Александр Антонов

Распущенные знамёна

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

«Им нужны великие потрясения, нам нужна Великая Россия!»

П. А. Столыпин

Часть первая

Глава первая

Одним из вечеров июня 1917 года вблизи захолустного южного городка Анапа безобразил шторм. Однако к полуночи стал уставать, а после того, как выплюнул на песчаный пляж обнажённое мужское тело, вскорости и затих. Тело осталось лежать на животе, возле самой кромки воды, изредка подавая отдельными частями (путём их подёргивания) сигнал: «Я жив!». Таким и нашли его ранним утром следующего дня седая старуха в застиранном платье да босоногий малец, промышлявшие вдоль кромки моря подачками, которые оставил на берегу вчерашний шторм. Словили, в общем, подарочек!

Артур

Просыпаться было как минимум странно. Во-первых, жёстко. То, на чём лежало моё почему-то измученное тело, явно не было ортопедическим матрасом, коим – это я помнил отчётливо – комплектовалась кровать гостиничного номера. Во-вторых, странный шум. Кондиционер так шуметь не должен, даже если стал в одночасье неисправным. Но – чёрт возьми! — так вполне может шуметь близкий прибой.

Мысль оказалась настолько пробуждающей, что я тут же открыл глаза. И моментально закрыл. То, что я увидел, никак не могло быть реальностью, а значит, я всё ещё сплю, и мне только снится, что я проснулся. Ну что, попробуем проснуться ещё раз? Хмм… а дальше вроде и некуда. Осторожно разлепляю веки и вижу всё ту же безрадостную картину: низкий потолок, оклеенные какими-то картинками стены, — в полумраке не разобрать, какими, — небольшое окно, за которым виднеются… сети что ли? Точно не гостиничный номер. Какое-то шевеление – и в поле зрения возникает старуха с ужасно морщинистым лицом, всматривается и кричит в сторону двери:

— Тимка, подь сюды, наш утопленник очнулся!

Тимка – не иначе её дед, который до того сидел на крыльце и караулил разбитое корыто, а теперь торопится в избу, посмотреть на ожившего утопленника…

Вот тебе и дед! Пацанёнок сопливый. Смотрит радостно и участливо.

— Водицы испить хотите?

Мычу нечто неопределённое. Говорить пока почему-то не получается. Пацанёнок кивает и шмыгает бабке за спину, откуда возвращается с ковшом в руке. Подсаживается в изголовье.

— Давайте я вам подмогну!

Осторожно засовывает ручонку под шею и пытается приподнять. Хочу ему помочь и тут же издаю хриплый стон. Невольно хватаюсь за голову, как бы пытаясь поймать возникшую в ней острую боль, натыкаюсь рукой на повязку. Делаю пару судорожных глотков, бормочу что-то вроде «спасибо» и уже с закрытыми глазами опускаю голову на подушку. Я вспомнил!

* * *

Дешёвое, но, в общем, вполне приличное вино (не пойло!) создавало в голове приятный шум, а шалунья Ларочка, то и дело норовившая опереться на него не потерявшей упругости грудью, добавляла в обволакивающий душу коктейль по имени «кайф» солидную толику сладкой истомы. И что важно: и вино, и Ларочка чётко вписывались в среднесуточный «All inclusive» (4000 российских рублей) — большего Артур себе позволить не мог. Не мог, не потому что НЕ МОГ, а не мог, потому что не считал более высокую сумму целесообразной. Съём «так себе ничего» номера в относительно недорогой гостинице, расположенной в районе яхт-клуба, составлял в это время года ровно половину его «All inclusive». К разгульной жизни Артур был устойчив, к еде непривередлив, вином довольствовался домашним – на всё это оставшейся половины вполне хватало, даже ещё и оставалось на кое-какую мелочь. К мелочи Артур относил, в том числе, сувениры и женщин.

«А чё ж так-то?» – спросите вы, имея в виду, конечно, женщин. Тут всё очень просто. По внешнему виду Артур был типичным мачо, и к своим тридцати трём годам сумел сохранить вполне спортивную фигуру. Женщины на таких и без денег гроздями вешаются. Однако Артур никаким боком не причислял себя к любителям сексуального экстрима. Роковые красавицы ему на фиг не были нужны, из остального контингента утомлённых солнцем женщин он волне мог выбрать что-нибудь стоящее и не дорогое. Он и выбрал. Заприметил её ещё в гостинице. Решил, что соседка – это удобно. Проследовал за ней до пляжа. Подождал, пока разденется. Убедился, что не ошибся в выборе, и вскоре встал возле её лежака, загородив собой солнце. В ответ на недовольный взгляд одарил белозубой улыбкой.

— Вы позволите расположиться рядом с вами?

Дама прошлась по его фигуре оценивающим взглядом. Когда взгляд опустился ниже пояса, левая бровь красавицы слегка приподнялась. Она вернула Артуру улыбку и утвердительно кивнула. Завязавшийся между ними банальный курортный роман протекал ровно, и сегодняшней ночью должен был, при полном непротивлении сторон, достичь положенной кульминации. Вволю напрыгавшись на дискотеке, Артур и Ларочка, взбодрившись для верности заранее припасённым вином, брели в обнимку по ночной набережной в сторону гостиницы. Какого лешего Артура потянуло на пляж? Ладно, был бы он любителем ночного купания – так нет! А тут, словно чёрт в него вселился: пойдём и всё! Быстро избавившись от лишнего, Артур нетерпеливо посматривал на подругу. Ларочка опустилась на песок возле его одежды и отрицательно покачала головой:

— Я не хочу. Купайся один. Я тебя тут подожду.

Вода казалась удивительно тёплой, хотя на самом деле вряд ли превышала двадцать градусов. Артур, размашисто выбрасывая вперёд то одну, то другую руку, всё дальше уплывал от берега. Когда ногу свело судорогой Артур, стараясь не поддаваться панике, набрал в грудь как можно больше воздуха и нырнул, безжалостно вонзая ногти в онемевшую икру. И ведь отпустило! Артур рванулся к поверхности, но ударился обо что-то головой, может, о колокол, гул которого у него в голове прекратился лишь с потерей сознания…

Ларочка сидела на песке, обняв колени руками. Своего спутника она уже давно потеряла из виду, и теперь просто смотрела на лунную дорожку, переливающуюся на глади моря. Она не сразу сообразила, что Артур как-то уж очень долго плавает. А когда сообразила, то встала и пошла к кромке прибоя, долго всматривалась, но так никого и не разглядела среди накатывающих на берег волн. Кричать и звать на помощь поостереглась. Будучи женщиной рассудительной, посчитала, что мужчинку, конечно, жаль, но, видно, судьба у него такая. Криком она ему теперь точно не поможет, а к себе ненужное для замужней женщины внимание привлечёт. И, огорчённая, но уверенная в своей правоте, ушла с пляжа, не притронувшись к сиротливо лежащей на песке одежде. На другой день полиция её, разумеется, допросила, но она ответила, что с Артуром рассталась сразу после дискотеки, и с тех пор больше его не видела…

* * *

Артур сидел на лежанке, прикрывшись лоскутным одеялом. Подошла бабка.

— Оклемался, паря?

— Да, вроде… — не совсем уверенно ответил Артур, и, чуть смущаясь, спросил: – А где у вас туалет?

Этот, казалось бы, простой вопрос бабку неожиданно развеселил.

— Какие у нас тут туалеты? В их городские барышни наряжаются, а нам они ни к чему. — Потом посмотрела на обалдевшего от непонимания Артура и сжалилась: – Может, тебе до ветру треба?

Артур опять мало что понял, но на всякий случай кивнул. Бабка хмыкнула, отошла, вернулась, держа в руках затрапезного вида штаны. Кинула их Артуру. — Прикрой срам! — Дождалась, пока тот натянет штаны прямо на голое тело. — Пойдём, покажу.

Они вышли на улицу, и бабка указала костлявым пальцем в сторону каких-то кустов. — Нужник там! — Добавила уже в спину: – Лопух по дороге сорви, коли нужда большая…

Нужник выглядел гораздо хуже, чем можно было вообразить. Но разве у Артура был выбор? И с лопухом он оскандалился: чёртов лист просто размазал попавшее в него содержимое по нижним полушариям. Пришлось, прикрывшись штанами, отступать в сторону моря. У самой воды Артур бросил штаны на песок, а сам стремглав устремился в воду. Заодно и искупался.

На берег вышел вполне умиротворённый. От избы тянуло ухой.

Когда сел за стол, бабка поставила перед ним деревянную миску с похлёбкой, рядом положила деревянную же ложку и ломоть хлеба. Ещё на столе лежала порезанная на куски луковица и стояла деревянная солонка. Бабка и Тимоха ели уху вприкуску с луком, который обмакивали в соль. Артур к луку не притронулся. Зачерпнул ложкой похлёбку и откусил от хлебного ломтя. Чуть сразу не выплюнул – такой хлеб был невкусный. Поспешил отхлебнуть из ложки, — уха по счастью оказалась вполне съедобной – и только вместе с горячей жижей сумел пропихнуть в горло кусок. Бабка осуждающе поджала губы, но от комментариев воздержалась.

«Какими же сволочами были коммуняки! — со злостью думал Артур. — До чего народ довели? Уж двадцать лет как крякнуло ГКЧП, а люди всё из бедности вылезти не могут!» Хлеб он больше не ел, зато уху выхлебал без остатка. Бабка молча взяла пустую чашку, вышла на улицу, где на низком огне томился котёл с ухой, и вернулась с добавкой.

После второй порции пришло насыщение. Артур отодвинул чашку в сторону и весело воскликнул:

— Спасибо, хозяюшка!

— На здоровьице! — без улыбки ответила бабка.

Из-за стола все потянулись на улицу. Тимка враз умчался по своим мальчишечьим делам, а бабка присела на завалинку. Артур примостился рядом.

— Эх, — прищурилась на солнце бабка, — был бы табачок, покурил бы небось, а? — повернулась она к Артуру.

— Я не курю, — ответил Артур.

— А что так? — удивилась бабка. — Никак, чахоточный?

— Зачем сразу чахоточный, — повёл плечами Артур, — просто не курю.

Бабка чуток покумекала, потом отвернулась. Вздохнула:

— Вас, городских, разве ж поймёшь?

Помолчали. Потом бабка заговорила снова:

— Ну раз не куришь, может, скажешь, как тебя звать-величать?

«Вот, блин! Действительно. Мы же до сих пор не представились друг другу, — с раскаянием подумал Артур. — А ведь мне, как спасённому, определённо следовало сделать это первому». И он поспешил исправить досадную оплошность:

— Слепаков Артур Владимирович!

Бабка ехидно прищурилась.

— Значитца, Артур? Ненашенское имя. Видно, ты барчук. А меня по-простому Марьяной кличут, а внучка мово Тимкой, Тимофеем, стало быть. Евонные родители по прошлому году в море сгинули, с тех пор и бедуем вместе: старый да малый. Какие из нас рыбаки, сам должон понимать… — бабка вздохнула. — Ладно, артель нас не бросает, помогают, чем могут, но им тепереча и самим не сладко…

Помолчали.

— А как вы меня нашли? — спросил Артур.

— Да как… шли по берегу и нашли у воды. Тимка сбегал сюды и пригнал лодку, на себе бы не дотащили…

— Спасибо вам, — сорвались с губ Артура слова искренней благодарности. — Я вижу, как вам тяжело живётся, потому обязательно дам денег. Много не получится, но, как вы сами сказали, чем могу. Мне бы только до гостиницы добраться. Как отсюда поскорей попасть в Анапу?

— Так по берегу самое быстрое и будет, — сказала бабка. — Тут недалече.

— Ну так я пойду? — поднялся с завалинки Артур.

— Ступай, коли силу чуешь, — согласилась бабка. Потом критически осмотрела Артура. — Хотя погодь, — и ушла в избу. Артур топтался на месте, силясь вникнуть в суть бабкиных намерений.

Марьяна вернулась через несколько минут, держа в руках ворох одежды.

— Надень-ка это, — сказала она, протягивая одежду Артуру. — Сына мово сгинувшего одёжа. Он её только по праздникам и одевал, — бабкины глаза наполнились слезами. — Я её берегла поменять на еду, если уж совсем подопрёт, да раз такой случай… — бери! Она тебе должна быть впору.

К горлу Артура подкатил комок. Он принял из рук Марьяны одежду, рассыпаясь в благодарностях:

— Спасибо! Я вам её обязательно верну, только доберусь до своего номера. — Тут его осенило: – Может Тимоха меня до города проводит? Я ему потом и одежду верну, и денег дам, и гостинцев каких, а?

— А пошто нет? — пожевала губами бабка. — Пущай проводит…

* * *

Шли молча. Пацан дичился, а Артуру было что-то не до разговоров. Когда впереди показалось какое-то поселение, не имевшее ничего общего с красавицей Анапой, Артур забеспокоился: «А где город-то?» Он так и спросил у Тимохи, на что тот удивлённо вытаращил глаза:

— Так вот она, Анапа-то, — и протянул тощую ручонку в сторону поселения.

Артур смотрел в указанном направлении, а в голове вертелось: «Вот стою на асфальте я, летом в лыжи обутый. То ли лыжи не едут, то ли я …» Артур по обыкновению проглотил последнее слово – матерно он не выражался даже в мыслях…

Артур родился в интеллигентной семье. Папа Вова и мама Таня когда-то закончили физический факультет Новосибирского государственного университета, и с тех пор колосились на ниве сибирской науки. Оба поступили в аспирантуру, — там, кстати, и поженились – оба стали кандидатами наук. Вот тогда-то и пришла им впервые в голову мысль обзавестись малышом. Однако, после зрелых размышлений, молодые учёные сочли, — может, кстати, и вполне разумно – что ребёнок плохо будет вписываться в интерьер маленькой комнатушки в семейном общежитии. В следующий раз идея сотворить продолжателя их славных дел пришла во времена, когда обоим было уже за тридцать. А может, «продолжатель» был и ни при чём, может, приближающаяся очередь на квартиру – с ребёнком дадут двухкомнатную! — сыграла решающую роль? Так или иначе, но Владимир поднапрягся, и Татьяна, в полном соответствии с законами природы, произвела на свет их первого, и, как впоследствии выяснилось, последнего ребёнка. К тому времени, как Артур подрос, весь научно-исследовательский потенциал родителей ушёл в землю. Отец, правда, время от времени стряхивал пыль с папки, где хранились наработки к докторской диссертации, а мать такой фигнёй не маялась вовсе. Отсутствие перспектив способствует усиленной выработке желчи, которую надо на что-то изливать. Родители Артура избрали для этой цели два основных направления: стандартное – коллеги по работе, и модное – воспоминания о Советской власти. Так Артур вместе с юношеским максимализмом впитал в себя и эту желчь. Максимализм, как водится, прошёл, а желчь осталась.

Между выпускными экзаменами в школе и вступительными в ВУЗ Артур лишился родителей: поехали с друзьями на Алтай и по дороге погибли в автокатастрофе. Заботу о судьбе Артура взял на себя дядя Коля, друг семьи и новый русский бизнесмен, и инициатор той злополучной поездки. Этой заботы хватило ровно на время, пока Артур изучал в НГУ историю. Потом пути-дорожки Артура и дяди Коли разошлись.

Артур смотрел на поселение и пытался вспомнить: где он это видел? А когда вспомнил, то быстро об этом пожалел. Совсем недавно Артур посетил местный музей и вот там, на одной из старинных фотографий, был тот самый пейзаж, что видел он сейчас перед собой. Подпись под фотографией гласила: «Вид Анапы с городского пляжа. 1917 год» Донёсшийся из поселения перезвон колоколов вызвал в мозгу болезненную реакцию, что с некоторых пор вошло у Артура в отнюдь не благоприобретённую привычку…

* * *

Прошлой осенью случилась с Артуром засада. Один из друзей, оценив его усталый вид, сказал: «Старик, тебе надо отдохнуть». Артур посмотрел на него непонимающим взглядом, потом выразительно повёл глазами на грохочущее вокруг них лазерное шоу, и, кисло усмехнувшись, ответил: «Так я вроде как отдыхаю» – «Вот именно что «вроде как», — уцепился за фразу приятель. — А я тебе предлагаю совсем другой отдых: река, чистый воздух и практически совковая цивилизация». Артур непонимающе уставился на приятеля: «Это как?» Тот открыл было рот, чтобы ответить, потом, слегка поразмыслив, рот закрыл, загадочно улыбнулся и дружески хлопнул Артура по плечу. «Старик, — чуть пафосным тоном провозгласил он, — это надо видеть, а не слышать. Кстати, совсем недалеко от города, и, к тому же, почти задаром». Артур уточнил, что, по мнению приятеля, означает «почти задаром»? Услышав ответ, был приятно удивлён и пообещал над предложением подумать…

«Не иначе он в доле с моим автомехаником, — думал, имея в виду приятеля, Артур, в то время как машина осторожно преодолевала очередной ухаб. — Тут на одной подвеске разоришься. Вот тебе и «почти задаром»!»

На территории базы отдыха ничто не вернуло Артуру доброго расположения духа. Сползающее в закат солнце освещало разбросанные меж деревьев убогие щитовые домики. «Насчёт нормальной дороги, сука, соврал, а тут попал в самую точку – типичный «совок»!» – раздражённо думал Артур.

Тянувший с реки холодок заставил неприятно ёжиться даже под тёплой курткой. «И когда же твой хозяин пожалует?» Артур неприязненно поглядывал на методично лаявшую в паре метрах от него небольшую чёрную собачонку.

А человек в камуфляже уже спешил к ним. Цыкнул на враз примолкшую шавку, протянул Артуру руку, представился: «Павел Иванович!» Артур вяло пожал крепкую ладонь. Павел Иванович посмотрел на недовольное лицо VIP-персоны, о прибытии которой его загодя известили.

Приветливая улыбка на лице сменилась дежурной, но Артуру было плевать на переживания начальника базы отдыха. Он молча проследовал за Павлом Ивановичем в приготовленный для него домик. Сразу прошёл к двухъярусным кроватям и бросил висевшую на плече сумку на нижнюю койку, противоположную той, что была заботливо застелена. С каменным лицом повернулся к Павлу Ивановичу.

Тот, тщательно скрывая раздражение, которое вызывало у него поведение «дорогого» гостя, скороговоркой выпалил необходимые, по его мнению, пояснения, и хотел откланяться, как за стеной раздался взрыв хохота.

Артур подошёл к боковому оконцу и выглянул наружу. На лужайке, аккурат между его и соседним домиком, был вкопан в землю деревянный стол. Сейчас возле него хлопотали какие-то мужчины и женщина. «Они, как и вы, прибыли сегодня, — прозвучал за спиной голос Павла Ивановича, — и теперь приглашают всех на дружеский ужин. Не желаете присоединиться?» Артур перестал смотреть в окно, повернулся лицом к Павлу Ивановичу и отрицательно помотал головой. Тот явно обрадовался такому решению, поспешно попрощался и покинул домик, а Артур принялся распаковывать сумку.

Стоя у окошка, Артур с завистью подглядывал за чужим весельем. Он уже успел пожалеть о том, что отверг щедрое предложение Павла Ивановича и остался на весь вечер в тоскливом одиночестве. Злиться на себя Артур считал совершенно недопустимым, потому плевал раздражением в сидящих за весёлым столом. Индивидуальное тьфу на Павла Ивановича за то, что не проявил должной настойчивости, приглашая на праздник. Коллективное тьфу на всех остальных мужчин за то, что ни черта не понимают в настоящем веселье (Этим пролетариям лишь бы нажраться). «А бабёнка у них ничего… Ей бы, дуре, не с этим быдлом якшаться, а поработать в моей постели грелкой, а то в этой неотапливаемой хибаре и под двумя одеялами, похоже, хрен согреешься. А коли не понимает она счастья своего, то и на неё тоже тьфу!»

Когда за столом затянули первую песню, Артур поспешно отошёл от окна, быстро заткнул уши таблетками наушников и включил плеер. Так промаялся, наверное, с час, пока веселье за окном не пошло на убыль. Артур выключил плеер и вернулся к окну. На лужайке три мужика выстроились в тусклом свете висевшего на стене дома фонаря, а баба целилась в них из «мыльницы». Вспышка была такой яркой, что Артур невольно прикрыл глаза. И тут в его ушах отчётливо прозвучал дальний колокол.

С этого момента и начались приключаться с Артуром разные странности. Как сглазил его кто. Может, та бабёнка с мыльницей? Хотя, как? Она ведь даже на него и не посмотрела ни разу, да и вообще вряд ли подозревала о его существовании (Базу отдыха Артур покинул рано утром, когда все участники вчерашнего сабантуя ещё спали).

Сначала начались непонятки на работе. Ничего серьёзного, так по мелочам. Но за месяц мелочей набралось столько, сколько не было за весь предыдущий год. А под самый Новый год его чуть не сбил поезд…

Артуру часто приходилось бывать по работе на станции Чик. Вот и теперь он уверенно шёл через пути. Заметив приближающийся поезд, встал рядом с колеёй возле столба. Электровоз пронёсся мимо, зачем-то отчаянно гудя. Артур только помянул недобрым словом идиота-машиниста, как в спину ударила воздушная волна. Это по соседнему пути, и тоже с большой скоростью, только во встречном направлении, мимо него понеслись вагоны другого состава. Если бы не столб… Артур вцепился в него мёртвой хваткой, обняв так, как не обнимал ни одну женщину. А бушующий вокруг вихрь норовил оторвать Артура от столба и бросить под колеса одного из составов под звук невесть откуда звучащего колокола.

Ближе к весне нелады на работе приняли хронический характер. Артур понимал, что терпение начальства на исходе, и всерьёз начал присматривать другую работу, как совершенно неожиданно угодил в больницу…

Это была не его драка. Он просто проходил мимо. Но кто-то посчитал иначе. Бок Артура обожгло огнём, и он с криком рухнул на грязный подтаявший снег, а в ушах издевательски звучал теперь совсем уже недальний колокол.

Лёжа на больничной койке, он узнал, что его рёбра соприкоснулись с металлическим прутом с самыми роковыми для них последствиями: пять оказались сломанными. Таким образом, в больнице Артур застрял надолго, зато его не уволили с работы – пока.

Выздоравливал Артур долго, а когда поправился, то узнал, что на его место уже приняли другого человека, временно, разумеется. Потом был разговор в кабинете начальника, где Артуру был предложен выбор: либо он покидает фирму по состоянию здоровья и получает в качестве прощального подарка некую денежную компенсацию, либо его переводят на менее престижную и, соответственно, менее оплачиваемую работу. Из двух зол Артур выбрал самое денежное и вскоре оказался на вольных хлебах. Поскольку цепкие лапы голода за горло его пока не держали, вопрос о трудоустройстве Артур решил отложить до осени, а пока отправился поправлять здоровье в славный город Анапа.

* * *

Тимоха с ужасом смотрел, как несостоявшийся утопленник сначала долго глядел на город наполняющимися безумием глазами, потом опустился на песок, обхватил голову руками и завыл.

А Артуру было тошно. Отчего, он уже и забыл, тошно – и всё! Он выл, тяжко, монотонно, на минуту замолкал и вновь начинал выть. Рядом суетились какие-то люди, звучали какие-то голоса. «Мы его на песке нашли, возле воды» …«Господи, да что же это с человеком делается!» …«Господа!..» – «Кончились господа!» – «Ну хорошо, товарищи, пропустите санитаров!» …

Глава вторая

Глеб

Порассуждать в мыслях о том, что новое назначение может сделать человека добрее, меня заставило то, что в отличие от бывшего командующего Юго-Западным фронтом генерала от кавалерии Брусилова, который в канун операции «Цюрих-транзит» продержал меня в «предбаннике» около часа, Верховный главнокомандующий Алексей Алексеевич Брусилов принял меня сразу после доклада адъютанта о моём прибытии. Скажу больше: генерал встретил меня улыбкой и даже сделал шаг навстречу. Пожимая руку, произнёс:

— Рад видеть вас, голубчик, во здравии! Доклад о вашей якобы гибели меня, признаться, огорчил. Хорошо, что всё, в конце концов, разрешилось столь благополучно!

После недолгого обмена любезностями главнокомандующий поинтересовался, каким ветром занесло меня в Ставку на этот раз? Узнав, что я прибыл во главе Особого отряда Красной Гвардии, сразу же поинтересовался, какова численность подразделения?

— Один бронепоезд с экипажем и до двух батальонов десанта, — коротко по-военному отрапортовал я.

Брусилова мой ответ рассмешил.

— Простите, голубчик, — сквозь смех сказал генерал, — просто я подумал, что вы воевать приехали, а вы, оказывается, решили всего лишь прогуляться в сторону фронта.

Стараясь не подавать вида, что слова главкома меня задели, я ответил как можно более спокойным тоном:

— Душевно рад, Алексей Алексеевич, что сумел вас развеселить, однако смею напомнить, что прошлая моя «прогулка в сторону фронта» была, если мне не изменяет память, весьма успешной!

Брусилов тут же проглотил остатки смеха.

— В этом вы совершенно правы, Глеб Васильевич. — Ого! С каких, интересно, пор ему известно моё имя-отчество? — Уверяю, что мой смех не имел цели как-то уязвить вас. Просто численность войск, которые, как мне докладывали, имеются в вашем распоряжении, и численность вашего отряда уж больно несопоставимы.

Так, так… Всё-то он обо мне знает. Не иначе Савинков постарался. Он ведь где-то тут с начала наступления. Ладно, учтём… Улыбаюсь вежливо и чуть успокаивающе.

— Да я совсем и не в обиде. Что до войск… Если вам доложили правильно, то доложили и о том, что должность моя в Красной Гвардии – начальник штаба. Я лишь намечаю маршруты передвижения, а двигать по ним войска или нет, решает мой непосредственный начальник…

— Ладно, ладно, — прервал мою линию защиты Брусилов. — В конце концов, не так важно: всю Красную Гвардию вы привели, или только два батальона. Мы и без вашей помощи наступаем, и, знаете, весьма успешно. Для вас же у меня есть более приятное сообщение.

Брусилов звонком вызвал адъютанта.

— У вас всё готово?

— Так точно, ваше высокопревосходительство!

О как! Пришлось сделать вид, что я не заметил оговорки адъютанта.

— Тогда будем начинать! — приказал Брусилов.

Адъютант открыл дверь и в комнату вошли два знакомых мне офицера: полковник Зверев и капитан Круглов, которые участвовали вместе со мной в операции по освобождению высокопоставленных русских офицеров из австрийского плена. В присутствии главнокомандующего мы приветствовали друг друга весьма сдержанно, хотя мне искренне хотелось каждого обнять.

— Господа офицеры! — голос адъютанта заставил нас выстроиться в линию и принять строевую стойку. При этом я отметил очередное нарушение нового устава. Впрочем, фиг с ним, главное, не при солдатах!

Брусилов кивнул адъютанту и тот зачитал приказ о награждении Абрамова Глеба Васильевича орденом Святого Георгия 4-й степени посмертно. Потом добавил, что в связи со вновь открывшимися обстоятельствами приписка «посмертно» из приказа изымается. Брусилов встал напротив меня, взял с подноса, который держал в руках адъютант, орден и прикрепил его мне на гимнастёрку.

Не помню, кем мы величали друг друга в тот вечер: «товарищами» или «господами», поскольку в честь нового георгиевского кавалера все выпили изрядно.

* * *

Я по природе своей крайне редко страдаю похмельем. Вот и на этот раз мне досаждала лишь лёгкая головная боль: то ли как напоминание о вчерашней передозировке, то ли как следствие свалившихся на нас с утра малоприятных известий. Если свести все известия в единое целое, то будет оно выглядеть так: наступление провалилось, и противник теснит наши части почти по всем направлениям.

В одном из направлений навстречу отступающим частям Юго-Западного фронта мчался сейчас бронепоезд «Товарищ». На борту, помимо красногвардейцев, находились ещё несколько офицеров Ставки во главе с полковником Зверевым. Их присутствие было вызвано тем, что Брусилов опасался негативного отношения к моей новой миссии со стороны командующего Юго-Западным фронтом генерала от инфантерии Корнилова – это и заставило его включить в мой отряд несколько своих офицеров.

А миссия наша заключалась в том, чтобы, ни много, ни мало, остановить контрнаступление противника на стратегически важном участке фронта. Как и в прошлый раз, Алексей Алексеевич окрестил предложенный мной план авантюрой, но, как и тогда, дал на его осуществление своё верховное благословение.

Крупная железнодорожная станция Куричи была забита составами с войсками, так что «Товарищу» пришлось осторожно втискиваться на ближний к перрону путь, часть которого уже занимал поезд командующего.

Когда я и Зверев прибыли с докладом, Корнилов встретил нас хмурым взглядом покрасневших от недосыпа глаз. Взгляд находившегося тут же Савинкова поблёскивал настороженным любопытством. Выслушав рапорт о прибытии, Лавр Георгиевич с плохо скрытым недовольством произнёс:

— Ставка предупредила о вашем прибытии и о том, что на ваш отряд возложена какая-то особая миссия. Теперь, господа… — под напряжённым взглядом Савинкова Корнилов осёкся. — Прошу прощения, привычка… Теперь, товарищи, я хотел бы услышать более развёрнутый доклад.

По мере того, как я говорил, выражение лица Корнилова становилось всё более раздражённым, а лицо Савинкова всё более удивлённым. Когда я закончил, Корнилов приготовился сказать что-то, видимо, резкое, но тут его взгляд зацепился за крест на моей гимнастёрке.

— За что были награждены? — спросил Корнилов, кивнув на крест.

Я доложил. Лицо командующего сделалось задумчивым. Он посмотрел мне в лицо совсем уже без раздражения.

— Ну что ж, товарищ Абрамов, — голосом человека, принявшего решение, сказал командующий, — в той операции вы показали себя храбрым, дерзким и удачливым командиром. Будем уповать на то, что ни одно из этих качеств не оставит вас и на этот раз. Я утверждаю ваш план, а детали обсудите с начальником штаба.

Из-за стола поднялся моложавый генерал и предложил мне и Звереву проследовать за ним.

Михаил

Взор ворвавшегося в мой кабинет Ерша был таким пламенным, что я сразу понял: случилось нечто экстраординарное. Но это не удержало меня от шутки по поводу столь стремительного прибытия моего друга.

— Ты чегой-то, Ёрш, такой взъерошенный?

Ёрш вопрос проигнорировал, шагнул к столу и буквально кинул передо мной папку, которую до того держал в руке: – Я только что с Крестовского. Смотри!

Я раскрыл папку и обнаружил в ней дело секретного сотрудника Департамента полиции по кличке Красавчик. Беглого взгляда хватило, чтобы я присвистнул от удивления.

— Ох, ни фига себе! Это что же получается: наш Стрелкин – бывший агент охранки?!

— Вот именно! — Николай опёрся обеими руками о стол.

— И что же прикажешь нам с твоим помощником (Ёрш в отсутствие Васича исполнял обязанности коменданта Петропавловской крепости) делать? — спросил я, одновременно прокручивая в голове возможные варианты ответа на мной же поставленный вопрос.

— Арестовать суку, и немедленно! — сказал, как отрезал, Ёрш.

Я сверился со своим вариантом ответа, и убедился, что он в основном совпадает с вариантом Ерша.

— А что, я согласен! Будем арестовывать, но с одной поправкой: не суку, а кобеля – как тебе такой вариант?

— Нашёл время хохмить, — буркнул Ёрш.

— В жизни, дабы она не стала совсем пресной, всегда должно быть место хохме, — назидательно произнёс я. — Тащи сюда гада Стрелкина!

Ёрш умчался выполнять поручение, а я стал готовиться к первому допросу, который намеревался провести сразу после ареста. Для начала я прикрыл лежащее на столе дело другой папкой, затем выдвинул верхний ящик стола и убедился, что лежащий там револьвер находится в боевой готовности. Техническая сторона вопроса была решена Удовлетворённо мурлыкая под нос:

«Суд идёт революционный,

Правый суд.

Конвоиры провокатора

Ведут…»

— я стал прокручивать в голове схему допроса.

* * *

Едва взглянув на вернувшегося Ерша, я понял, что реальность опять не желает вписываться в сочиняемый нами сценарий.

— Стрелкина нет в крепости? — решил поразить я Ерша своей прозорливостью.

— Хуже, — мотнул головой Николай. — Сам, гад, ушёл, и часть своего отряда увёл. Взял самых преданных.

Дурная новость невольно заставила меня нахмуриться.

— Куда подался Стрелкин, выяснить удалось?

— А с чего я, по-твоему, так долго отсутствовал? — с укором глянул на меня Ёрш. — Колонул я тут одного и узнал, что «товарищ» Стрелкин получил сведения о местонахождении бывшего начальника Петроградского Охранного отделения генерала Глобачева и немедленно отправился его арестовывать.

— Так! — прихлопнул я ладонью по столешнице.

— Погоди «такать», — остановил меня Ёрш. Попробую сэкономить твоё время. Тревогу по гарнизону крепости я объявил. Остатки отряда Стрелкина в казарме блокировал. Тревожная группа готова к выезду. Вот адрес, в который убыл Стрелкин. — Ёрш протянул мне клочок бумаги.

Мне не оставалось ничего другого, как на ходу читая адрес, направиться к двери.

Уже на подъезде к дому, где скрывался Глобачев, я понял, что мы опоздали. Возле подъезда бурлила толпа, состоящая, судя по виду, в основном из жильцов дома. Там же суетился милицейский наряд. При нашем появлении выкрики в толпе сменились глухим ворчанием. Причину этого я понял сразу, как заслушал рапорт старшего наряда.

— Часа два назад к дому подъехала машина. Из неё выскочили военные в точно такой, как у вас, форме, — покосился на мой прикид милиционер, — выбили дверь на втором этаже, — кивок в сторону подъезда, — ворвались в квартиру. Соседи слышали шум, но вмешаться побоялись, только вызвали нас. Когда мы прибыли на место, ваши уже уехали, только перед отъездом постреляли немного…

Милиционер замолчал, пришлось мне подстегнуть его вопросом:

— И что?

— А ничего, — отвёл глаза служивый, — два выстрела – два трупа. Поднимитесь в квартиру, посмотрите.

Я направился к двери, ведущей в подъезд, увлекая за собой милиционера. На пороге задержался, обращаясь к толпе:

— Граждане! Нападение на квартиру совершили бандиты, переодетые в форму красногвардейцев!

Сказал и вошёл в подъезд, не сильно-то надеясь, что мне поверили.

— В уголовный розыск сообщили? — спросил я своего попутчика, пока мы поднимались по лестнице на второй этаж.

— Едут, — односложно ответил тот.

Глобачева я узнал сразу. Старик лежал навзничь посреди комнаты, широко раскинув руки, словно напоследок хотел обнять ускользающий от него мир. Чуть в стороне, но в другой позе лежал ещё один мужской труп. Видимо, хозяин квартиры.

Я склонился над телом Глобачева. Судя по многочисленным кровоподтёкам, перед смертью старика с пристрастием допрашивали. Это был скверный признак. О чём хотел узнать бывший агент у бывшего начальника, пусть и не непосредственного? Только об одном: о судьбе своего агентурного дела. Что мог сказать ему Глобачев? Что дело, скорее всего, вывез полковник Львов. Как скоро Стрелкин узнает о даче Львова на Крестовском острове и захочет проверить, не там ли спрятан архив? А что, если при Глобачеве название острова было упомянуто? Я там был, такого не помню, но ведь могло и быть? Скверно, всё очень скверно. Надо срочно ехать на Крестовский. Ведь кроме Львова-Кравченко в доме, где находится архив, только звероподобный финн со своими волкодавами. Правда, на соседних дачах дежурят две группы наших бойцов. Но…

Я решительно покинул квартиру. Оставил одного из своих помощников, чтобы направил припозднившееся следствие по нужному пути, с остальными погрузился в машину, и мы помчались в сторону Крестовского острова.

* * *

При въезде на остров я обратил внимание на столб дыма, который поднимался как раз над тем местом, где должна находиться дача Львова. Предчувствие того, что и сюда мы опоздали, неприятно стеснило грудь. Когда нам оставалось проехать примерно треть пути, если считать только по острову, взору моему открылось столь необычная картина, что я немедленно приказал шофёру остановить машину. В некотором отдалении от дороги на траве лицом вниз лежал человек, над ним в напряжённой позе стоял Герцог, рядом сидела Ольга и смотрела в нашу сторону. Когда я подошёл совсем близко, Герцог покосил на меня глазом, но позы не изменил.

— Стрелкин? — спросил я у Ольги, кивая на лежащего. Она кивнула. Я протянул ей руку, чтобы помочь подняться. — Ты как здесь?

Ольга неопределённо повела плечами.

— Стреляли…

— Смешно, — оценил я шутку юмора нашей боевой подруги. — А если серьёзно?

— А если серьёзно, то задолбалась я, Миша, говно за Герцогом убирать. Потому решила взять выходной и вывезти себя и псину за пределы исторического памятника, чтобы хоть на один день отдохнуть от какашек. Вот, блин, и отдохнула!

— Я так понимаю, что вы утром с Ершом и уехали?

— Правильно понимаешь, — кивнула Ольга.

— А чего же он мне-то об этом ничего не сказал, когда примчался с известием о Стрелкине?

— А должен был? — удивилась Ольга.

А вот это, граждане, как посмотреть. Может, да, а может, и нет. Потому и оставил я Ольгин вопрос без ответа. Отозвал от тела Герцога. Приказал бойцам пленного упаковать, грузить в кузов и держать там до моего особого указания. Отправил машину в адрес, а сам с Ольгой и Герцогом решил проделать тот же путь пешком, благо недалече, заодно и рассказ её послушать.

Ольга

А и послушай. Мне скрывать нечего! Как утром приехали, так я сразу попросила Кравченко (Львов нынче под него косит) дать распоряжение финну, чтобы он своих волкодавов из вольера не выпускал, потом повела Герцога любоваться окрестностями. Где-то час мы ими любовались, потом вернулись к дому. Я ещё издали заметила, как Ёрш вылетел из дома, словно наскипидаренный, вскочил в машину и рванул с места. И стало мне сразу интересно: что такое приключилось? Как вошла в дом, так у Кравченко и спросила. Он мне и заяснил, что при разборе архива охранки докопались до дела Стрелкина. Эх, раньше я этого не знала! А то вместо того, чтобы шуры-муры с ним крутить, открутила бы этому потаскуну головёнку – и всех делов!

Подумала я так и принялась по хозяйству хлопотать, а то без женских рук дом как-то уж больно на хлев стал походить. Финн, правда, мне мешать пытался, лопотал что-то по-своему. Но Кравченко-Львов ему что-то сказал, тот и сбежал от греха из дому во двор. Сколько я это стойло чистила, не знаю, только притомилась, и села у окошка передохнуть. Глянь, а к дому машина катит, а в кабине рядом с шофёром не иначе Стрелкин сидит.

Ну, думаю, быть потехе! Окликаю Кравченко, а сама в стекло финну стучу. Услышал, повернул голову. Я ему рукой в сторону машины тычу, потом в сторону вольера показываю. А из машины уже бойцы сыплются. Финн глянул на это дело – и к вольеру. Кравченко уже у меня за спиной нарисовался. Глянул в окно, схватил меня в охапку и тащит от окошка. Чудной! Будто бы я сама до этого не допёрла. Только крикнула Герцогу: «Лежать!» – как стёкла стали под пулями разлетаться.

На улице крики, лай, предсмертный собачий визг. Мы с Кравченко стали отстреливаться, чтобы прыти у атакующих поубавилось. Кое-чего в этом плане добились, но всё равно они бы нас дожали, кабы ребята с соседних дач не подоспели. Взяли они эту шоблу в клещи и ну свинцом поливать. Мы с Кравченко тоже стараемся не отставать. Красота! Однако чую, что-то в прямом смысле припекать стало. Эти гады успели дом подпалить!

Ладно, бой кончился. Кого не постреляли – тех повязали. Кравченко тут же всех свободных бойцов к выносу архива привлёк – тушить-то бесполезно! А я прихватила Герцога и пошла Стрелкина искать. И вот ведь какая засада: среди пленных – нет, среди трупов – нет, а где же есть? Стала я присматриваться и вижу: чья-то задница в траве мелькает – ползет, значит, болезный, куда подальше, а как понял, что засекли его, так вскочил и ломанулся прямо через кусты. Ну я Герцога и спустила. Чем всё кончилось – ты видел.

Михаил

— Он что, даже не отстреливался? — спросил я, дослушав Ольгин рассказ.

— Пальнул пару раз, — пожала плечами Ольга, — да не попал, потом, видно, патроны кончились.

Меж тем тропинка, вынырнув из кустов, вывела нас к даче Львова. Точнее, к бывшей даче Львова. А ещё точнее, к тому месту, где совсем недавно стояла дача Львова. Где был дом – смрадно чадило пепелище. Чуть в стороне бойцы собирали разбросанные по траве остатки архива и несли к Кравченко, который раскладывал документы по стопкам. Время от времени бывший жандарм, зашитый теперь в шкуру ярого большевика, поднимал руку к окровавленной повязке на голове и болезненно морщился.

— Царапина, задело по касательной, — погасила мой вопросительный взгляд Ольга.

Я кивнул и занялся подсчётом потерь среди живой силы. Они были явно не в пользу нападавших. Дюжина бойцов из отряда Стрелкина смирно лежали рядком на траве со скрещёнными на груди руками, а ещё четверо понуро сидели подле них с руками связанными за спиной. С нашей стороны потери составили три человека и два волкодава. Болью кольнуло сердце при виде тел финна и двух бойцов из группы прикрытия. Я вздохнул и направился к Кравченко. Ольга и Герцог отставали на шаг.

Когда мы оказались возле него, Кравченко протянул в мою сторону руку и слабо улыбнулся:

— Большую часть архива удалось спасти, но кое-что сгорело, в основном из моего личного запаса.

Меня как током ударило.

— А материалы по тунгусскому феномену?

Кравченко поднял на меня удивлённый взгляд, но видимо что-то прочтя в моих глазах, лишь сокрушенно развёл руками.

— Ну извини!

На этом моя мечта хоть в этом времени поквитаться с профессором Астаповичем рассыпалась с хрустальным звоном…

— Всё!

Кравченко положил в стопку последнюю папку и отдал бойцам новое распоряжение:

— Пакуйте каждую стопку по отдельности и грузите в машину.

— Только кузов сначала от дерьма освободите, — добавил я.

Кравченко моей реплике удивился, но ещё пуще был удивлён и обрадован, когда увидел, как из кузова достают Стрелкина.

— А я-то думал, что этой гниде удалось сбежать, — прокомментировал он свою радость.

— От нас с Герцогом не сбежишь! — самодовольно усмехнулась Ольга.

Меж тем бойцы отволокли Стрелкина в сторонку, чтобы не мешал погрузке, и принялись паковать архив. Мы вчетвером: я, Кравченко, Ольга и Герцог подошли к сидящему на травке Стрелкину. Тот нервничал, но старался выглядеть бодрячком.

