку, а её спутник, опершись спитой о стойку, закурил и стал кого-то выискивать взглядом в зале.

— Мой выход, — засуетилась Василиса.

— Погоди, не торопись! — поймал её за локоть Еремеев. — Пускай она сначала выпьет, расслабится, а там, глядишь, и её муженёк куда-нибудь отлучится.

Скоро его расчёт оправдался: банкир что-то шепнул жене на ушко и исчез в кабинке, откуда ему призывно махала унизанная браслетами женская рука.

Эльвира допивала второй коктейль, когда к ней подсела Василиса. Учитывая непростые семейные отношения «объекта», о которых ей поведал всезнающий Еремеев, а также в расчёте на женскую солидарность, журналистка решила предстать перед Эльвирой в образе брошенной жены. Она звучно шлёпнула ладошкой по стойке и пьяным голосом потребовала для себя водки. Потом пристально посмотрела на Сатти, и, придав голосу трагические нотки, проникновенно спросила: «Ну что, подруга? Я вижу, ты сегодня тоже одна»? Эльвира покосилась на подвыпившую большегрудую красотку и сдержанно кивнула.

— А я сегодня гуляю! — натурально изображая пьяную женщину, вскрикнула Василиса. — Одна гуляю! И никто мне не нужен. Выпьешь со мной? Я угощаю! Давай выпьем с тобой за нашу нелёгкую женскую долю!

Эльвира молча протянула бокал и коснулась им рюмки в руке Дорошенко.

— Нет, — воспротивилась Василиса. — Это не по-русски! Допивай свою кислятину и давай выпьем водки. Бармен! Где ты там, нерусская твоя душа?

За барной стойкой в этот вечер работал чернокожий выпускник университета Дружбы народов имени Патриса Лумумбы, который за время учёбы в Москве привык к различным эпитетам в свой адрес, поэтому на выпад пьяной, но очень красивой русской девушки с васильковым взглядом не обиделся.

После третьей рюмки Сатти почувствовала в Василисе родную душу, и, обняв её за плечи, доверительно кричала ей в ухо. — Я тебе так скажу, подруга — все они по жизни кобели! Может быть, семья и школа пыталась сделать из них хороших мальчиков, но карма у них такая! Кобели они! Все без исключения, и ничего они с этим сделать не могут. И то, что с тобой случилось — не более чем эпизод твоей женской биографии. Мелкий и пакостный эпизод! Ты на него плюнь и разотри! С такой фактурой, как у тебя, тебе печалиться о каком-то недоноске, который по скудности ума не смог оценить тебя по достоинству — просто глупо. Давай выпьем за твою поруганную, но непонятую женскую душу!

— Давай! Бармен! Ещё водки!

Когда Рудольф Сатти вернулся к молодой жене, то обнаружил её в компании сильно пьяной, но ослепительно красивой блондинки.

— Это моя подруга! — заплетающимся языком пояснила Эльвира. — Сегодня она ночует у нас!

Банкир плотоядно хмыкнул, и, подхватив обеих женщин под руки, поволок к выходу.

Пробуждение пришло вместе с головной болью. То, что она проснулась в чужой постели, Василиса осознала не сразу. Виной тому был невидимый, но горячий обруч, который больно сжимал голову, отчего в глазах плыли противные зелёные мушки, а сама комната неприятно покачиваясь, вызывала приступы тошноты.

— Где я? — прохрипела Василиса, глядя на своё обнажённое тело. — И кто меня раздел?

— Как говорил один мультяшный герой из моего детства — ты, девочка, у друзей! Что же касается раздевания, то я сама смутно помню вчерашний вечер, но подозреваю, что это сделал мой муж, — спокойно произнесла Сатти, сидя в кресле напротив широкой супружеской кровати и попивая из широкого стакана кроваво-красный напиток.

— Боже! Что же вчера здесь было? — обхватила голову журналистка. — И что обо мне подумает твой муж?

— Успокойся! Ничего такого, за что бы тебе сегодня было стыдно, вчера не случилось. Я припоминаю, что нас обеих раздел мой муженёк, но после того, как стянул с тебя трусики и попытался пристроить своё морщинистое тело между нами, ты мастерски заехала ему пяткой в грудь.

— И что же было дальше?

— Дальше? Дальше ничего не было, но зеркало в спальню придётся покупать новое.

— Зачем?

— Затем, что после твоего каратистского удара мой Рудольф с такой силой влетел спиной в зеркало, что, кажется, порезал свою старую задницу. Не переживай! Так ему, извращенцу, и надо! Похмелиться хочешь? — и Эльвира протянула ей свой стакан.

— Что это? — сморщилась Василиса, после того, как сделала большой глоток.

— Это «Кровавая Мэри», традиционное утреннее пойло богатых бездельников.

— Боже мой! Я же на работу опоздала! — заметалась Василиса, не зная, куда пристроить стакан.

— Какая работа, подруга? Сделай ещё глоток и успокойся. Сегодня воскресенье.

— И действительно, чего это я всполошилась? — уже более спокойным тоном произнесла гостья и машинально сделала из стакана ещё один глоток.

Получив очередную дозу алкоголя, организм стал медленно восстанавливаться, головная боль притупилась, зелёные мушки пропали, и в голове у девушки прояснилось. В это время Эльвира быстро соорудила себе второй стакан похмельного напитка и вновь забралась в кресло с ногами. Минут пять обе девушки молчали, сосредоточенно потягивая коктейль, потом Сатти отставила пустой стакан и потянулась всем телом.

— Сейчас одиннадцать часов утра, — констатировала хозяйка. — Предлагаю выработать дальнейшую программу.

— Программу чего? — уточнила Василиса, которая чувствовала себя гораздо лучше и была готова к дальнейшим приключениям.

— Программу развлечения на день, а если повезёт, то и на ночь тоже.

— Я так понимаю, для твоего мужа в этой программе места нет?

— Угадала. Я думаю, у моего дражайшего супруга наступает полоса воздержания.

— Почему? — удивилась Василиса. — Я ему, кроме груди, ещё куда-то пяткой попала?

— Нет! — засмеялась Эльвира. — Просто с залепленной пластырем задницей он не то, что к любовнице, к проститутке поехать постесняется! Я его хорошо знаю.

— Я вижу, его супружеская верность тебя не больно волнует.

— О чём ты говоришь! Какая верность? Наша семья никогда не была образцом благодетели, а наше супружеское ложе помнит не одну ночь групповой любви. Если припомнить всё, что здесь творилось, Калигула просто отдыхает!

— А у тебя сегодня есть кто-то на примете? Я имею в виду не партнёра для любовных утех, а мужчину, интересного во всех отношениях?

— Ты как-то двусмысленно сформулировала вопрос! — улыбнулась Сатти. — Не смущайся, я тебя поняла правильно. Есть у меня знакомый супермен из ФСБ, только чур в него не влюбляться!

— Это твой любовник?

— Любовник, но не только мой! К сожалению, Кантемир напоминает мне кота, который гуляет сам по себе. Он не привязывается ни к одной из женщин, хотя женщины его обожают, да ты и сама это скоро поймёшь.

— Чего там понимать? Тоже мне — бином Ньютона: ловелас — он и есть ловелас! Ты же сама вчера говорила, что мужики все до одного кобели.

— Говорила, не спорю, но с Кантемиром это как-то не вяжется. Он не ищет любовных приключений, и обладать женщиной для него не является самоцелью. Он, конечно, не монах, но и не бабник. Для него общение с прекрасным полом — это часть жизни, и он воспринимает её такой, какой она есть.

— Это какой такой Кантемир? — прикинулась Василиса дурочкой. — Не тот ли самый, с которым тебя видели в клубе?

— В клубе? Может быть, хотя мы с ним встречались, в основном, у него дома. Хочешь, я ему сейчас позвоню?

— А это удобно?

— Не парься! Мы же не на групповуху собираемся. Так, просто посидим, немного выпьем за нечаянное знакомство, поболтаем, короче — приятно проведём время!

— А если он мне понравится? — с невинным видом промурлыкала гостья.

— В этом-то я как раз и не сомневаюсь, — холодно ответила Эльвира. — Но запомни, подруга — это будет безответная любовь. Ещё ни одной женщине не удалось его приручить, и ты даже не пытайся. Ну так как? Звонить?

— Звони! — решилась Василиса, не веря своей удаче. — Звони, а что из этого получится, видно будет.

Глава 12

19 час 20 мин 18 октября 20** года.

г. Москва, Волгоградский проспект

Телефонный звонок застал Василий Васильевича в прихожей. Торопливо скинув пальто, профессор схватил телефонную трубку и прокричал: «Слушаю Вас». Василий Васильевич ожидал звонка от супруги, которая после похорон своей матери Октябрины Олеговны, находилась в клинике на лечении. Однако в трубке раздался голос молодого мужчины, который вежливо осведомился, может ли он поговорить с профессором Штуцем.

— Я слушаю Вас, — повторил профессор, немного разочарованный тем, что звонила не жена.

— Моя фамилия Платонов, — представился невидимый собеседник. — Я аспирант из Новосибирска. Сейчас я возвращаюсь домой из научной командировки в Испанию. Скажите, Василий Васильевич, Вам что-то известно о существовании так называемого «второго» завещания Троцкого?

— Второго завещания Троцкого? — удивился профессор. — Простите молодой человек, но это бред! Никакого второго завещания не существует. Лев Троцкий после покушения прожил ещё двое суток и всё время был в сознании, поэтому историкам доподлинно известно, какие документы и кому он диктовал.

— Я раньше тоже так считал! — радостно подтвердил аспирант. — Однако в Испании мне случайно попал в руки документ, который проливает свет на некоторые малоизученные стороны его жизни. Возможно, этот документ и не является в полном смысле политическим завещанием, но заслуживает пристального изучения. Мне Вас рекомендовали, как крупнейшего специалиста периода «военного коммунизма», поэтому я хотел бы получить у Вас консультацию.

— Документ у Вас? — с подозрением спросил Штуц.

— К сожалению, профессор, у меня на руках только ксерокопия документа. Вы же понимаете, что подлинник мне никто бы не разрешил вывезти из страны.

— Странно. Очень странно, — нараспев повторил профессор. — Никто и никогда не слышал о существовании этого исторического документа и вдруг он попадает Вам в руки как раз в то время, когда Вы находитесь в заграничной командировке. Согласитесь, это более чем странно!

— Странно, что никто не заинтересовался им раньше! — воскликнул аспирант. — Всё это время эти две странички рукописного текста находились в отдельной папке в университетских запасниках. Возможно, то, что они написаны по-русски, и стало причиной того, что местные историки не могли оценить этот артефакт по достоинству. О его существовании я узнал от студента местного университета, который находился у нас в Новосибирске по программе обмена. Парень имел русские корни и неплохо владел русским языком, что позволило ему ознакомиться с политическим завещанием опального политика. К сожалению, он не был специалистом по истории России, поэтому все его рассказы о существования «второго» завещания Троцкого вызывали недоверие. И вот мне несказанно повезло: неделю назад я смог вылететь в Испанию на конференцию, посвящённую выработке программ противодействия попыткам фальсификации истории ХХ века. Вы понимаете, что в первую очередь рассматривались попытки обелить возникновение фашизма и его роль в историческом процессе…

— Приходите ко мне в университет завтра после трёх часов, — нетерпеливо перебил его профессор. — У меня будет между лекциями «окно» и мы с Вами в течение часа сможем побеседовать.

— Завтра я никак не могу! — взмолился невидимый собеседник. — Сегодня после полуночи у меня рейс на Новосибирск. Я был бы Вам очень признателен, если бы Вы уделили мне время сегодня.

— Хорошо, — сдался профессор. — Приезжайте ко мне домой. Адрес знаете?

— Откуда? — воскликнул невидимый аспирант, и Штуц машинально отметил, как в его голосе появились радостные интонации. Василий Васильевич продиктовал адрес, заварил свежего чая и стал ждать позднего гостя.

Гость появился через двадцать минут. Высокий молодой человек с непокрытой головой, одетый в длинный чёрный плащ, переступив порог профессорской квартиры, тряхнул копной длинных вьющихся волос, по-доброму улыбнулся хозяину квартиры и профессионально нанёс последнему удар ребром ладони по сонной артерии. Василий Васильевич, не промолвив ни слова, как сноп свалился на пол.

Когда Штуц очнулся, то понял, что прикручен скотчем к стулу. Потом была боль. Много боли. Боль была нестерпимой, и, заполняя тело, разрывала мозг яркими вспышками, после которых хотелось умереть, так как не было сил ни кричать, ни сделать новый вдох. Впрочем, кричать он не мог, так как рот тоже был залеплен скотчем, поэтому бедняга Штуц только яростно мычал и таращил от боли глаза. Время от времени его мучитель прекращал пытки, и, наклонившись к самому уху, чётко и членораздельно задавал вопрос. Потом палач отрывал от губ полоску скотча, и, внимательно выслушав ответ, удовлетворённо кивал головой. Потом снова залеплял рот противной липкой лентой и снова принимался за свою страшную работу.

Оказалась, что боль сильно ускоряет процесс воспоминаний, поэтому Василий Васильевич рассказал своему палачу всё, что знал о десяти листах ксерокопированного текста, а также при каких обстоятельствах они к нему попали, и как выглядел в тот момент его знакомый по кличке Тушкан.

Когда странный посетитель понял, что больше профессор ему ничего не скажет, он приблизил лицо к бескровному, словно гипсовая маска, лицу своей жертвы, и, глядя прямо в зрачки странными миндалевидными глазами, пообещал быструю смерть. Находящийся на грани помешательства Василий Васильевич из того, что сказал ему этот страшный человек, понял только то, что мучения кончились, и, не веря своему счастью, разлепил в улыбке разбитые в кровь губы. Последнее, что запомнил в этой жизни профессор — были холодные пальцы палача, которые легли ему на подбородок и основание черепа. Он не успел понять, что это значит, как вдруг кто-то выключил свет. И в это мгновение Вечность вступила в свои права.

Быстрым и натренированным движением Герман свернул своей жертве шею. Бедняга Штуц даже не понял, что умер. В этом не было ничего необычного, так как для большинства людей смерть всегда приходит неожиданно и порой незаметно.

* * *

10 часов 10 мин. 19 октября 20** года

г. Москва, станция метро «Аэропорт»,

офис фирмы «Рембыттехника»

Этот был тот редкий случай, когда Султан Каримыч данное обещание не сдержал, и за долгом пришёл не в понедельник, а ровно на пять дней позже. Виной тому была молодая и морально не строгая официантка в его шашлычной, принятая на работу ровно неделю назад.

В поисках лучшей женской доли Клава Шепетько приехала в Москву из города Шахты. Однако на третий день, помыкавшись по площадям и скверам столицы, девушка вдруг поняла, что Москва слезам и мольбам провинциалов не верит, и что далеко не каждая лимитчица становиться директором комбината, потому что приезжих много, а комбинатов и заводов мало.

Сидя на скамейке в заплёванном сквере и переваривая эту свежую для её юной головки мысль, Клавдия доела мороженное, вытерла пальцы о подол ситцевого платья, залепила пластырем на натёртой московскими улицами пятке мозоль, и решительно снизила уровень притязаний. После чего пересчитала оставшиеся в кошельке монетки, горько вздохнула и пошла устраиваться на рынок продавщицей.

То ли на счастье, а может, и на беду, но на рынке судьба свела Клаву с Султаном Каримычем, который, по достоинству оценив прелести юной лимитчицы, предложил ей место официантки.

— Соглашайся! — увещевал её узбек, плотоядно облизывая полные губы и пожирая глазами девичью плоть. — Официантка — это хорошо! Это тебе не на морозе картошкой торговать. Всегда при мне будешь, и, клянусь аллахом, тебя никто не обидит.

Клава подумала-подумала и согласилась.

Через два дня в конце рабочей смены Султан Каримыч решил угостить молодую официантку ужином, разумеется, исключительно в целях благотворительности. В свои двадцать лет Шепетько была не столь наивна, чтобы принимать за чистую монету всё то, что говорят мужчины. Поэтому, попав в личные апартаменты хозяина, Клавдия быстро смекнула, что от неё требуется, и не стала испытывать судьбу-злодейку в очередной раз. После щедрого угощения, которое окончательно заглушило остатки моральных терзаний, она полностью оправдала все ожидания нового босса, приятно удивив его глубокими познаниями «Камасутры» и немецких порнофильмов.

Султан Каримович был более чем доволен новой работницей, но через пять дней после того, как закончился инкубационный период, при посещении личного, обложенного итальянским кафелем туалета, неожиданно почувствовал в мочеиспускательном канале боль и сильное жжение. У владельца шашлычной невольно возникла ассоциация, что по какому-то недоразумению он писает крутым кипятком. Однако Султан Каримыч был мужчина опытный, и хорошо знал, что означают болезненные симптомы. Застегнув ширинку, шашлычник скрипнул зубами и мысленно обозвал недавнюю партнёршу по сексуальным утехам безголовой ослицей. После чего спустился на первый этаж в шашлычную, где поймал за руку румяную Клавдию, и, не говоря ни слова, залепил ей звонкую оплеуху. Потом так же молча вытащил во двор, где без объяснений и нежностей запихал в салон новенького «Мерседеса». — Надо было мне в её медицинскую книжку хоть одним глазком заглянуть! — злился на себя Мозговед по пути в кожно-венерический диспансер. — Хотя что я там мог увидеть? — яростно вращая руль и лавируя по запруженным московским улицам, думал узбек. — Наверняка там написано, что здорова, и что все анализы в норме! Правильно в зоне говорили: не повезёт, так и на медсестре триппер поймаешь! Вот мне и не повезло! Точнее, опять не повезло.

В знакомом до боли здании кожно-венерического диспансера опасения Султана Каримыча полностью подтвердились, и врач, привычно спрятав в карман накрахмаленного халата доллары, назначил ему курс лечения.

— Ничего страшного, — успокаивал эскулап. — Гонорея — это не сифилис, хотя, если разобраться, то и не детский «Панадол». Но уж если так случилось, и партнёрша Вас «наградила» — для этого мы и существуем. Через месяц будете, как огурчик!

— А это точно Клавка меня «пометила»?

— Если Вы имеете в виду девушку, с которой Вы к нам приехали, то я отвечу утвердительно. Мы установили, что перед самым отъездом в Москву у неё был сексуальный контакт с молодым человеком, которого она считает женихом.

Когда Султан Каримович после консультации вышел на больничный двор, то обнаружил возле поблёскивающего чёрным лаком «Мерседеса» съёжившуюся от холодного ветра Клавку. Девушка с виноватым видом куталась в тонкое пальтецо, и как побитая собака жалобно смотрела на повелителя.

— Таких, как ты, привязывают к хвосту дикой кобылицы и пускают в степь! — прошипел ей в лицо Мозговед. — Клянусь аллахом, если бы я не был цивилизованным человеком, то именно так бы и поступил, но я не буду марать руки. Ты уволена!

После чего сел в автомобиль, немилосердно хлопнул дверцей и яростно дал по газам.

Перед крутым поворотом на автостраду Султан Каримович бросил косой взгляд в зеркало заднего вида: Клавдия так и осталась стоять посреди двора печального заведения — худенькая, беззащитная, больная и никому не нужная девушка, поверившая в глупую сказку со счастливым концом.

В душе Султан Каримовича из-за смешения чувств был сплошной «кишмиш», поэтому он не заметил сигнала светофора и проскочил на красный свет. Это обошлось ему в двести долларов, которые перекочевали из его бумажника в карман сержанта милиции.

— Повезло! — успокаивал себя Мозговед. — Если бы я сейчас прав лишился, это обошлось бы гораздо дороже.

Однако злоба на себя, на беспутную Клавку и на корыстного сержанта милиции не проходила, а наоборот — требовала немедленного выхода.

— Погоди-ка! — обрадовался Мозговед, неожиданно вспомнив, что в двадцати минутах от него находится офис «Рембыттехники». — Мне же Киквидзе кучу «бабла» [28] должен! Срок ещё в понедельник истёк, а он молчит и «бабки» не несёт, следовательно, процент усиленно «капает». Надо к нему в гости заехать, отвести душу! Тем более что у меня настроение как раз для деловой беседы. Я этому мозгляку и без Митяя морду набью.

Резко крутанув руль, Султан Каримович пересёк сплошную разделительную линию, и, не обращая внимания на сигналы возмущённых водителей, устремился к станции метро «Аэропорт».

Тяжело топая по гулкому коридору полуподвального офиса, Мозговед предвкушал, как медленно и со вкусом будет измываться над должником, оставляя все его мольбы без ответа, как заставит этого мелкого фраера переписать на него фирму, и как потом вытрясет из него всё вплоть до мелочи из кошелька, ручных часов и сотового телефона.

Однако дальнейшие события развивались не по сценарию Султана Каримовича, чем сильно озадачили последнего. Киквидзе встретил его без опаски и должного почтения. Он даже не встал со стула, а только кивнул, продолжая с кем-то говорить по телефону. Положение для Султана Каримовича создалось более чем унизительное: ему никто не выразил уважения, перед ним не лебезили, не заискивали, ему даже не предложили сесть. Мозговед поставил ногу в начищенном до блеска щегольском сапожке на сиденье старенького кресла, и сделал вид, что поглощён записями в записной книжке. Наконец Киквидзе отключил телефон и вопросительно уставился на посетителя.

— Значит, с тебя, дорогой, с учётом набежавших процентов, почти два «лимона деревянных» [29]. — не отрывая взгляда от записной книжки, подчёркнуто спокойно произнёс Мозговед.

После этой фразы, по его мнению, должны были последовать мольбы об отсрочке уплаты долга, слёзные стенания о тяжкой доли российского бизнесмена, плавно переходящие в ёрзанье перед ним на коленях, с последующим лобызанием щегольских сапог. Однако ничего этого не было. Мозговед ждал, чего-то ждал и Киквидзе.

— Ты на меня жалостливо не гляди! — не выдержал узбек и прикрикнул на должника, взгляд которого скорее был насмешливым, но никак не жалостливым. — Где деньги?

В ответ Киквидзе только криво усмехнулся и сдёрнул со стола не первой свежести салфетку, после чего взору Султана Каримовича открылись сложенные аккуратной стопкой тугие пачки долларов.

— Я знаю, сколько тебе должен. — уже без кривляний и ёрничества произнёс Дмитрий. — Здесь по сегодняшнему курсу чуть больше двух «лимонов». Ты можешь их взять, но при условии, что вернёшь подарок моего деда.

Султан не поверил своим ушам: должник — этот мозгляк, это ничтожество, диктовал ему условие.

— Какой ещё подарок? — с трудом сдерживаясь от крика, прошипел Мозговед.

— Подарок? А ты забыл? Как же ты мне его собирался возвращать, когда даже не помнишь, что у меня взял?

Лицо Мозговеда налилось кровью, глаза превратились в две маленькие щёлки и сам он стал похож на живую иллюстрацию Синьора Помидора. Киквидзе бил владельца шашлычной его же оружием! Даже слова почти были те же, что он говорил Киквидзе двенадцать дней назад.

— Двенадцать дней назад ты взял у меня дневник моего деда? Помнишь, такой старый потёртый гроссбух? Ты обещал вернуть его через недельку. Ты сам установил срок и сам нарушаешь данное обещание.

— Да я тебя на куски порву, гнида офисная! — разразился бранью Мозговед. — Я тебе этот самый гроссбух в глотку засуну! Да я тебя за такие слова…

— Что ты меня? — перебил его Дмитрий. — Что ты мне сделаешь? Позовёшь своего тугодума Митяя? Зови! Но на следующий день все уважаемые люди в Москве будут знать, что Султан Каримыч своему слову не хозяин, и к тому же творит беспредел! Ты этого хочешь? Значит, так, если ты мне сегодня в течение дня не возвращаешь гроссбух, я иду к «смотрящему» [30] и пусть он «разруливает» ситуацию! Лично я платить не отказываюсь и даю даже больше, но только после того, как ты сдержишь данное тобой обещание.

После этих слов Киквидзе сгрёб деньги в ящик письменного стола, а сам ящик демонстративно закрыл на ключ.

Кровь отлила от лица, и Султан Каримович, побледнев, продолжал напоминать помидор, но помятый и недозрелый. Зная, как Мозговед трепетно относиться к заработанной в зоне репутации «правильного пацана, живущего по понятиям», Киквидзе сделал единственно верный в его положении ход. Визит к «смотрящему» для «правильного пацана» был нежелателен, так как Мозговед заранее знал, что решение будет не в его пользу, а это был удар по репутации. Этого Султан Каримович допустить не мог, поэтому, скрипнув зубами, покинул офис, немилосердно хлопнув дверью.

По пути домой он судорожно пытался найти достойный выход из создавшейся ситуации: надо было вернуть взятый у Киквидзе гроссбух и при этом не потерять лицо. Как это сделать, Мозговед не знал, но когда заехал на территорию рынка, знакомая атмосфера наживы и чистогана подействовала на него умиротворяюще.

Султан Каримович уже поднялся на второй этаж любимой шашлычной, где у него располагался сопряжённый с комнатой отдыха офис, когда ему навстречу из святая святых — его личного кабинета — неожиданно вышел незнакомец.

— Ты кто такой? — взъярился шашлычник. — Тебе чего здесь надо? — уже не владея собой, закричал Мозговед и пошёл на незнакомца грудью. Однако молодой человек не испугался, а сверкнул странными миндалевидными глазами и демонстративно опустил правую руку в карман чёрного плаща. — Я тот, кто ищет Султана Каримовича. Если не ошибаюсь, это Вы? — спокойным тоном осведомился юноша.

Пять лет в зоне для Мозговеда не прошли даром, поэтому он сразу уловил исходившие от незнакомца опасные флюиды. Слишком был уверен в себе этот красавчик, слишком независимо вёл себя в незнакомом для него месте. Всё это очень не понравилось Султану Каримовичу, и, как обычно в минуты опасности, он из уверенного в себе московского бизнесмена мгновенно превратился в ограниченного и плохо говорящего по-русски торговца с рынка.

— Э-э, кто ты такой, зачем ты здэсь? Я тебя совсем нэ знаю! — замахал руками узбек. — Ты милиция? Нэт? Прокуратура? Санитарный инспекция? Тоже нэт? Тогда давай-давай ходи на улица, а то я своих джигитов позову, они тебе бистро-бистро по лестнице вниз и твоя лицо в грязный снег макать.

— Тушкан на тебя работал? — приятным баритоном спросил юноша и внимательным взглядом посмотрел хозяину шашлычной в его раскосые и хитрые глаза.

— Слушай, какой такой Тушкан? Давай ходи отсюда! — продолжал напирать Мозговед и хотел ещё что-то присовокупить к своей содержательной речи, как вдруг незнакомец выпростал из кармана кисть правой руки, сложил длинные пальцы щепотью и быстро выбросил руку вперёд. За мгновенье до того, как кончики пальцев должны были коснуться жирной шеи шашлычника, юноша расправил ладонь и нанёс короткий, но сильный удар в основание гортани. Несговорчивый хозяин захрипел и повалился на ковёр ручной работы.

Пока Мозговед, словно выброшенная прибоем на берег рыба таращил глаза и беззвучно раскрывал рот, пытаясь сделать хотя бы один глоток воздуха, незнакомец обшарил его карманы, отыскал ключ и запер входную дверь. Все эти приготовления Султану Каримовичу очень не понравились.

«Интересно, что же такого натворил Тушкан, этот мелкий пакостник, что я за него должен собственной шкурой расплачиваться, — прикидывал в уме Мозговед, катаясь по ковру и продолжая изображать приступ удушья. Болезненным пинком в печень незнакомец остановил кривлянье хозяина офиса и внятно произнёс:

— Султан Каримович! У меня, да и у Вас тоже, очень мало времени, поэтому я сразу задам Вам три интересующих меня вопроса. Вопрос первый — при каких обстоятельствах к вам попали записи, с которых Вы сделали десять листов ксерокопий? Вопрос второй — где сейчас эти записи? Вопрос третий — где сейчас находиться Суслов Родион Рудольфович по кличке Тушкан?

— В Кисловодске, — проскулил Мозговед, быстро сообразив, что врать в данной ситуации не рекомендуется.

— Что в Кисловодске?

— Тушкан в Кисловодске! Здоровье там поправляет. — быстро и без всякого акцента выдал узбек.

— Хоть и не по порядку, но всё равно молодец, — улыбнулся юноша, и, сняв чёрный плащ, по-хозяйски устроился в кресле. Эти телодвижения незнакомца Султана Каримовича привели в полное смятение. По всему было видно, что быстро уходить посетитель не собирался.

— Уточняю вопрос, — продолжил ледяным тоном странный юноша. — Где именно в Кисловодске проходит лечение Родион Рудольфович?

— Этого я не знаю, — прохрипел Мозговед, массирую горло. — Сказал, что старые болячки открылись — он в зоне язвой страдал, вот и поехал на воды лечиться.

— Понятно, — сухо констатировал незнакомец. — Возвращаемся к первому вопросу.

— Так вот из-за чего сыр-бор! — догадался Мозговед. — Из-за этого талмуда, что я у Киквидзе прихватил. Надо от него срочно избавиться и все дела! Сегодня же я сам к «смотрящему» поеду, и пусть он голову ломает, кто прав, а кто виноват, и что за беспредельщик на его земле рулит!

— Так как Вы заполучили записи? — терпеливо напомнил юноша.

— Случайно, — уже без скулежа и без акцента уверенным тоном ответил Мозговед. — Есть такой горе-бизнесмен Митька Киквидзе. Так вот у него возле метро «Аэропорт» имеется небольшая фирмочка по починке бытовой техники — «Рембыттехника» называется. Вот у него я за долги этот гроссбух и прихватил. Он ещё упрямился, отдавать не хотел, говорил, что подарок деда.

— Вопрос номер два — где сейчас находится этот гроссбух?

— В сейфе! — и Мозговед кивнул в сторону висящей на стене мастерски выполненной чеканки по меди, с изображением танцующей полуобнажённой девушки.

Гость снял со стены чеканку, под которой действительно обнаружилась дверца недорогого металлического сейфа.

— Ключ! — протянул руку юноша.

— Ключ на обратной стороне картины. — нехотя пояснил Султан. Ему очень не хотелось, чтобы посторонний увидел содержимое сейфа, но он хорошо помнил поговорку о фраере, которого сгубила элементарная жадность. — Хрен с ним! Пусть всё забирает! — решил Мозговед. — Жизнь дороже денег!

Юноша тем временем отлепил полоску скотча, которой к тыльной стороне чеканке крепился ключ и неторопливо открыл сейф. Верхняя полка в сейфе была забита деньгами, так как на почве любовных приключений Мозговед временно утратил деловую хватку и недельную выручку в банк не сдал. Кроме того, в отдельной ячейке лежали завёрнутые в целлофан триста тысяч долларов, которые предназначались на взятки должностным лицам в случае внезапной проверки шашлычной санэпидемстанцией, пожарными или милицией. Султан эти деньги называл «аварийным запасом», поэтому в банк не сдавал, а держал всегда под рукой.

На нижней полке, поверх разнокалиберных коробочек и футляров с золотыми украшениями, к которым Султан, как истинный сын Востока, питал явную слабость, лежал потёртый гроссбух.

Если бы в этот момент Султану Каримовичу приставили ко лбу заряженный и снятый с предохранителя пистолет, то это его испугало бы меньше, чем то, что он увидел через мгновенье. Незнакомец вытащил из металлического чрева потрёпанный том, и скользнув по содержимому сейфа равнодушным взглядом, решительно захлопнул дверцу.

Мозговеда прошиб холодный пот: человек, презирающий деньги, либо сумасшедший, либо фанатик. И тот и другой тип смертельно опасны, и с ними нельзя договориться.

— Слушай, может хотя бы золото возьмёшь? — заныл шашлычник. — Возьми деньги, золото возьми! Всё возьми! Только жизнь оставь!

Но в ответ незнакомец отрицательно покачал головой.

— Ты же не глупый человек, Султан, и ты сразу понял, что меня не купить. Лично мне твоя жизнь не нужна, но тебя «заказали», поэтому отсюда я уйду только выполнив работу.

В это время в руке незнакомца тускло блеснул нож. Мозговед узнал этот тип оружия. Это был «Смерш» — боевой нож спецназовцев. Таким ножом любил похваляться работающий охранником на рынке его земляк, который прошёл две Чеченских войны и теперь не представлял жизни без ежедневной дозы героина. Султан Каримович хотел что-то сказать, так как любил жизнь во всех проявлениях, и умирать во цвете лет не собирался, но незнакомец, сделав короткий замах, ударил его ножом точно в сердце. После чего убийца вынул из тела матовый клинок и быстрым, почти неуловимым движением обтёр о плечо жертвы.

— Киллер сделал своё дело, киллер может уходить. — стоя над трупом жертвы, произнёс вслух Герман, но уходить не торопился. Немного поразмыслил, он опрокинул в комнате мебель, потом вновь открыл сейф и часть содержимого раскидал по всему кабинету.

«Пусть думают, что здесь была банальная разборка между уголовниками», — решил Герман и для большей достоверности засунул в рот неостывшему трупу несколько мятых купюр.

Окинув взглядом помещение, он интуитивно почувствовал, что для полноты картины не хватает последней, но существенной детали, этакого завершающего мазка. Юноша покрутил головой и его взгляд упал на зеркало в раме с фальшивой позолотой. Недрогнувшей рукой киллер макнул указательный палец в рану жертвы и печатными буквами вывел на зеркале кровью слово «Крыса».

— Вот теперь «Этюд в багровых тонах» закончен. — усмехнулся Герман и вытер руку о занавеску. Пора было уходить, и делать это надо было по возможности тихо, не привлекая внимания посторонних.

Осенний день догорал, и ранние фиолетовые сумерки с косыми прожилками моросящего дождя накрыли город. Рынок давно опустел и никто не обратил внимание, как через незапертые двери подсобного помещения шашлычной вышел молодой мужчина, одетый в чёрный длиннополый плащ. Подняв воротник плаща и кутая лицо в модный шарф с изображением чёрно-белого домино, незнакомец профессионально проверился на предмет слежки, после чего ловко юркнул в дыру в заборе и растворился во мгле.

Глава 13

06 час 10 мин 21 октября 20** года.

г. Петербург — г. Москва

Скорый поезд «Красная стрела»

По проходу плацкартного вагона, покачиваясь в такт движению поезда, осторожно шла женщина. В правой её руке был подстаканник с горячим чаем, а левой она для равновесия цеплялась за поручни и верхние полки. Крутояров, лёжа на нижней полке, неотрывно смотрел на обтянутые спортивными штанами «Адидас» упругие ягодицы, и никак не мог взять в толк, что делает эта незнакомка в его логове. Постепенно одурманенное накануне водкой сознание прояснилось, и память услужливо напомнила Косте, как вчера вечером за пять минут до отхода поезда, он сунул проводнице последние две тысячи рублей, за что был вознаграждён нижней полкой возле самого туалета.

— Если ревизоров увидишь, сразу в сортире прячься! — инструктировала его разбитная проводница с обесцвеченными волосами. В ответ Костя что-то пробормотал и бочком протиснулся на своё место.

Отъезд из Петербурга носил панический характер, так как до вчерашнего дня ничего подобного Крутояров не планировал. Виной всему была бутылка водки, которую он выпил со страха прямо из горлышка. Водка была холодная и имела необычное название — «Беспохмельная». В состоянии панического страха, усиленного алкогольным опьянением, Крутояров метнулся на Московский вокзал, где листовок с его портретом и надписью «Внимание, розыск» было не меньше, чем рекламы сигарет «Пётр I». Но недаром говорят, что бог хранит пьяных и дураков: пьяненький Крутояров благополучно миновал все милицейские кордоны, да к тому же нашёл сговорчивую проводницу, и теперь под стук вагонных колёс судьба уносила его на встречу со Златоглавой, в которой Костю никто не ждал. Почему он вчера сел именно в этот поезд, Крутояров и сам не знал. Наверное, если бы подвернулся фирменный «Москва-Хабаровск», то он попытался бы пробраться и в него. Главное в тот момент для Кости было как можно быстрее унести из Питера ноги, а куда именно — не столь важно!

Как и большинство дней в году, 20 октября тоже был день праздничный. По случаю празднования Дня Российского военно-морского флота, весь Петербург был усеян бескозырками и форменными фуражками. В городе, который с военным флотом вот уже 200 лет, можно сказать, связан одной исторической пуповиной, праздник носил поистине народный характер, и к полудню, после праздничного военно-морского парада боевых кораблей на Неве, выплеснулся на центральные улицы Петербурга. Костя во флоте не служил, последнее время водку не пил, поэтому на этом празднике жизни чувствовал себя явно чужим. — А не съездить ли мне к себе на квартиру? — задался вопросом беглец. — Столько времени уже прошло с того дня, как псих профессора порешил! Даже если у меня на хате и была ментовская засада, то её наверняка сняли, — рассуждал Крутояров, зябко кутаясь в курточку на «рыбьем меху». Осень уже вступила в свои права и ночи становились всё холоднее и холоднее. — Душ приму! — размечтался он. — Если повезёт, то эту ночку высплюсь на любимом диване, как человек, а утром переоденусь в тёплые вещи и ищи ветра в поле!

Однако душ и прочие блага цивилизации Костя так и не вкусил, так как в родном дворе едва не столкнулся с тем самым психом, который у него на глазах молотком порешил профессора. Незнакомец в длинном чёрном плаще, не торопясь, вышел из его подъезда и внимательным взглядом окинул двор. За мгновенье до того, как пристальный взгляд убийцы должен был обнаружить нежелательного свидетеля, Костя успел присесть за мусорные бачки. Ему казалось, что его сердце стучит предательски громко, что вот-вот и убийца с миндалевидными глазами услышит этот стук и за шиворот вытащит его из-за вонючих мусорных бачков. А может, и не будет вытаскивать, а достанет из-за пазухи молоток и порешит его прямо там же, на арбузных корках и подсолнечной шелухе. Однако Смерть в образе странного юноши ещё немного потопталась возле подъезда, а потом скрылась в проходном дворе. — Пронесло! — хотел произнести Костя, но не смог. От страха челюсть свело судорогой, поэтому вместо членораздельной фразы о нечаянном везении получилось маловразумительное мычание. Минут через пять Косте удалось усилием воли отлепиться от мусорного бачка и он, на рысях выскочив из родного двора, с разбегу уткнулся прямо в старый добрый ларёк «У Самвела», где круглосуточно торговали осетинской водкой. Костя купил бутылку «Беспохмельной», которую, обливаясь и стуча зубами по стеклу, выпил прямо возле ларька. Вскоре страх уступил место опьянению, а вместе с ним пришло и тупое безразличие. Закурив последнюю из помятой пачки сигарету, он пошатываясь поплёлся обратно к своему подъезду. Однако в душе бывшего токаря присутствовали остатки самосохранения, поэтому он не стал сразу открывать свою квартиру, а позвонил в соседнюю. На звонок вышел в семейных трусах и тельняшке подозрительно трезвый сосед Валерка, который откликался на «погоняло» «Караганда».

Караганда был типичным «бакланом» [31]. В трезвом виде он был вполне приличным мужиком и вёл себя адекватно, но стоило ему пропустить пару кружек пива или чего покрепче, то он сразу начинал куролесить. Караганда хамил, невзирая на лица, громко ругался матом, задирал незнакомых женщин и провоцировал мужчин на мордобой. Это был театр одного актёра, в котором каждый раз разыгрывалась пьеса под названием «Ужо я вас всех»! Концовка таких представлений не отличалась особыми постановочными изысками и всегда проходила по одному и тому же сценарию: по вызову соседей или бдительных граждан приезжал наряд милиции с целью скрутить и утихомирить дебошира. Однако Караганда, как истинный актёр, не мог схалтурить в финале бенефиса, поэтому, завидев милицейский «УАЗ» и убедившись в достаточном количестве зевак, начинал радостно орать: «А-а, вашу мать! Прилетели архангелы по мою душу! Вот я вас сейчас всех…»! После чего безрассудно бросался в драку с представителями закона, за что всегда был нещадно бит. После такой премьеры Караганда получал очередной срок за «хулиганку» и ясным соколом летел в зону отбывать свои законные два года, назначенные ему судом первой инстанции.

— Ба-а! Костян! Да ты ли это, старый чёрт? — обрадовался Караганда. — А мне говорили, что тебя менты замели.

— Как видишь, не замели. — заплетающимся языком пояснил Крутояров. — Меня кто-то искал?

— Искал? Да тебя, друган, не искали, а круглосуточно пасли! Вчера только засада ментовская снялась.

— А кроме ментов, меня кто-то спрашивал? — продолжал настаивать Костя.

— Жена, что ли? Да нет, жена твоя не приезжала и тобой не интересовалась. Хотя постой, полчаса назад заходил один фраерок, смазливый такой! Так вот он тебя искал, говорил, что деньги тебе за ремонт тачки притаранил.

— А ты что ему сказал?

— Я дал расклад такой, что теперь тебе «бабки» долго не понадобятся, так как ты в зоне за казённый счёт столуешься. Гадом буду, я же не знал, что ты в бегах! А когда засаду вчера сняли, то решил, что всё, амба! Замели тебя менты! Но раз ты на воле, то предлагаю это дело вспрыснуть! Я угощаю!

— Спасибо Караганда, только я уже отметил. Ты продолжай говорить, что меня «мусора» повязали, а сам ты меня не видел. Так надо!

— Могила, Костян! Ты же меня знаешь.

После короткого, но содержательно диалога с Карагандой, Крутояров заскочил к себе в квартиру, где быстро по-солдатски переоделся в чёрные джинсы и кожаную куртку. Прихватив паспорт, он торопливо побросал в туристический рюкзак завалявшийся в холодильнике шмат пожелтевшего сала, старенький свитер, шерстяные носки, пару рубашек, смену белья, бритву, мыло, застиранное банное полотенце и со всеми предосторожностями покинул квартиру.

Оказавшись на улице, Костя вздохнул спокойно. Закинув за плечо рюкзак и смешавшись с праздничной толпой, он брёл сам не зная куда. Вдруг ему показалось, что в толпе мелькнула высокая мужская фигура в чёрном плаще, и что обладатель этого траурного плаща, осматриваясь по сторонам, активно вертит головой. Крутояров невольно замедлил шаг, потом остановился, а потом быстро-быстро побежал, но уже в обратном направлении. Страх отпустил его только после того, как провожающие покинули вагон и он занял нижнюю полку плацкарта, где под стук колёс и забылся тяжёлым хмельным сном.

Женщина, наконец, добралась до своего места и с явным облегчением поставила подстаканник с горячим чаем на стол. Следом за ней по проходу пробежала проворная проводница, громко обещая через полчаса закрыть все туалеты, так как поезд прибывает к санитарной зоне столицы.

— Кажется, я на этот раз ушёл, — сказал сам себе Крутояров. — Вот только куда? И что делать дальше? И как долго мне колесить по стране, скрываясь и от ментов и от убийцы-психопата?

Вопросов было много, ответов Костя не находил. Когда поезд въехал в санитарную зону и замедлил ход, Крутояров взял рюкзак, и, зайдя в служебное купе, громко прошептал: «Туалет открывай! Живо! Чего смотришь? В соседнем вагоне ревизоры»! Проводница в знак согласия тряхнула копной обесцвеченных волос и открыла дверь в заветную кабинку.

На первом же повороте, когда скорость состава снизилась до скорости пешехода, Крутояров выбросил в окно туалета нехитрые пожитки, а потом выпрыгнул сам.

Милицейские наряды, топтавшие заплёванный перрон на Ленинградском вокзале, в этот день Костю Крутоярова так и не дождались.

Глава 14

11 час 10 мин 19 октября 20** года.

Г. Москва, Элитный жилой комплекс

«Алые паруса», ул. Роз, корпус— 3А, кв.69

Нельзя сказать, что визит двух прекрасных дам застал Кантемира врасплох, но был он явно некстати. Накануне вечером Каледин беседовал со свидетельницей по фамилии Штерн, и теперь находился в состоянии «переваривания» полученной информации. Дело об убийстве Зинаиды Парфёновой можно было отнести к разряду раскрытых: имелся подозреваемый, его композиционный портрет, показания свидетельницы Штерн, вот только имя убийцы Кантемир назвать не мог. Одно он знал точно: тот, кто убил профессора Шлифенбаха, накануне зачем-то лишил жизни ничем не примечательную молодую женщину Парфёнову Зинаиду. Зачем? Парфёнова, так же, как и Манечка Поливанова, образно говоря, «выпадали» из списка жертв «Свеколкинского» дела.

Готовясь к приходу гостей, Кантемир специальным ножом нарезал тонкими, почти прозрачными ломтиками, знаменитый сыр «с плесенью», строгал ломтями испанский окорок «хамон», сервировал посудой стол на просторной кухне, которая по убранству больше напоминала столовую, а сам думал, думал и думал.

— Что же это получается? — прикидывал Каледин, расставляя высокие чешского стекла винные бокалы. — Получается три трупа: сначала неизвестный мужчина убивает малознакомую Парфёнову Зинаиду, потом ровно через сутки, на виду многочисленной толпы, лишает жизни профессора Шлифенбаха. Ровно через тридцать семь дней убийца возвращается, чтобы убить в собственной квартире Манечку Поливанову. Зачем? На первый взгляд в действиях убийцы нет никакой логики: Парфёнову, Шлифенбаха и Поливанову между собой ничего не связывало, они даже не были знакомы. Однако неизвестный, назовём его Исполнитель, убивает одного за другим. 3 сентября он вылетает в Петербург, где на следующий день, 4 сентября, убивает профессора Серебрякова. Потом снова возвращается в Москву и «ложится на дно» до 8 октября. В этот день, вернее, вечер, Исполнитель приходит или приезжает на место своего сентябрьского преступления, зачем-то разыскивает и убивает Манечку Поливанову.

Что-то слишком много трупов получается в этой осенней истории. Слишком много! И, самое главное, не ясен мотив всех этих преступлений. Исполнитель на маньяка не похож, скорее всего, он наёмный убийца, обладающий специальными навыками. Возможно, бывший спецназовец или десантник, или боевой пловец, но только не маньяк. У маньяка «почерк» другой, да и разброс интересов велик — от Москвы до самого Петербурга. Возможно он «наследил» ещё где-то, но пока нам это неизвестно. Хотя я, кажется, упускаю одну существенную деталь: на месте убийства Парфёновой он оставил следы спермы, а полового акта не было. Стоп! Не было нормального полового акта, это подтвердили результаты вскрытия, но существует вероятность, что Зинаида могла удовлетворить сексуального партнёра каким-либо другим способом, отсюда и следы спермы на простынях. Или парень страдает преждевременной эякуляцией? За эту ниточку можно подёргать: проверить все лечебные заведения соответствующего профиля, установить клиентуру, имеющую такую же группу крови, что и у Исполнителя, а потом проверить алиби каждого из них. Работа большая, но не гарантирует успех. Возможно, проверив несколько десятков человек, я снова вытяну «пустышку». Исполнитель мог не состоять на учёте в больнице, так как никаким заболеванием не страдает, а преждевременное семяизвержение у него произошло по вполне объяснимым причинам: парень после длительного воздержания перевозбудился или ещё что-то в этом роде.

Таким образом вырисовывается два закономерных вопроса. Вопрос первый — каков его следующий ход? Вопрос второй — какой мой следующий ход? Если в этом деле наличествует психопатия Исполнителя, то он будет продолжать убивать. Если же он наёмный убийца, то будет ждать следующего «заказа». Отсюда вытекают следующие вопросы. Вопрос третий — кто заказчик? Вопрос четвёртый — исполнитель работает на одного заказчика или на несколько? Вопрос пятый — если исполнитель работает на одного заказчика, то как между собой связаны жертвы?

Когда были убиты трое учёных — Попов-Левин, Шлифенбах и Серебряков, на передний план сама собой просилась версия о попытке запугать, а впоследствии и сорвать организацию международного научного центра «Свеколкино». Теперь, когда в деле появилось два женских трупа, и оба «завязаны» на одного исполнителя, эта версия требует существенной доработки. А если «танцевать не от печки», а наоборот? Если попробовать выстроить версию не от исполнителя, а от жертвы? Тогда… Тогда получается… Чёрт! Тогда ничего не получается! Без наличия мотива версии не выстроишь.

В расстроенных чувствах Каледин присел за накрытый стол, машинально продолжая вертеть в руке четвёртый бокал.

— Лишний, — отметил и уже собрался поставить его в старинный резной буфет, доставшийся в наследство от троюродной тётки, которую сам Каледин никогда не видел, но которая, если верить матери, перед самой смертью заезжала к ним погостить. Семья тогда проживала в Липецке — очередном месте службы отца. Кантемиру исполнился год, когда дальняя родственница усадила его к себе на колени, долго что-то шептала ему на ушко и гладила по белобрысой головке. Кончилось тем, что малолетний Кантемир разревелся и обмочил тётушке платье.

— Судя по его бурной реакции, он меня понял! — уверенно произнесла родственница, вытирая салфеткой на платье пятно.

Через день тётушка уехала и больше никогда не посещала своих бедных родственников. После её смерти семья Калединых по завещанию получила крупную сумму денег и столовый гарнитур из дуба. За время бесчисленных переездов из гарнизона в гарнизон в «живых» от всего гарнитура остался только буфет. Когда Кантемир стал жить отдельно от родителей, то знакомый с детства резной буфет взял с собой на новую квартиру. Родители не возражали. Кантемир нанял старого краснодеревщика, который разобрал буфет по досочкам, долго мудрил над ними, подгоняя и полирую каждую, потом вручную сварил по особому рецепту столярный клей и провонял специфически запахом всю кухню. Зато когда буфет был собран и покрыт мебельным лаком, в его дверцы можно было смотреться, как в зеркало, да и сам буфет, казалось, светился внутренним тёплым светом.

— Лишний! — повторил вслух Каледин, глядя на бокал. — Лишний.

Это слово его зацепило своим внутренним содержанием, смысл которого он пока не улавливал.

Кантемир поставил бокал в буфет, аккуратно прикрыл дверцу, и, присев за стол, закрыл глаза. После этого мысленно вытянул руки вперёд, и как слепой стал ощупывать слово «лишний». Оно представлялось ему холодным и скользким, словно гранитный парапет набережной в дождливый осенний день. От слова веяло тоской и одиночеством. И Поливанова и Парфёнова были женщинами одинокими. Одинокими и лишними на этом празднике жизни. Каждой из них хотелось простого женского счастья, отсюда и излишняя доверчивость в общении с мужчинами. Кантемир мысленно сделал шаг вперёд и вытянул перед собой руки.

Так начинались «прогулки на ощупь» — метод, о котором он никому никогда не рассказывал и которым пользовался в самом крайнем случае. Почему? Он и сам на этот вопрос не мог ответить. Ему казалось, начни он этим методом злоупотреблять или использовать его по мелочам, и тогда он исчезнет, растает, как шагреневая кожа.

В основе метода лежала интуиция, помноженная на подсознание самого исследователя. Вся хитрость заключалась в умении включить собственное подсознание для решения конкретной задачи. Каледин делал это по наитию, представляя себя в тёмном каменном лабиринте, где каждый правильно подобранный ответ означал следующий шаг в темноте, а ошибочное решение подсознание моделировало в виде тупика.

— Первой жертвой своей доверчивости стала Зинаида Парфёнова — она не обладала никакими особыми достоинствами, но, к её несчастью, жила очень близко к месту планируемого преступления, — сказал себе Кантемир и сделал шаг вперёд.

— Вероятней всего, она стала случайной жертвой исполнителя, — предположил он и тут же пальцы его уткнулись в холодную шершавую каменную плиту.

— Нет? Тогда она явилась нежелательной свидетельницей подготовки преступления и поплатилась жизнью за излишнее любопытство.

Преграда исчезла и Кантемир сделал следующий шаг.

— Главной целью для исполнителя был Шлифенбах!

Шаг вперёд!

— Его смерть как-то связана со смертью Манечки Поливановой.

Ещё шаг!

— Поливанова явилась случайной свидетельницей гибели, точнее убийства, профессора.

Ещё один шаг навстречу истине.

— Тогда почему её убрали не сразу после смерти профессора, а только через тридцать семь дней?

Преграды нет, значит, вопрос поставлен правильно.

— Через тридцать семь дней она снова столкнулась с убийцей?

Тупик! Мерзкий холодный тупик!

— Манечка нарисовала мне портрет предполагаемого убийцы поздним вечером 28 сентября. На следующий день портрет был размножен и отправлен во все УВД г Москвы, Питера, Екатеринбурга и других крупных городов. Преграды нет — шаг вперёд.

— Значит, о том, что Манечка нежелательный свидетель, исполнитель узнал через тридцать семь дней после ликвидации Шлифенбаха.

Пальцы упёрлись в холодный камень.

— Чёрт! Не то! А может быть, убийца узнал о Поливановой раньше, но смог её устранить через тридцать семь дней, то есть 8 октября!

Шаг вперёд.

— Но как исполнитель узнал, кто является автором портрета? Утечка информации?

И снова проход свободен.

— Значит, утечка! Вопрос: где «протекло» — у нас в «Конторе» или у ментов? Вероятность фифти-фифти… Чёрт! Откуда это лицо? Что происходит?

— Милый! С тобой всё в порядке? — участливо интересовалась Сатти, заглядывая ему в глаза. — Ты, часом, в ожидании нас с медикаментами не переусердствовал?

— Какими медикаментами? — не понял вопроса Кантемир, жмуря словно спросонья глаза и с удивлением взирая на гостей.

— Не знаю, какими! Возможно, типа «Встань-травы», возможно естественными афродизиаками — я устриц имею в виду, — засмеялась Сатти. — У тебя, дорогой, дверь была незапертой, вот мы и вошли. Знакомься, это Василиса. Со вчерашнего дня моя подруга и единомышленница. Хочет посмотреть на живого российского Агента 007.

— Вообще-то я не автомобиль, чтобы на меня номер вешали! — пробурчал Каледин, осторожно пожимая руку гостье и с опаской заглядывая в её васильковые глаза. — И пока я действительно живой, зовите меня Кантемиром.

— Василиса Дорошенко, — почему-то официально представилась гостья, и, уловив несоответствие официального тона в обстановке предстоящего дружеского застолья, добавила с улыбкой: «Зовите, как хотите, только Васькой не называйте»!

— А Вы меня Кантиком.

— Как? — засмеялась Василиса.

— Кантиком, — смущаясь, повторил Каледин.

— Это я так придумала его величать, — пояснила Сатти, бесцеремонно усевшись за стол, торопливо хватая с тарелок закуски и жадно отправляя в рот.

— Прошу к столу, — запоздало предложил хозяин квартиры.

— Угу, — пробормотала Сатти. — Вина лучше дамам налей! Ухажёр! — с полным ртом с трудом произнесла Эльвира. — Василиса, будь, как дома. Сейчас нас господин полковник развлекать будет. Я правильно говорю, Кантик?

В ответ Кантемир залился краской, что с ним происходило крайне редко.

— Ой, смотрите — покраснел, как девица! — засмеялась Эльвира. — Что-то я за тобой этого раньше не замечала.

— Ночью темно, вот и не замечала! — едко заметил Каледин, обидевшись на «Кантика».

— А Вы правда полковник? — чтобы как-то разрядить обстановку, спросила Василиса.

— Нет, я всего лишь подполковник, — скромно уточнил Кантемир и смущённо потупил глаза.

— Хм! Всего лишь! — снова встряла в разговор Эльвира. — Обращаю ваше внимание, девушка, подполковники в тридцать лет встречаются крайне редко. Легче найти девственницу в борделе Листермана, чем молодого подполковника. При обыкновенном течении службы мужчины получают это звание в тот печально знаменитый период, когда зубы уже выпали, а эрекция ещё не наступает. Вернее, уже не наступает.

— Умеешь же ты, Элька, находить причинно-следственную связь между двумя совершенно независимыми событиями, — похвалил её Каледин и налил всем вина.

— Это точно! — с довольным видом подтвердила Сатти, нанизывая на вилку аппетитный ломтик «хамона». — Вот скажи мне, герой невидимого фронта, какая связь между моим мужем и Василисой?

— Зная повадки твоего мужа, надеюсь, что никакой, — настороженно произнёс Каледин и выжидающе посмотрел на гостью. Василиса после этих слов почему-то залилась краской, а Сатти с довольным видом расхохоталась.

— А вот и не угадал! — ещё больше развеселилась банкирша. — Связь имеется, только не та, о которой в твоей голове мелькнула пошлая мыслишка, а самая что ни на есть зеркальная!

— Это как? — опешил Кантемир, который до этого момента считал себя знатоком интимных удовольствий.

— Это когда голой задницей со всей дури влетаешь в зеркало, — с удовольствием пояснила Эльвира.

— Он вчера ко мне пьяный приставать пытался, вот я и взбрыкнула, — опустив ресницы, скромно дополнила Василиса.

— Хорошо взбрыкнула! — не переставая веселиться, детализировала Сатти. — У моего благоверного от этого вся жопа пластырем залеплена. Выпьем за его здоровье, оно ему, болезному, сейчас ой как понадобится!

Они дружно выпили и тут же налили по второй. По большому счёту, всем присутствующим было всё равно, за что или кого пить, так как первоначальная неловкость исчезла, и за столом установилась непринуждённая атмосфера, которую так ценят любители позднего ужина, плавно переходящего в ранний завтрак.

Через пару часов, когда вино и закуски были изничтожены, но весёлая компания «поймала волну» и готова была гулять до утра, все дружно перекочевали в грузинский ресторанчик, расположенный неподалёку от дома Каледина. Хозяин ресторанчика встретил дорогого гостя, как родного брата после долгой разлуки. Они расцеловались, и Каледин не успел представить колоритному кавказцу своих спутниц, как официанты уже накрыли стол и веселье вспыхнуло с новой силой.

Василиса ела что-то острое, но очень вкусное и ловила себя на мысли, что в результате затянувшегося дружеского застолья она опьянела до неприличия.

— Пьяная баба — себе не хозяйка! — вспомнила она поговорку, которую менторским тоном любила повторять мать, явно намекая дочери на возможные во хмелю внебрачные связи.

— Да знаю я всё, мама! Знаю! — отмахивалась она от материнских нравоучений. — Что имеем — не храним, потерявши — плачем! Запомнила до гробовой доски. Ты мне об этом с пятого класса твердишь, оскомину набила!

Теперь она так не думала. Василиса ловила на себе жаркие мужские взгляды посетителей ресторана и чувствовала себя лёгкой добычей.

— Беги, девонька, пока не поздно! — с материнскими интонациями посоветовал внутренний голос. — Беги, а то завтра поутру локти будешь кусать!

Хотела было Василиса подняться со стула и выйти на воздух, но чьи-то сильные руки удержали её на месте и горячий шёпот сладким ядом просочился в одурманенное алкоголем сознание. — Не время ещё! — шептал искуситель. — Ещё не время! Потерпи, скоро начнётся самое интересное! Как только последняя капля вина из бокала коснётся твоих божественных губ и на осенний небосклон серебряной денежкой выкатится проказница луна, наступит время исполнения потаённых желаний. У тебя есть самое потаённое, самое сокровенное желание? Хочешь, чтобы оно исполнилось? Тогда скажи «да», но не губами, скажи сердцем!

— Нет, нет! — испуганно шепчут губы. — Я не могу, так нельзя! — но шёпот теряется в шуме хмельного застолья, а рука сама находит под столом и сжимает крепкую мужскую ладонь.

— Остановись! Что ты делаешь? — кричит внутренний голос. — Сейчас твоё место в девичьей спальне в родном Кривоколенном переулке, а не в ночном ресторане. Надо всего лишь сделать над собой небольшое усилие — встать и под благовидным предлогом выйти из-за стола!

Надо, ох, как надо, да только вот нет на это ни сил, ни желания.

* * *

Кто сказал, что утро может быть добрым? Для большинства людей процедура утреннего пробуждения — это ежедневное насилие над собой, сопровождаемое недомоганием во всём теле и заторможенным сознанием, что делает человека вспыльчивым и крайне раздражительным. По большому счёту сон — это маленькая смерть, поэтому ежедневное «воскрешение из мёртвых», как правило, происходит болезненно. Особенно если накануне граждане дружной компанией отмечали День взятия Бастилии или Всероссийский день физкультурника, или просто День гранёного стакана. После окончания праздника тело гражданина надолго выпадает из стройных рядов сторонников трезвого образа жизни. А его одурманенное водкой сознание, плавно покачиваясь на волнах приступов тошноты и слабо трепыхаясь в огненных синусоидах болевых ощущений, упорно не хочет возвращаться в мир суровых реалий, дабы не испытывать всех «прелестей» похмельного синдрома.

Когда Василиса открыла глаза, сначала никак не могла понять, как она умудрилась оказаться на корабле. Судя по качке, капитан зачем-то приказал выключил двигатель, отчего судно теперь дрейфовало в открытом море по воле волн.

— И почему в каюте такая широкая кровать и огромное, под потолок, трёхстворчатое окно? — пробилась сквозь головную боль несвоевременная мысль. — Наверное, у меня «морская болезнь», — решила девушка после того, как к горлу в очередной раз подступила тошнота.

Тут её взгляд упал на соседнюю подушку, которая хранила отпечаток чьей-то головы.

— Боже! — холодея от страшной догадки, подумала Василиса. — Я, кажется, с кем-то переспала! Но я этого не помню! Господи, да я же ничего не помню. Последнее, что сохранила моя память, был тост за вечную любовь… или нет — это был тост за любовь с первого взгляда, а может быть, за любовь до гроба?

— Кажется, вчера прозвучали все три тоста, и за все три вида любви я пила по полной, — призналась Василиса сама себе и, обхватив голову руками, издала протяжный и мучительный стон.

— Тебе плохо? — спросил чей-то участливый голос, и Василиса, продолжая раскачиваться из стороны в сторону, с трудом, но открыла глаза. Рядом стояла Эльвира и держала стакан с чем-то мутным.

— Как мне может быть хорошо, если я второй день в запое! — застонала Василиса. — Какой сегодня день? Мне на работу надо.

— Сегодня воскресенье. Полдень. Самое время поправить здоровье.

— Не буду! — взвилась Дорошенко.

— Чего не будешь? — как ни в чём не бывало, уточнила Сатти.

— Пить больше не буду! — заныла горе-журналистка, мысленно проклиная себя за авантюру, которая в начале казалась захватывающим журналистским расследованием.

— Не хочешь — не пей! В чём дело? Ты девочка взрослая, тебя ни силой, ни обманом никто в наши игры не втягивал.

— Эльвира, я, кажется, с кем-то переспала, — сквозь слёзы пояснила Василиса. — Но я этого не помню! Я даже не помню, кто со мной был в постели!

— Это горе поправимо. Возьми выпей водички, да только смотри, не испачкай блевотиной мне простыни — водичка сероводородом попахивает, но зато сильно облегчает существование.

— А разве мы у тебя?

— А ты думала, где?

— На корабле…

— Ну ты даёшь, подруга! Кажется, у тебя действительно после двухдневной пьянки что-то с мозгами случилось. Да, кстати о корабле — тебя сильно штормит, или тебе ночью морячок приснился?

— Меня укачивает, — призналась девушка и с отвращением хлебнула пахнущей тухлым яичком воды.

— Пей, пей! Вот увидишь, минут через пятнадцать полегчает! — ободряла её Сатти. — Теперь о твоём моральном облике. Скажи мне, дорогуша, как ты умудрилась провести ночь с мужчиной, если мы с тобой спали вместе?

— Так значит, здесь ночью мужчины не было?

— Ни ночью, ни в предрассветной дымке мужиком здесь и не пахло. А ты что, сама этого не чувствуешь?

Василиса сконфузилась и промолчала. Сатти была не той девушкой, которой она могла признаться в том, что до сих пор девственница, поэтому сравнивать внутренние ощущения ей просто было не с чем. Она сделала большой глоток из стакана и закрутила головой.

— Не вздумай облевать! — закричала на неё Эльвира. — Глотай! Глотай, тебе говорю!

Дорошенко с трудом проглотила отвратительное во всех отношениях пойло, и мысленно поклялась себе больше спиртного в таких количествах не употреблять никогда.

— А что вчера было? — жалостливо спросила она у Сатти.

— А ты что, совсем ничего не помнишь?

— Помню, но не всё. Кое-что припоминаю, но смутно и фрагментарно.

— Ничего особенного, — с безразличным видом произнесла Сатти, закуривая тонкую сигарету. — В общем всё, как всегда. После того, как все перепились, и вечер перестал казаться томным, нас развезли по адресам.

— А мы сейчас в каком адресе?

— Мы сейчас по месту моей постоянной прописки.

— То есть, мы у тебя дома?

— Соображаешь! Допивай водичку и побыстрей приходи в себя, а то у тебя вопросы пошли по второму кругу.

— Куда?

— Что куда? Куда уехал цирк?

— Нет! Куда мы торопимся?

— Это тебя надо спросить! Ты же вчера о чём-то с Кантемиром договаривалась. Полчаса назад он позвонил и просил передать тебе, что скоро заедет.

— Он заедет, и мы с тобой куда-то поедем?

— Ты поедешь, а я остаюсь дома. Двое суток непрерывного загула — это много даже для меня.

Глава 15

22 часов 45 мин. 19 октября 20** года

г. Москва, территория рынка «Восточный»

В здании кожно-венерического диспансера Шепетько просидела до позднего вечера. После «трогательного» прощания с Султаном Каримычем она долго бродила по больничному двору, украдкой от посетителей глотая слёзы. Впрочем, даже если бы она плакала в открытую и навзрыд, это мало бы кого взволновало. Со временем большой город вырабатывает иммунитет против чужого горя, поэтому поговорка про слёзы и Москву, которая в них не верит, жива до сих пор.

— Шепетько! Вы что здесь до сих пор делаете? — равнодушно поинтересовался врач, поздно вечером столкнувшись с ней в коридоре.

— Я не знаю, куда мне идти, — честно ответила девушка.

— У нас здесь не ночлежка, и я Вам ничем помочь не могу, — вздохнул врач. — Хотя я на вашем бы месте вернулся домой. А здесь без работы, без средств, Вы пропадёте.

— Что же мне делать? Может, хоть Вы возьмёте меня? Возьмите меня санитаркой! Я работы не боюсь.

— Не могу, — вздохнул венеролог. — Ты медицинскую комиссию не пройдёшь, ты же больная, а без медицинского заключения как я тебя на работу приму?

— Так я же больная, так сказать, по профилю вашего заведения, — цеплялась за соломинку Клавка.

— Не положено, девушка! Ты инфицированная. Вот пройдёшь курс лечения, тогда приходи.

— Куда же мне, на ночь глядя, деваться? — запричитала Клава и слёзы сами полились по её щекам.

Врач ещё раз вздохнул, помолчал, и, сжалившись, сунул в руку стодолларовую купюру, которую накануне получил от очередного пациента. Потом, словно устыдившись своего поступка, глубоко засунув руки в карманы белого халата и быстро зашагал по своим делам.

Отчаянье, поначалу захлестнувшее Клавку, натолкнуло её на решение проблемы.

— Я у этого подлеца неделю отработала, а он меня вышвырнул и ни копейки не заплатил! — кусая губы от обиды, думала девушка, трясясь на заднем сиденье последнего автобуса. — Пусть только попробует отказать мне! Я тогда скажу, что подам заявление в милицию о том, что это он меня заразил! Да, именно всё так и было — он меня изнасиловал и заразил! Сволочь!

Когда она подъехала к рынку «Восточный», была глубокая ночь, но Клавдия знала, что бывший босс часто ночует в кабинете, поэтому, нырнув в дыру в заборе, решительно направилась к белевшему во тьме зданию шашлычной. Дверь в подсобку, на её счастье, оказалась незапертой, и Клавдия, полная решимости устроить скандал, поднялась по узенькой лестнице на второй этаж. К её удивлению, дверь в кабинет тоже была приоткрыта, а в самом кабинете горел свет.

Картина, которая предстала перед её взором, у нормального человека должна была вызвать шок, а потом панику. Наверное, если бы это Клавдия увидала неделей раньше, то именно так бы и реагировала, но теперь она молча смотрела на окровавленный труп бывшего босса и глаза её были сухими, а губы плотно сжатыми. Видимо, вечер на промёрзшем больничном дворе не прошёл для девушки даром. Мороз и человеческая подлость сделали своё чёрное дело: там — на больничном дворе, среди мусорных бачков, рассыпанных на промёрзшей земле одноразовых шприцов и обрывков бинтов — она навсегда утратила способность к состраданию. К сожалению, так бывает, когда человек отморозит душу.

— Крыса, — прочитала Клавдия кровавую надпись на зеркале, и, глядя на труп, не согласилась. — Свинья он! — подумала она со злостью, и, словно опавшие в саду яблоки, стала собирать в подол ситцевого платьишка разбросанные на полу доллары и золотые украшения. Потом деловито обшарила кабинет, и, найдя клеёнчатую красно-белую сумку, с какими челноки обычно ездят в Турцию за товаром, высыпала в неё всё, что уместилось в подоле. Покосившись на труп, Шепетько придирчивым взглядом окинула помещение, прикидывая, что бы ещё такого унести на память о московских приключениях. Взгляд её задержался на открытой в стене дверце и Клавдия, перешагнув через мёртвое тело, подошла к сейфу, и после короткого раздумья полностью переложила его содержимое в клетчатую сумку. Закончив работу и ощутив внутреннее удовлетворение она тихонько вышла из шашлычной и так же незаметно, как и вошла на рынок, покинула его территорию через дыру в заборе. Пройдя метров пятьсот, Клавдия остановила частника на стареньких «Жигулях», и сунув ему в руку сто долларов, попросила отвезти на Казанский вокзал. Водитель, обрадовавшись нечаянному заработку, не задавая лишних вопросов, спрятал деньги в карман и резко утопил педаль газа.

* * *

00 часов 25 мин. 20 октября 20** года

г. Москва, Казанский вокзал

Казанский вокзал никогда не спит, впрочем, как и остальные московские вокзалы. Однако в перечне своих московских собратьев Казанский вокзал стоит особняком. Овеянный уголовной романтикой, он долгое время оставался прибежищем бродяг, воров, попрошаек и дешёвых проституток. Цыгане и гости с юга, пользуясь попустительством местных властей, практически оккупировали здание, и стали считали вокзал чуть ли не своей вотчиной. Со временем москвичи привыкли к особому вокзальному колориту, и не обращали внимания на разноцветье цыганских нарядов в зале ожидания, суетливо мечущихся по перрону в обнимку с душистыми среднеазиатскими дынями смуглолицых хозяев тюбетеек, неистребимый запах хлорки в районе буфета и на периодически раздающиеся под сводами вокзала крики: «Держи вора»! В конце века двадцатого цыган и попрошаек с территории вокзала удалили, проститутки в поиске клиентов добровольно оставили гостеприимные вокзальные помещения и заняли более выгодную позицию на площади между трёх вокзалов. Сам вокзал почистили, отреставрировали, нашпиговали последними достижениями информационной техники, но слава окаянного места так и осталась незримо витать над его сводами.

Покосившись на скучающий милицейский наряд, Клавдия деловито прошла к автоматическим ячейкам, где, убедившись в отсутствии посторонних глаз, вынула из сумки пачку пятитысячных купюр, перетянутых аптекарской резинкой и спрятала за пазуху. После чего, не торопясь, вышла на ступеньки центрального входа и стала ждать.

Ждать пришлось недолго. Через пять минут к ней из темноты подошла женская фигура, которая хриплым голосом поинтересовалась, не нужна ли девушке комната.

— Нужна, — ответила Клавдия, но, немного поразмыслив, добавила. — Только не комната, а отдельная квартира, и не гадюшник, а нормальное жильё.

— Это, девушка, будет подороже, — ответил женский голос. — Стой здесь, я всё устрою. И женщина снова растворилась во тьме. Скоро она вернулась, но не одна, а с такой же, как она сама, безликой напарницей.

— Есть одна хата в Бирюлёво. Уступлю за 25 кусков в месяц. Далековато от центра, но тебе ведь всё равно, где клиентов принимать! — резюмировала хозяйка квартиры.

— Вот сама там клиентов и принимай! — ощерилась Клавдия. — Я вам не проститутка! И вообще я в ваше Бирюлево не поеду.

Женщины переглянулись между собой и стали перешёптываться.

— Ну, если ты дама состоятельная, — усмехнулась риэлтор и выразительно потрогала Клавкино пальтишко, — тогда могу предложить гнёздышко поближе к центру: однокомнатная, четвёртый этаж в панельном доме, дверь металлическая. Лоджии, сама понимаешь, нет, но есть небольшой балкончик, да и санузел раздельный. И всё великолепие всего лишь за тридцать «кусков» в месяц. Будете брать?

Последний вопрос женщина задала издевательским тоном.

— Буду! — решительно заявила Шепетько и невольно коснулась груди, объём которой увеличился за счёт спрятанных там денег. — Только не за тридцать, а за двадцать!

Такого напора женщины не ожидали, и вновь переглянулись между собой.

— Я не торгуюсь, — отрезала риэлтор. — Сказала тридцать — значит тридцать!

— А я торгуюсь! — упрямствовала Шепетько, которая стала догадываться, что её очередной раз пытаются «развести». Сошлись на двадцати пяти тысячах.

— Деньги вперёд, — предупредил хриплый женский голос.

— Квартиру сначала покажи, а потом деньги требуй, — отрезала Клавдия.

— Ну, за этим дело не станет, — ответила женщина-риэлтор и кому-то махнула рукой. Тут же из темноты к ним подкатила скромная малиновая «девятка».

Садясь на заднее сиденье автомобиля, Клавдия подумала, что наконец-то её злоключения закончились, и она заживёт нормальной жизнью: купит квартиру, оформит прописку, потом устроится на работу, и может быть даже удачно, то есть по любви, выйдет замуж. А когда у неё родятся дети, то она уговорит мужа и перевезёт из украинского городка Шахты в Москву свою старенькую мать. Может, так всё и должно было случиться, да только не у неё. Видно, в небесной канцелярии кто-то всемогущий и злой шутки ради набросал крупными мазками на полотне Клавкиной судьбы совершенно другой сюжет, в котором до тихого семейного счастья было так же далеко, как от Казанского вокзала до спящего в ночной тишине забытого богом и московскими властями Бирюлево.

Глава 16

10 часов 45 мин. 23 октября 20** года

г. Москва, район станции метро «Аэропорт»

Попасть на территорию страны банков и самого вкусного шоколада оказалось не так уж трудно. Достаточно было купить туристическую путёвку и оформить визу. Путёвку Дмитрий приобрёл в турагенстве «Руссо туристо» за полтора часа. Сложнее было с оформлением визы. Однако если у тебя есть несколько сот лишних долларов, то и эта проблема разрешима. Там же в туристическом агентстве ему дали номер телефона фирмы, которая, по словам туроператора — симпатичной черноглазой девушки с мягким проникновенным голосом, — может помочь в оформлении документов для получения заветной визы.

Вернувшись к себе в полуподвальный офис, Дмитрий тут же позвонил по указанному номеру, и ему назначили встречу, правда, на другом конце города. Киквидзе вздохнул и сообщил невидимому собеседнику, что он готов увеличить сумму вознаграждения, если сотрудник таинственной фирмы смог бы посетить его по месту работы. После этих слов на другом конце провода замолчали и пару минут в телефоне раздавались только потрескивания и шорохи. Потом телефон снова ожил, и уже другой голос поинтересовался, где работает заказчик.

— Мы берём предоплату в размере пятидесяти процентов, — сообщил собеседник. — Остальные деньги Вы платите после получения визы.

— Меня это устраивает, — ответил Дмитрий. — Главное, чтобы вы выполнили заказ как можно быстрее.

Через два часа в кабинет Киквидзе вошёл улыбчивый молодой человек.

— Меня зовут Алексеем, — сообщил он и протянул Дмитрию ухоженную, как у женщины, ладошку. — Наши общие знакомые сообщили мне, что Вы очень нуждаетесь в услугах Шенгена.

— Очень нуждаюсь, — ухмыльнулся Дмитрий и бросил на стол тугую пачку долларов. Денег он дал больше, чем требовал представитель фирмы, но чутьё подсказывало ему, что с посещением ухоженных кантонов Швейцарии следует поспешить, и он решил не мелочиться.

— С Вами приятно иметь дело, — снова улыбнулся визитёр и смахнул деньги в барсетку. — Я думаю, что смогу Вам помочь.

К удивлению Киквидзе, таинственный посетитель его не «кинул». Видимо, даже у людей его профессии имелось понятие профессиональной чести. Ровно через неделю он получил из рук курьера пакет из плотной бумаги, где были все необходимые для «забугорной» поездки документы и даже билет на самолёт с открытой датой. Билет был приобретён по личной просьбе Дмитрия за отдельную плату.

Сборы были недолгими, и на следующее утро Киквидзе уже выходил из подъезда с новеньким английским саквояжем в руках.

Когда Дмитрий, насвистывая модный мотивчик, вырулил на «Тойоте» на шестиполосную трассу, в его офис пришёл посетитель в длинном чёрном плаще и с пристальным взглядом миндалевидных глаз.

Секретарша Леночка хорошо запомнила молодого человека с вежливыми манерами и негромким вкрадчивым голосом, который так располагал собеседника к откровенности. Посетитель выпил предложенную Леночкой чашку чая, с удовольствием выслушал сплетни о последних событиях в фирме, уточнил, когда вернётся из заграничного турне владелец «Рембыттехники» и вежливо, даже немного старомодно, откланялся.

После его ухода секретарша вымыла чайную чашку и задумалась. В её душе поселилось странное ощущение. — А не наболтала ли я чего лишнего? — задалась вопросом девушка, смутно подозревая, что её просто-напросто использовали. Подобное ощущение она впервые испытала семь лет назад, когда её, выпускницу московского колледжа, сокурсники пригласили на дачу отметить вручение дипломов. Торжественное мероприятие по «обмывке» новеньких дипломов закончилось тем, что наутро Леночка проснулась в постели хозяина дачи одна, но почему-то абсолютно голая. Алкогольная амнезия позволила ей избежать ненужных переживаний по поводу того, сколько сокурсников прошло в ту ночь через её постель, но гаденькое чувство, что её использовали, осталось.

* * *

20 час 00 мин 23 октября 20** года.

г. Москва, Камергерский переулок

О том, что для него наступила «чёрная полоса» Герман догадался после второго «прокола». Неудачи в его ремесле бывали и раньше, но чтобы две подряд — такого не случалось никогда. Вероятно, «чёрная полоса» началась для него ещё раньше, возможно, с очередного свиданья со Стариком, просто он этого не заметил. Размеренным тоном, словно читая студентам лекцию, Старик устроил ему выволочку, словно перед ним сидел не умудрённый криминальным опытом исполнитель, а несмышлёный мальчишка. Во время беседы Герман не раз ловил себя на мысли, как ему хочется воткнуть нож в морщинистую шею своего работодателя. Вот так просто, не глядя, выбросить вперёд руку, и клинок сам найдёт жертву. Однако Герман почему-то медлил. Он молча выслушал обвинения в непрофессионализме, сказал в ответ какие-то дежурные слова и вышел из лимузина. Перед тем, как покинуть салон автомобиля, он словно случайно прикоснулся к сухонькой кисти Старика. Старик испуганно отдёрнул руку, но Герману хватило одного мгновенья, чтобы увидеть душу своего нанимателя. На мгновенье Старик исчез, и из глубины салона на Германа взглянули два жёлтых немигающих глаза. Герман оторопел: на кожаном сиденье, сделав стойку, угрожающе раздувала «капюшон» огромная чёрная кобра. Виденье было так реально и так неприятно поразило его, что он долго находился под впечатлением от увиденного.

Ошибка, которую он допустил, была элементарной, а поэтому особенно досадной. Когда в конце августа он получил от Старика задание на устранение Шлифенбаха, то сразу же для себя решил, что «работать» следует на открытом пространстве, возможно, в людном месте. Учёные такого калибра редко остаются без присмотра: на работе они всегда окружены учениками, сподвижниками и просто подчинёнными, да и охрана, пускай вполглаза, но приглядывает. Дача и городская квартира тоже исключались: там всегда находилась домработница и жена Шлифенбаха, к тому же Герман не хотел, чтобы ликвидация профессора выглядела, как бандитский налёт.

— Это грубо и непрофессионально, — решил он. — Налётчики скорее выберут бизнесмена средней руки, чем профессора. Расклад простой: у научного мужа, пускай даже известного, вряд ли найдётся, чем поживится. Логичней всего обставить «заказ» как смерть по естественным причинам, например, сердце выдающего учёного не выдержало нагрузок и дало сбой.

Дальше всё было, как говорится, делом техники. Герман позвонил в Российский химико-технологический университет, где работал Шлифенбах, и, представившись доцентом из Саровского центра ядерных исследований, уточнил, сможет ли Эммануил Карлович принять его в ближайшее время. Секретарша вежливо ответила, что не уполномочена решать такие вопросы, и если товарищу доценту очень нужна встреча со Шлифенбахом, то лучше обратиться к нему самому, но раньше 2-го сентября Эммануил Карлович вряд ли сможет кого-то принять.

— Почему? — задал естественный вопрос Герман. — Его не будет в городе?

— Можно сказать и так, — вздохнула секретарша, которая интуитивно боялась влезать в дела учёного, над которым уже три десятилетия витал ореол тайны и повышенной секретности. В это время по второй линии кто-то вызвал секретаря, и Герман отчётливо услышал обрывки разговора, из которого следовало, что Шлифенбах заказал машину на утро 1-го сентября.

— А могу ли я его повидать в неофициальной обстановке? — поинтересовался Герман. — Я бы тогда воспользовался ситуацией и договорился об аудиенции.

— Ну, не знаю… — затянула секретарша. — Если только 1-го сентября в Замоскворечье. — И назвала адрес школы.

— Он ещё и в школе преподаёт? — удивился лже-доцент.

— Внучку он туда поведёт, — пояснила секретарша. — В первый класс. Это у него что-то вроде традиции — он всегда внуков в школу сам провожает.

— Благодарю Вас, — вежливо ответил Герман. — Вы мне очень помогли!

И повесил трубку.

С первого взгляда «заказ» выглядел простым: надо приблизиться к «объекту» и под благовидным предлогом на пару секунд прикоснуться к нему. Лёгкий укол иглой, смазанной цианидом — и клиент кратчайшей дорогой отправится в Вечность. Необходимо только предусмотреть пути отхода и проработать план на случай форс-мажорных обстоятельств. Для этого у него имелась практическая наработка. В случае провала Герман не бросался в бега, а укрывался в квартире, располагавшейся неподалёку от места ликвидации «объекта». Обычно для этого Герман использовал женщин. За пару-тройку дней до операции он заводил «нечаянное знакомство» с одинокой представительницей прекрасного пола, поэтому даже в случае повальной проверки сотрудниками милиции квартир в районе, где «работал» Герман, его визит к женщине выглядел вполне естественно.

Так было и на этот раз. За два дня до операции он познакомился с Зинаидой — приятной тридцатилетней москвичкой со сложной личной судьбой. Как правило, Герман не торопил события, и на близость с женщиной шёл не сразу. Это создавало впечатление, что он мужчина порядочный и привык добиваться расположения возлюбленной, а не рассчитывать на пошлую скоропалительную интрижку. Женщины это ценили, как ценили его молодость и уменье красиво ухаживать. И всё бы прошло по плану, если бы в самый ответственный момент он не потерял над собой контроль. Как и почему это случилось, Герман и сам объяснить не мог. Во время второго свиданья дело дошло до постели, где Зинаида, как могла, провоцировала его на грубость. Это пробудило в душе Германа нереализованные потаённые желания, и он, сам того не ожидая, поддался на провокацию женщины. Что случилось потом, он не помнил. В памяти осталось только смутное ощущение ни с чем не сравнимого удовольствия, которое, подобно океанскому прибою, накрыло его с головой. Ощущения были до того сильными и яркими, что он не сразу пришёл в себя. Очнувшись, Герман с ужасом увидел рядом с собой бездыханное, но ещё тёплое тело женщины, испачканное его спермой. Это был досадный промах, который исполнитель его класса не должен был допустить ни в коем случае! Получилось, что вместо заготовленной «запасной позиции» он, наоборот, наследил, и поставил всю операцию под удар.

— За пару дней «менты» убийство шлюхи не раскроют. — решил он. — А я за это время успею «отработать» Шлифенбаха и «лечь на дно» до следующего «заказа». Маловероятно, что сыскари свяжут эти две смерти между собой — мозгов не хватит!

Сначала всё шло так, как он и ожидал, но через месяц Старик вызвал его на встречу и язвительно сообщил о нежелательной свидетельнице, точнее, о двух нежелательных свидетелях, один из которых находился в Питере, а вторая в Москве. Обоих следовало «зачистить», и как можно быстрее. Это он понял и сам, без брюзжаний Старика.

«Отработать» свидетельницу в Москве было технически несложно, тем более что Старик снабдил его адресом. Понаблюдав пару дней за «объектом», Герман решил, что квартира одинокой женщины — самое лучшее место для выполнения «заказа». На третий день вечером он купил шесть кроваво-красных роз и под видом ухажёра, практически не скрываясь, явился по знакомому адресу. Ему редко приходилось устранять женщин, но если этого требовал заказчик, он действовал без колебаний. Более того, ему нравилось «работать» с женщинами. Здесь был широкий простор для фантазии исполнителя, и он каждый раз придумывал что-то новенькое, маскируя смерть под случайную передозировку лекарств, самоубийство на почве безумной ревности, неосторожное обращение с электроприборами или досадное падение из окна квартиры на седьмом этаже во время проведения генеральной уборки. На этот раз он решил всё обставить, как сведение счётов с неверной любовницей, поэтому, уходя из квартиры, оставил в вазе шесть кроваво-красных роз. По его мнению, это должно было навести следователей на мысль о мести обманутого мужчины. Профессионал никогда бы себе ничего подобного не позволил, и шесть оставленных на месте преступления роз должны были подчеркнуть, что это жест человека психически неуравновешенного, которого на преступление толкнуло непостоянство его горячо любимой женщины.

Дальше был Питер — город, к которому он относился, как к предмету первой любви. Петербург манил его неповторимой геометрией проспектов, чугунными кружевами оград и непонятным, будоражащим душу блеском в лучах нежаркого северного солнца золочёных крестов и шпилей. Находясь на берегах Невы, Герман неоднократно ловил себя на мысли, что испытывает что-то наподобие приступа застарелой ностальгии. Он ходил по Петербургским улицам и не мог отделаться от ощущения, что когда-то уже здесь бывал. Казалось, ещё чуть-чуть и за ближайшим поворотом он увидит перекрёсток или угол старинного дома или позеленевший от времени памятник герою минувших сражений, и тогда всё встанет на свои места и он всё вспомнит! Однако ничего такого не происходило: за поворотом следовал другой поворот, здания становились похожими друг на друга, а застывшие в бронзе герои, невзирая на потёки голубиного помёта, гордо задирали медные подбородки, и, казалось, в открытую посмеивались над ним.

На этот раз в Петербурге его ожидала первая неудача. Несмотря на помощь Старика, который по своим каналам установил личность алкоголика, работавшего в тот злополучный день гараже профессора Серебрякова, «зачистить» последнего так и не удалось. Если верить соседу алкаша, то «объект» — он же Костя Крутояров, с сентября месяца находился в бегах, но на днях суровая рука правоохранительных органов настигла его и уверенным движением поместила на кичу. Герман сообщил об этом Старику. К его удивлению, вместо упрёков в нерасторопности, на которые был так щедр его наниматель, он получил приказ срочно возвращаться в Златоглавую.

— Для Вас есть срочная работа, — проскрипел Старик в телефонную трубку.

— А как же быть с алкоголиком? — для проформы уточнил Герман.

— Подождёт, — сухо ответил Старик и отключился.

Поздним вечером Герман сел в «Красную стрелу», чтобы следующим утром, не выспавшимся и слегка помятым, выйти на перрон Московского вокзала.

Вечером он уже ожидал в Камергерском переулке встречи со Стариком.

— Произошла утечка информации, — заявил Старик, как только Герман захлопнул за собой дверцу лимузина. — Это очень серьёзно! Необходимо выявить канал утечки, установить лиц, которым стала доступна секретная информация, и купировать их.

— Как Вы сказали? — удивился Герман.

— Назовите, как хотите. — сухо произнёс Старик после короткого раздумья. — Ваша задача пресечь расползание секретных сведений как можно быстрее.

— Я могу узнать, какого рода произошла утечка? — осведомился Герман.

— Конечно! Иначе как Вы будете работать? — и с этими словами Старик вручил ему несколько листов ксерокопированного текста. — Ознакомьтесь. Это копии из «Оперативного журнала», который Вам предстоит отыскать.

— Есть хоть какие-то зацепки?

— Есть. Вот адрес человека, с которого следует начать. Зовут его Штуц Василий Васильевич. Он профессор, доктор исторических наук, особо интересуется периодом военного коммунизма и всем, что с этим связано.

«Не густо! — подумал Герман. — Но зато с установленным адресом! Не надо мотаться по городу».

— Умён, подозрителен, поэтому чужого человека к себе близко не подпустит. Особенно сейчас, когда он правильно оценил попавшую к нему информацию, — продолжал характеризовать клиента Старик.

— Постарайтесь его чем-то заинтересовать, возможно, это облегчит Вам выполнение задания.

Старик оказался прав, и профессор клюнул на несуществующий исторический артефакт, после чего Герман без труда проник в его квартиру. «Работать» с профессором было легко. Как человек, не прошедший специальную подготовку и не знакомый с методикой проведения допросов в «полевых» условиях, он свято верил, что выданная им информация позволит ему остаться в живых. Через час Герман представлял ситуацию в мельчайших деталях. Перед смертью профессор назвал фамилию ещё одного фигуранта, который был посвящён в тайну «Оперативного журнала». Это был мелкий уголовник по кличке Тушкан, а в миру Родион Рудольфович Суслов, который, по словам Штуца, обретался где-то на рынке.

На следующий день Герман вышел на заказчика. Это было не сложно. С утра он пришёл на рынок, где, неторопливо прохаживаясь между торговыми рядами, кокетничал с молодыми продавщицами, что-то по мелочи у них покупал, щедро оставляя им всю сдачу, чем быстро заработал у трудящихся прилавка душевное расположение. Не доходя до мясных рядов, он уже знал, кто такой Тушкан и на кого работает. Вечером этого же дня Герман вновь посетил рынок, но уже тайно от охраны, проникнув на территорию через дыру в ограждении, о которой ему поведали грузчики, после того, как он презентовал им «полторашку» Очаковского пива.

Визит в шашлычную Султана Каримовича — неофициального шефа Тушкана — оказался результативным, даже очень результативным. После того, как сильно напоминавший бая узбек отправился в райские кущи на встречу со сладострастными гуриями, Герман спрятал нож и изъял из сейфа «Оперативный журнал». На такую быструю удачу он и не рассчитывал. Окрылённый успехом, он не стал разыскивать отбывшего в направлении Кисловодска гражданина Суслова Родиона Рудольфовича, трезво рассудив, что мелкий уголовник вряд ли сможет правильно распорядиться полученной информацией.

Ранним утром он позвонил по одному ему известному номеру и условной фразой попросил о встрече. Примерно через час ему перезвонили, и приятный женский голос произнёс фразу о командировочных расходах. Всё было, как всегда: Старик остался верен себе и назначил встречу на старом месте.

С нетерпением дождавшись вечера, он поспешил в Камергерский переулок. Герман видел, как дрогнули у Старика плотно сжатые бескровные губы, когда он достал из пакета потёртый гроссбух.

— Вы молодец, — проскрипел Старик, после того как Герман отчитался о проделанной работе. — Теперь возвращайтесь к прежнему заданию. — Необходимо отыскать питерского алкоголика и устранить его.

— Прикажете под благовидным предлогом сесть на пару лет в зону? — хмыкнул исполнитель.

— Этого не потребуется, — невозмутимо парировал Старик. — У меня надёжные связи среди руководства МВД, поэтому хочу сообщить, что предоставленная Вами информация о задержании гражданина Крутоярова ошибочна.

— Как ошибочная? — возмутился Герман. — По месту жительства Крутоярова месяц находилась милицейская засада, а потом оперативники неожиданно снимаются с насиженного места. Это означает, что находившийся в бегах Крутояров был задержан.

— Это означает, что засада по месту жительства Крутоярова себя не оправдала, и милицейское руководство перебросило оперативников на другое дело, — противно проскрипел Старик. — Повторяю — у меня среди высшего руководства правоохранительных органов имеются очень надёжные источники! На сегодня, молодой человек, всё! Больше я Вас не задерживаю.

Однако на этот раз Герман не торопился покидать салон лимузина.

— Вас что-то беспокоит? — догадался Старик.

— Беспокоит, — согласился исполнитель. — Меня беспокоит Киквидзе.

— Киквидзе мёртв.

— Иосиф Киквидзе действительно мёртв, но жив его внук, Дмитрий Киквидзе. Именно у него хранился «Оперативный журнал», до того, как его за долги забрал ныне покойный хозяин шашлычной.

— Значит, работа выполнена не полностью, — недовольно проскрипел Старик. — Это плохо. Очень плохо! Впрочем, это ваши проблемы, молодой человек. Вычислить и устранить Киквидзе — ваша прямая обязанность. Гонорар я Вам перечислю после того, как этот мир покинет последний свидетель, державший в руках «Оперативный журнал» или хотя бы знавший о его существовании.

На этой грустной ноте они и расстались. С этой встречи Герман уходил, недовольный собой. Старик попрекнул его деньгами, хотя сами по себе деньги Германа интересовали мало. Он понимал, что злиться на Старика зря. Старик здесь ни при чём, а виной всему его небрежность. Он и раньше слышал о том, что у людей, постоянно находящихся в состоянии смертельной опасности, со временем притупляется инстинкт самосохранения. Они теряют чувство меры, как пальцы случайно дожившего до старости сапёра теряют чувствительность и плавность движений. Постоянное присутствие за левым плечом старухи с косой, становится для них таким же привычным атрибутом, как для токаря летящая из-под резца горячая металлическая стружка или брызги расплавленного метала для сталевара. То, что произошло с ним, не было случайностью, это был сигнал. Судьба давала ему понять, что пора уходить на покой или хотя бы на время сделать длительный перерыв на реабилитацию, но уйти он не мог. Исполнитель высшей категории, он вообще не представлял себя законопослушным обывателем, который ежедневно ходит на службу, где добросовестно в течение 8 часов протирает штаны о казённое кресло. Смертельный риск, и, как следствие этого, выбрасываемые организмом в кровь лошадиные порции адреналина, составляли смысл его жизни. Другой жизни он не знал. Не знал и не хотел. В правильности избранного им пути Герман никогда не сомневался. Сомнения вообще не посещали его, потому как сомнение есть продукт метущейся души, что для него было физически невозможным.

* * *

С юных лет Герман не понимал разговоров о душе, душевных муках, способности к состраданию, а также муках совести. Ничего подобного он никогда не испытывал, наивно думая, что окружающие его люди чувствуют себя точно так же, как и он, и только из нежелания выделяться притворяются чувственными. Повзрослев, он понял, что судьба наградила его способностью не воспринимать чужое горе, никогда и ни в чём не испытывать сомнений и не сострадать ближним. Он всегда был спокоен, собран и хладнокровен.

Несколько лет назад, во время армейской службы, его спецподразделение было переброшено для ведения боевых действий на территорию Чечни. Основной задачей, стоящей перед ними, были глубокие рейды по территории, занятой «незаконными вооружёнными формированиями». Это был его звёздный час, его лебединая песня. Казалось, он был рождён для таких тайных и смертельно опасных операций. Он мог, как ящерица, под покровом ночи просочиться сквозь вооружённые до зубов вражеские дозоры, беззвучно снять часового возле караульного помещения, после чего хладнокровно вырезать весь караул и вдобавок ко всему притащить на себе в подразделение ценного «языка». Ему не ведом был страх смерти, возможно, потому, что он и был сама смерть. Его хвалили, награждали, ставили в пример, но сослуживцы его почему-то сторонились.

— Бездушный ты какой-то, Варан! Словно и не живой вовсе, — сказал ему как-то старлей Шульженко, его прямой и непосредственный начальник. Шульженко и сам лишней сентиментальностью не страдал, но в отличие от Германа, к которому обращался только по позывному «Варан», не был лишён сострадания к ближнему, или, говоря по-простому, берёг личный состав. Это его и погубило. Удача на войне — как любовь стриптизёрши: вещь очень желанная и очень непостоянная.

Через три месяца после памятного разговора тёмной осенней ночью группа под командованием Шмеля — старшего лейтенанта Шульженко — в горах налетела на хорошо замаскированную засаду. Говоря проще, их там ждали. Бой был скоротечным, и шансов выжить в этом бою ни у кого из разведчиков практически не было. Выходя из окружения, Шульженко тащил на себе раненого в живот Грача, сержанта Караваева, что значительно затрудняло отход. Уходить надо было быстро, очень быстро, и желательно тихо, без стрельбы, но Шульженко бросить Грача не мог, поэтому ни он, ни Грач к своим так и не вышли. Герман выжил лишь потому, что на время операции по приказу Шмеля был назначен дежурить на временно оборудованной базе.

Потом в разгар боевых операций, когда Варан с вместе новыми товарищами успешно дожимал «чехов» в предгорье, неожиданно пришёл приказ о прекращении огня. Было объявлено перемирие, и Варан заскучал. Несколько раз он обращался к отцам-командирам с предложением «пощупать» ночью передний край противника, но всякий раз получал категорический отказ.

— Вы что, не понимаете, что это будет самая настоящая провокация? — почему-то озираясь и перейдя на шёпот, опасливо спрашивал его недавно назначенный командир батальона, и Герман в очередной раз выходил из штабной палатки ни с чем.

Однако перемирие длилось недолго, и когда первая мина разорвалась на территории батальона, Варан сделал то, к чему так долго готовился: с наступлением сумерек ушёл в тыл противника. Ушёл один и без приказа. Даже солдат-первогодок скажет вам, что это самоубийство, причём с гарантией на все 100 %. Даже если такого героя «чехи» не поймают и не перережут горло, то по возвращению к своим его ждёт трибунал за самовольное оставление части в боевой обстановке.

Варан и не собирался возвращаться. Ему надоело воевать по правилам, и он начал собственную войну, войну где не было ни тыла, ни флангов, ни переднего края; войну без начала и без конца. «Один против всех!» — этот девиз он мог начертать на своём знамени. Мог, но не сделал, так как самого Варана для всех окружающих уже не стало. Ровно год он числился в списках без вести пропавших, а через год кадровики издали приказ, где он и ещё полтора десятка таких же, как он, молодых пропавших без вести парней, считались погибшими во время «наведения конституционного порядка».

Перед тем, как покинуть Чечню, Герман решил отвести душу, и ночью, пробравшись в обнесённый высоким кирпичным забором дом главы поселковой администрации, вырезал всю многочисленную семью. Самого же главу семейства, которого Герман подозревал в пособничестве боевикам, повесил на воротах, прикрепив на груди табличку «Собаке — собачья смерть»! После чего Варан так же незаметно проскользнул сквозь посты и оказался на территории Ингушетии, где сбросил с плеч пропахшую порохом и кровью военную форму, продал местному бизнесмену автомат вместе с двумя запасными магазинами и превратился в молодого, ничем не примечательного человека. Из Ингушетии под видом беженца он пробрался во Владикавказ, а из Владикавказа махнул на Черноморское побережье. Почти месяц Герман нежился под ласковым солнцем Адлера, пока не кончились заработанные на войне деньги и в нём не проснулась жажда активных действий.

В один из дней, прогуливаясь по рынку, он случайно подслушал рассказанную местным торговцем историю многолетней вражды двух уважаемых людей города.

В Адлере с незапамятных времён жили и вели успешный бизнес многочисленные армянские семьи. Не считая мелких размолвок, армянская диаспора жила дружно, пока не поссорились между собой представители двух славных кланов — Азарян и Гаспарян. Причину ссоры между уважаемыми семьями уже не помнила ни одна из враждующих сторон, и, казалось, почему бы не восстановить мир и вновь не стать добрыми соседями? Как говориться, что было — то было, быльём поросло. Но это поговорка русская, и применима она к народам, проживающим на Среднерусской возвышенности, а не к горячим кавказским мужчинам. С годами вражда усиливалась и костенела, и уже не было в мире силы, которая могла бы усадить противников за один праздничный стол. Сами враги зорко следили за успехами и неудачами друг друга, стараясь обойти противника как в бизнесе, так и по жизни вообще. Конкуренция — вещь неплохая, и со временем она привела к тому, что клан Азаряна и клан Гаспаряна стали самыми сильными, самыми богатыми и самыми уважаемыми в городе. К этому времени отдельные представители этих семей, почувствовав себя стеснёнными рамками маленького курортного городка, стали откочёвывать в Москву. И надо такому случиться, что в один из майских погожих дней, на Воробьёвых горах, на ступеньках МГУ имени Ломоносова, случайно столкнулись двое студентов — Алина Азарян и Алик Гаспарян. Москва — это вам не Адлер, где каждый приезжий и каждый сторожил на виду. Москва город большой, и при том город свободных нравов, чем не преминули воспользоваться наши юные герои. Стоит ли говорить, что парень и девушка, не взирая на историю вражды их семей, полюбили друг друга, и уже готовы были сочетаться законным браком, как вдруг из Адлера последовал грозный окрик старейшин. Особый драматизм истории придавал тот факт, что Алина Азарян готовилась стать матерью, и готовность становилась заметнее день ото дня.

Судя по всему, история любви и вражды двух уважаемых армянских семей вот-вот должна была достичь кульминации.

— Это, конечно, не Шекспир, — решил про себя Варан, дослушав повествование о местных Монтекки и Капулетти до конца, — но если подойти к этой истории с умом, то можно неплохо заработать.

План, разработанный Германом, хотя и не отличался новизной и изощрённостью, зато был прост и надёжен.

Безоблачным летним утром, когда асфальт начинал плавиться под лучами палящего солнца, в офис фирмы «НЕО», которой владел Артур Азарян, пришёл коротко стриженный и скромно одетый молодой человек. Проигнорировав секретаршу, он уверенно вошёл в кабинет генерального директора и сел напротив Азаряна. От такой наглости лицо гендиректора налилось дурной кровью и до физической расправы над наглецом оставался всего лишь миг, когда молодой человек в знак предупреждения поднял руку и приятным баритоном произнёс два слова: «Не стоит»!

— Чего нэ стоит? — с характерным акцентом прошипел генеральный.

— Не стоит меня убивать прямо здесь и сейчас, — уверенно пояснил молодой человек.

— Это ещё почему? — сквозь зубы спросил Артур, приподняв из кресла стокилограммовое тело.

— Я это сделаю с Вами значительно быстрей.

С этими словами Герман выбросил правую руку вперёд и пальцами нанёс несильный удар в основание директорской гортани. Азарян захрипел и упал в кресло.

— Вы не поверите, уважаемый, но существует десятки способов отправить человека на тот свет голыми руками, — назидательным тоном произнёс Варан. — Вот, например, взять хотя бы Вас. Вы медлительны, обладаете лишним весом и страдаете одышкой. Мне ничего не стоит одним махом оказаться у вас за спиной и свернуть Вам шею. Вы даже повернуться не успеете, как я это сделаю — быстро и безболезненно. Однако я пришёл не воевать с Вами…

— Кто ты такой? — хрипя, перебил его Артур, массируя горло.

— Моё имя Вам ничего не скажет, но Вы можете называть меня Вараном. За время, проведённое в не слишком гостеприимных горах Кавказа, я привык к такому обращению. Хочу сразу же предупредить Вас, что если Вы вызовете сейчас охрану, ваша прелестная дочь умрёт сегодня вечером. Не буду больше Вас интриговать, а скажу как есть: мне «заказали» вашу дочь за каких-то десять кусков «зелени». Сущий пустяк! Да мне и просить за такую работу больше совестно. Всего-то и надо купить в кассе билет и долететь до Москвы.

— Врёшь! — прошипел Азарян, у которого цвет лица мгновенно поменялся с бурого на бледно-жёлтый.

— Хотите проверить? — криво усмехнулся Варан. — Не советую.

— Врёшь! — продолжал шипеть любящий отец. — За Алину я тебя сам порву!.. Без охраны!.. Голыми руками!

— Пока я здесь, ей ничего не грозит. — заверил его Варан, пропустив угрозы физического насилия над собой мимо ушей. — Я пришёл к Вам за помощью. Видите ли, уважаемый Артур, взяв «заказ» на некого Азаряна, я попал в щекотливое положение. Дело в том, что у меня тоже есть принципы. Вы меня слушаете? Отлично! Я повторяю, что приняв «заказ» на устранение Азаряна, я и представить не мог, что это женщина. А я, знаете ли, не убиваю молодых беременных женщин — это один из моих принципов. Однако, приняв «заказ», я обязан его выполнить — это мой первый и самый главный принцип. Я не могу добровольно отказаться от работы, за которую мне уже заплатили.

— Скажи, кто «заказал» Алину, и я дам тебе в два раза больше!

— Скажу, но дело не в деньгах. Я могу не выполнить взятые на себя обязательства только в случае, если заказчик сам отменит заказ. Поэтому я пришёл к Вам.

— Назови мне имя! — сжимая кулаки. тихо произнёс Азарян.

— Ваш заклятый друг Гаспарян.

— Врёшь! Самвэл мне враг, но не убийца! Ни он, ни кто из его семьи на такое не способен!

Герман театрально вздохнул и вынул из кармана помятый конверт и бросил на стол. В конверте лежала фотография выпускницы средней школы Алины Азарян, которую Варан без малейшего стесненья стащил со школьного стенда «Наша гордость». Конверт со штемпелем торговой фирмы «Торговый мир» Герман также украл накануне со стола секретарши главы и владельца данной фирмы господина Гаспаряна. После чего Варан вложил фотографию Алины Азарян в конверт и отправил письмо по почте самому себе.

— Бенедиктову Борису Ильичу. До востребования, — медленно прочёл Азарян на конверте адрес. — Кто такой Бенедиктов?

— Понятия не имею, — усмехнулся Варан. — Но после того, как я вклеил в его паспорт свою фотографию, он мне исправно служит.

— Понятно. От меня, кроме денег, что ещё ты хочешь? — глядя на фотографию дочери и стараясь казаться спокойным, сквозь зубы спросил Азарян.

— Хочу, чтобы Вы помогли мне отменить «заказ»!

— Как?

— Вы позвоните Гаспаряну и скажите, что у Вас имеется запись его разговора с киллером, которого он нанял.

— А такая запись действительно существует?

— Конечно нет, но это не принципиально. Вы, главное скажите ему, что запись разговора у Вас в надёжном месте, и если с вашей дочери упадёт хоть один волос, Вы передадите компромат в милицию, а ещё лучше — в Следственный Комитет. И если Самвэл не дурак, а он явно не страдает слабоумием, то он свяжется со мной и отменит «заказ». Только прошу Вас, позвоните ему не раньше завтрашнего утра, пусть он думает, что я уже в Москве — это заставит его поторопиться.

— Ты думаешь, что Самвэл возьмёт и сразу поверит во всю эту туфту? Где доказательства?

— Доказательством является ваш телефонный звонок ему. Если у Вас нет записи, то как Вы узнали о готовящемся покушении?

— Может, ты и прав, — после короткого раздумья произнёс Артур. — Чем грубее и глобальней ложь, тем люди в неё легче верят.

Азарян сдержал слово, и из его приёмной Варан вышел богаче на 20 тысяч долларов, которые небрежно смахнул в потёртую спортивную сумку.

Расставшись с Азаряном, Герман поймал частника и поехал в головной офис торговой империи Гаспаряна, где слово в слово всё ранее сказанное Азаряну, повторил Самвэлу, поменяв только имена.

— Значит, ты хочешь убедить меня, что Азарян «заказал» тебе моего сына? — ледяным тоном поинтересовался Самвэл, извлекая из помятого конверта фотографию Алика. — Тогда почему ты ещё до сих пор здесь, а не лежишь с «винторезом» где-нибудь на крыше и не отрабатываешь свои «тридцать серебренников»?

Самвэл был тёртым калачом, и к визиту молодого наглеца отнёсся с большим подозрением.

— Жаль, что Вы меня не поняли! — в той же тональности ответил ему Герман после короткой паузы. — Верните фотографию. Будем считать, что я к Вам не приходил. А впрочем, фото можете оставить себе. Оно пригодиться для памятника, так как жить вашему сыну осталось ровно столько, сколько мне потребуется для перелёта в Москву.

— И ты надеешься после этих слов выйти из моего кабинета живым? — нехорошо усмехнулся Самвэл.

— Не надеюсь! — и Герман легко поднялся из кресла. — Я просто в этом уверен. Перед визитом к Вам я направил своему адвокату письмо, где просил в случае моей безвременной кончины обратить внимание компетентных органов на Вас, господин Гаспарян, как на виновника моей внезапной кончины.

После этих слов Варан решительно направился к выходу.

— Подожди! — остановил его Гаспарян. — Я поверю тебе, если ты сейчас, не выходя из этого кабинета, предъявишь мне более веские, чем это письмо, доказательства.

Варан помедлил, а потом решительно поставил спортивную сумку на письменный стол хозяина кабинета. — Здесь двадцать тысяч долларов — цена за жизнь вашего сына. Эти деньги я получил сегодня из рук самого Азаряна, можете проверить: утром Азарян посылал бухгалтера в банк, чтобы он снял двадцать «штук». Артур считает, что Ваш сын из мести опозорил его дочь, поэтому достоин смерти.

Самвэл брезгливо открыл сумку и убедился в подлинности слов визитёра.

— Так почему ты пришёл ко мне? — уже совершенно другим тоном спросил Гаспарян.

— Я хочу, чтобы Вы помогли мне отменить «заказ» на Вашего сына.

— Не понимаю!

— Я поздно понял, во что ввязался. Это в России можно отстреливать банкиров и крупных бизнесменов пачками, и никто, кроме правоохранительных органов, не отреагирует. Как ни кощунственно это звучит, но в случае смерти состоятельного дельца, его родственники будут только рады. Им ведь предстоит делёж наследства, в процессе которого возможно получение такой суммы денег, на какую почивший родственничек при жизни никогда бы не раскошелился.

— Хочешь сказать, что у нас всё по-другому?

— Кое-что по-другому. Уже после получения денег за исполнение «заказа» я узнал, кто такой Алик Гаспарян. Собрав информацию об «объекте», я понял, что при любом раскладе Вы или члены вашей семьи меня всё равно найдёте. Возможно, это произойдёт через год, или через три, или даже через десять, но всё равно отыщете. Сами понимаете, мне такой поворот событий ни к чему.

— А что тебе мешает просто сбежать? Деньги у тебя есть, можешь уехать на край света и с комфортом отсидеться где-нибудь в Турции.

— Если я не выполню «заказ», меня будет искать Азарян. Деньги у него я ведь взял. В нашем деле нельзя просто так прийти к заказчику и сказать: «Мне Ваше предложение не подходит, заберите свои деньги»! Я уже говорил, что единственный выход из создавшейся ситуации — если Артур сам отменит свой «заказ». А для этого Вам надо ему позвонить и сказать, что Вы имеете запись его разговора с киллером. Впрочем, об этом я уже говорил.

— Ладно, — согласился Самвэл. — Допустим, всё, что ты сказал, правда. Однако я никогда не поверю, что ты ко мне пришёл просто так, без корыстного интереса. Итак, что ты хочешь? Денег?

— В данной ситуации я считаю, что вправе рассчитывать на пятьдесят процентов от суммы «заказа».

— То есть я тебе просто так, за красивые глаза, должен заплатить десять тысяч «зелёных»? Не слишком жирно?

— Не слишком! Раскрыв перед Вами карты, я рискую не только своей профессиональной репутацией, но и жизнью, а свою жизнь я ценю дорого.

— И других вариантов, как я понимаю, нет?

— Правильно понимаете: или Вы платите мне озвученную мной сумму и завтра утром делаете телефонный звонок Азаряну, или я буду вынужден выполнить «заказ» даже в ущерб собственной безопасности. Поймите Вы, наконец, что мы с вами оба заложники сложившейся ситуации, и испытывать судьбу при таком раскладе глупо!

Самвэл умел и любил зарабатывать деньги, но ещё больше он любил сына. Поэтому Гаспарян снял телефонную трубку и позвонил дальнему родственнику, служившему опером в местном отделении угро. Через полчаса родственник перезвонил и сообщил, что со счёта фирмы «НЕО» сегодня утром действительно сняты двадцать тысяч долларов.

Обман раскрылся, как и планировал Герман, утром следующего дня. Сам же он к этому времени был уже очень далеко. Обманутые Гаспарян и Азарян совместными усилиями провели расследование и установили, что Борис Ильич Бенедиктов после визита к ним вылетел из аэропорта Адлер в Москву, где следы его благополучно терялись.

По истечении нескольких лет Герман случайно узнал, что у этой истории в отличие от бессмертного шекспировского произведения, был счастливый конец. Околпаченные Азарян и Гаспарян по-новому взглянули на жизненные реалии, и не стали чинить препятствий своим детям. О шумной и весёлой свадьбе, которая по размаху больше напоминала первомайскую демонстрацию, до сих пор с удовольствием вспоминают жители приморского городка. После свадьбы всеми уважаемые жители города Адлера Азарян и Гаспарян произвели слияние фирм «НЕО» и «Торговый мир». Так родилась крупнейшая торговая корпорация, получившая название «Новый мир», которая с успехом действует и по сей день. Не верите? Приезжайте в Адлер и убедитесь сами!

Глава 17

г. Санкт-Петербург. Весна 18** года.

Из дневниковых записей г-на Саратозина

После освобождения из гауптвахты я с удивлением узнал, что слава драчуна и задиры коснулась меня своим призрачным крылом. Пока я отбывал десятидневное дисциплинарное наказание, по академии, подобно спорам чумы, разнеслась весть, что гардемарин Саротозин, находясь в увольнении, не испугался четырёх пьяных матросов с иностранной посудины и смело вступился за честь Андреевского флага. Кто-то из моих сокурсников случайно или по незнанию, но всё перепутал и возвёл обыкновенную пьяную драку в ранг защиты чести и достоинства гардемарина флота российского. Этого я никак не ожидал! И в аудитории на лекции, и в столовой, и даже в анатомическом театре я ловил на себе восхищённые взгляды моих товарищей. Чёрт возьми, это было приятно, но в то же время и стыдно, так как я чувствовал, что ни на йоту не соответствую тому героическому образу, который приписывала мне студенческая молва. Даже начальник курса Пётр Николаевич Бурмистров — богатырь и службист, узнав, что я родом с Волги, иронично поинтересовался, не приходится ли мне известный бунтарь и разбойник Стенька Разин дальним родственником.

— Никак нет! — подчёркнуто официально ответил я. — Хотя должен Вам заметить, господин лейтенант, что отец мой дворянин, и сравнение меня с казаком по фамилии Разин, который является государственным преступником и бунтовщиком — есть не что иное, как оскорбление моей чести и достоинства!

— Ух ты, какой грозный! Того и гляди, на дуэль вызовет, — усмехнулся в усы здоровяк Бурмистров. — Простите великодушно господин гардемарин. Видать, правду о Вас говорят, что Вы большой задира, а я вот этого раньше как-то не замечал.

С этими словами он неожиданно сунул мне под нос кулак размером с пудовую гирю, и уже без всякой насмешки, а скорей с угрозой, добавил: «Только и ты, юнга, запомни: ещё раз нарушишь субординацию, я из тебя дурь одним ударом вышибу, и не посмотрю на твоё высокородное происхождение. Пока ты офицерские погоны не надел — ты для меня планктон бессловесный! И коли ты присягу принял, то и душа твоя и тело принадлежат нашему Государю, а значит, и мне — верному его слуге и офицеру флота Российского. А уж я душонку твою из тельца тщедушного повыбью, только дай мне повод»!

Ох, не ведал в тот момент господин лейтенант, что угрозу свою выполнить он не в силах, даже если всего меня измочалит кулачищами. Нет души у гардемарина Саратозина! Была когда-то, да нынче вся кончилась! Потому и страха не ведаю ни перед наказанием, ни перед старухой безносой, что косу зазубренную для каждого из нас уже приготовила. Не может душа моя, образно говоря, в пятки уйти — от того и страха нет.

Я спокойно отстранил кулак Бурмистрова от лица и, приняв придурковатый вид, прокричал на весь плац: «Так точно господин лейтенант! Запомню»! Бурмистров скрипнул зубами, но ничего не сказал. Был он строг, но не злопамятен, и обиду долго ни на кого не держал.

Продолжая стоять вытянувшись во фрунт, я смотрел в широкую спину удалявшегося начальника курса, и думал о добродушном медведе-увальне, в образе которого мне явилась его грешная, но бесхитростная душа.

Неожиданно свалившаяся на меня популярность сыграла со мной злую шутку. Примерно через неделю после моего освобождения с гауптвахты, по дороге домой ко мне подошёл юноша в поношенной студенческой шинели, на засаленном воротнике которой вперемешку с перхотью покоились длинные волосы. Вместе с ним была юная девушка — типичная курсистка, с румяными, как яблочко, и пухлыми, как свежеиспечённые пышки, щёчками. Она с обожанием глядела на спутника, который по всему был гораздо старше её, и, следовательно, более искушённым в жизни. Юноша был болезненно худ, кожа на лице была неестественно жёлтой, а глубоко запавшие глаза мерцали подобно двум угасающим углям.

— На чахоточника не похож, — отметил я про себя. — Вероятней всего, страдает геморроем или запорами.

— Позвольте представиться: Казимир! — без всяких предисловий сказал он, подойдя ко мне вплотную и резким движением протянул для рукопожатия костистую ладонь. Рукопожатие у нас с ним получилось каким-то скрытым, он словно боялся, что кто-нибудь отследит его действия, поэтому всё время тревожно крутил головой и оглядывался. — А это мой товарищ и политический единомышленник, Вронская, — представил он спутницу.

— Лиза, — тихо произнесла она и тоже протянула мне аккуратную ладошку, после чего вопросительно посмотрела на друга, как бы спрашивая его, всё ли она правильно сделала. Девушка мне понравилась, была она чиста и наивна, и находилась в том нежном возрасте, который делает прелестницей любую девушку, конечно, если она при рождении не награждена каким-либо уродством.

— Саротозин, — ответил я, осторожно пожимая девичью ладонь. — Право же, господа, я не знаю, чем заслужил ваше внимание.

— Заслужили! — заверил меня новый знакомый. — Своим героическим поведением заслужили. Имя гардемарина Саротозина теперь знакомо каждому питерскому студенту. Сегодня Вы встали на защиту Андреевского флага, — с пафосом продолжил Казимир, — а завтра встанете на защиту всего угнетённого русского народа!

— Ага! — радостно подтвердила Лизавета. — Встанете! И в подтверждение своих слов кивнула головой.

Говоря по чести, революционная риторика мне не понравилась. К политике вообще, так же как и к проблемам всего русского народа, я относился инфантильно, и мне не было никакой нужды вставать на его защиту.

— Господа, вы меня с кем-то путаете, — как можно мягче произнёс, я глядя в чистые девичьи очи. — Я не трибун, не разночинец, в конце концов, я вообще не революционер и не собираюсь призывать Русь к топору.

— А этого и не требуется, — сквозь зубы вполголоса сказал Казимир.

— Ага! — вновь подтвердила Елизавета. — Не требуется!

И так же, как в прошлый раз, кивнула прелестной головкой.

— Не тот политический момент, — уточнил Казимир. — Да и звать ни к топору, ни на баррикады пока что некого.

— Некого, — горестно вздохнула Лиза и потупила глазки, словно она была виновата в отсутствии сознательных революционных масс.

— Впрочем, сейчас не время и не место для политических диспутов, — спохватился Казимир и встревоженно завертел головой. — Приходите на нашу скромную студенческую пирушку, там и договорим.

— Приходите! — радостно подтвердила Вронская. — Мы на Васильевском обитаем, на Седьмой линии, в доходном доме господ Елисеевых, на третьем этаже! Завтра же и приходите.

— Благодарю вас, друзья мои, но раньше вечерней молитвы я из академии выйти не имею возможности. Право же, стоит ли мне беспокоить вас в столь поздний час?

— Ах, отбросьте Вы эти церемонии! — поморщился Казимир. — Приходите в любое время, мы часто засиживаемся до рассвета.

— До рассвета! — подтвердила Лиза. — Приходите, будет интересно! Придёте? — жалостливо спросила девушка и несмело взглянула мне в глаза.

— Весьма польщён вашим предложением, — вздохнул я и утонул в чистом васильковом взгляде. — Обязательно приду.

— Тогда до встречи. — скупо попрощался Казимир, и, сунув для рукопожатия костистую ладонь, быстро удалился. Следом за ним засеменила и девушка. Вскоре они оба растворились в синих весенних сумерках, а я, озадаченный нечаянным знакомством, продолжил путь домой.

На следующий день, вечером, переодевшись в гражданское платье, я взял извозчика и поехал на Васильевский остров, на Третью линию. Доходный дом Елисеевых я отыскал быстро. Перед тем, как войти в парадное, я закинул голову и посмотрел на третий этаж, где в поздний час светилось одно-единственное окно.

— Видимо, мне туда, — сказал я себе и стал подниматься по лестнице.

Квартира оглушила меня ярким светом и плавающим в табачном дыму весёлым гомоном. На моё удивление, Казимир и Лиза встретили меня очень радушно, как старого друга.

— Раздевайтесь и присоединяйтесь к нам. — снимая с меня пальто, оживлённо тараторил Казимир. Я заметил, что от него попахивает водкой, но ничего не сказал.

— Не желаете ли чаю? — проворковала Лиза.

— Да-да, именно чая! Давайте, садитесь за стол без всяких церемоний, у нас тут как раз самовар поспел. — поддержал её Казимир. — У нас и конфеты имеются, и к тому же очень даже не дурные.

Я поблагодарил их, но попросил сначала дать возможность оглядеться и познакомиться с обществом, которое, честно говоря, было очень разношёрстным. Во всех комнатах, и даже в прихожей, толпились молодые люди, большинство из которых были студентами. Не обращая внимания на окружающих, они курили, спорили, гасили папиросы в цветочных горшках, пили чай, грызли сушки, флиртовали с девушками, играли на гитаре, снова курили и снова спорили. Обстановка была самая что ни на есть непринуждённая.

Когда Казимир на правах хозяина вышел на середину комнаты и громко представил меня, то ко мне сразу подошли несколько молодых людей, среди которых было две девушки. Юноши выразили восхищение моим поступком и с чувством пожали мне руку. Девушки хором прощебетали в мой адрес что-то возвышенное и одна, расчувствовавшись, спросила разрешения меня поцеловать. Я, откровенно говоря, не ожидал такого поворота событий и смутился.

— Не стоит, Аня. — сдержанно произнёс один из молодых гостей и взял её под локоть.

— Почему? — со слезой в голосе поинтересовалась девушка. — Почему мне нельзя поцеловать героя? Или вы считаете, что мой удел слюнявить вступивших в пору половой зрелости прыщавых юнцов?

Я обратил внимание на глаза девушки. Они были абсолютно пьяными, хотя речь её была связной и слова она выговаривала чётко.

— Кокаин. — склонившись ко мне, шёпотом пояснил Казимир. — Месяц назад из-за несчастной любви застрелился её родной брат Бронислав. С тех пор Аннушка не расстаётся с пузырьком кокаина, который прячет в лифе платья.

Я ещё раз посмотрел на Аннушку, но уже более внимательным взглядом. Мне, как медику, было ясно, что девушка вступила на путь саморазрушения, и как у всякого смертного, решившегося свести счёты с жизнью, в её лице была какая-то непонятная, притягательная и в то же время глубоко порочная привлекательность. Её пьяные глаза светились греховным огнём, тонкие крылья носа трепетали в ожидании очередной порции кокаина, а на губах играла фальшивая улыбка. Так улыбаются женщины лёгкого поведения, пытаясь заполучить очередного клиента. Она молча высвободила локоть из руки юноши, и, положив мне ладонь на грудь, доверительно заглянула в глаза.

— А знаете, я согласна, — проникновенно произнесла девушка.

— Позвольте узнать, сударыня, с чем именно Вы согласны?

— Со священным писанием! Я помню, там сказано, — она призадумалась и наморщила лоб, — вспомнила! Там сказано, что человек есть греховный сосуд, полный мерзостей… Кажется, именно так! Голос её с каждой фразой крепчал и становился громче. — А раз так, — закричала она, — то пусть всё человечество и весь мир летят ко всем чертям!.. И мы вместе с ними! Но нам ведь умирать не страшно? Это страшно и тоскливо в одиночку, а всем миром даже весело, не правда ли?

И, не дождавшись моего ответа, вдруг неприлично громко захохотала. Казимир метнулся к ней и попытался увести, но она вцепилась в мою руку и продолжала дико хохотать. В этот миг я чётко увидел её израненную душу — припудренного кокаином мотылька, беспомощно бьющегося в липкой паутине порока. Участь его была предрешена, но он продолжал безуспешно бороться за свою жалкую жизнь, и чем больше билось маленькое тельце, тем ближе был конец.

И ещё мне открылась тайна, которая ужаснула даже меня: смерть брата Аннушки, Бронислава, была на её совести.

Бронислава Аннушка любила с детских лет. С годами привязанность к старшему брату только крепчала, а когда девушка вошла в возраст Венеры, то с ужасом поняла, что испытывает к брату далеко не родственные чувства. Она понимала, что желания и мысли её греховны, но ничего поделать с собой не могла. Со временем её любовь перешла грань разумного, и Анну стала съедать безумная ревность. Тем временем Бронислав сделал предложение девушке, которая была не только богата, но и красива. Казалось, они созданы друг для друга, и когда на рождественском балу Бронислав приглашал её на танец, весь зал замирал и с придыханьем следил за чудесной парой. В такие минуты Анна украдкой наблюдала за братом из-за колоны, и, кусая до крови губы, бледнела от ненависти.

Перед самой свадьбой невеста вместе с семьёй уехала в Баден-Баден на воды, и Анна поняла, что судьба дарит ей один-единственный шанс. Она улучила момент и перехватила адресованное брату любовное послание. Несколько ночей она старательно подделывала почерк возлюбленной брата, а когда работа была закончена, подбросила письмо в его спальню. Надо отдать ей должное: подделка была исполнена с высоким качеством, и Бронислав не заметил подвоха. Содержание письма повергло его в шок. «…Бедность не порок, но и не источник любви», — гласили лживые строки. «Ты благороден, но беден, и предстоящее замужество необходимо тебе, чтобы поправить финансовые дела. В этом нет ничего плохого, так поступают сотни молодых людей. Однако я решила не испытывать судьбу и выйти замуж за человека своего круга. Это будет гарантией того, что мой избранник возьмёт меня по большой любви, а не за богатое приданное. Прощай и прости, что не нашла сил сказать тебе эти слова при нашей последней встрече».