— Сразу заявляю, — сказал он, не дав нам и рта раскрыть, — что на любые вопросы буду отвечать только в присутствии товарища Савинкова!

Мы переглянулись, а Герцог обнажил клыки. Стрелкин боязливо покосился на пса, но ещё упрямее сжал губы.

— Погодите, я сейчас, — сказала Ольга и направилась в сторону пепелища. Что она искала среди груды всё ещё источающего редкие струйки дыма мусора – непонятно, но видимо нашла, потому что удовлетворённо кивнула и подозвала пару бойцов, приказав расчистить указанное ей место. Отпустив управившихся с заданием бойцов, Ольга нагнулась и за что-то ухватилась рукой. Это «что-то» оказалось кольцом от крышки погреба. Подняв крышку и заглянув внутрь, Ольга крикнула в нашу сторону: – То, что надо! — Потом подошла к Стрелкину и ткнула его носком ботинка под рёбра: – Вставай! — Сама помогла ему подняться, сама сопроводила до пепелища и сама же фактически сбросила его в яму. Потом вернулась к нам.

— Миша, создай нужную обстановку, — попросила она невыразительным тоном и глядя мимо меня.

Я уже догадался о том, что задумала Ведьма, потому лишь кивнул. Пока шла погрузка, достал из полевой сумки блокнот и набросал записку Ершу. Когда командир, руководивший погрузкой, подошёл с рапортом об окончании работ, я вырвал из блокнота листок с письменами, сложил пополам и вручил командиру, сопроводив действо словами:

— Вручишь коменданту сразу по прибытии в крепость. А теперь грузи этих, — я кивнул в сторону арестованных, — забирай всех людей, и отправляйтесь. На словах скажешь коменданту чтобы прислал сюда две машины: одну за нами, другую за трупами. Выполняй!

Когда машина скрылась из виду, Ольга соорудила из подручных средств факел и направилась в сторону погреба. Предупредила: – Особо не приближайтесь!

Львов (пока рядом нет посторонних, буду звать его так) наблюдал за ней с некоторой тревогой в глазах, я же оставался внешне невозмутимым, хотя в душе поёживался от того, что сейчас предстоит вынести Стрелкину.

Хотя мы стояли в отдалении, а крышка погреба была закрыта, до нас время от времени долетали какие-то приглушённые звуки.

— Что она с ним делает? — не выдержал Львов.

— Проводит экспресс-допрос, — отделался я коротким ответом.

Львов зябко передёрнул плечами, но больше ни о чём не спрашивал.

Где-то через полчаса крышка погреба откинулась. Ольга вылезла первой, потом вытащила за шкирку Стрелкина. Поскольку не держали ноги бывшего помощника коменданта Петропавловской крепости Ольга, так, за шкирку, подтащила его к нам.

Львов окинул арестанта испуганным взглядом, но, не найдя на нём сколь-либо заметных повреждений, облегчённо вздохнул. Стрелкин был бледен и глядел на нас глазами затравленного зверя. Щёки его были исполосованы бороздками от слёз.

— После «дружеской» беседы «товарищ» Стрелкин изменил своё первоначальное решение и готов ответить на все наши вопросы, — сказала Ольга. — Правда, милый? — наклонилась она к Стрелкину. Тот испуганно отшатнулся и кивнул.

Глава третья

Николай

Я сидел за столом, в то время как Александрович нервно мерил кабинет шагами. Как только стало известно о странностях, происходящих вокруг Красной Гвардии, я имею в виду убийство Глобачева и последующее прибытие на место преступления Шефа, Александрович немедленно прибыл в Петропавловскую крепость. Чтобы погасить его командирский пыл, я первым делом подсунул ему агентурное дело Красавчика. Это сработало. Вместо метаний молний между нами состоялся конструктивный обстоятельный разговор. Теперь мы на пару ждали известий с Крестовского.

— Ты уверен, что не следует направить на остров подмогу? — спросил Александрович.

— Абсолютно! — Я старался, чтобы мой голос звучал как можно более уверенно. — Численное превосходство наших сил над отрядом Стрелкина более чем двукратное – куда же ещё?

В это время мне доложили о прибытии машины с Крестовского.

— Наконец-то! — воскликнул Александрович.

В кабинет вошёл командир прибывшего отряда, вручил мне записку Михаила и на словах передал просьбу прислать машины. Я прочитал записку и протянул её Александровичу. В ней вкратце описывались произошедшие события, и не содержалось никаких секретов, о которых посторонним знать не следовало.

— Почему они не приехали вместе со всеми? — спросил Александрович, возвращая записку.

— Решили провести первый допрос Стрелкина, пока тот ещё «тёпленький», — пояснил я.

Александрович нахмурил брови, о чём-то пару секунд поразмышлял, потом заявил весьма категорично:

— Отправляй только грузовик. Странника и остальных я заберу сам!

Михаил

Пока Стрелкин торопливо глотая слоги, а то и целые слова, «пел» про своё агентурное прошлое, я слушал его вполуха. В конце концов, всё это отражено в деле, разве что в более сжатой форме. Но вот засранец добрался до настоящего, и слушать пришлось уже в два уха.

— …Вот вы берётесь меня судить, а сами-то вы кто есть? — Стрелкин не обвинял: сломленная, хлюпающая носом личность была на это неспособна, Стрелкин жаловался нам на нас. — Люди с сомнительным прошлым и ещё более сомнительным настоящим! Чего стоит ваше участие в подготовке и осуществлении побега царской семьи.

Тут мы враз насторожились, а Ольга устрашающе вежливо попросила:

— Продолжай!

— Так я и не молчу, — вздрогнул Стрелкин. — За всех, конечно, не поручусь, но вот этот, — он кивнул на Львова, — не знаю, как его и называть: Кравченко или Львов, и ваш Ежов – те точно к побегу причастны!

— Откуда такие выводы? — стараясь говорить спокойно, спросил я.

— Своими глазами видел! — плаксиво заявил Стрелкин. — Правда, вышло всё случайно. Мужик я, сами знаете, лихой, а она, — кивок в сторону Ольги, — сама не давала и до других баб в крепости меня не допускала… Ой! — Стрелкин заслонился от Ольги руками, опасаясь нового удара. — Я же не в укор… Вот я и нашёл бабёнку на стороне. А живёт эта Клавка – зазнобу мою, стало быть, Клавкой зовут – аккурат возле Сенной площади. — На этом месте мы невольно переглянулись – Так вот, иду я как-то вечером к Клавке, и обнаруживаю впереди себя две знакомые фигуры. Вот его, — кивок в сторону Кравченко-Львова, — и товарища Ежова. Привычка, что ли сработала, но выследил я их. Это уже потом я узнал, что в том доме, куда они зашли, у вас, — Стрелкин посмотрел на меня, — квартира имеется. Чего я тогда возле чёрного входа затаился, и сам не пойму – но не зря. Где-то через час выходит из подъезда человек – один в один Кравченко, но без шрама. Я тогда за ним не пошёл, запалиться опасался. Сделал по-другому. У меня в знакомцах один «топтун» числится. Знатный специалист – старая школа! Так я ему поручил за домом проследить, и того, что без шрама, поводить. От него и узнал, что фамилия объекта Львов и что он бывший жандармский полковник. А теперь скрывается. Но не это было интересно, а то, что Львов этот встречался с людьми близкими к Николашкиному окружению, а потом и с самими охранниками царя. Я Борису Викторовичу об этом и доложил…

Что ж, по крайней мере, от кого Савинков узнал о готовящемся побеге, нам теперь известно.

— …Он решил, что лучшего повода для уничтожения царской семьи придумать трудно. Сделал вид, что не будет препятствовать побегу, а сам распорядился устроить засаду и расстрелять беглецов на месте…

Стрелкин прервал рассказ, видимо рассчитывая на вопросы с нашей стороны. Я решил его не разочаровывать.

— Как вы связали Львова с Кравченко и Ежовым?

— В тот момент никак, потому и не стал докладывать об этом Савинкову, хотя у меня уже имелись на этот счёт определённые подозрения. Потому в день побега я лично взял под наблюдение дом на Екатерининском канале. Когда из дома вышел Ежов и поспешно куда-то отъехал, я последовал за ним на своём автомобиле. Потому засёк, как Ежов перехватил санитарную машину с царской семьёй и увёл её с первоначального маршрута. Я поехал следом за ними и видел всю историю по «захвату» «Китобоя».

— Вы произнесли слово «захват» так, будто сомневаетесь, что он был подлинным, — заметил Львов.

— Так оно и есть, — повернул в его сторону голову Стрелкин. — Уж больно картинно Ежов подставился, если, конечно, наблюдать за этим с самого начала.

С этим было не поспорить, и я ограничился приказом:

— Продолжайте!

— После того, как «Китобой» отвалил от стенки, я пустился на розыски Савинкова. Тот, узнав о переменах в планах заговорщиков, немедленно поехал на встречу с резидентом английской разведки в Петрограде майором Торнхиллом…

— Стоп! — прервал я Стрелкина. — Какое отношение имеет «Шестёрка» к побегу царской семьи?

— Самое непосредственное! — воскликнул Стрелкин. — Торнхилл в приватной беседе с Савинковым прямо сказал, что Британия не заинтересована в прибытии на Острова семейства Романовых, тем более самого бывшего императора!

— То есть, вы хотите сказать, — вмешался в разговор Львов, — что убийство царской семьи было санкционировано резидентом британской разведки?!

— Точно так! — кивнул Стрелкин.

— Невероятно… — произнёс потрясённый экс-полковник.

— Наоборот, — возразил ему я, — весьма даже вероятно. — Потом обратился к Стрелкину:

— Не означают ли ваши слова, что Савинков является агентом МИ-6?

— Нет, — помотал головой Стрелкин. — Агентом он точно не является. Просто поддерживает связь на почве взаимных интересов.

Львов возмущённо фыркнул. Я сделал в его сторону упреждающий жест, призывая воздержать от дальнейших проявлений чувств.

— И что англичане?

Впервые за весь допрос на лице Стрелкина появилась пусть и жалкая, но усмешка.

— А то вы не знаете англичан? Вечно норовят загрести жар чужими руками. Не получилось нашими – они подключили к решению вопроса немцев.

— То есть, как? — вновь не выдержал Львов. — Наши союзники пошли на прямой контакт с врагом?!

— Скорее, использовали врага втёмную, — поправил Львова Стрелкин. — Срочно передали в Берлин через перевербованного агента немецкой разведки в Петрограде сообщение о том, что на «Северной звезде» под видом пассажиров должны отправиться на Западный фронт несколько сотен русских добровольцев. Проверять эту информацию было некогда, и немцы просто подсунули в фарватер на пути следования парохода мину. Дальше – трах-бабах! — и царской семьи не стало.

Львов с перекошенным гневом лицом шагнул в направлении пленного, но Ольга заступила ему дорогу. Тогда тот резко отошёл в сторону и отвернулся, продолжая то сжимать, то разжимать кулаки.

— Откуда вам стали известны такие подробности? — спросил я у Стрелкина.

— Так Борис Викторович сам и рассказал, после гибели «Северной звезды», в кругу самых близких соратников.

— Вы и тогда не поделились с ним своими сомнениями по поводу Ершова?

— Нет,  помотал головой Стрелкин. — Сначала Борису Викторовичу было не до подробностей, а потом я и сам решил всё ещё раз перепроверить. Уж больно неправдоподобной казалась тогда история о связи большевика и бывшего жандарма.

— А теперь вам это неправдоподобным не кажется?

— Теперь нет, — спрятал глаза Стрелкин. — Я как увидел в окне дачного домика его рожу, — Стрелкин кивнул в сторону Львова, — так у меня в голове разом всё стало на свои места.

— А про дачу как узнал?

— Так от Глобачева. Он слышал, как о ней упоминал Львов во время захвата архива.

Ольга взяла меня за локоть и отвела в сторону.

— Миш, нам эту гниду оставлять в живых никак нельзя. Не сказал обо всех своих подозрениях тогда – сейчас скажет непременно, всем кому успеет.

Я кивнул.

— Будем убирать при попытке к бегству?

Ольга улыбнулась.

— Ага. Тем более что она не за горами. Посмотри осторожно правее объекта.

Я посмотрел через её плечо в указанном направлении. Метрах в трёх от Стрелкина в траве лежала коса, которая, видимо, принадлежала убитому финну. Сейчас Стрелкин осторожно переползал к ней. То, что доктор прописал!

Мы с Ольгой разошлись в стороны, с непринуждённым видом занимая нужные позиции. Стрелкин о наших маневрах не догадывался, поглощённый своей идеей, а Львов так и вовсе не замечал, продолжая переживать в сторонке. Когда Стрелкин закончил перерезать о лезвие косы верёвку, которой были связаны его руки, за кустами послышался звук автомобильного мотора. Я подал Ольге сигнал «пора!». Та подошла ближе к Стрелкину, и негромко, только для него одного, произнесла:

— Ну что, гадёныш, кончать тебя будем!

Стрелкин как сидел, так и махнул косой из-за спины. Вышло не очень ловко, но всё равно опасно. Только отменная реакция позволила Ольге избежать быть задетой острым лезвием. В это время в зоне видимости показался легковой автомобиль. Стрелкин его не видел, так как находился к автомобилю спиной. Он вскочил и вновь замахнулся на Ольгу косой.

Мой выстрел был точен. Стрелкин выронил косу и повалился в траву. Львов повернулся на выстрел, глядя на финал только что разыгранной драмы ничего не понимающими глазами – он пропустил самое основное. Зато выскочивший из автомобиля Александрович точно видел всё!

* * *

Июньский дождь вряд ли можно отнести к событиям необычайным. Особенно тот, что совсем недавно образовался над Западной Украиной и не спеша поливал теперь железнодорожную станцию Куричи, прошлым вечером занятую австро-германскими войсками. Завершив работу, дождь столь же неспешно удалился по-над уходящей в лес второстепенной веткой в направлении расположенного в пяти километрах от станции лесозаготовительного комплекса, пребывающего по случаю ближних к нему боёв во временном запустении. Будучи уже над комплексом, дождь неожиданно для себя расслышал в отдалении глухие, похожие на гром, раскаты. То не был вызов от другого дождя-соперника, то Юго-Западный фронт генерала Корнилова отчаянно пытался закрепиться на рубеже небольшой речушки и остановить, наконец, напирающего противника. Но дождю-то про то известно не было. Потому он огрызнулся для порядка раскатом взаправдашнего грома и бурно излился на крышу длинного производственного строения, не подозревая, что под ней спрятался от посторонних глаз бронепоезд «Товарищ»

Глеб

То, что и Брусилов, и Корнилов в один голос назвали авантюрой (однако не поставили под запрет), носило кодовое название операция «Денис Давыдов». Суть операции сводилась к проведению в ближнем тылу противника крупной диверсионной акции, с целью сорвать наступление на направлении главного удара и дать возможность войскам фронта контратаковать.

Местом проведения операции была определена железнодорожная станция Куричи. Время начала операции, согласованное со штабом фронта, назначили на 23–00 местного времени. Тому было две причины. Первая: дать противнику время накопить на станции значительное количество живой силы, техники и боеприпасов, но не дать времени на проведение полномасштабной разгрузки и отправки всего доставленного к линии фронта. Вторая: не дать самой линии фронта уйти на значительное расстояние, увеличив тем самым эффективность контрудара.

Была ещё одна причина, по которой не следовало тянуть с проведением акции: я и мой штаб опасались, что противник может обнаружить оставленные нами на станции «сюрпризы». Под «сюрпризами» я подразумеваю большое количество потешной пиротехники, подготовленной к использованию и спрятанной специалистами из моего отряда в различных зонах и помещениях станции. От каждого заряда были проложены хорошо замаскированные телефонные кабели, собранные в три узла. Стоило подсоединить к такому узлу полевой телефон и покрутить ручку, как цепи замыкались и пиротехника срабатывала.

Спросите, зачем всё это? Почему бы просто не заложить заранее несколько фугасов, а потом по единой команде их взорвать? Отвечаю. В этом случае неминуемо бы пострадало станционное оборудование: рельсы, стрелки и тому подобное. А мы хотели по максимуму оборудование уберечь – оно могло пригодиться наступающим частям Юго-Западного фронта. Да и пиротехника служила лишь для подачи сигнала к началу операции и приведение в недоумение солдат противника. Гораздо менее безобидные «игрушки» ждали своего часа на запасных путях в районе паровозного депо. Какие? Дождитесь 23–00 – узнаете!

* * *

Последние разведданные поступили в районе 20 часов. Просмотрев донесение, Зверев, который исполнял обязанности начштаба объединённого отряда, окатил меня радостным взглядом.

— Большая удача, командир! — вскликнул он. — В 23–10 на станцию ожидается прибытие состава со снарядами.

Я только покачал головой. В литературе это, кажется, называется «рояль в кустах», а в жизни просто большое везение. Теперь мы могли в полной мере рассчитывать даже на то, что прокатит и вспомогательный вариант.

— Будем корректировать время? — спросил Зверев.

— Разумеется, — кивнул я. — Началом операции будем считать прохождение прибывающим составом входной стрелки. Предупреди командиров подразделений, и пусть начинают выдвигаться на позиции.

Зверев вышел, а я склонился над картой, чтобы ещё раз проверить себя: не упустил ли чего? Теперь под моим началом было поболее полка. К имевшимся в моём распоряжении бронепоезду и двум батальонам, штаб фронта придал пулемётную роту и казачий эскадрон. Пулемётчиков я распределил между красногвардейскими батальонами, которые в этот момент должны были находиться в лесном массиве в километре от станции. Получив приказ, они продолжат движение, и к 23–00 будут готовы занять заранее обусловленные позиции. Второй посыльный поскачет к казакам и те начнут скрытый марш в обход станции со стороны фронта. И, наконец, моя сибирская шестёрка в составе отряда спецназовцев в 22–30 приступит к захвату паровозного депо. Всё вроде верно.

Я оторвал взгляд от карты и прикрыл усталые глаза. Вернулся Зверев и доложил об исполнении приказа.

В 22–00 бронепоезд «Товарищ», оставив «чёрный» паровоз на лесопилке, стараясь создавать как можно меньше шума, и без огней, начал осторожное движение в сторону станции. Пока мы так крались, спецназ без шума и пыли занял паровозное депо. Вскоре два паровоза покинули стойло, и, покрутившись на поворотном круге, подкатили к двум составчикам, припаркованным на путях возле депо и насчитывающих по четыре вагона. Каждый вагон был заполнен различным металлическим хламом и канистрами с горючей смесью, под которыми были установлены изготовленные ещё в Питере Ершом мощные устройства направленного взрыва. После взрыва весь металл и горючка должны были разлетаться во все стороны и вверх на большое расстояние, но не вниз. Так мы хотели сохранить рельсы.

В 22–50 бронепоезд был остановлен круговым движением фонаря. Это означало, что за ближним поворот начинается съезд на станцию, этакая пологая горка, идущая под углом 45 градусов к станционным путям на протяжении около километра. Вот по этой горке мы и намеревались маневрировать бронепоездом, поливая находящуюся ниже станцию огнём. В это же время оба составчика отъехали от депо и по стрелкам въехали на два свободных пути. В 23–10 спецназовцы перевели входную стрелку и направили прибывающий состав со снарядами в улавливающий тупик. Подобный тупик предназначен для предотвращения попадания на станцию неуправляемого состава. На станции Куричи улавливающий тупик кончался на краю глубокого оврага. По иронии судьбы вблизи этого места была оборудована площадка, где формировались обозы для отправки на фронт.

В то время, как обречённый состав, отчаянно гудя, мчался навстречу гибели, оба состава с взрывчаткой замерли на путях посреди станции между составами с людьми, техникой и боеприпасами. Как только паровозы отцепились от составов, была подорвана пиротехника. Вся станции разом оказалась в эпицентре феерического шоу. Но полюбоваться восхитительным зрелищем обескураженные немцы и австрияки вдоволь не успели. Серия мощных взрывов в районе площадки, где формировались воинские обозы, враз сделала шоу кровавым, внося в ряды противника разлад и смятение. А два паровоза уже вовсю улепётывали в сторону выходной стрелки. Причина их столь поспешного бегства стала понятна после того, как оба оставленных состава взлетели на воздух. В считанные минуты вся станция была объята совсем уже не потешным пламенем.

Под аккомпанемент взрывов один красногвардейский батальон спешно занимал позицию на склоне той самой горки, по которой уже катил бронепоезд «Товарищ». Естественным укрытием для бойцов служили штабеля брёвен, которые в этом месте, как вы понимаете, оказались вовсе не случайно. Другой батальон спешил к выходной стрелке где, чуть не столкнувшись лоб в лоб, замерли оба паровоза. Сейчас в бортах их тендеров спешно открывались заранее вырезанные, а затем замаскированные амбразуры, через которые уже через несколько минут в сторону станции ощерятся стволы «Максимов».

* * *

Корнилов нетерпеливо поглядывал на часы, когда ему доложили, что наблюдатели с аэростатов видят в районе станции Куричи взлетающие в ночное небо ракеты и зарево большого пожара. Находящийся тут же Савинков довольно потёр руки.

— Лавр Георгиевич, трубите наступление! — воскликнул он с пафосом.

Корнилов усмехнулся и распорядился выводить ударные части на позиции и изготовиться к атаке.

— А с самой атакой мы слегка подождём, Борис Викторович, — сказал он недоумённо глядящему на него Савинкову. — Пусть противник сначала оттянет часть войск к станции, и тем самым ослабит оборону.

— Но ведь наши герои могут погибнуть! — возмутился Савинков.

— На то они и герои чтобы умирать за Отечество, — пожал плечами командующий. Потом произнёс успокаивающе: – Да не волнуйтесь вы так. Ваш Абрамов хоть и авантюрист, но голова у него варит отменно. Если сработают, как наметили, то несколько часов продержатся, будьте покойны!

Только спустя два часа, убедившись, что противник перебрасывает значительные силы от линии фронта к станции, Корнилов отдал приказ наступать.

Первой из австро-германских частей поспела к станции артиллерийская батарея. Её вернули прямо с марша, потому была она почти без прикрытия. Командовавший батареей офицер быстро оценил обстановку и решил сначала уничтожить паровозы в горловине станции, а уж потом сосредоточить огонь на бронепоезде. Ни того ни другого осуществить не удалось. Из темноты налетел на рысях казачий эскадрон и порубил немцев в капусту. Потом казаки взорвали орудия и исчезли в ночи…

К утру следующего дня станция Куричи была отбита русскими войсками у противника. Когда довольный Корнилов спросил у Абрамова о потерях, тот доложил, что бронепоезд получил незначительные повреждения, но остаётся на ходу. Людские потери составили четверть личного состава убитыми и около половины ранеными.

— Бог мой! — воскликнул удивлённый командующий. — Какой же вы, право, везунчик!

Главный врач психиатрической лечебницы города Анапа обмакнул перо в чернила и вывел первую строчку: «Уважаемый Владимир Михайлович!..»

«Уважаемый Владимир Михайлович! Пишу Вам по совершенно необычному поводу. Недавно попал ко мне в клинику один пациент. Привезли его с городского пляжа, куда привёл его мальчишка из рыбацкого посёлка, что под Анапой, а до того этот мальчишка, с его же слов, нашёл моего пациента там же на пляже, но утром прошлого дня (тогда ещё случился сильный шторм) в бессознательном состоянии. В лечебницу пациента привезли в ужасном состоянии, пришлось давать сильное успокоительное. На следующий день во время обхода пациент выглядел вполне нормальным, только говорил странные вещи. Будто бы попал он сюда тоже из Анапы, но из 2011 года. Зовут его Артур Слепаков и по образованию он историк. Я поговорил с ним на исторические темы, насколько позволяют мои собственные познания в этой области, и пришёл к выводу, что историю он, возможно, знает, только трактует отдельные исторические моменты с какой-то нетрадиционной точки зрения. Потом этот больной, чтобы доказать, что он тот, за кого себя выдаёт, предсказал кое-что из нашего ближайшего будущего. Интересно: а если сойдётся? В остальном у меня всё без изменений…»

Глава четвёртая

Михаил

Наш план по устранению Стрелкина блестяще осуществился. Мы с Ольгой, собственно, и рассчитывали на то, что «смерть негодяя» произойдёт на глазах сторонних свидетелей, но то, что одним из свидетелей стал сам Александрович, сочли большой удачей. У командира Красной Гвардии не возникло и тени сомнения в правомочности моих действий. Наоборот, Александрович выразил мне благодарность за спасение женщины, которой мерзавец угрожал косой. Кравченко-Львов, тот, разумеется, обо всём догадался, но его симпатии в этом деле были полностью на нашей стороне.

По дороге в крепость я поведал Александровичу об откровениях Стрелкина. По мере того, как мой рассказ насыщался новыми подробностями, лицо эсеровского лидера твердело. Высадив у Комендантского дома Ольгу и Кравченко, Александрович придержал меня в машине, велел шофёру разворачиваться и гнать из крепости.

Вскоре мы остановились на малолюдной набережной. Александрович вышел из автомобиля и направился к гранитным ступеням, ведущим к Неве. Я последовал за ним, приказав шофёру оберегать нашу беседу от посторонних ушей. Александрович стоял у самой воды, устремив взгляд в невский простор. Когда я встал у него за спиной, не оборачиваясь, произнёс:

— Пора валить Савинкова, как ты думаешь?

— Пора, — согласился я. — То, что он в который раз пригрел подле себя провокатора, и то, что для достижения своей цели он пошёл на сговор с врагом – оба-два этих факта могут прицепиться к его ногам полновесными гирями и утянуть на дно политического омута, откуда он уже вряд ли выплывет. Вот только…

— Что только? — Александрович резко повернулся в мою сторону.

— Не стоит нам самим тащить на свет божий это дерьмо. Пусть за нас это сделает какая-нибудь не симпатизирующая нашему делу газета.

Я подождал, пока недоумение в глазах Александровича сменится на понимание, и добавил:

— Мы к этой публикации, разумеется, никакого отношения иметь не будем. Этим займутся другие, а мы пока известим о случившемся наших сторонников, и будем готовиться к внеочередному заседанию ЦК.

* * *

Говоря с Александровичем о публикации, под «другими» я подразумевал в первую очередь Львова – не Кравченко. Большевика Кравченко поведение Савинкова вряд ли могло сколь-либо сильно возмутить, а вот Львов должен был испытывать к «террористу номер один» ненависть в самом ярчайшем её проявлении. Он и испытывал, так что уговорить экс-жандарма ограничиться всего лишь газетным разоблачением неприглядной роли Савинкова в деле гибели царской семьи оказалось делом весьма и весьма непростым. Львов был согласен только на физическое устранение преступника (его определение) и лишь моё предложение казнить Савинкова дважды: «Сначала превратим его в политический труп, а потом поступай с ним по своему разумению», — заставило Львова согласиться на то, чтобы растянуть удовольствие…

* * *

О том, что настоящий разведчик всегда должен быть готов к провалу, резидент «Шестёрки» в Петрограде майор Торнхилл не то чтобы забыл – просто перестал придавать этому постулату значение: настолько вольготно чувствовал он себя в столице России. После свержения царя даже более вольготно, чем при нём. Потому, когда люди в полумасках среди ночи ворвались к нему на квартиру и вытащили тёпленьким из постели, Торнхилл на протяжении всего их визита пребывал в рыбьем состоянии – с беззвучно шевелящимся ртом и выпученными глазами.

Когда майору предложили назвать шифр замка сейфа, тот, зрело поразмыслив, его назвал, чем избавил себя от допроса с пристрастием. Надо полагать, налётчики нашли среди бумаг майора то, что их интересовало, поскольку никаких других вопросов они ему не задавали и вскоре, накрепко связав, как и других обитателей квартиры, убрались, не попрощавшись. В ожидании освобождения Торнхилл провёл остаток ночи без сна, отчасти от того, что мешал кляп во рту, но в большей степени из-за мыслей: кто были эти люди, и какую цель они преследовали?

Утром майора освободили от кляпа и пут, а положенная на стол вскоре после завтрака газета освободила его и от ночных мыслей. Не очень респектабельная, но отчаянно кусачая газетёнка, прямо с первой полосы извещала читателей о странном альянсе между известным террористом, ставшим при Керенском товарищем военного министра, Савинковым, резидентом британской разведки майором Торнхиллом – «Боже! Это конец», — промелькнула в голове майора первая за последние часы здравая мысль – и германским генеральным штабом, последствием которого (альянса) стала гибель в шведских водах парохода «Северная звезда», шедшего под флагом Красного креста. «Если кого-то не возмутит тот факт, что при этом погибла царская семья, — вопила газетёнка, — то гибель более чем трёхсот пассажиров и членов экипажа мирного судна не может не наполнить гневом сердца всех честных людей!»

Когда вечером того же дня Торнхилла вызвали к послу, статью перепечатали уже все вечерние газеты.

* * *

Председатель второго Временного правительства Александр Фёдорович Керенский слушал доклад министра внутренних дел в напряжённой позе и прикрыв глаза.

— …Таким образом, в руки газетчиков действительно попали документы, подтверждающие справедливость того, что написано в статье.

Министр закрыл папку и замер в почтительной позе. Керенский открыл глаза и вонзил в министра острый взгляд.

— Происхождение документов выяснить удалось?

— Да, — кивнул министр. — Документы были изъяты прошлой ночью неизвестными с квартиры резидента британской разведки майора Торнхилла.

— Правильно ли я понял, что имена налётчиков вам неизвестны? — спросил премьер.

— Увы, — развёл руками министр.

Керенский жестом отпустил чиновника и вновь прикрыл глаза. «Какой грандиозный скандал, — думал он. — Хороши союзнички, такую свинью подложили! Придётся теперь требовать объяснений от правительства его величества. И это в тот момент, когда нашим армиям удалось остановить контрнаступление противника, и когда они уже почти готовы перейти в новое наступление! И Борис Викторович хорош – так меня подставить! Однако надо его вытаскивать, пока слухи о скандале не доползли до действующей армии».

Керенский вызвал секретаря.

— Немедленно отправьте телеграмму об отзыве Савинкова с фронта, и поставьте под ней мою подпись!

Бланк правительственной телеграммы Савинкову вручили прямо в момент обсуждения в штабе фронта плана нового наступления. Прочтя послание Керенского, Савинков протянул бланк Корнилову.

— Так вы нас покидаете? — удивился командующий.

Савинков нервно усмехнулся.

— Не знаю, какая муха укусила Александра Фёдоровича, — воскликнул он, красуясь под взглядами штабных офицеров, — но покидать фронт в такой момент я считаю для себя недопустимым!

Савинков взял карандаш, набросал на обратной стороне бланка ответ и вручил дежурному офицеру.

— Отправляйте! — распорядился он.

В ту ночь Савинков спал спокойно. Утром его вызвали к командующему. Хмурый Корнилов вручил ему газету:

— Читайте!

Савинкову потребовалось призвать всё своё мужество, чтобы прочесть статью с невозмутимым видом. Он даже сумел весело усмехнуться.

— Как можно верить этой бульварной газетёнке? — спросил он, бросая газету на стол.

— Не всё так просто, Борис Викторович, — покачал головой Корнилов. — Мне уже звонили из Петрограда и из Ставки. Всё очень серьёзно. Обвинения против вас, оказывается, подтверждены документально. На сегодня назначено заседание правительства. В Петроградском Совете тоже, кажется, намерены поднять этот вопрос. Опасаюсь, что как только обо всём станет известно в войсках, там могут начаться волнения, притом в наиболее верных частях. Так что, боюсь, ни о каком наступлении теперь не может идти и речи, по крайней мере, пока всё не уляжется. — Корнилов мрачно усмехнулся. — Вы вчера изволили высказаться насчёт мухи, которая якобы укусила господина Керенского. — Командующий вновь забыл про слово «товарищ», а Савинков в создавшейся ситуации не решился его поправить. — Вот она, эта муха! — Корнилов ткнул пальцем в газету. — Вас пытались спасти, вытащив с фронта, и вы, право слово, зря этим не воспользовались!

Савинков побледнел.

— Вы сказали «спасти»? — переспросил он. — Отчего спасти, Лавр Георгиевич? Вы что, намерены меня арестовать?

Командующий смотрел на стол, тяжело опершись на него руками.

— Борис Викторович, — сказал он, — у вас есть час, много два, чтобы решить вопрос своей безопасности. Я же вас пока не задерживаю.

Михаил

Фракция собралась на совещание за полчаса до начала заседания Исполкома Петросовета. Слово сразу взял Чернов. Под угрюмое молчание остальных членов фракции он минут двадцать рассказывал о заслугах перед партией товарища Савинкова, и в конце выступления призвал членов фракции консолидированно выступить на Исполкоме против его заочного осуждения. Выступивший следом Александрович ограничился предложением определиться по ходу заседания Исполкома с учётом тяжести выдвинутых против товарища Савинкова обвинений.

Обвинения, прозвучавшие из уст главного обвинителя большевика Шляпникова, оказались настолько весомыми, что под их тяжестью прогнулась и дала трещину даже партийная солидарность товарища Чернова. И не мудрено! Ведь текст выступления Шляпникова редактировал сам товарищ Ульянов-Ленин.

Вчера вечером на совещании в Комендантском доме, где присутствовали товарищи: Ленин, Шляпников, Спиридонова, Александрович, Сталин и Жехорский, было принято решение воспользоваться случаем и претворить в жизнь первый этап перехода власти в России в руки Советов народных депутатов: возглавить представителю будущей двухпартийной – а если срастётся, то и многопартийной – коалиции Петросовет. Хватит держать на столь ответственном посту компромиссную фигуру, которой являлся меньшевик Чхеидзе. Потому слова Шляпникова были тяжелы, как удары кузнечного молота.

Закончил он своё выступление словами: «Я не буду утверждать, что Николай Романов не заслужил смерти. Лично я бы приветствовал смертный приговор, вынесенный ему судом, но я категорически против убийства. Ведь гражданин Романов, как и любой другой гражданин или гражданка свободной России, был вправе рассчитывать на защиту своих прав со стороны государства, в том числе и на право предстать перед лицом правосудия. Член Временного правительства Савинков лишил его этого права, спровоцировав Германию на уничтожение мирного судна, где помимо царя погибли его жена, дети, и сотни ни в чём неповинных граждан России и других государств. Поступив таким образом Савинков совершил преступление дискредитировав себя, Временное правительство и Петросовет, членом Исполкома которого он всё ещё является. Предлагаю поставить на голосование вопрос о немедленном лишении Савинкова членства в Петроградском Совете!»

Перед началом голосования стало известно, что Временное правительство только что лишило Савинкова портфеля товарища военного министра. Чернов так и не выступил в защиту своего товарища. А при голосовании, как и все, поднял руку. На место Савинкова от партии эсеров в Исполком была избрана Спиридонова. Но этого нам было, понятно, мало. Я внёс предложение о переизбрании Председателя Петроградского Совета рабочих, солдатских и матросских депутатов. После бурных дебатов на этот пост была избрана Маша Спиридонова.

Глеб

Фронт окапывался. Вслед за первой появилась вторая линия окопов, возводились долговременные огневые точки и капитальные блиндажи. Русская армия спешно отгораживалась от противника рядами колючей проволоки и наступать в обозримом будущем, видимо, не собиралась. Разоблачение Савинкова удручающе сказалось на боевом духе наиболее заточенных на войну частей, — здесь их называли «ударниками» – а кроме них в наступление особо никто и не рвался. «Ударники» же, потеряв на время врага перед собой, всё чаще стали искать его позади себя, обращая свой взор к революционному Петрограду.

Лично у меня ко всему происходящему отношение было двоякое. С одной стороны, проступок товарища Савинкова – хотя, какой он мне товарищ? Военный министр ему «товарищ»! — лил воду на нашу мельницу, приближая неминуемый переход власти в руки Советов. С другой стороны, я, как кадровый офицер российской армии, с болью в сердце воспринял известие о том, что её в очередной раз предали. «Ударники», понятно, симпатией к Советам не страдали, на навязанных ими комиссаров смотрели косо, а действия Савинкова прямо называли изменой. А вот неприглядная роль союзников в этом тухлом деле стала ими постепенно забываться.

Англичане поторопились дезавуировать действия майора Торнхилла, принесли за них публичные извинения, и, бочком-бочком, выскользнули из дерьма, чего нельзя было сказать о господине Керенском и возглавляемом им Временном правительстве. Так что последовавшие события не стали для меня большим откровением.

* * *

Мы покидали фронт. «Чёрный» паровоз давно был прицеплен к «Товарищу» и нетерпеливо попыхивал клубами пара, а семафор по-прежнему оставался закрытым. Предчувствие того, что сегодня может произойти что-то неприятное, овладевало мной с нарастающей силой. Ко мне подошёл командир бронепоезда и доложил, что приходил посыльный: меня и полковника Зверева требует к себе командующий.

Вид у Корнилова был решительный и слегка торжественный. Он разразился перед нами пространной речью, суть которой сводилась к трём основным положениям: Россия катится в хаос и Временное правительство не способно этому противостоять; для наведения порядка в стране и на фронтах необходимо передать власть в твёрдые руки; он, Корнилов, готов возложить бремя ответственности за судьбы Отечества на себя, если этого не сделает кто-либо другой.

После этого командующий фронтом задал нам вопрос: готовы ли мы встать под знамёна истинных патриотов России? Ответом ему было наше совсем не единодушное молчание. Если моё молчание означало твёрдое «нет», то по выражению лица Зверева можно было определить, что тот колеблется, и ниточкой, на которой подвисло так и не сорвавшееся с его губ «да», могло статься, была лишь его служба в Ставке. Видимо, Корнилов думал так же, поскольку тон его обращения к Звереву был предельно мягок.

— Вас, Вадим Игнатьевич, я попрошу немедленно отбыть в Ставку с пакетом для Верховного главнокомандующего. — Корнилов взял со стола запечатанный пакет и вручил его Звереву. — В пакете содержится моё воззвание к Алексею Алексеевичу либо самому принять верховную власть в стране, либо, если он не находит в себе таких сил, передать командование армией мне, дабы я, с Божьей помощью, встал на защиту многострадального Отчества нашего.

Зверев принял пакет, коротко поклонился командующему, и, не глядя на меня, покинул кабинет. Взор Корнилова обратился ко мне.

— Своим отказом принять моё предложение, Глеб Васильевич, вы сами определили себе место по другую сторону баррикад. Сами понимаете, что в создавшейся ситуации я не могу отпустить вас с миром, как и возглавляемый вами отряд.

— Что вы намерены сделать с бронепоездом? — спросил я.

— Пока он просто будет блокирован… — командующий посмотрел на часы и поправился, — вернее он уже блокирован на том пути, на котором стоит. Никаких других мер к команде бронепоезда и десанту, если, разумеется, с их стороны не будет сделан какой-либо необдуманный поступок, пока предпринято не будет.

Я с облегчением вздохнул. Необдуманных поступков не будет, — я заранее проинструктировал командира бронепоезда на сей счёт – а, значит, за людей мне опасаться нечего.

Корнилов взглянул на меня с интересом.

— Похвально, Глеб Васильевич, что судьбы вверенных вам людей волнуют вас больше судьбы собственной. И всё же, вы не хотите поинтересоваться, что будет с вами?

Я пожал плечами.

— Очевидно, вы меня арестуете.

— Не совсем, Глеб Васильевич, не совсем, — усмехнулся Корнилов. — Вы будете содержаться здесь, при штабе, под домашним арестом, что, согласитесь, разительно отличается от просто ареста.

— Соглашусь, — кивнул я. — Полагаю, к нам у вас претензий нет, мы нужны, видимо, как заложники?

— Можно сказать и так, — согласился Корнилов.

* * *

Моё довольно комфортное заточение продолжалось два дня. Утром дня третьего дверь отворилась, и в комнату вошёл Корнилов. Командующий был не то, чтобы мрачен, а как-то уж очень задумчив. Испросив дозволения, присел на краешек кровати. Осмотрел меня долгим взглядом, потом произнёс:

— Вот всё и разрешилось, Глеб Васильевич, притом не в мою пользу. На мой призыв не откликнулся ни один из командующих фронтами или флотами, а Ставка прислала нынче нового командующего Юго-Западным фронтом. Проливать даром русскую кровь я счёл безнравственным, потому добровольно отказался от всех своих притязаний в обмен на обещание не преследовать тех, кто готов был ко мне примкнуть. Вы же, разумеется, свободны, как и ваш отряд.

Я понял, что в этом мире мятеж закончился, так, собственно, и не начавшись.

Корнилов поднялся и протянул руку.

— Будем прощаться, Глеб Васильевич, свидимся ли ещё? И не поминайте меня лихом!

Я с готовностью пожал протянутую руку.

Корнилов улыбнулся, слазил в карман и протянул мне на раскрытой ладони Орден Святого Георгия III степени.

— Носите с гордостью, — сказал он, — вы это заслужили!

Новый командующий фронтом генерал-лейтенант Деникин не задержал меня ни на минуту. Вскоре «Товарищ» миновал выходную стрелку и помчался в сторону Петрограда.

Я отдыхал, когда в дверь постучали. На моё «Войдите!» дверь отворилась, и на пороге возник тот, кого я меньше всего ожидал здесь увидеть: Борис Викторович Савинков собственной персоной!

Савинков уже битый час о чём-то разглагольствовал – я его почти не слышал. Мысли мои вертелись вокруг появления этой неприятной мне во всех отношениях личности на борту бронепоезда. Всяко выходило, что ответственен за появление Савинкова командир бронепоезда – эсер по партийной принадлежности. Получается, что мой боевой товарищ поставил партийную дисциплину выше воинской. Что ж, мне урок – головная боль Макарычу: его человек – ему и разбираться! За мыслями я чуть не пропустил обращение Савинкова.

— …пора избавляться от двусмысленности и решительно рвать с большевиками и их союзниками в рядах нашей партии! И главной силой в этой борьбе будет Красная Гвардия. Странник говорил, что вы на нашей стороне, товарищ Абрамов…

Савинков глядел выжидающе, я ответил без промедления и совершенно искренне:

— Мы с Жехорским старые друзья – куда он, туда и я!

Мой ответ Бориса Викторовича успокоил. Напряжение спало с его лица, и он улыбнулся.

Михаил

— Ты привёз Савинкова на «Товарище»?!

Моё изумление было неподдельным.

— А что было делать? — пожал плечами Васич. — Ссадить его при первой же возможности, коли не я его в бронепоезд посадил?

Мой друг был прав. Впрочем, он был прав и если бы посадил Савинкова в бронепоезд сам. До партийного суда Борис Викторович был нужен мне целым и под нашим контролем. Как раз то, что мы сейчас и имели. Савинков, зная, что Временное правительство объявило его в розыск, счёл за благо не покидать бронепоезд. Теперь нужно обеспечить его надёжную изоляцию буквально на пару дней до начала работы Третьего Съезда Партии Социалистов-революционеров. В нашем времени этот съезд прошёл чуть ли не на два месяца раньше. Сейчас нам удалось отсрочить его начало, и за выигранное время значительно пополнить ряды делегатов, поддерживающих левое крыло. Но всё равно, на большинство голосов мы твёрдо рассчитывать пока не могли. Из 346 делегатов за нас были 127, за правых 161. Как понимаете, нам, кровь из носу, было необходимо уже по ходу съезда склонить на свою сторону большинство из 58 неопределившихся товарищей. Дело Савинкова было в этой политической игре нашим козырным тузом.