Юноша несколько раз перечитал эти строки, после чего, ни слова не говоря, заперся у себя в спальне. К исходу вторых суток на закате дня в доме прозвучал роковой выстрел. На такой исход Анна не рассчитывала, поэтому несколько дней сама была близка к тому, чтобы наложить на себя руки, и, вероятно, так бы и поступила, если бы случайно не нашла аптечке пузырёк с кокаином.

Всё это я увидел за мгновенье до того, как девушку оторвали от меня и увели в соседнюю комнату. Вздохнув с облегчением, я огляделся. Отвратительная сцена, которая разыгралась на глазах гостей, никого из них не шокировала, и каждый продолжал заниматься своим делом. Кто-то даже томным голосом под гитарный перебор затянул любовный романс. Это был явный моветон, но и это никого не удивило.

— Не желаете ли продолжить наш разговор? — взяв меня под локоть, предложил Казимир. — Если Вы, конечно, не охладели к предмету нашего спора.

— Отчего же, сударь! Я к вашим услугам. Желаете подискутировать о тяжкой доле униженных и оскорблённых? Или сразу начнём звать народ на баррикады?

— Надсмехаетесь над идеалами революции?

— Позвольте узнать, какой именно революции? Революции лавочников или революции буржуазной? А может быть, крестьянской, как у Болотникова? Так это уже не революция — это самый настоящий бунт!

— Не ёрничайте Евгений! Мне кажется, что Вы совсем не такой, каким хотите сейчас казаться. Неужели Вы не слышите, как стонет русский народ?

— Нет! — твёрдо произнёс я. — Ни от русского, ни от украинского, ни от татарского народа никаких стонов я не слышу. По утрам слышу, как скрипит тележка молочника, который привозит мне свежее молоко, как напротив моего дома открывается кондитерская господина Айсмана, и как для наведения порядка басом покрикивает на возниц околоточный.

— То есть, Вы хотите сказать, что у нас всё пристойно и благочинно?

— Я немного приукрасил, но можно сказать и так.

— А как же нищие на паперти церквей и храмов, голодные бродяги на базарах и ярмарках? Или Вы не видите, как герои минувшей войны трясут ужасными обрубками, выпрашивая у толстосумов копеечку? Как мать толкает старшую дочь на панель, только потому, что не может прокормить младших братишек? Это, позвольте Вас спросить, пристойно? Это благочинно?

Я схватил Казимира за костлявое плечо и рывком притянул к себе.

— Сегодня ночью в Обуховской больнице от туберкулёза умрёт двенадцатилетний мальчик, — прошипел я ему прямо в лицо. — Талантливый подросток, который в двенадцать лет профессионально рисовал портреты знакомых и писал неплохие стихи. В эту же ночь на Лиговке грабители зарежут двух, а может и трёх прохожих, один из которых — отец многочисленного семейства и их единственный кормилец, где-то на окраине города в парке насмерть замёрзнет пьяная проститутка, а в Охте в избе угорит целая семья. Не верите? Правильно делаете, потому что я сильно смягчил настоящую действительность. Скажу Вам, как медик: за одну ночь трупов бывает до двух дюжин, а за праздники и более.

— Что Вы этим хотите сказать? — отшатнувшись от меня, пролепетал Казимир.

— Я хочу сказать, что мир, как Иудина чаша, наполнен несправедливостью до самых краёв, и только человек с болезненно гипертрофированным самомнением возьмётся за то, что не удалось самому Иисусу Христу.

— В каком смысле?

— В смысле сделать этот мир чище, а людей лучше. Помните, что случилось с Сыном Божьим? Правильно! Его распяли на кресте — символе святой веры! И не просто распяли, а распяли между двух преступников, тем самым наглядно уравняв христианскую добродетель и воровство.

— Я не понимаю, к чему Вы мне это говорите? — засуетился Казимир и нервно закрутил головой по сторонам.

— Я это говорю Вам, господин революционер, для того чтобы Вы прекратили славословить на весь мир от имени русского народа, тем более что реально помочь ему Вы ничем не можете.

— Вы отказываете мне в праве встать на защиту угнетённых масс? — не совсем уверенно пролепетал мой визави.

— Отказываю! — холодно заявил я, глядя ему прямо в глубоко запавшие глаза. — Из Вас, сударь защитник, как из собачьего хвоста сито! Если хотите умереть на каторге — это ваше право! Вот только не надо при этом тянуть за собой других.

Я снова схватил его за отворот куртки и рывком притянул к себе.

— Лизу хоть пожалей! Ей замуж надо, детей рожать, а не в казематах Петропавловки девичий век коротать.

После этих слов я оттолкнул его от себя, и, не прощаясь, выскочил на улицу.

Не успел я пройти и полквартала, как услышал за собой торопливые шаги.

Это был Казимир. Он был так встревожен, что даже выбежал вслед за мной без верхнего платья.

— Могу ли надеяться, что Вы, как человек чести, не обратитесь в полицию и не донесёте? — тяжело дыша, выпалил он, как только догнал меня.

— Можете, — заверил я. — Однако прошу не расценивать моё поведение, как благородный жест. Просто сейчас Вы неопасны. Вся ваша энергия уходит в пустопорожние разговоры, но придёт время и появится человек, который объединит Вас и поведёт за собой. И горе тому правителю, кто прозевает этот момент.

— И Вы знаете, кто будет этим лидером? — с надеждой спросил поляк.

— У него много имён, ещё больше лиц, и искушению его противостоять трудно.

— Да не томите Вы меня! — воскликнул Казимир. — Скажите, кто он?

— Вы его знаете, — через плечо бросил я последнюю фразу. — А если забыли, раскройте библию: грядёт Его новое пришествие, и в каком бы обличии он ни явился, вы Его узнаете. Узнаете и встанете под его знамёна, потому как другого пути у вас, революционеров, нет. По сути своей вы бунтари и разрушители, а значит, верные слуги Его. Таков ваш горестный удел, таково ваше скорбное предназначение.

* * *

Знакомство с Казимиром не только оставило после себя горький осадок, но и породило вопросы, на которые я до сих пор не знаю ответа.

В ту памятную ночь, вернувшись домой после более чем странной вечеринки на Васильевском, я долго не мог уснуть. Мой организм выбрасывал в кровь всё новые и новые порции адреналина, и сон бежал от меня подобно трепетной лани, отказывая мне в возможности хотя бы до утра впасть в спасительное забытьё. Не зажигая огня, я, как безумный, метался по комнате. Периодически я подбегал к зеркалу, и, глядя в его голубоватую муть, на разные лады повторял один и тоже вопрос: «Кто же я»? Моё отражение с горящим взглядом и всклокоченными волосами больше напоминало злую карикатуру на меня самого, что ещё больше приводило меня в ярость.

— Почему? — кричал я отражению. — Почему я не такой, как все? Большую часть времени я живу, как обычный человек: хожу на лекции, посещаю практические занятия, сижу до позднего вечера в библиотеке, и ни о чём другом, кроме как об учёбе, не помышляю. Да, начиная с первого курса, я не ношу нательного креста, но в то же время вместе с другими гардемаринами старательно отстаиваю все заутрени и обедни. В Бога я не верю, но за стол, не перекрестив лба, не сажусь. Я не способен к состраданию, но при этом всегда подаю милостыню, и, как лекарь, не упускаю возможность облегчить муки страждущих.

Но приходит время, и мой Тёмный Повелитель начинает требовать для себя новую жертву, и тогда тёмная суть Сборщика Душ берёт верх над моим естеством. В этот момент понятия Добра и Зла для меня стираются, и я превращаюсь в человека с обнажёнными нервами. Корчась от боли и страданий, я, сам того не желая, выхожу на поиск новой жертвы. Со временем я стал замечать, что жертва сама находит меня, словно Князь Тьмы выводит её из лабиринтов городских улиц на встречу со мной.

— Почему я не могу обойтись без всего того, что я делаю с женщиной? — продолжал я выпытывать у своего отражения. — Почему, пока я не услышу её предсмертный хрип, не почувствую предсмертную агонию, не увижу, как душа возносится ввысь — я не человек? Почему я могу вернуться к обычной жизни только после того, как отправлю очередную несчастную в Вечность? Почему, проснувшись поутру рядом с мёртвой женщиной, я чувствую себя сильным и помолодевшим? И, главное, почему после этого я не чувствую никаких угрызений совести и меня не мучает раскаянье? Почему?

Наконец, устав метаться по тёмной комнате и истязать себя бессмысленными вопросами, я упал на кровать и уставился взглядом в потолок. Вот так, гадая, кто я и что есть мои необычные способности — дар или проклятие, — я незаметно для себя уснул.

Возможно, я и не спал, а находился на зыбкой границе сна и бодрствования, и произошедшее было не сном, а явью. До сих пор, вспоминая ту памятную ночь, мне трудно ответить что-то определённое. Внезапно я почувствовал порыв холодного ветра, на меня дохнуло ледяным холодом, что, согласитесь, в хорошо протопленной квартире с закрытым наглухо окном и плотно закрытой на засов дверью, практически невозможно. Я почувствовал, что в комнату сквозь запертую дверь просочился (именно просочился, другого слова не подберу) прозрачный, как привидение, силуэт незнакомого мужчины, одетого в старый дорожный плащ. Его лицо закрывала надвинутая на глаза поношенная широкополая шляпа. Позже я понял, что это был первый визит Посланца Ночи.

Он беззвучно сел на кровать возле изголовья, и, не разжимая губ, сказал: «Ты избранный. Это твоё предназначенье»!

Я встрепенулся и видение пропало.

— Я избранный! — повторил я. — И всё, что со мной происходит — моё предназначение. Значит, я всего лишь орудие высших сил, и мне не в чем себя винить. Всё предрешено, и я ничего не могу изменить в этом мире: тот, кому суждено умереть от моей руки, сам того не ведая, рано или поздно выйдет на меня, тот, кому суждено умереть в своей постели от старости, может общаться со мной ежедневно без малейшего опасения за свою жизнь. Не мне решать, но мне исполнять! Я всего лишь исполнитель пожеланий Князя Тьмы, наперсник его тёмной силы. И в этом моё земное предназначение.

Большинство из нас наивно верит, что, как бы ни была длинна ночь, за ней непременно наступит день, забывая при этом, что за днём всегда следуют сумерки.

Часть 3. В интересах государства

«Сборщик Душ своей души иметь не может, ибо это противоречит его тёмной сути».

Третья заповедь Люцифера

«…Всё кончено! Не будем больше загружать телеграф».

Михаил Булгаков «Мастер и Маргарита»

Глава 1

20 часов 25 мин. 29 октября 20** года.

г. Москва, Кунцевский парк

Всё было вроде бы, как всегда: тот же женский голос, тот же текст о командировочных расходах, то же время встречи — 20 часов. Вот только место самой встречи за всё время работы со Стариком было другое — Кунцевский парк. Эта деталь Германа не просто насторожила, она его испугала. За годы безупречной «работы» у него выработалось чутьё на опасность. Вот и сейчас ему показалось, что на мгновенье он уловил приторно-сладковатый запах мертвечины.

Впервые этот запах он почувствовал в Чечне, когда находился в «глубоком поиске». Он хорошо помнил тот солнечный летний день, когда, выбравшись из зарослей «зелёнки», остановился перед безобидным на вид, усеянным полевыми ромашками лугом. На первый взгляд, ничто не предвещало беды, и только доносимый порывами ветра тошнотворный запах разлагающейся плоти остановил его. И, как оказалось, не зря — мирная с виду лужайка была нашпигована противопехотными минами. С тех пор так и повелось — ещё не осознав грозящую опасность, Герман уже чувствовал её тошнотворный запах.

Можно было уклониться от встречи, тем более что чутьё подсказывало, что предстоящее рандеву ничего хорошего ему не сулит.

— Видимо, Старик решил сменить исполнителя! — подвёл он итог. — Интересно, а как он попытается это сделать? Неужели самолично, или всё же пришлёт наёмника?

У него было достаточно денег, чтобы навсегда покинуть страну и осесть под чужим именем в напоминающей земной Эдем Океании, или затеряться в запруженном туристами парниковом Таиланде. Однако привычка играть на грани фола взяла верх, и перед тем, как выйти из квартиры, Герман впервые за много лет надел на себя кевларовый бронежилет.

Покрутившись перед зеркалом, он надел поверх жилета длинное чёрное пальто, а на шее нарочито небрежно повязал длинный вязаный шарф. Внешним видом Герман остался доволен: из зеркала на него смотрел немного франтоватый, но уверенный в себе и довольный жизнью представитель богемы. Тряхнув волосами, Герман придал себе немного рассеянный вид, который, по его мнению, был характерен для тех, кто сумел личную духовность возвысить над пошлой суетой мирских буден. Напоследок Герман проверил наличие в кармане паспорта и крупной суммы денег.

— Может случиться так, что на эту квартиру возвращаться уже не придётся, — решил он. — Даже если на месте встречи вместо Старика меня ждёт милицейская засада — я чист! Паспорт у меня настоящий, оружия при себе нет, а карманы пальто зашиты, так что даже при большом желании ни патроны, ни наркоту мне незаметно подбросить не смогут. А это значит, что даже формальный повод для задержания отсутствует.

Металлическая дверь подъезда не успела захлопнуться с противным лязгающим звуком, а он уже растворился в чернильной темноте осенней ночи. Над крышами типовых девятиэтажек висела неправдоподобно большая серебристо-белая луна. «Такая же, как тогда в Чечне», — мысленно отметил Варан и привычно потянул носом воздух. Сквозь запах прелой листвы явственно пробивался запах мёртвой плоти.

Указанное место встречи в темноте осеннего парка Герман отыскал на удивление быстро — сказалась армейская привычка профессионально ориентироваться на местности. Автомобиль с горящими кроваво-красными фонарями габаритов он увидел издалека. Некоторое время Герман наблюдал за ним, затаившись среди мокрых веток, обнажившихся по причине поздней осени кустов сирени, но из автомобиля никто не вышел. Тогда он бесшумно обошёл автомобиль и увидел, что левая задняя дверца приоткрыта, а из салона льётся тихая музыка. Раньше заказчик при нём даже радио не включал, теперь звуки саксофона явственно указывали, что в салоне лимузина находится чужой.

— Значит, Старик прислал на встречу со мной нового исполнителя, возможно, после ликвидации он заменит хозяину меня, — спокойно подумал Герман, словно речь шла не о нём, а о ком-то постороннем. — Ну, что же посмотрим, на что ты годен. Пока всё делаешь правильно: гостеприимно приоткрытая дверца в автомобиле, тихая задушевная музыка — это должно усыпить бдительность жертвы, настроить на минорный лад. Будем считать, что я клюнул на приманку. Пора переходить к прямому контакту.

Как всегда перед решительной схваткой, он чувствовал лёгкое, сродни наркотическому, опьянение. Когда волна удовольствия пробежала по телу, он понял, что на смену богемному Герману пришёл безжалостный и решительный Варан. Почувствовав во рту металлический привкус, Варан расправив плечи и громко откашлялся. В салоне автомобиля произошло какое-то движение и музыка стихла.

— Садитесь в машину, не заставляйте себя ждать! — произнёс незнакомец.

«Голос старческий, с приказными интонациями, но явно не голос Старика, — отметил Варан. — И здесь нет ошибки: он не старается выдать себя за Старика, не таится, а сразу пытается командовать. Всё правильно! Этим он как бы говорит: «Я твой новый хозяин, а ты мой слуга и должен мне повиноваться». После этих слов у меня должен сработать выработанный годами армейской службы механизм подчинения, и я, открыв дверцу пошире, засуну голову в салон, чтобы осмотреться, а потом сесть на заднее сиденье. Однако маловероятно, что он позволит мне уютно устроиться на кожаном диване. Зачем пачкать кровью салон? Скорее всего, он выстрелит сразу, как только моя голова покажется на фоне ночного неба. Один негромкий хлопок — и мои мозги обрызгают кусты мокрой сирени! Ничего не скажешь, профессионально. Даже контрольного выстрела не понадобится! Останется только захлопнуть дверцу и отыскать на полу салона гильзу. После чего автомобиль, негромко урча хорошо отрегулированным двигателем, не привлекая внимания, выедет из парка и бесследно растворится в ночи.

— Так Вы сядете, наконец, в машину? — вновь прозвучал недовольный голос с надтреснутыми интонациями.

— Считайте, что я уже внутри! — криво усмехнувшись произнёс Варан и взялся рукой за дверцу.

* * *

Слякотная московская осень всегда действовала на Василия Ивановича угнетающе, но дело было совсем не в погоде. В далёкие, овеянные революционной романтикой и кумачом времена, когда за кремлёвской стеной великий Вождь всех времён и народов, попыхивая трубкой и щуря жёлтые, как у рыси глаза, мудро заботился о благе всего советского народа, сам советский народ начинал тихо паниковать. И чем ближе подходило время к празднованию Великого Октября, тем паника становилась сильнее. Надо было что-то сверх плана сдавать, вводить в строй, запускать в серию, снимать с конвейера, убирать с полей и надаивать больше ранее взятых бурёнкой обязательств. И всё это надо было делать радостно, весело и досрочно, потому как подарки с угрюмым и измождённым лицом дарить не принято, тем более в канун Октябрьской революции.

Не легче происходили проводы старого года и встреча Нового. В преддверии начала зимы, когда все граждане и гражданки потихоньку начинали готовиться к Новому Году, Василий Иванович и порученное ему министерство начинали готовиться к отчёту за четвёртый квартал и годовому отчёту одновременно. Наступала пора всеобщей лёгкой паники, плохо скрываемых женских истерик, замешанных на вечном дефиците рабочего времени, авральной штурмовщины и традиционных, как Новый Год, начальственных угроз «… уволить всех бездельников к чёртовой матери»! Сам Мостовой в этот период практически переставал покидать здание родного министерства: спал у себя в кабинете на массивном кожаном диване, питался в министерском буфете, а в оставшееся время работал, работал и работал. На такое же «казарменное» положение переходила и большая часть подчинённого ему коллектива. Исключение распространялось только на беременных сотрудниц и кормящих мам.

После того, как Великий Кормчий в одну из мартовских ночей 1953 года сошёл с политической арены, «казарменное» положение отменили, но паническое настроение, особенно в конце декабря, осталось и стало такой же традиционной новогодней приметой, как аромат цитрусовых или запах свежесрубленной ёлки.

Калмыков приехал на квартиру к Мостовому тёмным ноябрьским вечером, когда новогодний ажиотаж ещё не коснулся жителей Москвы. Мостовой сам позвонил ему и пригласил на вечерний чай. Климент Михайлович знал, что означает приглашение на вечерние посиделки у Сталинского сокола — «Ближний круг» никогда не дремал и не оставлял страну, а значит и её жителей, без пристального присмотра.

— По большому счёту, угроза экономического коллапса на ближайшие пять лет ликвидирована, — глядя в чашку тончайшего китайского фарфора, буднично констатировал Мостовой. — Ключевые фигуры выведены из игры, Энский завод после аварии оправиться не скоро.

— Может, для надёжности Чубатого ещё разок пугнуть?

— Не надо! Юрий Сергеевич всё понял с первого слова.

— Точнее, с первого выстрела.

— Вот именно. Через десять дней после «неудачного» покушения совет директоров «Росэнерго» принял решение свернуть финансирование исследовательских программ по разработке альтернативных видов энергии, а сэкономленные средства направить на обновление технически устаревшего оборудования гидроэлектростанций.

— Мудро! Надо отдать должное: умён Чубатый!

— Потому до сих пор и жив.

— А что будем делать со Свеколкино?

— Свеколкино? Свеколкино пусть будет! Должен же Он чем-то заниматься! — усмехнулся министр, имея в виду Премьера. — Да и в глазах международного сообщества мы будем выглядеть более цивилизованно.

— Откровенно говоря, я устал слышать, что Россия, кроме балета и ракет дальнего радиуса действия, за границу больше ничего послать не может, — тихим голосом добавил Калмыков.

— Пускай скалятся! — свистящим шёпотом добавил министр. — Пускай! Недолго им злорадствовать осталось.

— Появилось что-то новое? — встрепенулся Климент Михайлович и неосторожно звякнул чашечкой о край блюдца. Мостовой покосился на коллекционный фарфор, но, убедившись в его целостности, ничего не сказал.

— Появилось, — после затянувшегося молчания произнёс Василий Иванович. — Появилось. План развития государства надо срочно корректировать.

— Вынесем на заседание совета Круга?

— Нет! Это не обсуждается! Всё уже проработано до мелочей. Хватить говорильни, пришла пора действовать! — неожиданно вспылил Сталинский сокол. — Да и утечки я опасаюсь, — уже более спокойным тоном продолжил он. — Пусть каждый исполняет данные мной поручения точно и в срок! И никакой самодеятельности! Никаких громких заявлений и отставок! Всё должно пройти тихо, можно сказать, буднично. Это будет самый тихий, самый незаметный, «ползучий» переворот. Обыватель не сразу поймёт, что уже живёт в другой стране. А знаешь, когда я понял, что Советской власти больше нет? — вдруг оживился Сталинский сокол.

— Наверное, когда КПСС распустили, или когда «сухой закон» объявили?

— Нет, раньше. В марте 1985 года в Кремле Горбачёв давал аудиенцию американскому журналисту… Чёрт, забыл его имя! Ну, да ладно! В общем, журналисту из крупной американской газеты, которую с одинаковым интересом читают и обыватель из Техаса и наши политические аналитики. Так вот, в самом начале интервью Горбачёв произнёс примерно такую фразу:

«Я передаю Вам ответы на ваши вопросы, которые вкладываю в папку зелёного цвета. Видите? Зелёного! Никакого экспорта революции»! И когда я услышал эти слова, я вдруг ясно понял, что случилось непоправимое! Генеральный секретарь КПСС не должен был произносить таких слов даже в шутку.

— Не напомнишь мне, Василий Иванович, почему мы тогда его не убрали? — с иронией поинтересовался Калмыков.

— А не ты ли, Климент Михайлович и тебе подобные твердили мне, что необходимо обновление, нужна коренная перестройка экономики? Не ты ли убеждал меня, что наши государственные лидеры «забронзовели», под стать своим бюстам, и что в политике нужны новые, молодые лица?

— Надо же! А ведь ты действительно всё помнишь! Да, конечно, это я настаивал на скорейшем начале операции «Аврора». И в начале вроде бы всё шло по плану. Помнишь, как народ встрепенулся, как живо откликнулся на перемены в жизни страны. Это было, как глоток свежего воздуха!

— Перед смертью не надышишься! — проскрипел Мостовой. — Не на того мы с тобой, Климент, поставили. Молодой провинциальный политик, выдвинутый на роль реформатора России, на проверку оказался пустышкой. Говорливой пустышкой! Нашей многострадальной державе он дорого обошёлся.

— Надо отдать тебе должное, Василий Иванович, но ты быстро это понял! Понял и поменял!

— Да, поменял! Но на кого? На царя Бориса? Даже не напоминай мне о нём! Это был мой второй крупный просчёт. Два просчёта подряд — это немыслимо! Кто мог подумать, что мужиковатый увалень сумеет выйти из-под контроля и начать крушить всё вокруг, как пьяный тракторист на деревенской свадьбе?

— Но ведь мы тогда сумели выйти из этой политической свистопляски?

— Сумели, но с каким сальдо? Это была пиррова победа. Сколько лет прошло, а мы до сих пор экономику от «шоковой терапии» лечим. Казалось, ещё чуть-чуть, и страна заживёт по-человечески! Так ведь нет! Какой чёрт послал на наши головы мысль об инновационном пути развития экономики?

— Да мы же с тобой Премьеру эту мысль и подкинули. Когда он эту наживку заглотнул, ты, Василий Иванович, сказал тогда, что, дескать, полдела сделано, и что если так и дальше пойдёт, то, возможно, страна и соскочит с «нефтяной иглы».

— Да-а! Хотели, как лучше, а получилось… Хреново, в общем, получилось! Когда мы с тобой пытались внушить Премьеру мысль о переводе экономики на инновационные рельсы, то не имели в виду, что сырьевой сектор экономики надо рубить под корень. Хорошо, что наши аналитики вовремя отследили тенденцию. Интересно, чтобы он бы делал тогда с нашими огромными нефтяными и газовыми запасами, если бы высоколобые умники выбросили на международный рынок альтернативное дешёвое топливо или изобрели надёжный двигатель с КПД выше, чем у двигателя внутреннего сгорания, или запустили управляемый термоядерный реактор? Вещи эти, конечно, нужные, но, как говорится, не ко времени. Вот пройдёт лет этак пятнадцать или двадцать, выправится экономика наша благодаря нефтедолларам, тогда и посмотрим, что можно из этих новшеств вводить в обиход. Да и то не сразу, а постепенно, постепенно, чтобы рынок не обрушить.

— Василий Иванович! Что ты меня за Советскую власть агитируешь? Я и так со всеми потрохами на твоей, точней, на нашей стороне. Ты меня сегодня для какой надобности позвал?

Мостовой молча допил чай, немного помолчал, недовольно поджав губы: он не любил, когда его перебивали. Потом, глядя на дно фарфоровой чашки, подчёркнуто ровным тоном сказал: «Подчистить бы надо… Так сказать, для порядка, а новых людей привлекать не хотелось бы. Сам понимаешь, мы накануне грандиозных политических свершений, так что рисковать не имеем права. Вот я и подумал, может быть, ты тряхнёшь стариной? Прикрытие у тебя надёжное. Разве придёт кому-то на ум заподозрить персонального пенсионера, орденоносца, бывшего члена ЦК партии, в банальной уголовщине.

— А если заподозрят? Для нынешних ищеек, сам знаешь, наши регалии и звания — не авторитет. Возьмут за цугундер, да и потащат, как простого гопника [32] в каталажку!

— Да ты, никак, боишься? А я о тебе был совсем другого мнения. Думал, что ты, Климент, человек старой партийной закалки.

— Да не боюсь я! Это так, мысли вслух.

— Выше голову, товарищ! — усмехнулся Сталинский сокол. — Не успеют чернила высохнуть на пере следователя, как власть поменяется и ты выйдешь из милицейских застенков, но не как простой уголовник, а как узник совести, которого прежняя власть пыталась сгноить в казематах.

— Ну разве что так! — согласился Калмыков. — Давай координаты «объекта».

— Здесь всё, — коротко пояснил Мостовой и протянул конверт из плотной серой бумаги. Бывший чекист привычным жестом извлёк из конверта фотографию «объекта». На Калмыкова с чёрно-белого фото миндалевидными глазами смотрел коротко стриженый молодой Варан.

* * *

… — Считайте, что я уже внутри! — криво усмехнувшись, произнёс Варан и взялся рукой за дверцу.

Как и ожидал Калмыков, силуэт головы жертвы появился на фоне ночного неба, и он уверенно нажал курок наградного «ТТ». Годы, проведённые в министерских кабинетах, не повлияли на выучку старого солдата: рука была тверда и глаз по-прежнему зорок, вот только реакция немного запоздала. В тот самый момент, когда ударник пробил на торце патрона капсюль, Климент Михайлович понял, что его переиграли. Вопреки ожиданиям Калмыкова, жертва умирать не хотела, поэтому за мгновенье до того, как выпущенная пуля должна была войти в голову, дверца автомобиля неожиданно резко захлопнулась и горячий кусочек свинца звучно чмокнул в пуленепробиваемое стекло.

«Всё! — мелькнуло в сознании старого чекиста. — Сейчас он откроет дверцу и последует ответный выстрел».

Он ещё не успел оценить ситуацию до конца, когда сработала выработанная на тренировках привычка: не глядя, он рванул ручку дверцы на себя, и, сгруппировавшись, вывалился из машины. Прокатившись по опавшей листве с десяток метров, Калмыков замер. Ему хорошо был виден лимузин с включёнными кроваво-красными габаритами, но высокой фигуры незнакомца, которого он должен был «зачистить», нигде видно не было. Пролежав так минут пять он осторожно приподнялся, и, стараясь не шуметь, медленно направился к машине.

«Пора уносить ноги! — решил Климент Михайлович. — Глупо носиться сейчас с пистолетом по ночному парку: во-первых в темноте его не найдёшь, а во-вторых — это довольно опасно! Чёрт его знает, может, он с испугу дал дёру, где его теперь искать?»

С этой мыслью он бесшумно открыл дверцу автомобиля и уже собирался сесть, как чьи-то сильные руки рывком втянули его в салон. Это был он — молодой человек с чёрно-белой фотографии, вручённой ему сутки назад Мостовым. Правда, сейчас «объект» выглядел несколько старше, и волосы отрастил до плеч, но тонкие черты лица и миндалевидный разрез глаз остались без изменения.

Довести свои рассуждения до конца Климент Михайлович не успел, так как почувствовал сильную боль и в глазах замелькали разноцветные звёздочки. Когда к нему вернулась способность видеть и оценивать ситуацию адекватно, пистолета у него уже не было и вдобавок ко всему сильно болела левая сторона лица.

«Последний раз я получал по физиономии лет шестьдесят назад», — горько усмехнулся Калмыков, глядя в дуло собственного пистолета, который незнакомец направил ему в лоб.

— Кто? — приятным баритоном спросил незнакомец, и Климент Михайлович поразился, как спокойно и почти миролюбиво прозвучал вопрос.

— Кто «заказал» меня? — повторил вопрос «объект» и сильно прижал ствол пистолета к левому глазу старого чекиста.

Климент Михайлович понимал, что живым ему из лимузина не выйти, но терпеть перед смертью мучения не хотел, поэтому попытался убрать голову от ствола. Однако незнакомец этого сделать не позволил: поймал Калмыкова за шею и ещё сильней надавил стволом на глазное яблоко. Стало нестерпимо больно и Калмыков, скривившись от боли, ответил: «Мостовой»!

— Подробней! — потребовала несостоявшаяся жертва и немного ослабила хватку.

— Мостовой, — повторил Климент Михайлович.

— Кличка?

— Нет, это фамилия, зовут его Василий Иванович.

— И кто он по жизни?

— Министр…

— Как министр? — явно опешил незнакомец. — Министр чего?

— Министр энергетики, а Вы не знали?

— Ты хочешь сказать, что министр энергетики лично нанимал киллера для устранения неугодных ему людей, и даже не пользовался при этом услугами посредника?

— Этого требовали интересы дела.

— Какого дела?

— Государственного!

— Хочешь сказать, что выполняя «заказы» Мостового, я работал в интересах государства?

— Именно так.

— С ума сойти можно!

— А чему Вы удивляетесь? — потёр глаз Калмыков. — Когда министр обороны отправляет десятки тысяч солдат на бойню под названием «война», все это воспринимают, как выполнение патриотического долга, и никого это не коробит. Хотя по сути это одно и то же.

— Министру обороны по должности положено, — сквозь зубы процедил Варан, вспомнив нелёгкую солдатскую долю.

— Мостовой тоже не ради собственного удовольствия на это пошёл, — вздохнул Калмыков. — Как Вы сказали, в интересах государства.

— Что Вам сказал Мостовой обо мне?

— Ничего. Просто попросил «зачистить объект». Я в ваши с ним дела не посвящён. Знаю только, что Вы высококвалифицированный исполнитель.

— Вы действительно в это верите?

— Во что именно?

— В то, что Мостовой хотел «зачистить» именно меня, а не избавиться от Вас?

— Не понял!

— Посылать старого человека для ликвидации исполнителя моего уровня — чистой воды подстава. Вы были обречены с того самого момента, когда согласились на эту авантюру.

— Мостовому нет смысла избавляться от меня. Мы с ним давние соратники и у нас общие дела.

— Подозреваю, что именно в рамках именно этих дел сегодня Вы и должны были принять героическую смерть от моей руки. Повторяю: Мостовой знал, что с исполнителем моего уровня Вам не справиться. Смею предположить, что в ходе уголовного расследования по факту вашей насильственной смерти, где-нибудь на даче или в укромном месте вашего кабинета сотрудники спецслужб должны наткнуться на компрометирующие Вас документы.

— Вы хотите сказать, что Мостовой хотел переключить внимание властей на меня? А зачем ему это нужно?

— Вам лучше знать! Подумайте, — сказал Варан, возвращая Калмыкову его наградной «ТТ» без обоймы.

— И Вы…, Вы не убьёте меня? — изумился старик.

— На вашем наградном оружии выгравировано два слова: «За храбрость». Как солдат солдата, я Вас уважаю, хотя сейчас Вы для меня поверженный противник. А убьёт Вас, по всей вероятности, ваш старый проверенный друг. Передайте ему, что я его должник. Придёт время, и я верну ему долг сторицей, а пока пусть живёт, да почаще оглядывается!

После этих слов Варан ловко выскользнул из салона лимузина и растворился во тьме. Словно его и не было.

Глава 2

г. Санкт-Петербург. Лето 18** года.

Из дневниковых записей г-на Саратозина

Лето в этом году выдалось на редкость жарким и душным. Весна за одну ночь сдала свои позиции, и на город как-то сразу навалился летний зной. К этому времени я закончил обучение в академии, успешно сдал выпускные экзамены и вместе с кортиком и лейтенантскими погонами получил назначение на военный фрегат «Апостол Павел», который второй год стоял на стапелях в сухом доке. Поднявшись на борт, я, как и предписывал устав, по всей форме представился командиру корабля, капитан-лейтенанту Ерофееву. Моему новому командиру на вид было чуть более сорока лет, и, выслушивая доклад, он уверенно стоял на палубе, слегка расставив, как при морской качке ноги, и заложив руки за спину. После моего рапорта он протянул мне руку, и, улыбнувшись сказал: «Добро пожаловать на борт, господин лейтенант»! После этих слов он снял с головы поношенную треуголку, и я увидел, что волосы моего командира отливают медью.

— Уж не знаю, чем Вы намерены у нас заниматься, но лечить пока что, слава богу, некого. Из всей команды остался я, да штурман, да боцман и с ним пять матросов. Команда фрегата частично распущена, по причине затянувшегося ремонта, частично переведена на другие суда.

— Простите, господин капитан-лейтенант! Означает ли это, что Вы не намерены в ближайшее время выходить в море? — вытянувшись во фронт, задал я вопрос, на который ответ был и так известен.

— В море? — улыбнулся морской волк. — Успокойтесь юноша, и не тянитесь передо мной, как новобранец перед фельдфебелем, мы с вами не на строевом плацу. Вне службы можете называть меня Иваном Францевичем. Матросы за глаза называют меня Морским Лисом — видимо за колер моей шевелюры и умение побеждать противника не только огнём, но и военной хитростью. Что касается предстоящего похода, то вероятность его всецело зависит от господ из Военно-морского министерства.

— Простите, Иван Францевич! Не понимаю!

— Что же здесь непонятного, юноша? Чем быстрее господа из упомянутого мною ведомства найдут на ремонт нашей посудины деньги, тем быстрее мы отчалим от причальной стенки.

— Вы хотите сказать, что во всём министерстве не могут найти денег на починку одного фрегата? — откровенно удивился я.

— Деньги есть, — вздохнул капитан-лейтенант и снова водрузил треуголку на рыжую голову. — Воруют, сукины дети! Я третьего дня был в морском департаменте, всеми правдами и неправдами пытался снять нашего «Апостола» со стапелей, да куда там! — обречённо махнул рукой боевой офицер. — Моего годового жалования и то не хватит на презенты господам министерским чиновникам. Представьте себе, юноша, ходят с озабоченным видом по министерским коридорам этакие упитанные господа в чистеньких мундирчиках и деловито бумагами шуршат. К кому ни подойди — все заняты! Сунул я одному такому деловому три рубля в руку, так он сразу зажмурился от удовольствия, ни дать, ни взять — кот на завалинке. Взял меня за рукав и отвёл к нужному кабинету, да ещё нужные инструкции в ухо нашептал, что и как говорить, да к кому обратиться следует. Зашёл я в приёмную, а там господин с таким же озабоченным лицом папки с бумагами с места на место перекладывает, только мундир на нём побогаче и на шее орденок болтается. Этому я десяти рублёв не пожалел. Он, как только шелест купюр услышал, сразу меня вежливо под локоток взял и на другой этаж отвёл, к самому товарищу военного министра. Да вот незадача — товарищ министра вместе с самим министром в этот день убыли в Царское село для высочайшего доклада августейшим особам. Вот так, не солоно хлебавши, я и вернулся обратно на нашу многострадальную посудину. Второй год уже на стапелях кукуем. Будь моя воля, я бы половину министерства на реях повесил! И, поверьте мне юноша на слово, флот Российский от этого бы ничуть не пострадал! Хоть бы война какая случилось! Тогда бы о нас живо вспомнили.

Тут Морской Лис снова сорвал с головы треуголку и нервно закрутил в руках.

— Так что, пока мы стоим в сухом доке, можете жить на берегу и наслаждаться всеми прелестями городской жизни. Все мои офицеры именно так сейчас и поступают. Знают, черти, что в море я ни себе, ни им спуску не дам!

Я поблагодарил командира и испросил разрешения остаться на фрегате.

— Я так быстрей с командой познакомлюсь, да и так-то дешевле будет, — мотивировал я свою просьбу.

— Возможно, Вы, лейтенант, и правы, — согласился со мной Ерофеев. — Тогда занимайте любую офицерскую каюту, пока они все свободны.

Вот так буднично, можно сказать, прозаически, началась моя офицерская служба. На следующее утро я явился пред светлые очи командира и испросил разрешения учинить медицинский осмотр нижних чинов, так как господа офицеры находились в отпуске и не думали появляться на фрегате.

— Делайте, что хотите. — равнодушно согласился капитан-лейтенант. — Только учтите, что лазарета у меня на корабле нет и не предвидится.

Я лихо козырнул и вышел из командирского кубрика.

До полудни я старательно осмотрел всех пятерых матросов и пришёл к неутешительному выводу: все пятеро в той или иной степени были больны и к выходу в море не годились. После обеда я снова зашёл в командирский кубрик, и, заглядывая в свои записи коротко доложил о состоянии дел.

— Матрос Кувыкин Иван в срочном порядке подлежит списанию на берег по причине больных лёгких, — бодро начал я. — Подозреваю чахотку.

Морской Лис многозначительно хмыкнул:

— Кашлять он стал после того, как с реи свалился. — пояснил мой новый командир.

— Осмелюсь уточнить, давно это случилось?

— Да, почитай перед самой постановкой фрегата в док, — вздохнул офицер. — Примерно чуть более года. Может, это и не чахотка вовсе.

— Матрос Ипатов Степан месяц уже как страдает венерическим заболеванием, — продолжил я, не обратив внимание на замечание командира. — Требуется более тщательное обследование в госпитале. Если это, не дай бог, сифилис, то со временем возникнет опасность заражения остальных членов команды.

— Это как же, позвольте узнать? — неожиданно развеселился Иван Францевич.

— Смею заметить, господин капитан-лейтенант, что при наступлении третьей стадии заболевания возможно заражение через предметы общего пользования — мочалку, кружку, ложку, чашку…

— Дальше! — перебил меня Ерофеев.

— Канонир Силантий Селезнёв третьего дня поранил руку, говорит, что поранился при работе на камбузе. Однако я подозреваю, что повреждение получено в ходе драки, так как резаная рана находится на внешней стороне предплечья. Такие раны характерны, если пострадавший пытался защититься от удара ножом. В настоящее время рана воспалилась, поэтому я не могу наложить швы. Требуется немедленное оперативное вмешательство, иначе при заражении крови есть опасность потерять руку.

— Дальше! — потребовал Иван Францевич и тихонько сквозь зубы пробормотал какое-то ругательство.

— Матрос Сидор Тутаращенко почти ничего не видит левым глазом. Подозреваю, глаукома. Ну и последний член команды — канонир Иванцов Макар глухой на левое ухо, но по неизвестной мне причине тщательно скрывает заболевание от окружающих.

— На правое, — поправил капитан-лейтенант. — Я когда с ним разговариваю, он норовит ко мне левым боком повернуться. Значит, левым как раз слышит, а на правое оглох после того, как пару лет назад во время похода пушку разорвало — троих матросов насмерть поубивало, а Иванцова контузило. Неделю он совсем ничего не слышал и не соображал, а потом в лазарете оклемался. А когда мы через сорок дней в порт приписки вернулись, то и совсем оправился. Вот только глухоты своей он стесняется, поэтому и скрывает. А канонир он хороший! Я его в бою видел. Грех такого пушкаря терять. От хорошего канонира порой исход боя зависит! Поэтому я его на берег и не списываю. Да он и сам не хочет! У него вся семья в Астрахани уже лет пять, как от холеры померла. Куда ему возвращаться? А на корабле он при деле, опять же, хоть и небольшое, а жалованье платят, и водочная порция положена.

После этих слов Иван Францевич задумался, потом встряхнул головой, словно отгоняя дурные мысли, и решительно махнул рукой:

— Ладно, господин лейтенант, забирайте всех, кроме Иванцова и везите в госпиталь. Право же, стыдно сказать: не экипаж, а команда инвалидов!

— Позвольте узнать, Иван Францевич, почему же в отношении Иванцова принято такое решение? — удивился я, пряча свои записи за отворот мундира.

— Нельзя ему в госпиталь! — назидательным тоном пояснил капитан. — У него от той контузии до сих пор приступы случаются: голова трястись начинает и боли сильные. В госпитале его обследуют, подлечат немного и спишут подчистую. Иди куда глаза глядят, герой былых сражений! А я Макара хорошо знаю! Мы с ним вместе столько морей избороздили, из стольких передряг живыми вышли…! Нельзя ему в госпиталь! Если его спишут — сопьётся он. Сопьётся ветеран и умрёт под забором! Ему без моря никак нельзя! Так что этот грех на душу я возьму, а Вас, господин лейтенант, попрошу на этот счёт не распространяться и наш разговор сохранить в тайне.

— Слушаюсь! — выдохнул я, и, повернувшись кругом, вышел из каюты.

На баке я обнаружил гревшегося на солнце Кувыкина и велел ему собрать на палубе всех, кроме Иванцова, для поездки в госпиталь. — Слушаюсь! — козырнул матрос и привычно скатился по лестнице на нижнюю палубу. Через четверть часа я и команда из четырёх матросов сошли на берег и пешим строем через весь город двинулись в направлении военного госпиталя.

Огромный госпиталь был наполнен людьми, как улей пчёлами. Кругом, даже в коридоре, стояли кровати с больными, резко пахло карболкой, кровью и ещё чем-то специфическим, отчего мои матросики закрутили головами.

— Не пойму, чем в нос шибает! — выразил общее настроение Тутаращенко, у которого, в связи с надвигающейся слепотой, обострилось обоняние. — Вроде как мясом гнилым отдаёт, и в то же время карамелью попахивает. Чудно, прости господи!

В отличие от моих подопечных, я хорошо знал этот запах — так пахнет человеческий гной. Я хотел сказать об этом подчинённым, и ещё присовокупить, что гной есть предвестник заживления раны и его боятся не надо. Хуже, если рана не заживает, а исходит сукровицей, или, не дай господь, оборачивается заражением крови — гангреной.

Однако ничего этого я поведать не успел, так как в этот момент на другом конце больничного коридора громко и назидательно зазвучал чей-то раскатистый голос, обертоны которого мне показались чрезвычайно знакомыми. Подойдя ближе, я узрел высокого широкоплечего врача в забрызганном кровью халате, который за какую-то оплошность распекал молоденькую сестру милосердия. Что-то очень знакомое было в его открытом широкоскулом лице исконного русака и манере разговора, но, как ни старался я, вспомнить не мог.

— Запомните голубушка! Вы не мне служите, и не господину главному врачу! Больница — это храм! Храм страждущих! Слышите меня? Храм, а не свинарник! Так что потрудитесь, любезнейшая, неукоснительно соблюдать нормы санитарии, и инструмент держать в состоянии стерильности!

— Кожемяка! — осенило меня. — Ну конечно, он — Василий Сокольских, который пять лет назад возле памятника академика Виллие наставлял меня на путь истинный. За эти годы Василий ещё больше заматерел и раздался в плечах, вот только вольнодумской бородки на его лице теперь не было.

— Доктор Сокольских? — обратился я к нему, и по его взгляду с сожалением понял, что он меня не помнит.

— Чем могу служить, господин лейтенант? — уважительно пробасил Василий, глядя мне в лицо.

— Ты уже сослужил мне службу, Кожемяка, и поэтому я у тебя в долгу, — сказал я, в глубине души надеясь, что память вернёт его в тот осенний день, которому было суждено стать днём нашего знакомства.

— Кожемяка? — удивился хирург. — Ах, да! Ну, конечно, Кожемяка! Простите, ради бога! Я не зазнался, просто стал забывать студенческое прозвище. Столько лет прошло…

— Пять! Прошло пять лет, — уточнил я и коротко обрисовал нашу встречу возле памятника. После моих слов Василий звучно шлёпнул себя ладонью по лбу.

— А не тот ли Вы саратовский юноша, который с растерянным видом бродил возле памятника по заплёванному газону, и не знал, на какой факультет подать прошение?

— Он самый! — облегчённо выдохнул я. Нет, память у Кожемяки была отменная.

— Если бы не ваша подсказка, я бы Вас сам никогда не узнал, — признался доктор. — Из Вас, юноша, получился блестящий офицер.

— Прежде всего я, как и Вы — медик, а всё остальное — вторично. Вот, привёз в госпиталь своих матросов, но у вас здесь такое столпотворение, что я даже не знаю, к кому обратиться.

— Ну это, брат, дело поправимо! — улыбнулся Кожемяка и положил тяжёлую длань на мой левый погон. — Сейчас я всё устрою.

Не прошло и получаса, как все четверо моих подчинённых были переодеты в больничное платье и разведены по палатам.

— Ну-с, батенька! — с довольным видом потёр руки Кожемяка. — Теперь предлагаю предаться вредным, но, чёрт возьми, приятным излишествам. У меня этим утром дежурство закончилось, сейчас время обеда, а я ещё почему-то здесь. Предлагаю продолжить наше общение в трактире. Здесь неподалёку держит трактир мой бывший пациент Никита Завидов. Год назад он обварился крутым кипятком. Все думали, что помрёт, уж больно ожоги обширные были. Может быть, и помер бы, если бы ко мне не попал.

— В госпиталь?

— Нет. В свободное время я бесплатно консультирую и иногда оперирую в больнице для бедных, которую выстроил на свои деньги купец Тимофей Луговской.

— Чего это толстосум сподобился снизойти до бедных? — удивился я, зная, что фамилия Луговского стала притчей во языцех и была чуть ли не синонимом жадности.

— Сын у него из-за границы проказу на себе привёз. Ну, сынка, ясное дело, в лепрозорий упекли, а папаша, значит, задумал больницу построить, и тем самым у Господа прощение выпросить.

— Ну и как, выпросил?

— Не успел. Его господь на полгода раньше прибрал, чем сына. А больницу его вдова достраивала. Так вот я Никиту в той больнице и выходил. С тех пор я у него в трактире самый желанный гость. А какие у него в трактире Петровские щи готовят! Пальчики оближете, господин лейтенант! Готов биться об заклад, что Вы таких щей никогда не едали.

— Даже не буду спорить! — засмеялся я. — Пойдёмте доктор, только с условием, что сегодня угощаю я!

— Я не просто доктор, — торжественно произнёс Кожемяка. — Я хирург!

При этом он сделал строгое лицо и поднял палец вверх. Было видно, что работу свою он любит, и званием хирурга гордится, как чиновник гордиться заработанным за долгие годы безупречной службы орденом.

— А насчёт угощения я не возражаю, только хочу предупредить, что пью я исключительно водку, а закусываю много и с аппетитом.

— Если ты думаешь, что этим меня можно разорить, то ошибаешься. — улыбнулся я. — Ем я не очень много, но водку тоже пью, поэтому компанию составлю тебе с удовольствием.

Так, балагуря, мы незаметно для меня подошли к трактиру, который располагался в полуподвальном помещении углового дома на Морской. В трактире было многолюдно и шумно. В воздухе витал запах кислой капусты, щей и почему-то свежей выпечки.

— Никита свою булочную держит, поэтому хлеб сам выпекает, — пояснил Василий, видя моё недоумение. Мы сели за чисто выскобленный деревянный стол и к нам сразу подлетел половой.

— Значит так, малец, запоминай, что скажу, ибо больше я повторять не буду, так как голоден и зол сверх меры! — пробасил Сокольских. — Скажи хозяину, что Василий Никифорович с сотоварищем обедать изволят, поэтому тащи на стол всё самое лучшее, что у вас в закромах имеется.

— Ну, ты как загулявший купчишка. — сказал я вполголоса, но Кожемяка, нисколько не смутившись, продолжал:

— Значит, капустки кисленькой с клюквой, потом огурчиков малосольных, что со смородиновым листом и молодым чесночком в рассоле томились, пару расстегайчиков с пылу с жару, две порции Петровских щей и седло молодого барашка, запечённое на углях.

— Водку заказывать будете? — учтиво осведомился половой. — Или прикажете коньячку Шустовского подать?

— Водки! — коротко распорядился Василий. — И, чуть не забыл, селёдочки пряного посолу с лучком и постным маслицем, что семечками пахнет. Или мы не русские люди?

Последняя фраза относилась уже ко мне. Кожемяка словно извинялся за обильный заказ.

— Водки сколько прикажите? — снова встрял половой.

— Много! Много водки! — подыграл я Василию и тем самым снял с него ненужное смущение.

Половой молча кивнул и тут же исчез. Через пять минут появился сам трактирщик Никита.

— Василий Никифорович! Отец родной! — бросился он на широкую грудь Сокольских. — Да что же Вы с господином офицером в общей зале обедать изволите? Для таких благородных господ, как вы, у нас отдельный кабинет имеется. Извольте, господа, следовать за мной! — поклонился Никита и рукой указал на дверь в конце зала.

— И правда, чего это мы с тобой скромничаем? — опять завёлся Василий. — Гулять, так гулять! Пошли в кабинет!

Я не возражал, и последовал за Кожемякой и подобострастно согнутым трактирщиком.

Кабинет действительно был убран по-благородному: стены задрапированы бледно-голубым шёлком, мебель обтянута белыми полотняными чехлами, а стол застелен белой полотняной скатертью, украшенной ручной вышивкой. На столе был сервирован сделанный нами заказ, и не на глиняных плошках, а на фарфоровой, украшенной золотым позументом, посуде. Вместо грубых оловянных стаканов и деревянных кружек нам были предложены бокалы тонкого стекла с таким же золотым, как и на фарфоре, позументом, а также большой хрустальный графин, в котором плескалась охлаждённая водка.

— Осмелюсь рекомендовать господам клюквенный морс, — продолжил трактирщик, после того, как мы с Кожемякой уселись за накрытый стол. — Очень! Очень освежает!

— Давай! — согласился без долгих уговоров Василий, после чего трактирщик дважды хлопнул в ладони. Тут же появился знакомый нам половой, неся на подносе высокий стеклянный кувшин с налитым до края напитком. — А баранину извольте подождать, — пустился в извинения Никита, — её сейчас мой Мишка лично на углях жарит. Не извольте беспокоиться, всё сделает в лучшем виде!

— Не знаю, что скажут о нас с тобой Евгений, благодарные потомки, и скажут ли что-либо вообще, — промолвил Сокольских после ухода Никиты. — Однако иметь благодарного трактирщика тоже неплохо! — хохотнул он и ухватил графин с водкой за горлышко.

После первой рюмки у меня от холодной водки заломило зубы.

— А ты горячим расстегайчиком закуси, — посоветовал Сокольских, глядя на мою гримасу.

Я последовал его совету и не пожалел. Расстегай был горячим, а тесто в нём, пропечённое до состояния золотистой корочки снаружи и духовитого, почти воздушного хлебного мякиша внутри, было необычайно вкусным. О начинке я и не говорю, так как она была выше всяких похвал. Я с утра не завтракал, а накануне лёг спать на пустой желудок, поэтому водка сразу мне ударила в голову и приятное тепло разлилось по всему телу. К своему удивлению, я довольно быстро покончил с аппетитным расстегаем, запил его клюквенным морсом и хищно нацелился на селёдку.

— Это правильно! — одобрил мои поползновения Василий. — В ожидании щей надо воздать должное рыбным закускам, — и следом за мной подцепил вилкой аппетитный кусочек селёдки вместе с маринованным кружком лука.

— Подожди! — остановил меня сотрапезник, заметив моё желание отправить в рот кусок селёдки целиком. — Не торопитесь, юноша.

После чего левой рукой ловко схватил графин за горлышко и плеснул в рюмки водки. Он вроде бы и не старался, но дозировка получилась одинаковая.

— Не удивляйся! — пояснил Сокольских. — Я ведь хирург, а у хирурга обе руки должны быть равноценно полезными. Я, например, левой рукой очень ловко швы накладываю и узелки на нити делаю. Наловчился, что и говорить!

Мы выпили по второй, и только после этого закусили селёдкой.

— Да Вы, батенька, гурман! — забросив в рот хлебную корочку, сказал я, отдавая должное умению Сокольского превратить простое поглощение пищи в целый ритуал. Сам я не придавал большого значения кулинарии. Для меня главное, чтобы приготовленное блюдо было свежим и питательным. Как медик, я знал о пользе горячей пищи, поэтому раз в день старался похлебать в трактире щей или какой-либо наваристой похлёбки.

— И не жалею об этом! — крякнул Василий и отправил в рот большую щепоть кислой капусты, после чего так аппетитно захрустел, что я не выдержал и последовал его примеру. Тем временем подали Петровские щи. Кожемяка не преувеличил, расхваливая мне их вкус.

— Давай, брат, выпьем перед горячим по третьей, — предложил Василий и снова ухватил графин за горло.

Я не возражал и подставил рюмку. Действия мои были уже нечёткими, и координация их была явно нарушена, но меня это не волновало. Мне стало тепло, спокойно и как-то по-особенному уютно. Когда третья порция водки всосалась в кровь, то, в довершении ко всему, мне стало беспричинно радостно, и волна любви ко всему человечеству затопила все мои душевные невзгоды и переживания.

— А ты строгий! — зачем-то сказал я Кожемяке, хотя за мгновенье до этого хотел спросить, куда делась его вольнодумская бородка.

— Почему ты так решил? — почти равнодушно поинтересовался Василий и отломил от свежего каравая почти четверть.

— Я сегодня видел, как ты распекал сестру милосердия.

— А, это ты о Грушеньке! Она не просто сестра милосердия, она операционная сестра, моя ближайшая помощница. Я её как дочь люблю, потому и строг с ней.

— Она красивая. Расскажи о ней.

— Да рассказывать-то особенно нечего, — вздохнул Василий и в задумчивости отложил ложку. — Ей в мае девятнадцатый годок стукнул, а дальше всё как в повести господина Пушкина. Грушенька — капитанская дочь. её отец, капитан Лебединский, погиб при защите Севастополя, оставив после себя только рассказы очевидцев о своей героической гибели, да боевые ордена, на которые, как ты сам понимаешь, не проживёшь. Скромной офицерской пенсии, которую получает вдова, на жизнь не хватает, вот Аграфена и окончила курсы сестёр милосердия. От природы Лебединская обладает пытливым умом и хорошей памятью, поэтому полгода назад я её перевёл в операционные сёстры, и ни разу не пожалел о своём решении. Латынь она будучи гимназисткой выучила, поэтому разобраться в названиях инструментов и лекарств ей не представляет большого труда. Как я говорил, память у неё хорошая, поэтому все правила и действия операционной сестры запоминает слёту. И, самое главное, я вижу, что всё ей очень интересно! Медицина, особенно хирургия, несмотря на кровь, страдания пациентов, и остальные «прелести» нашей профессии её привлекает. Одно плохо — красивая она.

— Что же в этом плохого? — удивился я.

— В том-то и дело Евгений, что красивой девушке живётся на этом свете труднее, особенно если она бесприданница. Другая бы на её месте в содержанки пошла, и сейчас бы утопала в кружевах, пила сладкую наливочку, ласкала бы своего купчишку, а может, банкира, и горя не знала бы. Однако это не про Грушеньку! Не такая она, и дело здесь не только в благородном воспитании. Не мне тебе говорить, сколько в Питере и Москве великосветских шлюх. Не знаю, как тебе, Евгений объяснить, но вот я гляжу на неё, и вижу, что все окружающие нас мерзости и соблазны её не касаются — чиста и непорочна она и душой, и телом.

— Неужели так бывает? — удивился я и потянулся к графину, но Кожемяка опередил меня и подвинул графин ближе к себе.

— Сначала закуси! — посоветовал он. — А то щи простынут.

Минут пять мы ели молча. Щи действительно были наваристыми и на удивление вкусными. Подражая старшему товарищу, я отламывал от каравая большие ломти и после каждой ложки щей откусывал крупный кусок. Когда щей осталось на донышке, Василий мелко накрошил в тарелку кусок хлеба, старательно перемешал содержимое посуды ложкой и с явным удовольствием выхлебал получившуюся тюрю. Глядя на его действия, я поступил так же, и странное дело — остатки остывших щей показались мне особенно вкусными.

— Ну вот теперь можно и выпить, — согласился Василий. — Только давай сначала дух переведём.

Откинувшись на стул, он закурил и с наслаждением выпустил струю ароматного дыма в потолок.

— Грешен! — улыбнулся он, обращаясь ко мне. — Люблю табачок, особенно турецкий.

При этом он, ничуть не стесняясь, стал сбрасывать пепел с папиросы в пустую тарелку из-под щей. Я не мог на это смотреть и кликнул полового. Половой понял всё с первого взгляда, и забрав со стола грязные тарелки, вернулся с оловянной пепельницей в виде ползущей черепахи. Василий, не обратив на это никакого внимания, продолжал с наслаждением курить.

— Так вот, возвращаясь к твоему вопросу о духовной, иже с ней нравственной чистоте, — продолжил Кожемяка, после того, как загасил в панцире черепахи папироску. — Что тебя, Евгений, собственно удивляет? Раз в этом мире существуют отъявленные негодяи, то должны существовать и чистые непорочные создания, не ангелы, конечно, но люди! Иначе равновесие в мире будет нарушено, и само существование человеческой расы станет невозможным.

— А что есть равновесие? — неожиданно для себя спросил я сотрапезника. — Это когда за одного убиенного господь дарует роженице здорового младенца, а за десяток ограбленных — одного раскаявшегося душегуба? Или когда одна молодая девушка вступает на путь разврата и порока, на другом конце земли в это время другая девушка приходит в монастырь, чтобы посвятить жизнь служению Господу? Это и есть равновесие?

— Упрощаете, коллега! — пробасил Сокольских и впервые за время встречи посмотрел на меня с нескрываемым интересом. — Сильно упрощаете. Если бы всё было так, как Вы представили сейчас, мир давно бы избавился от язв и пороков, потому как людей добропорядочных в мире больше, чем супостатов с кистенями и тайных совратителей.

— И ты в этом уверен?

— Абсолютно, коллега. Посмотри, сколько людей приходят в церковь и сколько сидит по тюрьмам.

— Если учесть все каторги, пересыльные тюрьмы, городские каталажки и долговые «ямы», то получается, что одна половина России молится, а вторая тоже молится, но только в местах не столь отдалённых.

— Вот видишь — равновесие! Хотя, должен признаться, что в наших с тобой расчётах большая погрешность: и среди тех, кто бьёт Господу поклоны в божьем храме, имеются душегубы, да ещё какие! Вот, например, в прошлом году, в аккурат на Яблочный Спас, оперировал я церковного старосту Кузьму Бесхлебнова. Благообразной наружности старичок ни с того, ни с сего удушил у себя дома жену и двух дочерей, которые, кстати, были певчими в церковном хоре. После чего разделся до пояса и кухонным ножом полоснул себя по брюху. И надо же такому случиться, что в это время к ним в дом зашла соседка, маслица лампадного попросить. Зашла и видит — лежат посреди залы на столе жена и двое дочерей с посиневшими лицами и руками на груди скрещёнными, а рядом на полу в луже крови сидит Кузьма и кончины своей ждёт. Соседка от удивления и страха остолбенела. А Кузьма держит руками свои внутренности, что из брюшины вывалились, и слабым от потери крови голосочком говорит, не ко времени, дескать, ты, соседушка зашла, потому как, по всем мирским понятиям, горе у нас, хотя для меня это радость великая. Соседку после этих слов как ветром сдуло, кликнула она народ и этого душегуба на телеге успели до больницы довезти. По всему, он ещё в дороге должен был от потери крови кончиться, но, на удивление, живуч оказался. Рана у него была не сказать, чтобы тяжёлая — брюшину вскрыл, крови потерял много, а внутренние органы не повредил. Промыл я его, значит, прооперировал и зашил. И всё без наркоза, так как организм от кровопотери был сильно ослаблен, мог и не проснуться. Я его зашиваю, а он мне говорит, что, дескать, зря стараетесь господин хороший, потому как к полуночи я всё равно помру. Пришёл, говорит, мой срок, и мой Тёмный Господин зовёт меня!

— Кто его зовёт? — переспросил я помертвевшими губами.

— Да не обращай внимания! По всему видно, что у пациента был приступ сумасшествия, поэтому и плёл, что ни попади. Хотя, надо признать, врал складно. Я, говорит, долгие годы для своего Тёмного Владыки певчий хор собирал, чтобы детишки своими ангельскими голосочками Его слух услаждали. Оказывается, этот душегуб долгие годы накануне Рождества крал детишек, в основном, тех, кто в церковном хоре пел, душил, а тела спускал в прорубь под лёд. В деревне действительно пропадали дети, но все грешили на цыган. Я его напоследок спросил, зачем он жену и дочерей своих порешил? А он мне говорит, что Тёмный Владыка перед тем, как призвать его к себе, явил ему высочайшую милость и разрешил жену и двоих дочерей приблизить к своему трону. Мы, говорит, теперь завсегда вместе будем.

Не знаю, как встретили его черти на том свете, но умер он, как и обещал, ровно в полночь. Я его потом осмотрел и даже ради интереса вскрытие провёл; и что меня поразило — все органы здоровы, конечно, с поправкой на возраст. Смерть наступила от остановки сердца, словно кто-то сжал сердце железной рукой, и оно остановилось. А сам он лежит на операционном столе белый, как мел, благообразный, а на его навеки застывших губах — улыбка.

Я этот случай нашему доктору Зельдовичу рассказал — он у нас душевнобольных лечит. Так вот Зельдович говорит, что случай этот не единичный. Существуют, оказывается, душевнобольные, которые подвержены маниакальному психозу. Феномен этот медициной не до конца изучен. Это вроде как у запойного пьяницы: он даже когда и не пьёт, всё равно о рюмке думает, а приходит срок — и словно бес в него вселяется: ударяется человек в запой, и никто его остановить не может. Вот так же и у маниакального больного: он даже когда в просветлённом сознании, то всё равно о злодействе ежедневно помышляет, а когда его психика теряет устойчивость, чаще весной или осенью, то даже такой благообразный старикашка, как Кузьма Бесхлебнов, превращается в лютого зверя.

— Он не душевнобольной, — с трудом промолвил я, так как во рту у меня пересохло. — Чтобы быть душевнобольным, надо иметь душу или хотя бы душонку.