Изоляцию Савинкова я начал с того, что отозвал с бронепоезда его командира, утратив в свете известных событий веру в его надёжность. Вместо него на бронепоезд прибыл другой эсеровский командир, который сообщил Савинкову, что его предшественник попросил отпуск по семейным обстоятельствам, и ничего не сообщил о том, что происходит внутри партии, вернее, сообщил то, что велел сообщить я. Таким образом, на съезд Савинков явился, сполна уверовав в свою победу.

Глава пятая

Ольга

«Бой барабанный, знамён карнавал…» Слова этой весёлой песенки про хромого короля из моего далёкого детства как нельзя лучше вписывались в царившую в эти дни в Питере обстановку. Две крупнейшие российские партии левого толка проводили свои очередные съезды. 21 июля в Мариинском театре начинал работу III съезд Мишкиных эсеров, а буквально на следующий день по его окончании в Александринке собирали своих сторонников и всех желающих ими стать на VI съезд РСДРП(б) большевики. Мне кажется весьма символичным, что для проведения партийных съездов и в том, и в нашем времени (пойми сейчас, где какое?) выбирались лицедейские подмостки. Чем, как не крупным (или не очень, в зависимости от величины амбиций) реалити-шоу является партийный съезд? Сценарий – повестка дня – есть. Режиссёры – лидеры партий – есть. Главные герои – президиум – на сцене. Массовка – делегаты – в зале. Зрители в ложах и на галёрке. Сюжет далеко не всегда (или не всеми) предсказуемый. И всё это в реальном времени!

Мне несказанно повезло – я стала зрительницей обоих спектаклей! В отличие от моих мужчин, которые прямо или косвенно стали их участниками. Косвенным участником стал, разумеется, мой беспартийный муж. Муж… Так я всё чаще называю теперь в мыслях того, кого раньше звала Васич. До нашего венчания приставка «гражданский» слово «муж» унижала и делала его малозначимым. Зато теперь, подкреплённое полновесностью золотого кольца на пальце, слово это обволакивает меня со всех сторон приятным, греющим душу теплом. Простите мне это невольное отступление. Так вот, на широкие плечи моего мужа, не ставшего, в силу его беспартийности, делегатом ни одного из съездов, легла вся ответственность за безопасность граждан города Петрограда в эти праздничные, но и очень беспокойные дни. Преувеличиваю? Ну разве что отчасти. Меня же, аполитичную, но крайне любопытную женщину, снабдили, чтобы не путалась под ногами, пропусками на галёрку обоих театров.

* * *

Там уже открывают съезд, а я торчу тут недалеко от входа. Думаете, пропуск дома забыла? Как бы не так! Пропуск при мне, хотя, при желании, я бы и без пропуска прошла. Тут дело в другом: не хочу пропустить прибытие Савинкова. Часть журналистов думают так же, как я, и в зал явно не торопятся. Мне, ладно, Мишка сказал, а они-то как пронюхали? Вопрос, сами понимаете, риторический, в ответе не нуждающийся. А вот и Мишкино авто! Ввиду особой секретности верх нынче поднят. Жехорский первым вылазит из машины, открывает заднюю дверцу салона. Бог мой, какие понты! Под магниевые вспышки перед немногочисленной публикой предстаёт Савинков. Позёр хренов! Ладно, пора бежать на галёрку, а то пропущу самое интересное.

Уф! Успела. Ложа, про которую говорил мне Мишка, пока пуста. А что там на сцене? Интеллигент с козлячей бородкой толкает речь. И запинается на полуслове. Под вздох зала в ложе появляется Савинков в сопровождении свиты. Эффектно, ничего не скажешь! Молча садится в кресло и упирается взглядом в сцену. Мишка располагается по правую руку вождя. Часть зала встаёт и начинает аплодировать. Савинков поднимается и раскланивается со своими сторонниками. А их, Ёшкин каравай, немало. Минимум треть зала. Да, Жехорскому, Александровичу, Спиридоновой и иже с ними придётся повозиться, чтобы прибрать партию к рукам. Зал угомонился и козлобородый продолжил прерванную появлением Савинкова речь.

Михаил

Оленька, прошу прощения, я буквально на пару слов. Думаю, читателю будет интересно знать, откуда растут уши у столь нарочито театрального появления на съезде Савинкова. Без ложной скромности скажу: всё это я придумал. Нет, Савинков тоже хорош гусь! Не будь он столь расположен к фанфаронству – не купился бы на эту театральщину. И будь чуть лучше информирован – тоже не купился бы. Но первое (фанфаронство) он всосал ещё, верно, с молоком матери, а от второго (информации) его заботливо уберёг я. Хотя, нет. Кое-какой информацией я его всё же снабдил. Например, той, что на последнем заседании его вывели из состава ЦК.

— Александрович постарался, — пояснил я хмуро внимающему моим словам Савинкову. — Таких страстей понагнал, что шансов отстоять тебя у нас с Черновым не было, хотя мы и старались, — в отношении себя я приврал, — и голосовали против, — а вот это – чистая правда: желающих потоптаться на Савинкове и без меня хватило.

— А что Спиридонова? — поинтересовался Борис.

Это был щекотливый вопрос. Пришлось многослойно фильтровать базар.

— В этом скользком деле Маша долго пыталась сохранять нейтралитет, — это я соврал, — но, видя, какой перевес у твоих противников, решила до времени не подставляться и проголосовала «за».

— А ты чего в таком случае подставился? — буркнул Савинков.

Я лишь пожал плечами.

— Ладно, — голос Бориса потеплел, — кого вместо меня-то избрали?

Я выразительно посмотрел ему в глаза.

— Тебя?! — изумился Борис. — После того, как ты меня поддержал? Ну ты, Жехорский, жук!

«Врёте, Борис Викторович, не жук я, но оса, занёсшая над вашей политической карьерой смертоносное жало!»

Мысли Савинков читать не умел, потому ничуть не обеспокоился, а попытался дать мне поручение:

— Устрой-ка мне встречу со Стрелкиным!

Как бы не так!

— Никак теперь невозможно!

— Это ещё почему? — удивился Борис.

— По приказу Александровича Стрелкин находится под домашним арестом.

— Неужто по причине его близости ко мне? — помрачнел лицом Савинков.

— Официально – нет. Ночью отлучился с ночного дежурства в город. Повод для ареста – не подкопаешься.

— Вот кобель! — ругнулся Савинков. — Нашёл время. Но ты его освободишь?

— Как только наступит время «Ч» – непременно, — заверил я Бориса.

Под временем «Ч» подразумевалось выступление отрядов Красной Гвардии под Савинковскими, разумеется, знамёнами: захват ключевых городских объектов, включая Петропавловскую крепость и «Аврору», арест Ленина и других большевистских лидеров, силовое давление на съезд. Сигнал к выступлению должен был подать сам Савинков.

Теперь вы знаете, с каким настроением прибыл Борис Викторович в Мариинский театр. Оленька, вертаю слово взад.

Ольга

Очень смешно. Ни дать ни взять Павел Воля, если от его прозвища отнять слово «гламурный». Всё, всё, возвращаюсь на галёрку Мариинского театра в тот самый момент, когда съезд уже вовсю топтался на товарище Савинкове. Да, ребята подготовились основательно: разогрели зал. И тот теперь торопится припомнить одному из бывших – думаю, что нисколько не спешу с выводами, — эсеровских кумиров все его прегрешения. Вот и Азефа помянули! А слова в защиту звучат как-то неубедительно, да и мало их, защитников, гораздо меньше, чем тех, кто совсем недавно стоя аплодировал Савинкову. Очевидно, что настроение в зале меняется не в пользу Бориса Викторовича. До него самого это тоже уже дошло. Ишь, как вертится в кресле. Буравит взглядом кого-то на сцене. Чернова, кого же ещё! Тому, видно, щеку-то обожгло, оторвал он взгляд от сукна и ответил старому соратнику таким тоскливым взглядом, что тот аж отшатнулся, заиграл скулами и стал что-то нашёптывать Мишке. Тот кивнул и подал знак Спиридоновой, которая сегодня председательствовала на съезде. Та наклонила голову в знак понимания.

Когда очередной оратор сошёл с трибуны, она предоставила слово товарищу Жехорскому. Мишка покинул ложу, и, пока шёл к сцене в зал, по всем проходам двинулись вооружённые красногвардейцы. Помните, как приветствовали партийные съезды пионеры и комсомольцы? — вот как-то так. В зале недоумение и ропот. А солдатики – заметьте, одни эсеры! — уже во всех проходах. А Мишка уже на трибуне. Поднял руку, требуя тишины – какой там! Тогда стал он в зал кричать:

— Товарищи делегаты, успокойтесь! Простые партийцы, состоящие в рядах Красной Гвардии, пришли, чтобы выразить делегатам свою волю.

Что тут началось! Украинская Рада отдыхает. До мордобоя, правда, дело не дошло. Не нашлось желающих на вооружённых мужиков с кулаками лезть. Мишка руку опустил, ждёт пока Спиридонова и Александрович наведут порядок в президиуме и тот начнёт успокаивать зал. Минут через двадцать гвалт стал стихать. Мишка дождался относительной тишины и провозгласил:

— Слово имеет товарищ Савинков!

Встал наш Бонапарт, вышел из ложи и под свист и редкие аплодисменты направился к трибуне. Взошёл на неё, как на амвон, окинул президиум тяжёлым взглядом, повернулся к залу и ну пороть ахинею про свою преданность партии и идеалам революции, про необходимость продолжения войны до победного конца, про очищение партийных рядов от «пробольшевистской» нечисти, про контру с самими большевиками, про поддержку Временного правительства, и про то, что в эту самую минуту верная эсерам Красная Гвардия берёт город под свой контроль. Чего-чего, а говорить Борис Викторович умеет.

Зал стих, лица у делегатов напряжённые. Того и гляди «Аллилуйя» запоют. Мишка, видимо, тоже это понял. Подошёл к Савинкову и похлопал того сзади по плечу. Савинков замолк на полуслове и оборачивается к Мишке в полном недоумении, а тот ему показывает жестом: освобождай, мол, трибуну. Тот от растерянности и освободил.

Мишка тут же на неё взобрался и начал толкать речь, суть которой сводилась к тому, что воля красногвардейцев состоит не в том, чтобы давить на делегатов съезда и тем более не в том, чтобы поддерживать всяких авантюристов наподобие «предыдущего оратора», загрязняющих своим членством партийные ряды, а в том, чтобы выразить делегатам полную поддержку во всех принятых ими решениях.

Кончил Мишка речь и прошёл мимо стоящего столбом подле трибуны Савинкова в президиум. А Спиридонова ставит уже на голосование вопрос об исключении Савинкова из рядов ПСР.

И исключили ведь, как миленького, хотя и не единогласно. Я смотрю на президиум. Чернов мрачнее тучи. А Спиридонова, Александрович и Мишка, наоборот, весёлые, поздравляют друг друга. Выиграли, значит, ребята первый раунд.

Этим днём на съезде ничего примечательно больше не случилось. Я шла домой – сегодня я ночевала в квартире на Екатерининском канале – и радовалась за Мишку. Всё шло к тому, что подомнёт он под свои идеи партию эсеров, ей-ей подомнёт!

Михаил

Ну, Оленька! Её послушать, так я и впрямь выгляжу этаким русским медведем, норовящим подмять под себя вся и всех, включая эсеров. А то, что подминать под себя целую партию – это, помимо прочих минусов, просто небезопасно, она подумала? Партия – она ведь что та пружина: сожмётся, сожмётся под тяжестью иного политического тяжеловеса да как распрямится и отбросит его в сторону – это если повезёт, а если нет, то воткнётся в брюхо или зад, в зависимости от того, чем он на неё в тот момент давил. Мне это надо? А если не это, то что? Ответь, Жехорский, ответь самому себе, чего добиваешься ты, вторгшись в нутро старейшей и самой уважаемой на данный момент социалистической партии России? Чего хочешь достичь, беспощадно и даже жестоко нутро это перетряхивая? Есть ли у тебя цель? Нет, гражданин прокурор. Нет у меня какой-то великой цели, а делаю я это из праздного любопытства и хулиганских побуждений. Ну что язычок прикусил, голос мой внутренний, или совесть моя беспокойная – как мне тебя правильно называть? Не ожидал такого ответа? Я и сам не ожидал. Видно, сказалось непомерное напряжение последних месяцев, вот и сорвался.

Погоди, погоди, а может, оно и вправду так? Я не про хулиганку, я про отсутствие цели. Может, нафантазировал ты себе невесть что, и товарищей своими фантазиями заразил. Может, не стоит так рьяно сучить большевиков и эсеров в надежде получить прочный политический канат, который вытащит матушку Россию и иже с ней в светлое будущее. Может, следовало тупо мочить всех левых лидеров, включая Керенского и даже Львова (не Кравченко – премьера) и открыть дорогу к власти «сильной руке», вроде Корнилова. И пусть он, опираясь на штыки верных полков и сидя на деньгах господ Путилова, Рябушинского, Нобеля, и прочая и прочая, привёл бы Россию в объятия европейских и заокеанских «братьев».

Вот только не верю я в такую перспективу. Кому из них («братьев») нужна сильная Россия? И стали бы мы преданным вассалом, поставщиком вся и всем сырья и дешёвой рабочей силы на 70 лет раньше, чем это случилось в оставленном нами времени – это в лучшем случае, а в худшем были бы мы биты, унижены и раздроблены на разновеликие уделы. Не хочу я всего этого для России – чем не цель? Потому, буду помогать устанавливать Власть, которая землями, политыми кровью и потом предков наших, сорить не будет, а соберёт, как и в том времени, в единый могучий союз, знамёна которого будут гордо развеваться над шестой частью суши и которым будут салютовать все страны и континенты, искренне или уважая силу – не суть!

Ну что там внутренний голос? Молчит? А чего же я тогда разглагольствую? Пора заниматься делами! А они пока идут не столь блестяще, как бы того хотелось. Я имею в виду вовсе не те демарши, которые начались на второй день съезда. К ним мы были готовы, да и оказались они не столь масштабными, как мы опасались.

Началось всё с того, что на утреннем заседании некоторые делегаты попытались вернуть съезд к делу Савинкова, в плане его пересмотра. Когда же эти попытки с треском провалились, начался демонстративный отток из партии.

Всего съезд и партию покинули сорок три делегата, чему мы, честно говоря, только порадовались. Во-первых, мы боялись, что таких будет гораздо больше. Во-вторых, почти все они были сторонниками правого крыла, а это было нам на руку.

Сложившаяся на съезде ситуация требовала осмысления, поэтому ещё до обеда съезд прервал работу аж до конца следующего дня. Делегаты разбрелись по фракциям для выработки консолидированного решения. Меж тем возникшие на съезде разногласия выплеснулись за пределы Мариинского театра, и не без помощи бывших делегатов.

Не найдя поддержки на съезде, они устремились в низовые партийные организации. Мы тоже не дремали и направили по их стопам своих представителей, а в наиболее горячих точках побывали сами. В итоге нам удалось повернуть митинговые страсти в нужное русло. Подавляющее большинство партийных организаций поддержало съезд и осудило Савинкова и его последователей. Нашим врагам – противники остались на съезде, эти стали врагами – пришлось довольствоваться малым: партию покинули менее одного процента её членов. Правда, среди них оказались бойцы нескольких вооружённых отрядов, в том числе и красногвардейских. Таких немедленно блокировали, разоружали и только потом отпускали на все четыре стороны. Савинков в этот период никак себя не проявил. Забился в какую-то нору и зализывал раны – я так думаю.

Четвёртый день, если считать со дня открытия съезда, начался с массированной атаки правого крыла. Чернов и компания отчаянно пытались сохранить преимущественное влияние на партию. Им в помощь было то, что докладчиками по всем основным вопросам, предложенным на рассмотрение съезда, являлись члены их фракции. А содокладчики от левой фракции по большинству из вопросов, как то: реорганизация местной власти на началах народовластия, подготовка земельной реформы, обеспечение прав национальных меньшинств, расширение госконтроля над производством и некоторым другим, по сути, докладчикам лишь вторили.

Зато по трём позициям: война, союз с большевиками, власть – мы схлестнулись с правыми не на шутку. По военному вопросу правым возражал Александрович. Он упирал на то, что поддержка лозунга «мира без аннексий и контрибуций» и ликвидации тайных договоров с союзниками вовсе недостаточна. Необходимо отказаться от наступательных операций по всему Восточному фронту и перейти к оборонительной тактике вплоть до заключения перемирия.

Содокладчиком по теме «Отношение к другим социалистическим партиям» выступил я. Союз с большевиками и всеми, кто захочет примкнуть к такому союзу – вот единственный путь к установлению в России подлинно народной власти – суть моего выступления.

Меня поддержала в своём выступлении Маша. Спиридонова резко раскритиковала правых за поддержку коалиционного Временного правительства в условиях, когда буржуазия не в силах справиться с проблемами современности, а социалистическая партия ещё не может взять власть. «После победы Февральской революции не прошло и полгода, а в России уже второе Временное правительство роняет власть в грязь, — говорила Маша. — Терпеть этот позор нет ни сил, ни смысла. В союзе с большевиками партия социалистов-революционеров способна взять на себя ответственность за судьбы России и создать левое правительство!»

Пятый день съезда прошёл в дебатах, которые выявили примерно равный расклад сил. Наступил шестой, решающий день…

Ольга

Из-за возникших неурядиц эсеры не уложились в пять отведённых на проведение съезда дней, потому решили прихватить половину дня шестого. Мишка с утра был настолько взвинчен, что я побоялась его хоть как-то трогать. Молчали за завтраком, и в машине тоже молчали. В фойе театра Мишка кивнул и умчался в зал, а я пошла на галёрку.

Кульминацией съезда стали выборы руководящих органов партии. Вопрос: кому отдадут бразды правления делегаты, волновал даже меня, хотя я волновалась, конечно, не за партию – за Мишку. Когда огласили итоги голосования, я облегчённо вздохнула: Мишка и компания набрали больше половины голосов, левый переворот в партии эсеров стал свершившимся фактом. После непродолжительного перерыва с заключительным словом к съезду обратилась новый лидер партии Маша Спиридонова.

Михаил

Да, мы победили, но с перевесом всего лишь в несколько голосов – меньше двух десятков. Теперь предстояло победу удержать, а впоследствии и закрепить. Тяжесть ответственности подавила веселье, и мы ограничились лёгкими поздравлениями. Не отягощённая ничем таким Ольга выглядела гораздо веселее нас. С улыбкой на лице и восхищением в глазах – не поддельным ли? — чмокнула меня в щеку, стрельнула с намёком в сторону Маши глазами и умчалась в Александринку, где в это время уже начал работу большевистский съезд. А нам хотелось хотя бы на несколько часов отрешиться от политики. Наскоро попрощавшись с Александровичем, Маша попросила меня отвезти её домой. Всю дорогу молчала, на меня не глядела, о чём-то думала. Потом не выпустила из своей мою руку, когда прощались у Комендантского дома. Так за руку и ввела меня в квартиру. Конец дня и ночь мы провели вместе, а утром я сделал Маше предложение…

Окрылённый Машиным «да», я покидал Петропавловскую крепость в приподнятом настроении. Сразу за Иоанновским мостом машину поджидала одинокая женская фигура. Нина не требовала остановиться, просто смотрела, как мы приближаемся. Остановиться я приказал сам. Вышел из машины и подошёл к Нине.

— Ну?

Ответила бывшая любовница только после того, как обволокла меня долгим взглядом, смысл которого я угадать и не пытался – не до того мне сейчас было.

— Нам надо поговорить, — произнесла, наконец, Нина тем приятным грудным голосом, которой так увлёк меня во время нашей первой встречи. Ветер перемен разметал нас в разные стороны и былые чары больше не действовали. Я взял Нину за локоток, отвёл в сторону и повторил вопрос:

— Ну?

Она вздохнула и коротко ответила:

— С тобой хочет встретиться Савинков.

Чего-то в этом роде я и ожидал. Первым порывом было отказаться от встречи, но потом я передумал.

— Где и когда?

— Приходи сегодня к пяти часам пополудни на Сергиевскую, Зиночка тебя проводит.

Я оценил разумность предложения – Гиппиус была гарантом нашей обоюдной порядочности – и дал согласие.

Встретили меня на Сергиевской крайне холодно и сразу проводили в кабинет. Увидев там угрюмо смотрящего на меня Савинкова, я ничуть не удивился. Тот не протягивая руки – правильно, я бы её не пожал – указал мне на свободное кресло. Молчали, обмениваясь изучающими взглядами, минут пятнадцать. Савинков явно чего-то выжидал. Вошла Гиппиус, не глядя в мою сторону, подошла к Борису и что-то прошептала на ухо. Тот выслушал и кивнул. Я дождался, пока за поэтессой закроется дверь, потом спросил с лёгкой усмешкой:

— Проверяли, пришёл ли я один?

— А вы как хотели? — блеснул глазами Савинков. — С провокаторами ухо надо держать востро.

— Кто бы говорил, — отпасовал я мяч на другую сторону, при этом стараясь не подать вида, что слово «провокатор» меня задело.

Но Савинков сегодня к словесной игре расположен не был.

— Скажите, Странник, — спросил он угрюмо, — почему вы так со мной поступили?

Мой взгляд требовал пояснений, и Савинков продолжил:

— Я имею в виду, к чему все эти кошки-мышки. Почему вы открыто не выступили против меня, зачем заманили в ловушку. Если бы вы хотя бы рассказали мне о Стрелкине, я бы вёл себя иначе.

— Потому и не рассказал, что хотел чтобы вы вели себя так, как и повели, — глядя прямо в глаза Савинкову, ответил я.

Тот под моим взглядом поёжился.

— Но почему?

— Не потому, Борис Викторович, что вы мне глубоко несимпатичны, это бы я пережил, а потому, что вы своим членством наносили непоправимый вред партии.

Глаза террориста номер один зло блеснули.

— А вы, Спиридонова, Александрович, и прочие, получается, для партии благо?

— Да, именно так я и считаю!

— Выходит, война? — спросил Савинков зловещим голосом.

— С вами? — удивился я. — Борис Викторович, побойтесь бога, какая война с покойником? Ваш политический труп смердит на весь Петроград, а скоро засмердит на всю Россию.

Савинков сжал кулаки.

— Пусть так! Но стрелять я при этом не разучился.

— Да полно вам, — отмахнулся я от его слов. — В обозримом будущем вам не стрелять, а отстреливаться придётся. За вами объявлена такая охота, что вам, право, легче застрелиться самому, чем ждать каждую минуту пули со стороны.

Я поднялся с кресла. Взгляд Савинкова напоминал взгляд затравленного зверя. Во мне неожиданно проснулась жалость к этому, в общем-то, незаурядному человеку, потому я отказался от уже готовой сорваться с языка финальной фразы, ограничившись коротким «Прощайте!», и направился к выходу.

Провожавшая меня Зинаида Гиппиус сказала у двери:

— Вы, Михаил Макарович, поступили как последний негодяй, двери этого дома отныне для вас закрыты!

Что я мог ей ответить? Молча поклонился и вышел вон.

Глава шестая

Глеб

— …Всё, что мы могли сказать по этому поводу, мы сказали, а теперь, извините, нам пора!

Этими словами Ёрш подвёл черту под коллективным разбором Мишкиных полётов. Делегаты большевистского съезда Ежов, Кравченко и Бокий поднялись с мест и покинули кабинет, притворив за собой дверь. В коридоре их окликнула Ольга, которая так дулась на Макарыча, что даже отказалась принимать участие в беседе:

— Мальчики, я с вами!

Хлопнула входная дверь. Теперь в комендантских апартаментах остались лишь я, Макарыч да Герцог. Жехорский сидел, глубоко погрузившись в кресло, и нервно поблёскивал оттуда глазами.

— Ты действительно считаешь, что Ёрш наехал на меня по делу?

Чтобы правильно понять вопрос требуется пояснить, откуда уши растут. Когда вчера за вечерним чаем Макарыч, как бы между делом, поведал нам (мне, Оле и Ершу – Герцог не в счёт) о своём рандеву с Савинковым, царившей на кухне идиллии враз пришёл конец. Вас никогда не поливали за горячим чаем холодным душем? Жаль, а то бы вы во всей полноте представили наше состояние – Герцог не в счёт.

— …Что я мог ей ответить? Молча поклонился и вышел вон.

Закончив рассказ, Макарыч с довольным видом потянул чашку с чаем к губам. Сидевшая с опущенными глазами Ольга резко встала, и, не глядя на рассказчика, покинула кухню.

— Чего это она? — справедливо приняв демарш на свой счёт, спросил смущённый Макарыч.

— А ты не понимаешь? — вскинулся Ёрш. — Да будь я на месте Оли – я бы тебе ещё и оплеух навешал!

— А не круто замешиваешь? — зло блеснул глазами Макарыч.

— В самый раз! — успокоил его Ёрш.

— А может, и ты хочешь мне оплеух навешать? — поинтересовался Макарыч.

Пришлось срочно вмешаться:

— Брек! Что вы, как дети?! Макарыч, остынь, Ёрш, не пори горячку!

Ёрш поднялся с места.

— Ладно! Может, я и порю горячку. Только пусть это подтвердят Кравченко и Бокий! Ты не возражаешь? — обратился он к Макарычу.

— Подключай, кого хочешь, — буркнул тот.

— Тогда, до утра!

Ёрш покинул кухню, и на ней воцарилось тягостное молчание. Потом Макарыч встал, и со словами «Спасибо за чай!» оставил меня один на один – Герцог не в счёт – с моими мыслями.

Разбор полётов продолжился утром в расширенном составе в моём домашнем кабинете. Ёрш нарочито вежливо попросил Макарыча повторить рассказ о встрече с Савинковым для вновь присутствующих. Тот сделал это с явной неохотой, потому рассказ получился блёклым, монотонным, но сути, понятно, не утратил. Позиция Ерша была мне предельно ясна, поэтому я следил за реакцией остальных.

Бокий слушал исповедь Макарыча с хмурым видом, время от времени неодобрительно покачивая головой. Интересней было наблюдать за Кравченко-Львовым. Если Кравченко то и дело сердито хмурил брови, то Львов, наоборот, улыбался – это делало выражение их общего лица слегка комичным.

За время ночных бдений – он в ночь дежурил по гарнизону – Ёрш успел основательно подготовиться. Потому его обвинительная речь выглядела и яркой, и убедительной. Эпитеты, отпущенные в адрес Макарыча, звучали весомо и сочно. И самыми безобидными были «безрассудство» и «мальчишество».

Макарычу, надо отдать ему должное, хватило ума выслушать все обвинения в свой адрес в скорбном молчании. Потому речь Ерша стала подобием летнего ливня: прошёл и ушёл – сиди, сохни!

Теперь Макарыч хотел знать моё мнение. Что ж, изволь!

— Ёрш, конечно, погорячился и сильно сгустил краски, так его можно понять – он за тебя переволновался. Я же во всей истории вижу только одну ошибку: тебе не следовало соглашаться на эту встречу, хотя бы ввиду её абсолютной никчёмности. Что ты хотел с неё поиметь?

Макарыч кивнул.

— Истину глаголешь. Ничего я с неё не поимел, разве что от Гиппиус чуть по физиономии не схлопотал. Не знаю, что на меня тогда нашло. Может, Нинины чары до конца не выветрились из головы? Так или иначе, но моё «да» можно приравнять и к безрассудству, и к мальчишеству – прав Ёрш!

Михаил

На пороге Комендантского дома меня перехватил Кравченко-Львов, ухватил за локоток и отвёл в сторону.

— На заседание не опоздаешь? — хмуро поинтересовался я, высвобождая локоть.

— Нет, меня Коба подвезёт, — легко ответил Кравченко и передал слово Львову. — Я так понимаю, Михаил Макарович, что некто Савинков больше не находится в сфере ваших интересов?

— Нет, Пётр Евгеньевич, — ответил я в тон Львову. — Он в полном вашем распоряжении. Одна просьба: не дайте ему уйти героем-мучеником.

— Исполню в точности, — пообещал Львов.

Николай

Пример товарищей эсеров воодушевил многих делегатов VI съезда РСДРП(б) — многих, но не всех. Покончив в первый день работы с организационными вопросами, на второй день съезд заслушал доклад ЦК, где с политическим отчётом, как и в нашем времени, выступил Сталин. Признаюсь, это показалось мне странным. Ведь в ТОМ 1917 году съезд проходил практически в нелегальных условиях, а Ленин из-за угрозы ареста скрывался в Разливе.

Теперь же всё было совсем иначе. Съезд проходил при полном параде, под надёжной защитой Красной Гвардии. Почему же Ленин решил поиграть в молчанку, чего он опасался?

Сегодня, слушая выступление Бухарина, я составил для себя ответ на этот вопрос: Ильич хочет дать выговориться основным оппонентам, оставляя за собой заключительное слово.

«…Могут ли большевики в союзе с эсерами взять сегодня власть? — спрашивал у зала Бухарин, и сам же отвечал: – Да, могут! Но какая это будет власть? Партия социалистов-революционеров даже при том, что в ней верховодит теперь левое крыло, в своей деятельности опирается в первую очередь на российское крестьянство. А что такое, товарищи, российское крестьянство? Российское крестьянство – это рассадник частнособственнических мелкобуржуазных идей, чуждых духу пролетарской революции. Согласившись на такой, с позволенья сказать, альянс, мы прицепим к ногам российского пролетариата многомиллионные крестьянские гири, которые утянут его на дно общинного болота. Как это ни горько сознавать, товарищи, но идея победы социалистической революции в России, на данный момент, представляется мне не более чем романтической утопией! Наш час придёт только тогда, когда Европа откликнется на события, происходящие в России после февраля сего года, чередой пролетарских революций. Только опираясь на поддержку победивших братьев по классу, российский пролетариат сможет осуществить пролетарскую революцию в России. А пока нам следует запастись терпением и готовиться к предстоящим боям!»

И ведь Бухарин в отрицании необходимости немедленного установления Советской власти в России был не одинок. Его поддержал в своём выступлении Преображенский, а за ним и ряд других делегатов. Ленин в президиуме хмурил брови и что-то решительно чиркал в блокноте.

В первой половине третьего дня работы съезда партия впитала в себя «межрайонцев», после чего делегаты разбрелись по секциям и собрались вместе только во второй половине дня четвёртого. Вот тогда-то к делегатам с речью обратился Ленин. В своём крайне эмоциональном выступлении Ильич дал резкую отповедь своим политическим оппонентам. Вот мой пересказ отдельных фрагментов этого выступления:

…«Как можно клясться российскому пролетариату в любви и одновременно не верить в его способность возглавить самые широкие массы трудящихся в борьбе за светлое будущее?» …«Сложившаяся в настоящий момент политическая обстановка крайне благоприятна для создания в России третьего Временного, а по сути, первого советского правительства!» …«Упустить такой шанс не только архиглупо, но и преступно, в первую очередь, по отношению к пролетариату, об интересах которого так печётся товарищ Бухарин!» …«Заручившись поддержкой открывающегося на днях I съезда Советов, мы образуем правительство, состоящее не только из членов нашей партии и близкой нам по духу партии социалистов-революционеров, но и всех тех, кто создание такого правительства поддержит!» …«До начала работы Учредительного собрания мы должны на деле доказать способность советского правительства управлять страной, чтобы на законодательном уровне утвердить установление в России Советской власти!» …

Ольга

Уфф! Только что закончил работу большевистский съезд и можно с облегчением перевести дух. Честно говоря, не думала, что среди большевиков найдутся такие упрямцы. Тем весомее наша (Ленина и компании) победа. Союзу с эсерами быть, а, значит, пора бежать накрывать на стол. «Накрывать» – это я ляпнула по привычке. Банкет – громко, конечно, сказано – в столовой при Комендантском доме организуют и без меня, но пару-тройку блюд для этого стола я приготовлю сама.

* * *

На товарищеский ужин – а я: «банкет», «банкет» – собралось человек тридцать большевиков, эсеров и ещё не пойми кого (да простят мне товарищи мою политическую малограмотность!). Стол был накрыт в лучших традициях рабоче-крестьянского застолья. То есть ананасов и рябчиков не наблюдалось. Обычную столовскую еду каждый разнообразил принесёнными из дому разносолами. Украшеньем стола стали презентованные земляками товарищу Кобе вино и фрукты, и мои придумки. Никогда бы не подумала, что простой салат Оливье, заправленный к тому же сметаной, — есть ли тут майонез вообще? — будет пользоваться таким спросом. Тазик салата – я нисколько не преувеличиваю! — гости умяли буквально в один присест. А кусочки курицы, запечённые вместе с картофелем, едва-едва не сорвали аплодисменты. Чуднó, но приятно.

Говорили в этот вечер много и о многом, но в основном о политике. Спорили, иногда даже горячо, но всё же не выходя за рамки толерантности – я ещё в ТОМ времени высмотрела значение этого слова в Википедии. Лишь товарищ Сталин выглядел слегка раздражённым, и виной тому была не политика. Дело в том, что многие гости охотно кушали фрукты, но почти не притрагивались к вину. Ситуацию слегка исправил Мишка, когда поднялся и объявил о своей помолвке с Машей Спиридоновой. Тут даже самые отъявленные трезвенники не смогли отказаться и после витиеватого кавказского тоста Кобы, посвящённого Маше и Мише, пригубили действительно отменное вино.

В конце вечера под гитары и гармошки пели песни революционные и не очень.

Михаил

Свадьбу назначили на первое воскресенье сентября. Но и у меня, и у Маши, несмотря на тёплое отношение друг к другу, мысли витали в несколько иных сферах. Открывающийся через десять дней в Таврическом дворце I Всероссийский съезд Советов должен был одобрить создание в России первого советского правительства. В том, что такое одобрение будет получено, мы не сомневались. Случись съезд, как в ТОМ времени, в начале июня, и результат вполне мог быть для нас плачевным. Сейчас, в том, что одержим верх, мы не сомневались. Серьёзные изменения на российском политическом Олимпе – в особенности смена руководства в партии эсеров – привели к тому, что просоветская коалиция контролировала почти всю левую прессу и большую часть назначенных в войска комиссаров. Это гарантировало для нас преимущественное представительство на съезде от Петрограда и Москвы, других крупных промышленных центров Европейской части России, от фронтов и флота, от многих земледельческих районов.

Но нам было мало одержать просто победу – нам требовалась абсолютная победа. Поэтому приняли решение окружить особой заботой делегатов от тех областей России, куда весть о произошедших изменениях просто не успела дойти. Как раз подготовкой к предстоящему съезду была забита прекрасная головка моей будущей жены. Я же по инициативе Ленина был вовлечён в процесс формирования списка кандидатов в будущие министры, будучи в приказном порядке – Машей, кем же ещё? — назначен председателем Согласительной комиссии, которую сам же – получается, на свою голову – предложил создать.

На первом этапе мои сопредседатели – Сталин от большевиков и Александрович от эсеров – составили свои списки. На втором этапе Согласительная комиссия свела оба списка в один. Это на бумаге у меня так гладко получилось: «свела». На деле спорили три дня до хрипоты, чуть не подрались, но всё равно в окончательном списке напротив трёх постов осталось по две фамилии. Третий, заключительный этап, прошёл в более спокойной и куда более конструктивной обстановке. Ленин и Спиридонова в моём присутствии убрали из списка лишние фамилии и скрепили бумагу своими подписями. Так что к началу съезда коалиция обзавелась согласованным списком будущих министров.

Работа в Согласительной комиссии отнимала много времени, потому заветную тетрадочку с грифом «Совершенно секретно» я доставал из сейфа теперь только по ночам, когда проводил их в квартире на Екатерининском канале. Спросите, что за тетрадочка? Неприметная такая толстенькая тетрадочка, в ТОМ мире школьники и студенты такие называют «общая», а в структурах, где мне доводилось служить, — «рабочая». Завёл я эту тетрадочку не так давно для записи мыслей, которые в голове просто перестали помещаться. Было это что-то наподобие бизнес-плана по созданию ВЧК – структуры, без существования которой Советская власть, по моему глубокому убеждению, существовать не могла. Думайте про меня что хотите, но отказаться от идеи создания одной из самых эффективных контрразведок, да и разведок тоже, за всю историю Человечества было бы просто глупо!

Тетрадные листы постепенно заполнялись записями, схемами, смешными человеческими фигурками, напоминающими пиктограммы, с вписанными рядом с ним фамилиями. Некоторые из фамилий принадлежали друзьям: Кравченко, Бокий, Ежов, другие – бывшим и действующим в структуре Временного правительства сотрудникам полиции, жандармерии и контрразведки, таким как Джунковский. Остальные – будущим чекистам во главе с Дзержинским. Феликса Эдмундовича я без колебания определил на самую вершину структурной пирамиды: сумел создать ЧК тогда – сумеет и теперь!

«Хорошо, — скажут многие из вас, — пусть с ЧК вопрос и спорный, но, в принципе, понятный. Тетрадка-то зачем? Риск ведь непомерный». Вы, друзья, как сговорились. Васич и Ёрш, как узнали про её существование, так твердят мне то же самое. Мой ответ вам и им: «Это привычка, фиг какой революцией выбьешь!»

* * *

После съездов эсеров и большевиков стало очевидно, что правительство Керенского доживает последние дни. Понимал ли это сам Керенский? Думаю – да. Но, будучи холериком от политики, Александр Фёдорович отчаянно пытался доказать, — кому? — что он, в отличие от своего друга Савинкова вовсе не политический труп. Опровергнув мнение большинства аналитиков, он до сих пор не вышел из партии эсеров, и это несмотря на негативные для него итоги партийного съезда. Теперь вот принялся за популярных в армии и на флоте военных. Короче, ЭТОТ Керенский повторял действия ТОГО Керенского, несмотря на совершенно иную политическую ситуацию в стране – это-то и было самым удивительным, но нас устраивало. Чтобы снизить вероятность начала Гражданской войны, мы торопились если не привлечь этих военных на свою сторону, то хотя бы сделать их позицию более терпимой по отношению к нам.

Стройную фигуру в морской форме нового образца я заприметил ещё на ступенях резиденции Керенского. Тотчас покинул автомобиль и пошёл навстречу. Когда между нами оставалась пара шагов, окликнул:

— Если не ошибаюсь, адмирал Колчак?

Тот остановился и недоумённо посмотрел в мою сторону.

— Точно так. А вы…

— Моя фамилия Жехорский, Михаил Макарович. Я член Исполкома Петроградского Совета и заместитель начальника штаба Красной Гвардии.

Недоумение на лице Колчака сменилось отчуждённостью.

— Чем обязан? — сухо спросил он.

— Имею к вам, Александр Васильевич, предложение, и хотел бы тотчас его обсудить.

Щека адмирала дёрнулась.

— Прошу покорно меня простить, но ваше предложение вряд ли представляет для меня интерес, так что обсуждать нам с вами нечего!

После этих слов Колчак чуть кивнул и намеревался продолжить движение, но произнесённые мной слова заставили его остаться на месте.

— Для человека, только что отправленного в отставку, вы уж больно поспешно отвергаете предложение, даже его не выслушав.

Щека адмирала дёрнулась во второй раз.

— Однако вы довольно осведомлены, — сухо сказал он. — Хорошо, буду с вами предельно откровенен. Та сила, которую представляете вы, нравится мне гораздо меньше, чем та, представителем которой является господин Керенский. К тому же я спешу.

— Тогда могу предложить вам компромиссный вариант, — сказал я. — У меня тут машина. Я подвожу вас по указанному вами адресу, а вы соглашаетесь по дороге выслушать наше предложение.

Неожиданно Колчак рассмеялся.

— Чёрт с вами! — весело воскликнул он. — Показывайте, где ваш автомобиль.

Вступительную часть моей речи Александр Васильевич выслушал безо всякого интереса, зато когда я добрался до сути предложения, брови адмирала удивлённо приподнялись.

— Я не ослышался? — переспросил он. — Вы действительно предлагаете мне пост морского министра в вашем будущем правительстве?

— Вы не ослышались, мы действительно предлагаем вам этот пост.

Вот тут Колчак задумался крепко. Человек он был самолюбивый. Обожал держать в руках власть. А пост морского министра был для него пока пиком карьеры.

— А вас не смущает тот факт, — произнёс, наконец, адмирал, — что я являюсь твёрдым сторонником продолжения войны, и, как минимум, буду противиться развалу флота?

— Нет, не смущает, — ответил я. — Вы человек военный. Прикажут воевать – будете воевать, прикажут прекратить боевые действия – прекратите. А разваливать флот мы не планируем. Наоборот, с вашей помощью мы рассчитываем его укрепить и модернизировать.

Колчак в сомнении покачал головой.

— Как я могу вам верить? — сказал он.

— А мы и не рассчитывали, что вы согласитесь поверить нам на слово, — улыбнулся я. — На днях в Петрограде открывается Всероссийский съезд Советов. На нём выступят все наши лидеры и будут определены задачи для будущего правительства. Вот вам пропуск на гостевые места. Поприсутствуйте на заседаниях, пообщайтесь с другими высокопоставленными офицерами армии и флота, они там будут. Составьте мнение, основанное на ваших собственных наблюдениях. После окончания работы съезда мы с вами встретимся, и вы скажете о своём решении, договорились?

Автомобиль уже минуту стоял возле нужного адреса, но адмирал не спешил покидать салон. Наконец он взял пропуск, пожал мне руку и произнёс:

— Но теперь я ничего не обещаю.

После этих слов Колчак быстро покинул машину.

Глеб

Продолжая начатую Макарычем тему, скажу, что и мне довелось поучаствовать в работе по склонению к сотрудничеству высокопоставленных армейских офицеров.

В этот день я встречал на вокзале поезд, на котором в Петроград прибыл Верховный главнокомандующий генерал Брусилов. Прибыл для участия в работе I Всероссийского съезда Советов. Но, в отличие от Колчака, Брусилов был на съезде не гостем, а полноправным участником – делегатом от действующей армии. Алексей Алексеевич вышел на перрон в сопровождении нескольких офицеров, в добром расположении духа. Со мной поздоровался, как со старым знакомым. Пока шли к машинам, я заметил среди свиты Главкомверха Зверева, с которым мы обменялись короткими кивками.

После того, как Брусилов был размещён в отведённых ему апартаментах одной из лучших Петроградских гостиниц, я в коридоре выловил Зверева, поймал за локоть и отвёл в сторону. Вёл себя старый знакомец как-то уж очень нервно, и я спросил в лоб, что означает такое поведение?

— А как я должен вести себя в присутствии человека, который пришёл меня арестовать? — криво усмехнулся Зверев.