— Возможно, ты и прав, как бы ненаучно это ни звучало. Однако душа — вещь нематериальная, её пинцетом не ухватишь и швы на душевные раны не наложишь! — произнёс со вздохом Сокольских и опять закурил.

Мне почему-то стало страшно. Я с трудом поднялся из-за стола, и, покачиваясь, сделал шаг к выходу.

— Ты куда? — удивился Сокольских.

— Плохо мне! Прости, брат, видимо я водочки перебрал. Мутит меня! Пойду я, однако.

— А как же баранина?

— Извини, но это блюдо тебе придётся вкушать без меня, — с трудом вымолвил я и бросил на стол мятую купюру. — Трёх рублей, надеюсь, хватит?

Кожемяка ничего не ответил и только огорчённо махнул в мою сторону рукой. Было видно, что он расстроен.

Как я вернулся на корабль, не помню. Только весь следующий день меня не оставляло ощущение, что я невольно прикоснулся к тайне, которую узнал раньше положенного срока. Было в этом что-то двойственное и нехорошее, словно меня обманули, а я, распознав обман должен, как и прежде, продолжать улыбаться и пожимать мошенникам руки. Однако я недолго мучился сомнениями: Тёмный Господин снова напомнил мне о себе, и я явственно ощутил во рту металлический привкус.

Глава 3

20 часов 25 мин. 29 октября 20** года.

г. Москва, Сиреневый бульвар — 25, кв.-18

Квартира оказалась вполне приличной: с чистыми обоями, небольшой кухонькой с минимальным набором разнокалиберных тарелок, дюжиной алюминиевых ложек и вилок с погнутыми зубцами, старенькой, но исправной четырёхконфорочной газовой плитой и новенькой мойкой из нержавеющей стали.

— Нравится? — спросила женщина-риэлтор, когда Клавдия, не спеша, обошла помещения. В ответ девушка утвердительно мотнула головой и поставила клетчатую сумку на пол возле дивана.

— Ну, если нравиться, то давайте рассчитаемся, — предложила риэлтор. — Я беру деньги за месяц вперёд, у меня такое правило.

— Я сейчас, — пробормотала Клавка и скрылась в ванной. Там она достала из-за пазухи пачку пятитысячных купюр и отсчитала пять банкнот. Выйдя из ванны, молча вручила деньги риэлтору.

— Забыла предупредить, — пересчитывая деньги, торопливо произнесла хозяйка. — Постельного белья нет! Так что покупай, девонька, простыни себе сама. Завтра привезу холодильник, — добавила она. — А видеться мы с тобой будем в конце месяца, когда я вечером буду за оплатой приезжать. Если что-то случиться срочное, позвонишь по этому телефону, вот номер, — и женщина протянула самодельную визитную карточку, отпечатанную на принтере.

— Спросишь Алевтину Круглову — это я. Ну, да там всё написано!

После отъезда риэлтора Клавдия закрылась на все замки, потом упала на диван, укрылась вместо одеяла своим пальтецом, и впервые за последние два дня заснула спокойно, без слёз, без обид, и, самое главное, без страха. Сон был глубоким, без сновидений, и девушка проспала до самого обеда.

Её разбудила трель дверного звонка.

— Спишь? — удивилась хозяйка квартиры. — А я, как видишь, выполняю обещание — холодильник привезла.

Двое грузчиков втащили холодильник на кухню.

— Мой собственный! — хлопнула ладонью по крышке старенького агрегата Круглова. — Я на те деньги, что ты мне вчера заплатила, себе новый купила, а старенький тебе отдаю. Владей!

— Спасибо, — пробормотала не до конца проснувшаяся Клавка и открыла дверцу. Холодильник был пуст и чисто вымыт. — Спасибо, — ещё раз поблагодарила девушка и воткнула вилку в розетку.

После ухода Кругловой Клава хотела принять ванну, но тут поняла, что у неё нет ни шампуня, ни мочалки, ни единой пары сменного белья, ни зубной пасты со щёткой.

— Как же я раньше жила? — с ужасом подумала девушка, глядя на своё отражение в мутном зеркале и пытаясь пятернёй расчесать волосы. В этот момент она почувствовала жжение внизу живота.

«Чёрт! Совсем забыла, чем меня покойный узбек наградил! — мелькнула мысль. — Ах, как это некстати!»

Однако даже эта мысль не смогла испортить ей хорошего настроения.

— У тебя есть деньги! — шептал ей внутренний голос. — Много денег! Теперь ты можешь позволить себе многое. Побалуй себя, ты это заслужила! А свои венерические неприятности ты вылечишь, и даже быстрей, чем ты думаешь, ведь у тебя есть деньги. Заплати доктору и лучшие лекарства — твои!

— Я так и сделаю. — решила Клавдия. — Но сначала надо превратиться из замухрышки в хорошенькую женщину. — Я ведь хорошенькая? — спросила она у отражения. Нечёсаная девушка в зеркале саркастически ухмыльнулась и ничего не ответила. — Я хорошенькая! — твёрдо произнесла девушка и топнула ножкой.

— Кафель холодный, надо тапочки купить. — напомнил ей внутренний голос.

— И пеньюар! — добавила она мысленно. — И бельё — белое кружевное, и чулочки чёрные дорогие с резинкой, и махровый халат — белый и пушистый, как одуванчик! А ещё накуплю разных шампуней, ароматических масел и кучу самой дорогой косметики, и ещё много, много чего! Господи! — закричала девушка от избытка чувств и подняла руки кверху. — Неужели я теперь буду спать на атласных простынях?

Наскоро ополоснув лицо, она метнулась к клетчатой сумке с сокровищами и впервые задумалась о сохранности денег и драгоценностей. Ей вдруг показалось, что в её отсутствие в квартиру обязательно проникнет вор, или хозяйка квартиры проявит ненужное любопытство, и, обнаружив полную сумку денег вперемешку с золотыми украшениями, сообщит об этом в милицию, а может и не в милицию, а сразу бандитам. «Ещё неизвестно, что хуже!» — горько подумала Клавдия.

Очень хотелось есть, но ей было страшно оставлять деньги без присмотра и страшно было брать сумку с собой в поход по магазинам.

— Ох, мамочки! — произнесла она вслух. — Как же нам, богатым людям, тяжело!

Тут её взгляд упал на забытую прежними жильцами рекламную газету. На первом же листе фломастером был обведён телефон и рекламный слоган «Настоящая итальянская пицца! Доставка круглосуточно»!

Шепетько опасливо набрала указанный номер на своём стареньком мобильном телефоне и с удивлением услышала чистый женский голос: «Итальянская пицца! Слушаю Вас»!

— Я хотела бы сделать заказ, — несмело произнесла Клавдия.

— С чем именно Вы хотели бы заказать пиццу — с пеперони, анчоусами, грибами?

— Мне бы с колбасой, — оживилась девушка.

— Пиццу большую?

— Самую большую, — сглотнула слюну Клавдия, представляя себе огромную горячую пиццу и одновременно пытаясь припомнить, когда она ела в последний раз.

— Назовите адрес, — потребовал женский голос. И тут Клавдия с ужасом поняла, что не знает, где её поселили. Ни договора, ни каких-либо других документов она не подписывала и адреса не знает. — Девушка не сбрасывайте заказ. Я сейчас адрес уточню, потому что я в гостях, — затараторила она в трубку.

— Перезвоните, — равнодушно произнёс женский голос и отключился.

Можно было одеться и выйдя на улицу прочитать табличку с названием улицы и номером дома, но выходить не хотелось. И тут её вторично выручила старая газета. В верхнем правом углу шариковой ручкой было небрежно написано «Сиреневый б-р 25, кв.18».

Клавдия подошла ко входной двери, и, убедившись через дверной глазок, что в подъезде никого нет, осторожно открыла дверь. На двери висел старый эмалированный номерок с цифрой «18».

— Значит, всё правильно! — решила она и вторично набрала номер пиццерии.

Пицца действительно оказалась огромной. Клавка ела, торопливо запихивала горячие куски в рот и обжигаясь, глотала почти не прожёвывая. Когда она утолила первый голод, то уже более спокойно и внимательно стала читать объявления. Оказывается, в большом городе можно вообще не выходить на улицу, и по твоему желанию тебе всё привезут на дом, начиная от минеральной воды в пятилитровых баллонах и кончая проститутками любого возраста и национальности, конечно, если у тебя есть деньги.

Деньги у Клавдии были, и она за час сделала не менее десятка звонков, и теперь с нетерпением ждала поступления заказов. После пиццы ей привезли набор продуктов и напитков из двадцати наименований. Именно столько надиктовала Клавдия в трубку. Не успела она разложить продукты в холодильнике по полкам, как в дверь опять позвонили. Это из магазина «Бытовая электроника» привезли микроволновую печь, электрическую кофемолку, кофеварку, соковыжималку и пароварку. Потом доставили обеденный сервиз на шесть персон из двадцати четырёх предметов, подарочный набор позолоченных столовых ножей, вилок и ложек, кофейный сервиз также на шесть персон, и набор кухонной посуды фирмы «Цептер».

Старую посуду Клавдия брезгливо упаковала в картонный ящик и спрятала в коридоре на антресолях. По истечению ещё двадцати минут двое крепких парней затаскивали в квартиру плазменный телевизор размером с окно. Однако радость её была преждевременной: телевизор не работал из-за отсутствия антенны, пришлось вызвать бригаду из трёх человек, а заодно и мастера для настройки телевизора. Бригада антеннщиков в течение часа ловко протянула и подключила антенный кабель. Телевизионный мастер прибыл одновременно с посыльными из магазина «Уют», которые привезли заказанный Клавдией ковёр нежной абрикосовой расцветки и такого же цвета покрывало на диван.

Когда вечером Клавдия присела отдохнуть на застеленный новым покрывалом диван, квартира представляла что-то среднее между пещерой Аладдина и складом трофейного имущества.

— Вещей много, но почему-то неуютно? — задалась вопросом новоиспечённая богачка. И тут её осенило: окна! Два окна в квартире зияли оконными проёмами, без малейшего намёка на шторы или даже простенькие занавески.

— Это поправимо. — решила Шепетько и снова взялась за телефон.

Через час к ней приехала молодая девушка в сопровождении молчаливого парня, которая подробно расспросила, какие бы шторы заказчица хотела иметь, показала фотографии готовых штор и образцы тканей. После чего молодые люди тщательно замерили оконные проёмы и уехали.

Вечерело. Москва устало погружалась в холодные осенние сумерки. Однако Клавдия и не думала останавливаться. Засунув в карманы ношеного пальтеца десять тысяч долларов и пачку пятитысячных купюр в банковской упаковке, она спрятала сумку с деньгами и золотом на антресолях, замаскировав её кипой пожелтевших газет.

Выйдя во двор, девушка заприметила стоявшее возле арки такси и бесцеремонно уселась рядом с водителем.

— Вообще-то я не сказал, что свободен. — недовольно проворчал таксист. — У меня вообще-то заказ.

Шепетько небрежно бросила на приборную панель сто долларов:

— А теперь свободен?

Таксист засопел и нажал тангенту переговорного устройства:

— База! Это тридцатый! Передай заказ по Сиреневому бульвару другому — у меня поломка.

В ответ женский голос что-то недовольно прокричал сквозь помехи и смолк.

— Куда едем? — совершенно другим тоном поинтересовался таксист.

— Значит так, хлопчик! — задумчиво произнесла Клавдия. — Я тебе скажу, что мне надо, а ты уж вези меня, куда знаешь! Будешь хорошо возить — получишь премию.

— Согласен, — улыбнулся таксист. — Так, что тебе, Хохляндия, надо?

Клава на Хохляндию не обиделась — сама понимала, что провинциалка, поэтому без смущения рассказала всё, что хотела бы купить, включая нижнее бельё.

— Короче! — подвела итог Клавдия. — Я должна одеться так, чтобы когда я вышла из магазина, ты меня не узнал.

— Если деньги у тебя есть, а судя по всему, они у тебя имеются, то остальное не проблема. — заверил её таксист и повернул ключ зажигания.

Торговый центр, куда они приехали, представлял из себя серое, даже немного унылое здание, но когда Клавдия вошла внутрь, то как истинная провинциалка раскрыла от изумления рот.

«Батюшки мои! Это же сколько здесь товара разного!» — мысленно воскликнула она и даже всплеснула руками.

Две скучающие за прилавком продавщицы заметили её изумление и звонко рассмеялись.

— Рот закрой, деревня! — сказала одна из них Клавке. Клавка рот закрыла, и, покраснев от стыда, метнулась в гущу покупателей. Людской поток вынес её как раз в отдел женского белья. От обилия женских трусиков, лифчиков и комбинаций у Шепетько зарябило в глазах.

— Могу ли я Вам чем-то помочь? — подлетела к ней молоденькая продавщица.

— Можете! — выдохнула Клавдия и машинально пощупала в кармане деньги.

… Из отдела женского белья она вышла с трудом: мешали многочисленные пакеты и сумки. Она кое-как пробилась к выходу, и, отыскав взглядом на стоянке знакомое такси, устремилась к нему. Таксист сделал большие глаза от удивления, когда загружал ворох покупок в багажник, но Клавдии ничего не сказал.

— Жди здесь! Я скоро! — выдохнула Шепетько и опять устремилась в торговый центр.

Через час к машине подошла женщина в модном и, по всему видно, дорогом пальто цвета «кофе с молоком», высоких сапогах на шпильке и меховой шляпке с пёрышком типа «Я сегодня на охоте». Рассмотреть лицо женщины мешали многочисленные пакеты, которая она держала перед собой.

— Я занят! — недовольным тоном заявил таксист, заметив поползновения незнакомки усесться на заднее сиденье. Женщина, не обращая внимания на его ворчание, высыпала все пакеты на сиденье, после чего сунула в нагрудный карман его куртки стодолларовую купюру.

— Теперь свободен? — удивительно знакомым голосом спросила незнакомка. — Хлопчик, да это же я — лохушка сельская! Или не узнал?

Таксист крякнул и покрутил головой. Из дорогого пальто торчала всё та же простецкая Клавкина физиономия.

— Знаете, что, девушка, если хотите выглядеть модно и современно, то Вам надо посетить косметический салон! Маникюр, педикюр, укладка, понимаете, что я имею в виду? — менторским тоном произнёс водитель и ещё раз окинул Клавку взглядом с головы до ног. — А то какое-то несоответствие получается.

Шепетько со стыдом подумала, что на лице нет ни грамма косметики, а голову она не мыла с того дня, как её выгнали с работы.

— Понимаю, — уныло произнесла Клавка. — Да разве в эти косметические салоны так просто попадёшь? Там ведь, поди всё по записи и на неделю вперёд.

— Я думаю, сто баксов помогут решить эту проблему, — заверил её таксист. — Ну, так как? По рукам?

— По рукам, — согласилась девушка и протянула водителю ещё одну стодолларовую купюру. — Тебя хоть как зовут, спаситель ты мой?

— Мамка при рождении Юркой назвала, а ребята в гараже кличут Жоркой, так что зови, как тебе хочется.

Через полчаса Юрий привёз Клавдию к салону красоты «Эмилия».

— Это, конечно, не заведение Сергея Зверева, но уровень довольно высокий, и просто так сюда действительно не попадёшь, — сообщил он Клавдии. — Сиди в машине, а я сейчас попытаюсь устроить.

Клавка молча кивнула и приготовилась к длительному ожиданию, но Юрий вернулся через десять минут.

— Твои сто баксов ушли в карман моей знакомой. Зовут её Люда, она всё устроит, но учти: платить придётся по повышенной таксе.

— Опять платить? — удивилась Клавка.

— Это Москва, девушка! — терпеливо пояснил таксист. — Здесь за всё нужно платить. Сто долларов — плата только за то, чтобы тебя вне очереди приняли. Поняла?

— Поняла, — кивнула Клавдия. — Веди уже! Чего ждёшь!

Людмила оказалась сорокалетней сухопарой брюнеткой, с лицом, на котором, как на полигоне, за годы Советской власти были испытаны все отечественные и зарубежные новинки косметической промышленности. Она бесцеремонно запустила пятерню в Клавкины волосы, потом пристально изучила её девичье личико и вынесла вердикт: «Целина»!

— В каком смысле? — не поняла Клавдия.

— Я говорю, чтобы из тебя цивильную женщину сделать, на которую мужики бы заглядывались, мне надо пахать, как трактористу на целине.

— На меня и так заглядываются, — обиделась Клавка.

— Ну-ну! — усмехнулась Людмила. — Садись в кресло, мечта комбайнёра!

… Голову пришлось мыть два раза, причём каждый раз Людмила, тихо матерясь сквозь зубы, применяла какой-то особый шампунь. В результате оказалось, что по жизни Клавдия самая что ни на есть натуральная блондинка. После сушки волос феном, Людмила на какое-то время задумалась, но потом решительно взялась за ножницы и сделала Шепетько короткую стрижку, после чего круглолицая Клавдия с курносым носиком стала напоминать хорошенькую, но слегка капризную кошечку.

— Виталик! — довольная собой, прокричала Людмила. — Иди посмотри, что получилось.

Стилист Виталик явился в розовых брюках и легкомысленной полупрозрачной майке, которая обтягивала его субтильное тельце.

— Вау! — пропищал Виталик и словно шаман закружился вокруг кресла с Клавдией в непонятном танце.

— Люда! Девочка моя, отдай её мне! — кокетливо пропел Виталик. — Я сегодня в ударе. Через час я из этого степного бутончика сделаю голландскую розу!

— Она твоя! — устало произнесла Людмила. — Делайте что хотите, а у меня смена закончилась.

Виталик не обманул: через час из кресла поднялась хорошенькая молодая женщина, чем-то напоминавшая избалованную дочку богатого папочки. Женщина капризно надувала губки и постреливала зелёными глазами. Макияж сделал Клавдию старше своих лет, но придал ей недостающего шарма.

— Это стоило двухчасового ожидания! — восхищённо промолвил таксист, глядя на Клавдию, когда она вновь села к нему в такси. — Куда теперь? В клуб?

— Домой! — молвила Шепетько и капризно надула губки. — Устала я что-то.

Незаметно для себя, она входила в роль утомлённой праздной жизнью состоятельной москвички.

Утром Клавдию вновь разбудила назойливая трель дверного замка.

— Надо поменять звонок на более мелодичный, а то эта «электродрель» мне второй день бьёт по нервам! — сквозь полудрёму подумала девушка и побрела к входной двери. На пороге стояла неразлучная парочка: дизайнер по шторам и её молчаливый друг. Юноша держал пакет с готовыми шторами и упаковку со струнным карнизом.

— Финальный аккорд! — улыбнулась девушка. — Через час ваша квартира превратиться в уютное гнёздышко.

Через час два оконных проёма нарядились в замысловатой конфигурации шторы нежно-персикового цвета и уже не пугали Клавдию тёмными унылыми глазницами. В квартире стало по-домашнему уютно. Последней деталью, призванной создать атмосферу тепла и домашнего уюта, явился торшер в виде виноградной лозы с тремя хрустальными виноградными гроздьями, накануне заказанный Шепетько после просмотра передачи «Магазин на диване».

Оставшись одна, Шепетько смолола кофейные зёрна и заварила порцию кофе. Попивая мелкими глоточками горьковатый напиток, девушка стала прикидывать планы на день, как вдруг болезнь неожиданно напомнила о себе жжением внизу живота.

— Чёрт! Совсем забыла, мне же на процедуры надо! — скривила лицо девушка. — Ох, и дура же я! Знала ведь, что нельзя мужикам на слово верить. Мамка мне об этом все уши прожужжала! Так ведь нет, поверила! Любовь! Правильно мамка говорила, что любовь эта нам, бабам, завсегда если не пузом, то боком выходит. Чтобы я ещё раз кого-то к себе под одеяло пустила…!

В диспансер она поехала на такси другой фирмы. Юрия вызывать не стала: боялась разрушить созданный накануне образ богатой и удачливой женщины. Расплатившись с водителем и отпустив такси, Клавдия решительно шагнула в пропахшее горем и лекарствами помещение. Ей повезло: в коридоре как раз проходил её лечащий врач и она фамильярно схватила его за рукав халата.

— Я хотела бы Вас поблагодарить и вернуть долг. — произнесла Клавдия глядя эскулапу прямо в воспалённые от недосыпа глаза и протягивая стодолларовую купюру.

Доктор пристально вгляделся в её лицо, и вместо того чтобы взять деньги, демонстративно засунул руки глубоко в карманы мятого халата и недовольно скривил лицо.

— Шепетько! — назидательным тоном сказал он и сделав шаг назад, окинул её взглядом с головы до ног. — Я разве не говорил Вам, что при вашем заболевании половой жизнью жить нельзя! Это подсудное дело!

— А при чём здесь моя половая жизнь? — растерялась Клавдия.

— А при том! — наседал медик. — Вы хотите убедить меня, что дорогую одежду и деньги Вам презентовали за мытьё полов в морге?

— Почему в морге? — ещё больше удивилась девушка.

— Да потому, что с вашим заболеванием Вас больше никуда работать не возьмут! А большие деньги быстро можно добыть только криминальным путём. Так как до грабительницы банков и создателя финансовых пирамид Вы явно не дотягиваете, то остаётся панель.

— Вы намекаете, что я проститутка? — захлебнулась от возмущения Клавка.

— Да уж какие тут намёки! — усмехнулся доктор, и повернулся, чтобы уйти.

— Постойте! — воскликнула Шепетько и вновь ухватила мужчину за рукав. — Никакая я не «прости господи»! — торопливо заговорила она. — Тётка! Тётка у меня в Киеве померла. Квартира на Крещатике… трёхкомнатная! Мамка на днях продала! Мне денег прислала, — вдохновенно врала Клавка. — Она не знает, чего я в вашей Москве заработала! Так что лечите! Я заплачу!

Венеролог даже опешил от такого напора.

— Ну, положим, заболевание Вы не в Москве заработали, а из той местности привезли, где раньше проживали, — освобождаясь от цепких Клавкиных пальчиков, уточнил врач. — А что касается лечения, то никто Вас лечить не отказывается! Хотите, в стационар положу?

— Не надо, — уже спокойным тоном заговорила Клавдия. — Не надо в стационар! Я лучше к Вам каждый день сама на процедуры приезжать буду. Вы только лечите меня побыстрей!

С этими словами она неумело сунула в карман халата скрученные в трубочку и перетянутые резинкой доллары.

— Там тысяча, — потупив глаза, пояснила девушка. — На лекарства и так… вообще!

— Быстро не получится! — покрутив головой, пояснил венеролог. — Это зависит от вашего организма, а не от меня, но качественное лечение я Вам гарантирую! Идите за мной! — и, резко повернувшись, торопливым шагом направился в процедурный кабинет.

Глава 4

09 часов 05 мин. 27 октября 20** года.

Швейцария, г. Берн

Языковый барьер Дмитрий Киквидзе ощутил сразу после того, как «откололся» от туристической группы. Перед этим он два дня вместе с такими же, как он, новичками, и состарившейся в заграничных поездках сорокапятилетним гидом — Алёной Александровной, добросовестно мотался по кантонам Швейцарии. На третий день, сославшись на приступ язвенной болезни, Киквидзе остался в отеле, но как только автобус с земляками скрылся за поворотом, попросил портье вызвать для него такси. С этого момента Дмитрий стал жалеть о двух вещах: об отсутствии Алёны Александровны, которая свободно болтала как на французском, так и на немецком языках, а также о том, что пожадничал и отказался от услуг личного гида.

Таксисту он показал бумажку с названием банка.

— Ferschteen Sie? — заглядывая таксисту в глаза, спросил Дмитрий на корявом немецком. [33]

— Ja, ja! — замотал головой таксист и лихо закрутил баранку. [34]

Нужный Дмитрию банк оказался в десяти минутах езды от отеля, и при желании до него можно было прогуляться пешком, но незнание города и пресловутый языковый барьер пробуждали в нём комплекс провинциала.

— Я не владею ни немецким, ни французским языками. — сказал Дмитрий служащему банка. — Английского я тоже не знаю, так что давай ищи мне переводчика.

Служащий банка внимательно вслушивался в обертона иностранной речи, после чего задал посетителю вопрос: «Рашен»?

— Рашен, рашен! — нетерпеливо произнёс посетитель. — Давай ищи кого-нибудь, кто у вас хотя бы на украинской мове талдычит! [35]

Служащий кому-то позвонил, и через минуту к нему на помощь подошла высокая худая девушка с безупречно белой блузке и строгой до колен чёрной юбке.

— Здравствуйте! — произнесла девушка, старательно выговаривая все буквы, и по её произношению Киквидзе понял, что языковый барьер до конца не преодолён.

— Guten Morgen! — произнёс Дмитрий и этим полностью исчерпал своё знание немецкого языка. [36]

— У меня счёт в вашем банке.

— Вы есть наш клиент? — уточнила девушка.

— Вроде того, — согласился Дмитрий. — Мне бы проверить сумму на этом счёте.

С этими словами он протянул девушке листок с шестизначным номером счёта.

— Если Вы есть владелец счёта…

— Да владелец я! Владелец! — нетерпеливо перебил девушку Киквидзе. — Мне бы наличие денег проверить!

— Если Вы есть владелец счёта, то Вы должны знать пароль, — настойчиво пояснила служащая банка, которая уже имела нелёгкий опыт общения с русскими вкладчиками и была очень терпелива. — Вы должны здесь поставить номер счёта и кодовое слово — пароль.

С этими словами она передала Дмитрию электронный планшет.

— Вы знаете пароль?

— Знаю, — твёрдо сказал Дмитрий и с опаской взял в руки планшет. В указанной графе электронным карандашом он написал номер счёта из шести цифр, а в другой кодовое слово — «October», после чего передал планшет девушке. Она проделала какие-то дополнительные манипуляции, после чего улыбнулась.

— Наш банк рад сообщить Вам, что с учётом начисленных процентов, сумма вклада на вашем счёте в этом месяце превысила один миллиард!

— Гм! — многозначительно произнёс новоиспечённый миллиардер и ослабил узел галстука. — Гм! — произнёс он ещё раз и облизнул внезапно пересохшие губы. — Гм! Могу я попросить стакан воды?

— Может быть, чашечку кофе?

— Гм! Лучше воды, а то что-то в горле пересохло. Простите, а Вы ничего не напутали? Точно миллиард?

— Нет, нет! — серьёзно произнесла девушка, передавая высокий стакан с минеральной водой. — Точность — это визитная карточка нашего банка! Точность и надёжность!

— Простите, а миллиард в какой валюте? — отхлебнув из стакана, уточнил Дмитрий.

— Ваш счёт изначально был в американских долларах. Желаете перевести в евро?

— Не надо! — почему-то испугался Дмитрий. — Пускай будет в долларах, в Европе сейчас так нестабильно. А могу я узнать, на сколько сумма на счёте превысила миллиард?

— Конечно! Вы же есть хозяин счёта. — улыбнулась служащая банка. — Мы можем предоставить Вам распечатку по начислению процентов на вклад.

— Обойдёмся без лишних бумаг. — хрипло произнёс Дмитрий и приложил холодный стакан с остатками минералки ко лбу. — Просто скажите, сколько там набежало.

— Сумма не есть очень большая — двенадцать миллионов пятьсот тридцать шесть тысяч долларов. Желаете снять всю сумму или часть?

— Желаю! — расправил плечи Киквидзе. — Миллион… один! Нет, давайте два! А-а! Гулять — так гулять! Давайте все двенадцать! Рождество скоро, надо подарки купить! — зачем-то сказал Дмитрий.

— О-о! — восхищённо произнесла девушка. — Подарки на двенадцать миллионов! Вы иметь большое сердце!

— Добросердечность — это моя визитная карточка! — пошутил Дмитрий, но служащая банка шутки не поняла, и ещё раз восхищённо произнесла: «О-о»!

— Да какое там «О-о»! — хмелея от нечаянного счастья, нервно хохотнул Дмитрий. — Все мои ба…, в смысле дамы утверждали, что у меня стопроцентное «О-го-го»! — хлопнул себя по коленке Дмитрий. — Веди, голуба, скорее в кассу, а то я на радостях с ума сойду!

Особенность русского человека в том, что в плохие вести или предзнаменования он верит сразу и безоговорочно. В случае, если судьба преподносит ему нежданный подарок, то русский человек долго сомневается в том, что удача улыбнулась именно ему, поэтому долго и тщательно ищет в радостном событии возможную ошибку или тайный подвох. Успокаивается он только тогда, когда заветный приз — то, чего он никак не ожидал и на что уже не надеялся, оказывается у него в руках. Видимо, этим объясняется, что даже у продвинутых россиян остаётся неистребимая тяга к наличности.

Киквидзе никогда больших денег в наличии не имел, даже тот злопамятный миллион рублей, которые занял у Султана Каримовича, Дмитрий получил в виде пластиковой карты. Поэтому объём денежной массы равной двенадцати миллионам долларов он не представлял и даже об этом не задумывался.

— Будете арендовать бронеавтомобиль или наймёте вооружённую охрану? — привычно спросила служащая банка, которая следовала за ним по пятам и играла роль переводчика.

— Зачем? — задал не самый умный вопрос в своей жизни русский миллиардер. — Я деньги сам повезу. Вы мне только такси вызовите.

— Позвольте узнать, господин Киквидзе, Вы на такси будете ехать прямо в денежное хранилище и куда прикажете грузить деньги? В багажник автомобиля? — ледяным голосом задала каверзный вопрос служащая банка. — Заказанная Вами сумма имеет много места.

— То есть, Вы хотите сказать, что наличность занимает большой объём? — догадался Дмитрий.

— Да, да! — радостно закивала головой девушка. — Эти деньги иметь большой объём.

— Кажется, я на радостях лопухнулся. — подумал Дмитрий и по русской привычке поскрёб у себя в затылке.

— Наш банк предоставляет платную услугу по охране и транспортировке крупных наличных сумм, — видя растерянность клиента, пояснила девушка. — Кроме того, мы можем оформить Вам чековую книжку или перевести указанную сумму на пластиковую карту, но для этого надо открыть другой счёт.

— А я смогу воспользоваться этой кредитной картой в России? — усомнился Киквидзе.

— Наш банк имеет десятки филиалов по всему миру. В России мы работаем с 1999 года. Я думаю, что с получением наличности с вашей кредитной карты никаких проблем не будет.

— Хорошо! — согласился Дмитрий. — Оформляйте. Да, и где тут у Вас ближайшее казино?

Когда за странным русским миллиардером закрылась входная дверь, Гемма расстегнула на воротнике безукоризненно белой блузки верхнюю пуговку и с облегчением вздохнула.

— Сложный клиент? — поинтересовалась молоденькая Эльза, недавно принятая в банк кассиром и невольно ставшая свидетельницей обслуживания странного богача.

— Русский, — ответила Гемма, словно национальная принадлежность клиента всё объясняла.

— А-а! — задумчиво протянула Эльза. — Я слышала, он интересовался казино? Скажи мне, Гемма, почему русские такие транжиры?

— Это у них от Достоевского, — пояснила Гемма. — Я где-то читала, что Достоевский был очень азартным игроком.

— А-а! — опять затянула Эльза. — Теперь понятно! Достоевский, «Война и Мир». Ну, как же, помню! Мы с Гельмутом на прошлой неделе как раз на этот фильм ходили — забойная вещь! Жаль не помню, чем там всё для Наташи кончилось — уснула я.

Глава 5

г. Санкт-Петербург. Лето 18** года.

Из дневниковых записей г-на Саратозина

Примерно через неделю после достопамятного обеда с Кожемякой, я по служебной надобности выехал в город. Капитан-лейтенант Ерофеев вызвал меня к себе в каюту, где вручил запечатанный пакет. — Знаю, что Вы, господин лейтенант, не вестовой и не посыльный, однако ситуация складывается так, что, кроме Вас, в Военно-морское ведомство документы отвезти более некому. Так что попрошу Вас доставить документы по адресу, после чего можете заниматься своими аптечным делами, — улыбнулся Морской Лис и мне показалось, что он подмигнул. Впрочем, в каюте был полумрак и я вполне мог ошибиться.

Я нанял лихача и медленно катил по хорошо вымощенной булыжником мостовой знаменитого Невского проспекта в направлении Адмиралтейства.

В этот июньский денёк солнце спряталось за белёсую пелену облаков, жар спал, и пёстрая людская река с шумом и гомоном текла по обоим сторонам прямого, как стрела, проспекта. Сидя в пролётке, я с удовольствием обозревал неповторимую архитектуру фасадов зданий и дворцов, а также пёструю многоликую толпу петербуржцев, спешащих по делам, или просто, воспользовавшись летней прохладой, фланирующих по тротуарам.

Неоднократно воспетый классиками, Невский проспект до сих пор остаётся до конца непонятым и неразгаданным. Камни его мостовых, подобно плитам египетских пирамид, хранят в себе тайны и предания прошедших лет. Взять бы хотя бы его удивительную способность устраивать нечаянные встречи. Вы можете прожить в Петербурге год, и два, и даже более, и не встретить старого товарища, который, по слухам, поселился на другом конце города. Однако стоит Вам ступить на брусчатку Невского проспекта, как среди идущей навстречу Вам толпы, Вы непременно увидите лицо старого друга — непременного участника всех ваших студенческих проказ и посиделок.

А какие на Невском проспекте женщины! Казалось, все красавицы Петербурга и его окрестностей только и ждут погожих деньков, чтобы, шелестя шелками и поражая прохожих последними парижскими туалетами, пройти хорошенькими ножками весь проспект из конца в конец. Притворно потупив глазки и напустив на себя показное равнодушие, они умело поражают сердца встречных мужчин своей молодостью и красотой и одновременно рождают у менее удачливых соперниц неприкрытую зависть.

Прожив в Петербурге более пяти лет, я твёрдо усвоил, что Невский проспект — не только грандиозная «ярмарка тщеславия», но и самое что ни на есть заколдованное место, которое, при внешней респектабельности, может преподнести самый неожиданный сюрприз. Последующие события описываемого мною дня, ещё раз утвердили меня в правильности моих рассуждений.

Проехав примерно половину пути, я неожиданно увидел в толпе знакомое лицо. Это было лицо девушки, которую я видел раньше, но недолго, можно сказать — мимолётно, но о которой слышал от моего товарища, доктора Сокольских.

— Грушенька Лебединская, — вспомнил я имя девушки. — Дочь героически погибшего капитана Лебединского.

Не знаю, что именно, но что-то заставило меня остановить извозчика. Я бросил ему в корявую ладонь пятиалтынный и поспешил вслед за сестрой милосердия. О чём я буду говорить с незнакомым мне человеком, я не задумывался, но чутьё подсказывало мне, что все мои действия — чистой воды авантюра и делать этого не следует. Однако я был молод, самонадеян, к тому же рассказ Кожемяки о нравственной чистоте девушки меня заинтриговал, и я во чтобы то ни стало решил с ней познакомиться.

Девушка тем временем, потупив взор, мелкими шажками быстро удалялась от Адмиралтейства в противоположную сторону, однако это меня не смутило, и я последовал за ней. Пройдя пару кварталов Лебединская свернула под арку трёхэтажного каменного дома, украшенного фамильным гербом. Помедлив мгновенье, я последовал за ней, наивно предполагая, что этот дом и есть конечная точка её пути. Однако я ошибся: двор, куда зашла девушка, оказался проходным и я еле успел заметить, как за углом мелькнул подол её скромного коричневого платья. Я ускорил шаг, быстро повернул за угол, и к своему удивлению столкнулся с Лебединской, как говориться, нос к носу.

— Сударь! Да Вы никак преследуете меня? — гневно произнесла девушка. Она была ниже меня ростом, поэтому глядела на меня, задрав подбородок, отчего моему взору открылась её шея, и я сумел разглядеть маленькую родинку, которая притаилась в ямке у самого основания шеи.

Ах, как она была хороша в гневе! Щёки её покрылись румянцем, чёрные глаза сверкали, как антрацит в лучах полуденного солнца, губы цвета спелой вишни были приоткрыты, и во рту влажно поблёскивали ровненькие белые зубки.

— Хорошо ли это, господин офицер? — продолжала нападать на меня маленькая фурия. — Ваше поведение есть моветон!

— Простите великодушно! — с улыбкой произнёс я, стараясь придать голосу наиболее проникновенное звучание. — Возможно, моё поведение действительно выходит за рамки приличия, но у меня есть небольшое оправдание. Надеюсь, Вы его примете.

Девушка недоверчиво посмотрела на меня, но воинственность на мгновенье утратила. Я не преминул этим воспользоваться.

— Дело в том, что мы знакомы, точнее, я Вас знаю, а Вы меня нет. Мой товарищ по университету, доктор Сокольских оценил Вас, как сестру милосердия и свою ближайшую помощницу, очень высоко. Мы с ним коллеги, и всё, что он о Вас говорил, мне, как медику, чрезвычайно интересно.

После этих слов наступила пауза, во время которой я явственно ощутил, как лёд недоверия в душе моей собеседницы стал ощутимо таять. Видимо, фамилия Сокольских имела над ней особую власть, и упоминание её, подобно заклинанию Аладдина, открывало доступ в тайникам девичьей души.

— Позвольте представиться! — принялся я развивать наметившееся потепление в наших отношениях, с наскоком, присущим скорее кавалеристу, но никак не морскому офицеру. — Евгений Саротозин — лейтенант российского флота и морской лекарь в одном лице. Ныне, по воле судеб и Высочайшему приказу, отправлен для дальнейшего прохождения службы на фрегат «Апостол Павел».

При этом я прищёлкнул каблуками и приложил два пальца к новенькой треуголке. — Разумеется, я знаю ваше имя, сударыня, но хотелось бы соблюсти все нормы приличия и услышать его из ваших уст.

— Аграфена Лебединская, — чуть помедлив, представилась девушка. — Сестра милосердия. Работаю в военном госпитале. Впрочем, это Вам известно. Теперь, господин лейтенант, когда все правила приличия соблюдены, я хотела бы услышать от Вас внятное объяснение по поводу Вашего внезапного интереса ко мне.

В голосе девушки опять прорезались повелительные нотки, да и сам голос утратил былую мягкость. Теперь я понимал, что нравственная чистота Грушеньки Лебединской, о которой мне говорил Кожемяка, давалась ей ой как нелегко!

— Вы можете презирать меня, госпожа Лебединская, но моему поступку нет внятного объяснения. Я увидел в толпе ваше лицо, соскочил с пролётки и последовал за вами. И вот теперь стою пред Вами, простой и грешный! Не велите казнить, велите миловать!

— Если Вы рассчитывали завязать со мной любовную интрижку, то вынуждена Вас разочаровать: я не тороплюсь замуж, а посему не бросаюсь в объятия первого встречного, даже если он является другом доктора Сокольских.

— Да, да, я помню, Василий Никифорович говорил, что Вы интересуетесь только медициной, точнее, хирургией. Вероятно, я не ошибусь, если предположу, что в своих девичьих грёзах Вы видите себя хирургом.

— И что в этом дурного?

— Право же, ничего. Вот только в России ещё не было ни одной женщины-хирурга, но Вы дерзайте! Вполне возможно, что я услышу о Вас, как о первой женщине, которая сделала в медицине карьеру.

— Я не хочу делать карьеру, — отозвалась девушка. — Я хочу лечить людей! Это моё призвание.

— Узнаю руку Сокольского! Это он всегда любил повторять о призвании, и о том, что медицина — своего рода религия, образ жизни.

— Мне надо идти, — перебила Лебединская. — У меня срочное дело.

— Не смею Вас больше задерживать, — склонив голову, ответил я с грустью в голосе, и протянул руку чтобы овладеть её рукой и напоследок галантно поцеловать маленькое смуглое запястье. Она не противилась и протянула руку для поцелуя.

То, что произошло через мгновенье, трудно поддаётся описанию, ещё трудней — объяснению. Я уже упоминал, что, прикоснувшись к человеку в момент эмоционального возбуждения, я способен узреть его душу, точнее, её зрительный образ — то, что нарисует мне воспалённое сознание. Однако в этот раз всё было совсем по-другому.

Как только я коснулся руки Лебединской, меня тут же ослепила вспышка света. Свет был такой силы, что на мгновенье мне показалось, будто перед моим лицом взорвался артиллерийский картуз с порохом. У меня перехватило дыхание, и неожиданно я почувствовал, что не владею своим телом. Мышцы мои скрутило болезненной судорогой, и я не мог ни вздохнуть, ни произнести полслова. Неожиданно из этого потока света появилась сама Лебединская. Она почему-то была одета в белые одежды, и над её головой висел светящийся нимб. Это была не та Грушенька, с которой я безуспешно пытался флиртовать, это была разъярённая фурия, взгляд которой метал молнии, а голос был подобен колокольному звону, и каждое её слово входило в меня словно кованый гвоздь, причиняя нестерпимую боль.

— Как смел ты, посланец Ада, прикоснуться ко мне, и тем самым нарушить условия Вечного Договора? Или ваш Тёмный Повелитель уже не в силах контролировать свою чёрную паству? Я могу испепелить тебя за дерзость, но во имя сохранения равновесия Добра и Зла, не стану этого делать!

После этих слов у меня снова появилась возможность дышать, мышечный спазм во всём теле исчез, и я снова увидел перед собой Грушеньку Лебединскую. Она, как и прежде, была одета в скромное коричневое платье, а на голове была всё та же белая косынка с вышитым красным крестом, но это была уже совсем не та девушка. Она была в бешенстве, её глаза расширились и ещё больше потемнели от гнева.

— Изыди! — сквозь зубы прошипела она и выставила перед собой раскрытую ладонь. После этих слов неведомая сила, подобно небесной молнии, ударила меня, и я, окончательно лишившись чувств, повалился на пыльную мостовую.

Первое, что я увидел, после того, как пришёл в себя, был высокий сводчатый потолок, на котором судорожно метались тени. Скосив глаза, я увидел рядом с собой дремлющую сиделку и понял, что нахожусь в Храме Страждущих, а по-простому — в военном госпитале. Судя по тому, что кроватей в палате было только четыре, я понял, что поместили меня в офицерскую палату. Я даже не удивился такому повороту судьбы. Память услужливо напомнила мне события последних часов, и я удивился, что после всех перипетий остался жив. Кровать скрипнула подо мной, и сиделка очнулась от дрёмы.

— Слава тебе, Господи! — запричитала она. — Очнулся! — и после этих слов куда-то убежала. Вскоре я услышал тяжёлые и торопливые шаги. Это был Кожемяка. Василий Никифорович был в забрызганном кровью халате, видимо, прибежал ко мне сразу после операции, даже руки помыть не успел. Сиделка еле поспевала за ним и всё время повторяла: «Очнулся офицерик наш! Наконец-то очнулся»!

Василий присел на край моей кровати, и кровать под тяжестью его тела жалостливо скрипнула.

— Ну, что же ты, брат, нас так пугаешь? — добродушно прогудел хирург. — Скажи спасибо, что на тебя вовремя патруль наткнулся, а то неизвестно, как бы всё повернулось!

— Что со мной? — слабым голосом спросил я.

— Ты сам врач, вот и скажи мне, что с тобой произошло.

— У меня ничего не болит, — после короткого раздумья диагностировал я. — Помню, что внезапно потерял сознание, а перед этим было что-то вроде паралича дыхания и судорог.

— Так, понятно, — снова загудел Кожемяка. — Сейчас загрудинные боли есть, дыхание затруднено?

— Нет! Я же говорил, что у меня ничего не болит! И дышится легко, вот только чувствую себя, как после тяжёлой болезни. Так что со мной, брат?

Кожемяка помялся, потом вполголоса тихо произнёс:

— Судя по симптомам, у тебя случился сердечный приступ, объяснения которому я не нахожу. Обычно после такого приступа больные умирают, не приходя в себя. Однако ты почему-то выжил. Видимо, приступ был кратковременный, и организм твой молодой сам справился с аритмией и запустил сердечко по новой, что само по себе уже невероятно! Эту ночь ты проведёшь под моим наблюдением, а завтра решим, что с тобой делать. Отдыхай!

После чего Кожемяка поднялся и торопливо ушёл, а тяжёлые шаги его ещё долго эхом раздавались в тёмных коридорах уснувшего госпиталя.

Я ненадолго забылся тяжёлым сном, но как только наступила полночь, я проснулся от того, что на меня внезапно дохнуло ледяным холодом. Пламя свечи затрепетало, по стенам заметались причудливые тени, и сквозь закрытую дверь больничной палаты просочился смутный силуэт мужчины. На моих глазах он становился более плотным, осязаемым, детали всё более чёткими, и вот уже предо мной в старом дорожном плаще и поношенной широкополой шляпе предстал сам Посланник Ночи.

— Спать! — не разжимая губ, произнёс он, и всех, кто был в палате, за исключением меня, сморил крепкий сон. Глаза Посланника закрывали поля шляпы, но я почему-то был уверен, что он пристально смотрит на меня.

— Избранный! — подобно ледяному ветру прошелестел его голос. — Пришла пора ознакомить тебя с основными уложениями Вечного Договора. Слушай и запоминай! Вечность — это не только бесконечность во времени, это ещё и баланс положительных и отрицательных энергий, сущность которых для простых смертных неведома, поэтому они облекли их в понятную для них форму и наделили их земными категориями. С момента зарождения миров существует Великий Договор, суть которого — сохранение баланса между Добром и Злом, Светом и Тьмой, Жизнью и Смертью. Во имя сохранения Вечности, мы, посланники Ада и верные Слуги Тьмы, обязаны соблюдать условия Договора, так же, как соблюдали и соблюдают его Ангелы Света — слуги Его. Одно из условий Вечного Договора гласит о том, что Слуги Тьмы и Ангелы Света не должны вступать между собой в прямое единоборство. Сегодня ты невольно нарушил одно из основных уложений Великого Договора, и только по чистой случайности не нарушил баланс сил между нашими мирами.

— В чём моя вина? — с большим трудом выдавил я из себя.

— Ты вступил в прямое противоборство со Светлым Стражем. Ангелы Света так же, как и мы, ищут среди смертных Избранных, и наделяют их силой Света, чтобы они могли, как говорит их Небесный Отец: «…защищать заблудшие души и указывать им путь к спасенью»!

Сборщик Душ и Светлый Страж — это две гирьки на весах мирозданья, и они не должны быть вместе на одной чаше весов, иначе баланс сил будет нарушен. Теперь ты знаешь всё, — произнёс Посланец Ночи и зачем-то простёр надо мной руку.

— Клянёшься ли ты — Сборщик Душ и верный слуга Люцифера — соблюдать условия Великого Договора везде и во все времена? Если ты по-прежнему веришь в своё предназначенье, если чувствуешь в себе силы для исполнения повелений Князя Тьмы, то поклянись таинством Великого Сумрака и Вечного Мрака, во славу Тьмы, во имя Люцифера!

— Клянусь!

— Отныне твоя подпись стоит под текстом Великого Договора. Помни об этом всегда и везде.

Слова Посланника прошелестели холодным ветром и растаяли во мраке где-то под сводчатым потолком. И сам он стал терять краски и блёкнуть. Образ его становился всё более размытым и призрачным, пока окончательно не растаял в луче лунного света.

Утром Кожемяка вновь пришёл проведать меня.

— Василий! А где сейчас Лебединская, — спросил я, глядя ему прямо в глаза.

— Не знаю! — почему-то смутился Василий. — Впервые за столько лет не явилась на дежурство. Боюсь я, Евгений, как бы с Грушенькой чего дурного не приключилось!

— Не бойся! — заверил я друга и собутыльника. — Она вернётся, как только я покину стены госпиталя!

Две гирьки никогда не должны находиться на одной чаше весов, иначе равновесие будет нарушено.

Глава 6

12 часов 45 мин. 20 октября 20** года.

г. Москва, элитный жилой комплекс

«Алые паруса», ул. Роз, корпус— 3А, кв.69

Каледин заехал за Василисой ровно через сорок пять минут после её болезненного пробуждения. За это время Василиса успела принять душ, кое-как накрасить глаза и немного подвести губы. Макияж получился некачественный: мелкой дрожью тряслись руки, отчего сама Василиса стала выглядеть старше и чуточку стервозней.

При встрече она лишь кивнула подполковнику и устало плюхнулась на заднее сиденье машины. Кантемир молча завёл двигатель, и, аккуратно вырулив с охраняемой территории жилого комплекса, решительно влился в воскресный поток машин.

— Не напомнишь, куда мы едем? — минут через пять спросила Василиса, понимая, что вспомнить вчерашнюю договорённость между ней и Калединым ей не под силу.

— Ко мне, — невозмутимо ответил Кантемир.

— А-а, тогда понятно! — задумчиво протянула девушка. — А не подскажешь, визит к тебе, вчера была твоя или моя идея?

— К этому решению мы пришли совместно, — с тем же невозмутимым видом пояснил офицер.

— Надо же! — удивилась девушка. — И что же нас с тобой подвинуло к такому консенсусу?

— Твоё желание прийти в более-менее приличную форму.

— А поконкретней нельзя? А то я сейчас просто теряюсь в догадках, что меня ожидает: урок аэробики или правильно организованное похмелье?

— Скорее, второе. — улыбнулся Кантемир. — Когда ты вчера упала мне на плечо и призналась, что выпила лишку, я сказал, что утром смогу привести тебя в чувство, накормив солянкой собственного приготовления. Ты взяла с меня страшную клятву, в том, что я выполню обещание и не обману бедную девушку, после чего мирно заснула.

— И ты поклялся?

— У меня не было выбора.

— Значит, мы едем к тебе есть приготовленную тобой солянку? И никакого интима?

— Я слышу, девушка, в вашем голосе разочарование. Простите великодушно, но ни о какой интимной стороне нашей сегодняшней встречи вчера уговора не было. Впрочем, если Вы настаиваете…

— Настаиваю, но только на солянке! — перебила Василиса, и, откинувшись на сиденье, закрыла глаза. Откуда-то из глубины желудка накатывал очередной приступ тошноты.

Водка была холодной, отчего гранёная «сталинская» стопка — память о родительском доме — сразу запотела.

— Я не могу! — заныла Василиса. — Меня сейчас стошнит!

— Не стошнит, — заверил её хозяин просторной квартиры. — Это финская водка, и в ней практически нет сивушных масел. Выпей, но только сразу — одним глотком.

Василиса покосилась на тарелку с аппетитно пахнущей солянкой, и, закрыв глаза, опрокинула в себя стопку. Водка холодной, практически безвкусной жидкостью побежала по пищеводу, и через минуту Василиса почувствовала, что живительное тепло разлилось по телу и тошнота её больше не мучает.

— Теперь глотни горячей солянки, — поучал соблазнитель. — Потом ещё ложечку, но не торопись. Через пару минут ты почувствуете себя лучше, и у тебя появится аппетит.

— В твоих словах чувствуется опыт. Ты часто похмеляешься? — занюхивая кусочком свежего бородинского хлеба, с невинным видом поинтересовалась журналистка.

— Иногда приходится, если требуют обстоятельства.

— А если не требуют?

— Если не требуют, то я не напиваюсь!

— Значит, вчера ты напился в силу оперативной необходимости?

— Ну, если быть точным, то вчера из нас двоих напилась только ты, а я спиртное употреблял умеренно, так сказать, за компанию. Ешь солянку, а то остынет!

— Хм! Значит это я сегодня выгляжу перед тобой в невыгодном свете, а ты, собственно, ни при чём?

— Получается так!

— Мог хотя бы соврать для приличия — я всё-таки твоя гостья.

— Врать в любой ситуации неприлично, что же касается моего вчерашнего соучастия в твоём загуле, то это произошло по вашей с Сатти инициативе. Кстати, я до сих пор не понял: зачем я вам обоим понадобился? Неужели вам надоели клубы и захотелось чего-то новенького?

— Клубы я не люблю и бываю в них крайне редко. Как ты говоришь, если требуют обстоятельства.

— И какое обстоятельство подвинуло тебя на знакомство со мной? На любительницу мимолётных романов ты не похожа, замуж, судя по всему, можешь выйти без труда. Неужели причиной столь приятного знакомства явилась моя служебная деятельность?

— Не поверишь, но это действительно так! Теперь, после двухдневной пьянки, я могу рассуждать трезво, поэтому понимаю, что моё желание провести журналистское расследование было чистой воды авантюрой! Тем более что никто от меня этого не требовал.

— И что же ты хотела с моей помощью «раскопать»?

— Сейчас я уже ничего не хочу, а два дня до этого у меня было навязчивая идея: раскрыть истинные причины аварии на металлургическом заводе в Энске и вывести его директора Бритвина на чистую воду.

— Не получится!

— Почему?

— Ты упустила время. Бритвин мёртв. Его убили в ночь на 1 октября в злачном районе Лондона.

— То есть как это убили? — опешила Василиса.

— Профессионально — свернули шейные позвонки. Это практически мгновенная и безболезненная смерть.

— Скажите, подполковник, Вы верите в совпадения?

— Кажется, мы перешли на «ты» ещё вчера.

— Да, да, я помню! Так, как насчёт странных совпадений?

— Как любит повторять мой начальник, совпадений не бывает, есть непросчитанные ситуационные комбинации!

— Значит, я была права!

— В чём, если не секрет?

— Да какой там секрет! Я подозревала, что директор Бритвин причастен к аварии на заводе.

— И на чём же основывались твои подозрения?

— Понимаешь, прямых улик против него нет, но он как-то вовремя успел выехать за границу. Это больше напоминало бегство, чем туристический вояж.

— Этому могло быть вполне правдоподобное объяснение. Допустим, чиновник испугался, что в этой истории его сделают «козлом отпущения» и упрячут за решётку лет этак на десять.

— Возможно, но как объяснить тот факт, что примерно за три недели до печально известных событий в Лондон перебралась вся его семья?

— Ты хочешь сказать, что Бритвин знал о предстоящей аварии, и заранее готовил пути к отступлению?

— Это сказал ты, а не я, но в принципе я с тобой согласна.

— Однако прямых доказательств вины Бритвина нет. Если он и виновен, то косвенно, как руководитель, который неправильно организовал контроль за работой опасного производственного объекта — плавильного цеха. Умысла нет, есть преступная халатность. Это, кстати, подтвердили эксперты.

— Жаль. Я, честно говоря, рассчитывала по крайней мере на заговор конкурентов или что-то в этом роде. Налей мне ещё водочки.

— Не налью. Со спиртным пора завязывать — женский алкоголизм неизлечим.

— Представь себе, я что-то подобное слышала, но никак не могла подумать, что меня, порядочную девушку, ты причислишь к группе риска, — возмущённо фыркнула Дорошенко. — Можешь убирать со стола своё финское пойло, меня оно больше не интересует!

— Порядочная девушка не станет хаять предложенное ей угощение, даже если оно ей не понравилось, хотя бы для того, чтобы соблюсти правила приличия, да и кричать на хозяина дома тоже не рекомендуется.

— Извини! Я что-то сегодня сама себя не узнаю.

— Это оттого, что ты сейчас нервничаешь.

— Это я-то? С чего бы мне нервничать?

— Сейчас ты находишься в гостях у холостого мужчины. В квартире, кроме нас с тобой, никого нет. Подсознательно ты опасаешься любых поползновений с моей стороны …

— В сторону интима! — решительно перебила его гостья. — Не опасаюсь! Ты ведь ясно дал мне понять, что, кроме как на тарелку солянки, мне больше рассчитывать не на что.

Она ещё что-то пыталась сказать в своё оправдание, в чём-то ещё обвинить радушного хозяина, но Кантемир не вслушивался в обертоны её обиженного голоса и все высказанные ею сгоряча обвинения пропустил мимо ушей.

— Тебе надо поспать, — сказал он спокойным голосом, укладывая гостью на кушетку.

— Я так и знала, что всё закончиться постелью! — продолжала бормотать Василиса, заметно утратив напор. — Задумал овладеть мной, когда я усну?

— Даже не надейся, — парировал Кантемир, заботливо укрывая её пледом.

— Почему? — откровенно зевая, поинтересовалась потенциальная жертва сексуального насилия. — Я тебе не нравлюсь?

— Нравишься! Даже очень! Давай засыпай, а нашу дискуссию о взаимоотношениях половозрелых особей мы продолжим после твоего пробуждения.

— А не обманешь? Вы, мужчины, любите насмехаться над неопытными девушками.

— Не обману!

— Тогда поклянись страшной клятвой.

— Чтоб мне остаток своих дней провести безвылазно за МКАДом! Подойдёт?

— Угу. Очень страшно!

Она хотела сказать что-то ещё о чистой и непорочной любви, о которой грезят все благовоспитанные девушки, но дремота мягкой лапой осторожно коснулась её длинных ресниц, отяжелевшие веки сомкнулись, и Василиса погрузилась в глубокий здоровый сон.

Проснулась она, когда за окном было совсем темно. Каледина в комнате не было, отчего на душе Василисы стало совсем тоскливо.

«Чего это я, как дешёвка вокзальная, третью ночь по чужим постелям кочую?» — с горечью подумала девушка и непрошенные слёзы сами собой навернулись у неё на глазах.

В этот момент ей очень захотелось очутиться дома, в своей небольшой, но уютной и милой сердцу девичьей комнате.

«Хорошо бы сейчас забраться в большое кожаное кресло с ногами, включить лампу с зелёным абажуром, и, забыв обо всех проблемах и неприятностях, с головой окунуться в перипетии какого-нибудь любовного романа, — подумала Дорошенко. — Всё равно какого, лишь бы главный герой был мужественным и благородным, а влюблённая в него девушка — умницей и красавицей, способной на самопожертвование во имя большой любви. А потом сесть на кухне, и под незлобивое ворчанье матери пить горячий чай с вишнёвым вареньем и думать о разных несерьёзных мелочах».

— Проснулась?

В светлом дверном проёме стоял хозяин квартиры, и с присущей ему вежливостью намекал на романтический ужин.

— Отвезите меня домой, — попросилась Василиса.

— Мы опять стали на «вы»? — пошутил Кантемир, но девушка шутку проигнорировала.

— Очень Вас прошу, отвезите меня домой! Я больше ничего не хочу, только отвезите.

Каледин подошёл к кушетке, присел на корточки, после чего взял девичью руку в свои крепкие ладони и попытался заглянуть гостье в глаза.

— Тоска навалилась? Осень, темнота, одинокая девушка в чужом холодном доме! Типичная русская хандра — ночь, улица, фонарь, аптека!

Василиса ничего не ответила, только беспомощно шмыгнула носом.

— А не подскажешь, куда подевалась уверенная в себе красавица, собиравшаяся распутать международный заговор, жертвой которого стал Уральский механический завод?

— Лучше ответь, почему ты этим делом заинтересовался?

— Я особо этим делом и не интересовался. Сейчас я занимаюсь серией убийств, мотив которых не совсем ясен, а события в Энске проверил для очистки совести, и никакого криминала в печально известном событии на заводе в Энске не нашёл. Это типичная техногенная авария — нарушение режима эксплуатации оборудования.

— Хм, тогда скажи мне, какая связь между аварией в Энске и серией загадочных убийств, которые ты сейчас расследуешь?

Каледин призадумался, потёр переносицу и встал во весь рос.

— А действительно, какая причина подвинула меня разбираться с аварией в Энске? — произнёс он вслух. — Причина была, только какая — я запамятовал. Помниться, Баринов упомянул об аварии в Энске, когда я докладывал о результатах расследования убийства в Петербурге. Я его тогда, так же как и ты, спросил, какая связь между этими событиями…

— А кто такой Баринов?

— Баринов? Генерал-лейтенант ФСБ Баринов является заместителем Директора ФСБ.

— Надо же! А я почему-то этого не знала.

— У Директора несколько заместителей, и Баринов всегда старался находиться в тени: пресс-конференций он не давал, на партийных съездах не мелькал, так что ты могла его и не знать. Так вот, Баринов не мог просто так упомянуть о событиях в Энске. не такой он человек! Раз сказал — значит, что-то эти события связывает.

— Будешь анализировать вслух и сейчас?

— Буду, но только после того, как накормлю тебя ужином.

— Не надо! Спать на голодный желудок — полезно для здоровья. Лучше отвези меня домой.

— Значит, я зря заказал с доставкой на дом утку по-пекински?

— Почему же зря? Вы её съедите вдвоём — ты и твоё гипертрофированное эго.

— Если ты хочешь напоследок поссориться, то тебе это не удастся.

— Это ещё почему?

— Потому, что ты мне нравишься, и я готов простить тебе любую колкость.

— После этих слов по законам жанра должен последовать страстный поцелуй?

— А ты против?

— Целуйся со своей уткой по-пекински!

— Ты взбалмошная, но мне это нравится. В твоих действиях порой отсутствует логическая составляющая, ты руководствуешься эмоциями, а не здравым смыслом, и при этом умудряешься оставаться непосредственной и жутко обаятельной.

— Признайся, что это ты выдумал прямо сейчас!

— Я ничего не выдумывал. Всё, что я сказал — мои мысли вслух.

В этот момент в кармане у «офицера по особо деликатным поручениям» запел сотовый телефон.

— Каледин, — официально отозвался Кантемир, и Василиса поняла, что это будет служебный разговор, поэтому под предлогом поправить макияж выскользнула из спальни и направилась в ванную комнату. Когда она, посвежевшая, вернулась обратно, Кантемир был тих и задумчив.

— Что-то случилось? — несмело поинтересовалась она.

— Ничего, — не глядя на гостью, ответил Каледин. — Ничего, кроме того, что теперь я точно знаю, что связывает три убийства и аварию в Энске.

Глава 7

10 часов 55 мин. 31 октября 20** года.

г. Москва, Волгоградский проспект — 57, кв. 17

Новоиспечённого миллиардера Дмитрия Киквидзе Родина встречала неласково. В Домодедово дул пронизывающий холодный ветер, а с неба периодически срывалась снежная крупа.

— Теперь я понимаю почему люди у нас в стране мало улыбаются, — пробормотал Дмитрий, пряча в воротник плаща лицо от колючего ветра и с тоской вспоминая мягкий швейцарский климат. — Кому захочется улыбаться если крупа, как бекасин [37] из двух стволов тебе в рожу бьёт!

— Простите, это Вы мне? — удивился, стоящий рядом с ним молодой мужчина.

— Нет это я так… погоду ругаю.

— А-а, понятно! Кстати, такси не желаете?

— Желаю!

— Тогда поехали, докачу с комфортом — у меня «Форд-Фокус».

— Подойдёт.

— Цену знаете?

— Наплевать! Давай веди к тачке, я тороплюсь.

— Приятно иметь дело с солидным клиентом! — улыбнулся частник, и, подбросив брелок с ключами, ловко его поймал и сунул в карман потёртой кожаной куртки.

Дома Дмитрия ждал неприятный сюрприз: в щель между косяком и дверью была засунута повестка в УВД «Центральное», из которой следовало, что следователь Морозов ещё вчера в 10 часов утра очень хотел с ним побеседовать. Причём роль Дмитрию в этой беседе отводилась в качестве свидетеля по какому-то уголовному делу, номер которого Киквидзе не стал запоминать. — Ага, прямо сейчас и метнусь! — зло процедил Дмитрий. — Уже побежал! Не получал я никакой повестки! — и с этими словами ожесточённо смял продолговатый серый бланк и бросил в лестничный пролёт.

Первое, что он сделал, войдя в квартиру — открыл все форточки и дверь балкона. В квартиру хлынул свежий, по-зимнему пахнущий снегом холодный воздух.

— Хорошо! — вздохнув полной грудью, подумал Дмитрий и впервые за день улыбнулся. — А теперь в душ! Надо смыть весь негатив, и хорошее настроение придёт само собой!