— Я пришёл тебя арестовать? — удивился я. — Что за чушь?

— Пардон, пардон, прошу покорно меня простить, — голос Зверева был полон сарказма. — Я как-то упустил из вида, что вашему превосходительству не по чину самому заниматься арестами. Видимо, меня арестует кто-нибудь из ваших подчинённых.

— Ну вот что, — ситуация стала меня раздражать, — говори толком, за какую такую провинность тебя следует подвергнуть аресту?

— А то ты не знаешь? За то, что в известном нам деле я выказал поддержку генералу Корнилову, которого вы теперь арестовали!

— Корнилов арестован?!

Моё удивление было таким искренним, что Зверев сразу в него поверил.

— Так ты не знаешь? Третьего дня Корнилов был вызван к Керенскому, и прямо оттуда отправлен в «Кресты».

Вот оно что… Тюрьма «Кресты» находилась исключительно в ведении Временного правительства, потому я и прошляпил арест Корнилова.

— Немедленно займусь этим сам! — заверил я Зверева.

— Ты освободишь генерала? — спросил он.

— Это вряд ли, — не стал я брать на себя неосуществимых обязательств, — но изменить меру пресечения постараюсь.

— Без письменного распоряжения министра внутренних дел никак не могу… — канючил начальник тюрьмы. Его можно понять: начштаба Красной Гвардии пользовался сейчас в Питере большим авторитетом, нежели министр внутренних дел правительства Керенского. Я молча слушал стенания тюремщика, и тому было крайне неуютно под моим требовательным взглядом.

Достав носовой платок, он вытер вспотевшую лысину.

— Позвольте позвонить? — попросил начальник тюрьмы.

Я пожал плечами:

— Звоните…

Объяснять, что телефонная станция находится под нашим контролем, а значит, связи он не получит, я счёл излишним.

Тюремщик покрутил ручку, снял трубку, послушал, повторил операцию, зачем-то подул в трубку, опустил и растерянно произнёс:

— Не работает.

— Хотите, чтобы я починил связь? — мой тон вполне мог сойти за зловещий.

— Что вы, нет! — ужаснулся начальник тюрьмы. — Потом осёкся, осел лицом и потерянно произнёс:

— Без бумаги никак нельзя…

Снова да ладом! Пора кончать эту бодягу. Нужна бумага? Будет тебе бумага!

— Чистый лист найдётся? — спросил я.

— Что? Чистый лист… Да, конечно!

Начальник тюрьмы пододвинул в мою сторону лист белой бумаги, перо и чернила. Я начертал расписку и протянул её тюремщику.

— Этого достаточно?

Тот прочёл и радостно закивал…

Увидев меня, Корнилов слабо улыбнулся. Уже в машине спросил:

— Куда вы меня?

— В Петропавловскую крепость, — лаконично ответил я.

Корнилов помрачнел и замкнулся в себе. А мне так даже было и лучше…

Когда я повёл Корнилова не в каземат, а в помещение бывшей обер-офицерской гауптвахты, мрачность потекла с лица опального генерала. Открыв дверь одной из свободных комнат – припас я парочку «апартаментов», как знал, что пригодятся – сделал приглашающий жест рукой:

— Располагайтесь, Лавр Георгиевич!

Корнилов улыбнулся.

— А не слишком роскошно для тюрьмы? — спросил он.

— Ну так вы и арестант особый, — с улыбкой же ответил я. — Впрочем, если вам будет угодно, можете считать себя под домашним арестом.

Устроив Корнилова, прошёл к себе. Адъютант доложил:

— Дважды звонили из министерства внутренних дел, требовали вас.

— Будут ещё звонить, сразу соедини, — приказал я, открывая дверь кабинета. Звонок не заставил себя ждать. Я снял трубку. Голос министра внутренних дел рвал мембрану.

— По какому праву вы забрали из «Крестов» генерала Корнилова? — спросил он.

— Арестованным военнослужащим место не в тюрьме, а на гарнизонной гауптвахте, — вступил я в словесную перепалку.

Глава седьмая

Николай

В какое необычное время я попал! Я теперь (уже привык, в ТОМ времени сказал бы «сейчас») не про Революцию, хотя это тоже очень здорово. Я о нравах этого времени, а если ещё конкретнее – о взаимоотношениях между мужчиной и женщиной. Здесь удивительным образом соседствуют «свободная любовь», столь похожая на половую распущенность оставленного нами мира, и патриархальная чистота добрачных отношений, заканчивающаяся алым пятном на белой простыне брачного ложа. Такими белоснежно чистыми являются мои отношения с Наташей Берсеневой. Мне, некогда зрелому мужчине, волшебным образом в одночасье ставшему молодым человеком, все эти потаённые вздохи, трогательное подрагивание длинных ресниц, моментальная пунцовость щёк при каждом случайном прикосновении друг к другу в начале знакомства, и абсолютная доверчивость, основанная на убеждённости, что не обижу, не порушу сейчас, когда дело идёт к свадьбе, кажутся лакомым блюдом, вкусить которое хочется до конца.

Наша глупая размолвка, про причины которой и вспоминать не хочется, осталась в прошлом. И лишь боязнь показаться неучтивым – кто знает, сколько тут принято ухаживать за барышнями? — не позволяла мне пойти к капитану второго ранга Берсеневу, служившему теперь при Главном морском штабе и ставшему после смерти родителей опекуном Наташи, чтобы попросить у него её руки. В конце концов, он сам вызвал меня на откровенный разговор. Выслушав мои путаные объяснения, чуть не рассмеялся и обозвал меня чудаком.

И вот стою я у заветной двери с букетом белых роз, и с трепетным волнением жду, пока мне откроют. На пороге Вадим, как и я, при параде, даже кортик прицепил. Приглашает войти. Присаживаемся вдвоём, Наташи не видно. Сначала, как водится, тары-бары вокруг тары, и лишь потом я излагаю цель своего визита.

— Ну что ж, Николай Иванович, — Вадим вполне проникся важностью момента, — человек вы со всех сторон положительный, думаю, будете для сестры хорошим мужем. Вот только согласится ли она? — Кричит в сторону соседней комнаты: – Наташа, выйди к нам!

Дверь тут же распахивается, входит Наташа, встаёт подле стола, глаза опущены долу.

— Вот, — говорит Вадим, — Николай Иванович просит твоей руки. Прежде чем дать ответ, хочу знать твоё мнение.

Вот тут она глаза подняла, и окатила меня таким счастливым взглядом, что её «я согласна» я почти и не расслышал.

Ольга

— Оля, я не один! — крикнул из прихожей Глеб.

Иду смотреть, кого он там привёл. Жехорский со Спиридоновой. Неожиданно… Перехватив мой удивлённый взгляд, Мишка воскликнул:

— Не поверишь, я в таком же недоумении. Это Ёрш чего-то мутит. Велел трубить большой сбор, а сам, кстати, запаздывает.

— Кстати, почему Ёрш? — спросила Маша после того, как мы расцеловались. У Коли ведь фамилия Ежов.

Я украдкой укорила Мишку взглядом. Тот лишь виновато пожал плечами. Всё никак не решится сказать Маше правду о нас. А может, правильно? Станет женой – куда денется? Пока будем выкручиваться.

— Это он сам виноват, — рассмеялась я. — Проболтался как-то, что его в детстве «ершом» дразнили, любил он с удочкой на бережку посидеть, а мы и прицепились.

— Понятно, — кивнула Маша и прошла в гостиную.

Мишка показал мне большой палец и пошёл следом за невестой. Я стала накрывать к чаю.

— Так ты точно не знаешь чего Ершу из-под нас треба? — спросил неугомонный Мишка.

— Нет, но сейчас, — в дверь позвонили, — узнаю, как и ты, из первых рук. — Сказала и пошла открывать.

На пороге стоял Ёрш с сияющим лицом, а за его плечом робко хлопала ресницами Наташа. Всё ясно. Чаем тут не обойдёшься…

* * *

После разговора с этим странным типом – как его, Жехорский кажется? — Колчак твёрдо решил предложения не принимать и на съезд, понятно, не ходить.

Передумал в последнюю минуту. Решил: схожу разок из чистого любопытства.

Вид Таврического дворца неприятно поразил. Обилие красного цвета раздражало. А вот караул порадовал. Молодцы с красными звёздами на головных уборах вид имели бравый и службу несли исправно.

«А этот Жехорский и иже с ним дело своё, похоже, знают», — подумал адмирал, припомнив, что его новый знакомец представился заместителем начштаба Красной Гвардии. На местах для гостей оказалось немало знакомых лиц, и у Колчака вконец поправилось настроение.

Сегодня он пришёл в Таврический в третий раз. Красный цвет примелькался, и уже не так резал глаза. Речи ораторов, слышанные им в предыдущие дни, скорее веселили, нежели пугали. «Неужто они это всерьёз? — думал адмирал. — Про землю, про свободу, про равенство? Пожелай Господь сделать людей равными, он бы и создавал их такими. Ан нет, кто-то рождается в халупах, а кто-то в палатах, и у каждого свой путь. Мой же путь лежит в стороне от пути этих наивных мечтателей».

Сегодня он пришёл сюда в последний раз – так он решил. Пришёл послушать выступление Ленина, после чего покончить с этим раз и навсегда. Приглашение от командования американским флотом получено, и он этим предложением воспользуется.

Колчак слушал Ленина и поражался не силе его слов – они по-прежнему были ему чужды, — но силе убеждённости этого человека в своей правоте. Вспомнил Жехорского, и впервые подумал, что с этими людьми можно кашу варить.

В перерыве между заседаниями Колчак бродил по коридорам Таврического дворца в глубокой задумчивости, когда буквально наткнулся на Брусилова. До этого они два дня раскланивались на расстоянии, но так, лицом к лицу, столкнулись впервые. Пожимая руку, Брусилов вперился в Колчака цепким взглядом.

— Как вам выступление Ленина, Александр Васильевич? — спросил он.

Адмирал неопределённо пожал плечами.

— А я, знаете, ему поверил! — горячо продолжил Главкомверх. — Поверил не столько в его идеи – некоторые из них меня, признаться, пугают. Поверил в то, что он сумеет увлечь за собой народ российский! И тут у нас с вами только два пути: быть с ними или уйти в сторону, поперёк дороги становиться не советую – сомнут!

Колчак печально улыбнулся.

— А вы, ваше высокопревосходительство, я вижу, со своим решением уже определились?

— Определился, ваше превосходительство, — в тон Колчаку ответил Брусилов. — И готов принять пост военного министра в правительстве Ленина, если таковой будет мне предложен. Вас, я слышал, прочат в министры морские? Советую согласиться! Засим позвольте откланяться. Честь имею!

Михаил

Отшумел I Всероссийский съезд Советов. Ещё с утра в Таврическом дворце было людно. Избранный съездом Центральный исполнительный комитет Всероссийского Совета Народных Депутатов числом 320 человек (120 эсеров, 109 большевиков, 71 меньшевик и 20 представителей других партий) потребовал немедленной отставки Временного правительств. Делегат Керенский, объяснения которого съезд даже не захотел выслушать, прямо тут же подал в отставку. Делегаты немедленно утвердили новый состав Временного правительства и после торжественного закрытия съезда стали покидать Таврический дворец. Уже к двум часам пополудни об их присутствии напоминали лишь кучи мусора, в основном бумаги, возле которых суетился целый отряд уборщиков.

На плечо легла чья-то лёгкая рука. Не оборачиваясь, я накрыл своей ладонью узкую прозрачную ладошку и ласково погладил.

— А если бы это была не я? — раздался сзади весёлый голос председателя ВЦИК Марии Александровны Спиридоновой.

Я обернулся и прижался щекой к щеке моей наречённой. Маша ответила на ласку, потом отстранилась и с тревогой заглянула мне в глаза.

— Ты почему такой смурной?

— Просто устал, — соврал я.

Не мог же я ответить, что в угнетённое состояние меня вверг съезд Советов. Не итоги, разумеется, а некоторые его делегаты. До сего времени я находил себе сторонников среди людей активных, ясно, пусть и не всегда верно, мыслящих. А тут за несколько дней повидал немало людей настороженных, если не сказать боязливых, или откровенно недоверчивых. Об их твёрдые лбы можно было орехи колоть. И то, что они в массе своей проголосовали «за», означало вовсе не их согласие с нашей программой, а простое нежелание ссориться с будущей властью. Сколько же потребуется усилий, чтобы сделать таких – а их миллионы – хотя бы не врагами. Да, о том, что нам предстоит нелёгкая борьба за умы собственных союзников, я как-то раньше не думал.

— Езжай домой, отдохни, — участливо сказала Маша. — Здесь ты пока не нужен.

Поцеловала в щеку и энергичным шагом направилась вершить истинно великие дела. Вот кто не устрашится никаких трудностей!

На улице лил дождь. Летний питерский ливень. Одинокая фигура, стоящая под навесом чуть в стороне от главного входа, как и я, пережидала непогоду. Или дело не только в этом? Я подошёл и поздоровался:

— Здравствуйте, Александр Васильевич. Дождь пережидаете, или меня ждёте?

— Жду вас, Михаил Макарович, — ответил Колчак, пожимая мне руку. — Хотел сказать, что если ваше предложение остаётся в силе, то я готов его принять.

* * *

Состав третьего Временного правительства:

В. И. Ульянов-Ленин – Председатель правительства и министр юстиции (большевик);

В. А. Александрович – Заместитель председателя правительства, министр внутренних дел и министр почт и телеграфов (эсер);

Л. Д. Троцкий – министр иностранных дел (большевик);

А. А. Брусилов – военный министр и Верховный главнокомандующий (беспартийный);

А. В. Колчак – морской министр (беспартийный);

В. М. Чернов – министр земледелия (эсер);

А. Г. Шляпников – министр труда (большевик);

М. А. Натансон – министр финансов (эсер);

А. В. Луначарский – министр народного просвещения (большевик);

А. Л. Колегаев – министр продовольствия и министр путей сообщения (эсер);

В. П. Ногин – министр торговли и промышленности (большевик);

И. В. Сталин – министр государственного призрения и обер-прокурор Святейшего Синода (большевик).

Глеб

Я вошёл в комнату, где содержался Корнилов, испросил дозволения и присел на краешек кровати.

— Что-то это мне напоминает, — прищурился Лавр Георгиевич. — Никак, власть переменилась?

— Переменилась, — кивнул я. — Правительство Керенского ушло в небытие. По инициативе съезда Советов народных депутатов в России сформировано правительство во главе с Ульяновым-Лениным.

— Вот оно что… — протянул Корнилов. — И как это может отразиться на моей судьбе?

— Вы можете получить свободу, притом немедленно, если согласитесь выполнить ряд наших условий, которые я уполномочен вам предложить от имени нового военного министра, генерала Брусилова.

— Алексей Алексеевич министр? — удивился Корнилов. — А кто Главкомверх?

— Он же.

Корнилов покачал головой.

— Чудны дела твои, Господи.

Потом генерал взглянул на меня.

— А вы, Глеб Васильевич, я полагаю, тоже получили повышение.

— Я теперь командующий Красной Гвардией и товарищ военного министра.

— Поздравляю!

В голосе Корнилова я не уловил и тени иронии.

— Так что там за условия, согласившись на которые я могу получить свободу? — спросил генерал.

— Вы должны принять ответственный пост в военном министерстве.

Корнилов задумался, потом посмотрел мне в глаза.

— Чую подвох, но не могу понять, в чём он состоит. Ответьте честно, Глеб Васильевич, ваше правительство собирается продолжать боевые действия?

— Нет, Лавр Георгиевич. Мы твёрдо намерены добиваться на Восточном фронте прекращения боевых действий! — не отводя взгляда, ответил я.

— И я в числе других буду обязан готовить мир с немцами?

— Длительное перемирие, — поправил я Корнилова.

— Один чёрт! — отмахнулся генерал. — Как мне этого ни жаль, но я не могу принять ваших условий.

— А если ваше новое назначение не предусматривает участия в мирных переговорах? — спросил я.

— Это как? — удивился Корнилов.

— Видите ли, Лавр Георгиевич, мы действительно намерены добиваться перемирия на Восточном фронте. Но, одновременно, мы не намерены чинить препятствий тем солдатам и офицерам, которые в рядах Добровольческого корпуса захотят продолжить войну в составе армий союзников на Западном фронте.

Лицо Корнилова стало очень серьёзным.

— Продолжайте, — попросил он.

— В военном ведомстве нам нужен человек, который займётся формированием добровольческих частей и организует их отправку на Западный фронт, а также согласует с союзниками условия их участия в боевых действиях.

— И вы хотите, чтобы таким человеком стал я?

— Именно это, Лавр Георгиевич, мы и хотим вам предложить. Разумеется, поддержка ваших усилий с нашей стороны будет негласной. Официально вы будете отвечать в военном министерстве за тыловое обеспечение.

— Понятно, — кивнул Корнилов. — Я могу подумать?

Я кивнул.

— Суток, надеюсь, вам будет достаточно?

— Вполне.

На другой день Корнилов дал своё согласие.

Ольга

Ёшкин каравай! Вроде и готовилась к переменам, а как грянули они, так голова всё одно крýгом идёт. После ухода Александровича в правительство мой муж принял командование над Красной Гвардией, что автоматически дало ему ещё и пост заместителя военного министра. А я теперь, подумать только, генеральша! Мишка сказал, что Ленин уже подписал бумагу о присвоении Глебу генеральского чина. Сам Мишка тоже генерал, только тайный – не понимаю, как это возможно, но верю ему на слово. Ёрш, Бокий и Кравченко теперь полковники. Так что недолго бывший жандарм оставался без чина.

Все они под Мишкиным руководством включились в создание новой структуры под знакомым мне с детства названием ВЧК. Мишка объяснил, что эта ЧК не будет один в один с той ЧК столетней давности, а станет некой сборной солянкой, в которой будет кое-что даже от ЦРУ. «Они его (ЦРУ) ещё только через тридцать лет создадут, — смеётся Мишка, — А мы кое-что с него уже копируем!» Объяснить-то он объяснил, да я-то не всё поняла, особенно про ЧК столетней давности. Это откуда считать надо, а? Непонятно. А оно мне и не надо!

С новой Мишкиной должностью тоже не всё ясно. «Помощник председателя правительства по вопросам особой важности» – о, как! Фиг поймёшь, что это должно означать. Но раз Мишке дали генерала, пусть и тайного, значит должность ответственная.

Михаил

Ведьма в своём репертуаре: намутила чёрт знает чего. Чтоб ты знала, Оленька, тайными бывают советники, да и то при царском режиме. А генералы бывают исключительно явные, только не все мундиры носят. Это как раз мой случай. Нечего в премьерском кабинете генеральскими лампасами светить. А бываю я теперь в кабинете Ильича часто. Ленин, конечно, далеко не всё делает по моей подсказке – и правильно, кстати, поступает – но сверять свои действия с действиями ТОГО Ленина любит. Хотя сверять пока особо нечего. Не был ТОТ Ленин во главе Временного правительства, а сидел в шалаше и писал письма в ЦК. А этот уже несколько дней руководит огромной страной, которая всё ещё держит тысячекилометровый фронт и не спешит пока нарушать союзнические договорённости. Оно и правильно. Куда спешить, в пекло Гражданской войны? До созыва Учредительного собрания права наши птичьи. Вот закрепим установление Советской власти законодательным путём, тогда и начнём потихоньку страну преобразовывать. А пока пусть вожди потренируются управлять страной во временном режиме, а мы продолжим расчищать место под новое строительство.

Начали с того, что давим контрреволюцию в зародыше, и не репрессиями, а речами сладкими. Пока получается. Брусилов и Колчак в правительстве, а Корнилов собирает под добровольческие знамёна наиболее одиозных вояк, но не для борьбы с нами, а для отправки любителей подраться на Западный фронт (А я добавлю: подальше от России!). Ногин с благословения Ленина успокаивает владельцев заводов, газет, пароходов. Не бойтесь, мол, большевики и эсеры добрые, всё не отнимут, что-то да оставят. Троцкий влез во фрак и созывает на рауты послов союзников. Крутится между ними, как лиса, метёт хвостом дорожку к пониманию того, что мир для нас не прихоть, а жестокая необходимость.

Передышка в войне действительно нужна измученной стране, как воздух. Получим её – сумеем провести частичную демобилизацию, освободим армию от тех, кто вконец устал воевать, пусть возвращаются к семьям, пашням, станкам. Начнём проводить реорганизацию – столько, сколько успеем. Когда же немцы и австрияки будут на грани капитуляции, нарушим перемирие и понесём свободу народам Восточной Европы. Но сейчас нам нужна передышка. Пока всякие переговоры бесполезны. Противник считает нас слабыми и много попросит взамен. Пусть лучше они нас зовут за стол переговоров, а не мы их. А для этого необходимо преподать им наглядный урок нашей силы.

Я раздал ребятам (Васичу и Ершу) по листу чистой бумаги и попросил обозначить место, где такой урок будет наиболее показателен. Написал сам. Собрал бумажки. Когда мы их раскрыли, на всех трёх было написано одно слово: «Моонзунд».

Глава восьмая

Глеб

— Почему Моонзунд?

Ольга приподнялась на локте и заглянула мне в лицо.

— А тебе вообще это слово знакомо?

— Ну так… — неопределённо повела плечом моя восхитительная жёнушка.

— Понятно, — вздохнул я, — значит, Пикуля мы не читали и фильма не смотрели?

Ольга откинулась на подушку.

— Ты же знаешь, что я не люблю читать исторические романы. А фильм, …фильм я вроде видела, оттуда, наверное, мне и знакомо слово. Это ведь место такое, да?

— Пролив у берегов Эстонии между материком и островами Моонзундского архипелага.

— Да, да, припоминаю… Там ещё была береговая батарея, ей командовал такой симпатичный актёр… Меньшиков!

— Ты про кино? — уточнил я. — Да, в фильме Артеньева играл Олег Меньшиков.

— А что там было на самом деле?

— Примерно то же, что в кино и в книге: одно из самых драматичных сражений Первой мировой войны, в котором русская армия и флот потерпели совсем не обязательное поражение.

— И вы теперь хотите это недоразумение исправить, — констатировала Ольга. — А когда это было?

— В октябре 1917 года.

— Так это уже очень скоро! — опять приподнялась на локте Ольга. — Вы успеете подготовиться?

— Так, чтобы нанести немцам сокрушительное поражение – конечно, нет. А вот не позволить германскому флоту хозяйничать в Рижском заливе и отстоять острова – это, я думаю, нам под силу!

— Выходит, немцам весь этот сыр-бор…

— Операция «Альбион», — подсказал я.

— Что? — не поняла Ольга.

— Сыр-бор, о котором ты говоришь, в ТОМ времени был назван германским командованием операция «Альбион». В ЭТОМ времени, — мне не удалось сдержать усмешку, — они вряд ли изобретут что-нибудь иное.

— Угу, — кивнула Ольга, которая теперь сидела в постели, — орднунг, и всё такое… Но я не об этом хотела спросить, а ты меня сбил…

— Ну извини.

— На первый раз прощаю. Скажи, немцам нужна Рига?

— Как воздух, — подтвердил я. — Но операция «Альбион» тут ни при чём. Вернее, в ТОМ времени была ни при чём, тогда Рига и так была у них.

— Тогда я ничего не понимаю, — повертела головой Ольга.

— Если бы ты одна, — усмехнулся я. — В нашем времени историки до сих пор спорят – зачем? Ведь немцы тогда с «Альбиона» ничего путнего не поимели.

— Ну и на хрена им всё это было надо?

— Скорее всего, их тогдашней целью было: А – «проветрить» застоявшийся флот. Ты у меня человек военный, знаешь, как расслабляет безделье, особенно когда по умам елозят агитаторы. Б – Показать союзникам, что Флот открытого моря на Балтике ещё жив. В – надавить на Временное правительство и принудить его к сепаратному миру.

— А каковы их цели теперь? — спросила Ольга.

— Практически те же, плюс захват Риги.

— А наши цели?

— Чувствительно щёлкнуть немцев по носу и заставить их сесть за стол переговоров, не имея на руках козырей.

В детали контр-операции, которую после придания ей официального статуса мы намеревались назвать «Контр Страйк», я Ольгу, разумеется, не посвятил. Вы удивитесь, но подготовку к ней мы (Макарыч и Ко) ведём уже второй месяц, правда, без привязки к конкретному месту и времени. В мою зону ответственности входит созданная на берегу Финского залива секретная база по подготовке морских пехотинцев. За инструкторов там несколько спецназовцев из тех, что успела подготовить Ольга, а командовать «чёрными бушлатами» – не было пока беретов – мы поставили кавторанга Шишко.

Эту фамилию вспомнил Ёрш – наша ходячая энциклопедия – когда мы разговаривали про «ударников» и «батальоны смерти». Отыскать этого отчаянного вояку оказалось сложнее, чем подбить на участие в подготовке головорезов в тельняшках.

Павел Оттонович рьяно взялся за дело. По моим чертежам построил полосу препятствий, другие тренажёры (некоторые придумал сам) и гоняет себя и подчинённых, невзирая на день недели и погоду, до усмерти (в воскресенье до полусмерти) не давая спуску и инструкторам. Я у него на днях побывал с инспекцией – результат потрясающий! Можно считать, что один полк морской пехоты у нас уже есть. Оставим на базе роту для примера, и будем переводить морпехов в Кронштадт, чтобы затерялись среди моряков. На их место уже подобрано пополнение, с которым Шишко за месяц с гаком что-нибудь да сделает!

Ёрш усиленно работает над усовершенствованием морских мин – будет немецким морячкам сюрприз!

Макарыч рьяно курирует ведомство Сикорского. Он уже давно, втихаря от военного ведомства, изменил военный заказ, и Сикорский вместо «Муромцев» собирает «Невских». Теперь это, понятно, узаконено. К началу октября мы рассчитываем поднять в небо первую красногвардейскую эскадрилью.

«А как же Ведьма? — спросите вы. — Она-то чем занимается?» Докладываю: Ольга вынашивает нашего первенца. Та ещё, я вам скажу, работа!

Михаил

Генерал Абрамов всё обрисовал верно. Мне его остаётся только дополнить.

Первое, что я сделал, как вошёл во власть – наложил лапу на Особое делопроизводство Главного управления Генерального штаба (разведка и контрразведка). Потому доклад Васича Брусилову о возможной активности в конце сентября – начале октября германской армии и флота в районе Рижского залива опирался, помимо нашего знания, еще и на разведданные.

Брусилов отнёсся к угрозе очень серьёзно: получись что у противника – и над столицей нависла бы серьёзная угроза. Он тут же поделился своими опасениями с Колчаком, и оба министра совместно выработали весьма разумное решение. Внешней разведке (моё поименование) предписывалось, кровь из носу, выведать как можно больше о планах врага. В район предполагаемого удара спешно отправлены наделённые необходимыми полномочиями офицеры штабов армии и флота, чтобы ознакомиться с состоянием дел на местах.

Инспектировать батареи и укрепления Моонзундского архипелага выпало будущему «ершову» шурину Берсеневу…

* * *

Нос эсминца «Новúк» резво резал тугую балтийскую волну. Солёные брызги долетали до ходового мостика, попадали на лицо, но Берсенев не торопился покидать «крыло» – открытую часть ходового мостика.

— Давно не выходили в море, Вадим Николаевич? — раздался за спиной голос командира «Новúка».

— Давненько, Алексей Константинович, — улыбнулся Берсенев.

Курс корабля был проложен в виду берега.

— Церель, — показал рукой командир корабля и протянул Берсеневу бинокль.

Многократное увеличение приблизило к глазам бастионы с нацеленными в сторону Ирбенского пролива двенадцатидюймовыми орудиями.

Батареи Цереля были последним пунктом командировки Берсенева…

— …фортификационные сооружения местами не доведены до проекта. Личный состав в частях и на батареях почти повсеместно несёт службу спустя рукава, а то и откровенно ей манкирует…»

Колчак слушал Берсенева, оперев лоб на сложенные «домиком» ладони, большие пальцы рук упёрлись в щёки. Когда кавторанг умолк и закрыл папку, поднял глаза.

— Благодарю вас, Вадим Николаевич. Оставьте рапóрт и можете быть свободны.

Конец лета в Либаве выдался тёплым, и с утра на городских улицах был людно. Но потом примчался злой западный ветер. Сначала он попытался посрывать вымпелы с мачт кораблей кайзеровского военно-морского флота. Когда не вышло, налетел на город и разом смёл с улиц праздношатающуюся публику. Редкие прохожие, спешащие по службе или какой иной нужде, и потому лишённые возможности укрыться от ветра, норовили подставить под него поднятые воротники. Остальные заполнили многочисленные кафе и ресторанчики.

Представительный господин сидел за столиком и мелкими глотками неторопливо вкушал ароматный напиток, когда в кафе буквально влетел какой-то озябший морской офицер. Опустив на кителе воротник, он потёр ладонями покрасневшие уши, а потом стал высматривать свободное место. Определив направление и рассчитав курс, моряк уверенно двинулся к столику, за которым сидел представительный господин.

Испросив разрешения присел на свободный стул, достал из-за обшлага и небрежно бросил на стол свежий номер городской газеты, удачно расположив его рядом с точно таким же номером, выложенным на стол представительным господином.

Потом моряк, щёлкнув над головой пальцами правой руки, подозвал официанта. В ожидании заказа нетерпеливо барабанил пальцами по столешнице, за что удостоился неодобрительного взгляда со стороны почтенного господина. Принесённый кофе моряк выпил несколькими крупными глотками, бросил на стол монету, и, схватив со стола чужую газету, заторопился к выходу – видимо куда-то опаздывал. Почтенный господин не спеша допил свой кофе, расплатился по счёту, забрал оставшуюся на его долю газету и тоже покинул кафе…

На совещании в военном министерстве присутствовали: военный министр Брусилов, морской министр Колчак, командующий Балтийским флотом контр-адмирал Развозов, командующий Морскими силами Рижского залива вице-адмирал Бахирев, командующий Российской Красной Гвардией генерал Абрамов (так теперь именовалась его должность после принятия решения о сведении всех красногвардейских соединений под единое командование), помощник председателя правительства Жехорский, председатель Центробалта комиссар флота Дыбенко, высокопоставленные офицеры Генштаба.

Первым на совещании слово получил начальник Особого делопроизводства ГУГШ полковник Ерандаков, совсем недавно назначенный на эту должность. Ерандаков не без основания считал себя баловнем судьбы, поскольку избежал злой участи, постигшей многих его сослуживцев. Выданный сразу после Февральской революции по распоряжению Временного правительства ордер на арест начальника КРО ГШ (контрразведывательного отделения Генштаба) тогда ещё подполковника Ерандакова принял к исполнению особый отдел Красной Гвардии. Ерандаков был доставлен в Петропавловскую крепость, где его поместили в особый сектор тюрьмы Трубецкого бастиона. Содержание заключённых в этом секторе было предельно мягким. За время отсидки Ерандаков неоднократно общался с Михаилом Жехорским, Глебом Абрамовым и Николаем Ежовым, а после недавнего прихода к власти правительства Ленина был тут же выпущен на свободу.

Полковник подошёл к карте, одёрнул мундир.

— Господа… — лёгким покашливанием Дыбенко указал ему на ошибку. — Простите, привычка… Товарищи! Я уполномочен ознакомить вас с последней директивой германского Генерального штаба, которая носит кодовое название «Операция «Альбион». Целью совместной операции сухопутных и военно-морских сил Германии является захват островов и проливов Моонзундского архипелага, что автоматически закроет Большой Зунд для плавания кораблей российского флота. Получив полную свободу действий в Рижском заливе, Флот открытого моря (военно-морской флот кайзеровской Германии) должен оказать поддержку германским сухопутным силам в их стремлении захватить Ригу.

— Какие силы намерен задействовать противник во время проведения операции «Альбион»? — спросил Колчак.

— В состав морского десанта, предназначенного для захвата островов, входит 42-я пехотная дивизия общей численностью 24 600 человек при 40 орудиях и 220 пулемётах. С моря её поддержит «Морской отряд особого назначения» под флагом вице-адмирала Шмидта, насчитывающий 10 линкоров, 9 лёгких крейсеров, 56 эскадренных миноносцев, 6 подводных лодок, сотни тральщиков и других вспомогательных судов. С воздуха операцию поддержат 6 дирижаблей и около 100 боевых самолётов.

После того, как полковник Ерандаков закончил отвечать на вопросы и сел на место, слово взял Брусилов.

— Товарищи! По поручению военного и морского министров была проведена инспекция всех кораблей, сухопутных частей и береговых объектов, расположенных в зоне возможных боевых действий. Результаты, прямо скажу, удручающие. Численность наших морских сил втрое уступает силам Шмидта. Но корабли, по крайней мере, способны драться, чего я не могу сказать о сухопутных частях, где процветают пьянство и полное пренебрежение к исполнению воинского долга. Неисполнение приказов старших по команде вошло в норму, о боевом духе не идёт и речи. За дисциплину у нас отвечает Центробалт, потому я обращаюсь к вам, товарищ комиссар флота, как это прикажете понимать?

Дыбенко поднялся со стула.

— Наша промашка, товарищ министр, признаю. Когда мы укрепляли дисциплину на кораблях, то помимо офицеров, с которыми экипажи не желали нести совместную службу, списали с кораблей немало лодырей, бузотёров и прочих нежелательных элементов. Потом, чтобы они не отравляли воздух на базах флота, мы стали отправлять их в отдалённые гарнизоны, в том числе и на Моонзундский архипелаг. Центробалт уже принимает меры для исправления ситуации. Из проверенных товарищей формируются отряды, которые в ближайшее время отправятся на острова.

— Но этого совершенно недостаточно! Вы позволите, Алексей Алексеевич? — обратился Колчак к Брусилову. — На острова необходимо отправить не отряды, а минимум пару надёжных полков! Глеб Васильевич, — повернулся морской министр к Абрамову, — не возьмёт ли Красная Гвардия на себя выполнение этой важной задачи?

Пришёл черёд подниматься новоиспечённому генералу.

— Именно это я сегодня и хотел предложить. Штаб Красной Гвардии уже работает над планом контроперации в районе Моонзундского архипелага.

— Отлично! — воскликнул Колчак. — В таком случае, если Алексей Алексеевич меня поддержит, я предлагаю назначить генерала Абрамова ответственным за проведение контроперации… — кстати, вы уже придумали для неё кодовое название?

— «Контр Страйк», — ответил Абрамов.

— Почему именно так? — удивился Колчак. — Впрочем, не вижу причин для возражений. Пусть будет «Контр Страйк». Так вот, я предлагаю назначить генерала Абрамова ответственным не только за сухопутную часть, но и за всю операцию в целом!

— Не возражаю! — Брусилов жестом разрешил Абрамову сесть. — Глеб Васильевич, потрудитесь совместно с вице-адмиралом Бахиревым в недельный срок представить на утверждение план операции «Контр Страйк»!

— Слушаюсь! — вновь вскочил с места Абрамов.

Михаил

Мы прогуливались вдвоём вдоль крепостных стен. Говорили в основном о плане предстоящей операции, который был уже практически готов. Было видно, что Васич волнуется, хотя старается не подавать вида. Не мудрено. Операций такого масштаба ему проводить ещё не доводилось.

— Глеб, а почему мы гуляем вдвоём, почему ты не взял с собой Ольгу? — задал я не дававший покоя вопрос.

— Не хочу говорить при ней о делах, — нахмурился Васич.

— Не доверяешь? — улыбнулся я.

— Не городи хрени! — возмутился Васич. — Просто не хочу её лишний раз волновать.

— Мальчики, — раздался за спиной знакомый голос.

Ольга догнала нас и взяла обоих под руку.

— О чём вы тут секретничаете?

— Какие секреты, Оленька? — поспешил успокоить жену Васич. — Обсуждаем с Макарычем скучные рутинные дела, совсем тебе не интересные.

— Тогда правильно, что не позвали меня с собой, не люблю скучать! — нарочито бодрым голосом заявила Ольга.

— Видишь, какой я у тебя молодец, — обрадовался Васич.

— Это точно, — кивнула Ольга. — Так я пошла?

— Куда? — удивился Васич.

— Гулять одна, — хитро прищурилась Ольга, — а то при вас боюсь помереть со скуки.

— Так мы уже закончили, — поспешил сказать Васич. — Правда, Миша?

— Правда, — подтвердил я.

— Тогда пошли со мной, я вам что-то покажу.

Ольга повлекла нас в сторону растущих неподалёку деревьев и кустов. Когда мы остановились в непосредственной близости от них, спросила:

— Ну?

— Что «ну»? — не понял Васич.

— Ничего необычного не замечаете?

Мы огляделись.

— Красота, конечно, — осторожно заметил Васич, — но ничего необычного.

— А если так? — спросила Ольга и громко крикнула: – Ап!

Как из-под земли вблизи нас выросли четыре фигуры в камуфляже и с «Самопалами» в руках. Мы с Васичем чуть не охренели.

— Но как? — спросил Васич, когда вновь обрёл дар речи.

— Со скуки, милый, — лукаво улыбнулась Ольга. — От мужских дел ты меня отстранил, пришлось заняться делами женскими. Нашла модельера. Вместе набросали рисунок. Отнесла его в пошивочную мастерскую. Девчата подсказали, где можно покрасить ткань, потом сшили из неё четыре комплекта. Ребята, подойдите! — крикнула Ольга бойцам.

Вблизи камуфляж смотрелся намного хуже, но всё равно это было здорово! Васич так и сказал, обнимая жену. Ольга слегка смутилась и отправила бойцов.

— Сколько твои девчата смогут пошить такой одежды, скажем, за месяц? — спросил Васич.

— Десятка два комплектов, я думаю, пошьют, — ответила Ольга.

— Пару разведгрупп нарядить сможем, — прикинул Васич. — Для начала сойдёт, а там поставим производство на поток, как думаешь? — повернулся он ко мне.

— Думаю, поставим, — ответил я.

Глеб

Своим поступком Оля заставила меня крепко призадуматься. Удивила она меня конечно не широтой мышления – отсутствием в нём (мышлении) стереотипов. Думаете, я не вспоминал о камуфляже? Вспоминал! Но как о чём-то отсюда относительно далёком, во всяком случае, не сиюминутном. То есть создал сам себе стереотип – «это не сейчас». А Оля взяла и этот стереотип разрушила. Пусть не целенаправленно, пусть от скуки, но ведь разрушила! И Ёрш, когда изобретал свой «Самопал», тоже ломал стереотипы. Зато теперь у нас есть довольно приличное оружие ближнего боя, у которого в мире пока нет аналогов. А я, выходит, закостенелый ретроград? Эх, это, видно, на меня так неудача с «Тигром» повлияла. Надо будет обязательно к этой идее вернуться. В тот раз у меня под рукой были небольшие мастерские – теперь весь промышленный потенциал великой России! Надо создать при военном ведомстве специальное конструкторское бюро, Собрать в СКБ лучших оружейников страны, дать им направление – образцами послужат «Тигр» и «Самопал» – и пусть изобретают для российской армии оружие, какого нет ни у кого в мире! Калашников у нас в каком году родился? Стоп, Глеб, стоп! Не о том думаешь. Тебе завтра в Генштабе план предстоящей операции представлять.

Начальник Генерального штаба генерал-лейтенант Духонин принял нас с Бахиревым в своём кабинете, пребывая в гордом одиночестве. На этом настоял я. План военной операции особенно хорош тогда, когда противник знает о нём предельно мало, а Генштаб «тёк», и об этом Духонину было хорошо известно.

— …поэтому нами подготовлены два плана операции «Контр Страйк» – настоящий и ложный.

Духонин посмотрел на меня с пониманием.

— Вполне разумное решение. Давайте начнём с настоящего. Покажите схему развёртывания сухопутных соединений и отрядов кораблей.

— …Почему ваш план не предусматривает переброски в район Рижского залива линейных кораблей типа «Севастополь»? — спросил Духонин.

Ответ держал Бахирев.

— По двум причинам: для этого придётся дополнительно углублять фарватер Моонзундского пролива, что, конечно, возможно, но крайне затратно; мы не считаем целесообразным отвлекать главные силы флота от обороны передовой и центральной позиций.

— Думаете, «Слава», «Гражданин», «Андрей Первозванный» и «Республика» выстоят против десяти линкоров Шмидта? — усомнился Духонин.

— В одиночку, разумеется, нет, — согласился с начальником Генерального штаба Бахирев. — Но, помимо четырёх преддредноутов, мы планируем перебросить в район предполагаемых боевых действий четыре крейсера, доведя их общее количество до шести, и вдвое увеличить количество эсминцев. При поддержке береговых батарей, этого, считаю, будет достаточно для успешного отражения атаки германского флота. К тому же, мы приготовили для противника сюрприз.

— В чём он заключается? — спросил Духонин.

Бахирев развернул на столе карту района…

— Да, — усмехнулся Духонин, когда Бахирев закончил доклад, — весьма, я бы сказал, остроумно. И, тем не менее, о переброске в район архипелага парочки современных линкоров советую подумать. Следующий вопрос. Как вы намерены управиться с вражеским десантом, и что намерены предпринять против воздушных сил противника?

Пришёл мой черёд подходить к карте…

Два часа, ровно столько ушло на представление плана операции «Контр Страйк», пролетели как одна минута. Духонин выглядел довольным.

— Как начальник Генерального штаба, я ваш план утверждаю, о чём незамедлительно доложу Главкомверху. Думаю, Алексей Алексеевич против не будет. Однако, — лицо Духонина сделалось озабоченным, — на всё про всё у вас чуть больше месяца, успеете?

— Успеем! — твёрдо ответил я.

— Хорошо, — кивнул Духонин, — а теперь, как я понимаю, у нас представление ложного плана? Тут нам понадобится специалист по дезинформации. — Духонин вызвал адъютанта. — Пригласите полковника Ерандакова!

* * *

Первой фразой, которой встретил меня Макарыч, после возвращения из Генштаба, была:

— Получилось?

— Всё в порядке, — ответил я, стараясь сдерживать рвущийся наружу восторг. — План операции «Контр Страйк» утверждён!

— Поздравляю, — Макарыч стиснул мою руку. — Быть тебе, Глеб, в этой жизни маршалом!

— Тьфу, тьфу, тьфу, — изобразил я плевки через левое плечо. — Сглазишь, окаянный. Дай сначала одержать победу, а уж потом и пророчь!

— Такой прекрасный план невозможно сглазить, — усмехнулся Макарыч.

— Будет прекрасным, если вы не подкачаете, — напомнил я.

— За нас не волнуйся, мы не подведём! — заверил Макарыч. — Эскадрилья «Невских», считай, готова. Ольгины девчонки руки себе исколют, а камуфляж дошьют. Разве что Ёрш подкачает…

— Не подкачает! — сказал Ёрш, входя в комнату. — У меня практически всё на мази. Завтра начну полевые испытания опытного образца. Потом доработка, если потребуется, и будем готовить немцам гостинцы в массовом, так сказать, порядке!