После душа он решил перекусить, и заварил себе в турке кофе. Из продуктов в холодильнике были только кусок сыра в вакуумной упаковке и высушенная морозом и временем палка сырокопчёной колбасы, которая по твёрдости могла соперничать с милицейской дубинкой.

— То, что надо! — сглотнул слюну голодный мужчина. Выражение «колбаса твёрдого копчения» Дмитрий понимал буквально и очень любил строгать одеревеневшее от времени колбасное изделие острым ножом, заедая тонкие колбасные ломтики кусочками солёного сыра и запивая светлым пивом. Пива в холодильнике не было, что вызвало у Дмитрия лёгкое раздражение.

— Так жить нельзя! — голосом пламенного трибуна громко произнёс миллиардер и театральным жестом захлопнул дверь холодильника.

— Товарищи! — обратился он к воображаемым толпам митингующего народа и по-ленински простёр руку вперёд. — Господа! Соотечественники! Не мы ли проливали кровь на полях классовых сражений за счастье мирового пролетариата? И где теперь этот пролетариат? Не мы ли клали свои молодые жизни на алтарь всемирной революции, будь она неладна! Не мы ли с вами на своих плечах вытаскивали страну из разрухи, дефолта и перестройки? Мы! Это сделали мы с вами, господа и граждане! Так доколе…?

На этом слове Дмитрий споткнулся и возникла незапланированная пауза, которая могла смазать выступление, поэтому он не стал детализировать, и, повысив голос, продолжил.

— Доколе? Я вас спрашиваю? Не пора ли перестать тратить свои жизненные силы во имя мифического царства всеобщей справедливости, и начать прожигать жизнь и тратить заработанные тяжким трудом деньги в своё удовольствие? Да здравствуют буржуазные излишества! Даёшь в каждом селе «Макдональдс», а в каждой деревне — стриптиз-бар!

В этот момент в дверь позвонили, и Киквидзе с сожалением прервал пламенную речь.

На пороге квартиры стоял милиционер.

— Участковый инспектор лейтенант Тимощук. — представился офицер.

— Очень… очень рад! — поспешил заверить участкового в своей лояльности миллиардер Киквидзе, запахивая махровый халат. — Чем обязан?

— Гражданин Киквидзе, Вы получали повестку? — официальным тоном поинтересовался представитель закона.

— Ничего я не получал, гражданин начальник, — замотал головой Киквидзе, подсознательно примерив на себя личину уголовника, которого пытаются поймать на противоречиях в собственных показаниях.

«Неужели прознали про наследство? — мелькнула мысль. — Явного криминала за мной нет, но дед Иосиф вывез из страны эти деньги незаконно, а потом присвоил их себе, и как выясняется, тратил не всегда на пользу государства».

Сглотнув неожиданно возникший в горле ком, Дмитрий вытер лоб рукавом халата и перешёл в наступленье.

— Знать ничего не знаю! — повысил он голос. — И не расписывался я нигде! И вообще я здесь ни при чём!

В этот момент в голове почему-то зазвучала знакомая со школьной скамьи блатная песенка:

— А первый раз меня вязали «мусора»,

когда мне стукнуло всего семнадцать лет!

— А кто при чём? — продолжал давить авторитетом представитель закона.

— Я не знаю! — тоскливо заныл Киквидзе и весь сразу как-то сник.

— А кто знает? — добивал его участковый прямо на пороге собственной квартиры. — Советую подумать и во всём сознаться!

— В чём сознаться? — обречённо поинтересовалась потенциальная жертва милицейского беспредела.

…И вот стою я средь тюремного двора,

мечтая Зиночке послать большой привет!

— Во всём! — железным голосом подытожил милиционер.

— Но я ничего не знаю!

— Об этом Вы завтра скажете следователю.

— Морозову? — не подумав, ляпнул Киквидзе.

— Морозову, — подтвердил участковый. — А говорите, что повестку не получали! Фамилию следователя откуда знаете?

— Так у нас в доме — да что там в доме! — В целом квартале всякий знает, кто такой следователь Морозов! — продолжал выкручиваться Дмитрий.

— Врёте Вы всё, гражданин Киквидзе! — уверенно заключил милиционер. — Морозов только месяц к нам из Наро-Фоминска переведён, так что раньше Вы его знать не могли. Следующий раз за неявку по повестке будете подвергнуты принудительному приводу! Всё ясно? Тогда распишитесь за получение повторной повестки.

… Но день настанет и на волю выйду я!

И о загубленных годах вздохну с тоской!

Когда за участковым захлопнулась дверь, Киквидзе облегчённо вздохнул и сел в прихожей прямо на пол.

Прощайте кореша! Привет, семья!

Из Магадана возвращаюсь я живой!

— А чего это я, собственно, испугался? — здраво рассудил Дмитрий. — Ну, не явился я по повестке! Ну и что? Даже если они что-то раскопали о моём миллиардном наследстве, то я мог и не знать о происхождении этих денег. Нет за мной ничего, гражданин начальник! — храбрился Киквидзе. Однако в глубине души понимал, что опасается даже не того, что государство узнает об украденных миллиардах, а того, что о баснословных деньгах станет известно широким массам, основу которых составляли не ударники капиталистического производства, а озверевший от нищеты пролетариат вкупе с посверкивающими фиксами авторитетными пацанами. — Валить надо из этой страны! — сказал он сам себе вслух. — И как можно быстрее!

* * *

10 часов 5 мин. 1 ноября 20** года.

г. Москва, УВД «Центральное»

Следователь Александр Иванович Морозов находился в том чудесном возрасте, когда наработанный практикой опыт уже есть, а жизненные силы организм ещё не покинули. Поэтому, приняв к производству уголовное дело по факту убийства гражданина Курдюмова Султана Каримовича, гражданина РФ, ранее судимого, кличка «Мозговед», он активно приступил к проведению следственных действий.

Ровно в 10 часов в дверь кабинета вежливо постучали.

— Входите! — крикнул следователь, продолжая вчитываться в заключение о смерти потерпевшего Курдюмова. В кабинет вошёл ничем не примечательный мужчина, примерно 30 лет. В левой руке он держал повестку, а в правой собственную кепи.

— Вот, — тихо произнёс посетитель и протянул следователю повестку.

— А-а, гражданин Киквидзе! — обрадовался Александр Иванович, мазнув взглядом по выписанной им накануне повестке. — Ну, что же Вы, дорогой мой, заставляете себя ждать? По повестке не являетесь, участкового заставляете за собой посылать?

— Я в отъезде был, — сухо ответил посетитель и без приглашения опустился на стул.

«Типичный интеллигент, возможно, дальше Московской области за всю свою безоблачную тридцатилетнюю жизнь никуда не выезжал, — сделал вывод Морозов, внимательно осмотрев явившегося на допрос свидетеля. — Родился и вырос в Москве, можно сказать, в тепличных условиях, ранее не судим и с криминалом дел никаких не имел. Судя по помятым брюкам и несвежей рубашке, до сих пор не женат. Нет, на убийцу Мозговеда он явно не тянет, но, возможно, хоть что-то прояснит. Ведь был же у него конфликт с потерпевшим».

— Расскажите мне, как Вы познакомились с гражданином Курдюмовым, — предложил следователь Дмитрию, когда все процессуальные условия были соблюдены и можно было приступать к допросу.

— С Курдюмовым? С Курдюмовым я лично не знаком!

— Разве? А вот свидетель Свиридов утверждает, что Вы не только были с ним знакомы, но ещё и конфликтовали из-за финансовых разногласий.

— И Свиридова я не знаю! — уверенно заявил Киквидзе. Возникла пауза.

— Интересно! — сказал Морозов после короткого раздумья. — Очень интересно! — и зачем-то спрятал заключение о смерти гражданина Курдюмова С.К. в ящик письменного стола. — А допрос обещает быть интересным. — с потаённой радостью подумал следователь и внутренне напрягся.

— Значит, так и запишем, что ни Митяя, ни Мозговеда Вы не знаете и ранее с ними не встречались?

— Записывайте, что встречались! — обрадовался Киквидзе. — И Митяя и Султана Каримовича я хорошо знаю.

— И конфликт между вами был? — не меняя тона, уточнил следователь.

— Имел место! — мотнув головой, подтвердил Дмитрий. — Я Султану Каримовичу деньги был должен.

— А теперь?

— Что теперь?

— Теперь не должен?

— Не всё так просто, — вздохнул Дмитрий. — Деньги у меня для возврата долга были, но Мозговед, хоть и правильный пацан, но своё обещание не сдержал, поэтому я в нашу последнюю встречу долг ему не вернул.

— И этот уголовник Курдюмов просто так Вам простил?

— Не простил, — сглотнул слюну Киквидзе. — Не простил, но поделать со мной ничего не мог. Вы же знаете, в уголовном мире есть определённые условности, которые даже самым отъявленным «отморозкам» нарушать не следует.

— Допустим. Так что же за условности возникли в ходе конфликта между Вами?

— Он не вернул мне гросс… — начал было Дмитрий, но тут же прикусил язык. Он уже понял, что следователя интересует личность Султана Каримовича, а не его миллиардное наследство, поэтому о наличии «Оперативного журнала» решил не упоминать.

— Чего он Вам не вернул?

— Расписку. Да, расписку не вернул, а деньги требовал. Я испугался, что он меня «кинет», поэтому пригрозил, что пойду с жалобой к «смотрящему».

— И это его остановило?

— Ещё как остановило! Султан всегда гордился, что поступает «по понятиям», поэтому репутацией «правильного пацана» очень дорожил.

— Дальше!

— А дальше я уехал по делам и его больше не видел.

— И подтвердить это можете?

Киквидзе покопался в карманах и выложил на стол чудом сохранившийся билет на самолёт.

— Надеюсь загранпаспорт с собой? — с надеждой в голосе спросил Морозов, внимательно изучив билет. Дмитрий покорно передал ему свой новенький загранпаспорт. Следователь сверил дату вылета с датой проставленной в аэропорту Швейцарской визы и спрятал билет в ящик письменного стола.

— Если не возражаете, билет я оставлю у себя и приобщу к материалам уголовного дела, как подтверждение вашего алиби, — привычно произнёс следователь.

— Подтверждение чего? — несмело уточнил Дмитрий.

— Подтверждение о Вашей непричастности к убийству гражданина Курдюмова.

Пока Киквидзе переваривал эту неожиданную для него новость, Морозов внимательно следил за его реакцией.

«Нет, не убийца он, и не причастен к этому «мокрому» делу. — решил следователь. — Реакция естественная, но он растерян, что-то мямлит в своё оправдание, значит, свои действия заранее не продумывал и к такому повороту событий не готовился. Похоже, что он действительно не знал, что Мозговеда «замочили»».

— Значит, долг мне теперь возвращать некому? — наивно поинтересовался Киквидзе.

«Ещё одна глупость, — отметил про себя Александр Иванович. — Настоящий убийца никогда бы не упомянул о долге. Долг — это мотив для убийства. Получается, что, упомянув о невозвращённом долге, Киквидзе сам себя подставляет. Святая наивность! Если бы не его алиби, загремел бы он у меня сегодня на нары!»

— Если быть точным, то нас с Курдюмовым, кроме упомянутого мной долга, ничего не связывало. Мы совершенно разные люди…

— Откуда у Вас появились деньги для возврата долга? — перебил Морозов.

— Наследство! — живо откликнулся свидетель. — Я наследство получил, это легко проверить.

— Проверим, а пока распишитесь в протоколе допроса и можете идти.

— Куда? — задал ещё один дурацкий вопрос Дмитрий.

Следователь откинулся на спинку стула и внимательно посмотрел на свидетеля.

— Скажите, Дмитрий Алексеевич, Вы что-то скрываете или на Вас так подействовала обстановка моего кабинета?

— Почему Вы об этом спросили? — пролепетал уже готовый сознаться во всех грехах Дмитрий.

— Да ведёте Вы себя как-то странно: человек с высшим образованием, бизнесмен, всю жизнь прожили в Москве, а ведёте себя, как провинциал в Большом театре. Если есть какой грех за душой, то выкладывайте, оформлю как явку с повинной.

— Зачем? — жалобно проблеял Киквидзе.

— Как зачем? На суде зачтётся!

— Водички можно? — окончательно перепугался Дмитрий.

— Дома попьёте! Шучу я, Дмитрий Алексеевич. Если протокол подписали, то можете идти.

После ухода Киквидзе следователь ещё раз перечитал протокол, покурил, снова перечитал короткие показания Киквидзе и написал на имя начальника Управления рапорт о необходимости установления за фигурантом уголовного дела Киквидзе Д.А. негласного надзора.

Глава 8

10 часов 55 мин. 2 ноября 20** года.

г. Москва, Сиреневый бульвар

Курить хотелось больше, чем есть. Скудные запасы пищи и курева кончились ещё вчера, поэтому Крутояров голодал. И если проблема с куревом решались простым обращением к любому человеку, у которого в руках дымилась сигарета, то с утолением голода было сложнее. Сначала Костя при любой возможности пил воду. Это помогало заглушить чувство голода, но ненадолго. На вторые сутки голодания ему повезло: во дворе, где Крутояров присел на лавочке отдохнуть, какой-то автолюбитель мучился с «Жигулями», которые упорно не желали заводиться и выезжать из «ракушки».

— Давай помогу! — предложил Константин беспомощному владельцу «Жигулей».

— А ты разбираешься? — с надеждой спросил близорукий «ботаник».

— Да вроде того, — солидно протянул Крутояров. — Подвинься, я посмотрю.

Через двадцать минут «Жигули» ожили, но Костю это не очень обрадовало.

— Зажигание надо регулировать! — прислушавшись к звуку работающего двигателя, заявил он хозяину бордовой «девятки».

— Надо, — согласился очкарик. — Но я в «Автосервис» машину гнать не хочу, может, здесь отрегулируем? Я заплачу!

— Можно и здесь, — согласился Крутояров. — Давай сумку с инструментом.

Через полчаса «девятка», негромко урча отрегулированным двигателем, укатила вместе со своим владельцем в неизвестном направлении, а в кармане Крутоярова весело захрустела тысяча рублей. Это помогло ему продержаться ещё трое суток, но потом, когда деньги кончились, стало совсем грустно. Халтура больше не подворачивалась, а воровать Костя не умел. Можно было пойти на вокзал и там подработать носильщиком, но появляться в центре Москвы Крутояров опасался.

Настал день, точнее вечер, когда спать Костя лёг на голодный желудок, в какой-то серой от времени и грязи «хрущёвке», на лестничной площадке пятого этажа, куда натаскал в качестве перины коврики со всего подъезда. Утром его обнаружили выходящие из тёплых квартир на работу жильцы, и с руганью выгнали незваного гостя на улицу.

Было холодно, голодно и очень тоскливо. Чтобы как-то согреться, Костя побрёл куда глаза глядят, в надежде, что судьба в очередной раз будет к нему благосклонна. По пути ему попалась парочка бомжей, которая азартно рылась в мусорном ящике.

— Проходи, не стой! — сквозь зубы посоветовал ему один, прижимая к груди половинку батона.

— Это наша земля! Вали отсель! — зло добавил его сотоварищ и недобро сощурил подбитый глаз. От неожиданности Костя вздрогнул и поспешил покинуть негостеприимный двор.

— Неужели и мне суждено так низко опуститься? — больно кольнула Костино самолюбие запоздалая мысль. Задумавшись, Костя чуть было не угодил под колёса такси, которое лихо развернулось возле подъезда панельной пятиэтажки. Из такси вышла хорошо одетая молодая женщина, в руках у которой был целый ворох разнокалиберных сумок и пакетов. Высадив пассажира, таксист резко рванул с места и женщина отшатнувшись от машины, судорожно попыталась удержать покупки в руках, но пара пакетов всё равно упала на промёрзшую землю.

— Чего смотришь? — с укоризной произнесла модница, глядя на смутившегося Костю. — Помог бы лучше!

Крутояров поспешно схватил два упавших пакета и рысцой поспешил к подъезду, чтобы открыть перед женщиной дверь.

— Надо же! — усмехнулась дамочка. — Воспитанный попался, а с виду не скажешь.

Они поднялись на четвёртый этаж, и незнакомка остановилась около квартиры с металлической дверью, на которой каким-то чудом держался старенький эмалированный номерок с числом 18.

— Подержи, — с придыханием произнесла молодая женщина и бесцеремонно перегрузила все пакеты на Крутоярова. Костя не возражал. Он готов был и не на такие жертвы, лишь бы немного заработать. Тем временем незнакомка отыскала в сумочке ключи, и, открыв дверь, пропустила нагруженного покупками Крутоярова вперёд. — Заходи, только ноги вытри, я полы помыла, — бросила она вслед, как только он переступил порог квартиры.

В квартире Костя сложил пакеты на пол в прихожей и огляделся. Квартира напоминала будуар. Что такое будуар, Крутояров точно не мог объяснить, но занавесочки, рюшечки и накидочки нежного персикового цвета навевали именно такое сравнение.

— Да, мужиком в этих хоромах и не пахнет, — сделал вывод Крутояров, и в ожидании вознаграждения с надеждой поглядывал на хозяйку. Когда женщина сняла модное пальто и шляпку, то оказалось, что она очень молода, почти девчонка.

— Хозяйка, может, Вам ножи поточить или кран починить, так Вы скажите! Я на все руки мастер.

Девушка подошла к Косте вплотную и оглядела с головы до ног.

— Значит, так, — не терпящим возражения тоном произнесла молодая хозяйка и упёрлась руками в бока. — Ножи у меня новые, точить не надо. Кран не течёт, электричество исправно, так что пробки менять нужды нет, унитаз сливает, замок не заедает, так что я в твоих услугах нисколько не нуждаюсь!

С этими словами она сунула несколько купюр Косте в карман.

— Всё, разговор окончен!

Этим утром болезнь вновь напомнила о себе, и Клавдия явно была не в духе. Подсознательно она ещё злилась на весь мужской род, забывая при этом, что одной из причин свалившегося на неё несчастья была она сама.

В этот момент над головой Крутоярова словно кто-то включил электродрель. От неожиданности Костя отшатнулся и лишь потом понял, что это сработал электрозвонок.

— Да растудыт твою кочерыжку! — причудливо выругалась девушка и открыла входную дверь.

— На домофон сдавать будете? — спросила благообразная старушка.

— Нет! — гаркнула в сердцах Шепетько и захлопнула перед носом посетительницы дверь. Потом немного успокоившись, скосила глаза на покорно ждавшего развязки событий Крутоярова.

— Звонок дверной поменять сможешь?

— Отчего же не поменять! — повеселел Костя. — Давай, хозяйка, инструмент!

— Нет у меня инструмента, — шмыгнула носом Клавдия. — Да и звонка тоже нет. Всё никак руки не дойдут.

Звонок в магазине «Домовой» они выбирали долго и придирчиво. Если Клавдия основное внимание уделяла музыкальности агрегата, то Крутоярова явно интересовали технические характеристики.

— Этот не берите — Китай, — пояснял он девушке. — Через месяц сгорит! Этот на батарейках — не выгодно, питание быстро садится. Этот слишком дорогой. Вот этот надёжный и не дорогой.

— Это не звонок, а колокол, — капризничала девушка. — Если кто-то ночью в дверь позвонит, я весь дом перебужу!

— Тогда давайте посмотрим вот этот. Здесь написано «трель соловья».

— Сам такого соловья слушай! — после пробного включения звонка возмущалась Клавдия. — Это та же «дрель», что у меня в квартире стоит, только другой тональности.

Наконец они нашли звонок, устраивавший их обоих, после чего перешли в отдел, где торговали инструментами. Здесь было всё, начиная от обычных гаечных ключей и кончая специализированным набором инструментов на все случаи жизни. Именно такой набор и привлёк внимание Крутоярова.

— То, что надо! — цокнул языком от удовольствия бывший токарь. — Германия! Это тебе не китайская дешёвка!

— Сколько? — поинтересовалась девушка.

— Дорого! — вздохнул Константин, нежно поглаживая пластмассовый «дипломат». — Но оно того стоит!

— Тогда берём! — решила девушка и раскрыла кошелёк.

Звонок Костя установил быстро. Клавдия с удовольствием наблюдала за его ловкими руками, и сделанной работой осталась довольна.

— Тебя, Самоделкин, как звать-то? — с напускным равнодушием поинтересовалась она.

— Начальство величало исключительно по фамилии — Крутояровым, а дружки Костей звали.

— Иди мой руки, Костя Крутояров! — после недолгого раздумья произнесла Клавдия. — Я тебя настоящим борщом накормлю. Ты такого борща отродясь не едал!

Борщ был действительно вкусный. Да что там вкусный — восхитительный! Костя даже не успел заметить, как выхлебал всю тарелку.

— Кто хорошо ест, тот хорошо работает, — оправдываясь, произнёс Костя.

— Я вижу, — покачала головой Клавдия и налила работнику вторую тарелку. — Может, тебе стопочку налить, так сказать, для аппетита? — пошутила девушка, но бутылку «Абсолюта» из холодильника достала.

— Не-а! — закрутил головой Костя. — Не пью я.

— Так уж и не пьёшь! — не поверила Шепетько.

— Как видишь! — парировал Костя и двумя пальцами выудил из тарелки мозговую кость.

— И давно?

— Как с женой по разным углам разбежались, так и не пью.

— Так ты женатый, — разочарованно протянула девушка.

— Был женатый, да теперь, получается, холостой.

— И дети есть?

— Сын. В первый класс в этом году пошёл.

— Надо же, — по-бабьи жалостливо вздохнула Клавдия и подпёрла кулаком голову. — А чё разбежались? Гулял, поди?

— Да не ходок я, — в свою очередь вздохнул Костя. — Водка во всём виновата!

— Ага, водка! — согласилась девушка. — Тебе же её в глотку силой заливали! А ты, наверное, при этом сопротивлялся. Или я ошибаюсь?

— Спасибо за борщ, — поблагодарил гость и отложил ложку. — Пойду я, хозяйка. Дела у меня.

— Ты посмотри, гордый! Да какие у тебя, Костя Крутояров, в Москве дела могут быть? Ты не обижайся, но я своим бабским глазом подмечаю, что идти тебе некуда, потому как ты приезжий. Вон как одёжка-то на тебе поистрепалась!

— Приезжий, — согласился гость.

— Я тоже приезжая, — немного успокоившись, пояснила Клавдия. — Из Украины я, а ты откель?

— Из Питера.

— Надо же! — удивилась девушка. — Питер — это тебе не забытый богом хутор в Херсонских степях! И чего тебя из Петербурга в Москву потянуло?

— Сам не знаю! Мы, как с женой разбежались, я через месяц из Питера укатил. А почему в Москву? Да мне в тот момент всё по барабану было — что Москва, что Караганда!

Шепетько помолчала, покрутила в руках ложку, зачем-то поправила на столе солонку и наконец призналась себе, что ей до боли не хочется оставаться в квартире одной.

— Что же мне с тобой делать, Костя Крутояров? — нараспев произнесла она, с интересом поглядывая на мужчину. — Он хоть и старше меня лет на пятнадцать, а всё равно мужчина интересный, — решила она. — Если, конечно, его хорошенько помыть и побрить, то очень даже может быть…

— Да чем же Вы мне, девушка, поможете? — удивился гость.

— Мня Клавдией зовут, — запоздало представилась Шепетько.

— Так вот, Клава, Вы ещё сами на новом месте не обжились толком, а уже помогать пытаетесь. Я человек взрослый, самостоятельный, не пропаду! За борщ отдельное спасибо…

— Стоять! — перебила прощальную речь Клавдия. — Я, кажется, кое-что придумала. Слушайся меня, Костя Крутояров, и всё у нас получится!

Начальником ЖКУ была сорокапятилетняя женщина. Если верить табличке на её кабинете, то звали начальника Алевтиной Николаевной Приваловой. В далёкой юности Алевтина Николаевна служила на зоне надзирателем, или, как было записано в штатном расписании ИТК — контролёром. Правда, после не очень красивой истории, связанной с одним молодым заключённым, в которого сержант Привалова имела неосторожность влюбиться, из органов её уволили. Однако заложенные в юности заветы Железного Феликса в памяти бывшей сотрудницы ИТК не померкли, и в новой гражданской жизни были для неё чем-то вроде путеводной звезды. Из прежней жизни Алевтина Николаевна вынесла привычку подозревать всех и во всём, а также нерастраченное чувство любви одинокой женщины. Поэтому в каждом новом работнике ЖКУ, если он был мужчиной, она видела потенциального любовника и шпиона одновременно.

— Фамилия! — металлическим голосом произнесла Привалова, попеременно глядя в паспорт Крутоярова и на него самого, чинно сидящего на краешке венского стула. На Косте был надет новый китайский пуховик, которые Клавдия купила ему за свои деньги, а из-за расстёгнутого ворота выглядывала новая голубая рубашка. Перед этим Крутояров побрился новенькими лезвиями, и по настоянию Шепетько принял душ. Его удивил тот факт, что Клавдия не просто запретила ему пользоваться её полотенцем и мочалкой, а даже забрала их из ванной комнаты. Такое недоверие немного обидело Константина, но когда он выключил душ, то обнаружил на крючке новое пушистое полотенце и пару свежего белья, которое Клавдия успела купить за то время, пока он выбирал пуховик. Костя попытался расплатиться с ней её же деньгами, но девушка деньги брать отказалась наотрез.

— А завтра ты что будешь без денег делать? — задала она вполне резонный вопрос. — Сосать лапу, как медведь? Потом рассчитаешься, когда разбогатеешь.

И вот теперь чисто выбритый и даже помолодевший Константин сидел напротив начальника ЖКУ и как на допросе отвечал на задаваемые вопросы.

— Крутояров, — ответил он на первый вопрос.

— Имя!

— Константин.

— Год рождения!

…Алевтина Николаевна задала ещё десяток вопросов, пытаясь вывести засланного в её ЖКУ иностранного разведчика на чистую воду, но «шпион» по фамилии Крутояров «колоться» не торопился и свою «легенду» излагал детально и вполне достоверно. Со стороны могло показаться, что Константин Крутояров устраивается не на должность дворника районного ЖКУ, а проходит проверку перед заброской на секретный объект. Алевтину Николаевну немного смущала молодая и хорошо одетая дама, которая представилась дальней родственницей Крутоярова, и, сидя рядом с ним, усердно за него хлопотала.

— А где ваша трудовая книжка? — наседала Привалова.

— У меня её нет, — честно ответил «шпион».

После этих слов Алевтина Николаевна даже растерялась. Она твёрдо знала, что вражеских агентов забрасывают на территорию сопредельного государства с полным набором документов. По крайней мере, так в далёкой юности ей говорил молоденький лейтенант госбезопасности, который красиво, но недолго ухаживал за ней.

— Вот его трудовая книжка, — встряла в диалог родственница «шпиона» и положила на край стола обыкновенный конверт. Алевтина Николаевна внутренне напряглась, но конверт (из чистого любопытства) открыла. В конверте было три сотни зелёных американских долларов. Алевтина Николаевна презрительно хмыкнула и брезгливо швырнула конверт обратно на стол.

— Извините! — сказала родственница. — Я, видимо, ошиблась, — и заменила возвращённый конверт на другой, более пухлый.

Алевтина Николаевна, опять-таки из чистого любопытства, открыла конверт и убедилась, что на этот раз её оценили по достоинству.

— В объявлении было написано, что дворнику положена служебная квартира, — опять встряла в разговор родственница.

— Квартира! — хмыкнула Алевтина Николаевна. — А комнату в коммуналке не хотите?

Константин с Клавдией переглянулись, но промолчали, ожидая дальнейших разъяснений.

— Вы не пугайтесь, соседи тихие — пожилая семейная пара, — успокоила их Привалова. — Вот помрут и вся квартира ваша будет. Обещаю!

— Обещаете, что помрут? — елейным голосом уточнила девушка. После этих слов лицо у Алевтины Николаевны налилось кровью. Назревал нешуточный скандал.

— Я согласен на комнату! — подал голос Крутояров и тем самым погасил назревавший конфликт. — Давайте ключи.

Комната, в которой предстояло жить Константину, располагалась в доме № 25, то есть там же, где жила Клавдия, только в другом подъезде. Клавдия лично познакомилась с соседями Константина и провела ревизию жилого помещения. Комната была угловая, зато квадратной формы, и имела два окна. Из мебели в комнате имелись старый обшарпанный шифоньер, круглый обеденный стол и продавленный диван, обивка которого за давностью времени приобрела коричнево-бурую окраску. С потолка сиротливо свисала электролампочка, заливавшая помещение тусклым жёлтым светом.

— Скромненько и со вкусом, — пошутил новоиспечённый дворник. — Вообще-то я неприхотлив, и мне больше ничего не надо.

— Я так и поняла, — хмыкнула Клавдия. — Собирайся!

— Куда ещё?

— В магазин. Обои купим, клей. Или ты собираешься жить в таком гадюшнике?

— Зря Вы, Клавдия, обо мне заботитесь, — растроганно сказал Крутояров. — Вы же обо мне почти ничего не знаете.

— А кто сказал, что я только о тебе забочусь? Я, может, себе местечко готовлю. Вот помрут твои соседи, прости меня господи, и я со своей съёмной квартиры к тебе в соседнюю комнату переберусь. Пустишь?

— Да я и сейчас готов потесниться, — окончательно смутился Константин.

— Сейчас не надо, — уточнила девушка. — Сейчас не до того. Сначала тебя обустроить надо.

Обои они купили бледно-лимонного цвета.

— Цвет тёплый и глаза раздражать не будет, — пояснила Клавдия. Потом она долго и придирчиво выбирала плафон и остановила выбор на жёлтом стилизованном под старину абажуре. Кроме обоев и абажура, Шепетько настояла на покупке двух комплектов постельного белья, дюжины носков, пары полотенец, сковородки и трёх разнокалиберных кастрюль, столового набора, состоящего из дюжины ложек и вилок, а также набора столовых ножей.

— Будешь сам готовить, — пояснила Клавдия. — Так дешевле и полезней, чем по столовым шастать и гастрит зарабатывать. Готовить-то умеешь?

— Кое-что умею, — мотнул головой, растерявшийся от такого везенья Константин. Ещё утром он был бездомным и безработным, а теперь у него имелся собственный угол, новая одежда, немного денег, у него появилась работа, и, самое главное — он обрёл ангела-хранителя в образе молодой курносой девчушки, которая неизвестно почему взяла на себя заботу о нём.

— С соседями твоими я договорилась, они тебе полку в своём холодильнике выделят, — продолжала давать указания Шепетько, загружая в сумку комплект одноразовых станков, пену для бриться, пару бутылочек шампуня для волос, набор мыла со странным названием «Дуру», и используемую в качестве мочалки специальную варежку.

— Не надо, — слабо сопротивлялся Крутояров.

— Надо! — парировала Клавдия, в которой проснулся материнский инстинкт, и она ощутила в себе острую потребность о ком-то заботиться. — В комнате у себя и на кухне не кури, иначе соседи ругаться будут. Захочешь покурить — выходи в подъезд, да и окурки после себя на лестничной площадке не разбрасывай!

— Как можно! — нарочито серьёзным тоном возмущался Крутояров. — Я ведь теперь сам дворник!

— Ну, кажется, всё! — вздохнула Клавдия. — Да, чуть не забыла! Это тебе мой персональный подарок, чтобы ты на работу не просыпал.

С этими словами она вручила ему коробку с электронными часами.

— Там шесть мелодий. — разъясняла девушка. — На будильнике выставишь время и понравившуюся тебе мелодию. Если что-то непонятно — читай инструкцию.

— Разберусь, — внезапно осевшим от волнения голосом произнёс Константин.

Последние три года участие к его личности проявлял только участковый милиционер, да и то тогда, когда Костя по пьяной лавочке попадал в опорный пункт милиции.

Клеить обои они закончили поздно ночью. После чего Клавдия, несмотря на усталость, настояла на том, чтобы Крутояров повесил абажур. Когда абажур был водружён на крюк, и из-под потолка заструился тёплый золотистый свет, Клавдия оглянулась и с удовлетворением отметила: «Ну вот, теперь здесь можно жить»!

Правда, неухоженными остались два окна, которые пустыми глазницами, несмотря на все старания хозяев, делали комнату похожей на приют холостяка, но уставшая Клавдия решила отложить покупку штор на следующий день. Костя вызвался проводить её до квартиры, а она не возражала.

Опалённые равнодушием большого города, прощаясь, они стояли возле металлической двери с эмалированным номерком, без слов понимая, как в этой жизни порой необходимо простое человеческое участие, особенно в таком городе, как Москва, которая, как известно, свои слёзы прячет, а чужим никогда не верит.

Глава 9

10 часов 20 мин. 7 ноября 20** года.

г. Москва, Пушкинская площадь

В этот день Москва, по укоренившейся в годы Советской власти традиции, разукрасила себя кумачом. Далеко не весь город был объят коммунистическим энтузиазмом, но ближе к полудню всё чаше становились заметны всплески кроваво-красных знамён, пока ещё разрозненные и немногочисленные группы демонстрантов, которые дружно устремились к центру города. В этот день митингующие шли, как сёмга на нерест — так же настойчиво и целеустремлённо, пробиваясь сквозь немногочисленные пикеты политических противников и вливаясь в узкие протоки улиц, чтобы в конечном счёте, выплеснувшись на простор городских площадей, слиться в едином порыве с политическими единоверцами. После чего, широко и свободно развернув транспаранты и души, вдоволь накричаться в микрофон, костеря «… антинародную верховную власть и продажное правительство»!

Власть при этом, в лице многочисленных сотрудников милиции, заботливо охраняла оппозиционеров от возможных посягательств политических противников.

— Жандармы! Политические холуи! — кричали разгорячённые, политически ангажированные старушки в лицо молоденьким милиционерам. — От кого вы охраняете продажную власть? От народа?

Милиционеры терпеливо сносили все обвинения в свой адрес, и скрепя сердце пытались вести себя цивилизованно, то есть не бить распоясавшихся москвичей резиновыми палками по головам и не угощать их подруг «Черёмухой». [38]

В этот день сначала всё было, как всегда: бравурные марши, обилие кумачовых знамён с профилем вождя, красные гвоздики в петлице, и дежурные улыбки на лицах партийных боссов. Неприятности начались ближе к Пушкинской площади.

Неожиданно в стройные коммунистические ряды демонстрантов внедрились неизвестно откуда появившиеся кликушествующие старушки, половина из которых потрясала иконками, а вторая половина несла похожие на иконки портреты Сталина и Ленина. Время от времени старушки, словно по сигналу незримого дирижёра, поднимали иконки и портреты над головой и хором предавали анафеме Президента и его окружение.

Партийным вождям это не понравилось, но они продолжали фальшиво улыбаться и разводить руками, как бы говоря: «Нас поддерживают разные социальные слои населения нашей многострадальной Родины»!

Но самый главный и самый неприятный сюрприз ожидал их на самой площади.

По всему периметру площади стояла цепочка высоких спортивного телосложения мужчин, одетых в однообразные куртки стального цвета и серые спортивные шапочки, на которых красным цветом было выткано слово «Держава». Лица и фигуры у обладателя серых шапочек не обещали ничего хорошего, поэтому демонстранты остановились, словно натолкнулись на невидимое препятствие.

— Кажется, пахнет откровенным мордобоем! — определили «борцы за счастье всего трудового народа» и пропустили вперёд старушек с иконками.

Однако, вопреки негативным прогнозам, серое ограждение неожиданно разомкнулось, и «державники» стали вежливо пропускать демонстрантов на площадь.

— Пожалуйста проходите вперёд! — говорили они. — Не толпитесь! Соблюдайте спокойствие и порядок. Организованней, товарищи! Организованней!

Демонстранты жидкими ручейками стали несмело вливаться на площадь, опасливо косясь на обладателей серых шапочек, и с надеждой — на бронзового Александра Сергеевича. Возле основания памятника была сооружена трибуна, на которой стояло несколько человек в таких же серых куртках, среди которых выделялся высокий плечистый мужчина с жёстким волевым лицом и ленинским открытым лбом.

В это время юркие молодые люди в таких же серых куртках, только с красными повязками на рукавах, на которых белела надпись «Распорядитель», быстро вычленили из толпы демонстрантов партийных руководителей, и, взяв их под локоток, вежливо сопроводили на трибуну. Но как только вожди коммунистической партии ступили на помост трибуны, толпу демонстрантов без суеты и криков умело рассекли на небольшие сектора невесть откуда появившиеся дополнительные отряды «дружинников». С этой минуты огромная масса митингующих перестала представлять грозную силу, и хотя оставалась формально подвластна вождям КПРФ, фактически без разрешения «дружинников» ничего сделать не могла.

— Это мы подали заявку в мэрию на митинг на это время и на этой самой площади! — попытался возразить один из секретарей КПРФ, обратившись к широкоплечему и крутолобому «державнику», безошибочно определив в нём главного.

— А мы вам не мешаем! — улыбнулся крутолобый. — Выступайте! — развёл он руками и даже отступил на один шаг от ограждения трибуны. — Выступайте!

Секретарь несмело подошёл к микрофону и стал читать по бумажке речь. Однако присутствие «державников» сильно его нервировало, поэтому он часто ошибался, и выступление получилось каким-то смазанным. После его речи послышались жидкие аплодисменты, которые тут же стихли. После этого к микрофону подтянулись ещё выступающие, но и их выступления прошли без «огонька» и прежнего революционного задора. Митинг вяло подходил к концу, когда попросил слова стоящий рядом с партийным руководством КПРФ крутолобый «державник».

— Слово предоставляется нашему гостю… — пролепетал в микрофон первый секретарь Московского обкома, — простите, как Ваше имя-отчество?

— Я Назар Калачёв, — громко сказал крутолобый, и, услышав это имя, все «державники», даже те, кто был в оцеплении, как по команде, чётко повернулись к трибуне лицом и застыли в ожидании.

— Я, Назар Калачёв, люблю свою Родину! — хорошо поставленным голосом уверенно произнёс крутолобый оратор и положил сильные руки на ограждение трибуны. — Возможно, эти слова мог бы сказать каждый из вас, и был бы прав. Однако я люблю Россию не так, как вы! Я люблю её благодарной сыновней любовью, без слёз и причитаний! Я не вздыхаю о прошлом моей страны и не предаюсь умилению, вспоминая прежние победы и достижения. Всё это было, но величие России не в её героическом прошлом. Величие России в ней самой! И какие бы политические ярлыки на неё ни вешали, величие нашей Родины непоколебимо! Оно было, есть и будет!

После этих слов все «державники» обрушили на выступающего шквал аплодисментов. К ним несмело стали присоединяться коммунисты и им сочувствующие.

— Кто это? — шёпотом спросил секретарь Московского обкома.

— Это основатель и лидер новой политической партии «Держава» Назар Калачёв, — так же шёпотом ответил Первый секретарь.

— Так ещё вчера такой партии не было! — удивлялся обкомовец.

— Вчера не было, а сегодня есть! — вздохнул Первый секретарь. — И, судя по организации митинга, за дело они взялись серьёзно! Чувствуется рука профессионала.

— Соотечественники! — тем временем продолжал новоявленный лидер. — Я не делю вас ни по национальности, ни по вероисповеданию. Для меня и моих товарищей по партии вы все россияне! И вы вправе не только этим гордиться, но и рассчитывать на приличную работу, достойную зарплату и обеспеченную старость. Это дано вам по праву рождения! Все эти блага вам неоднократно обещали политические авантюристы и проходимцы, цель которых была одна — не улучшение условий нашей с вами жизни, а под прикрытием популистских лозунгов, дорваться до государственной кормушки и по уши засунуть туда рыло! Вы спросите, в чём разница между ними и мной, Назаром Калачёвым? Я вам отвечу: они обещали, а я сделаю!

Я не дешёвый популист и не политический авантюрист. Я трезвомыслящий политик, который любит свою Родину и сделает её процветающей, а с вами или без вас — решать вам самим. Скажу только, что в России есть всё, чтобы стать процветающей державой и создать цивилизованные условия жизни для нас и для будущих поколений. Надо только перестать воровать и начать работать! — ещё больше повысил голос Калачёв. — Надо начать платить достойную зарплату, тем кто работает, а не спекулянтам и посредникам! Надо прекратить политические игры и перестать обманывать народ. Я больше не хочу слышать, что в такой богатой стране, как Россия, нет денег на зарплаты рабочим, пенсии старикам и бесплатные лекарства для неимущих. Россияне! В нашей стране не должно быть неимущих! Родина в состоянии воздать по заслугам каждому из нас. Ветераны не должны голодать и умирать в нищете! Студенты не должны по ночам грузить вагоны, они должны учиться! Солдат и офицер должен защищать Родину даже ценой жизни, твёрдо зная, что что бы с ним не случилось, Родина не бросит его семью, а детей не отдаст в сиротский дом! У нас не должно быть сирот! Женщины должны рожать детей по любви, а не за материнский капитал. Вы спросите меня, кто это может реализовать в нашей непростой стране? Спросите, и я отвечу! Я, Назар Калачёв, положу свою жизнь, но добьюсь того, чтобы мои обещания не были пустым звуком. Только дайте мне для этого шанс! Дайте мне шанс! — прокричал трибун, и площадь ответила одобрительным гулом.

— Вы мечтали о сильной руке? — ещё больше повысил голос главный «державник». — Вот она! — и он распростёр над толпой свою короткопалую ладонь. Ряды серых «державников» одобрительно взревели сотнями глоток.

— Вы грезили о решительном и честном лидере, который не боится потерять политический капитал? Я перед вами!

И снова площадь ответила одобрительным гулом.

— У меня нет капитала, ни золотовалютного, ни политического! — витийствовал Калачёв. — Я один из вас, но, в отличие от вас, я сознательно кладу свою жизнь на алтарь политической борьбы во имя России, во имя вас, россияне! Я готов ответить головой за каждое произнесённое мной слово. Вы верите мне?

— Да! — громогласным эхом прокатилось по толпе демонстрантов.

— Я вырву из истории России позорные страницы! В нашей стране больше не будет процветать коррупция, бандитизм и проституция! Если надо, я смою этот позор кровью!

— Кровью! — как по команде, взорвалась площадь.

— Я поведу вас за собой! Я поведу вас к победе! Всё для России, всё во имя россиян! Дайте мне шанс и я выбью эти слова на кремлёвских воротах золотом!

— Да-а! — колыхнулась и как загипнотизированная взревела площадь.

— Только один шанс! — уже истерически кричал в микрофон главный «державник» и простёр обе руки навстречу заведённой толпе.

— А-а! — тысячами глоток ответила площадь и потянула руки к новоявленному вождю. Казалось, ещё мгновенье — и обезумевшая толпа снесёт трибуну вместе с выступавшими, но стоявшие в оцеплении «державники» профессионально соединились между собой жёсткой сцепкой и восторженная толпа разбилась об их ряды, как разбивается морская волна о гранит волноломов.

— Калачёв! Держава! Победа! — стали скандировать митингующие вместе с «державниками» и от восторженного рёва тысячи глоток содрогнулся бронзовый классик.

Два гастролирующих «щипача» [39], поминутно рассыпаясь в извинениях, осторожно выбрались из толпы и незаметно юркнули в переулок.

— Как говорил мой покойный учитель Папаша Шик, — с довольным видом пересчитывая добычу, произнёс один из них, — мы, господа-товарищи, находимся накануне большого шухера.

— Я не знаю, кто эти мальчики, — добавил второй интеллигентного вида карманник, пощипывая «профессорскую» бородку, — но чувствую, что кашу они заварили крутую.

— Если эти господа въедут в Кремль, — с одесским говорком откликнулся первый «щипач», — то я, Сёма, за наши с вами головы не дам и тухлого бычка!

— А знаете, Шерман, я наверное-таки с Вами соглашусь! — вздохнул «профессор». — Что-то подсказывает мне, что в случае удачи на выборах, эти господа будут ставить нас с вами к стенке без суда и следствия! И не только таких уважаемых людей, как мы, но и своих политических оппонентов. Всё это очень грустно и всё это мы уже проходили!

— Типун Вам, Сёма, на ваш интеллигентный язык! Я с детства не переношу высшую меру. Мама Соня говорила, что это очень вредит здоровью. Сёма, что Вы молчите, как иудей в арабском ресторане! Надо-таки что-то делать!

— Валить надо из этой страны! — авторитетно заявил, тот, кого называли Сёмой. — И чем раньше, тем лучше для нас с вами, Шерман. — Моё незаконченное высшее образование подсказывает мне, что нынешняя политическая конъюнктура такова, что наш любимый город Одесса скоро «добровольно» отойдёт москалям [40] и будет это ещё до того, как грядущая амнистия снимет с Вас, Шерман последнюю непогашенную судимость.

— Интеллигентно выражаясь, расклад не в нашу пользу, — вздохнул вор и сплюнул сквозь зубы на промёрзший асфальт. — А не заглянуть ли нам для поднятия настроения в ресторацию?

— Вы же знаете, Шерман, что я на работе не пью! Это понижает квалификацию, но сегодня я наверное-таки с Вами соглашусь. Очень мне не нравится, когда некоторые политики свои прежние ошибки собираются смывать нашей кровью! Это, знаете ли, попахивает террором в государственном масштабе, а надеяться на то, что эту горькую чашу пронесут мимо нас, с нашим еврейским счастьем просто глупо!

— Сёма, Вы просто читаете мои мысли!

— Осторожней с дверью! Здесь тугая пружина. Берегите пальцы, Шерман, они Вам ещё пригодятся!

* * *

На следующий день вся пресса, захлёбываясь собственными броскими заголовками, пытаясь выяснить, откуда на политическом поле появился новый игрок, наперебой выдвигала версии — одна невероятней другой. Версию о том, что появление «Державы» — очередная политически ангажированная Кремлём акция, призванная «заземлить» силы оппозиции на себя, даже не рассматривали. Всё было слишком серьёзно и очень профессионально: среди «забронзовевших» и погрязших в политических интригах вождей-истуканов появился политик, способный на поступок.

Даже молоденьким политическим обозревателям было ясно: появилась новая политическая сила. Вопрос был в том, откуда она появилась? «Держава» возникла как-то сразу и вдруг, подобно чёртику из табакерки. Ещё вчера об этой партии и её новоявленном лидере ничего не было известно, а сегодня она устами своего вождя уже делает громкую заявку на участие в президентских выборах. Плакаты с изображением Назара Калачёва и цитатами из его ставшей за одну ночь знаменитой речи заполонили весь город.

Сам Назар всю неделю был нарасхват: его приглашали для участия в политических ток-шоу, предлагали выступить по радио, умоляли дать интервью. Однако Калачёв, вопреки ожиданиям, не бросился зарабатывать политические очки и не воспользовался благоприятной ситуацией, а заперся у себя в штаб-квартире на Тверской-Ямской и всю неделю хранил молчание. Как опытный политик, Назар умело держал паузу, чем ещё больше подогревал интерес к своей персоне.

Второе появление лидера «Державы» на публике было не менее шумным, и даже сенсационным. Во второе воскресенье ноября московский мэр давал ежегодный Осенний бал. Проходил бал в Колонном зале на углу Большой Дмитровки — любимом месте проведения балов старой дворянской Москвы.

Попасть на это мероприятие среди российских политиков и бизнесменов считалось большой удачей, так как обладатель пригласительного билета на бал автоматически зачислялся в «Список лиц особо приближённых», или, говоря попросту, в число людей, кому верховная власть доверяла и на кого рассчитывала.

Калачёв вместе со своей красавицей женой Еленой и прелестной восемнадцатилетней дочерью Ольгой появился в самый разгар бала. Без серой куртки и спортивной шапочки, одетый, как и требовал дресс-код, в чёрный фрак и безукоризненно белую манишку, он казался выше ростом и напоминал скорее английского лорда, чем лидера пролетарских масс. Все присутствующие сразу бросились жать ему руки, не забывая при этом щедро одаривать комплиментами его жену и юную дочь. Даже нефтяные магнаты не побрезговали общением с лидером новой оппозиции, и, уважительно пожимая его сильную, как у молотобойца ладонь, заученно улыбались и сдержанно шутили.

— Чёрт его знает, каким боком завтра жизнь повернётся! — думали про себя олигархи, ощупывая взглядом крепкую фигуру Калачёва, — ещё неизвестно, кто на следующих выборах в президентское кресло сядет: может, кто-то из старой гвардии, а может и этот дуболом. А чего вы хотите — Россия! Здесь политические прогнозы старятся в день своего рождения!

Но среди восторженных поклонников и льстецов была гостья, которая появление Калачёва восприняла более чем странно. Это была знаменитая прорицательница, или, как она сама себя называла, потомственная колдунья Варвара.

Варвара одинаково беспрепятственно входила как в высокие кремлёвские кабинеты, так и в пафосные резиденции олигархов. Нельзя сказать, что ей везде были рады, но обидеть её или потерять её дружеское расположение считалось плохим предзнаменованием. Поговаривали, что даже бюджет на следующий финансовый год не начинали свёрстывать, пока Варвара не давала подробного прогноза. На вид прорицательнице было не более тридцати лет, но её истинного возраста не знали и сотрудницы паспортно-визовой службы. В дни благоприятных прогнозов Варвара выглядела весёлой и помолодевшей, но когда наступали дни «чёрных» предсказаний, прорицательница как-то сразу сникала, горбилась и старела на глазах. При этом у неё появлялся тяжёлый, или, как говорили её тайные недоброжелатели, «мёртвый» взгляд.

Как только Калачёв вместе со своим семейством перешагнул порог бывшего Благородного собрания, Варвара, ещё не видя посетителя, отшатнулась, как от удара и закрыла лицо руками. Когда ведунья убрала руки, то выглядела она так, словно накануне похоронила всех близких.

— Случилось! — прошептала она, и, отыскав «мёртвым» взглядом среди гостей Назара, направилась к нему прямо через танцевальную площадку, не обращая внимания на вальсирующие пары.

— Господин Калачёв? — бесцеремонно обратилась она к политику.

— К вашим услугам, — учтиво склонил голову оппозиционер.

— А Вы, оказывается, совсем не такой, каким Вас рисует пресса, — глядя «мёртвыми» глазами на собеседника, холодно произнесла женщина.

— Я бываю разным, — так же холодно ответил Назар, почувствовав в словах собеседницы скрытое недоброжелательство. — Чем обязан?

— Я составила Ваш персональный гороскоп, — продолжила Варвара. — Вы страшный человек, господин Калачёв!

— Неужели? — скривил губы политик, прикидывая, как бы половчей избавиться от чрезмерно экзальтированной дамы.

— Вас нельзя пускать во власть! Вы погубите Россию!

— Это спорный вопрос, — парировал политик и жестом поманил к себе начальника охраны. — Если желаете подискутировать, милости прошу ко мне в офис.

— Дискуссии не будет, — срывающимся голосом произнесла гадалка, и, выхватив из дамской сумочки пистолет, хладнокровно выстрелила ему в голову.

Однако в этот злополучный день ангел-хранитель главного «державника» был начеку, и уберёг его от скоропостижной смерти. Пуля прошла рядом с головой политика, лишь слегка опалив висок. Второй выстрел потомственная ведьма сделать не успела, так как через мгновенье уже билась в стальных объятиях начальника охраны.

— Нельзя! Его нельзя оставлять в живых! — истерически кричала прорицательница, когда трое мускулистых охранников, профессионально заломив руки, почти бегом выводили её из бального зала.

— Он есть зло! Зло во плоти! — продолжала истерически кричать женщина. — Я узнала его! Он вернулся! Антихрист! Пустите меня…! Его обязательно надо убить! Он… он погубит Россию!

В зале наступила мёртвая тишина. Запоздало пискнула скрипка и испуганно замолчала.

— Господи! Какой скандал! — схватился за виски московский мэр. — Ещё этого не хватало на мою плешивую голову!

— Папочка! — испуганно вскрикнула побледневшая, как мел, Ольга и в слезах прижалась к отцу. В это время среди пугающей тишины послышался какой-то шум и нервная суета — это жена оппозиционера в лучших традициях века прошедшего без чувств рухнула на руки стоявшего за ней охранника.

Но больше всего поразило присутствующих поведение самого Калачёва. Впоследствии журналисты будут смаковать каждый его жест, каждое оброненное в тот момент слово, каждую нотку в интонации голоса. Но это будет потом, а тогда, сразу после покушения, чудом оставшись в живых, Назар, усилием воли сохранил внешнее спокойствие и доиграл роль до закономерного финала. Как потом признавались даже его политические противники, сделал он это безукоризненно. Осторожно отстранил плачущую дочь, он спокойно поднял лежавший на дубовом паркете украшенный причудливой вязью маленький пистолет и с неподдельным интересом осмотрел его.

— Ты посмотри, да это же наградной ПСМ [41]! — обращаясь ко всем присутствующим, громко сказал политик. — Даже как-то странно, что она воспользовалась оружием. С её стороны очень непрофессионально! Могла бы просто наслать порчу!

Газетчики ликовали! Каждая фраза Калачёва как минимум тянула на газетный заголовок, да и сам Назар вёл себя так, если бы заранее готовился к подобному повороту судьбы.

— А если бы прорицательница не промахнулась, и Вы были смертельно ранены? — спросили его журналисты через пару дней после покушения. — Какими бы были ваши последние слова?

— Заплатите по счёту в ресторане! — пошутил Назар. — Накануне покушения я ужинал в ресторане вместе с семьёй, — уточнил политик, видя вытянувшиеся от удивления лица работников прессы.

На следующий день журнал «Большие деньги» вышел с фотографией Калачёва на обложке и подписью «Назар Калачёв всегда платит по счетам»!

Не остался в стороне и журнал «Домашний очаг», который так же на обложке поместил фотографию новоявленного политика вместе с женой и дочерью. «Крепка семья — сильна держава» — утверждала подпись под фотографией, причём слово «держава» было без кавычек. Видимо, редакция журнала распространяла влияние новоявленного лидера оппозиции уже на всё российское государство.

Что же касается виновницы неудавшегося покушения, то её признали невменяемой и отправили на принудительное лечение в клинику для душевнобольных. Больше о ней никто не вспоминал, и лишь министр финансов в конце года украдкой вздыхал, мысленно сожалея о том, что бюджет на новый финансовый год теперь приходилось делать без подсказок прорицательницы.

Москва гудела, перемывая косточки участникам последних событий, и только министр энергетики Мостовой не выказывал никакого удивления. Слушая последние политические новости, «Сталинский сокол» с удовлетворением отмечал про себя, что реализация плана «ползучего переворота» идёт точно по графику.

Глава 10

08 часов 55 мин. 7 ноября 20** года.

г. Москва, УВД «Центральное»

Дежурство выдалось не очень напряжённым, поэтому после сдачи начальнику следственного отдела наработанных за дежурные сутки материалов, следователь Морозов не поехал отсыпаться домой, а остался часок-другой поработать у себя в кабинете.

Придя в простуженный сквозняками кабинет, Александр Иванович прежде всего заварил крепкого чая, не торопясь, выпил маленькими глоточками целый стакан, и лишь после этого открыл дверцу старого обшарпанного, но надёжного металлического сейфа. Какое-то мгновенье он задумчиво смотрел на распухшие от документов уголовные дела, словно выбирая, которому отдать предпочтенье сегодня. Александр Иванович по старой привычке почесал нос, крякнул и решительно вытащил из-под тяжести многотомного дела по банде гр. Микрюкова тоненькую папочку уголовного дела по факту насильственной смерти гр. Курдюмова С. К.

Минут пять он листал подшитые в деле немногочисленные документы, среди которых были и рапорты сотрудников службы наружного наблюдения, потом решительно закрыл дело и задумался. Слежка за Дмитрием Киквидзе ничего не дала, хотя фигурант вёл себя странно: закрыл фирму, распустил персонал и распродал всё офисное оборудование. Лишившись единственного источника дохода Киквидзе, как ни странно зажил, что называется на широкую ногу: ежедневно посещал дорогие рестораны, купил умопомрачительный серо-голубой «Порш», обновил гардероб и подал заявление в американское посольство с целью выезда на ПМЖ. Этот разгульный образ жизни молодого ещё мужчины можно было списать на полученное наследство, но Александр Иванович навёл справки, и выяснил, что после смерти Иосифа Киквидзе, Дмитрию достались сущие крохи, на которые особо не разгуляешься. При этом сам собой напрашивался вопрос: а не на пропавшие ли из сейфа покойного Курдюмова деньги гуляет Дмитрий Киквидзе? И не от российского ли правосудия пытается скрыться на берегах Потомака?

Этот вопрос он озвучил в кабинете начальника следственного отдела, куда зашёл перед тем, как отправиться на отдых домой.

— Хочешь получить санкцию на обыск? — с полуслова понял его начальник отдела, проработавший большую часть милицейской службы в следствии, — Ну что же, попробуй! Лично я бы тебя поддержал, но сейчас другие времена, и наработанного в уголовном деле материала может оказаться недостаточно, но ты всё равно рискни!

Александр Иванович рискнул и не поехал домой, а вернулся в кабинет и напечатал постановление на проведение обыска по месту жительства гр. Киквидзе Д.А.

К его удивлению, судья Семёнова, к которой он обратился за санкцией на обыск, оказалась женщиной разумной.

— Оснований для проведения обыска недостаточно, — заявила она, глядя в покрасневшие от недосыпа глаза следователя, — но я соглашусь! — и поставила в верхнем правом углу постановления размашистую подпись.

Из Дворца правосудия Александр Иванович вновь вернулся в отдел и направился прямиком к начальнику уголовного розыска Кузовкову. Майор Кузовков, или, по-простому, Кузьмич, находился у себя в прокуренном кабинете. Будучи толковым розыскником, и оперативником, как говориться, от бога, в быту и на службе Кузьмич умудрялся оставаться законченным неряхой. На службу Кузовков годами ходил в одной и той же кожаной куртке и заношенном сером свитере. Его рабочий стол всегда был завален ворохом документов, а по кабинету в художественном беспорядке были разбросаны бланки протоколов допросов, старые ориентировки, обрывки газет и пожелтевшие от времени фотографии ещё живых и уже ушедших в мир иной жуликов. В этой невообразимой мешанине вещей Кузьмич чувствовал себя уверенно и даже комфортно.

— У тебя свободные люди есть? — после рукопожатия напрямую спросил его Морозов.

— В нашей стране все свободные, пока не посадили. — отпустил очередной каламбур Кузовков и добавил в загазованную атмосферу кабинета клуб табачного дыма.

— Тогда выбери мне из этого контингента парочку толковых оперов на пару часиков, — в тон ему ответил следователь и положил на стол постановление на обыск.

— Гм, — глубокомысленно произнёс Кузовков, — и взял бланк подписанного постановления в руки.

— Наш пострел везде поспел! Молодец! Это, насколько я помню, по делу мёртвого шашлычника? — тряхнул постановлением старый опер.

— Ты не ошибся, — поддержал его Морозов. — По убийству Курдюмова.

— Ладно, будут тебе люди. В соседнем кабинете Сашка Пыльев отсыпается после дежурства, а вторым возьми Соловьёва — он сегодня как раз дежурит. Машина внизу, бери людей и дуй в адрес.

— Спасибо Кузьмич! — растрогался Морозов. — Век не забуду! Если что… обращайся!

— Ага, — скептически сказал старый опер. — Все вы так говорите! На старости лет хоть бы камеру посуше подобрали.

Кузовков не шутил. Как любой российский опер, который реально «пашет» на своей земле, а не занимается дежурными отписками и прочим бумаготворчеством, он из-за несовершенства уголовного законодательства и закона об оперативной деятельности ежедневно рисковал очутиться в одной камере со своими подследственными и относился к такой нерадостной перспективе вполне философски.

Обыск двухкомнатной квартиры № 17 в доме № 57 по Волгоградскому проспекту, где проживал Дмитрий Киквидзе, много времени не занял. На момент прибытия оперативников, хозяин квартиры, после вчерашнего похода в ночной клуб, крепко спал. Разбуженный настойчивыми трелями дверного звонка и не менее настойчивыми пинками в дверь, Дмитрий, находясь в состоянии глубокого похмелья, слабо понимал, что от него требуется, но сотрудников милиции в квартиру пустил.

— Ознакомьтесь с постановлением на обыск, — казённым тоном произнёс следователь и поднёс к носу Киквидзе заверенный подписью и гербовой печатью документ.

— Вы-ы-ым! — неразборчиво отозвался стоявший посреди квартиры в семейных трусах Киквидзе и поискал взглядом, чем бы похмелиться.

— Конкретней, пожалуйста, — вежливо, но холодно попросил следователь.

— Вы-ы-ым! — снова протянул Дмитрий и покачнулся. — Вы мне тут обыск…? А зачем?

— Чтобы отыскать запрещённые в обиходе предметы. Оружие, боеприпасы, наркотики имеете? Если имеете, то перед началом проведения обыска прошу выдать добровольно.

— Наркотики? Не-е-ет! Наркотики мне ни к чему. Мне бы пивка сейчас холодненького! Пойду в холодильнике поищу.

Следователь скосил взгляд на Сашку Пыльева и тот еле заметно кивнув, направился следом за хозяином квартиры. Соловьёв тем временем в качестве понятых притащил в квартиру Киквидзе жившую по соседству перепуганную семейную пару, после чего оперативники приступили непосредственно к самой процедуре обыска.

Примерно через полчаса, когда ванная комната и туалет были тщательно осмотрены, и опера принялись «шерстить» зал, внимание Александра Ивановича привлекла картонная коробка, доверху набитая различными предметами и какими-то бумагами.

— Не подскажете, Дмитрий Алексеевич, что в коробке? — вежливо поинтересовался следователь.

— А-а! — лениво протянул Киквидзе и сделал из горлышка пивной бутылки очередной глоток. — Барахло всякое! Из офиса привёз, а разобрать руки не дойдут.

— Сейчас, — произнёс следователь и снял пиджак. — Сейчас руки как раз и дойдут! Самое время разобрать вещи! — и высыпал содержимое коробки на ковёр. Сверху груды бесполезных вещей оказался немного помятый почтовый конверт с весёлым красноносым дедом Морозом на лицевой стороне и витиеватой надписью «Поздравляем с наступающим 1991 годом!».

Дмитрий вздрогнул и мгновенно протрезвел: это было письмо его деда Иосифа Киквидзе, содержание которого следственно-оперативной группе знать было необязательно. Следователь мгновенно уловил перемену в поведении хозяина квартиры и отследил его тревожный взгляд. Киквидзе нерешительно потянулся к помятому конверту, но опер Соловьёв мгновенно перехватил инициативу и одним движением завладел письмом.

— Благодарю, — сухо произнёс Александр Иванович и взял конверт из рук оперативника. — Продолжайте обыск. Понятые, будьте внимательны! А я пока чужие письма почитаю.

Содержимое письма повергло Морозова в шок.

— Дальше можно ничего не искать, — не своим голосом произнёс следователь, аккуратно упаковывая письмо в полиэтиленовый пакет для вещественных доказательств. — Понятые, внимание! В ходе обыска изъят конверт и находящийся в нём лист бумаги с рукописным текстом. Соловьёв, занеси это в протокол обыска и дай подписать понятым. Всё! Мы сворачиваемся.

— Александр Иванович! А спальню «шерстить» не будем? — удивился Сашка Пыльев.

— Я сказал, сворачиваемся! Всё, что мне было нужно, я нашёл! Гражданин Киквидзе! Вам предстоит проехать вместе с нами в отделение. Можете позвонить своему адвокату. Думаю, что бесплатного адвоката Вам предоставлять нет никакой нужды! Судя по полученной из письма информации, средства для оплаты защитника у Вас имеются.