— Мальчики, обедать! — заглянула в кабинет Ольга.

Стол был накрыт, как к празднику…

«Дорогой друг и учитель! Меня так растрогало Ваше письмо, в котором вы пишете о проводимых Вами в Психоневрологическом институте исследованиях. В нём вы спрашивали о пациенте, о котором я писал Вам в своём прошлом письме. Вас интересовало: сбылись ли его предсказания? И да, и нет. Так, предсказанное моим пациентом наступление наших армий на Германском фронте действительно состоялось, почти в указанные им сроки, но не завершилось ужасным поражением, как он пророчил, хотя и не принесло успеха. А расстрел демонстрации, организованной большевиками в столице, тоже предсказанный Слепаковым, — фамилия моего пациента, если помните, — не состоялся вообще. Не было никакой демонстрации. Более того, большевики теперь в правительстве. Так что с пророчествами у моего пациента как-то пока не складывается. Теперь он пророчит то ли в конце сентября, то ли в начале октября – он почему-то вечно путается в датах – крупное сражение в районе Моонзундского архипелага, где наш флот потерпит поражение от германского флота. Я, честно говоря, про такие острова и не слыхивал. Проверил по атласу – действительно, есть! Только вот в пророчество Слепакова я не очень-то верю. Мне кажется, что у него просто богатое воображение и обширные познания во многих научных областях. Теперь я думаю: не чрезмерная ли тяга к знаниям привела к переутомлению мозга, и, как следствие, к тем пагубным последствиям, что сделали Слепакова моим пациентом? Впрочем, пусть это не покажется Вам циничным, я даже рад, что Слепаков стал моим пациентом. Надеюсь, что на этом материале мне удастся написать приличную научную работу. Вот только понаблюдаю за ним подольше…»

Глава девятая

Ольга

— Товарищ начальник курсов, курсанты для утренней поверки построены!

Пожимаю руку командиру роты и становлюсь перед строем. Орлы! Стоят, как вкопанные, и ни единой улыбки, даром что перед ними беременная баба. Хотя по моему внешнему виду этого пока не скажешь, но сильно подозреваю, что ребята уже в курсе моего интересного положения.

— Здравствуйте, товарищи курсанты! — вполне командным голосом прокричала я, на что получила:

— Здрав… жел… тов… нач… кур!.. — что в переводе с военного на гражданский язык означает: Здравия желаем, товарищ начальник курсов!

Приятно, когда двадцать здоровых мужиков в один голос и с таким энтузиазмом желают тебе здоровья. Приятно и пока ещё непривычно. Я ведь ни в той, ни в этой жизни никогда ни на какого «начкура» не претендовала. И до сих пор мне кажется, что Мишка и Глеб чуток перемудрили, даже при том, что Мишкины аргументы в пользу их выбора показались мне убедительными. Но, обо всём по порядку…

Вляпавшись во власть (Мишкины слова), ребята принялись отрабатывать высокое доверие ударным трудом. Я же осталась как бы не у дел. На роль инструктора по подготовке бойцов спецназа я, по понятным причинам, временно не подходила, а ни на что другое ребята меня, видимо, годной не считали. И, то ли со скуки, то ли из желания кому-то что-то доказать (никак не могу определиться), я придумала эту мороку с камуфляжем. Теперь вижу – зря. Из разряда ТБМ (тупых боевых машин) меня тут же перевели в разряд УБМ (умных боевых машин). А значит, по словам Мишки, я вполне тянула на роль начальника Высших Красногвардейских Курсов (сокращённо ВКК).

На мои возражения типа: негоже назначать на столь ответственный пост прапорщика, пусть и старшего, Мишка ответил: «Понимаешь, Оля, нам архиважно, — подцепил от Ленина заразу! — иметь на этом посту своего человека, будь он хоть сержантом. ВКК, чтоб ты знала, задуманы нами как кузница командирских кадров не только для Красной Гвардии, но и для армии, флота и прочих силовых структур. Мы будем продвигать выпускников курсов на самые ответственные посты и нам крайне важно в этих людях не ошибиться. За свою предыдущую службу ты хорошо научилась распознавать в людях гниль. Вот и будешь день за днём до самого выпуска перебирать своих курсантов как картошку в погребе – гнилую сразу в сторону!» – «Раз речь зашла о картошке, — сразу уцепилась я за Мишкино слово, — то, значит, я и кожуру с них могу счищать?» Мишка заулыбался, видно понял, что я согласна – а куда денешься? «Счищай, — говорит, — только тоненьким слоем».

Михаил

Будучи бойцом спецназа, Ведьма побывала не в одной горячей точке, где нанюхалась пороха до отрыжки. Оставаясь при этом женщиной, она сформировала свой собственный взгляд на войну вообще и на поведение мужчин в экстремальных ситуациях в частности. Добавим к этому её экстрасенсорные способности и получаем на выходе ходячий рентген, способный высветить психологический портрет любого мужика с точным описанием того, чего от него можно ожидать. Не имея специального образования, Ведьма по жизни была, если так можно выразиться, мужским психологом.

Лучшего начальника, мнению которого мы могли безраздельно доверять, при нашем, понятно, постоянном кураторстве, для ВКК подыскать невозможно, ибо ставки, которые делались на каждого из выпускников, были слишком высоки. «Кадры решают всё!» Да – банально, да – избито, но насколько же верно! Мы начали строительство государства нового типа в условиях жесточайшего кадрового голода. Опираться исключительно на старый чиновничий аппарат сколь-нибудь продолжительное время было даже не неразумно, а просто губительно. Нужны были свежие кадры, хотя бы на ключевые посты, разбирающиеся в том, чем им предстоит заниматься, преданные нашему делу не только сердцем, но и головой. И начать мы решили с силовых структур: и по степени важности, и просто потому, что это наша тема.

Первые слушатели «вышки» отбирались по трём основным критериям: партийная принадлежность (убеждённые большевики или левые эсеры), наличие образования (не ниже выпускника гимназии), участие в боевых действиях (с обязательным в них отличием). Преподавать на курсах мы собирались сами.

«Вышка» стала важным, но не единственным местом приложения наших сил. Васич продолжал подготовку операции «Контр Страйк». Ёрш приступил к испытаниям новой морской мины. Я продолжал работать личным «медиумом» председателя правительства, поддерживая одни его планы и предостерегая от исполнения других.

После постройки первой эскадрильи «Невских» моя докучная опека над Сикорским утратила смысл – промежуточный результат был достигнут, да и дело катилось по налаженной колее. Подбор и обучение лётного состава первой красногвардейской эскадрильи полностью лёг на плечи подполковника Алехновича. Получив некоторую толику свободного времени, я употребил его на создание под патронажем ВЦИК Главного Политического Управления армии и флота, завершив, таким образом, формирование института политкомиссаров. Главой ГПУ по моей настоятельной рекомендации был назначен Феликс Эдмундович Дзержинский, а двумя его замами Крыленко (по армии) и Дыбенко (по флоту). Добившись назначения в аппарат начальника ГПУ Кравченко и Бокия, я рассчитывал начать формировать в недрах существующей организации основу будущего центрального аппарата ВЧК.

С моей стороны было бы несправедливо упрекнуть Брусилова и Колчака в том, что, назначив Васича «главным по тарелочкам» в районе Рижского залива оба министра устранились от решения этой проблемы. Особенно меня радовал Колчак. Во-первых, адмирал, не без нашего участия, добился переносов сроков ввода в эксплуатацию линейных крейсеров «Измаил» и «Бородино» с 1919 на 1918 год. Правда, ради этого пришлось отказаться от достройки однотипных с ними «Кинбурна» и «Наварина», но лучше иметь в строю два новейших крейсера, чем ни одного (что и произошло с этими кораблями в ТОМ времени). Во-вторых, Колчак прислушался к моему совету и отдал распоряжение провести тщательную техническую ревизию всех боевых кораблей Балтийского флота, особенно тех, кому предстояло участвовать в битве за Моонзундские острова. Весь скептицизм флотских инженеров, в открытую назвавших это распоряжение самодурством, испарился разом после того, как на линкоре «Слава» во время испытательного теста в носовой башне вышли из строя механизмы привода замков обоих орудий. «Слава» была немедленно отправлена на ремонт, а техническая ревизия с этого момента проводилась уже по-взрослому.

Намерение Брусилова использовать для укрепления Рижского оборонительного района те самые части, что были рекрутированы генералом Корниловым для отправки на Западный фронт, порадовало меня куда меньше. Иметь в непосредственной близости от Петрограда два отборных корпуса, личный состав которых, мягко говоря, неоднозначно относится к существующей власти, было весьма рискованно.

И всё же, после зрелых размышлений, я решил не препятствовать исполнению этого плана. Просто принял превентивные меры: добился запрета для Корнилова покидать Питер под любым предлогом. Мало того. Для пущей надёжности я решил инициировать вызов в Генштаб командиров обоих корпусов сразу после окончания их развёртывания в районе Риги и больше уже к войскам не отпускать, вплоть до начала отправки добровольцев на Западный фронт. Наступать корпусам всё одно не придётся, а с обороной справятся и заместители. А вот другой инициативе генерала Корнилова – первой была история с корпусами: его, его рук дело! — я воспротивился самым решительным образом. Генерал предложил слить все чехословацкие части, сражающиеся на стороне русской армии, в один корпус. В этом его поддерживали и союзники и обосновавшийся в Париже Чехословацкий национальный совет. А Жехорский, памятуя о старых граблях, сказал: «Нет!» Это я себе сказал «нет», а перед просителями пришлось помести хвостом, мол, формируйте что хотите, но уже там, на Западном фронте. Была в том определённая логика, потому просители поморщились, но слопали.

* * *

За делами военными я не упускал из вида другие важные для государства российского вопросы, а Александровичу даже и помогал. Министерство внутренних дел, как никакое другое нуждалось в обновлении, поскольку старое (царское) ведомство после упразднения Департамента полиции и Отдельного корпуса жандармов функционировать перестало, а новое находилось в состоянии кататонического ступора. Февраль 1917 года вырвал из рук государства контроль за состоянием общественного порядка. Милиция, созданная Временным правительством, функционировала по большей части лишь на бумаге, проигрывая в жёсткой конкурентной борьбе рабочей милиции, Красной Гвардии, прочей местечковой самодеятельности. Если постреволюционному МВД что и удалось, так это отчасти реанимировать работу уголовного розыска. Но многочисленные популистские амнистии прежней (до нас) власти ставили работу этой важнейшей правоохранительной структуры на грань коллапса.

Обо всём этом, и о многом другом, говорили мы с Александровичем часами, которые отрывали ото сна. Хотя говорил, в основном, конечно, я. Александрович с чем-то соглашался сразу, с чем-то после долгих споров, против чего-то вставал на дыбы. Так, он поначалу даже и слышать не хотел о создании при его ведомстве структуры, исполняющей функции бывшего ОКЖ.

— Да пойми ты, дурья башка! — убеждал я упрямца. — Пока существует государство, независимо от формы правления, которая в нём культивируется, у него обязательно будут политические противники, как внутри страны, так и за её пределами. По ним должна целенаправленно работать мощная силовая структура, может, даже независимая от МВД, — но это потом. Пока же необходимо создать такую структуру внутри твоего министерства во главе с чиновником, — Александрович поморщился: не любил он это слово, — по должности не ниже товарища министра. Что?.. Согласен. В лоб её называть не стоит. Как тебе «департамент особых поручений»? Нет? Тогда придумай название сам! Да не переживай ты! Избавимся от приставки «временное» – заберём от тебя эту структуру, добавим в неё что-то от ГПУ и сварим супчик на загляденье!

Не могу сказать, что все предложения по модернизации МВД исходили только от меня. У Александровича голова варила тоже неплохо, отцедить бы в неё от моего опыта – цены бы ей не было! Ну так я и цежу…

В чём Александровичу пришлось убеждать меня, так это в том, что поддержание общественного порядка на местах следует отдать в руки местных властей.

— Но только при обязательном контроле деятельности местечковой милиции со стороны МВД, — поставил я обязательное условие.

— А разве может быть иначе? — удивился Александрович.

Единственным человеком «от Керенского» в первом советском правительстве был министр земледелия Чернов. Опыт сказался, и первым радикальным шагом новой власти стал запрет на куплю-продажу земли. Правые газеты тут же взвыли, как по покойнику, чуя близкую кончину помещичьей России. Чтобы их не разочаровывать, ВЦИК Всероссийского Совета Народных Депутатов тут же объявил о созыве в Москве 20 сентября сего (1917) года Всероссийского Сельского Схода для обсуждения аграрной реформы. Советы всерьёз вознамерились решить вопрос о земле.

Другой важный внутрироссийский вопрос – вопрос о мире, также требовал немедленного решения. Признаюсь, мне пришлось приложить немало усилий, чтобы убедить Ленина отказаться от большевистской идеи: мир любой ценой. А чего стоило ему убедить в этом же своих соратников – известно только ему одному. Тем не менее, левая пресса уже вторую неделю полощет рабочие, солдатские и матросские мозги новым лозунгом: «Мир на условиях паритета – где стоим, там и замиримся!» Помните? «Чужой земли мы не хотим ни пяди, но и своей вершка не отдадим!» Это ведь тоже большевики, но более поздние. Немцев такой расклад не сильно устраивал, и они методично продолжали подготовку к операции «Альбион». Что ж, их ждал большой сюрприз!

* * *

Выписка из реестра министров третьего Временного правительства:

И. В. Сталин – министр государственного призрения и обер-прокурор Святейшего Синода.

Призрением сирых и убогих товарищ Сталин откровенно манкировал, предпочтя свалить эту обузу на заместителя. Зато делами духовными занимался с удовольствием, с примесью этакого здорового садизма. Ему нравилось ловить на себе встревоженные взгляды православного духовенства разного звания. Сам он говорил мало, на вопросы не отвечал вовсе, только загадочно улыбался, приводя этим собеседника в ещё больший трепет. Много ездил по монастырям да приходам, заглядывал во все щели, до смерти пугая своим видом монахов и священников. В отличие от своих подопечных, он точно знал, чем всё это кончится.

Глава десятая

Николай

Начальник Генерального штаба Духонин поделился моим замыслом с морским министром, и бывший командир минной дивизии пожелал узнать о чудо-мине из первых рук.

Колчак встретил меня приветливо, пожимая руку, спросил:

— Не желаете чаю, полковник?

— Благодарю, товарищ вице-адмирал, но вынужден отказаться.

— Тогда приступим?

Я развернул на столе чертёж.

Колчак всмотрелся, поднял на меня слегка удивлённый взгляд.

— Похоже на торпеду, но без хвостовой части, — сказал он.

— Мина действительно заключена в корпус от торпеды, — подтвердил я. — Она выстреливается из торпедного аппарата подводной лодки и ложится на грунт, где и ждёт своего часа. Из-за этой особенности я назвал мину «донной».

— Любопытно… — пробормотал Колчак и ткнул пальцем в чертёж. — А это что за устройство?

— Гидростат, который при попадании мины в воду на глубину более 5 метров запускает часы, ведущие отсчёт времени до приведения мины в боевое положение.

— На какое время можно установить часы? — спросил адмирал.

— От 1 часа до суток, — ответил я.

— Весьма неплохо, — одобрил Колчак. — А как происходит подрыв?

— Вот здесь, — я показал рукой, — расположено неконтактное взрывное устройство, реагирующее на магнитное поле на удалении 30 метров от мины, при появлении в зоне чувствительности вражеского корабля, оно подрывает заряд.

Колчак долго рассматривал укрупнённый чертёж взрывателя, потом почти весело спросил:

— Обычный компáс?

— Точно так, — подтвердил я.

— Ну что ж, Николай Иванович, — Колчак выглядел довольным, — ваша идея кажется мне весьма удачной. Остаётся проверить её в деле. Вы готовы к испытаниям?

— Готов!

— Тогда завтра выходим на полигон.

Испытания донной мины проходили в условиях повышенной секретности. Морской полигон сторожили по периметру сразу шесть эсминцев. Колчак наблюдал за ходом испытаний с мостика эсминца «Молодецкий». Я стоял рядом с министром. Вахтенный отбил четыре склянки. Как раз в два часа дня находящаяся в этом квадрате подводная лодка «Пантера» должна была начать ставить мины. Вскоре раздался голос сигнальщика:

— Вижу буй!

Для наглядности каждая донная мина, ложась на грунт, выбрасывала на поверхность буй.

Когда на воде заколыхались все шесть буёв, Колчак предложил:

— Пройдём в мою каюту, выпьем чаю?

Через час мы вновь были на мостике. Колчак скомандовал:

— Сигнал тральщику: «Приступить к тралению!»

На этот раз тральщик вместо привычного трала тащил на буксире плотик с установленным на нём магнитом. Как только плотик приблизился к первому бую, прогремел взрыв. После шестого взрыва Колчак с чувством пожал мне руку.

— Поздравляю, Николай Иванович, испытания прошли блестяще! Приглашаю вас пройти в кают-компанию, там для нас приготовлено кое-что покрепче чая.

Уже когда подходили к Питеру, Колчак негромко спросил:

— Скажите, полковник, а ведь трал для ваших мин сделать довольно просто.

— Если знать, что они стоят – да, — подтвердил я. — Но откуда противник об этом узнает?

— В этот раз, будем надеяться, не узнает, — сказал Колчак. — А что потом?

— А потом придумаем что-нибудь ещё, — улыбнулся я.

Глеб

— …Для успешного ведения боя важно знать, где находятся полевая артиллерия, огневые позиции пулемётов, наблюдательные посты и пункты управления противника. Поэтому вскрытие районов их расположения является одной из главных задач войсковой разведки. Также на войсковую разведку возлагается определение характера и степени инженерного оборудования позиций и районов расположения подразделений и частей противника, системы его заграждений, степени проходимости местности. Важнейшей задачей, стоящей перед войсковой разведкой, всегда было также выявление новых средств вооружённой борьбы, приёмов и способов ведения боевых действий.

Разведывательные сведения добываются опросом местных жителей, допросом пленных и перебежчиков, радиоперехватом, изучением захваченных у противника документов, техники и вооружения…

— Достаточно, — прервал я курсанта, — садитесь, Прохоров, отлично! Это было, товарищи последнее теоретическое занятие по теме «Войсковая или тактическая разведка». В течение следующей недели мы так же закончим тему «Планирование боевых операций», после чего вам предстоит закрепить полученные знания в полевых условиях.

— Курсант Демич. Разрешите вопрос?

— Разрешаю.

— На какой срок рассчитаны полевые сборы?

— Если бы я хотел указать сроки, товарищ Демич, — усмехнулся я, — я бы включил их в объявление. На ваш вопрос могу ответить только одно: полевые сборы продлятся столько, сколько потребуется. Вы удовлетворены?

— Так точно!

— Садитесь. — Курсант продолжал стоять. — Что-то ещё?

— Товарищ преподаватель, я хотел бы извиниться за свой вопрос.

— Извинения приняты, занятие окончено!

Вопрос об участии курсантов в операции «Контр Страйк» – вот такие им предстояли «полевые сборы»! — среди преподавательского состава курсов вызвал неоднозначную реакцию.

Ольга надулась:

— Чем я займу на это время инструкторов по стрелковой подготовке и рукопашному бою?

Я поспешил успокоить жену:

— Фигня вопрос! Я уже договорился с Духониным. Организуем на это время краткосрочные сборы для офицеров Генштаба.

— Тогда ладно, — враз успокоилась Ольга.

Ёрш идею поддержал:

— Проведу с ними занятия по подрывному делу в полевых условиях!

Пуще других разнылся Макарыч:

— Ну вот. А я хотел пригрузить их занятиями по оперативно-розыскной деятельности, а то выпуск не за горами, а у меня об эту тему ещё и конь не чесался.

— Потерпит твой конь, — сказал я. — Участие в такой операции станет для ребят настоящим военным университетом!

— Оно так, — сразу остыл Макарыч.

Ольга

«Что за свадьба без цветов? — пьянка и шабаш!» Так у Маши с Мишей и получилось, по Высоцкому: цветы на свадьбы были, — Мишка расстарался – а вот ни пьянкой, ни, тем более, шабашем, там и не пахло. И всё Спиридонова. Объявила, понимаете, свадьбу безалкогольной, и на том упёрлась. Да бог бы с ней, с выпивкой, — кому надо, всё равно ведь клюкнули втихаря – она ещё и от венчания отказалась! Дура! Ой, дура, такую красоту побоку пустила. Короче, не свадьба у них получилась, а заседание смешанной партячейки, я так думаю.

Когда расходились, я толкнула Мишку в бок:

— Не забудь перед молодой женой в попаданстве покаяться.

— Сам разберусь! — Зло так ответил, неласково. Оно и понятно: он-то с нами втихаря не клюкал…

Михаил

Я без Ведьминых подначек собирался всё рассказать Маше, только не мог решить: ДО или ПОСЛЕ? Решил после. И вот лежим мы такие все из себя умиротворённые, Машина голова на моём плече, а я с духом собираюсь. Наконец собрался…

Дослушивала Маша, уже наполовину от меня отвернувшись. Когда я замолк, встала и молча вышла из комнаты. Я полежал, полежал, и за ней. Вижу, стоит у окна в одной сорочке, только плечи платком прикрыла. И до того стало мне себя жаль, что подошёл я к ней и обнял за плечи, осторожно так обнял. А она сразу погрузилась в мои объятия и говорит:

— Хорошо, что ты мне раньше не открылся. Я бы тогда нипочём за тебя не вышла.

За завтраком – Маша приготовила. Встала пораньше и приготовила! — обсуждали подготовку к Всероссийскому Сельскому Сходу и ход выборов в Учредительное собрание.

— Кому в голову пришла идея собрать крестьян в Москве, тебе или Чернову? — спросил я.

— Мне, — призналась Маша. — Понимаешь, Мишкин…

— Предупреждаю! Это дурацкое прозвище терплю только из её уст, кого другого пристрелю сразу!

— …слова «Петроград» и «Сход» в моём представлении не гармонируют друг с другом.

— И правильно: не гармонируют! И нечего вздыхать.

— Я не потому вздыхаю…

— А по чему? По «учредилке»? Так там тоже вроде всё в порядке.

— Порядок меня, Мишкин, и пугает, — призналась Маша. — Тут порядок, там порядок, уж больно всё гладко, в жизни так не бывает…

Сглазили, Мария Александровна! С утра Генштаб, Ставка, ГПУ, правительство – все на ушах стоят! Бунт на кораблях, бунт в частях – анархисты взбунтовали армию и флот. Не всю армию, и не весь флот – лишь малую толику, но перед германским наступлением даже взбунтовавшаяся рота представляется гранатой без чеки посреди порохового погреба, а тут ротой не обошлось.

Ближе к полудню стали известны подробности. Товарищи анархисты обвинили большевиков в отступничестве и призвали войска к неповиновению. Среди военных комиссаров всех рангов изначально было немало анархистов. ГПУ начало их потихоньку заменять большевиками и эсерами, но довести дело до конца не успело – теперь огребаем по полной программе! Эпицентр анархистского взрыва пришёлся – и почему я не удивлён? — на части, обороняющие Моонзундский архипелаг. Может, вражья разведка постаралась? Разберёмся, со всеми разберёмся и каждому воздадим по заслугам его!

В здании правительства мой кабинет находился рядом с кабинетом Ленина. Только что там завершилось экстренное заседание правительства. Было решено: выступление анархистов подавить в кратчайшие сроки, жёстко, но без лишней крови – какие-никакие, но свои. Я только что вернулся в свой кабинет и успел переговорить с Брусиловым. Главкомверх сказал, что в сопровождении Духонина немедленно отбывает в Ставку. Потом позвонила Маша.

— Только что говорила с Кропоткиным. Он согласился написать воззвание, в котором призовёт анархистов в войсках и на флоте прекратить бузу.

— Как тебе это удалось? — восхитился я.

— Ты про Кропоткина? Не спрашивай – сама не понимаю!

— Ты у меня умница! — я чуть не поцеловал телефонную трубку.

На том конце примолкли, потом Маша сказала:

— Ладно, Мишкин, у тебя куча дел, да и мне надо успеть, пока Кропоткин пишет воззвание, переговорить с парой-тройкой известных анархистов – нам их подписи тоже не помешают.

Не успел дать отбой, как телефон зазвонил снова. В трубке звучал голос Васича:

— Мне только что звонил Колчак, просил «Аврору», хочет идти на ней на острова.

Я задумался, потом посоветовал:

— Так дай!

— Я уже дал, — ответил Васич.

— А мне тогда чего звонишь? — возмутился я.

— Для порядка.

Только положил трубку – вошёл секретарь.

— Михаил Макарович, в приёмной сидит полковник Ерандаков. Говорит, что пришёл по срочному делу.

— Проси!

Полковник вошёл, держа в руке папку для доклада, присел на краешек указанного мной стула.

— Что за срочность, Василий Андреевич? — спросил я. — Почему не обратились к своему непосредственному начальнику генералу Духонину?

— Генерал Духонин отбыл в Ставку, — пряча глаза, ответил полковник, — а дело действительно очень срочное.

Понятно! Решил обратиться на самый верх, минуя инстанции и чихая на субординацию. Интересно, какое дело может того стоить?

— Слушаю вас, — довольно сухо произнёс я.

К концу доклада сухость мою как рукой сняло. Я схватил телефонную трубку и попросил соединить меня со штабом Красной Гвардии. Васич по счастью оказался на месте.

— Ты уже отправил «Аврору»? — спросил я.

— Сейчас узнаю, — ответил Васич. Через минуту доложил: – Стоит у Адмиралтейской набережной.

— Ты можешь её задержать до прибытия моего человека?

— Постараюсь, — лаконично ответил Васич.

— Постарайся. Дело очень срочное.

Положив трубку, я пододвинул к себе чистый лист бумаги и набросал короткую записку, которую передал Ерандакову.

— Быстро на Адмиралтейскую набережную, Василий Андреевич. Там стоит крейсер «Аврора». Подниметесь на борт и передадите записку морскому министру. Вместе с Колчаком пойдёте на Моонзунд.

* * *

Крейсер морскому министру понравился. Блестит, как императорская яхта. Экипаж вышколен. Однако взгляды у моряков независимые. Значит, служат не за страх, а за совесть. «Ладно, посмотрим, чего они стоят в походе».

Колчак стоял на крыле и недоумевал: «Пора отваливать, чего они медлят?» Сзади раздались шаги. Колчак повернулся, это был командир корабля кавторанг Стриженов.

— Что-то случилось? — спросил адмирал.

— Радио с берега, — доложил Стриженов. — Помощник председателя правительства просит дождаться и принять на борт его порученца. Какие будут указания, товарищ вице-адмирал?

Колчак пожал плечами.

— Жехорскому отказывать негоже, будем ждать.

Как только Ерандаков поднялся на борт, стали убирать трап, с мостика пошли команды на отшвартовку. Колчака полковник нашёл там же, на крыле ходового мостика. Прочитав записку, адмирал предложил: – Пройдёмте в каюту, доклад приму там.

* * *

Бронепоезд «Товарищ» мчался в сторону фронта. Перед станцией «Узловая» его остановил казачий разъезд.

— Кто тут Верховный комиссар Дзержинский? — спросил урядник.

— Я! — Феликс Эдмундович спрыгнул с подножки.

Урядник наклонился, вручил пакет, козырнул и разъезд ускакал в степь.

Дзержинский вскрыл пакет. В коротком сообщении в частности говорилось:

«…Железнодорожная станция «Узловая» занята мятежниками, покинувшими разные части, в общей сложности до шести батальонов, при двух орудиях и шести пулемётах. В моём распоряжении стрелковый полк, усиленный пулемётной ротой, казачий эскадрон и артиллерийская батарея. Имею приказ до вашего прибытия никаких активных действий не предпринимать. Как только получу сведения о вашем местонахождении, тотчас постараюсь наладить телефонную связь. Полковник Гришковец».

Дзержинский приказал командиру бронепоезда:

— Сгружайте дрезину! — потом обратился к подошедшим Бокию и Кравченко:

— Товарищ Бокий, берите двух бойцов, поедете со мной на станцию. Вы, товарищ Кравченко, принимайте командование над бронепоездом и десантом. Пока не увидите две красные ракеты – стойте здесь!

Бойцы уже сгрузили с платформы, которую толкал перед собой бронепоезд, ручную дрезину и установили на рельсы. Дзержинский со товарищи погрузился на дрезину, бойцы взялись за ручки и тележка покатила в сторону станции. Кравченко долго смотрел ей вслед, потом скомандовал командиру бронепоезда:

— Малый вперёд! — Сам влез на переднюю платформу и стоял, не отпуская от глаз бинокль. Железнодорожная ветка шла через лес. Когда за очередным поворот показалась станция, Кравченко резко скомандовал: – Стоп! — И тут же: Сдай чуток назад!

Бронепоезд спятился за деревья.

— Десант на выгрузку! — скомандовал Кравченко. Пока бойцы высыпали из вагонов, собрал около себя командиров. — Разведку вперёд. Ротам скрытно выдвигаться к границе посёлка. Тянуть связь!

На станции «Узловая» шёл митинг. Решался один вопрос: «Что делать?» Станцию анархисты заняли без боя, но ни вагонов, ни паровозов там не нашли – всё успели угнать. Когда в брошенном кабинете дежурного по станции зазвонил телефон, сняли было трубку, но когда услышали «Предлагаю сдаться!» со злости оборвали провода. Телеграф выстукивал то же самое: «Предлагаю сдаться… предлагаю сдаться… предлагаю сдаться». Его ломать не стали – вдруг пригодится?

До приезда Дзержинского митинговали вяло: и надоело, и положение, прямо скажем аховое.

Верховного комиссара слушать долго не стали. Стащили с трибуны, легонько побили и связали, как и его спутников. После стали решать: что с заложниками делать? Одни предлагали, прикрывшись столь важной птицей прорываться к Петрограду – «Там братки помогут!» Другие настаивали на том, чтобы заложников убить, а самим разбежаться, кому куда глаза глядят. Были и другие предложения, но о них говорить не будем, поскольку в ходе митинга они отпали.

На подобных сборищах верх нередко берёт хулиганьё, не стал исключением и этот митинг. Договорились до убийства. Дальше спорили, как это поэффектнее сотворить. Спорили в самом центре вокруг пленников. Остальная толпа мрачно молчала: кто-то страстно желал, чтобы его отсюда забрали, кто-то просто на всё забил. А палачи-любители тем временем вошли в раж. Решили: главного повесить, остальных заколоть штыками. Послали за верёвкой.

В это время возле бронепоезда зазвонил полевой телефон. Кравченко снял трубку. Командир десанта докладывал, что по данным разведки заложников вот-вот казнят.

Кравченко приказал:

— Выдвигайтесь вплотную к митингующим. Если наших попробуют казнить, тут же атакуйте! — Сам вскочил на подножку броневагона и скомандовал: – Полный вперёд!

Верёвку искали долго, наконец, принесли. Один из палачей полез на фонарь, чтобы закрепить конец верёвки, да там и замер, уперев взгляд в сторону входных стрелок. Глядя на него, толпа зашевелилась: «Что там? Что там?» А по станции, отчаянно гудя, уже мчался окутанный клубами пара и дыма железный монстр.

Встал напротив толпы и ощерился дулами пулемётов и орудий.

— Приказываю сложить оружие и построиться! — раздался усиленный рупором голос Кравченко.

Толпа замерла в сомнении. Потом какой-то уж очень заполошный с криком: «А вот хрен тебе!» изготовился проткнуть штыком Дзержинского, но тут же упал, сражённый снайперской пулей. В тылу толпы зазвучали команды, и вот уже тыл ощетинился сотнями штыков, в окнах плотоядно ощерились пулемёты.

— Повторяю последний раз, — голос Кравченко был устрашающе спокоен, — складывайте оружие и стройтесь!

На этот раз толпа предпочла подчиниться.

Кравченко подмигнул Бокию и мягко обратился ко всё ещё бледному Дзержинскому:

— Дозвольте, Феликс Эдмундович, я с этими упырями сам побеседую.

Дзержинский кивнул и полез в вагон.

Кравченко прохаживался вдоль унылого строя.

— Что, братцы, — крикнул он. — Не желаете постоять за матушку Россию?

— Сам стой! — крикнул кто-то. И понеслось: – Надоело вшей в окопах кормить! — Ты с наше повоюй! За кого кровь проливаем?

Кравченко поднял обе руки, призывая к тишине.

— То, что вы кричите, верно, — сказал он, — но ведь это уже в прошлом. Сейчас вас никто даром не обижает, даже в атаку больше не гонят. Об одном просят: потерпеть чуток, пока новая власть с немцем замирится.

— Не хотим ждать! В окопах всё одно не жизнь!

Кравченко вытянул обе руки в стороны.

— Кто согласен с предыдущим оратором, становись по левую руку. Кто готов вернуться в окопы становись по правую!

Согласных воевать оказалось немало, но всё же меньше, чем несогласных. Кравченко обратился к одному из командиров, указывая на согласных: – Уводи, накорми и верни оружие. — Потом весело посмотрел на несогласных. — А вас, ребята, я от дальнейшей службы в строю освобождаю! — Послушав недоумённо-радостный гвалт, крикнул: – Погодите радоваться. Не всё для вас, ребята, так весело. От строя я вас освободил, но не от армии. И будете вы теперь работать в инженерных войсках: копать, строить, наводить переправы. За паёк будете работать, правда, за меньший, чем у тех, кто в окопах. Но так и лопата полегче винтовки!

Строй угрюмо внимал его словам. Потом кто-то крикнул:

— А если работать не будем, расстреляете?

— Зачем? — удивился Кравченко. — На всё есть закон. Расстрел – исключительно за измену. За дезертирство и трусость – каторга. За отказ от работы наказания нет. Можете не работать – сидите, лодырничайте. Только помните: кто не работает, тот не ест. Про паёк тогда тоже забудьте!

«Товарищ» возвращался в Петроград. Подсев к Кравченко Дзержинский с чувством произнёс:

— Спасибо, Иван, никогда этого не забуду!

— Вы, Феликс Эдмундович, лучше про станцию «Узловая» не забывайте, — улыбаясь, произнёс Кравченко – Завяжите себе этот узелок на крепкую память!

Когда Ерандаков закончил, Колчак задумчиво покачал головой:

— Неплохой план, только трудноосуществимый. Кто так хорошо сумеет задурить немцам головы?

— Первый красногвардейский полк морской пехоты, — доложил полковник. — Он сейчас, должно быть, уже высадился на острове Эзель.

Полк морской пехоты, где комиссаром был бывший матрос с «Авроры» Кошкин, действительно высадился в районе Аренсбурга и принялся методично зачищать остров Эзель от анархистского отребья, начав со стратегически важных батарей на мысе Церель. Схема подавления бунта была та же, что и в других местах: оказал вооружённое сопротивление – получи пулю; согласился вернуться к месту службы – флаг тебе в руки. Не хочешь служить? Тогда лопату в руки и вперёд, зарабатывай паёк!

К прибытию «Авроры» весь остров был под контролем морпехов. Большая часть десанта осталась на острове, а остальные были отправлены на другие острова с той же миссией.

Колчак подивился тому, как споро управились морпехи с неуправляемым, казалось, сбродом, отделили зёрна от плевел и вернули в строй половину личного состава. Теперь на островах хватало и войск, и строительных рабочих, это при том, что к началу операции «Контр Страйк» ожидалось прибытие ещё одного полка морской пехоты. Обо всём этом адмирал с удовольствием доложил Брусилову, особо подчеркнув решающую роль в подавлении бунта отрядов Красной Гвардии.

Главнокомандующий был вполне доволен. Благодаря выдержке и изобретательности красногвардейских командиров, бунт удалось подавить, не дав заразе перекинуться на другие части. И, что важно: сделано это при минимальных потерях с обеих сторон.

— Оставайтесь, Николай Николаевич в Ставке, для моего спокойствия, — сказал Брусилов Духонину, а я отправлюсь в столицу, доложу председателю правительства, что армия и флот приведены к повиновению.

Глава одиннадцатая

— У меня нет к вам недоверия, но порой мне бывает так трудно вас понять, Михаил Макарович.

Ленин глядел на меня со своим знаменитым прищуром. Я изобразил нечто среднее между недоумением, сожалением, желанием объясниться, ещё чёрт знает чем.

— Если я вас правильно понял, Владимир Ильич, вы не хотите и мысли допустить о возможности отъезда Романовых за границу?

— Романовы преступники и должны предстать перед народным судом! — отчеканил Ленин.

— Даже при том, что главный обвиняемый уже мёртв? — уточнил я.

Ленин поморщился.

— Какая разница? Смерть царя не снимает обвинений с остальных Романовых.

Я хотел начать следующую фразу словами «как сказать…», но передумал.

— Хорошо, Владимир Ильич, допустим, вы правы. Но ответьте мне тогда, что это будет за суд? Толпа на площади, которая приговорит, а потом разорвёт родственников царя на части? — Ленин насупленно молчал. — Нет? Тогда, может, Якобинский суд с его единственным приговором: смерть? Тоже нет? Значит, цивилизованный суд с прокурорами, адвокатами, присяжными; с толпой журналистов наших и иностранных? А вы не опасаетесь, Владимир Ильич, что такой суд Романовых, как бы это помягче выразиться, не так осудит? А такой исход дела, согласитесь, весьма даже вероятен. Это вам надо? И это нет? Тогда остаётся одно: разослать Романовых по весям России-матушки, где местные товарищи осудят их судом тайным и придушат шарфами, или расстреляют в подвалах, или побросают живыми в шахту – кому что понравится!

— Прекратите ёрничать, Жехорский! — не выдержал Ленин. — По-вашему, лучше отпустить их вот так, без покаяния?

— Для международного престижа новой власти, безусловно, лучше, — кивнул я. — Только почему без покаяния и почему всех?

В полных неприятия Ленинских глазах зажёгся интерес. Ободрённый, я продолжил:

— Во-первых, покаяние: официальное и публичное. Во-вторых, служение кого-то из Романовых народу, в искупление грехов, здесь, в России. В-третьих, никакой антиправительственной деятельности других Романовых там, за рубежами Отечества.

— Интересно, как вы собираетесь этого добиться? — спросил Ленин.

— Исключительно методом убеждения, — тонко улыбнулся я. — Как скажет несколько позже один очень нехороший человек: «Я сделаю ему (в нашем случае одному из Романовых) предложение, от которого он не сможет отказаться».

Лицо Ленина стало задумчивым.

— Скажите, Михаил Макарович, — спросил он, — через сто лет все будут такими циниками?

Я пожал плечами.

— Цинизм индивидуума прямо пропорционален идиотизму властей.

— Сами придумали? — спросил Ленин.

— Не знаю. Боюсь, что да, — честно ответил я.

— Ну хорошо! — Ленин прихлопнул ладонями по подлокотникам кресла. — Всё это надо хорошенько взвесить и обсудить, но я начинаю склоняться к мысли, что нам это подойдёт. Скажите, кого вы выбрали в качестве жертвы?

— Михаила Александровича Романова, — чётко ответил я.

— Так я и думал! — воскликнул Ленин. — Ещё один вопрос: как бывший Великий князь сможет послужить народу?

— Это обсуждаемо, Владимир Ильич. Например, он может занять ответственный пост в министерстве иностранных дел. К тому же, я думаю, он мог бы возглавить какую-нибудь партию, лучше вновь созданную.

— Это ещё зачем? — удивился Ленин.

— Чтобы внести раскол в ряды наших противников, — ответил я.

Дар убеждать у Ленина был много выше, чем у меня, потому вскоре я получил добро на улаживание великокняжеских дел.

Убедить Великого князя принести себя в жертву ради спасения жизни остальных членов семьи оказалось много легче, чем я себе это предполагал. Видимо жертвенность была у него в крови. Разумеется, слово «жертва» в разговоре не присутствовало, — я хоть и циник, но не садист же – просто в конце беседы Михаил Александрович выглядел так, словно взошёл на эшафот.

19 сентября 1917 года в Петропавловском соборе, что расположен на территории одноимённой крепости, в присутствии Местоблюстителя Патриаршего Престола, представителей властей (в том числе военного и морского министров), представителей большинства политических партий, в присутствии прессы – куда же без неё? — Великий князь Михаил Александрович от имени Дома Романовых говорил Покаянное Слово. Не буду приводить речь полностью, — да и не помню я её, честно говоря, целиком – ограничусь наиболее важными, с моей точки зрения, высказываниями.

«…за то что, будучи наделёнными верховной властью, не смогли уберечь народ наш от бед многих, исходящих как со стороны врагов Державы нашей, так и стороны отдельных подданных наших, коих наделили мы незаслуженной властью…»

«…будучи последним из рода Романовых, кто был законным наследником Престола Российского, от себя и от всех Романовых, как ныне живущих, так и будущих, перед лицом Бога и Народа нашего, подтверждаю отречение наше и отказ от всех прав на Престол Российский на веки вечные…»

«…Да простятся нам прегрешения наши, да снизойдёт на нас прощение Божие и милость народная!»

Это случилось днём, а вечером я провожал Машу, которая уезжала в Москву для участия во Всероссийском Сельском Сходе…

Пока в Москве крестьяне решали дела земельные, в Питере провела учредительный съезд новая политическая партия, скромно поименовавшая себя «Русская Консервативная Партия». Председателем партии, как вы уже, наверное, догадались, был единогласно избран гражданин Романов Михаил Александрович.

И потянулись за «бугор» остатки последней династии русских царей. Правда, не все. Граждане Кирилл Владимирович и Николай Николаевич Романовы «добровольно» решились усилить залог, внесённый Михаилом Александровичем, и так же остались в России.

* * *

На Всероссийском Сельском Сходе назревала драка. Словесная перепалка себя уже исчерпала, и дело шло к рукопашной. Спорили по вопросу безвозмездного отчуждения, иными словами, конфискации, помещичьей земли. На этом настаивали крестьяне, против этого выступали помещики – тоже делегаты Схода. Большевики, против обыкновения, теперь отмалчивались, предоставив разруливать проблему эсерам. Всё разрешилось, когда председательствующая на съезде Мария Спиридонова предоставила слово министру финансов эсеру Натансону.

Марк Андреевич хитро посмотрел в зал и выдал такое, от чего все рты поразевали. «Помещичья земля будет передана крестьянам безвозмездно и никак иначе! — заявил оратор, сорвав бурные аплодисменты двух третей зала. — Земля будет передана крестьянам государством, которое выкупит её у помещиков, — продолжил оратор. Ахнула оставшаяся треть».

Хитрован Натансон всё рассчитал точно. Он дал помещикам возможность уцепиться за собачий хвост, после чего принялся рубить этот хвост по частям, пока в руках у помещиков не остался лишь кончик хвоста, за который они, собственно, и держались. Сначала он объяснил, приободрившимся было крупным землевладельцам, что не вся помещичья земля будет выкуплена по одной цене. И пошёл сыпать цифрами.

Обалдевшие помещики уяснили только одно: чем больше у них земли, тем меньше они получат выкупа за последнюю десятину. Но это было только начало. Натансон объяснил, что выкуп за землю на руки выдаваться не будет. Его положат в только что образованный «Российский сельскохозяйственный акционерный банк», в котором часть акций будет принадлежать государству, а часть им, помещикам. В качестве взноса им будет зачтена сумма выкупа их же земли. На руки же новоявленные акционеры получат, нет, не акции, — расписки о том, что таковые акции у них есть.

Когда Натансон покидал трибуну, вконец замороченные помещики ему даже жиденько аплодировали.

* * *

Лейтенант Ганс фон Бюлов испытывал лёгкое волнение. Одно дело участвовать в боевых операциях бок о бок с надёжными товарищами, другое – высаживаться ночью одному на вражеский берег. Доставившие его моряки тут же погнали шлюпку обратно к невидимой с берега подводной лодке. Завтра они будут ждать его в этом же месте и в это же время. «А что, если не дождутся?» Фон Бюлов поёжился от этой мысли и зашагал прочь от берега, туда, где периодически то вспыхивал то гас фонарь.

Остаток ночи лейтенант провёл в домике местного жителя, который встретил его на берегу. Утром у него состоялась встреча с начальником боевого участка Сворбе каперангом Кнюпфером, которого Пикуль так красочно описал в романе «Моонзунд». У Пикуля Кнюпфер стал предателем. Как оно было по жизни, кто знает? Разное пишут…

Теперь Кнюпфер был частью плана, с которым прибыл на Эзель полковник Ерандаков. Частью настолько важной, что полковник решил сыграть эту роль сам. Настоящего Кнюпфера с острова увезли, и до окончания операции «Контр Страйк» изолировали. Полковник Ерандаков нацепил на нос очки, сменил причёску, влез в мундир Кнюпфера – благо, фигуры их были схожи – и стал ждать посланца от вице-адмирала Шмидта. В том, что такой посланец будет (от Шмидта или кого другого), Ерандаков не сомневался.

Усмирение анархистов – им могли насладиться германские агенты, которые сами давно были под колпаком у флотской контрразведки, — разнообразия в дела военные, казалось, не внесло: как шлялись по острову полупьяные матросы, так и шляются. А про то, что это уже не анархисты, а переодетые морпехи, никому, кроме них самих, да малой толики начальства, знать не положено. Никто и не знал.

Потому и прибыл на остров лейтенант фон Бюлов, потому и предложил он Кнюпферу помочь германскому командованию склонить моряков к измене. Тот ломался недолго и повёз фон Бюлова на конец полуострова, на мыс Церель договариваться с командиром батарей.

Фон Бюлов смотрел по сторонам и дивился отсутствию у русских элементарной дисциплины. Офицеров не было видно. Матросы слонялись сами по себе без строя и смысла. К батарее им дали подъехать вплотную. И только там какой-то неопрятно одетый матрос направил в их сторону карабин. Спросил лениво:

— Чего надо?

— Пригласи-ка, братец, командира батареи, — распорядился Кнюпфер.

— Чёрт тебе братец, — не больно-то и тихо проворчал матрос, но всё же крикнул куда-то в сторону:

— Ничипоренко, покличь командира, тут до него пришли.

Командир батарей Цереля отличался от своих матросов разве что офицерским кителем и был удивительно внешне похож на комиссара Кошкина. Кнюпфера, затем фон Бюлова лжекомандир выслушал внимательно, долго потом скрёб затылок, наконец, изрёк:

— Нам эта война на хрен не нужна. Потому мы, пожалуй, согласимся. Только давайте так: поначалу мы немного постреляем. Специально в тральщики целить не будем, но ежели кого случаем заденем – не обессудьте. И вы тоже по берегу попалите, рядом с батареями места много. А уж когда ваша эскадра в проливы попрёт, вот тогда мы огонь задробим окончательно.

На том и порешили. Фон Бюлов благополучно вернулся в Либаву и доложил начальству об успешно выполненном задании.

* * *

Командующий Объединёнными силами Рижского залива генерал-майор Абрамов сидел в своём штабном вагоне и ждал сообщений. Каких? Желательно, приятных. Завтра, 29 сентября немцы, если не передумают, начнут операцию «Альбион». За сухопутный участок фронта командующий был пока спокоен. Войска Рижского оборонительного района приведены в полную боевую готовность. Дополнительный боезапас на позиции подвезён. Оба «добровольческих» корпуса, состоящие в основном из ударников и чехословаков, развёрнуты в ближнем тылу. В случае прорыва ими будут затыкаться дыры. В помощь им приданы четыре бронепоезда. Пятый только что прибыл на станцию и встал на соседнем пути.

Абрамов посмотрел в окно, и, увидев на тендере надпись «Товарищ», улыбнулся: старый друг прибыл!

Стук в дверь. Этот дежурный офицер принёс ворох телеграфной ленты. От Бахирева? Наконец-то! Абрамов прочёл сообщение, бросил ленту на стол, с удовольствием потянулся. Теперь всё! Подготовка к контроперации «Контр Страйк» закончена. Морские силы Рижского залива заняли исходные позиции. Теперь надо ждать сообщений, …нет, не с линии фронта и не с кораблей, первый удар наносим мы, и должен он лишить противника воздушной поддержки, хотя бы на время…

Такого в истории русской военной авиации ещё не было. На прифронтовых аэродромах, где ещё вчера базировалось шестьдесят самолётов, к вечеру 28 сентября к боевому вылету готовились сто двадцать аппаратов. Таков был итог работы Генштаба, по распоряжению которого с других фронтов были отозваны пятьдесят самолётов. Ещё десять «Невских» привёл Алехнович. Именно эта десятка должна была возглавить ночной авиаудар по главному аэродрому противника, где тот сосредоточил одновременно более шестидесяти самолётов, все они готовились участвовать в операции «Альбион». Удар было решено нанести всей авиацией одновременно четырьмя волнами с пятнадцатиминутным интервалом. Бомбить было приказано с одного захода всем, кроме «Невских», которые должны были сделать аж три захода. Летели в темноте по ориентирам в виде костров расположенных треугольниками. Их запалили в тылу противника перед подходом первой волны фронтовые разведчики.

Николай

Эту группу я повёл сам. Уж больно ненадёжными казались мне дистанционные взрыватели, собранные из подручных средств. На берег высадились ещё прошлой ночью. День прятались в лесу. Как стемнело, вышли к аэродрому. Все мины на цистерны с авиатопливом ставил сам, ребята прикрывали. И времени отняло больше, и риску прибавило, но в этом случае я мог довериться только своему столетнему опыту.

В условленное время я стал приводить в действие взрыватели. Сработали три из шести. Этого хватило с лихвой. Пламя от пожара взметнулось в небо и осветило аэродром. Послышался шум моторов. Часть мечущейся возле пожара обслуги кинулась к зениткам, стали зажигаться прожектора. Пришёл черёд продемонстрировать своё умение нашим снайперам. Прожектора стали гаснуть, а зенитчики падать на своих позициях. Тут над аэродромом появились первые самолёты. И началось! Больше нам тут делать было нечего, и я дал приказ отходить. Вскоре мы были на берегу, где спустили на воду спрятанные до поры шлюпки и погребли в сторону ожидающей нас подводной лодки.

* * *

Вице-адмирал Шмидт выслушал сообщение о ночном налёте на аэродром с каменным выражением лица. Отрывисто спросил:

— Наши потери?

— Уничтожено 63 самолёта.

— Цепеллины?

— Целы все. Они базируются в другом месте.

— Потери противника?

— Неизвестны…

— Должно ли это означать, что все вражеские самолёты вернулись на свои аэродромы?

— По крайней мере, за линию фронта ушли все.

«Чёрт с ними, с самолётами, — подумал адмирал, — обойдемся теми, что остались».

Шмид повернулся к стоящим позади него старшим офицерам.

— Господа! Прошу разойтись по кораблям. На рассвете мы выходим в море!

* * *

И разошлись! И вышли! Да как вышли! Более трёхсот вымпелов! Одних линкоров с десяток. А крейсера, а миноносцы, а прочая шелупонь? Дым во всё небо! Попробуй, останови такую армаду… А мы попробуем! А мы остановим!

Если бы на рассвете 29 сентября 1917 года один из тех шести цепеллинов, что тащились сейчас над наползающей из моря армадой, оказался вдруг над Моонзундским архипелагом… — Хотя, зачем? Пусть это будет наш русский воздушный шар, — картинка, представшая взору наблюдателя, показалась бы ему весьма прелюбопытной.

Во-первых, подивился бы человек грамотному расположению артиллерийских позиций, прикрывающих подходы к островам и проливам. Две крайние точки обороны архипелага: мыс Тахкона на северной оконечности острова Даго и мыс Церель на южной оконечности острова Эзель. Стратегические точки. Мыс Тахкона стережёт северный вход в Моонзундский пролив и прикрывает с юго-запада залив Финский. Прорвётся сюда вражеский флот и не только запрёт Морские силы Рижского залива в Зундах, но и себе дорогу на Питер и Гельсингфорс откроет. Потому и стоит тут батарея двенадцатидюймовых орудий числом четыре с порядковым номером «39», их и дредноуты опасаются. Такая же батарея (№ 43) расположена на Цереле, и стережёт она вход в Рижский залив и южный подход к Зундам. Иных путей германским дредноутам и крейсерам туда нет, поскольку и пролив Соэлозунд, что между Эзелем и Даго, и находящийся за ним Кассарский плёс для этих тяжеловесов слишком мелководны. А значит, нет смысла грозить в ту сторону крупным калибром – для эсминцев много чести!

А что представляют собой другое батареи? Их числом десять: десятидюймовая (№ 32); шестидюймовые (№ 30, № 36, № 38, № 45, № 46, № 47,); две с пушками калибра 120 мм (№ 34 и № 40); одна с пушками калибра 130 мм (№ 41). Каждая батарея имеет по четыре орудия, батарея № 32 – пять. Задача этих батарей топить тральщики, дуэльничать с эсминцами, отгонять десант, кроме, разве что, батареи № 32. Её десятидюймовки и для линкоров не подарок.

Кроме береговых, в разных частях архипелага расположено несколько зенитных батарей.

Кого это наш наблюдатель высматривает на земле? Шпионов германских? Так нет их. Последних, кто был, нынче ночью флотская контрразведка повязала. Так что страстей, как у Валентина Саввича, не ждите, не будет вагонов с морскими минами, мчащихся прямо на корабли. Да и «поплавка», обозначающего точку «Вейс» тоже не будет. Утопили «поплавок» (то бишь германскую подводную лодку) четыре английские подлодки. С рассветом и утопили – молодцы, союзники! Так что придётся адмиралу Шмидту определиться с точкой развёртывания как-нибудь по-другому.

Ну ладно. Шпионов на островах нет, предателей тоже нет, а кто есть? Есть 1-ая красногвардейская бригада морской пехоты под командованием каперанга Шишко (он же приказом командующего Объединёнными силами Рижского залива генерал-майора Абрамова назначен начальником Моонзундской позиции) — основные силы на острове Эзель и два батальона под командованием комиссара Кошкина на острове Даго. Есть два пехотных полка на Эзеле, один пехотный полк на Даго и такой же на острове Моон. Есть отдельные пехотные батальоны на остальных островах архипелага и на острове Руно, что в Рижском заливе. Есть несколько гидропланов.

И есть стройбат – или штрафбат? Зови хоть так, хоть эдак, всё одно будет неверно, поскольку нет ещё в ходу этих слов. А люди есть. Бывшие матросы Балтийского флота со своим взглядом на Революцию, пытавшиеся не так давно поднять над архипелагом чёрное знамя анархии. Но тут явились морпехи с красными звездами на бескозырках, сказали: «Кончай бузу – Революция в опасности!» – «А нам по херу!» – «Добрый инструмент, — согласились морпехи. — Вот вам к нему по лопате. Ступайте-ка, братишки, строить укрепления. Нам тут скоро воевать придётся. А оружие оставьте, оно вам теперь ни к чему!» – «А не будем мы ничего строить! — заявили бузотёры. — Не для того Революцию делали» – А и не стройте, — согласились морпехи, — только жратвы в этом случае тоже не будет!» Что сильнее: голод или идея? Тут всё зависит от конкретного случая.

Вот и рассмотрим этот непростой вопрос с высоты птичьего полёта применительно к нашему случаю. Уже возведены новые оборонительные рубежи на острове Эзель. Самые крупные закрывают направления от бухты Тага-Лахт на Аренсбург и Ориссарскую дамбу. Добавилось укреплений на перешейке, ведущем к полуострову Сворбе, заканчиваются работы возле Ориссарской дамбы, что соединяет Эзель и Моон. А они всё копают и копают: и на Эзеле, и на Даго, а на очереди и другие острова.

Многим надоело, стали проситься обратно в строй. Мол, всё поняли, осознали, готовы искупить кровью. Отвечали им по-разному. Кому: «Добро, братишка, закончишь работу, и милости просим обратно в моряки!», кому: «Работай, гнида, и пасть не разевай!» – кто, значит, на сколько набузил…

А где же русские корабли? Вот они, жмутся к острову Моон. Что тут у нас? Вроде все в сборе… Линкоры «Слава», «Гражданин», «Андрей Первозванный», «Республика», этих ни с чем не спутаешь. А вот и крейсера… «Баян» – брейд-вымпел командующего Морскими силами Рижского залива вице-адмирала Бахирева, «Адмирал Макаров», «Паллада»… Так, и «Аврора» здесь, под брейд-вымпелом морского министра адмирала Колчака (звание только что присвоили). Дальше эсминцы. Флагман «Новúк» – брейд-вымпел начальника Минной дивизии контр-адмирала Старка. И корабли… Раз, два, три, четыре, пять,… десять,… двадцать… — все шесть дивизионов. А где обещанное подкрепление? А, вот, через Моонзундский пролив идут кильватерной колонной ещё десять кораблей. Мало, обещали больше. А это что за посудины жмутся к берегу, пропуская эсминцы? А вот это уже интересно! Что здесь делают землечерпалки? Вроде пролив углублять не собирались…

А германская армада всё ближе…

Глава двенадцатая

При подходе к архипелагу германский флот разделился. 4-я эскадра вице-адмирала Сушона взяла вправо, к Ирбенам, остальные корабли командующий флотом вице-адмирал Шмидт повёл к Соэлозунду.

Эрхард Шмидт был раздражён, он уже знал о гибели подводной лодки в точке «Вейс» – где она теперь, эта точка? Вчера самолёты, сегодня подводная лодка… Флот открытого моря нёс потери, не сделав ещё ни единого выстрела.

В исходный район пришли с опозданием на один час. Русские батареи на мысах Хундсорт и Нинасе, что на Эзеле и батарея на мысе Тоффри (остров Даго) встретили прибытие германских кораблей отнюдь не «Салютом наций». Один из снарядов попал в линкор «Мольтке», на котором держал флаг командующий, вызвав пожар на баке. От этого раздражение Шмидта стало ещё больше, и он приказал линкорам занимать позиции, не закончив траления. Первым на мине подорвался линкор «Байерн» без серьёзного, правда, для себя ущерба. А вот линкору «Гроссер Курфюрст» повезло гораздо меньше, можно сказать, вообще не повезло. Он подорвался аж на двух минах и потерял ход. Этим тут же воспользовались две русские подлодки из «зверинца» капитана первого ранга Меркушева, недавно назначенного командующим Дивизией подводных лодок Балтийского моря.

С этим назначением, цирк, можно сказать, получился. То, что в подводных силах бардак, знали все: морской министр, командующий флотом, Центробалт. Идею назначить к подводникам Меркушева Дыбенко подкинул Ежов: о чём-то ему эта фамилия смутно напоминала. Дыбенко пообщался с братвой, выяснил, что Меркушев подводник авторитетный, и вышел с предложением на Развозова. Тот попросил сутки на размышление и побежал к Колчаку. Так, мол, и так, Александр Васильевич, Центробалт предлагает назначить на адмиральскую должность старшего лейтенанта. «Непорядок, — согласился Колчак, — ты его сначала к капитану первого ранга представь, а уж потом ставь на дивизию» – «Шутите?» – осторожно поинтересовался Развозов. «У тебя, Саша, адмиралы в очередь на эту должность стоят?» – спросил Колчак. «Нет», — честно ответил Развозов. — «Тогда, какие шутки? — вздохнул морской министр. — И дыру заткнём и «товарищей» уважим. Действуй, Саша!» Смех смехом, а «свой в доску» Меркушев сумел найти общий язык с подводниками, и дела в дивизии быстро пошли на поправку. Потому и базировалась теперь дивизия не в Гельсингфорсе, а в Куйвасте. Вернемся, однако, на Кассарский плёс.

Итак, «Рысь» и «Волкодав» наблюдали за прибытием Флота открытого моря, затаившись у входа в Соэлозунд. Оценив беспомощное состояние линкора, они тут же организовали торпедную атаку и всадили в борт «Гроссер Курфюрста» по торпеде. Этого хватило для того, чтобы линкор стал опасно крениться на пробитый борт. Сделав дело, обе подлодки тут же устремились к входу в Соэлозунд. По их следу, завывая сиренами – так воют с досады проштрафившиеся сторожевые псы – устремились германские «охотники». Две русские батареи: № 46 на Эзеле и № 34 на Даго тут же перенесли на «охотников» весь огонь. Те заметались, стараясь выйти из вилок, в результате сами сбились со следа. А тут ещё из пролива высунул любопытный нос эсминец «Забияка» и тут же выпустил все торпеды из носовых торпедных аппаратов в сторону «охотников». Ни одной не попал, но заставил германских «шавок» лечь на обратный курс, ища спасения подле своих старших товарищей. Те закрутили башнями в сторону дерзкого русского, и вот уже по курсу эсминца взметнулись столбы воды. «Забияка» не стал ждать накрытия и поспешил сдать назад, тем более что подлодки уже прошмыгнули в залив у него под бортом.

Батарея № 45 била по судам, копошащимся возле «Гроссер Курфюрста» – не на мель вытолкать, так хоть экипаж с тонущего монстра снять. Накрывала каждым залпом, чем многократно усугубляла трагедию германских моряков. Шмидт всё это видел и торопил линкоры. Наконец «Байерн», «Мольтке», «Маркграф», «Кронпринц» и «Кёниг» открыли огонь по батареям. Те какое-то время огрызались, потом замолчали. В бухте Тага-Лахт началась высадка германского десанта.

А «Гроссер Курфюрст» тем временем лёг на грунт. В распоряжении Шмидта осталось девять линкоров. Впервые с начала операции «Альбион» командующего «Морским отрядом особого назначения» посетили сомнения. Их тут ждали, а по плану не должны были, и это настораживало. Шмидт связался с Сушоном и посоветовал ему быть начеку.

Тральщики, сопровождающие эскадру Сушона, начали траление Ирбенского пролива с осторожностью. Линкоры взяли батареи Цереля на прицел. Вскоре батареи открыли в сторону тральщиков ленивый огонь. Разрывы ложились с большим недолётом. Церель соблюдал договорённость. Германские моряки это оценили и в знак понимания скосили крупным калибром несколько сосен вблизи батарей. Как договаривались.

Но вот столб воды взметнулся прямо возле тральщика. Корабль качнуло, а палубную команду окатило водой. Сушон насторожился и отдал приказ «предупредить русских». Ухнуло возле батареи. Командир батарей Цереля – не Кошкин, настоящий – покрыл по телефону командира проштрафившегося орудия матом, тот переадресовал «поздравление» наводчику.

— Ты что, Ничипоренко, сушёная акула тебе в дышло! Куда целишь?

— А шо? — сверкнул зубами Ничипоренко. — Нехай солёной водички отведают!

— Я тебе отведаю, — погрозил кулаком командир орудия, — я тебе так отведаю!

Получив от Сушона сообщение: «Траление идёт в соответствии с планом» – Шмидт успокоился.

Передовые позиции защитники Эзеля оборудовали в отдалении от берега (чтобы не накрыло с линкоров). Одна прикрывала дорогу на Аренсбург, другая – дорогу к Ориссарской дамбе. Первыми появились германские самокатчики. Этих пропустили через хорошо замаскированные позиции, этими займутся на блокпостах. А вот бодро марширующие колонны встретили плотным артиллерийско-пулемётным огнём, заставив отступить к берегу. Чтобы не попасть под огонь корабельной артиллерии, островитяне противника не преследовали. Из этих же соображений (чтобы не пластаться под огнём тяжелых орудий) было решено до береговых объектов противника на пару деньков допустить.

К вечеру успех десанта исчислялся двумя занятыми клочками прибрежной земли (на Эзеле и Даго), тремя захваченными береговым батареями и авиастанцией Кильконд.

Кильконд решили отдать, не сильно артачась, во временное пользование германскому десанту из тех же тактических соображений. Когда войска Эсторфа заняли авиастанцию, то ни одного гидроплана там не обнаружили. Им достался только взорванный блокпост да трупы своих же самокатчиков. А вот сами самокаты десантники так и не нашли. Видимо, русские забрали их в качестве арендной платы за пользование авиастанцией.

* * *

Утро 30 сентября отметилось воздушным боем. Ещё затемно над островами зависли три цеппелина (два над Эзелем, один над Даго), светили прожекторами, стреляли из пулемётов, бросали бомбы – всё без видимого успеха, разве что поспать толком не дали. С рассветом прилетели с материка «Невские» Алехновича и порадовали многочисленных русскоговорящих зрителей «зажигательным» зрелищем. В этом полёте с «Невских» было снято оборудование для бомбометания, зато были установлены огнемёты. Лётчики «Невских» чувствуя своё превосходство откровенно пижонили (как ни цинично это звучит применительно к ситуации). Заходили на цеппелин с двух сторон и били в носовую и хвостовую часть оболочки струями огня. Пылающая оболочка быстро сдувалась, накрывала гондолу, и дирижабль с всё большим ускорением падал на землю. Те, что были над Эзелем, упали в тылу русских позиций; тот, что барражировал над Даго, пытался дотянуть до своих кораблей, под защиту их зениток. Тщетно. Только огорчил германских моряков зрелищем падающей в море горящей сигары.

Весь день на суше шли бои: десант пытался расширить захваченный плацдарм. На Даго десант подкреплений не получил, потому ровным счётом ничего не добился, оставшись на завоёванных ранее позициях. Все имеющиеся в его распоряжении резервы генерал фон Эсторф ввёл в бой на Эзеле, протаранил и захватил позицию, прикрывающую дорогу на Ориссарскую дамбу. Оборонявший её пехотный полк отошёл к дамбе, где сразу же занял позиции во второй линии обороны. Морпехи на позиции, прикрывающей дорогу на Аренсбург, стойко отразили все атаки, правда и давление на них было не столь сильным, как на простую пехоту.

Флот тоже воевал. С утра германские эсминцы коммодора Пауля Гейнриха (брейд-вымпел на крейсере «Эмден») стали занимать позиции у западного входа в Соэлозунд. Русские эсминцы во главе с ЭМ «Победитель» (брейд-вымпел начальника 11-го дивизиона капитана 2-го ранга Пилсудского) находящиеся в дозоре на Кассарском плёсе, до поры стояли на якоре. В 13 часов 50 минут рядом с «Эмденом» занял позицию линкор «Кёниг». Русские эсминцы сразу стали сниматься с якорей и побежали вглубь Кассарского плёса, прочь от тяжёлых пушек германского дредноута. Там уже стояла «Аврора», с мостика которой за событиями зорко следил адмирал Колчак. За «Авророй» сосредоточились эсминцы 12-го и 13-го дивизионов (8 вымпелов).

Вскоре к ним присоединились три эсминца 11-го дивизиона, которые без потерь вышли из-под обстрела «Кёнига». В это время передовые германские эсминцы уже миновали Соэлозунд, и стали расходится на два кильватерных строя, пытаясь взять русскую эскадру в клещи. Всего на Кассарский плёс прорвались семнадцать вражеских эсминцев.

В это время проходящие восточное горло эсминцы Гейнриха подверглись со стороны Эзеля и Даго атаке четырёх подводных лодок, две из которых были русскими, а две английскими. Торпеды попали точнёхонько в два передовых эсминца, которые оба рядом тут же легли на грунт, создав на выходе из пролива пробку. Попытавшиеся их обогнуть справа и слева эсминцы только усугубили обстановку. И тот и другой задели за грунт винтами и потеряли ход.

Идущим за ними кораблям пришлось стопорить машины, а потом медленно выползать из пролива туда, где разгневанные «Кёниг» и «Эмден» вели стрельбу по квадратам, в которых могли находиться подводные лодки. Ни в одну не попали, и лодки бочком-бочком стали убираться с поля боя. А германские эсминцы, прошедшие пролив, храбро кинулись в атаку (17 против 11). Однако присутствие в рядах русских эсминцев «Авроры» практически уравняло шансы, тем более что комендоры крейсера удивили отменной точностью попаданий.

Скоротечный бой закончился тем, что германские эсминцы, потеряв три корабля, стали отходить к Соэлозунду. Там «Кёниг» и «Эмден» методично расстреливали потопленные эсминцы, — команду с них, разумеется, сняли – чтобы освободить проход. Тяжёлый калибр сделал своё дело, разорванные на части корабли устлали обломками дно пролива, и над местом их гибели стало возможным пройти отходящим кораблям. Теперь «Кёниг» и «Эмден» сосредоточили огонь на русских миноносцах, которые увлеклись погоней и вошли в зону обстрела их орудий. Приказ отходить слегка запоздал, и четыре русских эсминца получили серьёзные повреждения, но с поля боя сумели уползти, прикрывшись дымовой завесой. Ушли зализывать раны и немецкие миноносцы. Итог боя: германские эсминцы – пять потоплено, десять получили повреждения; русские эсминцы – потопленных нет, шесть получили повреждения.

Ночью над русскими позициями вновь появились цеппелины, но когда один был сбит метким огнём зенитной артиллерии, тут же убрались, теперь уже окончательно (Шмидт отправил уцелевшие дирижабли на базу).

В Ирбенском проливе германские тральщики ещё засветло закончили траление минных заграждений. Но Сушон на ночь глядя эскадру с места не двинул, отложив дело до утра.

Ночью на протраленные участи в Ирбенском проливе, проливе Соэлозунд и на входе в Рижский залив пробрались русские подлодки, которые установили там, в общей сложности, 50 донных мин (больше просто не успели изготовить), с отсрочкой постановки в боевое положение на 12 часов.

* * *

День 1 октября в районе Моонзундского архипелага занялся вполне обычный для этого времени года: противный и слякотный, но никак не торжественный. А ведь именно сегодня и в операции «Альбион», и в контроперации «Контр Страйк» должен был наступить перелом.

Глеб Абрамов сидел в штабном вагоне и ждал донесений. Первое поступило в 6-30 утра: «3-я германская эскадра покинула район сосредоточения и движется к Ирбенам». «Итак, Бенке двинулся, — подумал Абрамов, прочтя донесение. — Хорошо, если мы угадали верно, и он не станет соединять свои корабли с кораблями Сушона, а повернёт в Рижский залив для поддержки армии с моря. В противном случае нашему флоту на рейде Куйваст придётся туго». Мучиться сомнениями командующему пришлось лишь до 7-00, когда очередное донесение вырвало из его груди вздох облегчения: «4-я эскадра снялась с якоря и движется в сторону Большого Зунда», — докладывали наблюдатели. «Сушон идёт к Моону один, иначе он обязательно бы дождался подхода кораблей Бенке. Ещё несколько часов и Флот открытого моря окажется в тех квадратах, которые мы для него наметили», — думал Абрамов. В 10–00 Абрамов получил рапóрт от Бахирева: «С рейда Куйваст вижу на горизонте дымы. Готов принять бой» Почти тут же поступило новое донесение от наблюдателей: «Бенке вошёл в Рижский залив». Абрамов прикрыл глаза и попытался представить, что происходит в море.

Когда вице-адмирал Вильгельм Сушон увидел в бинокль, какие силы противопоставил ему Бахирев, то удовлетворённо кивнул и передал на «Мольтке»: «Как и предполагалось, русские выставили против моей эскадры линкоры «Слава» и «Цесаревич» («Гражданин»), а также крейсер «Баян». Начинаю снимать минное заграждение». Вскоре корабли эскадры Бахирева открыли огонь по тральщикам. Бой на рейде Куйваст начался.

В это время тральщики, сопровождавшие эскадру Бенке, снимали остатки минного заграждения на входе в Рижский залив. Внезапно подорвался один, потом второй, третий… «Это не мины, — понял Бенке, — это подлодки». Он тут же отправил вперёд отряд «охотников», которые прошмыгнули через минное заграждение, потеряв всего лишь один корабль. Выйдя на чистую воду, «охотники» устремились в квадрат, где прятались подлодки. Тут же из-за острова Руно выскочили русские эсминцы. «Откуда они тут?» – подумал Бенке и отдал приказ линкорам приблизиться к тральщикам на минимальное расстояние, чтобы поддержать огнём «охотников», которые уже вступили в бой с эсминцами.

Под прикрытием орудий «Мольтке» и «Эмдена» коммодор Гейнрих рвался на Кассарский плёс. На этот раз в бой были брошены все резервы. Первыми Соэлозунд прошли «охотники», на случай если русские подводные лодки опять затаились у восточного входа в пролив. Но на этот раз их там не оказалось. Следом за «охотниками» на плёс стали проникать эсминцы, флотилия за флотилией. Их встретили залпы орудий «Авроры», 12-й и 13-й дивизионы эсминцев. Но в этот раз силы были слишком неравны. Противник атаковал более чем тридцатью кораблями. Первым на помощь попавшим в переделку эсминцам пришёл 11-дивизион, лидер которого эсминец «Гром» шёл под брейд-вымпелом адмирала Колчака. Морской министр решил тряхнуть стариной и сам повёл эсминцы в атаку. Со стороны Моонзунда к месту схватки спешил на «Новúке» адмирал Старк, ведя за собой 4-й, 5-й и 6-й дивизионы – весь имеющийся резерв. Из пролива Малый Зунд вышел крейсер «Паллада», который до этого сдерживал огнём десантников Эсторфа, штурмующих укрепления перед Ориссарской дамбой.

Наступил критический момент боя на Кассарском плёсе. Две торпеды шли прямо в борт «Авроры», и та уже не успевала увернуться. Между крейсером и торпедами был «Гром». Командир корабля на секунду замешкался, — на борту был адмирал! — тогда Колчак сам скомандовал: «Лево на борт!» Послушный рулям эсминец подставил борт под торпеды, прикрыв собой крейсер. С «Авроры» видели, как дважды содрогнулся «Гром», потом эсминец исчез в дыму и пламени. К гибнущему товарищу кинулись «Победитель» и «Забияка», чтобы попытаться подобрать хоть кого-нибудь из команды. Спасённая «Аврора» продолжала громить врага. Это решило исход боя.

Вскоре в бой вступил крейсер «Паллада», а чуть раньше на плёс ворвался отряд Старка. Адмирал Шмидт понял, что бой на Кассарском плёсе проигран, и разрешил Гейнриху поднять сигнал к отходу. Германские эсминцы заторопились к Соэлозунду. Русские на этот раз не стали их преследовать, они и сами понесли большие потери.

Германский десант штурмовал укрепления перед Ориссарской дамбой. С утра Эсторф попытался было атаковать в двух направлениях, — ещё и на Аренсбург с востока – но столкнулся там с серьёзным сопротивлением и решил больше силы не дробить. Навалился всей тяжестью на защищающие дамбу пехотные полки. Сначала мало что получалось, но после ухода «Паллады» дела пошли на лад. Удалось занять первую линию окопов. Ещё немного – и германские солдаты хлынут через дамбу на остров Моон.

Эсторф не знал, что морпехи Шишко уже разгромили все германские части на острове и теперь изготовились для удара в тыл его основным силам. А когда узнал, было, разумеется, поздно. Десант дрался в окружении ещё несколько часов, но к вечеру выбросил белые флаги.

Сушон вёл линкоры за тральщиками, и главный калибр дредноутов уже доставал до русских броненосцев, когда на театре военных действий появились новые персонажи. В пролив Большой Зунд вошли линкоры «Андрей Первозванный», «Император Павел I» («Республика») и крейсер «Адмирал Макаров». Теперь, когда силы противника сравнялись с его силами, сближаться с кораблями эскадры Бахирева стало для Сушона невыгодным: он утрачивал преимущество в дальности стрельбы. Сушон отвёл корабли на безопасное расстояние и связался со Шмидтом.

Командующий Российским флотом Балтийского моря контр-адмирал Развозов на мостике линкора «Петропавловск» спросил у полковника Ежова:

— Как вы думаете, Николай Иванович, ваши «подарки» уже готовы?

— Так точно, товарищ адмирал, — кивнул Ежов, — все взрыватели донных мин уже встали в боевую готовность.

— Тогда, с Богом!

Такое не могло присниться Бенку и в страшном сне. Выйдя один за другим из-за острова Руно, перед его эскадрой встали два новейших русских линкора «Севастополь» и «Петропавловск», который шёл под флагом адмирала Развозова. Их сопровождали крейсера «Память Азова», «Россия», «Рюрик» и отряд эсминцев. Вместе с подводными лодками, которые теперь наверняка вновь ложились на боевой курс, это была серьёзная угроза. А русские линкоры уже изрыгнули в сторону кораблей его эскадры дым и пламя из орудий главного калибра. Столбы воды взметнулись между кораблей, тогда как снаряды, пущенные в ответ, ложились с недолётом. Бенк приказал эскадре отходить к Ирбенам, а сам связался со Шмидтом.

Бой за Кассарский плёс был уже проигран, когда пришло сообщение от Бенка. ««Петропавловск» и «Севастополь» в Рижском заливе. Русские заманили мой флот в ловушку», — думал потрясённый Шмидт. Сообщение от Сушона эту догадку только подтвердило. Пока Шмидт думал, что ответить командирам эскадр, первые отступающие эсминцы вошли в пролив. И тут началось непонятное, вселяющее некий суеверный страх: под днищами эсминцев стали взрываться мины. Как они могли там оказаться, если фарватер был самым тщательным образом протрален? Но факт оставался фактом: два эсминца получили серьёзные повреждения и выбросились на мель, а взрывы гремели уже под днищами других кораблей.

В это время пришло новое сообщение от Бенке: «При отходе корабли эскадры попали на минное поле непонятного происхождения. Крейсер «Данциг» и два эсминца затонули. Многие корабли, включая линкор «Маркграф», получили серьёзные повреждения и не могут больше сражаться».

Шмидт посмотрел в сторону Соэлозунда: «Нет, это не наваждение. Это ещё одна ловушка, приготовленная для нас русскими».

Опять сообщение от Бенка: «Батареи Цереля бьют по эскадре».

Это был конец. Проиграна не только битва на Кассарском плёсе. Проиграно всё Моонзундское сражение. Оставалось только спасать то, что можно было спасти. Думая так Шмид имел в виду только линкоры. Судьба остальных кораблей и десанта его волновала гораздо меньше. Отдав приказы эскадрам Сушона и Бенке отходить к Ирбенам, Шмидт приказал Гейнриху оставаться на «Эмдене», собрать все уцелевшие эсминцы, снять с островов десант и следовать к новому месту сбора, а сам пошёл на «Мольтке» на выручку Бенку и Сушону, увлекая за собой оставшиеся крейсера.

Тело Колчака доставили на «Аврору». Не знаю, согласился бы ТОТ Колчак принять такую судьбу: всё-таки у него в запасе было еще два с половиной года до того момента, как его простреленное тело скинули в полынью под Иркутском. Скажу одно: смерть в бою на мостике боевого корабля представляется мне более подобающей для адмирала флота российского.

При подходе к Церелю, Шмидт дал приказ приблизиться к берегу, чтобы поквитаться с русскими за коварство. Но когда идущий впереди крейсер подкинуло взрывом, Шмидт приказал всем кораблям эскадры застопорить ход и тут же отработать назад. Он догадался, что у Цереля их ждет всё та же минная ловушка, секрета которой он пока не разгадал.

Последний бой, поставивший крест на операции «Альбион» произошёл между русскими и германскими кораблями, когда через Ирбены прорывалась эскадра Сушона. В тот час она напоминала израненного зверя, который отчаянно рвался из смертельной ловушки, отбиваясь правой лапой от батарей Цереля, левой от эскадры Развозова, а за пятки его хватала эскадра Бахирева. На траверзе Сворбе путь эскадры лежал мимо затонувшего корабля, в котором Сушон с содроганием узнал линкор «Маркграф», который так и не дотянул до Ирбен. Команда с линкора была снята, но кайзеровский флаг всё ещё трепетал на торчащей из воды мачте.

Сушон с тревогой посмотрел назад туда, где прикрывающий отход эскадры линкор «Принц-регент Луитпольд», окутанный пламенем и дымом, всё дальше отставал от остальных кораблей. Вот он повернулся носом к берегу и вскоре выбросился на мель. Сушон посмотрел, как сползает с мачты перед приближающимися русскими кораблями флаг его страны и отвернулся. Он не винил командира линкора. Тот сражался, пока мог, и теперь совершил мужественный поступок, подарив эскадре драгоценное время. Продолжи он битву – и другим кораблям пришлось бы остановиться: одним, чтобы снять с тонущего линкора команду, другим, чтобы прикрывать операцию огнём. Кто знает, ушёл бы тогда хоть один корабль?

Развозов и Бахирев стояли на мостике «Петропавловска» и смотрели, как тают на горизонте дымы германского флота.

— Победа, Александр Владимирович, — сказал Бахирев, — славная Победа!

— Да, — произнёс Развозов, — Победа, Михаил Коронатович, но какой дорогой ценой…

В эту минуту он думал о Колчаке.

Шишко примчался на батарею № 45 на трофейном самокате грязный и злой. Он только что побывал на батарее № 46 и очень рассчитывал хоть здесь увидеть нечто иное – но, увы: отступающие десантники перед уходом привели пушки в непригодное для стрельбы состояние.

— Ну что же вы так? — спрашивал Шишко. — Кошкин успел, а вы нет! — Морпехи только угрюмо молчали.

За них заступился командир артиллеристов:

— Твои ребята молодцы – дрались как черти. Потому германцы большого урона батарее нанести не успели. Скоро сможем стрелять!

— Через час сможете? — С надеждой спросил Шишко.

— Куда загнул, — покачал головой артиллерист, — дня через два, не раньше.

Шишко только рукой махнул и стал смотреть вниз на воду, где «Эмден», получая рану за раной от выстрелов батареи № 34, прикрывал отход эсминцев и кораблей с остатками десанта.

Итоги Моонзундского сражения: Германский «Морской отряд особого назначения» потерял три линкора, пять крейсеров, одиннадцать эсминцев, не считая прочих кораблей, самолётов, дирижаблей и солдат десанта. Русский флот потерял один эсминец и адмирала Колчака.

Вице-адмирал Шмидт был вызван в Берлин, где отчитался в проделанной работе, после чего был смещён со своего поста.

* * *

Командующий 8-й германской армией генерал Гюнтер фон Кирхбах, узнав о поражении, которое потерпел Шмидт, поёжился, представив, какой приём ждет адмирала в Берлине, и отдал приказ о наступлении.

Так и не получив поддержки флота, фон Кирхбах не стал атаковать со стороны залива. Он сосредоточил все силы, включая переброшенные с других фронтов подкрепления, на левом фланге русских позиций. Ведомые его железной волей германские войска шли вперёд, не считаясь с потерями, и пробили-таки брешь в обороне противника. Абрамов немедленно направил к месту прорыва все имеющиеся в его распоряжении резервы, включая оба «добровольческих» корпуса. Последние сообщения о ходе боя обнадеживали: враг выдохся и пятился назад, отступая через проделанную им же самим брешь. Еще немного усилий – и дыра в обороне будет заштопана, а операция «Контр Страйк» придёт к своему победному завершению.

Эта германская часть осталась в тылу у русских, и по умолчанию была обречена. Находясь на самом острие прорыва, германская пехота не успела опомниться, как у неё за спиной с лязгом и грохотом сомкнули огромные клещи два русских корпуса. Дорога к своим была отрезана, но и ими русские пока не интересовались.

Осознав произошедшее и взвесив все за и против, командир части решил, что выбрасывать белый флаг им пока ещё рано, а потому повёл часть в сторону находящейся в русском тылу железнодорожной станции.

Вражья сила не была многочисленной, к тому же её уже заметили с воздуха, и в погоню тут же устремился казачий полк. Но час времени в запасе у германцев ещё был, и у них была артиллерийская батарея…

Близкий разрыв снаряда заставил Абрамова оторвать взгляд от карты. Схватив куртку, он устремился к выходу из вагона. К нему уже спешили с докладом: «Какая-то шальная часть, немногочисленная, но с артиллерией». «А на станции два санитарных поезда, не считая штабного, — подумал командующий и вскочил на подножку бронированного вагона. — Давай за выходную стрелку! — крикнул он командиру «Товарища», который на всякий случай всё время держал паровоз под парами.

Вражескую батарею увидели сразу, как выехали со станции. Но и противник их тоже увидел. Сквозь щель в борту вагона Абрамов видел, как германские артиллеристы поспешно разворачивают орудия. «Не успеют», подумал он. Ошибся командующий всего лишь на чуток. До того, как батарею накрыл залп орудий бронепоезда, одна пушка всё-таки успела произвести выстрел. Один единственный снаряд каким-то чудом попал в зазор между бронелистами, раздвинул их и разорвался внутри вагона, где был Абрамов.

От Риги в сторону Петрограда мчался литерный поезд. Шёл на проход. Если и задерживался на какой станции, то только лишь для того чтобы поменять паровоз или бригаду. Поезд состоял всего из двух вагонов. В одном ехала охрана, а в другом везли командующего Объединёнными силами Рижского залива. Абрамов находился в глубокой коме. Неподвижное тело под окровавленными бинтами казалось безжизненным, бледное без кровинки лицо заострилось. Сопровождающий командующего врач время от времени подходил, щупал пульс. Негромко говорил дежурившей возле раненого сестре:

— Пока жив. Если что – зовите немедленно, — и уходил в соседнее купе, чтобы немного подремать.

Часть вторая

Глава первая

Кольский залив покидал последний пароход с «добровольцами». Генерал Корнилов смотрел, как уходит назад стылый берег с примёрзшим к нему городком. Чуть больше года назад, едва став городом, он принял название Романов-на-Мурмане. Где они сейчас, Романовы? Кто не утонул в шведских водах, разбрелись по белу свету, а некоторые даже на посылках у новой власти. Упала с фамилии корона, упала фамилия с названия города: теперь он просто Мурманск.

Корнилов плотнее запахнул шинель. Последнее время его не покидало ощущение, что отправляется он нынче в изгнание. И почётное (глава Русской военной миссии при штабах союзников), и, как ни крути, отчасти даже добровольное (сам ведь набирал «добровольцев») — но изгнание. Какие, право, бестии эти «товарищи»: ловко всё устроили, не подкопаешься. Руками человека, который мог быть для них опасен – его руками! — собрали ещё несколько тысяч столь же для себя опасных и отправили подальше от России – воюйте, коли нравится! А он, старый дурак, понял это слишком поздно.