* * *

10 часов 45 мин. 7 ноября 20** года.

г. Москва, Лубянская площадь

Ровно в 9 часов, как и требовала того служебная инструкция, дежурным по городу в Управлении ФСБ по г. Москве и Московской области заступил старший следователь Алексеев. Не успел он разобраться с документами, наработанными за дежурные сутки его предшественником, как телефон в чёрном эбонитовом корпусе залился пронзительной трелью.

— Нехороший звонок, — отметил про себя Алексеев. — Тревожный! — и потянулся к трубке.

— Дежурный слушает. — безлико представился Алексеев.

— Вас беспокоит старший оперативный дежурный УВД «Центральное» майор Власов, — хрипло ответила телефонная трубка. — Час назад наши сотрудники при обыске изъяли один документ, который может представлять для Вас оперативный интерес.

— Где и у кого изъяли?

— У бывшего предпринимателя Киквидзе по месту жительства.

— Что представляет собой изъятый документ?

— Это письмо, в котором…

— Не надо комментариев, — перебил собеседника Алексеев. — Особенно по телефону. Письмо и все материалы дела, в рамках которого оно было изъято, приготовьте к моему приезду, но никому не показывайте. Я выезжаю.

Через полчаса старший следователь Алексеев уже сидел в кабинете Морозова и вчитывался в материалы уголовного дела по факту убийства гр. Курдюмова. Письмо, из-за которого и начался весь сыр-бор, Алексеев отложил в сторону и зачем-то прикрыл ладонью левой руки.

— Вообще-то — чистой воды уголовщина! — захлопнув дело, подвёл итог Алексеев. — И если бы не изъятое в ходе обыска письмо, я бы сказал, что Вы меня зря побеспокоили. — Однако полученная информация даёт мне основание предположить, что в ходе предварительного расследования могут вскрыться факты, затрагивающие безопасность государства, поэтому я забираю у Вас это дело.

— Когда? — с затаённой радостью спросил Морозов, у которого в сейфе, кроме дела по факту убийства гр. Курдюмова, лежал ещё десяток уголовных дел, и каждое требовало своей доли внимания и здоровья следователя.

— А прямо сейчас и заберу, — посмотрев на часы, решил Алексеев. — Печатайте «Постановление о передаче уголовного дела по подследственности», и дело вместе с вещественными доказательствами я забираю. Да, и последний вопрос: где сейчас находится «Оперативный журнал», о котором упоминает автор письма? В протоколе осмотра места происшествия о нём ни слова.

— Этого мы выяснить не успели, — виновато признался милицейский следователь.

— Ладно, это мы сами выясним, а пока заполните и подпишите вот это.

— Что это? — пододвинул к себе чистый бланк Александр Иванович.

— Как что? Вы меня удивляете, коллега! Это подписка о неразглашении сведений. Можете со спокойной совестью забыть и о потерпевшем Курдюмове, и о свидетеле Киквидзе, и особенно о содержании письма, которое Вы имели неосторожность прочитать. Как говорится, следствие закончено! Забудьте!

Глава 11

12 час.00 мин. 1 ноября 20** года.

г. Москва, ул. Щепкина-42.

Министерство энергетики РФ

О том, что его продуманный до мелочей план неожиданно дал сбой, и его старый товарищ Калмыков каким-то чудом уцелел, Мостовой догадался утром 1 ноября. Всё было, как всегда: деловая суета в министерских коридорах и напряжённая рабочая атмосфера в каждом кабинете министерского чиновника. Отрегулированный годами механизм не давал сбоев. Раньше это Василия Ивановича радовало, но утром 1-го ноября попахивающий солдатской муштрой порядок его раздражал. Не этого он ждал холодным ноябрьским утром. Калмыков много лет проработал в министерстве под его началом, поэтому известие о его насильственной смерти должно было если не взорвать общественное сознание, то хотя бы нарушить заведённый порядок. Однако ничего подобного не было: доклады подчинённых были по-деловому краткими и конкретными, секретарша, напоминавшая осанкой и неприступным видом Снежную королеву, была, как всегда, с рядовыми посетителями высокомерно вежлива, а с высокопоставленными мила и предупредительна. Короче говоря, ни малейших признаков истерики и удивления в коллективе не наблюдалось.

— Значит, Калмыков жив, — сделал окончательный вывод Мостовой, когда стрелки часов сошлись на цифре двенадцать, а жадное до сенсаций «Московское радио» так ничего и не сообщило о судьбе персонального пенсионера и почётного гражданина г. Москвы Калмыкова К.М.

— Неужели помогла старая чекистская выучка! Да, умел Иосиф Виссарионович подбирать кадры!

После этого в голову министру пришла популярная среди русской интеллигенции ещё со времён Достоевского мысль: «Что делать»?

— Если Калмыков жив, то где он сейчас и почему не даёт о себе знать? — ломал голову Мостовой. — А может, он всё-таки мёртв, а шум вокруг его смерти не подняли лишь потому, что труп до сих пор не обнаружен? — мелькнула спасительная мысль. — Я ведь не знаю, как там всё произошло, и что предпринял исполнитель после ликвидации Калмыкова.

И тут Василия Ивановича пронзила мысль от которой стало холодно в животе, и от недоброго предчувствия тоскливо заныло сердце. Он вдруг вспомнил, что исполнитель не был в курсе его «гениального» плана и действия Калмыкова обязательно расценит, как решение заказчика на его ликвидацию.

— Старый дурак! — произнёс Мостовой вслух и от досады припечатал по столешнице кулаком. — Как я мог так промахнуться? — Доигрался! Теперь жди больших и очень больших неприятностей!

Василий Иванович понимал, что киллер постарается выяснить личность старика, от которого напрямую получал заказы и свести с ним счёты.

— Этот вариант маловероятен: я ведь мог быть всего лишь посредником, — утешал он сам себя. — Однако, так или иначе, но я его единственная зацепка, и если он собрался мстить, то по-любому отыщет меня. Надо его упредить, но как? Канал связи, по которому я вызывал его на встречу, ничего не даст. Скорее всего, киллер после покушения на него уничтожил сотовый телефон вместе с сим-картой и тем самым обрубил все концы. Лично я бы именно так и поступил.

На всякий случай Василий Иванович позвонил на домашний телефон Калмыкова, но его встревоженная жена ответила, что Климент Михайлович ещё вчера вечером уехал на автомобиле в неизвестном направлении, и больше дома не появлялся. Оставалось только ждать. Ждать Мостовой не хотел, поэтому вызвал машину и поехал в загородный дом отдыха для ветеранов войны и труда, где в это время находился глава контрразведки «Ближнего круга» Вацлав Лещинский.

* * *

14 час.10 мин. 1 ноября 20** года.

Ближнее Подмосковье

Санаторий МВД «Дзержинец»

Вацлава Лещинского с Железным Феликсом роднили два факта: во-первых, Вацлав, так же, как и Дзержинский, был поляком, и во-вторых, тоже был чекистом, как говорится, до мозга костей. Чекистами были отец Вацлава и его дед, благодаря революционным заслугам которых служебный рост младшего Лещинского был стремительным. Однако и сам Вацлав, как профессионал, с лихвой оправдывал возложенные на него надежды. Контрразведывательная деятельность составляла смысл жизни Лещинского, даже после того, как в середине 60-х годов родная «контора» насильно отправила его на пенсию.

С лёгкой руки Мостового Вацлав активно участвовал в заговоре против Хрущёва, и после смещения последнего полковник Лещинский уже мысленно примерял на себя генеральский китель. Однако судьба преподнесла ему неприятный сюрприз: вместо приказа о повышении в должности пришёл приказ об увольнении на заслуженную пенсию в связи с якобы планируемым омоложением личного состава Центрального аппарата КГБ. Новый генсек рассудил здраво: кто предал единожды — будет предавать и в дальнейшем. Поэтому, не мудрствуя лукаво, тихо, без суеты и громких обличительных процессов, которые так любил товарищ Сталин, убрал всех заговорщиков — кого на пенсию, а кого на малозначительную профсоюзную должность.

С тех пор Вацлав возненавидел родную «контору», и, используя свой богатый опыт контрразведчика, стал активно работать против бывших коллег, чем надёжно обезопасил тайную деятельность членов «Ближнего круга». Благодаря Лещинскому в ФСБ регулярно поступала информация, которая не опровергала факт существования «Ближнего круга», но представляла его деятельность безобидной и вполне лояльной к существующей власти. Дескать, тешат себя на старости лет ветераны, играют по привычке в закулисные игры, но никому беспокойства не причиняют и старческий маразм дальше своего «Ближнего круга» не распространяют.

Вот так под видом клуба «Кому за…» в самом центре Москвы, под самым носом Федеральной службы безопасности, не один десяток лет гнездилась мощная высокопрофессиональная организация заговорщиков, во главе которой стоял её бессменный лидер — Сталинский сокол.

Василий Иванович нашёл Лещинского сидящим на лавочке в тихой безлюдной аллее. Несмотря на лёгкий морозец, Вацлав был без головного убора и без перчаток. Он что-то помечал тоненьким карандашом в чёрной записной книжке. Увидев Мостового, Лещинский встал, спрятал записную книжку в карман и по привычке одёрнул клапаны пальто, словно на нём была не гражданская одежда, а перепоясанная портупеей шинель.

— Гвардия не сдаётся? — пожимая руку, спросил его Мостовой, намекая на офицерскую выправку и не по годам бодрый вид.

— Не сдаётся и не умирает! — в тон ответил старый чекист, который догадался, что главный заговорщик явился к нему не для того, чтобы справиться о здоровье.

— Случилось что-то? — с равнодушно-показным видом поинтересовался Лещинский.

— Случилось, — скрипнул зубами Мостовой и присел на промёрзшую лавочку. Лещинский сел рядом, но вполоборота, чтобы лучше видеть лицо собеседника.

— Калмыков пропал, — без долгих предисловий сообщил Мостовой.

— При каких обстоятельствах?

— В том-то и дело, что при очень необычных, можно сказать, хреновых обстоятельствах! — ругнулся в сердцах министр.

— Где и когда? — не меняя тона, поинтересовался Лещинский.

— Вчера вечером, в Кунцевском парке.

— И какая нелёгкая занесла старика в такое необычное время и место? — подозрительно сощурился Вацлав.

— Я послал, — неохотно признался Мостовой. — Надо было «концы зачистить», — упреждая следующий вопрос, пояснил Сталинский Сокол. — Я понимаю, Вацлав, что подобная работа — твоя прерогатива, но здесь всё не так просто.

— Одним ударом двух зайцев? — смекнул Лещинский, который сразу сообразил, что старый Калмыков плохо смотрится в качестве «чистильщика». — Калмыков не должен был вернуться?

— Не должен, — согласился Василий Иванович. — Он и не вернулся, но известий о его гибели до сих пор нет, труп отсутствует, и я подозреваю, что он выжил.

— А это плохо, — закончил мысль Лещинский.

— Очень плохо, — согласился Мостовой. — Я бы никогда не стал плести эту паутину, но ты ведь сам мне подбросил мысль «о ложной цели накануне стратегического наступления». Вот Калмыков в роли этой самой цели и должен был выступить.

Лещинский недовольно поджал губы: он не любил, когда кто-то залезал в его «огород».

— Кстати, мой личный «Бентли», который я дал на вечер Калмыкову, тоже пропал. Мы с исполнителем всегда встречались в моей машине, — пояснил Василий Иванович. — Поэтому чтобы его не настораживать, я сам настоял на том, чтобы Калмыков взял мой автомобиль.

— Сегодня же подай заявление в милицию об угоне автомобиля! Это крайне важно, иначе смышлёный следователь свяжет эти два факта воедино, и ты попадёшь под подозрение.

— Заявление не проблема, подам. Я боюсь, как бы Климент со страху не бросился в объятья твоих бывших коллег, — продолжил Мостовой.

— Он что у нас, без греха?

— Да нет, грехов на нём, как на Трезорке блох! Однако со страху чего не сделаешь. К тому же он не дурак, и всё о себе выкладывать следователю не будет, и если учесть былые заслуги, возраст, помощь следствию, то при желании все известные прегрешения можно списать за давностью времени. На худой конец, условный срок.

— Будем искать! — коротко заключил Лещинский. — Дома не появлялся?

— Нет, я узнавал.

— Значит, при себе у него минимум денег, паспорт по всей вероятности, тоже дома. Далеко не уйдёт.

— И ещё есть проблема, — нехотя признался министр. — Исполнитель! Он сейчас ушёл из-под моего контроля, и где его нелёгкая носит — одному богу известно.

— Зачистить?

— Безусловно! И по возможности раньше, чем моего старого друга.

— Зацепки есть?

— Только словесный портрет, да бывший канал связи, но это вряд ли тебе поможет.

Лещинский тяжело засопел. В его распоряжении было целое подразделение бывших офицеров спецслужб, натасканных за годы службы на выполнение заданий любой сложности, но для такой работы нужна была хоть какая-то отправная точка.

— То есть, где он теперь «вынырнет», ты не знаешь?

— Возможно, будет искать меня для сведения счётов.

— Это уже кое-что! — повеселел Лещинский. — Будем ловить «на живца».

Василий Иванович зябко поёжился: роль наживки его не устраивала, но выхода не было, и он молча кивнул.

* * *

10 час.10 мин. 1 ноября 20** года

Ближнее Подмосковье

Машину он продал на удивление легко. Просто заехал на территорию авторынка и встал недалеко от здания администрации. Расчёт оказался верным: «лица кавказкой национальности» сначала осторожно приблизились к машине и тактично стали выяснять, кто прикатил, на контролируемую ими территорию на такой шикарной тачке. Когда стало ясно, что на рынок пожаловал не очередной бандит, не ревизор и даже не милицейское начальство, а простой, точнее, почти простой гражданин, мечтающий обменять поблёскивающего чёрным лаком «железного коня» на хрустящие банкноты с изображением американского президента, то они стали в открытую кружить вокруг автомобиля и восхищённо цокать языками.

— Слушай, уважаемый, зачем тебе такое дорогое авто? Ты уже старый, тебе дома сидеть надо, а не на такой машине по Москве девочек катать! Продай! Я хорошую цену дам! — наконец заговорил самый старший из них.

— Покупай! — быстро согласился Калмыков. — Если, конечно, в цене сойдёмся.

— О чём речь! — обрадовался сын гор. — Деньги тьфу! Бумага! Твой машина — вещь! За такого «коня» последний рубль отдать не жалко! Назови свою цену.

В цене они сошлись быстро — кавказец не торговался. К тому же цена, которую озвучил Калмыков, была раза в три меньше истинной стоимости автомобиля.

— Только у меня на автомобиль никаких документов нет, — признался Калмыков, ожидая со стороны покупателя бурю негодования, но любитель дорогих авто только улыбнулся и развёл руками.

— Э-э! Слушай, дарагой! Я у тебя о документах спрашивал? Нэт? Тогда зачем мне твои бумажки! У меня завтра другие номера будут, и документы такие, какие захочу! Держи деньги и давай ключи!

Кавказец, которого соплеменники называли Таймуразом, расплатился тут же наличными и без обмана. Видимо, у гостя столицы денег было столько, что он уже ими пресытился.

Климент Михайлович с трудом рассовал тугие пачки банкнот по карманам, поднял воротник пальто, и, сутулясь, торопливо покинул территорию авторынка.

За воротами рынка смешавшись с толпой прохожих, он прошёл пешком целую остановку и лишь потом сел в первый попавшийся автобус. Проехав пять остановок, Калмыков пересел на другой автобус, который шёл в противоположном направлении.

— Домой нельзя, — здраво рассуждал он, глядя в замёрзшее окно. — На даче, как и дома, меня уже ждут. Куда на старости лет податься? — задался он вопросом. Страха не было, как не было и сожаления о том, что ввязался в аферу по «зачистке» исполнителя. — Глупо о чём-то жалеть! — сказал он сам себе. — Надо устраивать жизнь дальше. Жаль, конечно, что не побеспокоился раньше о загранпаспорте на чужое имя! Думал, жизнь прожита, и никаких выкрутасов в будущем не предвидится. Теперь вижу, что ошибался, финал явно обещает быть бурным!

Он доехал до конечной остановки и вышел из автобуса. Холодный ветер дул в спину и Калмыков обречённо побрёл с немногочисленными пассажирами, вышедшими на этой же остановке, в сторону жилого посёлка.

В посёлке он поинтересовался у первой попавшейся жительницы, есть ли хозяева, которые сдадут на время комнату.

— Как нет? Конечно, есть! — радостно сообщила словоохотливая толстушка. — Вот хотя бы у Емельяновны. У неё год назад муж помер, комната пустует, а сын у неё шофёр-дальнобойщик, значит! Тоже почти дома не бывает. Да мне как раз по пути, пойдёмте, я Вас провожу.

Дом, где проживала Емельяновна, был добротный — из тщательно подобранного кругляка. На мир пятистенок весело смотрел одетыми в узорчатые ставни окнами, из которых лился уютный жёлтый свет. Комната, в которой Емельяновна поселила жильца, оказалась чисто убранной и просторной. Хозяйка ничуть не удивилась, что жилец снял комнату не в сезон отпусков, а поздней осенью.

— Столоваться у меня будете или в местной столовке питаться изволите? — поинтересовалась напоследок Емельяновна.

— Лучше у Вас, чем в столовой, — согласился Калмыков и протянул женщине дополнительно несколько крупных купюр. — Надеюсь, этого хватит?

— Вам с водочкой или без? — уточнила Емельяновна, слегка опешив от полученной суммы.

— Нет, без всякого спиртного, — замахал руками жилец. — Лишь бы продукты были свежими и вкусно приготовленными.

— Ну, за этим дело не станет, — весело заверила его хозяйка. — Будете довольны!

Через три дня, поздно ночью в дверь громко постучали, и хозяйка, открыв дверной засов, радостно запричитала и засуетилась.

Утром Климент Михайлович узнал, что из рейса вернулся сын Емельяновны, Санька. Коротко стриженый и пропахший соляркой Санька был под два метра ростом, и руки его, с намертво въевшимися в кожу следами солидола и машинного масла, напоминали две заржавевшие сапёрные лопатки.

— Жилец? — насторожённо глядя на Калмыкова, поинтересовался Санька, когда они утром встретились за столом.

— Жилец, — заверила его мать. — Познакомься.

Санька молча протянул широкую, как лопата, ладонь и по-доброму улыбнулся.

— Может, по рюмочке за знакомство? — предложил дальнобойщик.

— Да не пьёт он! — упредив Калмыкова, ответила Емельяновна.

— Ну, тогда и я не буду, — вздохнул Санька, которому после рейса очень хотелось расслабиться. — Пить в одиночку — последнее дело.

— Он у меня положительный! — похвасталась сыном женщина. — Всё в дом, копеечку бережёт! Работящий! Вот отдохнёт денёк-другой и снова в рейс на неделю. Куда на этот раз, Саня?

— На Украину, — солидно ответил детина. — Какой-то важный груз повезу. Все ящики пломбами обвешаны, а что за груз — не говорят.

«Это судьба», — подумал Калмыков и сделал большой глоток остывшего чая.

Вечером этого же дня Калмыков дождался, когда Емельяновна ушла к соседям играть в лото, достал купленную накануне бутылку «Абсолюта» и зашёл в комнату, где дремал Санька.

Первые двадцать минут они пили молча, с хрустом закусывая огурцами домашней засолки и розоватыми ломтями сала, которые Санька щедро напластал своей сильной рукой. После того, как алкоголь всосался в кровь и у дальнобойщика заблестели глаза, Климент налил ещё по стопке и произнёс короткий тост: «За настоящих мужиков! За тебя, Саня»! Санька кивнул в знак благодарности, и лихо опрокинул в себя содержимое стопки.

— Понравился ты мне, Михалыч! — с чувством произнёс он и аппетитно захрустел огурцом. — Сразу видно, что ты человек серьёзный, обстоятельный. Одного не пойму, чего тебя в нашу глушь занесло?

— Книгу я, Саня, пишу. — озвучил заранее подготовленный ответ Калмыков. — Вот, материал собираю.

— Книга — это хорошо, — авторитетно заявил Санька, который всем литературным изыскам предпочитал «Правила дорожного движения» и «Пособие по ремонту большегрузных автомобилей».

— Конечно, хорошо, — легко согласился лжеписатель. — Вот только, боюсь, без твоей помощи у меня ничего не получиться.

— Это как понимать? — удивился польщённый в глубине души Санька.

— А вот так и понимай! Чего я тут вижу? Одни заборы да огороды, а писатель должен знать жизнь во всех её проявлениях. Вот ты мне и помоги: возьми меня с собой в рейс!

— Тебя? В рейс? — поперхнулся закуской Санька.

— Меня! — уже без всякого заискивания произнёс Калмыков. — И не просто в рейс, а до самой Украины! — и, пресекая дальнейшие вопросы, вынул из кармана пачку долларов в банковской упаковке и небрежно бросил на стол.

— Это тебе командировочные, — пояснил он ошалевшему Саньке. — Напарнику скажешь, что я твой родственник, и деньгами с ним поделись, не жадничай!

— Ну, давай ещё по рюмочке, чтобы дорожка наша была гладкой, и на боковую, — предложил жилец, приняв Санькино молчание за согласие.

Когда поздно вечером Емельяновна вернулась домой, в доме все уже спали, и лишь на кухне подозрительно пахло водкой.

Глава 12

20 час.30 мин. 7 ноября 20** года,

г. Москва, Лубянская площадь

Заместитель Директора генерал-лейтенант ФСБ Баринов был сильно недоволен. В руках он держал рапорт майора Алексеева, из которого следовало, что под носом у Центрального аппарата ФСБ уже много лет почти легально работает организация заговорщиков, известная Владимиру Афанасьевичу и его коллегам под названием «Ближний круг». К рапорту была приложена ксерокопия письма покойного Иосифа Киквидзе, которого Баринов хорошо знал, и, бывало, на кремлёвских банкетах сиживал с ним за одним столом. Такого крупного и позорного промаха Баринов не допускал за всю свою многолетнюю службу.

Первым и естественных желанием Владимира Афанасьевича было вытащить сотрудников Центрального аппарата из тёплых квартир и устроить им на внеплановом совещании показательную «головомойку», с объявлением взысканий, отстранением от должностей и даже увольнением кое-кого из органов. Однако, немного поостыв, Баринов понял, что если об этом промахе станет известно в Кремле, то рикошетом достанется и ему. И тогда, скорее всего, его отстранят от руководства, его снимут с должности и уволят на пенсию. Возможно, учитывая былые заслуги, Директор ФСБ не будет раздувать скандал и снимать его с должности, а ограничится отправкой на заслуженный отдых. Больше всего в жизни Владимир Афанасьевич боялся двух вещей: запятнать безукоризненную репутацию честного службиста и дожить до выхода на пенсию, которая представлялась ему чем-то вроде почётной ссылки. Поэтому он не стал пороть горячку, а приказал дежурному офицеру срочно разыскать подполковника Каледина и немедленно доставить в кабинет.

— Всё надо делать, как всегда — быстро, профессионально и без лишнего шума, а ещё лучше — совсем без шума! — решил для себя Баринов, и машинально засёк время начала новой операции.

Секретность для офицеров спецслужб всегда была таким же необходимым условием выживания, как для рыбы вода или для птицы воздух, поэтому многое из того, что планируется и реализуется мастерами секретных игр, обречено навеки оставаться под покровом тайны. Среди кадровых сотрудников ФСБ ещё со времён Железного Феликса бытует мнение, что любые, даже не совсем законные операции, проводятся ими в интересах государства и для блага государства. Руководителям государства не всегда надлежит знать о проблемах «рыцарей плаща и кинжала». Достаточно короткого сообщения о результатах проделанной работы — остальное издержки профессии.

Каледина доставили через сорок минут. «Офицер для особо деликатных поручений» был свеж, побрит и благоухал дорогим парфюмом. По всему было видно, что на этот вечер у него были совершенно другие планы.

— Вы, подполковник, побрились специально для встречи со мной, или на свиданье собирались? — нудно поинтересовался Баринов. Тот, кто давно знал Владимира Афанасьевича, сказал бы, что это была шутка, после которой подчинённому полагалось смеяться или хотя бы улыбнуться.

— На свиданье собирался… с Вами. — без всякой улыбки парировал Кантемир. Тот, кто знал Каледина давно, мог бы перевести этот короткий спич примерно так: «Я вашу шутку понял, но я далёк от мысли, что Вы вытащили меня из квартиры только для того, чтобы поинтересоваться моими планами на вечер»! Однако хамить вышестоящим начальниками не положено как по уставу, так и по этикету, поэтому Кантемир, несмотря на распиравшее его недовольство, попытался придать лицу выражение «верноподданнических чувств»: смесь солдафонства и решимости отдать жизнь за любую мало-мальски значимую хрень, которая родится в голове начальника.

— Я тоже рад Вас, подполковник, видеть, — проскрипел Баринов. — Особенно в сей поздний час! Садитесь к столу и читайте!

С этими словами Владимир Афанасьевич, словно опытный банкомёт, как игральную карту метнул по полировке стола кожаную тёмно-зелёную папку.

Кантемир присел на краешек стула и ловко поймал скользившую по столу папку, которую сразу открыл и углубился в чтение.

«Дорогой внук! Если ты читаешь эти строки, значит, я уже год, как мёртв, — писал Иосиф Киквидзе.

Чтение письма не заняло много времени, поэтому Каледин пробежал глазами текст дважды, после чего аккуратно захлопнул папку и поднял глаза на сидящего в жёлто-лимонном круге света настольной лампы генерал-лейтенанта.

— Я Вас не спрашиваю, что Вы знаете о «Ближнем круге», это было бы глупо, — через силу продолжил Баринов, и Кантемир заметил, что, несмотря на показное спокойствие, его начальник находится во «взвинченном» состоянии.

— «Опереточная», как мы раньше считали, организация ветеранов государственных служб была у всех на слуху. Я хочу услышать ваше мнение, подполковник, насколько мы их недооценили?

— Владимир Афанасьевич! — после короткого раздумья ответил Каледин. — Вы и без меня прекрасно понимаете, что цена просчёта не в том, насколько мы их недооценили, а в том, насколько они нас переиграли. Если организации без провалов удалось успешно проработать больше семидесяти лет — значит, она построена по хорошо продуманной схеме, и во главе её стоят сильные и опытные руководители. «Опереточный» антураж «Ближнего круга» — это нестандартная и хорошо продуманная маскировка, основанная, по всей вероятности, на дезинформации, которую сознательно «впрыскивала» нам малыми дозами служба безопасности «Ближнего круга».

— Вы считаете, у них есть своя контрразведка? Хотя, о чём я спрашиваю! Наверняка есть! И, судя по результатам, очень неплохая!

— Я тоже так считаю. Работать с ними надо очень осторожно, я бы даже сказал — деликатно! Поэтому прошу Вас это дело поручить мне, — решительно заявил Кантемир и встал по стойке «смирно».

— Считайте, что оно Ваше, подполковник! Со своей стороны обещаю Вам всяческую поддержку, но полностью пустить в «самостоятельное плаванье» не могу — не тот случай! Вам будут помогать, кое-какие ваши действия будут дублироваться и перепроверяться. Поэтому если заметите за собой «хвост» или что-то странное — не удивляйтесь. Вопрос не в том, что я Вам не доверяю, скорее, наоборот. Вопрос в том, как нам, не разворошив это «осиное гнездо», установить всех членов этой тайной организации, источники их финансирования и ближайшие планы, а также насколько широко распространяется их влияние среди российской элиты, и, конечно, среди государственного аппарата. Я не могу рисковать, поручив это дело Вам одному. Надеюсь, Вы меня, подполковник, понимаете правильно.

— Думаю, что я Вас понял правильно: на первоначальном этапе не предпринимать никаких активных действий — только сбор и анализ информации.

— Всё правильно! И ещё — указания будете получать от меня лично. Подчёркиваю — лично! Отчёт тоже лично мне, в устной форме. На первоначальном этапе постарайтесь выяснить, где может находиться «Оперативный журнал» — это бы нам сильно облегчило жизнь! Обращаю Ваше внимание на то, что об этой операции, назовём её «Гнездо», никто знать не должен, даже уважаемый мной Директор.

— Так точно! — отчеканил стоящий навытяжку Каледин.

— Особо хочу предостеречь Вас, подполковник, от самостоятельных, несанкционированных мной действий. К сожалению, мы не знаем, насколько глубоко за семьдесят лет «Ближний круг» врос в структуру государственной власти. Я не удивлюсь, если окажется, что все эти годы я работал по их указке!

* * *

09 час.15 мин. 10 ноября 20** года,

г. Москва, ул. Щепкина-42,

Министерство энергетики РФ

В юности Василий Иванович ждал этого звонка. Ждал и внутренне готовился к тому, что услышит в телефонной трубке. Однако проходили годы, а чёрный телефон продолжал прятать страшное известие в тяжёлом эбонитовом чреве, словно приберегал его напоследок. Сначала Мостовой содрогался от одной мысли о том, что в его квартиру ночью войдут товарищи в синих фуражках и серых перепоясанных скрипящими портупеями шинелях. В ночных страхах он ясно видел, как чекисты сначала предъявляют ему ордер на обыск, а потом заломив руки, грубо волокут во двор, где без нежностей бросают в фургон припаркованный возле подъезда «чёрного ворона» и через всю Москву везут на Лубянку.

Шли годы, а в квартиру Мостового никто из сотрудников ЧК не заглядывал — ни ночью, ни днём. Постепенно репрессии пошли на убыль, повеяло ветром политической оттепели и ночные страхи притупились, зарубцевались, словно старые раны и почти не беспокоили душу старого заговорщика. Почти не беспокоили.

В этот день, делая рабочие пометки в ежедневнике, Мостовой обратил внимание на число. Три десятка лет тому назад в этот день советскому народу объявили о смерти Генерального секретаря КПСС. Шороху в тот день было много: генсек хоть и не был так политически крут, как Иосиф Виссарионович, но страна, отвыкшая от подобных потрясений, затаилась. Ждали последствий: от того, кто встанет у руля, напрямую зависело, какой из кремлёвских кланов усилит влияние, а какой будет расплачиваться головами.

Телефон зазвонил тревожно и как-то по особенному резко. Василий Иванович от неожиданности вздрогнул. Вместо мелодичного звучания рождественских колокольчиков от аппарата исходил неприятный дребезжащий звук.

— Сломался, наверное. Надо будет дать команду чтобы заменили аппарат, — машинально отметил министр и взял трубку.

— Добрый день, Василий Иванович, — голосом генерал-лейтенанта милиции Никитенко ожила телефонная трубка.

— Здравствуй, дорогой, — елейным голосом отозвался Сталинский сокол и внутренне напрягся.

— Погода хорошая, Василий Иванович, не хочешь выйти прогуляться?

Погода была отвратительная: холодный пронизывающий ветер гонял по промёрзшим улицам снежную крупу и бросал в лица прохожим.

— Недосуг мне по проспекту фланировать, но тебя уважу! Ты сейчас где?

— Возле центрального входа твоего министерства стоит чёрный «Мерседес». Садись на заднее сиденье. Я тебя по Москве покатаю немного.

Василий Иванович торопливо оделся и вышел из кабинета.

— Я на совещание к смежникам, — бросил он на ходу секретарше и почти бегом направился к лифту.

«Мерседес» с работающим двигателем действительно стоял возле центрального входа. Мостовой открыл заднюю дверцу и быстро нырнул в салон автомобиля. Дверца не успела захлопнуться, а машина уже тронулась с места. Покрутившись по московским улицам минут десять, водитель плавно припарковался к обочине возле сквера с чёрными обнажёнными деревьями и вышел из машины. Мостовой последовал за ним. Никитенко успел достать сигареты и закурить, пока пассажир, кряхтя, выбирался из салона. Они молча пожали друг другу руки, и министр, как опытный интриган, внутренне приготовился к неприятному сообщению.

— Вчера мне доложили, что «смежники» [42] забрали у нас уголовное дело, — пуская дым по ветру, начал Никитенко. — Так вот, в этом деле фигурирует письмо персонального пенсионера Иосифа Киквидзе, из-за которого весь сыр-бор и начался. Фамилия знакомая?

— Покойный пенсионер Иосиф Киквидзе, — поправил Мостовой и зло добавил, — Чтоб ему в гробу перевернуться! Гадёныш!

Никитенко выбросил щелчком окурок и понимающе кивнул.

— Короче! «Ближний круг», а значит и ты лично, у Ромадановского под «колпаком». Кончик нити в руках его заместителя Баринова, а размотать клубочек поручено подполковнику Каледину. Слышал о таком?

— Земля слухом полнится, — проскрипел Мостовой. — «Последний козырь президента» — так, кажется, его называют?

— Значит, слышал. Если Каледин в игре — дело плохо: не будет никакого официального расследования. После его следственно-оперативных мероприятий вообще никаких следов не остаётся, а люди куда-то пропадают.

— Я всё понял. Спасибо, генерал, я твоих услуг не забуду.

— Лучше забудь! Ты теперь, как прокажённый, и общаться с тобой смертельно опасно. Прости за прямоту, но это моя тебе последняя услуга, и ты мне больше не звони.

— Я не в обиде, — примирительных тоном сказал Сталинский сокол. Всё правильно! Именно так и должно быть.

— Как так?

— А как при Иосифе Виссарионовиче: если чиновник попадал в опалу, вся его семья моментально вычёркивалась из общественной жизни и с ними никто не общался.

— И ты считаешь, это нормально?

— Вполне. Кстати, ты сейчас именно так и поступаешь.

— Ты куда собрался? — спохватился Никитенко, глядя вслед уходящему министру.

— К себе в министерство.

— Садись в машину, я подброшу.

— Не надо! Я лучше на метро.

— Василий Иванович! Это не самое лучшее решение! Ты в метро когда последний раз был?

— 7 ноября 1941 года! На торжественном заседании посвящённом 24-ой годовщине Великой Октябрьской революции! — гордо отчеканил министр.

— С тех пор многое изменилось.

— Разберусь!

— Действительно многое изменилось! — думал Мостовой, глядя на заполонивших станцию метро нищих попрошаек, торговцев разносортным мелким товаром и неопрятных, давно немытых уличных музыкантов, на лицах которых отчётливо читалась начальная стадия деградации. Это было другое метро: не метро его юности, которым он привык гордиться и которое являлось ему в неправдоподобно ярких цветных снах о прошедшей молодости. — Менять надо страну! — беззвучно шептал он, глядя на плывущие вниз ступени эскалатора. — Менять, пока не поздно! Эх, успеть бы! Боюсь, не успею: не дадут наследники Железного Феликса. Эти «волки» если начнут гон, то своего не упустят. Господи! Хоть кто-то в этой стране нормально работает!

Глава 13

11 час. 10 мин. 10 ноября 20** года,

село Житное, Донецкая область,

Украина

Село Житное [43] состояло из двух десятков дворов, небольшого продуктового универсама, который селяне по старой памяти называли «сельпо», и покосившегося здания почты. Село, как село — ничем не хуже и не лучше других сёл. Так бы и оставаться ему безвестным и непримечательным, если бы в 1991 году по пыльной и колдобистой грунтовке под аккомпанемент громких политических лозунгов и улюлюканье электората, скрипя и подпрыгивая на колдобинах, не протарахтело Колесо Истории. В Киеве ещё не высохли чернила под Указом Президента о самостийности великой Украины, а Житное уже вошло в новейшую историю, причём в историю России и Украины одновременно. Дело в том, что граница нового самостийного государства прошла в аккурат по середине села — прямо по серёдке грунтовой дороги, разделив некогда единое административное поселение на украинскую и российские территории. Внешне всё осталось по прежнему: селяне, волею судеб попавшие на Украину, смело пересекали невидимую государственную границу, чтобы на российской территории получить на почте пенсию. После чего, вернувшись на родину (повторный прорыв границы), истратить её в украинском «сельпо», продавщица которого вновь народившейся украинской гривне предпочитала неконвертируемые российские рубли.

В свою очередь селяне с российской территории, дождавшись вечера, мелкими группами перебегали на украинскую сторону, где воровали с полей созревший подсолнечник и без зазрения совести под покровом тьмы тащили эту контрабанду через невидимую границу на российскую территорию.

В воскресные и праздничные дни жители сопредельных государств коллективно, зачастую целыми семьями, не скрываясь, попирали границу заплетающимися ногами и нетрезвыми голосами орали на всё село, точнее, на два села, русско-украинский песенный фольклор.

Но возмутительней всех вёл себя полуторагодовалый хряк Борька, хлев которого располагался на российской территории, во дворе одинокой старушки Митрофановны. По-хорошему Борьку надо было пустить на сало ещё в прошлом году, но Митрофановна была женщиной щуплой, слабосильной, а хряк вымахал здоровенный и удивительно смышлёный. Митрофановна трижды за бутылку первача нанимала мужиков, чтобы они закололи Борьку, но последний, словно чувствуя приближения безвременной кончины, домой не шёл и в руки не давался. Мужики, отведав первача, начинали гонять его по всей приграничной территории, но Борька, несмотря на свои внушительные размеры, ловко увёртывался, и, нагло похрюкивая, скрывался в зарослях шиповника на украинской стороне. Через день после вынужденной эмиграции хряк возвращался на малую родину, и, как ни в чём не бывало, занимал своё место в свинарнике. После третьей безуспешной попытки сделать из Борьки домашнюю колбасу, Митрофановна махнула рукой и оставила хряка в покое.

В тёплые погожие деньки любил Борька выйти на середину дороги, и, похрюкивая от удовольствия, улечься в тёплую мягкую пыль. Но то ли магнитные поля располагались в Житном как-то по-особенному, то ли из-за своего свинского характера, но ложился Борька всегда одинаково: поперёк дороги — пятачком в сторону российской территории, а филейной частью на территорию сопредельного самостийного государства.

— Нехорошо это, Митрофановна! Аполитично! — выговаривал старушке бывший колхозный агроном Микола Крыж, а ныне Глава поселковой администрации, над крышей которой развивался «жовто-блакитный» [44] украинский стяг. — Вот приедут к нам товарищи, тьфу ты! Приедут шановне господа [45] из Киева, а у нас представитель сопредельной стороны задницу новой республике кажет! Ты бы его, Митрофановна, повернула для приличия — пятачком к нам, а хвостиком к родному хлеву!

— Вот пойди и переложи его! — недовольно поджимала губы маленькая, как подросток, Митрофановна.

— Не могу! — вздыхал бывший агроном. — Не имею права! Хряк твой?

— Мой! — утвердительно кивала головой Митрофановна.

— Ежели твой, то это российское имущество, а я, как гражданин другого государства, никаких прав на это свинство не имею! С моей стороны чистой воды самоуправство выйдет! Того и гляди, до международного конфликта дело дойдёт! Так что переложи его, Митрофановна! Христом богом и Верховной радой заклинаю! В целях укрепления дружбы и взаимопонимания между нашими государствами, переложи!

— А как из Москвы комиссия к нам нагрянет! — парировала сообразительная Митрофановна. — Придут эти, как их? Демократы! Придут демократы, значит, и что же они увидят?

— И что они увидят? — холодея от нехорошего предчувствия, интересовался Глава поселковой администрации.

— Нехороший факт увидят! — торжествовала Митрофановна. — Лежит наше российское животное к Кремлю задницей!

— И придали ей такое уничижительное для России положение по указке господ из Киева! — не упускал возможности поучаствовать в споре бывший армейский прапорщик Модест Булкин. На заре своей армейской карьеры Модест пару лет проработал помощником инструктора при политотделе дивизии, поэтому на всю оставшуюся жизнь сохранил тягу к изящной словесности. — А это Вы, господин Крыж, правильно заметили — конфликт международного масштаба! — ещё больше нагнетал политическую напряжённость отставной прапорщик.

В конце концов, совместными российско-украинскими усилиями хряка разворачивали вдоль дороги. Довольные собой участники международного проекта жали друг другу руки и расходились по домам. Тем временем зловредный хряк, наплевав на достигнутые в ходе нелёгких переговоров договорённости, через какое-то время, словно стрелка компаса, возвращался в исходное положение. С наступлением холодов Борька слагал с себя роль политического провокатора и большую часть времени проводил в тёплом свинарнике.

Именно в период такого политического затишья и приехал в Житное беглый заговорщик Климент Калмыков. Уж неизвестно, чем приглянулось Клименту Михайловичу это село, но только он твёрдо решил переждать лихолетье именно в Житном, а чтобы окончательно запутать российскую контрразведку, которая, по его разумению, должна была выйти на его след, снял себе комнату на сопредельной — украинской половине.

Несмотря на пограничный режим, оформление прописки, даже временной, никто у него не потребовал. Бывало, что украинские полицейские, то ли с умыслом, а может, и по недоразумению, забредали в Житное, но никаких иных чувств, кроме лёгкого любопытства к необычной полицейской форме, у селян не вызывали.

— В случае чего ты, мил человек, на почту беги, — поучала Калмыкова квартирная хозяйка. — Вроде как тебе письмо отправить надо, или по другой какой надобности. На почте они тебя не тронут, да и сами туда не сунутся, потому как почта на москальской земле стоит — чужой, значит, а на чужую сторону им ходу нет. Хоть и не видна граница, но они закон дюже уважают, потому как сами — власть! Пример для нас, значит.

Через три дня в сельпо, куда Калмыков пришёл за сигаретами, к нему подошёл странный худой субъект, чем-то неуловимо напоминавший грызуна. Уставившись колючим взглядом в лицо заезжего москвича, незнакомец какое-то время изучал его, потом ощерился в улыбке, показав мелкие, тронутые кариесом зубки и протянул для знакомства руку.

— Суслов Родион Рудольфович, — представился незнакомец. — Можно просто: Тушкан! Я к такому обращению привык. Вы, я вижу, так же, как и я, приезжий.

— Приезжий, — подтвердил Климент Михайлович, брезгливо пожимая Тушкану ладонь. Знакомство было не из приятных, и Калмыков, купив сигареты, постарался избавиться от нового знакомого. Однако Тушкан вцепился в него, словно клещ. Запахнув полы поношенного демисезонного пальто, он неотвязно следовал за ним.

— Я слышал, Вы у Евдохи поселились, — бубнил Тушкан, пытаясь поспеть за Калмыковым. — Хорошая баба, в смысле хозяйка: чистоплотная и готовит вкусно. Я от Вас через три дома живу, у Василия Криворотько. Евдоха говорила, что Вы из Москвы.

— Из Москвы, — ответил Калмыков, прикидывая, как бы половчее избавиться от приставучего субъекта.

— Я тоже москвич, — скороговоркой пояснил Родион. — Не сошёлся характером с партнёром по бизнесу, и вынужден был эмигрировать, так сказать, за кордон.

— Бывает, — согласился Климент и ускорил шаг, но Тушкан тоже перешёл на мелкий галоп и не отставал от него.

— Вас, Родион Рудольфович, ностальгия не мучает? — резко остановившись, поинтересовался Калмыков у налетевшего на него вынужденного эмигранта.

— Вот с этим здесь хорошо! — неожиданно развеселился Суслов. — Как только начинается тоска по Родине, я перемещаюсь от сельпо к почте. И я снова в России! Можно целовать родные сердцу берёзки, если, конечно, таковые отыщете! Я так всегда поступаю, и Вам советую… Климент Михайлович.

— Откуда Вы знаете, кто я? — вздрогнул Калмыков. — Я Вам своё имя и отчество, кажется, не называл. Неужели Евдоха бабьим языком растрепала по всему селу?

— Евдоха здесь ни при чём, — пристально глядя собеседнику в глаза, пояснил Тушкан и протянул Калмыкову его же паспорт.

— Как…? — опешил Климент Михайлович. — Как Вы смогли?

— Издержки воспитания, — усмехнулся Тушкан. — В детстве ознакомился с некоторыми главами «Оливера Твиста», и с тех пор не могу удержаться, чтобы не проверить чужие карманы.

— Так Вы ещё и уголовник! — возмутилась жертва карманника. — Как Вы посмели?

— Не гони волну, начальник! Судя по тому, что ты в это захолустье перебрался без семьи, да ещё на старости лет — ты тоже не ангел с крылышками.

— Да я… да мне здесь… — растерянно заблеял Калмыков.

— Ага, я понял! — с серьёзным выражением лица перебил его Тушкан. — Вы это село в сорок четвёртом освобождали и здесь Вас настигла фашистская пуля. И с тех самых пор Вы раз в двадцать, нет — раз в тридцать лет, приезжаете сюда почтить память однополчан. Так?

В ответ Климент Михайлович только икнул. Типичный с виду уголовник обладал логическим мышлением, и это ещё больше испугало Калмыкова.

— Хватит врать! — продолжил Тушкан, незаметно для себя перейдя на обличительную тональность.

— Что-то я плохо представляю Вас в составе маршевой роты. Такие, как Вы, обычно ударно трудились в тылу… на руководящих должностях, за что и получали усиленный паёк. Я угадал?

Климент Михайлович икнул ещё раз.

— Можете не отвечать. Мне не нужны подробности вашей героической биографии. Более того, я предлагаю Вам создать временный союз на паритетных условиях. Назовём его «Союз труда и прослойки»! Я имел в виду прослойку интеллигенции.

— Идите Вы ко всем чертям со своим союзом! — прошипел Калмыков и испуганно завертел головой. — Знать ничего не знаю! И вообще я в Житном потому, что мне здесь очень нравиться!

— Особенно удобства во дворе, — поддакнул Тушкан. — И особенно в рождественские морозы. Очень полезно для вашей старческой простаты!

— Что Вы от меня хотите? — заскулил бывший управленец.

— Взаимопонимания! Простого человеческого взаимопонимания!

— И никакого криминала. — вставил Калмыков.

— Это я Вам обещаю! — заверил его Тушкан, но при этом почему-то отвёл глаза в сторону.

— И какие планы у нашего союза? — вяло поинтересовался типичный представитель прослойки.

— План один: выживание в этом жестоком мире! — авторитетно заявил Тушкан, и, зажав ноздрю большим пальцем, высморкался на украинскую территорию. — У Вас ведь должны остаться какие-то сбережения или нужные связи?

— Предлагаете создать фирму «Рога и копыта»?

— Можно и фирму, — согласился новоявленный комбинатор, вытирая пальцы о полы пальто. — Но если фирму, то только не здесь! Я, честно говоря, не решил, что делать, но какие-то телодвижения совершать необходимо. В самом деле, не доживать же в этом убогом местечке свой век! Не для этого меня мама родила.

«И меня тоже, — мысленно добавил Калмыков. — Действительно, надо что-то делать! Не сидеть же на месте и не ждать, когда тебя отыщут люди Мостового. Интересно, кого он зарядил по факту моего исчезновения? Наверное, Лещинского — профессионал в полном смысле слова. Такой и на том свете отыщет, но всё равно следы попутать надо. Глядишь, и он на старости лет даст промашку, и я поживу лишний годочек. А Суслов, видать, большой пройдоха, к тому же умён, и, вероятно, имеет связи в криминальном мире. Такой в моём положении может пригодиться».

— Вы что-то сказали? — перебил его размышления новоявленный партнёр.

— Я говорю, что надо бы отметить нашу встречу и выпить за успех нашего безнадёжного предприятия.

— Не такое уж оно и безнадёжное! — возразил Тушкан. — Вот увидите, что у таких деловых людей, как мы с вами, всё будет тип-топ! А выпить действительно не грех. Пошли ко мне!

— А как на это посмотрит ваша квартирная хозяйка?

— Вот увидите, она мне поперёк слова не скажет. Я её балбеса Ваську по всей школьной программе консультирую, так что я у неё в авторитете.

— Откуда столь обширные познания?

— К Вашему сведенью, партнёр, хочу заметить, что у меня, кроме погашенной судимости, имеется и незаконченное высшее образование! Хоть и незаконченное, но высшее. Кстати, а Вы по какому профилю Родине служили?

— Я экономист. Последняя моя должность — заместитель начальника Управления в одном крупном министерстве.

— Солидно звучит! — согласился Тушкан. — Надо подумать, куда Ваши познания в нашей ситуации применить можно.

— Подумать надо! — в тон ему ответил Калмыков. — Однако предлагаю это сделать завтра, а сегодня, в связи с наметившейся пьянкой, объявляю выходной!

— Пьянка, уважаемый Климент Михайлович, это когда после литра самогонки тракторист Тимошка рессорой от трактора «Беларусь» по двору гостей гоняет! А у нас с Вами культурное времяпровождение. Осторожней! В коровью «лепёшку» не наступите! Удивительное бескультурье кругом!

Через щели в старом хлеву хряку Борьке было хорошо видно, как на сопредельной украинской территории в калитку подворья Василия Криворотько одновременно бочком втиснулись два абсолютно разных человека. Между ними не было ничего общего, и роднила их только беда, а точнее — страх смерти, который давно поселился в душе каждого из них. Впрочем, хряку Борьке было всё равно, и, проводив равнодушным взглядом исчезнувшие в доме две человеческие фигурки, он улёгся на соломенную подстилку, удовлетворённо хрюкнул, и в ожидании обеденных помоев блаженно смежил веки.

Глава 14

23 час. 15 мин. 10 ноября 20** года,

г. Москва, ночной клуб «Сбитый лётчик»

В тот вечер Москва привычно полыхала холодным режущим взгляд неоном. Герман неуютно поёжился: неон напомнил ему слепящий безжалостный свет осветительных ракет.

В памяти всплыла осенняя ночь в окрестностях предгорья, промёрзшая полоска земли с редкой щетиной пожухлых кукурузных стеблей на окраине затаившегося во тьме чеченского села, и гроздья осветительных ракет, которые боевики щедро запускали в небо вплоть до рассвета. В ту ночь он долго лежал в борозде, вжимаясь всем телом в мёрзлые комья, ежеминутно рискуя быть обнаруженным и расстрелянным неуловимым снайпером.

Это был честный поединок: снайпер искал его, он искал снайпера. Неуловимый боевик каждую ночь выходил на кровавую охоту и успевал сделать два-три результативных выстрела, после чего миномётчики добросовестно обрабатывали «квадрат», откуда шла стрельба, надеясь, что уж в этот раз похоронили стрелка раз и навсегда. Но приходила ночь, снова звучал выстрел и очередной «федерал» падал на дно неглубокого окопа с простреленной головой.

Тем временем война приняла затяжной позиционный характер. Поговаривали, что это очень раздражало Президента, поэтому прямо из кремлёвских кабинетов в район боевых действий был направлен его представитель с каким-то секретным заданием, которое было призвано если не изменить ход боевых действий, то хотя бы на время склонить чашу весов в сторону федеральных войск. Никто не знал, что это за чиновник и каковы его полномочия, но однажды студёной ноябрьской ночью Герман в расположении спецназа мельком увидел молодого мужчину в полевой форме без знаков различия. Незнакомца охраняла натасканная четвёрка спецназовцев, которые излишней сентиментальностью не страдали, и могли открыть огонь без предупреждения, если считали, что охраняемому «объекту» грозит опасность.

В тот момент он даже не догадывался, что столкнулся с «офицером для особо деликатных поручений». Именно так назвал его Шмель — старлей Шульженко, когда они, пряча в ладонях огонёк сигареты, осторожно курили на дне окопа. Шмель трепаться не любил, поэтому если и говорил о чём-то, то этому можно было верить сразу и безоговорочно.

Через пару дней, точнее, ночей, укрытый маскировочной сетью Герман лежал в окопе, и, стараясь не вертеть головой, пытался рассмотреть в бинокль передний край противника. В это время за спиной послышался шум, топот ног и приглушённый разговор. Герман хотел цыкнуть на нарушителей, но в это время в ночной темноте на сопредельной стороне вдруг вспыхнул огонёк и сухо треснул выстрел. Кто-то вскрикнул и прямо за его спиной повалился на дно окопа. Спецназовец из охраны выматерился сквозь зубы и стал отдавать торопливые распоряжения. Герман сполз на дно окопа и увидел, как, прислонившись спиной к стенке окопа и закусив губу, сидит тот самый «офицер для особо деликатных поручений». Был он молод и ничем не напоминал вельможного сановника, облечённого высоким доверием. Пуля снайпера оцарапала ему правый висок и теперь по чисто выбритой щеке текла тонкая струйка крови. Спецназовец торопливо разорвал пакет и пытался приложить бинт к ране, но представитель президента досадно морщился и твердил: «Да не дави ты! Больно же!» и при этом пытался убрать голову.

— Чего зенки таращишь? — прошипел спецназовец, заметив, что Герман к происходящему проявляет интерес.

— Или ты кого-то запомнить хочешь? — угрожающим тоном поинтересовался его напарник.

— Варан! — позвал неизвестно откуда появившийся старлей Шульженко. — Срочно возвращайтесь в расположение подразделения.

Инцидент был исчерпан, и Герман, поудобней перехватив «Винторез», на коленках пополз в сторону блиндажа. Он не старался, но почему-то хорошо запомнил взгляд серых глаз «офицера для особо деликатных поручений» и упрямый локон, спадавший на его чистый открытый лоб.

На следующий день Шульженко получил лично от командира спецподразделения выговор за то, что не обеспечил безопасность высокого гостя. Как наказали самого командира, осталось тайной, но он три дня ходил понурый, как побитый хозяином пёс.

— Я найду его! — пообещал Герман старлею, когда они курили на дне окопа.

— Даже не думай! — отрезал Шульженко. — Уйдёшь без приказа — самолично из задницы ноги выдерну!

— И что прикажешь делать? Ждать, когда этот гад всё подразделение положит?

— Разрешаю работать из засады. Можешь выдвинуться на «нейтралку» метров на сто, но не дальше.

— Есть не дальше ста метров! — браво ответил Варан, и той же ночью ушёл глубоко во вражеский тыл.

Он хорошо подготовился: специальный маскировочный костюм делал его частью заснеженного поля, а шерстяное бельё и зимнее обмундирование надёжно сохраняли тепло и позволяли длительное время лежать без движения.

Герман не знал, сколько времени пролежал в промёрзшей борозде, но перед самым рассветом, когда в небе догорала очередная ракета, в десяти метрах справа от себя на мгновенье боковым зрением увидел, как качнулся торчащий из снега кустик засохшего бурьяна.

Ракета догорела и погасла. Боевики почему-то перестали вывешивать в небе «люстры», и тьма чёрным пологом накрыла поле.

Варан ждал, когда глаза адаптируются к темноте, но ждать пришлось недолго. Выстрел снайпера прозвучал неожиданно и звонко. Всего лишь на секунду пламя ожило на срезе ствола старой винтовки. Ожило и тут же погасло, но Варану с лихвой хватило этой секунды, чтобы понять, что в десяти метрах от него лежал тот самый таинственный и удачливый снайпер — предмет его ночного поиска. Стрелок не стал мёрзнуть на позиции всю ночь, а в надежде на лёгкую добычу пришёл на заранее подготовленную лёжку перед самым рассветом. Пришёл грамотно — тихо и незаметно, и, отойди он правее метров на двадцать, так бы и остался незамеченным.

Пропахший порохом и кровью ветер военной удачи нежданно-негаданно занёс стрелка прямо под выстрел противника.

С десяти метров по неподвижной цели промахнуться трудно, и Варан понимал, что самым разумным сейчас было поймать еле приметный бугорок в прицел, и одну за одной послать в цель две пули: одну на поражение, а вторую контрольную. Это было бы простое и надёжное решение проблемы, но что-то останавливало его. Смерть от пули в висок — лёгкая смерть, и её надо заслужить.

По мнению Варана, перед тем, как умереть, снайпер должен успеть осознать, что поединок он проиграл и что пришло время платить по счетам. Поэтому, когда над лёжкой снайпера вспыхнуло пламя второго выстрела, Варан, отпихнув в сторону ненужный «Винторез», резко бросил тело вперёд. Согнувшись, он успел пробежать метров пять, когда понял, что стрелок его засёк, и замотанный бинтом ствол СВД [46] стал поворачиваться в его сторону. Через мгновенье прогремит выстрел, и выпущенная в траурный сумрак ночи пуля чеченского снайпера найдёт очередную жертву. С такого расстояния промахнуться невозможно. Глупая и никому не нужная смерть! И тогда он прыгнул. Со всей силы оттолкнулся двумя ногами от промёрзшего поля и прыгнул «рыбкой», как когда-то в детстве прыгал с саратовского берега в прохладные волжские волны.

Прыжок получился так себе, на «троечку», потому как онемевшие от долгого лежания на морозе мышцы работали плохо и ноги казались «ватными». Когда его тело тяжело оторвалось от земли, необычно звонко прозвучал выстрел и пуля, разорвав «берцовку», больно обожгла кожу на правой стопе, но до стрелка он всё же дотянулся. За секунду до того, как всем телом удариться о мёрзлые комья, он успел выхватить из левого рукава маскхалата боевой нож и выбросить правую руку вперёд. При падении Герман больно ударился локтем о ствол СВД и поэтому не сразу осознал, что клинок ножа отыскал жертву. «Смерш» вошёл в шею противника по самую рукоять. Отдышавшись, Варан правой рукой выдернул из тела нож, а онемевшей от удара левой с трудом стащил с головы мёртвого снайпера маскировочный капюшон.

Говорят, что у войны не женское лицо. Возможно, но это был не тот случай. У мёртвого стрелка было густые чёрные волосы, матово-белая кожа и маленькая, как мушка, кокетливая родинка над верхней губой. Девушка-снайпер смотрела незрячими глазами на Варана, и полные, красиво очерченные губы её были приоткрыты. Сказать, что в это момент Варан испытал потрясение, значит ничего не сказать. Это была первая женщина, которую он убил своими руками. Позже, когда он уйдёт на «вольную охоту» их будет много — молодых и вошедших в «бальзаковский» возраст, красивых и не очень. Время сотрёт из памяти большинство лиц «клиентов», но эту мёртвую девушку он запомнил.

Подчиняясь безотчётному желанию, Варан поднёс к лицу поверженного врага ладонь, чтобы закрыть глаза, как вдруг недалеко от него в мёрзлый грунт ударила первая мина. Это миномётчики принялись методично обрабатывать «квадрат», в котором засекли снайпера. Вырисовывалась «весёленькая» перспектива погибнуть от рук боевых товарищей.

Вторая мина разорвалась совсем близко, и Варан быстро скатился в борозду к мёртвому снайперу. Вот так в обнимку со своей жертвой он и пролежал до окончания миномётного обстрела. Было страшно и от завывания пролетавших над головой мин и от осознания нечаянного соседства с мертвецом. Чтобы не видеть лица, Варан натянул на голову мёртвой девушки капюшон маскировочного костюма, но при каждом новом разрыве мины был вынужден прижимался лицом к трупу, вдыхая убийственный коктейль из сладковатого запаха женских духов и тяжёлого, ни с чем не сравнимого запаха крови.

С наступлением по зимнему хмурого рассвета обстрел затих. Воспользовавшись затишьем, Варан, как ящерица выскользнул из борозды и быстро-быстро, где ползком, а где и перебежками, потянулся к своим. Он успел отбежать метров двадцать, когда в последнее прибежище мёртвого снайпера ударила мина. Это был последний залп миномётчиков.

О своём ночном рейде Варан не сказал никому, только на вопрос старлея Шульженко скупо ответил: «Опоздал я! Миномётчики опередили»! Что стало с «офицером для особо деликатных поручений» и сумел ли он выполнить поручение Президента, Герман так и не узнал. Однако через неделю после его прибытия боевики неожиданно стали настаивать на возобновлении переговоров и войска получили долгожданную передышку.

* * *

«Сбитый лётчик» — вслух произнёс Герман название клуба и вновь поёжился. На пронизывающем осеннем ветру было холодно и неуютно. Герман сознательно проигнорировал пританцовывающую от холода очередь, решительно подошёл к охраннику. Это не был типичный качок с гипертрофированными мышцами и узким лбом, наоборот, это был интеллигентного вида молодой человек с пытливым взглядом.

Варан пристально посмотрел ему в зрачки и стал ждать. Молодой человек от такого внимания не смутился: на фейс-контроле бывает всякое! Он внимательно оценил внешний вид Германа, его причёску, необычный завораживающий взгляд миндалевидных глаз, независимую манеру держаться, и сделав вид, что отыскал в списке нужную фамилию, коротко произнёс: «Вас ждут! Проходите»!

Очередь зароптала, но, поймав недовольный взгляд распорядителя, тут же сникла. Конечно, Германа никто не ждал, но охранник накануне был лично проинструктирован владельцем клуба и его указание «…пропускать в клуб людей неординарных и занимательных для большего веселья и привлечения публики» выполнял чётко.

В тот вечер в клубе было многолюдно и шумно. Свободных мест не было, поэтому Герман примостился на высоком табурете возле бара, заказал выпивку и осмотрелся. В этот вечер его тянуло к людям. Хотелось забыть обо всём и отдохнуть, но по въевшейся в плоть и кровь привычке он наметил для себя пути отхода — через кухню и вниз по лестнице, через пожарный выход. Никто на него внимания не обращал. Веселье, как говориться, «било через край». Окружающие его молодые мужчины и женщины веселились так, словно завтра именно им, а не кому-то другому предстояло сесть за штурвал самолёта и совершить рискованный полёт в тыл противника, без всякой гарантии вернуться на родной аэродром.

Какая-то сильно выпившая брюнетка бесцеремонно навалилась на его плечо силиконовой грудью, и, раскрыв перед лицом ладонь, на которой покоился мерседесовский брелок с ключами, с придыханием произнесла: «Ну что, красавчик, покатаемся»? Герман брезгливо отстранился.

— Хам! — громко произнесла «силиконовая» брюнетка, и, наметив новую жертву, покачиваясь, направилась в другой конец зала.

Попивая коктейль, Герман взирал на посетителей клуба и откровенно скучал.

«И чего они в эти клубы стремятся? — рассеяно подумал он. — Ну какой здесь отдых? Шумно, музыка грохочет, вспышки света по глазам и по нервам бьют, люди какие-то одурманенные! Не отдых, а угар!»

Он уже собирался покинуть это ночное заведение со странным названием, как вдруг его внимание привлекла эффектная блондинка, которая села на соседний высокий табурет. Герман скосил глаза в её сторону и потерял дар речи. Рядом с ним, кокетничая и попивая коктейль, как ни в чём не бывало, сидела убитая им девушка-снайпер.

«Спокойно! — сказал Герман сам себе. — Я ещё не настолько пьян, и это не глюк! Никакой мистики. Возможно, это её сестра, а возможно, у меня разыгралось воображение и мне всё только кажется. Конечно, кажется! Снайпер была брюнеткой. Да брюнеткой! Это я хорошо помню, и ещё у неё была пикантная родинка над верхней губой слева. Сидящая рядом со мной девушка яркая блондинка, да и родинки над губой нет. Нет, это не она! С того света не возвращаются. Хотя похожа, даже очень похожа, но глядя на неё, трудно представить, чтобы такая гламурная киса где-нибудь в районе Моздока глубокой ночью с «винтарём» за спиной, крадучись, выходила поохотиться на людей».

Тем временем блондинка повернула голову в его сторону и лениво произнесла:

— Молодой человек! Вы на меня уже минут пять пялитесь. Это, знаете ли, не совсем прилично.

— Простите, — сконфузился Герман. — Я не хотел Вас смутить.

— Разве я сказала, что Вы меня смутили? Я сказала, что Вы ведёте себя вызывающе: пожираете незнакомую девушку глазами. Я даже не знаю, что и подумать!