«Полно, Лавр Георгиевич, полно. Ну понял бы раньше, разве что-то бы изменилось? Повёл бы войска на Петроград, против Брусилова и Духонина? Нет, не повёл бы! Тогда чего? А ничего, просто тоскливо на душе и начинаешь как-то завидовать Колчаку: принял адмирал геройскую смерть за Россию и похоронен, как герой, в Морском Никольском соборе Кронштадта. А ведь, помнится, Александр Васильевич недалеко от меня мыслями ушёл».

Генерал ещё раз глянул на удаляющийся берег и направился к входу во внутренние помещения судна.

Избавившись от волглой шинели, Корнилов прошёл в салон, где собрались старшие офицеры. В салоне было шумно, но как только прозвучала команда «Господа офицеры!» разговоры разом смолкли, а все офицеры повскакивали с мест и вытянулись «во фрунт» в сторону вошедшего.

— Вольно, господа, прошу садиться.

Корнилов присел за один из столиков, дождался, пока бокал наполнится янтарной жидкостью, но пить не стал, спросил:

— О чём спор, господа?

Поблёскивая новенькими погонами, на вопрос ответил полковник Каппель:

— Обсуждаем военные выкрутасы «товарищей», ваше высокопревосходительство.

— Поясните, — попросил Корнилов, хотя прекрасно понимал, о чём идёт речь.

— Ну как же, — Каппель старался сдерживать рвущееся изнутри возмущение, — добиться столь значительного превосходства над противником, и вместо того, чтобы наступать по всей линии фронта, заключить с ним перемирие!

Одобрительный гул в салоне стал поддержкой словам полковника. Корнилов понимающе улыбнулся и заговорил, обращаясь к Каппелю, но подразумевая, что слова адресованы всем:

— Разделяя в целом ваше возмущение, Владимир Оскарович, по отдельным моментам всё же не могу с вами полностью согласиться. Вот вы говорили о значительном превосходстве, которые мы якобы получили над противником. Я полагаю, речь идёт о двух так называемых «красногвардейских» эскадрильях?

— Точно так, Лавр Георгиевич, — подтвердил Каппель.

— Ну какое же тут значительное превосходство? Два десятка пусть и самых современных аэропланов не способны поддержать наступление по всей линии фронта, будь они сами при этом неуязвимы – а это наверняка не так.

— Но ведь во время налёта на Либаву ни один «Невский» не был сбит, — осмелился возразить Каппель.

— Случайность, Владимир Оскарович, случайность, замешанная на удивительном везении: «товарищам» будто сам чёрт ворожит!

* * *

И Корнилов и Каппель имели в виду недавний авианалёт русской авиации на военно-морскую базу германского флота в Либаве…

Начало мирных переговоров было трудным. Глава русской делегации Троцкий нервными шагами мерил салон штабного вагона.

— Почему они так себя ведут? — спрашивал он у начальника Генерального штаба генерал-лейтенанта Духонина, который сидел на диванчике и с любопытством смотрел на маячившего перед ним министра. На риторический вопрос Троцкого Духонин отвечать не стал и поступил мудро, поскольку тот уже продолжал:

— Ведь только что получили от нас взбучку в районе Рижского залива, а ведут себя так, будто взбучку получили мы, почему?

На этот раз Духонин счёл нужным ответить:

— Возможно потому, что одного урока для них оказалось мало, но мы готовы преподать им еще один.

— Что вы имеете в виду? — впился в него глазами Троцкий.

— Генштабом разработан план операции как раз на этот случай, — ответил Духонин.

Выслушав генерала, Троцкий немедленно связался с Лениным.

На этот раз в операции участвовала исключительно одна авиация. Головную машину пилотировал лично новый командующий Военно-воздушными силами России генерал-майор Алехнович. В налёте участвовали две эскадрильи «Невских», действия которых прикрывали четыре эскадрильи «Муромцев». Первая эскадрилья появилась со стороны моря, едва рассвело. Самолёты один за другим снижались до бреющего полёта и сбрасывали в сторону стоящих на рейде кораблей торпеды, после чего заходили на новый круг. Находясь вне зоны поражения зенитным огнём противника, каждый «Невский» сбросил по три торпеды, после чего эскадрилья легла на обратный курс.

На рейде творилось нечто невообразимое. Промазать в такой сутолоке было практически невозможно, потому каждая торпеда нашла свою цель. Пока одни команды боролись за живучесть своих кораблей, а другие спасали собственные жизни, покидая обречённые суда, со стороны города подошла новая волна русских самолётов. Из-за дыма, застлавшего небо над бухтой, заградительный огонь был открыт зенитчиками с запозданием.

На этот раз каждый «Невский» нёс всего по одной бомбе, в создании которых принял участие Николай Ежов. Сверхтяжёлые бомбы сбрасывались на корабли с большой высоты без всякого прицела. Цель состояла в том, чтобы показать противнику, каким новым мощным оружием обладает русская армия. Потому неудивительно, что всего три бомбы попали в цель, но нужный эффект был достигнут и этим скромным результатом. Один тральщик разнесло в пыль, миноносец бомба расколола пополам, и тот сразу пошёл на дно, а крейсер, которому бомба упала на ют, хоть и остался на плаву, но вышел из строя минимум на полгода.

Отбомбившись, «Невские» повернули назад; прикрывавшие их «Муромцы» стали выходить из воздушного боя, который им навязали подлетевшие германские самолёты. Из рейда не вернулись четыре «Муромца». Потери противника были куда трагичнее: на грунт легли три крейсера, семь эсминцев и дюжина прочих кораблей; практически все оставшиеся на плаву корабли получили повреждения различной степени тяжести; в воздушном бою были сбиты четыре самолёта.

Сразу после Либавской трагедии германская делегация покинула переговоры, но уже через три дня вернулась обратно. Перемирие на условиях, продиктованных Россией, было подписано.

* * *

Именно это, и сопровождавшие его события, стали предметом обсуждения в салоне парохода, всё дальше увозящего «добровольцев» от российских берегов.

— После впечатляющего успеха, с которым завершилась операция «Контр Страйк», армия и флот воспряли духом, — горячился Каппель. — А уж после успешного налёта на рейд Либавы определённо следовало прервать все переговоры с германцами и начать общее наступление!

— А вам известно, господин полковник, что обе упомянутые вами операции изначально планировались Генштабом как сугубо оборонительные, призванные усилить позиции российских дипломатов на мирных переговорах? — спросил Корнилов.

— Но ведь с военной точки зрения это полный абсурд! — воскликнул Каппель.

— С вашей, да и моей точек зрения, Владимир Оскарович, да, абсурд, но не с точки зрения «товарищей», — грустно улыбнулся Корнилов. — Они, надо это признать, последовательны в выполнении своих обещаний. Обещали мир – получите! Притом на очень выгодных для России условиях.

— И землю тоже «получите», — произнёс чей-то голос. — Потому мужички и не хотят воевать, что их дома землица ждёт!

— Наша землица! — добавил другой голос.

На минуту в салоне возникло молчание. Потом чей-то взволнованный голос воскликнул:

— Но ведь «товарищи» – это ненадолго. Учредительное собрание их ведь не поддержит, правда, господа?

— А как поддержит? — спросил Корнилов.

Теперь молчание установилось надолго.

Михаил

Хотя в той России, куда мы попали, и было принято более пышно отмечать Рождество, для нас по-прежнему основным праздником оставался Новый год. А под Новый год принято подводить итоги года уходящего. Что принёс 1917 год каждому из нас? Ольге – золотое кольцо на безымянный палец правой руки и заметно округлившийся живот – два символа обретённого ей, наконец, полноценного семейного счастья. Васичу – погоны генерал-лейтенанта, три креста на грудь и пустой левый рукав у кителя. Ершу – непререкаемый авторитет мастера дел взрывных. Мне – возможность находится в эпицентре политической жизни России.

Стремились ли мы к такому промежуточному итогу, дай бог ещё длинной для каждого из нас жизни? Разве что Ольга. Остальные получили ровно столько, насколько наработали, даже Васич, как ни кощунственно это звучит. Кто его заставлял перепрыгивать в тот день из штабного вагона в вагон бронепоезда? Непозволительная глупость для командующего! И как ни жестоко это прозвучит по отношению к другу: итог закономерен – хорошо, жив остался! Когда его в бессознательном состоянии доставили в Питер, жизнь его висела на тонюсеньком волоске. Бригада врачей во главе с Главным военным хирургом российской армии и флота Бурденко сотворила чудо. Жизнь Васичу спасли, правда, не спасли руку, но лучше уж так…

Что принёс 1917 год России? Одну запланированную революцию вместо двух. Мир всему народу российскому, пусть и временный, и землю крестьянам – будем надеяться, навсегда! А ещё он дал России новую власть – Советскую власть, установленную законодательным путём, с одобрения самого Учредительного собрания, правда, с оговоркой…

Это произошло в тот момент, когда у нас уже кружилась голова от успеха. Только что Учредительное собрание большинством голосов, пусть и с небольшим перевесом, проголосовало за передачу власти в стране Всероссийскому Совету Народных Депутатов. И тут из стана проигравших внесли поправку: вернуться к рассмотрению вопроса о власти ровно через год, этим же составом, а до того момента считать Учредительное собрание действующим законодательным органом, наряду с ВСНД.

Это была ловушка! Я торопливо набросал на листочке бумаги несколько строк и передал записку в президиум Ленину. Тот прочёл и отыскал меня в зале глазами. Я утвердительно кивнул. Ленин нахмурился, но придержал председательствующего, который уже собирался ставить поправку на голосование.

После короткого совещания слово попросила Спиридонова. Маша предложила перенести голосование по поправке на следующее заседание, а пока перейти к рассмотрению других вопросов…

— Что вы хотите нам предложить, товарищ Жехорский? — голос Ленина звучал требовательно и слегка раздражённо.

— Я предлагаю голосовать за внесённую поправку.

Тут поднялся такой гвалт из возмущённых голосов, что я всерьёз стал опасаться: побьют меня прямо на глазах у жены!

Ленин властно поднял руку, требуя тишины.

— Объясните свою позицию, товарищ Жехорский! — потребовал он.

— С превеликим удовольствием это сделаю. — Я старался говорить спокойно, выделяя нужные слова. — То небольшое преимущество, что принесло нам сегодня победу при голосовании по вопросу о власти, безусловно, позволит и отклонить внесённую нашими противниками поправку. Но я призываю вас этого не делать, товарищи! Отклонение поправки – это самый короткий путь к открытой конфронтации, а там и до гражданской войны рукой подать.

— Вы так боитесь войны, товарищ Жехорский? — прозвучал тронутый кавказским акцентом голос Сталина. — Вы трус?

Сдержаться было трудно, но я сдержался.

— Нет, я не трус, товарищ Сталин. Я бы мог предъявить в доказательство тому десятки свидетелей, но я не буду этого делать – не обо мне речь! Я не трус, но я боюсь гражданской войны именно потому, что знаю о ней не понаслышке, мне пришлось участвовать в гражданской войне в Мексике. Для России это выльется в реки братской крови и приведёт к экономической катастрофе. Мы, безусловно, победим, но я спрашиваю вас: нужна нам победа такой ценой?

В комнате, где проходило совещание, воцарилось тягостное молчание, которое прервал Александрович:

— И вы хотите, чтобы мы, дабы избежать кровопролития, — ещё не факт, что оно случится – согласились на установление в России двоевластия?

Я позволил себе слегка улыбнуться.

— Разумеется, нет. Двоевластие – это нонсенс. И наши оппоненты не могут этого не понимать. Слегка подправим текст поправки. Считать Учредительное собрание не законодательным, а наблюдательным органом, без права вмешиваться в дела законодательной власти, с сохранением за членами Учредительного собрания депутатской неприкосновенности вплоть до его роспуска.

Думаете, моё предложение прошло на ура? Как бы не так! Спорили ещё долго, но к общему мнению так и не пришли. Договорились довести все «за» и «против» до депутатов наших фракций и разрешить им свободное голосование. Потому с облегчением я вздохнул только тогда, когда на следующий день поправка в моей редакции была принята Учредительным собранием пусть и с очень малым перевесом.

На следующий день и противники наши и сторонники стали покидать Петроград. А мы, засучив рукава, принялись двигать в жизнь давно намеченные реформы. Самые серьёзные изменения коснулись правительства. Большевики, да и многие эсеры, не могли дождаться, когда они, наконец, смогут сменить вывеску, обозвав правительство Советом Народных Комиссаров. Тут я не возразил ни единым словом: Совнарком так Совнарком.

Действительно от слова «министр» несёт в это революционное время затхлостью, а от слова «комиссар» да ещё «народный», веет свободой, равенством и братством. Пусть буржуазные словечки проветрятся десятилетие-другое, потом вернём их на место, а «народными» останутся только артисты, художники, учителя и прочие представители столь необходимой любому обществу прослойки. О персональных перестановках в составе первого Совнаркома по сравнению с третьим Временным правительством судите сами.

Состав первого Совета Народных Комиссаров:

В. И. Ульянов-Ленин – Председатель Совета Народных Комиссаров и нарком юстиции (большевик);

В. А. Александрович – Заместитель председателя Совнаркома, нарком внутренних дел и нарком почт и телеграфов (эсер);

Л. Д. Троцкий – нарком иностранных дел (большевик);

А. А. Маниковский – нарком обороны (беспартийный);

В. М. Чернов – нарком земледелия (эсер);

А. Г. Шляпников – нарком труда (большевик);

М. А. Натансон – нарком финансов (эсер);

А. В. Луначарский – нарком народного просвещения (большевик);

А. Л. Колегаев – нарком продовольствия и нарком путей сообщения (эсер);

В. П. Ногин – нарком торговли и промышленности (большевик);

И. В. Сталин – нарком по делам национальностей (большевик).

Как вы уже заметили, напротив большинства фамилий слово «министр» заменено словом «нарком». Изменений в составе не было, за двумя исключениями: пост наркома обороны (наркомат объединил два бывших министерства: военное и морское) занял генерал от артиллерии Маниковский. А что же Брусилов? Отказался. Так и сказал Ленину (я при этом присутствовал): «Не готов стать комиссаром», на что Ильич с присущей ему прямотой спросил: «А заместителем наркома стать готовы? В случае отказа будет невозможно сохранить за вами пост Верховного главнокомандующего». «Заместителем куда ни шло», — вздохнул Брусилов.

Если наркомат обороны образовался путём слияния двух министерств, то министерство государственного призрения просто сократили, а пост обер-прокурора Святейшего Синода вовсе пустили под нож. Не зря улыбался в усы товарищ Сталин: одним из первых декретов СНК церковь была отделена от государства. Сам же Иосиф Виссарионович занял более подходящий для него пост, став наркомом по делам национальностей.

А вот трясти вооружённые силы мы поостереглись, Мы – это я, Васич и Ёрш. Остальных товарищей пришлось убеждать. И чего они так на армию ополчились? Полиция, жандармы, — это понятно: репрессивные институты каждая власть должна создавать свои. Но армия предназначена для отражения угрозы внешней. Развали её бездумно – и тут же полыхнёт на всех границах. Что-то, и даже многое, менять, конечно, надо, но не рубить сплеча, и не срывать с плеч погоны.

Как раз вокруг погон и развернулись основные дебаты в ходе обсуждения намечаемой военной реформы. «Долой золотые погоны!», — чуть не скандировали весьма далёкие от военных дел партийные функционеры обеих правящих партий при молчаливом одобрении своих ЦК.

Отвечать им взялся ещё с больничной койки Васич, при нашей, разумеется, поддержке. «Дались вам эти погоны, — писал он членам комитета по военной реформе. — Погоны, чтоб вы знали, не являются атрибутом классового расслоения в армейской среде, но отличительным знаком субординации, одним из залогов дисциплины, без которой армия любого типа всего лишь неуправляемое вооружённое стадо. Что до золота, то давайте оставим его исключительно для парада – ведь красиво, чёрт возьми! В будни погоны будут скромными, чтобы не отсвечивать ни в ваших глазах, ни в прицелах вражеских снайперов».

Слова народного героя – таковым Васича сделала практически вся центральная пресса, проявив в этом вопросе необычайное единодушие, — падали и падали на раскалённую сковороду противоположных мнений, шипя и брызгая горячим слогом, пока не остудили даже самые упёртые мозги. Погоны оставили в покое, да и саму подготовку военной реформы на её завершающей стадии перепоручили Васичу, только-только покинувшему госпитальную палату. Теперь мы планировали завершить подготовку военной реформы таким образом, чтобы СНК внёс её на утверждение ВЦИК, а тот утвердил бы декрет 23 февраля 1918 года. Почему – думаю, понятно.

Ольга

Вот стою я перед новогодней ёлкой, простая русская баба… Ёшкин каравай, из какого фильма я эту фразу выковыряла? Помню, что из фильма. Помню, что из старого, ещё советского. А из какого – убей, не помню. Да и хрен с ним! Главное, что стою я перед ёлкой, и думаю о том, что прошёл уже год с прицепом, как шагнула я в зеркало, таща на поводке упирающегося Герцога. Пора спросить себя: хорошо ли тебе здесь, не скучаешь ли, Оля, по дому, в зазеркалье оставшемуся? Ох, и глупые у тебя, простая русская баба, вопросы. Конечно, хорошо! Конечно, скучаю…

А как не скучать, коли доченька моя, кровинушка моя, там осталась? Убивалась поди, сердешная, по матери своей погибшей. Однако замуж я её выдать успела, и знаю твёрдо: не пропадёт она там без меня. А я бы там без Васича пропала. Потому и не жалею, что сделала тогда этот шаг. Тут я при Васиче жена законная, а он, стало быть, при мне муж. Скоро вот ребёночка ему рожу. Ну разве не хорошо?

И так я своему счастью радовалась, что чуть беду не накликала. Счастье, оно ведь дурного глаза боится, не надо его напоказ выставлять. А я как-то запамятовала, да что там – просто не подумала, что молодостью нас наградили, но не бессмертием. Вот и свистнула над мужем моим коса. Ладно, только край зацепила, руки лишила. А я бы без него жить не стала. Грешно так говорить, но не стала бы. И ребёночка с собой унесла, не побоялась бы греха. Но Бог милостив: Васич жив, ребёночек жив, и я жива. Только прядь седая на память осталась. Вот она, ловлю её на палец. Непорядок. Сегодня же волосы покрашу!

Николай

На днях Ленин подписал постановление СНК о создании ВЧК: Всероссийской чрезвычайной комиссии по делам государственной безопасности. Председателем комиссии назначен Дзержинский, который сохранил за собой пост руководителя ГПУ. Теперь в его руках две важные ниточки, одна из которых тянется к законодательной, другая – к исполнительной власти.

С ГПУ вообще сложилась не история – песня. Шефиня – такое прозвище с некой поры закрепилось в узком кругу за Машей Спиридоновой с моей, каюсь, подачи. А что? Жена Шефа – Шефиня, по-моему, логично. Так вот, Шефиня настолько впечатлилась работой военных комиссаров, что решила внедрить комиссарство и в гражданские, так сказать, структуры. Ленин сначала поулыбался, а потом, что-то там себе надумав, идею поддержал. Теперь комиссары назначались во все хозяйствующие субъекты независимо от формы собственности, пропорционально числу работников. Исключение сделали лишь для наркоматов ну и Совнаркома, ясно море. Так ГПУ стало ушами и глазами ВЦИК (читай: правящих партий) на местах. Мы (я имею в виду нашу тройку) поначалу охренели от этой инициативы «снизу», а потом поняли: обкомы неистребимы. Будем надеяться, что в таком виде от них будет всё же больше пользы, чем вреда.

ВЧК на первом этапе своего существования стала неким координационным центром, контролирующим и направляющим работу всех спецслужб. Даст бог, закрепится за ней эта функция на постоянной основе.

Я думаю, вас не сильно удивит, что я, как Шеф и Васич, стал членом коллегии ВЧК? Основным же местом моей работы является теперь Наркомат обороны, где я (пока ещё полковник, хотя и на генеральской должности) возглавляю «Главное управление технической поддержки армии, авиации и флота».

Глеб

А рука по-прежнему болит. Одно дело слышать, или читать про «фантомные боли» – другое дело испытывать их самому. Но о том, что я изредка скулю по ночам, знает лишь Ольга. Но ей я строго-настрого запретил распространяться на эту тему.

Рук у меня стало вдвое меньше, а обязанностей многократно прибавилось. Помимо того, что я назначен командующим войсками Центрального военного округа, я ещё и председатель Комиссии по военной реформе, член коллегии ВЧК, и прочая и прочая. А также я всё ещё командующий Красной Гвардией, хотя её скоро не станет: такая структура в новой армии не предусмотрена. А вот название «Красная Гвардия» останется, как почётное наименование, которое будут получать отдельные воинские части, эскадрильи и корабли, личный состав которых особо отличился при выполнении боевых задач.

Поговорил бы с вами ещё, да Ольга торопит за стол, — все ребята и девчата уже там – пора Новый год встречать!

Глава вторая

Николай

— …Таким образом, к вечеру 30 сентября в районе театра военных действий сложилась следующая оперативная обстановка. Десанту противника путём ввода в действие всех имеющихся резервов удалось расширить плацдарм на острове Эзель и выйти к укреплениям, защищающим Ориссарскую дамбу. На других направлениях наземной части операции «Альбион» войскам фон Эсторфа успех дня предыдущего развить не удалось. На море наш флот пресёк попытку противника прорваться на Кассарский плёс. В целом можно сказать, что оперативная обстановка в ночь с 30 сентября на 1 октября в районе Моонзундского архипелага сложилась для наших сил обороны вполне благоприятной. Однако не следует забывать, что противник пока не использовал в полной мере свои основные ударные силы, линейные корабли с их тяжёлой артиллерией, по которым он имел значительный перевес: девять против двух, как считал Шмидт или девять против четырёх, как было в действительности. Тот, что германские тральщики к вечеру 30 сентября завершили снятие минных заграждений в Ирбенском проливе и расчистили часть минных полей на входе в Рижский залив, давало противнику возможность 1 октября ввести в бой все силы флота.

Для генерального сражения Шмидт раздробил свой флот на три части. К этому его вынуждала, во-первых, обстановка в районе Рижского залива: 8-я армия фон Кирхбаха готовилась к штурму Рижского укрепрайона и остро нуждалась в артиллерийской поддержке с моря. Туда Шмидт отрядил 3-ю эскадру вице-адмирала Бенке. Во-вторых, само расположение островов Моонзундского архипелага диктовало необходимость атаковать наши морские силы с двух направлений: силами эсминцев со стороны мелководного Кассарского плёса и линейными силами со стороны Рижского залива. Соотношение морских и сухопутных сил в районе Моонзундского архипелага у нас и у германцев на вечер 30 сентября с учётом двух линкоров, о наличии которых у Бахирева противник так и не узнал до самого последнего момента, давало уверенность в том, что, добавив к основным компонентам грамотные действиях подводных лодок, по количеству которых у нас был значительный перевес, и имея возможность вызвать с материка авиацию (на островах, к сожалению, не было подходящих аэродромов), удастся успешно отразить атаку как сухопутных, так и морских сил противника. Но Рижский залив при этом оставался бы незащищённым, что могло дать успех 8-й германской армии при штурме Рижских укреплений. Для предотвращения проникновения вражеского флота в Рижский залив в ночь на 1 октября была задействована особо секретная часть операции «Контр Страйк». О степени её секретности говорит тот факт, что на действующем флоте о ней был осведомлён только командующий Российским флотом Балтийского моря контр-адмирал Развозов. Суть операции состояла в том, чтобы к утру 1 октября ввести в Рижский залив эскадру кораблей во главе с линкорами «Севастополь» и «Петропавловск», которые по силе и дальности стрельбы превосходили линкоры эскадры Бенке. Вся сложность заключалась в том, чтобы провести тяжёлые корабли через мелководный Моонзундский пролив. Для этого на входе в мелководную часть пролива линкоры ждали землечерпалки, которые уже несколько дней занимались дноуглубительными работами. Первым через пролив, освещаемый светом зенитных прожекторов, повели «Петропавловск». Во главе каравана одна за другой шли две землечерпалки, которые создавали минимальную глубину для прохода линкора. Сам «Петропавловск» для уменьшения осадки шёл с застопоренными машинами. Вернее, не шёл, его вели шесть буксиров: два тащили на буксире корабль, остальные подруливали судно с кормы и носа. Проводка «Петропавловска» прошла удачно. Следом тем же способом был проведён «Севастополь». К началу движения эскадр Бенке и Сушона эскадра Развозова прошла в Рижский залив…

Я смотрел на уверенно отвечающего курсанта из-за стола экзаменационной комиссии. Сегодня 23-го февраля по новому стилю (На григорианский календарь Россия перешла 31 января, сразу скакнув в 14 февраля) обнародован декрет, получивший в просторечии название «Декрет о погонах», дающий старт военной реформе в армии и на флоте. Погоны в реформе были, конечно, не главным, но наиболее видимым компонентом. Полевые погоны утверждались трёх цветов: тёмно-зелёный для сухопутных сил; тёмно-синий для военно-морского флота; тёмно-бирюзовый для авиации. А главным, на мой взгляд, в реформе был раздел о введении института младших командиров как базовой составляющей для всех родов войск. Так, в пехоте теперь отделениями командовали сержанты, а взводами – старшины.

Первая офицерская должность в той же пехоте начиналась с заместителя командира роты. Предназначалась она для выпускников военных училищ, которым присваивалось воинское звание «младший лейтенант». Ротами командовали лейтенанты, батальонами в составе полков – капитаны, отдельными батальонами – майоры. Полковники командовали полками, генерал-майоры – бригадами или дивизиями. Звания старший лейтенант и подполковник считались промежуточными или «штабными». Выше генерал-майора был генерал-лейтенант, генерал-полковник, генерал армии и маршал. Знакомая картина, правда? А курсант уже приступил к заключительной части ответа.

— …Что принесло операции «Контр Страйк» успех? Первое. Операция была блестяще спланирована. Второе. Чётко сработали разведка и контрразведка: первая снабдила наши штабы необходимой информацией, вторая столь же успешно снабдила штабы противника дезинформацией. Третье. В ходе всей операции соблюдалось чёткое взаимодействие армии флота и авиации. Четвёртое, но не по значимости. Героизм наших солдат, матросов и офицеров. Особо хочу выделить подвиг команды эсминца «Гром» и адмирала Колчака, которые ценой жизни предотвратили выход из строя в самый разгар боя крейсера «Аврора», что и предопределило конечный успех боя на Кассарском плёсе. Курсант Тухачевский ответ закончил!

Уже завтра полковник Тухачевский приступит к работе в оперативном отделе Генерального штаба. Остальные семнадцать полковников и капитанов первого ранга (двоих Ольга таки отсеяла) займут не менее значимые должности в различных силовых структурах. На этом Высшие Красногвардейские Курсы своё существование заканчивают. На Ольгино наивное «почему?» Шеф тут же схохмил: «По случаю ухода начальника в декрет, курсы самоликвидируются!» Ольга чуть было не купилась, но вовремя одумалась. Ткнула Шефа в бок локтем так, что тот охнул, и обратилась за разъяснениями к Васичу. Тот с неё теперь пылинки сдувает, потому ответил очень серьёзно: «Дело, конечно, не в слове «Красногвардейские», слово можно заменить. Просто курсы в таком виде свои задачи исчерпали. На наиболее ответственные участки работы мы людей подготовили: обеспечили контроль за работой силовых структур, в дальнейшем будем готовить кадры по всем правилам. А на месте курсов будет работать спецшкола, так что за своих инструкторов можешь быть спокойна».

Глеб

Вот теперь я оценил житейскую мудрость моей жены. Вы думаете, почему Ёрш молчит про свою женитьбу? А ведь «женатиком» он стал ещё до Нового года. Всё из-за венчания. Ольга была права: коли хочешь оставаться груздем – венчайся до того, как полезешь в большевистский кузов. Я вот успел (в партию меня принимали прямо на госпитальной койке) и ко мне в этом плане никаких претензий нет. А Ёрш – кстати, убеждённый атеист – не устоял перед просьбой Наташи и венчался. И вот ведь засада: и церковь подобрал тихую, и пригласил на таинство одних своих, но… Питер – город маленький, и все, кому надо, про то прознали.

Если старшие товарищи только посмеялись над «проляпившимся» товарищем Ежовым, то в низовой ячейке, где Ёрш всё ещё состоял на учёте, товарищи рабочие пропесочили его по полной программе – суровые мужики оказались. Ладно, «поставили на вид» без занесения. ЦК тут же подсуетился и устроил перевод товарища Ежова в другую партячейку, при министерстве обороны, где нравы помягче, от греха, так сказать.

А вообще Ленин «со товарищи» твёрдо держат курс на атеистическое мировоззрение, как минимум в рядах своей партии. У эсеров с этим попроще. Потому и церкви не громят, и попов не сажают, хотя прижали их основательно.

Вскорости после того, как вышел декрет об отделении церкви от государства, был у только-только избранного патриарха нелёгкий разговор со Спиридоновой. Маша довела до главпопá позицию Советской власти по вопросу совместного проживания на территории России. Постелила мягко. Не волнуйтесь, мол, товарищ патриарх, зорить церковь государство не намерено: живите, коли вы кому-то нужны.

И тут же перинку из-под патриарха и выдернула. Но и бога побойтесь: верните трудовому народу богатства, путём неправедным нажитые, да земли казённые, — куда вам столько? — да приходы какие позакрывайте, вам их теперь всё одно содержать не на что будет. Да поторопитесь удовлетворить все наши пожелания добровольно, а то нам уже трудно народ, жаждущий на церковную ниву потраву пустить, сдерживать. А в целом, желаю вам, товарищ патриарх, всех благ земных и небесных и надеюсь на тесное и плодотворное сотрудничество на благо народа православного и матушки России. Так или примерно так (я при сём не присутствовал) прошла беседа Председателя ВЦИК и Патриарха вся Руси. И думаю я, что вскорости похудеет мошна церковная ровно вполовину.

Начавшаяся армейская реформа большого недовольства у старых вояк не вызвала, по крайней мере, пока. Тем более что пилюлю мы подсластили: многие офицеры, не попавшие под сокращение (а это большая часть офицерского корпуса), вошли в новую армию с повышением в чине. Маниковский и Брусилов стали генералами армии, Духонин теперь генерал-полковник. Ёрш стал генерал-майором. Как попала в этот список моя фамилия, не ведаю, но имею честь представиться по случаю присвоения звания генерал-полковник!

Михаил

На этой мажорной ноте позвольте перехватить слово. Народ наш не только остёр на язык, но и приметлив. И прозвал он постановление, запустившее механизм военной реформы «Декретом о погонах» совсем не случайно. Именно с замены погон и установления новых званий реформа и началась. А завершить реформу предполагается через четыре года, когда состоится первый выпуск в новых военных училищах и в войска придут первые советские офицеры. Введение же института младших советских командиров должно завершиться через два года.

Если театр начинается с вешалки, то армия начинается с обучения военному делу (в нашем случае, с советским уклоном). Поэтому к реформированию учебных заведений военной направленности всех уровней мы приступили незамедлительно. Более пятидесяти кадетских корпусов по всей стране закрыты, а на их базе образованы Суворовские и Нахимовские военные и военно-морские училища. Скажете много? Для страны, которая желает иметь надёжную армию, — в самый раз!

Преимущественным правом поступления в помянутые училища пользуются военные сироты и дети военнослужащих без учёта их принадлежности к тем или иным социальным группам, но с одним условием: дети без образования или с недостаточным образованием принимаются в училище с 13 лет; дети с «реальным» или гимназическим образованием – с 15. Кадетам, на момент начала реформы не находящимся на последнем курсе, разрешено продолжить учёбу в Суворовских или Нахимовских училищах.

Все школы прапорщиков (более сорока) и офицерские школы преобразованы в учебные центры по подготовке младшего командного состава. За всеми учащимися военных школ закрепилось право завершить обучение, но в войска они отправятся уже на сержантские или старшинские должности.

В учебные центры преобразованы также десять из двадцати пяти военных училищ, остальные продолжают подготовку офицерских кадров.

Ни одну из пяти существующих военных академий мы не закрыли, но набор новых слушателей в них временно приостановлен, а количество обучающихся зримо сокращено.

Мобилизация. Звучит, согласитесь, странно для страны, которая формально из войны не вышла. Перемирие вещь со всех сторон хрупкая, чтобы использовать его для роспуска части армии по домам и не быть обвинённым в авантюризме, а то и в измене. Но мы пошли на это, вынуждены были пойти. Отчасти потому, что сами себя загнали в эту ловушку, на протяжении многих лет агитируя против продолжения войны. Но главная причина крылась, разумеется, не в этом. Государство нового типа с армией старого образца сродни слепому, бредущему по краю пропасти, — никогда не знаешь, когда в неё навернёшься. В ТОМ времени большевики просто смели вооружённые силы в горнило Гражданской войны и выковали на крови могучую Красную Армию. Ужасно дорогая цена и невосполнимые потери.

Мы же начали с того, что поделили армию на две категории: кадровые военные и призывники. Кадровых военных тоже поделили на две категории: потенциальные союзники и потенциальные враги. Потенциальных союзников мы используем в качестве цемента при строительстве новой армии. От потенциальных врагов стали избавляться. Сколько смогли – отправили на Западный фронт (и продолжаем это делать; теперь вербовкой «добровольцев» занимается генерал Деникин). Остальные подлежат демобилизации. Призывников (их, понятно, оказалось много больше) опять-таки поделили на две категории: на тех, кто совсем устал воевать, и на тех, кто захочет остаться в строю. «Усталых» включили в списки на поэтапную демобилизацию.

Чтобы не ослаблять фронт, процесс запустили с тыловых частей, притом начали это делать сразу после прихода к власти III Временного правительства. Всё делалось предельно просто: воинская часть расформировывалась, одни солдаты и офицеры расходились по домам, другие шли на сборные пункты, где из них формировались новые части.

До февраля было создано несколько десятков боеспособных, не тронутых разложением полков. Все они теперь будут отправлены на передовую, где заменят первые подлежащие переформированию полки. Заменённые полки будут отведены в ближний тыл, где подвергнутся той же процедуре: одни солдаты и офицеры будут демобилизованы, другие отправятся на сборные пункты. И так будет продолжаться до той поры, пока мы не перетрясём всю армию и флот. «А хватит сил, чтобы держать фронт? Ведь дембельнётся процентов шестьдесят, не меньше!» Ваша правда: армии и флоту необходима свежая кровь. Потому вовсю уже работают военные комиссариаты, вербуя новых солдат и матросов. Призыв в новую армию на этот раз решено сделать добровольно-принудительным (в открытую никто не давит, но «за кадром» жмём на все педали).

Но не армией единой живо государство. Прошедший в середине января в Петрограде II Всероссийский съезд Советов утвердил новое название страны: Советская Федеративная Республика Россия. Государственным флагом обновлённой России стал бело-сине-красный флаг с наложенными на него золотыми буквами: СФРР. Немало – теперь уже депутатов, а не делегатов – хотели видеть главный флаг страны сплошь красным, но в конечном итоге красное знамя было решено сделать почётным и награждать им наиболее отличившиеся воинские части и трудовые коллективы. А в качестве личной награды были учреждены четыре новых ордена: орден Боевого Красного Знамени, орден Трудового Красного Знамени, орден Красной Звезды и орден Почёта. Также было решено прекратить вручение всех прежних орденов и медалей, за исключением ордена Святого Георгия (теперь он именуется «орден Георгия Победоносца»).

Новый герб обсуждали долго и со вкусом, благо вариантов было предложено немало. В итоге, к большому неудовольствию Ленина, остановились на компромиссном варианте. Привожу его официальное описание:

«Государственный герб Российской Федерации представляет собой четырёхугольный, с закруглёнными нижними углами, заострённый в оконечности серебряный геральдический щит, на котором изображён всадник в синем плаще, усеянном красными звёздами на красном коне, поражающий копьём чёрного опрокинутого навзничь и попранного конём дракона».

В качестве государственного гимна решено временно использовать «Патриотическую песню» Глинки. Утверждённого текста гимн пока не имеет.

Вовсю идёт работа над текстом новой конституции. Её должен был утвердить II Всероссийский съезд Советов, но в последний момент ВЦИК исключил этот вопрос из списка предложенных на рассмотрение съезда вопросов. Причиной тому стало принципиальное несогласие между мной (если помните, эсером) и большевиком Сталиным по вопросу закрепления в основном законе права наций на самоопределение. Нарком по делам национальностей настаивал на закреплении в конституции права наций на самоопределение вплоть до отделения – я же предлагал поставить это право за принципом территориальной целостности, то есть увязать вопрос с согласием государства отпустить мятежную нацию на вольные хлеба.

— Как ви (кавказский акцент у Сталина, когда он начинал горячиться, становился более выраженным) не понимаете, товарищ Жехорский! Свобода нации без права беспрепятственного выхода из состава государства – это свобода собаки, бегающей на цепи!

— Нет, это ви не понимаете, товарищ Сталин, — я не смог удержаться от передразнивания, за что удостоился злого взгляда от оппонента – что я совсем не прочь избавить, используя ваше сравнение, собаку от цепи, лишь бы её будка при этом оставалась на месте!

Спор грозил перерасти в межпартийный конфликт. Тогда Ленин и Спиридонова волевым решением изъяли вопрос из повестки съезда, дав дополнительное время на приведение полярных точек зрения к одному знаменателю.

Наш спор со Сталиным решили сами нации. Сначала независимости захотела Финляндия, затем Эстония, Литва; пожелала укрыться за Кавказским хребтом родина товарища Сталина Грузия. Но окончательно доконала Иосифа Виссарионовича Центральная Рада, которая чуть было не провозгласила независимость Украины, и только наличие в непосредственной близости верных Петрограду войск, которые недвусмысленно лязгнули затворами, уберегло Раду от поспешного решения.

Тот день ничем не отличался от ставших уже привычными напряжённых рабочих будней. Я вышел из машины и направлялся к входу в мини-отель «У коменданта» когда услышал за спиной знакомый голос:

— Товарищ Жехорский…

Я обернулся. Сталин шёл ко мне с протянутой рукой. Руку я, естественно, пожал, хотя и напрягся тоже. Но удивительное дело: во взгляде Сталина я не нашёл никакой тайной мысли. Человек смотрел на меня дружелюбно и слегка смущённо.

— Хочу извиниться перед вами, Михаил, — сказал Сталин. — В споре о самоопределении наций правы были вы, а я нет. Излишняя свобода, оказывается, идёт во вред. Признаться, до последнего времени я думал иначе. На ближайшем заседании комиссии я поддержу ваш вариант.

Так началась моя дружба со Сталиным, которая мне самому представлялась дружбой кошки с мышкой.

Я поделился сомнениями с близкими людьми. Ёрш был категоричен: «Ерунда! Ты мыслишь стереотипами. Сталин – мужик правильный, и если периодически подрезать ему крылышки, дабы не взлетел орёл наш горный на самую вершину власти, будет от него стране польза великая!» Васич в целом с Ершом согласился, однако добавил: «Ты, Джерри, будь всё-таки поосторожнее…»

Женщины расположились на другом полюсе мнений. Ольга сказал прямо: «Зря ты, Мишка, с этим рябым упырём связался!» Маша была более дипломатична. «Сталин опасный человек, — сказала она. — Будь при нём всегда начеку».

* * *

«Уважаемый Владимир Михайлович! Как только получил приглашение работать в возглавляемом Вами институте, так сразу начал сборы. Своего странного пациента, который именует себя Артуром Слепаковым, как вы и присоветовали, беру с собой. Уже договорился с двумя санитарами, которые изъявили готовность за малое вознаграждение помочь сопроводить его в столицу…»

Глава третья

Весной 1918 года над Украиной шелестел парад знамён. В Киеве развевалось «жовто-блакитное» знамя Украинской Народной Республики Советов, рядом с которым реял российский триколор – символ нерушимого союза двух советских республик. Такой же жёлто-синий флаг, но без наложенных на него букв «УНРС» ветер трепал над прифронтовым Львовом (отбитым у блока Центральных держав в ходе последнего наступления русских армий), куда перебралась вытесненная из Киева Центральная Рада. Здесь после объединения Украинской Народной Республики и Западно-Украинской Народной Республики возникла так называемая Директория, глава которой Владимир Винниченко вёл в эти дни в Петрограде нелёгкие переговоры с ВЦИК о признании своего правительства единственной законной властью в Украине.

Над Гуляйпольским Советом флаг был радикально чёрного цвета. Здешний Голова Нестор Махно занял выжидательную позицию и не спешил менять цвет. Махно отнюдь не был человеком глупым, или, не подумайте, наивным. Он прекрасно понимал, что сколь-либо долгое существование находящегося под его рукой анархо-коммунистического анклава невозможно ни внутри большевистско-эсеровского государства, ни, тем более, внутри самостийной Украины, к которой стремилась Директория. Предложение некоторых своих сторонников «биться за идею до последнего бойца», он держал в уме как самый крайний вариант. Не воевать хотел Махно, но торговать. Кружившие вокруг Гуляйполя «отряды самообороны» представляли нынче достаточно грозную военную силу. Её-то и собирался выставить на торги батька Махно, рассчитывая получить в обмен на лояльность привилегии от власти для себя и своих ближайших соратников. Поскольку в вопросе о том, какой власти следует покориться, Махно ясности не видел – он и выжидал, а пока привечал в своей вотчине прибывающих со всех концов России анархистов. На сегодняшние «политические посиделки» собрались в «резиденции» Махно наиболее доверенные люди, чтобы послушать рассказ московского гостя.

— …Мы решили не подчиняться и оружия не сдавать, как это сделали наши питерские товарищи!

Говоривший, Пётр Аршинов, покосился на бывшего командира питерских отрядов «Чёрное знамя» Иуду Гроссмана, предпочитавшего, впрочем, чтобы его именовали Рощин. Тот лишь ехидно улыбнулся:

— И как разобрался с демаршем товарищ Бокий, когда ему надоело вас уговаривать?

— Чёрт ему товарищ! — в сердцах воскликнул Аршинов. — Подогнал к нашим позициям две артиллерийские батареи, — восемь орудий против наших двух! — под их прикрытием растащил с помощью броневиков баррикаду, а потом натравил на нас «чёрных дьяволов»: красногвардейскую бригаду морской пехоты. Ты их должен хорошо помнить по Эзелю, — обратился Аршинов к Фёдору Щусю.

Тот лишь мрачно кивнул. Воспоминание было не из приятных. Приехал черноморский матрос поддержать балтийских братишек и попал как кур в ощип: всучили ему морпехи Шишко, как активному участнику мятежа на Моонзунде, лопату и заставили до окончания операции «Контр Страйк» строить укрепления. Потом пинком под зад вышибли с флота.