— Ещё раз извините! Просто Вы сильно похожи на одну мою знакомую.

— Да, что Вы говорите! Неужели? Юноша, этому приёму лет двести. Вы никогда не завяжете знакомство таким пошловатым способом.

— Я не пытаюсь познакомиться с Вами, я пытаюсь элементарно оправдаться. Не я виноват в том, что Вы действительно похожи на одну мою знакомую. Правда, она была брюнеткой…

— Сейчас Вы скажете, что это была ваша одноклассница или сестра вашего друга, в которую Вы в юности были тайно влюблены и до сих пор не можете забыть.

— Не угадали. Впрочем, если Вам интересно, я могу пояснить: похожая на Вас девушка… в общем, она работала в конкурирующей организации и была очень хорошим специалистом в своей области. Я о ней много слышал, но видел всего раз.

— Видели один раз и до сих пор не можете забыть?

— К моему глубокому сожалению, наша встреча состоялась при весьма драматических обстоятельствах: в день её смерти.

— Пытаетесь давить на жалость?

— Ни в коей мере! Просто Вы находитесь рядом со мной — такая красивая и такая живая, и в то же время так похожи на покойную…! Для меня это, как привет с того света.

— Господи! Какая жуть! Сравнивать меня с покойником? Согласитесь, довольно сомнительный комплимент.

— Простите! Я выпил, и, кажется, болтаю лишнее.

— Ладно, проехали. Продолжая тему, могу признаться, что мне на днях тоже один покойник насолил.

— Интересно, как?

— Я о нём материал собирала — журналистское расследование, а он взял да и умер. Точнее, не сам умер — его убили, в Лондоне. В самом что ни на есть злачном районе! Кто-то свернул ему шею, а труп оставил сидеть на скамейке. Валерий Бритвин — бывший директор завода из Энска. Не слышали о таком?

— Нет, не слышал, — ледяным тоном произнёс Герман и ни один мускул не дрогнул на его красивом лице. — А Вы журналистка?

— Вы на удивление проницательны. — усмехнулась девушка. — Василиса Дорошенко, к вашим услугам.

— Герман. Человек свободной профессии.

— Опять оригинальничаете?

— Нисколько! Имя папа с мамой подобрали, а профессию я сам выбрал.

— И как?

— Простите, не понял.

— Я говорю, как чувствует себя человек свободной профессии, не обременённый обязательствами?

— Как раз на счёт выполнения взятых на себя обязательств у нас, свободных художников, очень даже строго. Заказ должен быть выполнен точно и в срок!

— Иначе потеряете клиентуру?

— Можно сказать и так…

Они ещё долго и с удовольствием общались, маскируя внезапно вспыхнувший интерес друг к другу лёгкой и необидной пикировкой. После полуночи они перешли на «ты» и Герман предложил покинуть «…это прибежище продвинутых тинэйджеров» и поехать в хороший ресторан. Неожиданно для себя она согласилась и они поехали в дорогой итальянский ресторан, который был настолько дорогим, что даже в лучшие времена всегда оставался полупустым.

Метрдотель оказался настоящим итальянцем — эмоциональным брюнетом, помогавшим себе преодолевать трудности русского языка активной жестикуляцией.

— О, сеньоры! — с неподдельным жаром воскликнул на русском, но с сильным акцентом сицилиец и при этом картинно воздел руки к небу. — Я так рад! Я несказанно рад! Ночь была бы испорчена, если бы вы не посетили нашу ресторацию. Шеф-повар уже трижды справлялся о вас!

— Вы, случаем, нас ни с кем не путаете? — уточнила Василиса, с улыбкой наблюдая за подвижным, как ртуть, итальянцем.

— Что Вы, сеньора! Разве Вас можно с кем-то перепутать!

Германа он принял за земляка и даже сказал пару фраз на итальянском, но тот лишь недоумённо пожал плечами.

— Жаль! — с чувством произнёс сицилиец, обращаясь к Василисе и снова картинно всплеснул руками. — Жаль, что ваш кавалер не итальяно. Потому, что только мы, итальянцы, являемся истинными ценителями женской красоты.

— Не огорчайтесь, сеньор! — рассмеялась Василиса. — Я думаю, мой кавалер способен оценить меня по достоинству!

— О, я не сомневаюсь, прекрасная сеньорита! Позвольте, я провожу вас к вашему столику. Прошу! — и метрдотель, изобразив полупоклон, простёр обе руки в безукоризненно белых перчатках в сторону полутёмного зала, откуда доносились чарующие звуки скрипки.

— А ты действительно похож на итальянца, — сказала Василиса, когда они сели за столик, сервированный на двоих.

— Ты будешь смеяться, но среди моих родственников до сих пор популярно предание о том, что в нашем роду одна из прапрабабок была ослепительная итальянская красавица.

— Почему я должна смеяться?

— Да потому, что всё это не более чем красивая легенда. Не сохранилось никаких документальных подтверждений об «итальянском следе», да и откуда в саратовской глуши взяться настоящей итальянской сеньоре?

— Тогда откуда миндалевидные глаза и вьющиеся локоны?

— Не знаю, — улыбнулся Герман и положил ладонь поверх руки Василисы. — Может быть, от молдавских цыган.

— А уж они-то через Саратовскую губернию кочуют регулярно!

— Случается. Однако вопросы крови меня никогда не волновали. Это вздор скучающих богачей. Я по жизни законченный практик и привык ценить людей за их истинные способности, а не за то, насколько широко раскинуло ветви их «генеалогическое древо».

— А ту девушку… из конкурирующей организации, ты ценил за красоту или за профессиональные качества?

— За профессионализм, но сейчас я не хочу говорить об этом.

— Моё сходство с ней тебя больше не пугает?

— Не пугает. Чем дольше я общаюсь с тобой, тем меньше ты становишься на неё похожей. Да и что может быть общего у тебя с мёртвой чеченкой?

— Чеченкой? Ты был в Чечне?

— Пришлось. Во время срочной службы моего желания никто не спрашивал: приказали, и я поехал.

— Странно.

— Что именно?

— Странно, как переплетается судьба. У моей двоюродной тётки Оксаны была дочь Олеся. Вернее, она и сейчас жива, но после того, как сбежала с чеченцем на Кавказ, родители отреклись от неё, а родственники прекратили поддерживать любые отношения. Поэтому где она сейчас и как живёт, никому не известно.

— Прекрати! Меньше всего мне сейчас хотелось бы, чтобы погибшая в Чечне девушка оказалась твоей родственницей.

— Почему?

— Да потому, что эта девушка погибла от моей руки!

— Ты убил женщину?

— Я убил снайпера! Она стреляла в меня, в ответ я… в общем, мне в тот день повезло больше! А выпущенная ею последняя пуля прошла по касательной моей правой ступни, навсегда оставив шрам, как напоминание о той роковой встрече.

— Господи, как страшно! — тихо произнесла Василиса после короткой паузы. — Мы здесь, в Москве, как ни в чём не бывало радуемся жизни, ходим по клубам, ресторанам, а всего лишь в двух часах лёту отсюда идёт настоящая война! Люди убивают людей!

— Не драматизируй! Так было всегда. Человек убивал и ещё долго будет убивать себе подобных.

— Боже мой! Герман, за что? За что люди лишают друг друга жизни?

— Да мало ли за что! За газ, за нефть, за кусок хлеба, за возможность продолжить свой род на чужой земле. Убийство давно стало профессией, причём самой востребованной, потому что смерть всегда в цене.

— Не хочу слышать об этом! Это ужасно!

— Хорошо, оставим эту тему, но учти — от того, что я не буду об этом упоминать, мир лучше не станет.

— Пусть так, но я женщина, а значит, я против смерти изначально, как женщина, как будущая мать!

— Последний, кто в меня стрелял на той войне — была женщина. Она тоже хотела любить и быть любимой, выйти замуж, родить ребёнка. Вот только ребёнок её должен был жить за счёт моего жизненного пространства.

— Прости, я что-то не поняла, как это за счёт твоего… э-э жизненного пространства?

— Всё очень просто: жизнь её будущего ребёнка в обмен на мою смерть и на смерть десятка таких же молодых солдат, каким был и я.

— Ты хочешь сказать, что ей платили за убитых солдат?

— Я не знаю. Дело даже не в этом, просто она была искренне уверена в том, что пока я стою на её земле, то для её будущего семейного счастья места нет.

— То есть, она убивала во имя будущей жизни?

— Получается, что так.

— Но это противоречит здравому смыслу!

— Как видишь, не всегда. Смерть во все века исполняла роль санитара: она убивала больных и слабых, и даже когда она косит молодых и полных энергией людей — в этом есть определённый смысл.

— Какой смысл в безвременной кончине молодой женщины, которая не успела стать матерью, а значит, не исполнила своё земное предназначенье?

— Смысл есть: убивая одних, она тем самым освобождает место под солнцем для новых поколений.

— Ты как будто оправдываешь её.

— Смерть не нуждается в одобрении или порицании. Она выше человеческих страстей. Если хочешь знать, смерть — самое неизменное и самое честное из всего того, что есть в мире. Надежда может обмануть, друг предать, богатство обернуться бедностью, а любовь — изменой и только смерть всегда остаётся тем, кем она есть на самом деле. При рождении человека она незримо стоит у постели роженицы и за мгновенье до того, как младенец издаст первый крик, тихонько шепчет в его розовое ушко: «Наступит час, и я приду за тобой»! И никогда не обманывает.

Перед самым рассветом он проснулся и долго всматривался в лицо спящей рядом с ним молодой женщины. Женщина во сне улыбалась, видимо, ей снилось что-то очень хорошее. Герман осторожно, чтобы не разбудить Василису, поднялся с постели и тихонько подошёл к окну. Квартира, которую он снимал, была маленькой, но чистой, и по-своему уютной.

Вглядываясь в предрассветный сумрак за промёрзшим окном, он вспомнил вчерашний вечер. Случай привёл его в пафосный московский клуб, потом было нечаянное знакомство с Василисой и посещение итальянского ресторана. В ресторане они стали спорить о смысле жизни и смерти и неожиданно для себя поссорились. Василиса попыталась поймать такси и уехать к себе в Кривоколенный переулок, но он поймал её и крепко прижал к груди. Она затрепыхалась в его стальных объятиях словно пойманная в силки горлица, но потом затихла и уткнулась лицом в его пальто. Потом было примирение и он повёл её дворами к себе на съёмную квартиру.

— А почему мы добираемся к тебе задворками? — несмело спросила она.

— А так короче, — честно ответил он. Ему не терпелось остаться с ней наедине. Она догадалась об этом и с удивлением поймала себя на мысли, что её это не пугает.

Потом была ночь любви — сумасшедшей любви с криками, стонами и глупыми торопливыми клятвами. Потом, обессиленные, они молча лежали на смятых простынях и Герман, не смотря на свой таинственный дар, как ни силился, не мог рассмотреть, что же творится в душе женщины, для которой он стал первым мужчиной. Её душа, подобно волшебному зеркалу, слепила его «солнечными зайчиками», не позволяя ему проникнуть в её таинственную сущность. Лишь на мгновенье ему показалось, что он увидел отраженье чьего-то лица, что-то очень знакомое промелькнуло в зеркале девичьей души и тут же затянулось пеленой тумана.

Он отвернулся от окна, и, опершись двумя руками на подоконник, с нескрываемым удовольствием смотрел на разметавшуюся на постели женщину, на подрагивающие во сне ресницы, слегка приоткрытые губы и рассыпавшиеся на подушке волосы цвета спелой ржи. Женщина, с которой свела его судьба, была необычайно красива, и Герман неожиданно для себя понял, что всё, что произошло этой ночью, не было очередным мимолётным приключением. Впервые он явственно почувствовал, что это была его женщина. Захотелось сделать что-то безумное, но удивительно хорошее, чтобы, проснувшись, она от удивления ахнула, и, как маленькая девочка захлопала в ладоши.

— Может, купить целую охапку роз и усыпать ими постель? — гадал Герман. — Нет, не то! Как-то напыщенно и в то же время банально. Что может обрадовать женщину хмурым осенним утром? Наверное, воспоминания о тёплом и солнечном лете. Пусть будет так: она проснётся, а рядом с ней большая ваза спелого винограда, у которого в каждой ягодке по капельке солнца и большие краснобокие, пахнущие летом яблоки! Она обрадуется, как ребёнок, и, ухватив виноградную кисть, будет губами отрывать виноградинки прямо в постели.

Он улыбнулся, представив себе эту картину, после чего, прихватив одежду, на цыпочках ушёл в ванную комнату, где тщательно побрился и умылся холодной водой. Одевшись, Герман бесшумно выскользнул из квартиры.

На улице он сунул руку в карман пальто и вынул целую горсть мятых купюр. Денег даже после вчерашнего загула оставалось ещё много и он, поймав утомлённого ночной сменой «бомбилу», поехал в другой район, где среди серых девятиэтажных домов притаился неприметный магазинчик, владелец которого, дородный армянин, круглый год торговал свежими фруктами. Можно было и не ездить так далеко, а пройтись до ближайшего ночного супермаркета и купить всё, что нужно, но Герман не хотел покупать картинно-красивые, но безвкусные яблоки и красиво упакованный, но недозревший и оттого кислый виноград.

Утро уже вступило в свои права, и сквозь серые рваные облака, как последняя надежда, временами пробивалось солнце. Он успел к самому открытию магазина, поэтому фрукты купил именно такие, какие представлял: большие, пахнущие летом красные яблоки и огромную виноградную кисть, в которой каждая ягодка светилась янтарём. Продавец, цокая от удовольствия языком и не прекращая расхваливать товар, аккуратно сложил яблоки на дно картонного пакета, а завёрнутую в целлофан тяжёлую виноградную кисть осторожно положил сверху.

Прижимая довольно объёмистый пакет к груди, он уже мысленно предвкушал радость от общения с любимой женщиной, когда на выходе из магазина нос к носу столкнулся с дворником. Они узнали друг друга сразу, и какое-то время стояли молча.

— А ведь ты, мужик, меня узнал. — ледяным голосом произнёс Герман, с тоской чувствуя, как хорошее настроение растаяло, как утренний туман.

«Ах, как некстати! — мелькнула мысль. — Придётся «валить» алкаша! Иначе нельзя, отпусти его я сейчас, так он тут же в «ментовку» побежит и «…здравствуй, зона! Прощай, родимый дом»! Ах, как не вовремя!»

Крутояров побледнел, выронил от неожиданности метлу и попятился.

— Иди сюда! — хриплым, не своим голосом потребовал Герман, отчётливо чувствуя во рту внезапно появившийся металлический привкус.

— Не-а! — еле слышно прошептал перепуганный дворник, продолжая пятиться.

Вдруг неизвестно откуда появилась молодая, хорошо одетая девица, которая, как базарная торговка упёрлась руками в бока и нараспев по-блатному произнесла: «Это шо тут за базар? Костя, я не поняла, это шо за фраер и какие у тебя с ним тёрки»?

Контраст между внешностью юной дамы и её провинциальным говором был настолько резким, что Герман не выдержал и улыбнулся, но тут же согнал улыбку с лица, отметив про себя, что «валить» теперь придётся ещё и эту разбитную деваху. Не оставлять же в живых случайного свидетеля, тем более по всему видно, что краля алкашу не чужая.

Две смерти в обмен на одну счастливую семейную жизнь. Ах, как некстати!

У девушки под пальто угадывалась большая грудь, поэтому он ударил её ножом под левую лопатку, спокойно, без замаха. Со стороны могло показаться, что он обнял девушку и тут же отстранился. Отработанным движением Герман вытер клинок «Смерша» о кашемировое пальто жертвы, потом буднично поправил пакет с фруктами и двинулся на дворника.

Дальше произошло то, чего он никак не ожидал: парализованный страхом дворник, как заворожённый, проследил взглядом за падением женщины на чисто выметенный им асфальт, потом, как безумный, заорал что-то нечленораздельное и с голыми руками бросился на вооружённого ножом Германа.

Давным-давно в одной «закрытой» армейской «учебке», где Варана и ещё два десятка таких же молодых солдат учили профессиональным тайнам диверсионной работы, опытный инструктор говорил, что ни в коем случае нельзя недооценивать противника. Даже загнанный в угол небольшой зверёк отважно прыгает на человека, а уж сам человек в критической ситуации способен на такие поступки, которые даже он сам от себя не ожидает. Герман забыл об этом. Расслабился среди сытной и спокойной гражданской жизни, и забыл. Поэтому он очень удивился, когда оказался спиной на асфальте, а на горле почувствовал цепкие руки дворника. Ещё не осознавая опасности в полной мере, он ударил ножом нападавшего в левый бок, но тот, словно не чувствуя ранения, продолжал сжимать ему горло. Тогда он ударил ещё, потом ещё и ещё раз. Кровь уже пропитала оранжевый рабочий жилет, однако хватка хлипкого на вид алкаша не ослабевала, а воздуху в лёгких оставалось всё меньше и меньше. Он попытался ударить противника в сонную артерию, но не смог. Сил уже не было, сознание угасало. За мгновенье до того, как сознание померкло, Герман вдруг понял, чьё лицо ему привиделось ночью, когда он пытался проникнуть в тайники души любимой женщины: это был он сам. В душе и теле Василисы уже жил, ещё не рождённый его будущий сын!

Глава 15

13 час. 45 мин. 21 ноября 20** года,

г. Москва, Казанский вокзал

— Ушёл из дома и не вернулся, — глядя на отпечатанную типографским способом листовку, вслух прочитал Тушкан. — Слышь, Михалыч! — радостно заорал напарник. — Да это никак ты!

На листовке было фото десятилетней давности, и Калмыков на нём выглядел молодцевато и даже респектабельно. Сам скиталец нынче слабо походил на свой фотопортрет, точнее, совсем не походил. За месяц странствий Климент Михайлович похудел, осунулся, и зарос седой щетиной. Одежда на нём поистрепалась и теперь он своим видом напоминал вышедшего на пенсию бюджетника. Примкнувший к нему Тушкан, к удивлению Калмыкова, не изменился вовсе. Видимо, привычка вести кочевой образ жизни и довольствоваться в жизни малым наложила на него неизгладимый отпечаток. Невзирая на погоду и время года Тушкан постоянно был одет в потёртое демисезонное пальто, а на его крысином лице крупными буквами была написана готовность к любой афере, если она сулила хотя бы малую прибыль. Тюрьмы, или как говорил сам Тушкан, «зоны», не боялся, так как всегда «работал» по мелочам, что подразумевало минимальный срок, да и то при самом наихудшем раскладе.

— Помолчи! — прошипел Калмыков, со страхом озираясь по сторонам.

— Да ладно, Михалыч! — беззаботно махнул рукой Тушкан. — Тебя сейчас мама родная не узнает, не то что «легавый» [47]. Они стояли возле стенда «Внимание! Розыск» на Казанском вокзале, и Калмыков заметно нервничал.

План, который он выстрадал на украинской территории, только сначала казался простым и легко выполнимым. На деле всё оказалось гораздо сложнее. Убеждать Суслова в необходимости вернуться обратно в Москву пришлось долго. Возвращаться в Златоглавую Тушкан категорически отказывался. Сначала он придумывал различные отговорки, но после того, как Климент Михайлович окончательно раскрыл замысел быстрого и гарантированного обогащения, Тушкан, впечатлённый размером причитающейся ему в случае успеха доли, махнул рукой и согласился.

— Боюсь, «замочат» меня на исторической родине! — шмыгнул носом Родион. — Но деньги хорошие, стоит рискнуть.

— Да и меня в Москве не с цветами встречать будут, — вторил ему Калмыков. — Девять граммов свинца и для меня приготовлены, но другого выхода я не вижу. Нельзя нам всю жизнь по съёмным хатам прятаться — годы не те, да и деньги на исходе. Надо взять куш, чтобы на всю оставшуюся жизнь хватило, а потом — ищи ветра в поле!

— Это правильно, — качнул головой Тушкан. — Это я очень даже одобряю. Я вот уже давно об израильской визе мечтаю! Климат там для меня подходящий, медицина, говорят, одна из лучших в мире, что для моего подорванного здоровья тоже очень много значит, но главное, в Израиле никто не спросит о происхождении капитала, и, оттуда, как в старину с Дона, выдачи нет! А ты, Михалыч где гроши будешь тратить?

Однако ответить Калмыков не успел, так как в противоположном конце зала показался милицейский патруль и друзья-подельники поспешили ретироваться.

План Климента Михайловича был прост, а значит, реально выполним.

— Лучшая защита — нападение! — решил про себя Калмыков, и запланировал пустить на заклание одного из «партийных казначеев» «Ближнего круга». Кого именно придётся трясти, Калмыков так и не решил, но после того, как подошва его нечищеного ботинка коснулась перрона Казанского вокзала, решение пришло само собой.

Смысл всей операции состоял в том, чтобы обманом, а если придётся, то и при помощи угроз, вытрясти из «казначея» номер хотя бы одного банковского счёта, на котором хранились активы «Ближнего круга». После этого деньги предстояло поделить и разбросать по нескольким номерным счетам. Финальный аккорд этой не слишком хитроумной операции должен был проходить под лозунгом «уносите ноги»! Учитывая, что служба безопасности «Ближнего круга» и её руководитель Вацлав Лещинский в стороне стоять не будут, предстояло как можно быстрее исчезнуть из столицы, а впоследствии и из государства. Здесь, как нельзя лучше, могли пригодиться связи Тушкана в криминальном мире.

— Уходить надо с новыми ксивами [48], — пояснял Тушкан напарнику после того, как последний за рюмкой горилки поделился с ним своим планом. — Чтобы за собой никаких следов не оставлять! В Москве этот вопрос я беру на себя. Тебе, Михалыч, как с бывшему экономисту, поручается финансирование нашего предприятия. Уходить будем через Хохляндию — там полицейские не так зверствуют, и режим помягче. Потом рванём в Германию или Чехию, а потом мы с тобой разбежимся.

— Согласен! — заявил бывший экономист. — По рукам!

Оставалось найти и прижать к стенке «казначея».

— Ты мне только его покажи! — хорохорился Тушкан. — После беседы со мной он тебе всё выложит, даже то, что было с ним в босоногом детстве!

Калмыков согласно кивал головой, втайне надеясь, что «казначеи» — люди преклонного возраста, и вся «работа» с ними ограничится психологическим прессингом и до физической расправы дело не дойдёт.

Вот с этой не слишком благородной миссией друзья-подельники и сошли с поезда в холодный ноябрьский полдень на заплёванный перрон Казанского вокзала.

Свой первый визит Климент Михайлович нанёс утром следующего дня, после того, как они с Тушканом устроились на съёмной квартире в Измайлово.

— Далековато, — заныл Тушкан, переступив порог нового жилища.

— Зато безопасно, — отрезал Калмыков. — Размещайся, обстраивайся, а я тем временем подниму старые связи.

Тушкан согласно кивнул и открыл дверцу пустого холодильника.

— Я бы в твоё отсутствие, Михалыч, по хозяйству пошустрил, — шмыгнул носом Родион. — Харчей бы прикупил, обед сварганил!

— Хорошо, — согласился Калмыков и бросил на столешницу кухонного стола несколько крупных купюр. — Зря не трать и много жратвы не набирай: мы здесь ненадолго.

— Ну, это как фишка ляжет! — глубокомысленно произнёс Тушкан. — Ещё ксивы оформить надо.

— С этим придётся поторопиться, — сухо подытожил партнёр. — Сам понимаешь, если куш возьмём, то нам здесь лишней минуты оставаться нельзя.

С этими словами Климент Михайлович хлопнул дверью и поспешил вниз по лестнице на выход. Оказавшись на улице, Климент Михайлович машинально поскрёб заросший щетиной подбородок и запоздало спохватился: вид был далеко не парадный. Явиться в таком виде, значит, заранее обречь себя на неудачу. Бывшие соратники сразу заподозрят неладное и былой откровенности не дождёшься. Калмыков вздохнул: предстояли дополнительные расходы. Однако делать было нечего, и он направился в ближайшую парикмахерскую.

— Побрить и постричь! — коротко велел Калмыков, усевшись в кресло мастера.

— Как будем стричься? — поинтересовался пожилой парикмахер, накидывая на клиента свежую накидку и повязывая на шее одноразовый воротничок.

— Стригите под «бокс»! — после короткого раздумья сообщил Климент Михайлович. — Помните, была такая стрижка?

— Без проблем! — ответил мастер и взялся за инструмент.

Через полчаса из кресла встал человек, который Калмыкова напоминал отдалённо. Это был пожилой мужчина с волевым лицом, и умным, немного усталым взглядом.

— Ни дать, ни взять — отставной полковник американской армии! — поглаживая коротко стриженный затылок, пошутил Климент Михайлович и щедро расплатился с парикмахером. После чего зашёл в магазин «Эгоист», расположенный через дорогу от парикмахерской, где приобрёл недорогой костюм, строгий галстук и белую сорочку. Оставалось поменять заношенное пальто, но денег оставалось немного и Калмыков потратил ещё полчаса, но отыскал магазин «Секонд Хенд».

— Мне нужно приличное пальто, можно даже устаревшего покроя и строгий головной убор, — сказал он молоденькой черноглазой продавщице.

— Придётся немного подождать, — ответила девушка и куда-то ушла.

Через четверть часа она принесла чёрный реглан, как раз нужного размера. С головным убором пришлось повозиться: Калмыков не то, чтобы капризничал, но пытался подобрать к пальто приличную зимнюю шапку. Наконец остановил свой выбор на поношенной, но в хорошем состоянии пыжиковой шапке. Надев обновки, он с удовольствием покрутился перед зеркалом и остался доволен: теперь он напоминал именно того, кем являлся на самом деле — бывшего советского функционера на пенсии.

— Теперь можно и в гости наведаться. — пробормотал довольный Калмыков и шагнул за порог магазина.

* * *

11 час. 25 мин. 22 ноября 20** года,

г. Москва, Чистопрудный бульвар

Элеонора Владиславовна Вишневская всю свою сознательную жизнь прожила в Москве на Чистых прудах и покидала любимый город на короткое время лишь для того, чтобы окунуться в изумрудные волны Чёрного моря или глотнуть живительной минеральной воды где-нибудь на ведомственном курорте под Кисловодском. Юность Элеоноры Владиславовны пришлась на годы становления Советской власти, и рассчитывать в такое бурное время на хорошую партию даже такой красивой девушке, как она, было глупо. Поэтому, немного поразмыслив красивой головкой, Элеонора остановила выбор на выпускнике финансовой академии Иосифе Киквидзе, с которым судьба свела её на одной из студенческих вечеринок. Этот молодой брюнет с явной примесью кавказкой крови в своих действиях был энергичен, последователен, и в перспективе должен был стать одним из тех специалистов, на которых должна опереться новая власть.

— Ну, и кто твой избранник? — с нескрываемой иронией поинтересовался Владислав Вишневский, отец Элеоноры, когда дочь за утренним чаем сообщила о намерении выйти замуж. Владислав Андреевич был воспитан на старорежимных принципах и не скрывал своей политической ориентации. Будь на его месте кто-то другой, то его просторную квартиру в центре Москвы давно бы экспроприировали, а хозяина отправили на строительство очередного канала. Однако Владислав Андреевич являлся одним из столпов русской медицины, и его имя было хорошо известно во всём мире, поэтому новые власти его не трогали.

— Он экономист, — потупив очи, тихонько произнесла девушка.

— Хорошо хоть не махновец, — вздохнул отец и углубился в чтение газеты.

— Дворянин? — по привычке поинтересовалась мать.

— Нет, — ещё больше потупилась дочь. — Он из нового поколения.

— Я так и знала, что этим всё кончится! — с горечью произнесла мадам Вишневская. — Какой-нибудь кухаркин сын в косоворотке из кумача и смазанных дёгтем сапогах заберёт нашу дочь и сделает из неё посмешище!

Однако, несмотря на предубеждение семьи Вишневских, свадьба состоялась, и Элеонора сменила звучную девичью фамилию Вишневская на никому не известную пока фамилию мужа Киквидзе. Надо отдать должное прозорливости юной девушки: о сделанном в юности выборе она ни разу в жизни не пожалела. Иосиф стал тем самым молодым специалистом, из которых впоследствии сформировалась новая советская элита. Со временем муж вышел в большие начальники, обзавёлся нужными знакомствами, и Элеонора Владиславовна зажила не хуже, чем в девичестве при старом режиме. К её услугам были лучшие московские магазины и закрытые ведомственные санатории Черноморского побережья, которые она посещала с завидной регулярностью. В узком элитарном кругу Элеонора Владиславовна славилась тем, что открыто принимала ухаживания представителей московской богемы. С возрастом она стала утверждать, что именно она послужила прототипом главного женского образа в известном романе о Мастере и его возлюбленной.

После смерти мужа Элеонора Владиславовна осталась в огромной квартире одна: дети выросли и разлетелись по свету, а возится с внуками она не любила, предпочитая любить их на расстоянии. Изредка заезжал Дмитрий — самый младший и самый любимый из внуков. Дмитрий был в том возрасте, когда пора было обзаводиться собственным «гнездом», но бизнес отнимал у него всё свободное время и к тридцати годам он ещё ходил в женихах. Элеонора Владиславовна решила исправить этот досадный недостаток. В годы её юности тридцатилетний неженатый мужчина выглядел подозрительно.

— Это же моветон! — откровенно призналась Элеонора Владиславовна Калмыкову — старому товарищу покойного мужа, который нанёс ей визит вежливости.

— И, что же Дмитрий? — поинтересовался Климент Михайлович, прихлёбывая чай из чашечки тончайшего китайского фарфора.

— Ах! — разочарованно махнула рукой Элеонора Владиславовна. — Этот мальчишка не оценил по достоинству моих усилий. А уж каких я девушек ему подбирала: москвички в седьмом поколении, наследницы великих русских фамилий! Кстати, они все внучки и внучатые племянницы моих подруг, поэтому наличие среди них самозванки или охотницы за московской пропиской исключается полностью. Все девушки из состоятельных московских семей.

— Не может быть, чтобы Дмитрий проигнорировал Ваши старания полностью! — сделал удивлённое лицо гость. — Я знаю Дмитрия с детства, это вполне адекватный молодой человек, который, по моему мнению, не чуждается маленьких радостей жизни.

— Очень даже не чуждается! — возмущённо воскликнула хозяйка квартиры. — Последнее время он только этим и занят.

— То есть, Вы хотите сказать, что Дмитрий загулял! Так, кажется, говорят в подобных случаях?

— К сожалению Вы правы, мой друг! Я сама веду светский образ жизни, но напиваться каждую ночь в современных клубах — в этих плебейских ночных заведениях, это, знаете ли. переходит всякие границы! К тому же он продал свой бизнес и неожиданно собрался эмигрировать в Штаты.

— Не может быть! — воскликнул Климент Михайлович, интуитивно почувствовав, что именно сейчас ему откроется то, за чем он и пришёл к вдове бывшего «партийного казначея».

— Увы, мой друг, он сказал мне сам, когда я пригласила его к себе для серьёзного разговора. Однако должна признаться, что разговора у нас не получилось. Этот мальчишка явился ко мне утром будучи «подшофе», и на мои увещевания отвечал колкостями и скабрёзными шуточками. Какая невоспитанность! И это мой внук! Напоследок он сказал, что сейчас он настолько богат, что может купить всех моих подруг вместе с их жилплощадью, племянницами и внучками, но не делает это только потому, что ему претит запах нафталина!

— Интересно, что он этим хотел сказать? — осторожно вклинился в монолог хозяйки гость.

— Вероятно то, что некоторые из девушек, которые могли составить Дмитрию партию, уже вышли из возраста Венеры. — сконфузилась вдова.

— Я имел в виду упомянутое вашим внуком богатство, дражайшая Элеонора Владиславовна, — уточнил Калмыков.

— Ах, какое там богатство! — всплеснула руками хозяйка. — Да и откуда ему взяться? Мой бедный Иосиф работал всю жизнь, но из нажитого богатства осталась только эта квартира, да бывшая обкомовская дача. К сожалению, бывшая власть не сильно жаловала своих верноподданных. Иосиф говорил, что это делалось специально, чтобы не допустить буржуазного перерождения.

— Интересно, и чем всё это закончиться?

— Боюсь, мой друг, что финал у этой истории будет трагическим. Последний визит Дмитрия даёт мне все основания так предполагать. Он явился ко мне поздно ночью, пьяный и вёл себя истерически, как забеременевшая курсистка! Кричал, что всё кончено, что его посадят, и что во всём виноват мой бедный покойный муж. Из всего этого пьяного бреда я поняла лишь, то, что милиция при обыске изъяла у Дмитрия письмо покойного Иосифа, в котором он признаётся в тайных грехах против Советской власти.

— Не может быть! Вероятно, Дмитрий действительно был сильно пьян и что-то напутал.

— Возможно, но он всё время говорил про какой-то «ближний круг» и какие-то принадлежавшие ему сумасшедшие деньги! Я так ничего толком и не поняла, а он разозлился, немилосердно хлопнул дверью и ушёл.

— И где он теперь?

— Не знаю. Возможно, в подвалах Лубянки.

— Дражайшая Элеонора Владиславовна! В подвалах Лубянки давно никого не содержат. Все узники находятся в тюрьме, вернее, следственном изоляторе «Матросская тишина».

— Ах, мне всё равно!

— Простите милейшая Элеонора Владиславовна, но мне не совсем понятен Ваш рассказ. Вы сказали, что обыск у Дмитрия производила милиция.

— Да, это действительно так. Дмитрий ещё назвал фамилию следователя — Морозов.

— Тогда при чём здесь Лубянка? Я хотел сказать, почему Вы думаете, что Дмитрием заинтересовалась контрразведка?

— Я поняла, что это связано с какими-то государственными делами, к которым имел отношение мой покойный муж.

— Это всё так странно! Я Вам от души сочувствую! — фальшивым голосом произнёс Калмыков и торопливо стал собираться.

Хозяйка проводила гостя до порога, а потом, закутавшись в плед, долго стояла возле разукрашенного морозными узорами окна, и память услужливо рисовала картинки из её далёкой довоенной жизни.

— Всё-таки Маргарита — это я! Определённо я! — сказала она самой себе. — Ведь не мог он забыть всё, что тогда было между нами!

И, пристально вглядевшись в обрамлённое старинной бронзой зеркало, осталась довольная собой, отыскав в чертах своего стареющего лица что-то демоническое.

Глава 16

23 час. 45 мин. 19 ноября 20** года,

г. Москва, Центральный

административный округ

Дневная смена подходила к концу, когда в офис владельца таксомоторного парка вошёл вежливый молодой человек с коробкой конфет в руках.

— Могу ли я видеть владельца фирмы «Русская тройка»? — вежливо осведомился молодой человек. Серго Татишвили по кличке «Таро» прекратил считать на стареньком калькуляторе, поднял лобастую, коротко стриженную голову, и тяжёлым взглядом уставился на посетителя.

— Ну, я владелец. Сам-то кто будешь? — сквозь зубы процедил Таро. Он не любил, когда его отвлекали от работы по мелочам.

Таро был грузином «московского разлива». В Грузии он никогда не был, и с земляками его роднили только две вещи: красиво очерченный «орлиный» нос, который подобно птичьему клюву хищно зависал над верхней губой, и страсть к ярко выраженным блондинкам.

— Господин Татишвили! — обрадовался молодой человек. — Очень! Очень рад с вами познакомиться! Я исполнительный секретарь партии «Держава» Евсей Черепанов.

Таро откровенно поморщился. Он достаточно долго жил в мегаполисе, и потому хорошо знал, что нечаянные встречи с незнакомцем ничего хорошего не несут.

«Сейчас начнёт просить денег на свои партийные дела, прикрываясь благотворительностью», — подумал он.

Перед тем, как стать владельцем фирмы, Татишвили пятнадцать лет проработал таксистом в Москве, и каким трудом достаётся заработанный рубль, знал не понаслышке.

Однако молодой человек не стал напрягать владельца таксомоторной фирмы рассказами о трудностях партийного строительства, а понизив голос, доверительным тоном произнёс:

— Рад сообщить Вам, господин Татишвили, что ваша фирма выбрана для проведения нашей партией благотворительной воскресной акции «Бесплатное такси».

— Что-то новенькое! — саркастически хмыкнул Серго. — Я так понимаю, что реклама и организационные вопросы воскресной акции на вашей совести, а благотворительность — за мой счёт! Не пойдёт! Вы что думаете — если грузин, то у меня денег, как грязи? Я людям зарплату плачу, новые машины закупаю, запчасти, аренду помещений оплачиваю, «ментам» ежемесячно «отстёгиваю», а тут ещё вы со своей благотворительностью! Не пойдёт!

Черепанов терпеливо выслушал щемящий душу монолог и с самым серьёзным видом пододвинул Татишвили коробку конфет.

— Сладенького поешьте! Говорят, при большом расходе нервной энергии очень помогает!

Таро сгоряча хотел запустить этой самой коробкой в нахального посетителя, но надменный тон и пронзительный взгляд исполнительного секретаря подсказали ему, что торопиться с этим не следует.

Серго одним движением сорвал с коробки прозрачную упаковку и излишне торопливо открыл крышку. В коробке вместо шоколадных конфет были аккуратно уложены стопки новеньких стодолларовых купюр.

— Вопросы есть? — как ни в чём не бывало, поинтересовался посетитель.

— Есть! — после короткого раздумья произнёс фирмач. — Каковы условия проведения вашей благотворительной акции?

— Условия простые, — облегчённо вздохнул Евсей и откинулся на спинку старого венского стула. — Весь день, точнее, с 8 часов до 18, ваши люди на ваших машинах бесплатно возят москвичей и гостей нашего города, но не всех подряд, а только тех, на кого укажет наш представитель. Он весь день будет сидеть в машине рядом с водителем. У вас сколько такси на ходу? Примерно полсотни?

— В дневную смену выходит больше, до семидесяти.

— Вот и чудненько! Значит, завтра к 8 часам в автопарк придут наши представители, а Вы лично распределите их по машинам. Больше от Вас ничего не требуется. Если Вас будут пытать представители прессы, можете честно отвечать, что все затраты по проведению благотворительной акции взял на себя Центральный Комитет партии «Держава»! Договорились?

— Договорились! Однако в чём подвох, не пойму!

— А нет здесь никакого подвоха! Чистая благотворительность без какого-либо второго дна.

— Да, но вашей партии это мероприятие влетит в копеечку!

— Без сомненья! Но таковы правила предвыборной агитации!

— Не рано ли? Президентские выборы только в марте.

— Бороться за голоса электората, господин Татишвили, надо постоянно, а не сезонно. Кстати, это не последняя наша акция.

— Будет ещё что-то масштабное?

— Будет, и даже очень скоро. Если желаете поучаствовать, то милости просим!

Эти слова исполнительный секретарь произнёс, уже стоя на пороге офиса.

Оставшись один, Серго пересчитал доллары, потом сложил обратно в коробку из-под конфет, а саму коробку запер в старый металлический сейф.

На следующее утро Татишвили только перешагнул порог офиса, как его схватил за рукав испуганный завгар Николай Тимошин.

— Возле гаража человек сто! Чужие! В руках у них не то палки, не то обрезки труб! — испуганно проблеял завгар. — Серго Александрович, чует моё сердце — это рейдерский захват!

— Чушь! — прикрикнул на завгара Таро и решительно направился к помещению гаража.

«Державников» Серго узнал по серым одинаковым курткам и красной надписи на вязаных шапочках. В руках они держали свёрнутые в рулон плакаты, которые завгар Тимошин сослепу, а может и с испугу, принял за обрезки труб. После того, как Татишвили проинструктировал водителей о цели благотворительной акции и распределил «державников» по экипажам, каждый из них наклеил плакат на дверцу машины. Теперь каждый москвич знал, что за поездку на этом такси платить не надо! Можете, господа москвичи и гости столицы, сказать спасибо «Державе», которая, в отличие от родного государства, о ветеранах и инвалидах заботится. Пускай не каждый божий день, но всё-таки проявляет заботу.

До 18 часов бесплатные такси под неусыпным контролем «державников» выискивали среди прохожих матерей с грудными детьми, безногих инвалидов и просто пожилых людей. Наметив себе пассажира, водитель подруливал к горожанину, а «державник», выйдя из машины, вежливо предлагал опешившему пешеходу услуги такси.

— Платить, уважаемый, не надо! — вежливо разъясняли они. — Вы ветеран, вы это право заслужили! Садитесь, и мы вас домчим, куда скажете, хоть в Химки, хоть в Медведково.

— Не-е, — испуганно блеяли потенциальные пассажиры. — Так не бывает! Знаем мы вас! Посадка бесплатная, а по приезду заломишь два счётчика!

— Такси не совсем бесплатное, — терпеливо разъясняли партийные активисты. — Оно уже оплачено, Вам остаётся только назвать адрес, куда Вас доставить.

— Как это оплачено? — продолжали сопротивляться герои войны и труда. — Кто платил и откуда у этого доброхота деньги?

— Оплачено ЦК партии «Держава», — гордо заявляли партийцы. — Средства для акции «Бесплатное такси» собраны членами нашей партии. Вот, возьмите на память брошюру, там всё о нашей партии написано простым и доступным языком. И запомните: «Держава» — партия из народа и для народа!

— Ну тогда ладно! — сдавался пенсионер. — Только раз уж так повезло, то ты, милый, не спеши: мне сначала в поликлинику надо, а потом за пенсией заехать на почту.

— Заедем, дедушка! Куда скажешь, туда и поедем.

— Вот спасибо, сынки! Прямо не знаю, как вас и благодарить.

— Позже отблагодаришь, дедушка! Когда в марте на выборы пойдёшь, вспомни о нас, и в бюллетене напротив нашей партии галочку поставь. Запомни — партия «Держава»!

* * *

09 час. 25 мин. 27 ноября 20** года,

г. Москва, Центральный

административный округ

Через неделю в воскресенье в каждом районе Москвы открылось по офису, где населению оказывали бесплатную юридическую, психологическую и в исключительных случаях материальную помощь. На стене каждого офиса висел огромный плакат с эмблемой партии «Держава» и надписью «Центр помощи населению. Бесплатные консультации, помощь в оформлении юридических документов».

В фойе просторного офиса каждого посетителя встречала молодая девушка, которая вежливо осведомлялась, в чём нуждается визитёр и сопровождала последнего в кабинет к специалисту. Кроме юристов и психологов, на каждом пункте находилось подразделение силовой поддержки — дюжина спортивных молодых людей, вооружённых электрошокерами и резиновыми палками, присутствие которых поначалу вызывало недоумение, но к концу рабочего дня оказалось, что наличие «силовиков» проведению юридических консультаций нисколько не мешает, скорее наоборот — помогает.

— Мне бы дарственную на квартиру составить! — робко просит дедушка восседавшего за столом молодого, но уже опытного юриста.

— На кого дарственную оформлять? — интересуется юрист.

— Да вот на внука моего, — лепечет дед и опасливо косит старческим глазом на коротко стриженого субъекта в спортивных штанах и кожаной куртке.

— А-а, понятно! — говорит юрист. Значит, квартиру внуку, а сами где жить будете?

— Ты это… не того! — вмешивается внук лет тридцати, дыша на юриста перегаром. — Не твоё это, понимаешь, дело! Ты документ оформляй, а куда родственника пристроить — моя печаль.

— Хорошо! — неожиданно соглашается юрист. — Дедушка останется со мной, а Вы, молодой человек, пройдите в соседнюю комнату. Требуется установить, действительно ли Вы являетесь родственником. Надеюсь, паспорт с собой?

После чего в комнату по указанию того же юриста направляются два «державника» из подразделения силовой поддержки для «задушевной беседы» с клиентом.

— Никакую дарственную Вам, дедушка, оформлять не надо, — твёрдо заявляет юрист, когда за похмельным внуком закрылась дверь. — Вы ведь не хотите уезжать из Москвы?

— Не хочу, — вздыхает пенсионер. — Да внук заставляет, говорит, что в деревне лучше будет. Там, говорит, природа, опять же чистый воздух.

— И где же этот земной рай располагается?

— Село Крюково Ярославской области, — вздыхает даритель.

— Да-а! — понятливо кивает юрист. — Можно сказать, почти ближнее Подмосковье. Туда хоть дорога есть? Или только зимой, когда болота замёрзнут?

В ответ старик молча утирает предательски заслезившиеся глаза и только мотает головой.

— Ну, да ладно! — утешает его юрист. — Вы предоставьте это дело мне, а уж я попробую переубедить вашего внука.

Вскоре из соседней комнаты дюжие «державники», как под конвоем, приводят неожиданно присмиревшего внука.

— Вы продолжаете настаивать на акте дарения квартиры? — официальным тоном спрашивает его юрист.

— Не, не настаиваю, — сквозь зубы цедит тридцатилетний тунеядец, и, морщась от боли, потирает бок, как раз в том месте, где располагается его проспиртованная печень.

— Это ваше окончательное решение? — уточняет юрист.

— Окончательное, — соглашается оболтус и опасливо косится на стоящего рядом «державника».

— Слушайте меня внимательно! — говорит ему юрист строгим голосом. — Раз в неделю наши сотрудники будут проведывать вашего дедушку, и не дай Вам бог, если мы найдём на его теле хоть один кровоподтёк, или узнаем, что Вы психически терроризируете старика. Кстати, Вы сами где прописаны?

— Деревня Крюково Ярославской области. — нехотя цедит великовозрастный внук.

— Вот там и оставайтесь. Там хорошо! Там природа, свежий воздух… Надеюсь, Вы меня поняли, а в город лучше не приезжайте — это вредно для вашего неокрепшего организма.

— Спасибо! — сквозь слёзы бормочет пенсионер.

— Это, дедушка, Вы не меня благодарите, а нашу партию.

— Какую ещё партию?

— Партия «Держава»! Вот, держите брошюрку на память. Надеюсь, Вы о нас вспомните, когда голосовать в марте пойдёте.

Не успела за посетителем закрыться дверь, как в кабинет девушка приводит следующего клиента.

— Сынок, помоги мне разобраться с квартплатой! Что-то последние три месяца всё повышают и повышают, а за что — не знаю, — гундосит ветхая старушка. — Сунулась я было к ним в управляющую, значит, компанию, а они меня прогнали. — Читайте внимательно документы, — говорят, — там всё по-русски написано.

— Давайте ваши платёжки. — говорит юрист. — Это какая управляющая компания? Случайно, не «Жил-Сервис»?

— Он самый! — качает головой бабушка. — Только какой же это «Жил-Сервис» если от него житья нет?

— Судя по оплате, Вы, наверное, живёте в шести комнатах, и у Вас целый год кран с горячей водой не закрывается, — удивляется юрист.

— Да что, ты, милый! Какие шесть комнат? В «двушке» я проживаю, на первом этаже, лифтом не пользуюсь, домофон месяца два сломан, а горячая вода идёт с перебоями!

— Дальше можете не продолжать! Сейчас я от вашего имени составлю в прокуратуру заявление. Вам надо будет только подписать.

— А хуже не будет? Как бы они не осерчали!

— Хуже, уважаемая, уже не будет, потому как хуже некуда. Пусть теперь эти умники из управляющей компании прокурору разъяснят, почему жительница двухкомнатной «хрущёвки» платит в месяц по восемнадцать тысяч! А если не смогут объяснить, то пусть внимательно читают «Уголовный кодекс», там всё по-русски написано!

— Ой, спасибо тебе, сынок!

— Не меня, мать, благодари, а нашу партию. Вот, возьми брошюрку на память…

Обе акции имели оглушительный успех, и снова в газетах замелькали фотографии лидера партии Назара Калачёва. Снова броские газетные заголовки застревали в памяти москвичей, как занозы. Вроде бы и не старался среднестатистический избиратель запомнить нового партийного лидера, а получается, что нет-нет, да и вспомнит волевое лобастое лицо с плаката и хлёсткую надпись под ним «Они обещают, а я делаю»! Вспомнит и поневоле задумается: «А ведь и правда! Кто из политиков для меня хоть что-то сделал? Получается, что никто и ничего. Все только агитируют! А Калач — мужчина дельный! Помнит о народе, потому, как не олигарх зажравшийся, а самая что ни на есть «рабочая косточка». Сам, поди, в юности чёрствую горбушку грыз, да слезой солил. Ну, как такого не поддержать!

Поэтому и росла изо дня в день популярность нового политика, взлетал на новые вершины его рейтинг, крепла его уверенность в собственной непогрешимости. Казалось, ещё чуть-чуть — и солнечным майским днём распахнутся перед ним ворота Кремля, и под несмолкающие аплодисменты элиты войдёт он в Георгиевский зал полноправным Хозяином земли русской.

…Ах, как ласкает душу это малопонятное слово — инаугурация!

Глава 17

Соединённое английское королевство,

г. Лондон. Осень 18** года,

из дневниковых записей г-на Саратозина

Ну, вот и всё! Завтра отплываем, или, как говорит Морской Лис, отходим. Видимо, мне никогда не стать настоящим морским офицером, потому как нет во мне морской жилки, и то, что на флоте я человек случайный, я понял во время своего первого плаванья. Сейчас пишу эти строки, а сам думаю о том, как мы вернёмся в порт приписки, и я подам в отставку. Я плохой моряк, но неплохой лекарь, поэтому и решил, что вернусь в близкую моему сердцу Саратовскую губернию, обоснуюсь в отцовском имении и займусь частной врачебной практикой. Меня больше не манят приключения, а заграница мне противопоказана! Видимо, изменение привычного образа жизни вкупе с изменением географических широт, на мою психику действуют не самым лучшим образом. Однако обо всём по порядку.

Полтора месяца мы простояли в Лондоне у причальной стенки, а если быть совсем точным, то основное время простояли в доке, где нас чинили, или, как точно выразился наш боцман Кавуненко, штопали. Дело в том, что неудача, подобно рыбе-прилипале, незримо присосалась к нашей многострадальной посудине, как только мы вышли в нейтральные воды. Хотя если быть до конца честным, то странности начались ещё в Петербурге.

Дождливым июльским вечером Морской Лис явился на корабль промокший до нитки, но чрезвычайно довольный.

— Через три недели идём в Лондон. — радостно сообщил мне капитан-лейтенант. — Велено набрать команду, отозвать офицеров из отпусков, пополнить запасы провизии и пресной воды.

— Позвольте узнать, господин капитан-лейтенант, а с какой целью мы так спешно взяли курс на берега туманного Альбиона? — в рамках морского устава высказал я своё недоумение.

— Вот в том-то вся закавыка господин лейтенант! Оказывается, что миссия наша тайная! — понизил голос Ерофеев. — Я сегодня лично был удостоен чести быть принятым товарищем морского министра, и он мне так и сказал: «Миссия ваша государственной важности, но тайная, а потому истинного назначения Вам и офицерам вашего фрегата знать не положено. Накануне отплытия возьмёте двух гражданских господ, которые до самого Лондона из каюты носа показывать не должны. Ваша задача доставить их в Лондон, потом стать возле причальной стенки и ждать!»

— Чего ждать-то, Иван Францевич? — опять не утерпел я.

— Именно этот вопрос я и задал товарищу военного министра, — вздохнул капитан-лейтенант. — На что товарищ военного министра рассердился и сказал, что все инструкции я получу по прибытию в конечную точку нашего путешествия, от одного из тех господ, которых мы доставим в Лондон. Ох, не по нутру мне эти тайны Мадридского двора! Ох, не по нутру!

Видимо, переживания нашего капитана были так сильны, что он, сам того не ведая, накликал на нас беду, и с самого начала всё пошло наперекосяк.

Как и было приказано, накануне отплытия, поздно вечером, на борт «Апостола Павла» поднялись двое гражданских господ, которые лица свои скрывали за воротом походных плащей. Один из них нёс английский кожаный саквояж (я такие позже видал в Лондоне у состоятельных господ), а второй, пыхтя, тащил за ним два огромных баула. Оба незнакомца в сопровождении капитана прошли в специально приготовленную для них каюту и тут же в ней заперлись. Через четверть часа Иван Францевич вышел на мостик и вид у него был явно удручённым.

— Я в морских баталиях бывал не один раз, ранения имею! А теперь мной гражданская штафирка командовать будет! — только и сказал мне Ерофеев и надвинул форменный картуз на глаза.

Я не стал настаивать на разъяснении, так как хорошо запомнил, что миссия у нас секретная и совать нос не в свои дела — грубейшее нарушение устава и субординации.

Ветер крепчал, и как только мы вошли в нейтральные воды, разразился шторм. Это был первый в моей жизни настоящий шторм, и, сказать по чести, я вышел из этого испытания в облёванном мундире, с головной болью и зеленоватым цветом лица. Фрегат плохо слушался руля, вдобавок в трюме обнаружилась течь, и всей команде пришлось изрядно попотеть: течь устранили, воду откачали помпой. И только наш капитан был молодцом. Я с завистью смотрел на Ивана Францевича, который легко переносил качку, умудрялся везде поспевать и явно чувствовал себя в своей стихии. Распоряжения его были чёткими, лаконичными, в голосе звенел металл, да и сам он, казалось, вдруг стал выше ростом и потерял прежнюю мягкость в обращении с подчинёнными.

Когда шторм стих, обнаружилась ещё одна неприятность, точнее, не неприятность, а событие чрезвычайной важности: пропал молодой матрос по фамилии Слива. Мы дважды обыскали фрегат от бака до якорной каморы, но Сливы нигде не было.

— Смыло салагу в море! — подвёл итог боцман Кавуненко, вытирая тряпицей с лица грязный пот. — Подвёл экипаж, засранец! Чтоб ему ни дна, ни покрышка! Прости меня грешного, господи! — и, спохватившись, перекрестился.

Иван Францевич ходил мрачнее тучи, и по всему было видно, что в происшествии он винит в первую очередь себя.

Вечером, когда мы с ним остались в кают-компании одни, Морской Лис опрокинул в себя стакан вина, и опасливо косясь на дверь, сквозь зубы процедил: «Сегодня вынужден был доложить о происшествии господину статскому советнику! Ни тебе имени, ни отчества, сказали, чтобы величал по чину. Так вот, представьте себе, его интересовало в этом печальном событии только два аспекта: знал ли Слива о их присутствии на фрегате и точно ли он утонул. Так и сказал: «Меня не волнует судьба этого несчастного матросика, меня волнует сохранение секретности нашей миссии»! Он, видите ли, опасается, что Сливу выловит какая-нибудь иностранная посудина, и он проболтается о цели нашего плаванья. Хотя что этот салага мог бы рассказать, если он толком корму от носа отличать не научился? А когда я сказал ему, что матрос был молодой, да неопытный, и по всей вероятности, камнем пошёл на дно, он даже крякнул от удовольствия. На том моя аудиенция и закончилась. Сказать по чести, я жду не дождусь, когда господин статский советник и его секретарь покинут судно. Муторно мне на душе что-то, — и он, допив остатки вина, ушёл в свою каюту.

Вопреки устоявшемуся мнению о том, что берега Альбиона плотно закрыты знаменитыми английскими туманами, Лондон встретил нас закатным солнцем и ясной погодой. После выполнения всех таможенных формальностей английские власти разрешили нам сойти на берег, и капитан большую часть команды, не занятую несением вахты, отпустил в увольнение. Господа офицеры, кроме меня и капитана, тоже сошли на берег, чтобы после долгого плаванья отдохнуть душой и телом в злачных местах большого портового города. Я не мог последовать их примеру, так как заступил на вахту дежурным офицером, и, стоя возле трапа, с потаённой завистью взирал на счастливчиков, поменявших палубную качку на твёрдый английский берег. — Ну, теперь, доктор, Вам работы прибавится! — усмехнулся стоявший рядом со мной Морской Лис. — Не было на моей памяти случая, чтобы увольнение на берег обошлось без происшествий. Завтра готовьтесь принимать матросиков: кто с резаной раной заявится, кто со свёрнутой челюстью, ну а господа офицеры обязательно на борт что-нибудь венерическое притащат! Это уж как водится!

Поздно вечером на пристань заехал самый настоящий английский кэб. Стоя на верхней палубе, я с интересом рассматривал непривычную на вид закрытую коляску, у которой возница располагался позади, на уровне крыши. В этот момент я увидел, как по трапу стали спускаться наши таинственные гости — господин статский советник и его секретарь. Они молча сели в кэб и куда-то спешно укатили. Причём меня поразил тот факт, что они не сказали вознице ни слова. Видимо, кто-то прислал за ними оплаченный кэб, и их увезли по ранее оговорённому адресу. Обо всём этом я доложил капитану. В ответ он покачал головой и посоветовал не вмешиваться в чужие дела.

— Завтра утром останетесь на корабле за старшего, — приказал мне Ерофеев — Зная повадки старшего помощника, на его возвращение раньше вечера рассчитывать не стоит, — пояснил капитан, видя моё недоумение.

— Почему Вы считаете, что он вернётся именно к вечер?

— Я в этом так уверен, что могу побиться об заклад. Вот увидите — вернётся к вечернему чаю, грустный, помятый, и без гроша в кармане. А я с божьей помощью поеду в лондонские доки договариваться о ремонте. Не нравится мне течь в трюме! Ох, не нравится! Видимо, крепления шпангоутов ослабли, надо бы проверить. Возможно придётся становиться в сухой док.

— Слушаюсь! — козырнул я и покинул капитанскую каюту.

Как и предполагал Морской Лис, фрегат пришлось ставить в док.

— И что же нам теперь делать, Иван Францевич, — с тоской обратился я к капитану, втайне опасаясь повторения истории с ремонтом корабля в Санкт-Петербурге.

— Ждать, господин лейтенант. Ждать, когда ремонт закончится, а главное, ждать распоряжений господина статского советника. Без его разрешения мы швартовые концы с кнехта снять не имеем права. Вот такие дела, дорогой мой доктор. Да Вы не горюйте! Выкрутимся мы и из этой неприятности. Да и не неприятность это вовсе, а так — «лёгкий бриз на глади моря»! Бывало и похуже, и пострашней. Вот послушайте, какая история приключилась со мной лет десять назад.

Помниться, был это месяц май, а может, сентябрь 18** года, давненько было, я уж и забывать стал. В тот год я только-только капитанские нашивки получил, и по большому счёту это было одно из моих первых самостоятельных плаваний. Был у меня под командованием в тот памятный год корвет «Гермес». Посудина, я вам скажу, не чета нашему «Апостолу»! Однако ходовые качества были хорошие, да и пушечное вооружение тоже кое-что значило. Войны в тот момент никакой не было, но времена были очень неспокойные, поэтому я и моя команда были готовы к любому повороту событий — начиная от нападения пиратов и заканчивая объявлением неприятелем войны.

— Позвольте, Иван Францевич, а кто же у нас в тот год в неприятелях ходил?

— Вот чего-чего, а недостатка в неприятелях у флота Российского никогда не было. Я, почитай, четверть века под Андреевским флагом хожу, и могу Вас, юноша, заверить, что друзей у матушки России мало, а супостатов да завистников ох, как много! До сих пор не могут простить нам морские державы, что царь Пётр флот создал и наши корабли из нейтральных вод вывел. Андреевский стяг нынче над всеми морями-океанами реет. Конкуренты мы теперь для той же Франции, или Испании, или Португалии, но больше всего нас англичане не любят. У них на флоте офицеры над матросами зверствуют — чуть что не так, сразу на шею «пеньковый галстук» и на рею, а уж нашего брата русака «прищучить», они завсегда готовы, и возможности этой на море никогда не упускают.

— Странно слышать мне это от Вас, Иван Францевич, когда мы уже три дня стоим в лондонском порту и нам препятствий и козней никто не чинит. Более того, посудину нашу на ремонт в док поставили.

— В том-то и дело господин лекарь, что мы в порту стоим. А позвольте Вас, господин лейтенант, спросить — что есть порт в вашем понятии?

— Порт есть оборудованное место для стоянки кораблей. В порту проводятся такелажные работы…

— Достаточно, господин доктор! Вы совершенно правы — порт есть место для стоянки кораблей под разными флагами: не одни мы у причальной стенки чалимся. Здесь всё, как на витрине, и если случается какая оплошность или неприятность, то об этом становиться известно всем морякам в порту. И новости отсюда корабли разносят по всему свету. Поэтому и ведут себя англичане прилично, да и не только англичане: любой портовый город, как хозяин радушный, гостей к себе зазвать норовит, потому как от этого ему прибыль большая. Что же касаемо нашего фрегата, то мы, юноша, платим за его ремонт полновесной серебряной монетой!

— А в море, значит, всё по-другому?

— Не всё, юноша. В море Морской закон властвует, и любой капитан его исполнять обязан, а если он закон этот попирает, то и не капитан он вовсе, и команда такого капитана рано или поздно за борт на корм рыбам отправит. Даже когда в море до пушечной пальбы дело доходит, то и тогда противники определённые морские ритуалы соблюдают. Лет восемьдесят назад был такой отчаянный капитан, который перед тем, как напасть на неприятельское судно, вывешивал сигнальные флажки, что по сути своей означало «Потопи меня, или будь ты проклят»! [49] Вот такие дела, господин лекарь!

Однако в море свидетелей нет, и судья тебе лишь царь морской да твоя офицерская честь, поэтому некоторые капитаны, забыв о чести, топят обидчиков при первой же возможности без всякого сожаления, случается, и в мирное время.

— Иван Францевич, так что же англичане в то плаванье вашему «Гермесу» учинили, что Вы до сих пор забыть не можете?

— Вопрос, господин лейтенант, поставлен неверно: это не я до сих пор обиды забыть не могу, это они наш финт до сих пор помнят!

Значит, было это в аккурат после окончания Турецкой компании. Времена были смутные, Европа ещё от войны не оправилась, а на горизонте маячили новые неприятности. Англия, которая во всём поддерживала турецкого султана, после полного фиаско последнего только и искала повод для новой «заварушки»! Такой вот был европейский большой политик! — напыщенно произнёс Иван Францевич и ткнул указательным пальцем в английское серое небо. — Наш Император в тот неспокойный год очень большой интерес стал проявлять к Новому Свету, и корабли флота российского к тому времени успели первый визит вежливости нанести в Америку, и президент Линкольн принял нашу делегацию со всеми подобающими почестями. В Петербурге этим событием были очень довольны. И вот через пару-тройку лет Военно-морское ведомство «… с целью укрепления дружеских и торговых связей» приказало снарядить в плаванье до города Сан-Франциско три военных корабля: корвет «Гермес», фрегат «Переславль» и только что сошедший со стапелей сорокапушечный крейсер «Андрей Первозванный».

В самом начале нашего предприятия погода нам благоприятствовала, и мы по знакомому курсу миновали Балтику и вышли на океанский простор.

Видимо, наши молитвы были услышаны на небесах, потому, как большая часть плаванья проходила по тихой воде и была больше похожа на морскую прогулку. Однако благолепие со светящимся в ночи планктоном и летающими рыбами закончилось, как только мы стали приближаться к Североамериканскому континенту. Лёгкий прогулочный бриз сменил резкий и холодный норд-ост, который затянул небо до горизонта грозовыми тучами. В море поднялась штормовая волна, и экипажи судов с большим трудом выдерживали строй. К ночи разразился страшный шторм и корабли наши разметало, словно щепки. Не буду утомлять Вас, юноша, описанием этого светопреставления и всего того, что мне, как молодому капитану, пришлось в ту памятную ночь пережить, скажу только, что с наступлением рассвета волна улеглась и в море наступил полный штиль. А штиль, скажу я Вам, для парусных судов зло не меньшее, чем шторм. Помню, вышел я на палубу, огляделся кругом, и вижу, что паруса наши повисли, словно усы у боцмана Кавуненко при похмелье после хорошей выпивки и болтается наша посудина среди океана, словно цветок в проруби. Но самое печальное было в том, что остался я на «Гермесе» один — ни «Андрея Первозванного», ни «Переславля», я так и не дождался. Через двое суток бесполезного ожидания надежда на благополучный исход окончательно покинула меня, к тому же подул попутный бриз и мы, помолясь, взяли курс на Сан-Франциско.

С божьей помощью американского берега мы достигли без каких-либо злоключений, и за пережитые на море страдания, были вознаграждены тёплым приёмом жителей Сан-Франциско и праздничным обедом, который мэр этого гостеприимного города устроил в нашу честь. Вот так нежданно-негаданно, как старший офицер, оказался я во главе нашего «посольского приказа». Если сознаться, как на духу, то в дипломатии я, конечно, был не силен, и какие дипломатические пассы должен выполнять, не знал и не ведал. Спасибо моему старшему помощнику Алоизу Ван-Кейльну, который до того, как поступить на службу в России, половину жизни проплавал по морям и под английским, и под португальским, и ещё чёрт знает под какими флагами, и порядки иноземные знал не хуже любого посла. Вот так по его подсказкам, да ещё благодаря моему толмачу [50] мичману Мишке Хромову, неделю мы на американском берегу и провели. Мишка после окончания Морского корпуса в Петербурге, как гардемарин, выказавший необычайную живость ума и проявивший склонность к наукам, был направлен для практического обучения в Англию, и цельный годок проплавал на кораблях её Величества.

Получалось у нас очень даже неплохо: Ван-Кейльн шепнёт мне, где поклониться нужно, а где ножкой шаркнуть, Мишка мои речи безыскусные на английский язык, как следует перетолмачит и дипломатический блеск им придаст. Так, что ни говори, а голь на выдумки хитра!

Неприятности начались перед самым отплытием. Однажды утром на рейде, словно чёртик из табакерки, появился английский дредноут. Не поверите, юноша, но я сразу почувствовал неладное: в порт англичанин не пошёл, а хитро так стал на якорь на выходе из акватории порта, что миновать мы его никак не могли. Мой старший помощник Ван-Кейльн, как увидел эту английскую посудину, так сразу и выдал мне, что стоит она там неспроста, и по всему видно, что стерегут англичане именно нас.

— Будет большая драка, капитан! — сказал Алоиз, не вынимая трубки изо рта. — Однако боюсь, что долго против англичан мы не продержимся, потому как зная их подлый характер, могу предположить, что ударят они нам в борт со всех орудий без всякого предупреждения, как только наш «Гермес» попытается их обойти.

— Они не посмеют! — возмутился я. — Позвольте напомнить Вам, господин Ван-Кейльн, что сейчас не война, и топить чужие корабли есть настоящее пиратство. К тому же я сомневаюсь, что они посмеют напасть на нас на виду у всего порта!

— А Вы посмотрите, кто сейчас стоит в порту, — спокойно произнёс старый «морской волк» и выпустил очередной клуб едкого табачного дыма.

В порту, кроме нас, стояли два турецких торговых корабля и десятка полтора мелких посудин без опознавательных знаков.

— Рыбы не успеют до конца источить наши тела, как англичане заявят, что это мы напали на них без какого-либо предупреждения, а они вынуждены были защищаться. Этот факт охотно подтвердят турки — верные союзники английской короны.

— Зачем это им нужно? — осознавая правоту старшего помощника, задал я чисто риторический вопрос.

— Это капитан и есть большой политик, — вздохнул Алоиз и стал вытряхивать пепел из трубки за борт, — в котором, если присмотреться, нет ничего хитрого: для войны, как и для драки в портовой таверне, нужен повод. Возможно, спровоцированный англичанами конфликт и наша трагическая гибель должны послужить поводом для очередной военной «заварушки»!

После разговора со старшим помощником я понял, что обязан принять все возможные и невозможные меры, но избежать провокации и последующих за ней дипломатических осложнений. Я заперся у себя в каюте и думал весь день и всю ночь. Утром мне на глаза попалась местная «Таймс», неизвестно как оказавшаяся на борту «Гермеса». Я уже упоминал, что английским языком владею слабо, но кое-как прочитал на первой полосе заметку о визите в Сан-Франциско русских моряков, и о том, что в субботу, накануне отплытия, в городском театре специально для русских гостей будут давать «Скупого рыцаря».

Я тут же вызвал к себе Мишку Хромова и приказал ему отнести в редакцию местной газеты наше благодарственное письмо властям города.

— Учти, Мишка! — внушал я ему. — Письмо должно быть таким, чтобы распоследний тугодум в Сан-Франциско понял, что вечером в субботу русские моряки будут в театре!

Надо отдать должное мичману Хромову: письмо на английском языке он исполнил быстро, и судя, по положительной реакции властей, которые опубликовали его в газете на первой странице — проникновенное! В этой же газете было опубликовано объявление о том, что торжественные проводы русского судна «Гермес» состоятся в воскресенье, ровно в полдень.

Вы уже, наверное, догадались, что публикация благодарственного письма и упомянутого мной объявления стала возможной после презента в виде дюжины отменных собольих шкурок, которые мичман Хромов вместе с благодарственным письмом и текстом объявления передал редактору местной газетёнки.

Вечером этого же дня я собрал офицеров у себя в каюте и провёл тайный инструктаж. Господа офицеры на меня покосились, выразительно поскребли в затылках, дескать, сомнительное мероприятие Вы, господин капитан, затеяли, но вслух ничего не сказали, и, как положено, подчинились.

В субботу после обеда все офицеры «Гермеса» при полном параде (даже шпаги нацепили) через весь город пешим ходом потянулись в местный храм Мельпомены.

Признаюсь Вам, юноша, что задуманная мной операция сильно попахивала авантюризмом, поэтому я излишне нервничал и постоянно крутил головой. Успокоился я лишь тогда, когда перед самым началом спектакля в зал во главе со своим капитаном, в парадных мундирах и чопорным выражением на лицах вошли офицеры английского дредноута. Расчёт мой оказался верным: англичане не хотели ни в чём уступать русским морякам, поэтому и явились в театр при полном параде, рассчитывая затмить нас блеском золотых эполет. Они самодовольно уселись в первом ряду, предоставив нам лицезреть свои затылки. Меня это вполне устраивало, так как ситуация складывалась благоприятная и вполне соответствовала задуманному мной плану.

Через мгновенье колыхнулся и отошёл занавес, и на подмостках в окружении сундуков оказался Скупой рыцарь. Зал встретил появление артиста дружными аплодисментами. Я плохо помню игру актёров и всё первое действие спектакля прошло для меня, как в угаре. Я с трудом дождался его окончания, и как только занавес закрыл сцену, я встал со своего места и продолжая аплодировать, громко прокричал: «Браво! Брависсимо»! Это был условный сигнал. Все зрители потянулись в фойе, чтобы выпить шампанского и заодно размять затёкшие ноги и только мои офицеры, воспользовавшись суматохой, незаметно, по одному, потянулись к выходу. Я и мичман Хромов покинули театр последними. Наняв местного лихача, мы устремились в порт, поминутно торопя возницу и помахивая перед его носом серебряным долларом.

Когда я вступил на палубу «Гермеса», вся команда была в сборе. Все стояли по местам и были готовы к отплытию. Я только кинул старшему помощнику и он тут же гортанно отдал команду: «По местам стоять! С якоря сниматься»!

Ветер был попутный и «Гермес», словно застоявшийся боевой конь, резво взял с места.

Когда мы обходили английский дредноут, я, стоя на мостике, преувеличенно вежливо отдал честь горстке английских моряков, оставленных на судне для несения вахты. На судне был только один дежурный офицер, так что противостоять нашему выходу из акватории порта они, естественно, не могли.

По прибытии в Петербург, я, как и положено, подал в Военно-морское ведомство подробнейший рапорт. Начальство моими действиями осталось довольно, даже обещали к ордену представить, но представление где-то в министерских кабинетах затерялось, зато команда нарекла меня Морским Лисом. Вот с тех пор я это прозвище вместо ордена и ношу! И скажу Вам без всякого лукавства, премного этим доволен!

Глава 18

11 час. 25 мин. 30 ноября 20** года,

г. Москва, ул. Осенняя

«Партийный казначей» Юлий Петрович Соломин жил на улице Осенняя, поэтому добираться к нему решили на такси. Накануне финальной части операции, Калмыков провёл с напарником беглый инструктаж.

— Я с ним был ранее знаком, но то, что он является хранителем партийной кассы — только моё предположение.

— Ясен пень! — встрял в разговор Тушкан. — Такие сведенья не афишируют, но какие-то зацепки имеются?

— Имеются, — подтвердил Климент Михайлович. — Юлий Петрович пользовался безграничным доверием нашего руководителя, которого между собой мы называли Сталинский сокол. Только он знал всех «казначеев» лично, и работали они только по его указаниям. Причём указания он давал устно, лично «казначею», и, разумеется, без свидетелей. Только после этого «казначей» приступал к проводке денег. Насколько я знаю, очень крупные суммы несколько дней перебрасывались со счёта на счёт и отследить их практически было невозможно. В конце этой финансовой операции деньги оседали на счёте у того лица, на кого указывал Сталинский сокол. Работали, как ты теперь понимаешь, по безналичному расчёту. Наша с тобой задача заставить Соломина перевести деньги на счёт, который мы ему укажем. Есть у меня за границей небольшие накопления в твёрдой валюте, но этого для постоянного проживания за границей мало. Вот мы на этот самый счёт наши денежки и перебросим.

— А ты можешь в этом банке открыть ещё один счёт, но уже на моё имя?

— Можно, но зачем?

— Понимаешь, компаньон, есть у меня предчувствие, что после того, как «бабки» лягут на счёт в только тебе известном банке неизвестно какой страны, мне предстоит очень долго тебя вылавливать по всей Европе.

— Не доверяешь?

— Опасаюсь!

— Ладно, пусть будет по-твоему: деньги делим «фифти-фифти» и разбрасывает по разным счетам. Доволен?

— Довольным я буду после того, как «баксы» у меня в руках зашелестят!

Такси отпустили возле одиноко стоящего на взгорке дома. Раньше здесь жили люди приближённые к Особо Важной Особе, да и сама Особа тоже проживала здесь. После очередных выборов свита сошедшего с политической арены пожилого лидера как-то сама собой рассосалась, и теперь в доме, судя по неубранной возле подъезда пожухлой листве, жили люди хоть и не бедные, но от реальных рычагов власти удалённые. Квартира Юлия Петровича находилась на первом этаже.

— Он всегда жаловался на больные ноги, — прокомментировал Климент Михайлович, глядя на зашторенные окна квартиры Соломина.

— Кажись, дома-то никого нет, — шмыгнул носом Тушкан.

— Здесь он! — уверенно сказал Калмыков. — Здесь. Куда ему, старому пройдохе, деваться? Жена сразу после Брежнева умерла, дети за границей отцовские деньги проедают, а друзей у него отродясь не было. Он и раньше затворником был, а сейчас…! — и Калмыков, не закончив фразы, обречённо махнул рукой.

В подъезд они вошли беспрепятственно: ни охраны, ни бабушки-консьержки в подъезде не было. Да и дверь в квартиру бывшего партийного функционера оказалась деревянной и какой-то безликой, даже без номерка.

Тушкан присел на корточки, профессионально исследовал замок, и лишь после этого тронул ручку двери. К удивлению подельников, квартира оказалась незапертой.

— Совсем плохой стал, — покачал головой Климент Михайлович. — Квартиру запереть забыл.

— А чего ему опасаться? — зло произнёс Тушкан. — Привык, что его всю жизнь, как Госбанк, охраняли! — и, сплюнув сквозь зубы, решительно переступил порог.

— Есть кто живой? — громко произнёс Калмыков, после того, как они с Тушканом оказались в просторной прихожей. В ответ раздалось старческой покашливание и звук шаркающих шагов. Юлий Петрович медленно, держась ладонью за больную поясницу, вышел из комнаты.

— Ну и гриб! — изумился Тушкан, грядя на иссохшую скрюченную фигуру хозяина квартиры и нестриженные седые пряди порядком поредевших волос. — Да я его соплёй перешибу!

— Тише! — прошипел Калмыков, не отводя взгляда от бывшего товарища по партии.

— Кто здесь? — дребезжащим голосом спросил Соломин и достал из кармана халата очки в старомодной роговой оправе. — Да никак это ты, Климент Михайлович, пожаловал?

— Удивлён? — насмешливо уточнил Калмыков.

— Более чем! — проблеял отставной партийный функционер. — Ты ко мне и в лучшие времена не часто заглядывал. — Знать, и тебя судьба достала, раз ты обо мне на старости лет вспомнил.

— В квартиру пустишь, или так и будем в прихожей разговаривать?

— Проходи, чего там! Хотя чует моё сердце, что не с добром ты ко мне прибыл, — и Соломин выразительно покосился на Тушкана. Тушкан открыто проигнорировал замечание Соломина и по-свойски повесил в гардероб потёртое пальто рядом с некогда модной дублёнкой хозяина квартиры.

— Юлий! Мы друг друга знаем сто лет, поэтому давай не будем играть в прядки! — произнёс гость, когда они вошли в кабинет Соломина. — Мне нужен банк и номер счёта партийной кассы.

— А-а деньги! — проскрипел бывший аппаратчик. — А я гадаю, зачем ты ко мне вместе с уголовником пожаловал?

— Но, но! — дёрнулся оскорблённый Тушкан. — Ты, папаша, на поворотах потише! И за базаром следи!

— Ну, конечно, деньги! — проигнорировав замечание незваного гостя, продолжил Соломин. — Всё вокруг них крутиться, вот и ты, Климент, возжелал богатства. Нехорошо это! Нехорошо!

— Ты нам мораль не читай! — опять встрял в разговор Тушкан, который без приглашения устроился на кожаном диване. — Мы, Маяковский, и без тебя разберёмся, что такое «хорошо» и что такое «плохо».

— Ну, без меня вы вряд ли что узнаете, — вздохнул Юлий Петрович, усаживаясь за письменный стол.

— Не горячись, — попытался осадить подельника Калмыков, но Тушкана понесло.

— Отдай деньги! — с трудом сдерживаясь, чтобы не перейти на крик, процедил Суслов. — Ты стар, жизнь уже прожита! Зачем тебе деньги? Отдай, по-хорошему прошу!

— Это слишком большие деньги, юноша! Вы даже не представляете, насколько большие! Вряд ли Вы с вашим интеллектом сумеете ими правильно распорядиться, — усмехнулся «казначей».

— Не дрейфь! — заверил его Тушкан, и, зажав большим пальцем ноздрю, высморкался на ковёр. — Справлюсь как-нибудь.

— Юлий! — наконец сумел вклинился в разговор Калмыков. — Ты прав: судьба действительно обошлась со мной круто, и деньги нужны, как воздух, но мы не грабители. Дело обстоит хуже, чем ты думаешь: на днях милиция была на квартире у внука Киквидзе, и они изъяли документ, в котором его покойный дед раскрыл тайну «Ближнего круга». Я уверен, что теперь этим делом занимается ФСБ, и, возможно, уже идут повальные аресты. Юлий, тебе тоже надо срочно уходить. Мы поможем! Я предлагаю тебе поделить деньги на три части и перевести их на три банковских счёта, разумеется, за рубеж.

— Стар я, чтобы как бездомный барбоска, по чужим дворам прятаться, — с грустью произнёс «казначей». — Смерть уже не за горами, так что я лучше здесь в русскую землю лягу, под берёзками. А деньги мне эти не нужны, устал я от них.

С этими словами Соломин выбрался из кресла, и шаркая тапочками, вышел из кабинета. Тушкан дёрнулся за ним следом, но Калмыков сделал рукой жест, и подельник снова плюхнулся на диван худосочным задом. Через пару минут из соседней комнаты послышался звук открываемого сейфа, неразборчивое бормотанье и шорох перекладываемых бумаг. В кабинет Соломин вернулся, держа перед собой чёрную кожаную папку, застёгнутую на «молнию».

— Вот ваши деньги, — устало сказал «казначей» и бросил папку на письменный стол. — Берите! Теперь это ваше. — подтвердил он, видя растерянность визитёров.

Калмыков с треском расстегнул «молнию», и, вытащив из папки пачку бумаг, углубился в чтение.

— Да, это действительно то, что надо! — произнёс он, пробежав глазами пару страниц. — Спасибо Юлий, не обманул! А почему не в электронном варианте?

— Есть и в электронном варианте, — отозвался Соломин. — Только зачем тебе эти «заморочки» с паролями, да и информации там лишней много: проводки последнего транша, подтверждение от банков, и прочая ерунда. Тебе это ни к чему. Берите папку и ступайте с богом.

Однако выполнить пожелание концессионеры не успели, так как в прихожей хлопнула дверь, раздался топот ног и через минуту кабинет заполнился сотрудниками силового спецподразделения, на лицах которых были надеты чёрные маски, а на спине пламенела надпись «ФСБ». Возникла немая сцена, во время которой сквозь кольцо экипированных по-боевому бойцов пробрался мужчина в гражданской одежде. — Я майор ФСБ Алексеев, — представился он и протянул Юлию Петровичу лист, украшенный гербовой печатью.

— Что это? — подслеповато щурясь, дребезжащим голосом спросил Соломин.

— Это постановление на производства обыска в вашей квартире, Юлий Петрович, — казённым голосом отвечал следователь. — Вы ведь Юлий Петрович Соломин? Я не ошибся?

— Люди вашей профессии ошибаются редко, — опускаясь в кресло, обречённо произнёс «казначей». — Соломин это действительно я.

— А это что за люди? — поинтересовался Алексеев, профессиональным взглядом окидывая кабинет.

— Я иностранный подданный, — официальным тоном произнёс Калмыков и достал из нагрудного кармана поддельный украинский паспорт.

— Разберёмся, — заверил его следователь, и, сверив фотографию с личностью владельца, сунул паспорт себе в карман.

— А я к Юлию Петровичу по-соседски заскочил, — упреждая вопрос следователя, елейным голоском сообщил Тушкан. — Денежки у него занимал на лекарство, вот теперь возвращаю, — И в подтверждение своих слов Тушкан извлёк из кармана несколько купюр и положил на стол перед Соломиным. После чего припал к груди следователя, и, дыша последнему в лицо, доверительно сообщил:

— Если бы не помощь Юлия Петровича, дай бог ему всякого здоровья, то уж и не знаю, сколько я бы со своим туберкулёзом протянул!

Следователь шарахнулся от Тушкана, как от прокажённого и на мгновенье выпустил инициативу из рук, чем последний не преминул воспользоваться.

— Я, так понимаю, будет проводиться процедура обыска, — уже бодрым тоном не то спросил, не то констатировал Тушкан.

— Допустим, — произнёс Алексеев и подозрительно покосился на него.

— В таком случае желаю исполнить свой гражданский долг, — твёрдо сказал Тушкан и по-военному одёрнул поношенный пиджак.

— В каком смысле? — растерялся Алексеев.

— Согласен быть понятым. Вам ведь понятые нужны?

— Нужны, — согласился следователь.

— Тогда я жену позову. Я сейчас, я быстро, у меня квартира на этой же площадке, — бормотал Тушкан, протискиваясь сквозь плотное кольцо вооружённых бойцов.

— Не надо ничего искать, — неожиданно сказал Соломин. — Всё, что вам надо, здесь. — и он положил старческую, покрытую пигментными пятнами ладонь, на кожаную папку. — Ну и, конечно, здесь. — кивнул он на стоящий на краю стола персональный компьютер последней разработки.

— Разберёмся, — сухо произнёс следователь, и, взглянув на часы, украдкой вздохнул: понятые что-то задерживались.

* * *

Учитывая добровольную помощь следствию, а также состояние здоровья подследственного, следователь Алексеев не стал избирать меру пресечения Соломину в виде ареста, а ограничился подпиской о невыезде.

Доставленный на Лубянку Калмыков не стал долго запираться и чистосердечно во всём сознался, за что был препровождён в СИЗО «Матросская тишина» и помещён в камеру к фальшивомонетчику — человеку тихому и некурящему.

Единственный, кому удалось избежать карающего меча правосудия, был гражданин Суслов, он же небезызвестный Тушкан. Родион Рудольфович в тот злополучный для него день умудрился профессионально «раствориться» в необъятных российских просторах, и где его сейчас носит нелёгкая судьба вечного скитальца, неизвестно никому, даже всезнающим сотрудникам ФСБ. Однако бывалые люди поговаривают, что если в прокуренном придорожном кафе, или вечной вокзальной суете пристально присмотреться к посетителям, то нет-нет да и мелькнёт на мгновенье его крысиный профиль. И если после этого вы к своему большому неудовольствию обнаружите пропажу кошелька или дорожного саквояжа, то будьте уверены: вам это не показалось!

Глава 19

Соединённое английское королевство,

г. Лондон. Осень 18** года,

из дневниковых записей г-на Саратозина

С первых же дней пребывания на английском берегу я не мог отделаться от смутного ощущения, что за мной следят. Кто и зачем это делал, я, естественно, не знал, и это меня смущало ещё в большей степени, чем сама слежка. Ощущение, что тебя постоянно кто-то держит на невидимом поводке, было не из приятных, однако я мог поклясться на чём угодно — хоть на судовом журнале, хоть на Библии, — что слежка не была плодом моего воспалённого воображения! Конечно, о своих подозрениях я, как и положено, доложил капитану.

Иван Францевич внимательно меня выслушал, предложил стакан вина, после чего молча раскурил трубку.

— Думаю, что Вам, господин лейтенант, не показалось, — выдал Ерофеев после непродолжительных раздумий. — Увы, но, по всей вероятности, за каждым из нас ведётся слежка, и если до конца оставаться честным — у англичан для этого имеются все основания. Посудите сами, господин лекарь: в Англию мы прибыли с секретной миссией, о которой местные соглядатаи, видимо, всё-таки прознали. Теперь любая персона, сошедшая с «Апостола» на британский берег, негласно берётся под «опеку». Возможно англичане что-то знали о нашем предстоящем визите ещё до того, как «Апостол» отошёл от причальной стенки на петербургских верфях.

— Но как, господин капитан? — нетерпеливо перебил я старшего по званию. Морской Лис покосился на меня, выпустил клуб табачного дыма и многозначительно хмыкнул.

— Всякий секрет, юноша, имеет свою цену, и если находится человек, который эту цену платит, то секрет перестаёт быть таковым.

— Предательство?

— Точно утверждать не могу, но вполне возможно, что кто-то из господ министерских чиновников проговорился, разумеется, небескорыстно. Однако, господин лекарь, не кажется ли Вам, что, ведя подобные разговоры, мы с вами заплываем в чужие территориальные воды, или, говоря по-сухопутному — суём нос не в своё дело! Политика — дело хитрое, я бы даже сказал, порой коварное, и пускай ею занимается те, кому это по службе положено. Рекомендую Вам, господин лейтенант, от всех этих тайн Мадридского двора держаться подальше.

На этом наш разговор и был окончен. Я козырнул и вышел из капитанской каюты. Солнце уже спряталось за возвышавшиеся на границе порта многочисленные пакгаузы, и на улицах загорелись первые газовые фонари. На время ремонта нашего судна я поселился в номере небольшой портовой гостиницы, рядом с номером, в котором проживал капитан. Каждое утро мы с ним отправлялись в док, чтобы взойти на палубу нашего многострадального «Апостола». Иван Францевич весь день придирчиво следил за ремонтом, а я, чтобы не изнывать от безделья, старательно придумывал себе занятие: проводил инвентаризацию медицинского имущества, в очередной раз осматривал команду, боролся с проникшими на борт грызунами, ежедневно снимал пробу на камбузе и безуспешно пытался заставить кока, которого матросы за пышность фигуры и небольшой рост прозвали Пышкой, поддерживать на камбузе чистоту.

— Вы понимаете, что если не бороться с грязью, то мы все от дизентерии или холеры помрём? — пытался я убедить его.

— Бог даст, не помрём! — парировал нижний чин. — Я, господин лейтенант, на флоте десятый годок, так меня ещё юнгой научили простому морскому правилу: больше грязи — морда шире! А с заразой наш брат матрос давно научился бороться: побольше чесноку вместе с винной порцией, и Вас никакая холера не возьмёт!

— Да я Вас за такую дерзость под арест упеку! — кричал я на кока, растратив последние крохи терпения. — На полные десять суток посажу!

— Воля ваша, господин лейтенант. — флегматично отвечал Пышка. — Можно и под арест. Только, осмелюсь доложить, готовить на судне, кроме меня, некому.

Мне парировать было нечем, и я, в очередной раз немилосердно хлопнув дверью, покидал камбуз. Не найдя ничего лучшего, я пожаловался на кока капитану.

— Оставьте Вы его, господин лейтенант, в покое, — посоветовал Иван Францевич после того, как внимательно выслушал меня. — Кок он неплохой, матросам его стряпня нравится, а в море хорошая кормёжка — первое дело, иначе команда может взбунтоваться. Что же касается чистоплотности, то здесь Вы правы: Пышка по жизни неряха, и никаким карцером этот недостаток не исправить!

— Так ведь и до эпидемии недалеко, — пытался я убедить капитана.

— Я двадцать лет плаваю, в каких только странах не бывал и никаких эпидемий у меня на борту не было, — вторя Пышке, отвечал Морской Лис. — Бог даст, и на этот раз минует нас чаша сия.

После таких слов у меня пропадала всякая охота заниматься каким-либо полезным делом, и я, запершись в каюте, изливал свои чувства на страницы дневника, который со временем стал для меня чем-то вроде старого доброго товарища, способного сохранить любую тайну.

В тот вечер, когда Ерофеев посоветовал мне не совать нос в потайные игры политиков, я вдруг почувствовал, как меня неудержимо влечёт в город. Захотелось окунуться в суету вечерних улиц, посидеть за кружкой настоящего английского эля в маленьком кабачке, и, возможно потанцевать с какой-нибудь разбитной морячкой. Поэтому после скромного ужина, я как всегда, сошёл на берег, но отправился не в гостиницу, а, поддавшись внезапному искушению, решил побродить по ночному Лондону. Решение, надо сказать, было не самым правильным, почти безумным, и к тому же вовсе не безопасным. Как и в любом крупном портовом городе, в Лондоне с заходом солнца улицы наводняли разнообразные тёмные личности, которые только и мечтали о том, как бы поживиться за чужой счёт. Проститутки старались напоить и обобрать пьяного клиента, шулера скромно подсаживались за столик, и, тасуя краплёную колоду, предлагали в очередной раз испытать судьбу и сыграть в картишки партию-другую, карманники, которых в Лондоне оказалось превеликое множество, так и норовили залезть в чужой карман. Однако в тот вечер, ощутив в себе знакомые симптомы, я понял, что бороться с грядущим искушением бесполезно, и в гостиничном номере мне в этот вечер не усидеть. Я знал, что ближе к полуночи в моей душе поселится смутное беспокойство, и всё вокруг станет меня раздражать. Потом словно кто-то невидимый одним рывком сорвёт с меня кожу, обнажив нервы, и у меня во рту появится стойкий металлический привкус. После этого моё естество заполнится единственным и всепоглощающим желанием, которое погонит меня на тёмные ночные улицы и будет властвовать надо мной, пока я не сожму в своих смертельных объятьях трепещущую женскую плоть.

Противиться этому наваждению бесполезно, это выше человеческих сил, остаётся подчиниться воле Тёмного Господина и принести ему очередную жертву. Со временем я перестал чувствовать угрызения совести, и каждый последующий приступ расценивал, как рецидив застарелого заболевания, а каждую принесённую мною Повелителю Тьмы жертву — как жизненно необходимое лекарство.

Так, или почти так, было и в тот памятный вечер. Наплевав на опасность, я брёл по ночным Лондонским улицам, с каждым последующим шагом ощущая, как желание всё сильней и сильней овладевает мной. Видимо, в такие моменты что-то меняется в моём облике, и редкие прохожие, среди которых были и явно подозрительные личности, опасливо сторонились меня. Падший Ангел в очередной раз взял меня под чёрное крыло, и я благополучно добрёл до небольшой, хорошо освещённой газовыми фонарями площади. На этом пятачке света было достаточно оживлённо, так как площадь была не чем иным, как пространством, образованном тремя старыми двухэтажными зданиями. В каждом из них на втором этаже располагалась гостиница, а на первом — питейное заведение. Перед кабачками парами и по одиночке прогуливались проститутки, в надежде заполучить в свои объятия пьяного матроса. Разум мой мутился, когда я подошёл к одиноко стоявшей высокой худой проститутке, которой было явно за сорок.

— Как твоё имя? — спросил я по-английски внезапно осипшим голосом. Женщина не ожидала, что на неё обратит внимание офицер, растерянно улыбнулась и сделала шаг мне навстречу.

— Её зовут Долговязая Мэри, — со смехом сообщили мне проститутки, которые решили побороться за клиента и подошли ко мне со спины. Я резко обернулся на голос и они, увидев моё лицо, почему-то отшатнулись.

— Зачем тебе эта долговязая дылда? — по инерции произнесла одна из них. — Пойдём лучше с нами, — позвала она неуверенным голосом, но её напарница, опасливо покосившись на меня, ни слова ни говоря, потащила подругу в тёмный переулок.

— Меня действительно зовут Мэри, — приятным мягким голосом произнесла женщина, и в этот момент я уловил её запах: сквозь помесь дешёвых духов и пудры пробивался запах зрелой женщины. От этого запаха я качнулся, словно пьяный, и Мэри, улучив момент, подхватила меня под руку. Я не сопротивлялся, более того — я желал этого! Выудив из кармана несколько серебряных монет, я торопливо сунул их в ладонь случайной подруги, и тут мне показалось, что слева мелькнула чья-то тень.

— Неужели и здесь за мной следят? — мысленно озадачил я сам себя вопросом и закрутил головой. Мэри мои действия поняла по-своему и увлекла меня в темноту соседней улочки, которая, к моему удивлению, оканчивалась неприметным тупиком.

— Если господин офицер торопится, то я могу его обслужить прямо здесь, — с придыханием произнесла женщина и положила ладонь мне на отворот мундира. — Не беспокойтесь, здесь нам никто не помешает, но если Вам неудобно, то мы можем пойти ко мне на квартиру. Я живу неподалёку, — и она попыталась заглянуть мне в глаза.

— Пусть будет здесь, — процедил я сквозь зубы, чувствуя, как меня начала потряхивать нервная дрожь. Трясущимися руками я неловко расстегнул ворот её платья и ткнулся лицом в тёплую женскую грудь. Она была выше меня ростом, поэтому просто запрокинула голову и почти по-матерински стала гладить меня по затылку. Запах её тела пьянил меня, и я, с шумом втягивая воздух, всё крепче сжимал её в объятьях. Потом отстранился на миг и потянулся к её губам. Мэри склонила голову и с чувством поцеловала меня. Поцелуй опытной в любовных утехах женщины окончательно вывел меня из душевного равновесия.

— Мне неудобно, стань на колени, — потребовал я сиплым голосом.

— Как прикажете, благородный господин! — покорно ответила проститутка, и, сорвав с головы шляпку, опустилась на колени. Я взял её за плечи и стал неумело стягивать с неё платье, а она, запрокинув голову назад, тряхнула волосами, да так резко, что шпильки градом посыпались на промёрзлую землю. Я вновь отстранился от неё, и по-новому взглянул на мимолётную подругу: передо мной на коленях стояла сорокалетняя женщина с распущенными волосами, и добрыми, немного печальными глазами, взгляд которых, казалось, проникал в душу. В её лице не было ничего порочного, её можно было назвать привлекательной, если бы не рабская покорность и подобострастное желание услужить господину. В этот миг я увидел её душу, вернее её зрительный образ — то, что нарисовало мне воспалённое сознание: передо мной, припав на передние ноги, стояла покорная и безразличная к своей судьбе овца. Я брезгливо поморщился и тряхнул головой.

— Что-то не так, мой господин? — тихо поинтересовалась проститутка.

— Всё так, как надо, — ответил я ей, и в этот момент сомкнул пальцы на её горле. Я видел, как в её глазах вспыхнул испуг и как она в безотчётном порыве попыталась разорвать мои смертельные объятия. Она ещё не была готова умереть. Всё естество противилось смерти, но усилия были тщетны. В такие минуты мой Тёмный Господин удесятеряет мои силы, и справиться со мной женщине практически невозможно. Я железной рукой продолжал сдавливать горло, не в силах оторвать взгляд от её стекленеющих глаз, успевших напоследок вобрать в себя траурные краски осенней ночи. К моему удивлению, она оказалась сильной женщиной, поэтому агонизировала довольно долго и чем дольше она билась в предсмертных конвульсиях, тем сильнее и ярче были мои ощущения, а когда из её горла вырвался предсмертных хрип, горячая волна ни с чем не сравнимого удовольствия поглотила меня целиком.

Очнулся я от того, что холодные капли дождя стали обильно затекать за воротник. Я с трудом разжал пальцы и тело мёртвой женщины неловко упало на правый бок. Было тихо, и, как мне обещала покойная Мэри, нам никто не помешал. Я прислушался к своим ощущением и с радостью отметил, что нервы мои больше не были обнажены, изо рта исчез металлический привкус, а душа вновь наполнилась тихой радостью. Хотя о чём это я?

Сборщик душ своей души иметь не может!

Таково третье правило Люцифера.

* * *

Я уже упоминал, что изменение привычного образа жизни вкупе с изменением географических широт, на мою психику действуют не самым лучшим образом. Это я прочувствовал на себе в полной мере по прибытию в Лондон. Приступы стали преследовать меня каждую неделю, и протекали гораздо тяжелее, чем в России.

На следующее утро после того, как я принёс Долговязую Мэри в жертву Тёмному Господину, эта новость попала в утренние газеты. — Убийство! Жестокое убийство женщины! — кричал мальчишка-газетчик. — Очередная жертва Джека-Потрошителя!

Я купил у мальчишки газету и после того, как поднялся на палубу «Апостола», заперся у себя в каюте, стал торопливо читать заметку об убийстве. То, о чём я прочитал, повергло меня в шок: на первой странице была броская заметка о том, как убийца, которого с лёгкой руки лондонских журналистов окрестили Джеком-Потрошителем, зверски искромсал свою жертву ножом.

— Возможно, это был не просто нож, — предполагал автор заметки, — возможно это был скальпель хирурга или даже тесак мясника. Слишком уж профессионально был разделан труп несчастной женщины!

Целый день я ходил подавленный, и не знал, что предположить. К вечернему чаю я уже твёрдо верил в то, что тень, которая в тот памятный вечер промелькнула возле меня, не была плодом моего больного воображения. На следующий день я забыл об этом происшествии и не вспоминал о нём ровно неделю, то есть до очередного приступа. Промозглый лондонский воздух с каждым днём всё больше и больше отравлял моё сознание. Каждую неделю я, гонимый тайным желанием, уходил в ночь, и бродил по угрюмым ночным улицам в поисках очередной жертвы. После Долговязой Мэри, судьба в образе моего Тёмного Господина свела меня ещё с четырьмя женщинами: с простушкой Лили, у которой, несмотря на осень, на лице были рыжие веснушки, жеманной рыжеволосой Джин, которая утверждала, что мать прижила её от благородного господина и в её жилах течёт голубая кровь, Cмешливой Анной, прозванной так за то, что швы на её порезанную щёку были наложены небрежно, отчего левый уголок рта был приподнят и создавалось впечатление, что она постоянно улыбается, а также красоткой Джейн — самой молодой и самой привлекательной из пятёрки несчастных.

И каждый раз, когда я уводил проститутку в укромное место, я явственно видел, как мелькает тень моего преследователя. Однажды мне показалось, что я видел, как мелькнул подол его тёмного плаща. А на следующий день в утренних газетах опять мелькали заголовки о Джеке-Потрошителе, и местные писаки смаковали подробности каждого убийства.

После того, как я принёс в жертву Тёмному Повелителю Смешливую Анну, я понял, что некто неотступно следует за мной по пятам, и, обнаружив на пути очередной труп женщины, нещадно кромсает его ножом. Я назвал моего преследователя Падальщиком. Падальщик проник в квартиру красотки Джейн — единственной из пяти женщин, с которой я провёл ночь под крышей дома.

Газетчики, подобно борзым, рыскали по городу безуспешно пытаясь разузнать, кто же на самом деле скрывается под личиной Джека-Потрошителя. Я же был твёрдо убеждён в одном: он мог быть кем угодно, только не хирургом. Настоящий хирург не станет по ночам шастать по тёмным улочкам с зажатым в руке скальпелем. Даже если он извращенец, то ему нет нужды таким странным образом удовлетворять свою извращённую страсть. Он это может сделать в больнице на вполне законных основаниях, где врачи не отходят от операционного стола по 8-10 часов. Скорее всего, это был какой-то низший чин секретной службы, которому начальство поручило наблюдать за мной.

Однако это уже позади. Завтра «Апостол» берёт курс на Кронштадт. Где-то там, за промозглой дымкой, за серыми осенними туманами, скрывается милый моему сердцу российский берег. Россия! Что ждёт меня на её великих просторах? Неведомо! Знаю лишь одно: где бы я ни был и чем бы ни занимался, рано или поздно, но упокоюсь я в русской земле. Это ли не утешение для человека без души? Пусть слабое и с привкусом горечи, но всё равно — утешение! Значит, так тому и быть!

Глава 20

08 часов 45 мин. 29 ноября 20** года,

г. Москва, Лубянская площадь

Этот вызов к заместителю Директора ФСБ был «внеплановым»: с Бариновым Кантемир виделся всего пару дней назад, когда стало известно о смерти киллера, на совести которого были жизни трёх российских учёных. Информация эта пришла с большой задержкой, так как доблестные сотрудники уголовного розыска расценили смерть находившегося в розыске гражданина Крутоярова, и гражданина с паспортом на имя Бенедиктова Бориса Ильича, как типичную «бытовуху». Однако следователь ФСБ Алексеев был совершенно другого мнения, и, просматривая на дежурстве милицейские сводки за прошедшие сутки, обратил внимание на фамилию Крутоярова, которая чем-то зацепила его, но он никак не мог вспомнить, при каких обстоятельствах слышал о погибшем ранее. После нескольких телефонных звонков Алексеев был в курсе, что милицейские розыскники подали гражданина Крутоярова во всероссийский розыск, так как последний являлся прямым свидетелем убийства профессора Серебрякова. Эту уголовщину распутывало МВД, но по указанию генерал-лейтенанта ФСБ Баринова дело было взято оперативниками ФСБ под негласный контроль. Дальше события стали развиваться в режиме цепной реакции: после запроса по месту выдачи паспорта гражданина Бенедиктова, выяснилось, что его владелец скончался от сердечного приступа два года назад, а фотография покойного Бенедиктова не имеет ничего общего с личностью мужчины, убитого Крутояровым в драке. Алексеев лично дактилоскопировал труп лже-Бенедиктова и полученные данные ввёл в специальную компьютерную программу. Через сутки упорного поиска компьютер поднатужился и выдал, что убитый 11 ноября 20** г. в городе Москве киллер, есть не кто иной, как спецназовец по кличке Варан, который пропал без вести ещё во время Второй Чеченской, и официально был признан погибшим.

— Чем дальше, тем интересней, — глубокомысленно протянул Алексеев, и составил на имя Директора ФСБ подробный рапорт, который незамедлительно ушёл по команде.

Ровно через сутки рапорт с визой самого Директора лёг на стол генерал-лейтенанта Баринова. Владимир Афанасьевич, как опытный аналитик, быстро связал разрозненные факты воедино, после чего приказал найти и срочно доставить к нему в кабинет подполковника Каледина.

Они проговорили ровно час, и за этот час Баринов сжато и профессионально рассмотрел несколько вариантов развития дальнейших событий. Казалось, они предусмотрели всё. Оказалось, что не всё, и подтверждением этому был сегодняшний «внеплановый» вызов.

— Операция «Гнездо» входит в завершающую фазу, — бесцветным голосом произнёс заместитель, как только Кантемир вошёл в его кабинет. — Не буду утомлять Вас подробностями, скажу одно: согласно последним выводам наших аналитиков, руководители «Ближнего круга» начали проведение мероприятий, направленных на полный захват власти в государстве. Причём осуществить этот переворот они планируют вполне легальными методами. С этой целью была профинансирована и развёрнута операция по делегированию сообщников на все властные уровни, начиная от поселковой администрации и заканчивая проталкиванием своего кандидата на президентские выборы.

— Вы имеете в виду Назара Калачёва? — подсказал Каледин.

— Совершенно верно, — поморщился Баринов. Он не любил, когда его перебивали. — Калачёва. Мы проверили всех кандидатов в депутаты, которые баллотируются сейчас во властные структуры, и выяснили, что большинство из них, напрямую или косвенно, связаны с «Ближним кругом». Дальнейшее промедление смерти подобно. Считаю, в первую очередь необходимо обезвредить руководство этой преступной организации. Поэтому завтра утром Вы, подполковник, должны тихо и незаметно изолировать их руководителя — пресловутого Сталинского сокола, но будьте особенно осторожны с ним. Мостовой очень стар, от здоровья, сами понимаете, одна амбулаторная карта осталась, не дай бог помрёт при задержании, а ведь в его руках все нити заговора.

— Я Вас понял! — отчеканил Каледин.

— Не торопитесь, подполковник! Я не закончил. Попытайтесь разговорить его. Такие люди, как Мостовой, любят, чтобы последнее слово всегда оставалось за ними. Он не сможет просто так сойти с политической сцены, глядишь, и разоткровенничается под занавес. Вот теперь всё! Действуйте!

* * *

10 час. 15 мин. 1 декабря 20** года,

г. Москва, ул. Щепкина 42,

Министерство энергетики РФ

В приёмной министра вдоль стены на стульях рядком, пристроив портфели и папки с документами на колени, сидели посетители.

— У себя? — коротко бросил на ходу Каледин секретарю, и, не дождавшись ответа, открыл дверь кабинета. В спину, как запоздалый выстрел, раздался возмущённый вопль секретарши. За дверью, как он и ожидал, был небольшой тамбур — дань секретности былых советских времён, — за которым и находился рабочий кабинет министра энергетики.

Мостовой нехотя оторвал взгляд от лежащих перед ним документов и внимательно взглянул на необычного посетителя. На хищном хрящеватом носу блеснули очки в тонкой золочёной оправе, и Кантемир с удивлением отметил, что у напоминавшего живую мумию министра необычайно живой и острый взгляд.

— Василий Иванович! — раздался за спиной Каледина испуганный голос секретаря. — Я не пускала, но он сам прошёл… без разрешения! Я не успела ничего предпринять! Я даже не знаю, кто это!

— Успокойтесь, Татьяна Николаевна! — не отрывая взгляда от лица Каледина, произнёс министр. — Я, кажется, догадываюсь, кто это. Здесь нет вашей вины, товарищ, видимо, привык действовать бесцеремонно. Это у него наследственное, ещё со времён военного коммунизма, так сказать, профессиональная деформация личности. Только раньше он пришёл бы сюда с ватагой революционных матросов, а сейчас осмелел — один явился, даже без понятых. Передайте людям в приёмной, что приёма сегодня не будет. Заболел я, и, судя по всему, надолго.

Секретарь, ничего не понимая, испуганно попятилась и выскользнула из кабинета.

— Вы точно уверены, что знаете, кто я? — глядя в глаза министру, задал риторический вопрос Каледин.

— Я слишком долго живу на этом свете, молодой человек, чтобы ошибаться по мелочам. На Вас и на ваших коллег из «конторы» служба наложила неизгладимый отпечаток — этакая смесь нарочитой вежливости и аккуратности на фоне многозначительной сдержанности. Ваши движения неторопливы и осторожны, но в тоже время в вас чувствуется непоколебимая уверенность в собственных силах. Обычно так себя ведут люди, которые знают, что, какая бы карта ни легла на сукно, у них на руках всегда будет «очко».

— Интересная интерпретация! — саркастически усмехнулся «офицер для особо деликатных поручений».

— А Вас, подполковник, опознать проще простого: вон она, меточка, на виске, — и Мостовой ткнул в лицо посетителю прямым, как гвоздь, обтянутым пергаментной кожей пальцем.

— Теперь мой черёд, — перебил его Каледин. — Василий Иванович, я точно знаю, кто Вы есть на самом деле.

— Кхе-хе-хе! — трескуче рассмеялся министр, и Каледин машинально отметил, что смех всесильного Сталинского сокола больше похож на хронический кашель заядлого курильщика. — Да неужели? Не обольщайтесь, подполковник! Вы знаете ровно столько, сколько мы вам позволили. Вы и сейчас находитесь в плену своих иллюзий!

— Даже если мы чего-то и не знаем, то это всего лишь вопрос времени. Как раз сейчас Вацлав Лещинский — начальник службы безопасности вашей организации, — даёт следователю признательные показания.

— Ах, как страшно! Я же говорил, что Вы, подполковник, в плену своих иллюзий.

— В каком смысле?

— В том смысле, что никакой организации нет, и никогда не существовало. Нет ни устава, ни структуры, ни программы и даже списков членов так называемой организации тоже нет.

— Ваши соратники по борьбе совсем другого мнения. Я думаю, что с их помощью мне удастся доказать существование «Ближнего круга».

— Вот смотрю я на Вас, подполковник, и радуюсь! Есть ещё на Руси офицеры, готовые, когда надо, постоять за Царя, а когда надо, и за Отечество! Вы сейчас за что ратуете? За Отечество? Так и я за него. Я ему всю жизнь посвятил: не досыпал, не доедал, а лямку тянул исправно…

— Две лямки! Две! Одну на службе в качестве партийного и советского функционера, а вторую в качестве руководителя подпольной организации.

— Вот мы и подошли к главному. Так, значит, я, по вашему мнению, кто?

— Заговорщик!

— Молодец, подполковник! В самую точку! Заговорщик! Как говориться, недрогнувшей рукой прилюдно сорвал маску верноподданного и открыл истинный лик главного злодея! А позвольте Вас спросить, какова конечная цель заговора? Свержение существующего правительства или целого строя? Да или нет? Если да, то почему я тогда с этим тянул целых семьдесят лет? Не слишком ли долго для заговорщиков?

— И Вы утверждаете, что за семьдесят лет существования «Ближнего круга» остались белым и пушистым, и крови на Вас нет? Дескать, я здесь вовсе ни при чём!

— Не буду утверждать обратное. Это было бы архиглупо. Только это с какой стороны посмотреть: если с Вашей точки зрения, подполковник, то я заговорщик…

— А если с Вашей?

— Если с моей, то я всего лишь Отечеству слуга покорный! Всё, что я, и мои, как Вы сказали, товарищи по борьбе, делали, всё во имя и для пользы Отечества. Назовите это как хотите, только с точки зрения мало-мальски опытного юриста, Ваша версия о заговоре внутри правительственных структур не выдерживает никакой критики. В чём мой преступный умысел? Назовите или хотя бы приблизительно определите сумму ущерба. Не трудитесь! Нет никакого ущерба. Наоборот, есть положительное сальдо. Всё что мы делали, было направлено на исправление генерального курса партии. С правителями нам последнее столетие что-то не очень везло: то в репрессии ударятся, то в «застой», а то и того хуже — в перестройку! Вот и приходилось впрягаться и проводить корректировку государственной политики. Конечно, открыто делать мы это не могли: нельзя же сказать тирану, дескать, кончай, злодей, людей к стенке ставить, или самовлюблённому пустобрёху разъяснить всю пагубность его демократических нововведений. Приходилось действовать тайно, когда полунамёками, а когда для оздоровления ситуации и кровопускание делать. Кровушка, подполковник, она любую горячую голову быстро отрезвляет!

— И кем Вы себя после всего этого считаете?

— Я уже сказал — чиновник на службе у государства.

— А если точнее?

— Точнее? Хорошо, скажу, как есть, только Вы уж, подполковник, не обессудьте! Посмотрите на меня, подполковник, и скажите, кого Вы видите. Кто я по-вашему: старый, доживающий своей век интриган, заговорщик, у которого руки по локоть в крови, властолюбец, возомнивший себя мессией?

Какой бы Вы, подполковник вариант ни избрали, Вы в любом случае будете правы, потому, что я — Власть, а Власть всегда многолика! Власть всегда стояла и стоит над Законом, потому как кроит Закон под себя, по своим лекалам…

— Назар Калачёв объявил о своём решении баллотироваться на пост Президента. Это тоже с вашей подачи? — перебил его Каледин.

— Проект «Держава»! Ну, конечно же, с моей. Согласитесь, Назар Калачёв идеально подходил на лидера Обновлённой России. Вы не поверите, но в моей практике это самый безобидный и политически корректный проект, не то, что операция «Оверкиль».

— Нельзя ли поподробнее?

— Отчего же нельзя, теперь можно. В 1986 году всем стало ясно, что Горбачёв — не тот человек, который способен возродить былую славу России. Вся его энергия уходила в риторику, а страна тем временем неумолимо сползала в кризис. Развал империи — всегда очень болезненно. Надо было менять лидера. Вопрос был в том, как это оперативно сделать в сложившейся на тот момент политической ситуации? Не прибегать же к услугам снайпера!

— Почему? Например, в Америке выстрел снайпера — до сих пор весомый политический аргумент. Вспомните хотя бы Кеннеди.

— Уверяю Вас, в России это не выход! Ни к чему бы хорошему это не привело: из мёртвого президента сделали бы политическую икону, а его курс «на перестройку» объявили единственно верным, то есть мы добились бы обратного эффекта. Вот тогда-то и появилась на свет операция «Оверкиль». Горбачёв должен был уйти добровольно на волне международного скандала, вызванного взрывом на Чернобыльской АЭС. Увы — не получилось! Взрыв получился, а вот с волной народного возмущения мы просчитались. Мир просто оцепенел от страха и никакого международного скандала не получилось. Нет, он конечно, был, но эффект от него был совсем не тот, на который мы рассчитывали.

— Это чудовищно!

— Возможно, но когда спасаешь от развала целое государство приходится идти на определённые жертвы. А что касается «Державы», то можете не беспокоиться. После того, как Вам стало всё известно, я больше не вижу смысла финансировать этот проект. Без денег «Держава» распадётся до президентских выборов, а её лидера ожидает политическое забвение.

— Смерть троих выдающихся российских учёных тоже можно засчитать, как благодеяние во имя Отечества?

— Вы ещё забыли аварию на Уральском механическом заводе. Всё это звенья одной цепи, и Вы абсолютно правы: это было сделано нами во имя безмятежной жизни наших российских обывателей. Наши правители в очередной раз заигрались и стали воспринимать желаемое за реальность. Страна живёт фактически за счёт продажи нефти и газа, а они вздумали финансировать научные исследования по добыче новых дешёвых видов энергии. Допустим, что им это удалось, и они бы выбросили на мировой рынок двигатель, который работал бы не на солярке и не на бензине, а, скажем, на простой воде или научную разработку по добыче большого количества дешёвой энергии. Я сейчас имею в виду проект «ТУС» — термоуправляемый синтез. И кому тогда нужна была бы наша нефть и наш газ? Приток нефтедолларов прекратился бы, как по взмаху волшебной палочки. Дальше крах экономики, голодные бунты, анархия, и как следствие всего — развал государства. Прощай, немытая Россия!

Горькая ирония судьбы в том, что каждый из этих учёных покойников опередил своё время. Они добились выдающихся результатов. Говоря по-простому, каждый из них был в одном шаге от великого открытия. Слава богу, мы успели вовремя!

— Послушать Вас, так Вы действительно мессия. Вы так спокойно сознаётесь в чудовищных злодеяниях и при этом надеетесь избежать суда.

— О чём Вы, подполковник? Какой суд? Даже если сейчас в вашем кармане находиться включённый диктофон, Вы не сможете использовать эту запись в качестве доказательства. Помните, я в начале беседы спросил Вас за что Вы ратуете — за Царя или за Отечество? С Вашего молчаливого согласия я решил, что в данной ситуации Вы кинулись в драку во имя Отечества. Похвально! Хотя и чересчур прямолинейно. Надо было более детально осмыслить ситуацию, а Вы действовали и действуете по привычной схеме, как старый милицейский опер при раскрытии очередной квартирной кражи. Так вот, возвращаясь к нашей теме, могу сказать, что никакого суда не будет! Вы, милейший, образно говоря, забыли про Царя! Вам никто не позволит затеять даже закрытый судебный процесс: слишком многое из тайного станет явным. И потом, как ни старайся сохранить секретность, утечка информации неизбежна. Пускай не всё, но что-то станет известно широким массам, чего им знать никак нельзя. Это может спровоцировать массовые волнения, или, в лучшем случае, отставку правительства. В худшем я даже не исключаю «венгерского варианта» развития событий. Если народ узнает всю подноготную большой политики, он нам этого не простит. Нас с вами, подполковник, начнут вешать прямо на столбах, как в 1957, в Будапеште.

— Ну, вас-то понятно, за что, а я при чём?

— Святая наивность! Ваша «контора» навевает не самые радужные воспоминания, а взбунтовавшейся черни будет всё равно, кого вешать: раз представитель власти — значит, виновен! Что же касается моей персоны, то никаких иллюзий в отношении себя я не строю! Посадить меня Вы, конечно, не сможете, но от должности наверняка отстраните, а для меня это смерть, в прямом смысле слова. Я сам удивляюсь своему долголетию и смею предположить, что человек живёт, пока у него есть в жизни цель, а когда он, сидя у телевизора, начинает считать дни до очередного «пенсионного транша», он медленно начинает умирать. В отличие от своих собратьев-пенсионеров, я умру быстро: слишком велика была Цель, которой я служил, я просто не перенесу кардинальных изменений.

— И Вам не страшно?

— Умирать? Нет, мне умирать не страшно, а вам, оставшимся, не страшно будет жить? Мы столько лет страховали вас, а теперь вы остаётесь без няньки.

— Обойдёмся без нянек. Мне кажется, Вы слишком превышаете роль «Ближнего круга» в жизни страны. Существует комплексная система безопасности, чтобы не допустить в стране «эффекта домино», даже если по какой-то причине перестанут функционировать несколько важных элементов управления государством, к которым, смею заметить, «Ближний круг» не относится.

— Время нас рассудит!

— Рассудит. Вот только ваше время кончилось!

* * *

г. Москва, Лубянская площадь,

09 часов 10 мин. 2 декабря 20** года

Заместитель директора, генерал-лейтенант ФСБ Баринов выключил диктофон, и, недовольно поджав губы, взглянул на Каледина. — Не можете Вы, подполковник, без театральных эффектов! Ну, что Вы там за финальную сцену устроили? Жёстче надо было себя вести! Жёстче!

— Простите, Владимир Афанасьевич, а какой в этом был бы смысл? Он и так раскрылся полностью. К тому же он прав: никакого судебного процесса не предвидится.

— Раскрылся, говорите? Тогда положите мне на стол список паролей и номера банковских счетов, где хранится так называемое «золото партии» — партийная касса «Ближнего круга».

— Эту информацию можно выяснить через «партийных казначеев».

— Тогда представьте мне список этих самых «казначеев»! Чего молчите, подполковник?

— Но ведь одного мы взяли, а дальше клубочек раскрутить — дело техники и времени.

— Раскрутить можно, да только ниточка рвётся. «Казначей», которого мы взяли, был знаком только с Киквидзе, да и то неофициально, а он — Киквидзе, уже год, как мёртв! По всей вероятности, полной информацией располагает только Мостовой. Кстати, а где сейчас этот Сталинский сокол?

— В Центральной клинической. Не выдержал нервных перегрузок, вот и слёг.

— Показания давать может?

— Пока может. Прикажите надавить?

— Прикажу, но не Вам. С этой минуты Вы в операции больше не участвуете.

— Почему? Разве я где-то допустил оплошность?

— Не обижайтесь. Возложенное на Вас задание Вы выполнили полностью. Может быть, без особого блеска, но выполнили. Буду ходатайствовать перед Президентом о поощрении Вас.

— Ну, что Вы, Владимир Афанасьевич….

— Не торопитесь с благодарностью, — перебил его генерал-лейтенант. — Лично я бы Вас с большим удовольствием наказал.

— За что?

— За что? Да так, для порядка. Что Вы там за оперативную комбинацию развернули с участием Василисы Дорошенко? Не удивляйтесь! Мне из Администрации Правительства звонили, интересуются, чем они так провинились, что мы в открытую под них «копать» начали? Что скажете, подполковник?

— Никакой комбинации нет и в помине, — потупившись, произнёс Кантемир. — Я просто ухаживаю за этой женщиной.

— А другого объекта для амурных похождений Вы выбрать не могли? Я так понимаю, что просто студентки или молоденькие продавщицы Вас уже не интересуют. Вам женщину не ниже чем из Администрации Правительства подавай!

— Дело не в статусе, просто она красивая женщина, даже очень красивая.

— Не сомневаюсь! Абы кого в Аппарат правительства не возьмут. Умерьте свой пыл, подполковник. Спуститесь на грешную землю, и увидите, что на ней хоть и не ангельской красоты женщины живут, но тоже достаточно привлекательные.

Вот, помнится сразу после войны я на службу на трамвае ездил, так водили трамваи очень премиленькие девушки.

— Да видел я их! Они и сейчас ездят — те же самые девушки на тех же дребезжащих трамваях, — брякнул от обиды Каледин и тут же пожалел о сказанном.

Наступила пауза, после которой Баринов деревянным голосом произнёс:

— А вот хамить старшему по званию Вам, подполковник, по уставу не положено, хоть Вы сегодня и числитесь в победителях!

«Не бывать мне полковником! — закрывая тяжёлую дверь в кабинет Баринова, с досадой подумал Кантемир. — Накрылось моё поощрение медным тазом, как пить дать — накрылось!»

* * *

Он шёл по Тверской и поминутно звонил по сотовому на номер Василисы, но её телефон упорно молчал. Было что-то нехорошее в этом затянувшемся молчании, но что именно, он ещё не понял.

Неожиданно пронизывающий холодный ветер утих, и на серый продрогший город крупными хлопьями беззвучно повалил первый снег. Зима вступала в законные права.

Молчавший ранее телефон вдруг ожил и выдал первые аккорды «С чего начинается Родина».

— Подполковник Каледин?

— Так точно.

— Вас беспокоят из Администрации Президента.

— Я весь во внимании!

— С Вами хотят побеседовать. Необходимо прибыть…

Снегопад становился всё гуще и гуще. Кантемир, не разбирая дороги и задевая редких прохожих плечами, брёл наугад. Бормотал извинения и брёл дальше.

В душе «офицера для особо деликатных поручений» было пусто и холодно.

Очень холодно.

…

4 сентября 2012 г.г. Глазов

Примечания

1

Авторство этих стихотворных строк приписывают автору романа, что по сути не противоречит истине. Здесь и далее примечание автора.

2

МВФ (сокр.) — Международный Валютный Фонд.

3

Мишель Кондесю — в 90-ые годы занимал должность директора-распорядителя МВФ.

4

Тато (укран.) — отец.

5

Ой, який хлопец гарный! (украин.) — ой, какой красивый парень.

6

Парубок (украин.) — парень, молодой человек.

7

Швыдче (украин.) — быстрее.

8

Жинка (украин.) — жена.

9

Мабуть (украин.) — может быть.

10

Поди до мэнэ. (украин.) — иди ко мне.

11

Колоться (уголов. жаргон) — признаваться в совершении противоправных деяний.

12

Малолетка (уголов. жаргон) — малолетний или несовершеннолетний правонарушитель.

13

Заказ (сокр.) — заказное убийство.

14

ПМЖ (сокр.) — постоянное место жительства.

15

И шо им треба? (украин.) — и что им надо?

16

Шухер (уголов. жаргон) — в зависимости от контекста может употребляться в качестве понятия «шум» или «опасность».

17

Посадят к уркаганам в «хату» (уголов. жаргон) — поместят в камеру к уголовникам.

18

мокрушник (уголов. жаргон) — убийца.

19

бытовуха (жаргон) — преступление на бытовой почве.

20

Кича (уголов. жаргон) — тюрьма, она же «крытка», места лишения свободы.

21

«Крот» (профессиональный сленг) — внедрённый и законспирированный сотрудник иностранной разведки.

22

Meister Tod (нем.) — мастер смерти.

23

«погоняло» (уголовный жаргон) — кличка.

24

«Гоп-стоп» (уголовный жаргон) — ограбление.

25

«Динамо», «крутить динамо» или «продинамить» (уголов. жаргон) — обман, совершение мошеннических действий.

26

Хозяин — в данном случае имеется в виду Сталин И.В. Именно так приближённые лица, входившие в «ближний круг» за глаза именовали руководителя государства.

27

А.С. Пушкин «Пир во время чумы».

28

Бабло, бабки (угол. жаргон) — деньги.

29

«Два лимона деревянных» (уголов. жаргон) — имеется в виду два миллиона российских рублей.

30

«Смотрящий» — назначается в отсутствии Вора (вора в законе) и находится рангом ниже, чем «положенец». «Смотрящий» следит за исполнением воровских законов и традиций как в зоне, так и на воле, и обладает очень широкими полномочиями.

31

Баклан (уголов. жаргон) — правонарушитель, осуждённый по статье 213 УК РФ «хулиганство».

32

Гопник (уголовный жаргон) — грабитель, производное от понятия «гоп-стоп» — грабёж.

33

Ferschteen Sie? (немецкий) — Вы понимаете?

34

Ja, ja! (немецкий) — да, да!

35

… на украинской мове талдычит — на украинском языке разговаривает.

36

Guten Morgen (немецкий) — доброе утро.

37

Бекасин — мелкая охотничья дробь.

38

«Черёмуха» — слезоточивый газ, состоящий на вооружении сотрудников правоохранительных органов.

39

Щипач (уголовный жаргон) — вор-карманник, гастролирующий «щипач» — карманник, который не совершает кражи по месту жительства, а с этой целью совершает выезды в различные города. Так называемые «гастролёры» предпочитают крупные промышленные центры и мегаполисы, где легко затеряться среди многомиллионного населения.

40

Москаль (укр.) — уничижительное название жителей России.

41

Пистолет ПСМ — пистолет самозарядный малокалиберный. Принят на вооружение в Советской армии в 1974 г. Является личным оружием старшего офицерского состава, генералитета, а также используется сотрудниками спецподразделений. ПСМ выпускается в виде табельного и наградного оружия.

42

«Смежники» или «Старший брат» — распространённое в обиходе среди сотрудников МВД неофициальное название ФСБ.

43

Настоящее название села в силу ряда причин изменено.

44

Жовто-блакитный (украин.) — жёлто-голубой.

45

Шановне господа (украин.) — уважаемые (почётные) господа.

46

СВД (сокр.) — снайперская винтовка Драгунова.

47

Легавый (уголовный жаргон) — милиционер, сотрудник правоохранительных органов.

48

Ксива (уголовный жаргон) — паспорт или любой другой документ, удостоверяющий личность владельца.

49

Знаменитый флибустьер 18 века Поль Джонс, принимал активное участие в борьбе за свободу Северной Америки. С 1788 года в звании адмирала состоял на русской службе.

50

Толмач — старорусское название человека, владеющего иностранными языками, то есть переводчика.

Content

Александр Овчаренко
Три заповеди Люцифера

Часть 1 Криминальный сонет

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Часть 2. Прогулки на ощупь

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Часть 3. В интересах государства

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Примечания