— Так эти черти, — продолжил меж тем Аршинов, — ворвались к нам вообще без оружия, мы от растерянности и стрелять не стали, а в рукопашную мы против них и пяти минут не продержались.

— И что потом? — поинтересовался Рощин.

— А у них теперь одна песня, — вздохнул Аршинов, — вот он знает, — кивнул он на Щуся. — Кто согласен с установками новой власти – шаг вперёд и в общий строй; кто не согласен или в чём таком замаран – «на пра-во!» и шагом марш на штрафные работы.

— А тебя почему отпустили? — не успокаивался Рощин. — Или ты в «согласные» записался?

— Может, мне тебе в морду дать? — угрюмо поинтересовался Аршинов и сделал шаг в сторону Иуды. Тот вскочил и принял оборонительную стойку.

— Кончай бузу! — прикрикнул Махно. — Остыньте оба! А ты, — он посмотрел на Аршинова, — на вопрос всё-таки ответь.

— Да чего там отвечать-то, — произнёс тот, возвращаясь на место. — Кропоткин за меня похлопотал, вот и отпустили.

В завязавшемся после рассказа Аршинова диспуте приняли участие все присутствующие на посиделках, кроме одного. В углу затаился Артур Слепаков и оттуда с интересом наблюдал за происходящим.

Артур

Я был готов целовать фотографию прямо на газетной полосе. Не вру, удержался с трудом. Делать это в присутствии «добрейшего» Порфирия Карловича, чья рыжая бородёнка топорщилась у меня за спиной, значило подарить доктору ещё один аргумент в пользу поставленного им диагноза. А ведь он, «редиска», ошибся, и меня чуть не заставил в эту ошибку поверить. А я не сумасшедший. Я – не сумасшедший! Не сумасшедший я!!! Подтверждением тому лицо с фотографии, подпись под которой гласила: «Герой Рижско-Моонзундской операции генерал Абрамов». Моя почти фотографическая память не подвела и на этот раз. Помню я, как корчил он в хмельном угаре рожи перед «мыльницей» в руках аппетитной и столь же хмельной бабёнки возле зачуханного домика на берегу Оби. И делал он это не в одиночестве, а в компании двух подвыпивших типов. Потом по глазам ударила ослепительная вспышка, и прозвучал колокол, возвестивший о начале великих перемен в моей размеренной жизни.

Теперь мне надо было крепко подумать, для чего следовало избавиться от докучливого присутствия доктора Вайнштейна. Надеюсь, мне удалось сохранить невозмутимое лицо.

Я сложил газету, протянул её доктору, после чего улёгся на кровать и отвернулся к стене. Не надо иметь глаз на затылке, чтобы представить картинку за моей спиной. Сейчас доктор изучает мой затылок и задумчиво чешет свою козлиную бородку. Сейчас это ему наскучило, и он направляется к двери.

Когда лязгнул тяжёлый засов, я повернулся на спину, сложил ладони под голову и уставился в серый потолок. Итак, это не сумасшествие. Я стал случайной жертвой Божьего ли промысла или научного эксперимента – не важно! Здесь ключевым является словосочетание «случайная жертва». Нет, не ради меня затевалась эта фантастическая переброска на сто лет назад! Определённо главными героями нашей общей, увы, истории, являются те трое подвыпивших мужиков, и, может быть ещё баба с «мыльницей», а меня сюда зашвырнули как случайного свидетеля.

Складно, Артур, очень складно. И что я с этого имею? То, что я не псих, — это, конечно, здорово. Но что мне теперь делать? Для начала надо вспомнить всё, что я читал из написанного в жанре «альтернативной истории», — спасибо папе с мамой: подсадили в детстве на книжки! — и сделать это основой анализа моей собственной ситуации.

Сколько времени я провёл в размышлениях, не знаю, в камере, пардон, палате, часов не было. А до чего додумался, извольте, поделюсь. «Кто?» и «Как?» я отбросил сразу – не моих гуманитарных мозгов дело. Начал сразу с «Зачем?». Чтобы перекроить всю столетнюю историю? Это маловероятно: слишком прямолинейно, да и хлопотно. Проще поставить на ветвь истории шунт (глянь-ка, что-то я в технике всё же петрю!) или просто бросить параллельную ветвь в пространственно-временной континуум. Исполнителями «сами знаете чьей» воли были назначены, хрен знает почему, трое барбосов (зря я их тогда в работяги записал!) из силовых структур – кусайте меня, если я не прав! — и при них баба. И думается мне, — ох, как мне это думается! — что вся эта великолепная четвёрка здесь подле «товарища» Абрамова обретается. Интересно, Абрамов уже в ТОМ времени генералом был? Нет, не думаю. В ТОМ времени генералы давно в «господ» превратились, а значит, для дела пролетарской революции вряд ли годны. Был он в том времени либо полковником, либо под ним.

Ну да не суть. Суть в другом. Ребята эти тут так лихо развернулись, что катится здешняя история уже по параллельной ветке. А я-то в ум не возьму, почему мои прогнозы то наполовину, а то и вовсе не сбываются? Вот ведь и эту газету злыдень Карлович притащил, чтобы уличить меня в неверном прогнозе на исход Моонзундского сражения. А ребята-то повторяются. Был Колчак ТАМ «кровавым» диктатором, ТУТ стал героем, но ведь один чёрт утоп! Ладно, это всё хихоньки да хахоньки, а мне-то что делать? Добраться до ребят и попросить их перебросить меня обратно? Заманчиво. Только что-то мне подсказывает, что в жизни никто рояльных фабрик в кустах строить не будет, а, значит, нет у них с тем миром двухстороннего портала. А помогать им строить социализм с человеческим лицом, где и Ленин такой молодой, и Сталин добрейший мужик, мне, знаете ли, влом, да и не верю я в успех этого предприятия. Всё одно получится «как всегда». Думаете, ошибаюсь? Посмотрим. И лучше со стороны. И лучше через океан. Понимаете, куда я клоню? В Америку, в неё, родимую, и как можно скорее. Вот только без бабосов делать там нечего. ИМХО надо их добыть! Тень Остапа Ибрагимовича прямо поперёк кровати. Ничего. У него не получилось – у меня получится!

* * *

Порфирий Карлович сиял лицом, пока извещал меня о том, что мы едем на работу в институт к самому Бехтереву: он ассистентом – я материалом для исследований. Я тоже сиял лицом. Как же, такая честь, такие перспективы! Быть подопытным животным у великого Бехтерева!

Добрый доктор поверил в мою искренность – ну не чудак? — и с охотой ответил на два моих вопроса: «Когда?» и «На чём?» Как только он, доктор, закончит сборы. На поезде. Это хорошо, что гражданская авиация у них пока в загоне. На поезде и ехать дольше, и сбежать из вагона легче. А вы думали, я всерьёз мечтаю переселиться из одной психушки в другую?

Который день под моим временным домом стучат колёса. Который день усыпляю я бдительность алчных санитаров – не задаром же они согласились сопровождать нас в Петроград? Вроде и усыпил, вроде и бежать можно. Вопрос: когда и куда? А как увидел за окошком надпись «Гуляй-Поле» так сразу понял: сейчас и туда! Я ведь по Махно дипломную работу писал.

Как тронулись, так сразу запросился в туалет. Психу отказать в такой просьбе нельзя, псих он и под себя наделать может. Как оказался в туалете, так сразу открыл окно и полез на волю. Поезд ещё не разогнался, но всё одно прыгать пришлось на ходу. Приложился о землю основательно, но руки, ноги, голову, и, надеюсь, потроха исхитрился от порчи уберечь. Покинутый мной поезд ещё отстукивал «Пока!» на выходной стрелке, а я уже был занят поисками батькиных опричников. Долго маяться не пришлось. И вот я уже в бричке со всеми удобствами (бланш под левым глазом, руки связаны и два бугая используют меня в качестве подставки под густо пахнущие гуталином сапоги) еду в гости к Махно.

С первого взгляда я батьке не глянулся. Обматерил моих сопровождающих и хочет вернуться в дом. А меня, стало быть, к стенке? Кричу ему прямо в спину:

— Сюда бы пулемёт приспособить – знатная бы тачанка получилась!

Тут же получаю прикладом под дых, падаю на колени, и, пригнувшись к земле, ловлю ртом насыщенный пылью воздух. Но слово моё до ушей Махно долетело. Обернулся, подошёл, спрашивает:

— Повтори, что сказал!

Кое-как разгибаюсь и, с трудом выдавливая слова, говорю:

— Если вон туда, — киваю на зад брички, — приладить пулемёт, то получится подвижная боевая единица огневой поддержки.

* * *

Поди, разбери, кто я при батьке? Любит Махно со мной поговорить «о текущем моменте». Об отдалённом будущем я с ним балакать не решаюсь. Хватит с меня доктора Вайнштейна. В самом Гуляйполе психлечебницы нет, только на небесах, а мне туда рано.

Сдаётся, что батька не очень-то мне и доверяет. Я для него человек пришлый, притом не пойми откуда. Хотя к советам прислушивается. Тут я тоже осторожен. В технические и земледельческие вопросы глубоко не лезу – не моя тема. Остаюсь в рамках тех знаний, которые приобрёл, готовя дипломную работу. А вот по анархизму философствуем вдоль и поперёк – моя тема. И по сути этой разновидности политической философии, и по семи базовым принципам анархизма, и по всем его направлениям. Но чаще всего обсуждаем уже помянутый текущий момент.

Я больше пророчествами не занимаюсь. Вот если бы заглянуть в головы моим столетним знакомцам, а так… Советы даю осторожные, без острых углов. С Директорией лучше не связываться, с ней, поди, воевать придётся. Киевская власть без Питера не прокукарекает, а там ребята себе на уме, с ними ни в какие контры вступать не стоит, но и с лобызаниями тоже следует погодить: пусть первыми к нам интерес проявят. Короче, занимаюсь сплошным словоблудием: оно и для имиджа полезно, и здоровью не вредит. На батькиных посиделках я присутствовать обязан, впрочем, это даже интересно. Если бы ещё самогон пить не заставляли – совсем бы классно было.

Нынче заслушали московского гостя. А чего они, собственно, хотели? Чтобы власть рядом с собой неподконтрольные военные формирования терпела? Да и справедливости ради надо сказать, что большевики и эсеры декрету «О роспуске всех незаконных военных формирований» сначала сами подчинились: распустили и боевые группы, и рабочие дружины, и даже Красную Гвардию. Да и наказание для неслухов у новой власти пока что весьма даже мягкое: кто пулю не получил – а нечего затвором лязгать! — тех гонят на штрафные работы. Может, потому нет пока гражданской войны и красного террора нет, и фронты хоть и не наступают, но стоят же! Тут без ребят из будущего точно не обошлось. Вот только долго ли это благолепие продлиться? Ребят-то всего трое, много – четверо, а Россия большая. И слышал я, что и погромы идут, и усадьбы жгут и стреляют друг в друга. Так что, может статься, сорвёт у страны крышу, как в тот раз, и пойдёт гулять по России молотьба кровавая. Мне же желательно быть в это время где подальше.

Сегодня в «резиденции» собрались все главные батькины командиры да советчики. Вон Федька Щусь – моряк с печки бряк. Это я к тому, что погнали его большевики и эсеры с флота, только сначала помахать лопатой вдоволь заставили. Он за это на них весьма обижен. Сёма Каретников. Типичный мужик: степенный, рассудительный, но и себе на уме. Этот больше всех к новой власти тяготеет. Лёвка Задов (Лев Николаевич Зиньковский). У Махно совсем недавно, а уже руководит здешней контрразведкой. И чего это евреев так в чекисты тянет? Ещё один еврей, Иудушка Рощин (Иуда Соломонович Гроссман). Прибыл в Гуляйполе из Питера, после того, как по приказу властей добровольно распустил подчинённые ему отряды «Чёрное знамя». Аршинов, сегодняшний бенефициант. Ума не еврейского, потому попробовал брыкаться, был властью бит, но под поручительство Кропоткина отпущен, прибежал к батьке раны зализывать. Главный батькин советчик Волин (Всеволод Михайлович Эйхенбаум). Косит на меня из-за очков – ревнует к батьке, сволочь, хотя я при нём стараюсь вести себя тише воды, ниже травы: не злых надо бояться – умных.

Зовут за стол. Без охоты выбираюсь из своего угла, сажусь на лавку, подставляю стакан. Серьёзная часть разговора окончена, сейчас начнут анекдоты травить. Ну вот, опять про Савинкова. Тут я что-то не пойму: как стал Борис Викторович в этом времени заместо Чапаева?

Михаил

Маша из-за этих анекдотов про Савинкова крепко на Кравченко обижена, справедливо полагая, что это он способствует их распространению. От себя добавлю: он же их, верно, и сочиняет, или даёт на это заказ. Ради жены делаю вид, что мне эти анекдоты тоже не по нутру, впрочем, отчасти так оно и есть. А Львов молодец! Дал слово, что не уйдёт Савинков из жизни героем, и слово своё сдержал. Где и как он его замочил, не знаю, но замочил точно, хотя я его про это не спрашивал. Труп, скорее всего, растворил в серной кислоте, а про убиенного пустил через знакомую газетёнку слух, что сбежал тот за границу, чуть ли не в Аргентину.

Потом в той же газетёнке стали появляться заметки о похождениях бывшего террориста № 1 на далёком континенте – одно нелепее другого. Потом газетёнка умолкла, но слухи уже ушли в народный фольклор и вернулись оттуда в виде анекдотов, порой очень даже смешных. Машу можно понять: и Савинков для неё хоть и бывший, но соратник, и на партию брызги от плевков летят. Главное, чтобы она никогда не узнала, что я к этому тоже руку приложил, а с Кравченко я её помирю.

* * *

Выдающийся русский медик-психиатр, невропатолог, физиолог, психолог, и прочая, и прочая Владимир Михайлович Бехтерев, увидев на пороге своего кабинета в возглавляемом им Петроградском психоневрологическом институте давнего приятеля и ученика Порфирия Карловича Вайнштейна, был несколько удивлён. Не тем, разумеется, что увидел, — как-никак сам пригласил на работу – а тем, как тот выглядел: будто не в столицу приехал из Тмутаракани, а как раз наоборот.

— Отчего невесел, Порфирий? — спросил Бехтерев, обнимая Вайнштейна. — И где твой подопечный?

— Оттого и невесел, Владимир Михайлович, что сбежал от меня подопечный-то, — невесело усмехнулся Вайнштейн.

— Как сбежал? — удивился Бехтерев. — А санитары?

Вайнштейн только рукой махнул.

— Всех обманул, шельма. На ходу через окошко в туалете выпрыгнул.

— И не разбился, на ходу-то?

— Мы только от станции отъехали, скорость ещё набрать не успели, а когда хватились, было уже поздно. Потом вернулись с ближней станции, но Слепакова так и не нашли. Нам сказали, что его увезли с собой какие-то махновцы: то ли бандиты, то ли власть местная, но люди опасные. Я решил не связываться, отпустил санитаров, а сам сюда.

— Занятная история, — покачал головой Бехтерев. — Ладно, бог с ним, с этим Слепаковым, главное, что сам в целости остался!

* * *

Постановление ВЦИК: «Образовать при Совете Народных Комиссаров Наркомат по делам здравоохранения и социального призрения. Наркомом здравоохранения и социального призрения назначить товарища Семашко Николая Александровича».

Михаил

По случаю назначения нового наркома, пили чай у нас в гостиной. О том, что Маша является ярой противницей употребления алкоголя, знали все, кому следовало, потому даже Сталин не рискнул принести с собой бутылку. Кроме него, в гостиной собрались: Ленин с Крупской, Дзержинский, который с недавнего времени обосновался в Комендантском доме, Александрович, Васич, один – Ольга осталась с маленьким Глебом, — ещё несколько товарищей. Ежовых не было: Ёрш был в командировке, а Наташа без мужа прийти не решилась.

Было нескучно. Семашко, как украшение стола, старался всех развеселить и рассказывал курьёзные истории из врачебной практики, своей и своих знакомых.

— …Появился этот мужчина, как рассказывают, самым таинственным образом. После шторма нашли его на пляже местные рыбаки, обнажённым. Как он туда попал – непонятно, а сам он ничего вразумительно объяснить не мог, потому что вскоре после спасения тронулся умом, бедняга, после чего и оказался в местной психиатрической больнице. Наблюдавший его врач писал Бехтереву, что его новый пациент пытается пророчить, только без особого успеха. Например, начало нашего прошлогоднего наступления он предсказал, а с его исходом напутал…

Я обменялся с Васичем понимающим взглядом.

— …И вот, представляете, этот сумасшедший покинул поезд на ходу, через окно туалета. Говорят, он теперь у каких-то там махновцев.

Васич уходил последним, специально задержался, чтобы без помех переброситься нам в прихожей парой слов.

— Похоже, по нашим следам прибыл ещё один попаданец, — сказал он.

— Похоже, — кивнул я, — но как это могло произойти?

— А я знаю? — пожал Васич плечами. — Полагаю, надо нам этого психа отыскать – пусть всё расскажет сам.

— Надо, — согласился я. — Только боюсь, сделать это будет непросто. Думаешь, он случайно оказался у Махно?

— Чёрт! — воскликнул Васильевич, и тут же боязливо покосился в сторону зала: не услышала ли вскрик Маша? Потом заговорил уже на полтона ниже: – А ведь ты прав. Но тогда получается, что парень уже сориентировался в обстановке.

— А может, и про нас узнал, — добавил я.

— Да ну, — усомнился Васич, — откуда?

— Например, из газет. Наши рожи там теперь часто мелькают.

— Но тогда получается, что он должен был видеть нас ТАМ, — слегка осевшим голосом произнёс Васич.

— Получается, так, — согласился я. Ну да чего гадать-то? Ты стопудово прав: нам надо его непременно найти, поскольку он может быть для нас чрезвычайно опасен. Расскажи об этом Ольге… расскажи, расскажи, — постарался я рассеять появившееся на лице моего друга сомнение, — а я поставлю в известность Ерша.

Глава четвёртая

Глеб

После очередного заседания коллегии ВЧК у меня на квартире собрались все «посвящённые», кроме Ленина и Спиридоновой. В кабинете расположились одни мужики, поскольку Ольга, по своему обыкновению, наше сборище проигнорировала. Я смотрел на хмурые лица друзей и догадывался, что выгляжу не лучше. Причины тому были: весна образца 1918 стала для советской России не лучшим временем года. Колобродила деревня. Земельная реформа не поспевала за пустившимся во все тяжкие ещё с февраля 1917 года крестьянством. Случаи самозахвата помещичьей земли, дикие погромы усадьб и «образцовых хозяйств» зачастую со смертельным исходом для представителей обеих конфликтующих сторон прирастали, судя по сводкам, если не в геометрической (слава богу, этого нам удалось пока избежать), то в арифметической прогрессии точно.

— …эта «сказочная» деревенская жизнь скоро пойдёт на убыль, — вещал Ёрш, имея в виду старый анекдот: «Как живёшь?» – «Как в сказке!» – «Так хорошо?» – «Нет. Чем дальше – тем страшнее!» – Крестьянин зароется в землю, и ему станет не до погромов.

— Пашут уже практически везде, а обстановка мягче не становится, — усомнился в праведности слов Ерша Бокий. — Боюсь, пришло время более жёстких мер.

— Предлагаешь стрелять в народ? — спросил Ёрш.

— Не в народ, — поправил товарища Бокий, — а в тех, кто оказывает вооружённое сопротивление в ответ на законные требования властей. Кто мутит воду в крестьянском болоте? Кулаки! То бишь, мироеды. Если мы их немножко постреляем – хуже от этого не станет!

— Как хочется с тобой не согласиться, но, боюсь, придётся, — вздохнул Макарыч. — Одними уговорами и «трудовым фронтом» для наиболее упрямых мы уже точно не обойдёмся. Тут, главное, удержаться в рамках разумной достаточности, простите меня, друзья, за цинизм. Чем меньше мы прольём крови сейчас, пусть и вынужденно, тем здоровее будет новое российское общество, и тем меньше нам это впоследствии аукнется.

— Под «аукнется» ты имеешь в виду падение советского режима в ВАШЕМ мире? — уточнил Кравченко.

— Именно это, — кивнул Макарыч.

В разговоре возникла небольшая пауза, которую прервал Бокий:

— Я думаю, что много стрелять и не придётся. Во-первых, на нашей стороне сила. Во-вторых, почти все агитаторы уже добрались до мест. В-третьих, нам помогут фронтовики.

Это да. В этом он прав. Готовясь к внутренним потрясениям – не настолько же мы были наивны, чтобы не верить в их неизбежность? — в спешном порядке создавали мы внутренние войска при НКВД. Для этого пошли даже на временное ослабление армии и флота по принципу минимальной достаточности. В окопах оставили столько солдат, чтобы хватило держать оборону. Благо, противник нам в этом помог. Значительная часть германских войск была переброшена на Западный фронт, где давили союзники.

Теперь нашим фронтам противостояли по большей части австрияки, которые в условиях охватившего их ряды разложения вряд ли могли наступать. Наиболее серьёзному ослаблению подвергся флот. Примерно половину кораблей перевели на режим «мягкого отстоя», то есть оставили на них столько членов команды, сколько хватало для поддержания судна в эксплуатационном режиме.

Генеральный штаб и Главкомверх отнеслись к нашей инициативе без восторга, но, вникнув в суть происходящего внутри страны, вынуждены были уступить. Из образовавшегося таким образом воинского резерва стали в спешном порядке формироваться ОМСН (Отряды Милиции Специального Назначения) для борьбы с организованной преступностью и для подавления вооружённой контрреволюции. Каждый ОМСН формировался из лояльных к Советской власти бойцов, был хорошо укомплектован вооружением (вплоть до артиллерии) и мобилен (лошади, автомобили, броневики, бронепоезда). По последним данным, ОМСН полностью контролировали центральную и южную часть России (за исключением Украины и Кавказа), а также Поволжье и Транссибирскую магистраль.

Строго следуя принципу «Никакого двоевластия ни в центре, ни на местах!» ВЦИК нигде напрямую не вмешивался в действия исполнительных органов власти, но оставлял за собой право эти действия контролировать. Функции контроля были возложены на ГПУ. ГПУ назначало губернских и уездных комиссаров, а также комиссаров в крупные города и на важнейшие промышленные предприятия. Каждый комиссар собирал вокруг себя добровольных помощников, наиболее подготовленные становились агитаторами. Сейчас основная масса агитаторов направлялась в деревню для ведения разъяснительной работы среди крестьян.

В таких же агитаторов власть старалась превратить всех демобилизованных из армии и флота селян. Учитывая желание дембелей поскорее добраться до дома, работа с ними велась буквально на бегу, но при ужасающем кадровом голоде это было лучше, чем ничего.

Сельскохозяйственной кампании 1918 года мы придавали большое значение. Страна была на грани голода, и в случае провала кампании срыв в пропасть был неизбежен. Главным институтом, обеспечивающим выполнение продовольственной программы, по нашему замыслу должен стать уже помянутый «Российский сельскохозяйственный акционерный банк». Кредитуя сельхозпроизводителей под малый процент, банк после сбора урожая предполагал взыскать долг в товарном виде, то есть произведённой селянами продукцией. Часть продукции будет куплена государством по твёрдым ценам в пределах установленных норм госзакупок. Излишки будут реализованы через «Зерновую биржу» и создаваемую систему сельскохозяйственной кооперации. Туда же могут сдать оставшуюся после расчёта с банком продукцию и сельхозпроизводители. Главное, было бы что сдавать…

— Будем надеяться, что «крестьянский» вопрос мы решим так же успешно, как и «пролетарский», — словно бы в успокоение моим мыслям сказал Макарыч.

Ну «успешно», это, конечно, громко сказано, хотя в промышленности дела идут значительно успешнее, чем в сельском хозяйстве. Начавшийся ещё до свержения царизма развал экономики удалось приостановить, применив для этого самые жёсткие меры. Искусственное банкротство предприятий сошло на нет, после того, как спешно образованный «Государственный промышленный банк» стал скупать (читай: национализировать) обанкротившиеся предприятия по бросовым ценам, тут же восстанавливая производство, либо перепрофилируя предприятия с учётом потребностей рынка. Не всегда это проходило гладко, но везде рабочим обеспечивалась выплата минимальной заработной платы. Капиталисты (наши и забугорные), скрипя зубами, были вынуждены либо бросать предприятия, либо соглашаться на получение минимальной прибыли в расчёте на то, что после того, как экономика новой России твёрдо встанет на ноги, эта прибыль заметно возрастёт.

Худо-бедно справлялась страна и с другой напастью. Эпидемии испанки, тифа, холеры, чумы предотвратить, к сожалению, не удалось, но удалось локализовать. Для усиления борьбы с тяжёлыми инфекционными заболеваниями ведомство Семашко и было поднято до уровня наркомата.

Михаил

После того, как переговоры между Директорией и ВЦИК, которые вёл в Питере Винниченко, зашли в тупик, власть в непризнанной Украинской Народной Республике захватил Петлюра. Сейчас он спешно организует по всей Украине отряды гайдамаков и концентрирует их вокруг Львова. Ставка уже выразила по этому поводу свои опасения. На последнем заседании Совнарком признал опасения обоснованными. Со дня на день Центральная Рада может провозгласить самостийность Украины, что может привести к мятежу в ближнем от линии фронта тылу. На самой Украине военной силы для разоружения гайдамаков или подавления мятежа нет. С фронта после последних сокращений нельзя снять ни одну часть. Если объединить внутренние войска Киевского правительства и части Махно, то этого бы хватило, но позиция Гуляйполя по-прежнему остаётся мутной.

Поэтому принято решение направить в Украину две усиленные бригады ОМСН под общим командование Тухачевского, временно откомандированного из Генштаба, где комиссарами два балтийских матроса Железняков и Попов. После разоружения отрядов гайдамаков и роспуска Центральной Рады – такова цель операции – Попова предполагается направить в Гуляйполе для переговоров с Махно.

Попова я перехватил во время погрузки бригад в эшелоны. Взял за локоток и отвёл в сторону.

— Будет у меня к тебе, Дмитрий Иванович, особое поручение…

Артур

Найти среди махновцев подельников, особенно если к делу подойти с умом, оказалось не так уж и трудно. Сначала я определил круг нужных мне людей. Потом втёрся к ним в доверие. Пришла пора озвучить деловое предложение. Когда четверть самогона показала дно, я, как бы, между прочим, спросил:

— А что, Грицко, пан Граниевский так и живёт в своей усадьбе?

— А шо ему, падлюке, сделается, — пьяно мотнул чубом Грицко, — живёт, собака!

— Землю у него почти всю отняли, — вступил в разговор Сашко, — а дом батька трогать не велит, не хочет с Питерской властью из-за того лаяться.

— Сказывают, у пана Граниевского немало золотишка да камней драгоценных припрятано, — продолжил я.

— Может, есть, а может, и нет, — усмехнулся Грицко.

— Вот бы проверить, — вздохнул я.

— Ты это брось, — нахмурился Сашко. — Нам батька за такую проверку враз головы поотрывает.

— Или чего поважнее, — хохотнул Грицко.

— Так я ж не предлагаю Граниевского грабить, — деланно возмутился я.

— А шо ты предлагаешь? — блеснул пьяным глазом Грицко. — Пойти и спросить: милостивый пан Граниевский, а не скажите ли вы нам, сколько у вас грошей золотых, да цацек драгоценных?

— Так он тебе и ответит, — захохотал Сашко.

— Ну это как спрашивать… — стал напускать я туману.

— Не понял, — боднул головой Грицко, — разъясни!

— Тут всё очень просто, — начал я переходить к сути моего плана. — У Граниевского ведь есть дочь?

— Есть, — подтвердил Сашко и мечтательно добавил: – Гарная паненка!

— Так вот, мы эту дочь похитим, а Граниевскому письмо напишем, в котором потребуем за возврат девушки выкуп – тысяч пятьдесят золотом и камнями.

— Он столько не даст, — усомнился Сашко, но я заметил, что глаз у него загорелся.

— Потребуем пятьдесят, а возьмём, сколько принесёт, — пояснил я. — Как вы думаете, оторвёт нам батька за это головы?

— Головы может и не оторвёт, — рассудил Сашко, — а деньги, коли прознает, точно отберёт.

— Значит надо сделать так, чтобы не прознал, — сказал я. — Главное, самим не проболтаться, а Граниевского мы так запугаем, что он молчать будет.

Всё шло, как по писаному. Девушку умыкнули так, что её не сразу и хватились. Письмо отцу я написал собственноручно. Граниевский стал было артачиться, но когда получил в следующем конверте мизинчик – Грицко на кладбище раздобыл – якобы его дочери, сразу на всё согласился, только попросил неделю срока для сбора нужной суммы.

* * *

В Киеве Тухачевского ждало неприятное известие. «Гайдамаки прознали про ваш отряд и перекрыли дорогу на Львов, — сказали ему. Теперь в город без боя не пробиться». Бой на этой стадии операции был Тухачевскому ни к чему, и он вышел на связь с Духониным.

На Киевский аэродром самолёт за самолётом садились «Невские». Сразу после дозаправки принимали на борт бойцов, и, взлетев, брали курс на небольшой прифронтовой аэродром вблизи Львова. Примерно за сутки Тухачевский предполагал перебросить туда обе бригады. Попова он с собой не взял. Отозвал в сторону и передал распоряжение Петрограда: одним бронепоездом срочно выдвигаться на станцию Гуляй-Поле. Оттуда ехать в Гуляйполе к Махно, и кровь из носу привести его вместе с подчинёнными отрядами под советские знамёна.

Дебаты по вопросу о независимости Украины шли к завершению, Центральная Рада жаждала голосовать за четвёртый универсал. Ни пламенная речь Винниченко, призвавшего коллег не идти на открытую конфронтацию с Петроградом, ни выступление киевского комиссара Василия Чумака, который от имени Украинской Народной Республики Советов внёс предложение создать согласительную комиссию для совместного поиска выхода из затянувшегося конфликта, не нашли у вошедших в раж депутатов должного понимания: «Нет! Поздно! Геть! Геть!»

Когда Чумак в очередной раз полез на трибуну, его с неё просто стащили, не дав произнести ни слова. Комиссар в отчаянии махнул рукой и направился к выходу из зала, группа депутатов во главе с Винниченко последовала за ним под свист и улюлюканье зала и насмешливый взгляд Симона Петлюры, направленный из президиума им в спины.

В вестибюле их окружили гайдамаки. На возмущённые выкрики: «Как вы смеете! Мы депутаты Центральной Рады!» следовал ответ: «Были депутаты, пока не предали свободную Украину!» Увлёкшись, гайдамаки не заметили, как сами оказались в крепких руках российских спецназовцев, быстро заполнивших вестибюль. К освобождённым депутатам и Чумаку подошёл Тухачевский.

— Здравствуйте, товарищи! Надеюсь, в этом здании найдётся укромный уголок, где вы сможете отсидеться, пока мы разберёмся с вашими бывшими коллегами? Да и город пока не полностью в наших руках…

Петлюра был счастлив. Только что он своей подписью под гром аплодисментов скрепил акт, провозглашающий независимость Украины. Теперь он потрясал бумагой, держа её высоко над головой. Да так и замер, окаменев лицом и телом. Кое-где в зале ещё аплодировали, но большинство депутатов уже недоумённо вертели головами, глядя, как все проходы быстро заполняются вооружёнными короткоствольным оружием («Самопалами») военными.

Тухачевский подошёл к столу президиума и буквально вырвал из рук Петлюры бумагу. Показал её залу.

— Только что вы проголосовали за акт, который противоречит существующему законодательству! Именем Советской власти объявляю Центральную Раду распущенной! Требую очистить зал! А вас, господин Петлюра, — повернулся Тухачевский к бледному лицом главе Директории, — я попрошу задержаться.

Очисткой зала от бывших депутатов руководил комиссар Железняков. Не повезло матросу Железняку в ЭТОМ мире с Учредительным собранием, теперь он в полной мере отыгрывался на Центральной Раде. Перед тем, как отпустить, депутатов заставляли сдавать мандаты. Некоторых сразу отводили в сторону. Всего было задержано двадцать семь человек, и один, Петлюра, арестован.

Артур

Всё пропало! Эти животные изнасиловали девушку. Как её в таком виде передавать отцу? Я не удержался и высказал уродам всё, что я про них думаю. Бандитам – а как их ещё теперь прикажете называть? — мои определения пришлись не по нутру.

— Ну ты не очень-то языком мели! — зло выкрикнул Грицко, направляя на меня ствол.

Сашко придержал его руку, отвёл ствол в сторону.

— Та шо с ней будет? — примеряющим тоном сказал он. — Подумаешь, девка бабой стала, эка невидаль! — И добавил: – А Грицко прав: ты за словами-то следи!

— А что я теперь её отцу скажу? — остывая, спросил я.

— Так то твоя забота, — сказал Сашко. — Наше дело было девку выкрасть и покараулить, а гутарить с паном Граниевским твоя печаль.

— Где моя дочь?!

Было видно, что Граниевский на грани срыва.

— А где выкуп? — вопросом на вопрос ответил я, держа за спиной наган с взведённым курком.

Граниевский показал саквояж.

— Откройте! — потребовал я.

От блеска жёлтого металла и драгоценных камней зарябило в глазах.

— Здесь всё? — сглотнув слюну, спросил я.

— Больше чем на сорок тысяч! — выкрикнул Граниевский. — Всё что смог собрать. Где моя дочь?!

— Успокойтесь, подойдите к обрыву.

Под высоким берегом в обрамлении песчаных пляжей текла река. Я указал Граниевскому в сторону небольшого островка.

— Вон ваша дочь!

— Ядзя! — крикнул Граниевский. — Доченька! — Повернулся ко мне: – Почему она не отвечает? Что вы с ней сделали?!

— Ничего мы с ней не сделали, — соврал я. — Вы же видите, ваша дочь жива. Отдавайте саквояж и ступайте к лодке, забирайте вашу дочь с острова.

И почему я не герой приключенческого фильма? Припрятал бы загодя коня и ускакал бы сейчас на нём вместе с золотом и драгоценностями. Но кавалерист из меня никакой, потому я пошёл к Грицку и Сашко и безропотно поделил с ними добычу.

Ночью я всё-таки попытался бежать, но меня почему-то стерегли пуще обычного, и мне вместо свободы пришлось довольствоваться самыми дурными предчувствиями.

Утром за мной пришли. В комнате, помимо Махно, присутствовали Щусь, Задов и какой-то незнакомый мне командир в форме без погон, на рукаве гимнастёрки двойной шеврон с красной звездой внутри, а также… пан Граниевский. Тот, как увидел, так сразу на меня кинулся с воплем: «Это он, мерзавец!» Его удержали.

Махно спросил:

— Куда спрятал награбленное?

Я назвал место. Задов отправил своих людей по указанному адресу. Махно повернулся к Граниевскому.

— Гражданин Граниевский! От имени Украинской Народной Республики Советов приношу вам извинения. Всех виновных в постигшем вас несчастье настигнет суровая кара. Что касается денег, которые были получены от вас обманным путём, то они будут переданы в государственную казну как нажитые нечестным путём. Я вас больше не задерживаю!

Граниевский встал и в сопровождении Задова молча покинул комнату. Щусь поманил меня к окну.

— Гляди, падла, как хлопцы по твоей вине пропадают!

У стены соседнего дома стояли Грицко и Сашко без ремней и сапог. Залп расстрельной команды совпал с выходом из дома пана Граниевского. Тот побледнел, стараясь не смотреть на трупы, подбежал к своей бричке и поспешно уехал.

Гадать, почему я не с ними, пришлось недолго. Махно произнёс:

— Поскольку я теперь командующий внутренними войсками Украинской Народной Республики Советов, то должен с тобой поступить по закону. Грицко и Сашко сознались, что на подлое дело их подбил ты, но насильничали они по своей воле, за что и расплатились жизнями. Тебя же я предаю в руки бригадного комиссара товарища Попова, который доставит тебя в Петроград, где за тобой, оказывается, водятся другие грешки.

Махно в отличие от меня свою птицу удачи за хвост поймал – надолго ли? Теперь он мечется по Украине, разоружает гайдамаков, а меня мотает в арестантской клетушке, что оборудована, видимо, специально для таких пассажиров, как я, в одном из вагонов бронепоезда, который мчит сейчас в Петроград. Я нисколько не сомневаюсь, по чьей воле это сделано. Не знаю, как мои земляки – можно ведь их так назвать? — обо мне узнали, но я им за это даже благодарен, хотя бы тем, что их приказ спас мне жизнь.

Ехать скучно. Окон на волю в арестантской не предусмотрено. Очередная остановка показалась мне уж слишком долгой, когда дверь в мою келью отворилась. Прозвучала команда «Выходи!»

Был день тёплый и солнечный. Отвыкшие от такой роскоши глаза слезились, и я плохо различал окружающие предметы. Меня куда-то вели, потом посадили в машину с открытым верхом на заднее сидение. Рядом примостился кто-то, чьё лицо, как и весь окружающий мир, плыло перед глазами. Вскоре глаза пообвыкли, и я стал различать предметы. Мы ехали по Санкт-Петербургу (по здешнему, Петрограду). Я столько раз тут был, что не мог ошибиться. Рядом со мной сидел один из тех, кто в ту далёкую теперь ночь корчил рожи перед мыльницей в руках симпатичной бабёнки.

Ольга

Когда Ёрш из прихожей крикнул: «Встречайте гостя!» мы все выперлись прямо туда, настолько нам не терпелось посмотреть на человека с ТОЙ стороны. Я уже по глазам Слепакова – ведь он же Слепаков? — определила, что гость ОТТУДА. И по ним же поняла, что он мне не нравится. Сколько я повидала таких глаз сто лет вперёд: полупустых, полуводянистых, до наглости самоуверенных, занавесившихся от остального мира ложным пониманием собственной значимости. Рассказ Слепакова о его жизни ТАМ и о его похождениях ЗДЕСЬ ничего к нарисованному в моём мозгу портрету не прибавил и нечего от него не отнял. Не думаю, что он представлял собой большую ценность в том мире, откуда его выкинули следом за нами; и в этом мире из него пока что ничего путнего не получилось: недоделанный псих и жалкий вымогатель! Обязательно поделюсь крайней мыслью с ребятами.

Михаил

— Совершенно с тобой, Оля, согласен, — кивнул Ёрш. — Гнида этот Слепаков и точка!

— Гнида-то он гнида, — задумчиво произнёс Васич, — но не убивать же его за это?

— А я бы так убила! — твёрдо сказала Ольга. — Как Савву Никольского.

Зря она про него вспомнила. Меня до сих пор гложет чувство вины за то, что не помешал тогда друзьям ликвидировать этого человека. Но Слепакова я им точно казнить не позволю!

— Ни о каком насилии в отношении Слепакова не может идти и речи! — твёрдо заявил я. — Тем более о его убийстве!

Видно, мой вид смутил друзей, потому что Васич сразу произнёс:

— Да не кипятись ты, Ольга ведь это не всерьёз сказала.

— Это точно, не всерьёз, — подтвердила Ольга. — Только знайте, мальчики: намаемся мы ещё с этим Слепаковым!

На эти слова мне возразить было нечего.

Глава пятая

Глеб

— Ладно, первый раунд остался за вами – признаю, — Артур поднял обе руки вверх ладонями вперёд, как бы сдаваясь. — И к власти вы пришли легитимным путём, и от основных фигурантов возможного мятежа, который дал бы толчок к началу гражданской войны, избавились лихо: Колчака отправили в Моонзундское сражение, где он благополучно сгинул, а Добровольческая армия во главе с Корниловым сражается на Западном фронте, а не штурмует Екатеринодар…

В этом месте я счёл необходимым возразить:

— Морского министра на фронт никто специально не посылал, такова была собственная воля Колчака. И атаку миноносцев на Кассарском плёсе он также возглавил по собственной инициативе, поступив как настоящий флотоводец!

— И погиб как герой и мужчина, — добавила, не поднимая глаз от шитья, Ольга, — за что вечная ему память и слава. А полупсиху-полунасильнику следует следить за базаром, когда он рассуждает о чужой доблести.

Артур невольно покосился на пустой рукав моей гимнастёрки, но всё же позволил себе ответить Ольге:

— Хорошо, уважаемая Ольга Владимировна, признаю: в отношении Колчака я слегка палку перегнул, но ведь и вы в отношении меня поступили точно так же.

— Это в чём же? — оторвала глаза от работы Ольга.

— Ну как же. Вы уличили меня в сумасшествии и указали на мою причастность к прискорбному инциденту с дочерью пана Граниевского, хотя прекрасно осведомлены, что и то и другое мне приписывают ложно.

— Если бы я, паразит ты мелкий, имела другую информацию, — Ольга говорила спокойно, но слова её вонзались в Артура как отлетевшая окалина, — то удавила бы тебя своими руками, можешь мне в этом поверить. Но я, как ты изволил выразиться, «осведомлена», и потому уменьшила твою вину ровно вполовину, большего я для тебя сделать не могу, да и не хочу.

Закончив говорить, Ольга опустила глаза и вернулась к шитью. Артур зябко поёжился – тут я его понимаю: Ведьмин взгляд кого хочешь в озноб вгонит – и нарочито бодрым голосом произнёс, обращаясь главным образом ко мне:

— И всё-таки я не понимаю, чего вы хотите добиться? Не в краткосрочной перспективе, а в более-менее отдалённом будущем. Ну пустили вы колесо истории по иной колее – оно ведь от этого не стало менее «Красным». Значит, маховик будет раскручиваться по тому же сценарию: большевики и эсеры сольются в одну коммунистическую партию, которая оседлает народ и на его плечах вновь попытается въехать в мифический рай, именуемый «Коммунизм».

Я смотрел на его самодовольное, отражающее убеждённость в правоте высказываемых мыслей лицо, и в который раз соглашался с Ольгой: мы с этим типом ещё нахлебаемся! Пока это на уровне «ля, ля, тополя» – можно терпеть, а как он опять практиковать начнёт?

— А почему вы, юноша, решили, что большевики и эсеры обязательно сольются в одну партию?

Мой менторский тон отколол от Ольги лишь короткий смешок, зато на лице Артура вырезал гримасу неудовольствия – чего я и добивался.

— А вы наивно полагаете, что будет как-то иначе?

Меня моим же оружием? Щенок!

— В данном случае я не полагаю, юноша. В данном случае я твёрдо убеждён, что будет, как вы изволили выразиться, «как-то иначе».

Артур открыл было рот, но Ольга метнула в него взгляд-кляп и слова застряли в горле. Губы сомкнулись, Артур угрюмо насупился. Так-то лучше! Но не будем отклоняться от классической схемы: отведал кнут – получи пряник!

— Ну а ты сам, что бы сделал на нашем месте?

Фразу я произнёс вполне дружелюбно, убрав менторство до времени на антресоли, а обращением на «ты» развязывал ему язык. Это подействовало.

Артур оживился, набрал в грудь больше воздуха и приступил к изложению своего плана по обустройству России.

— Во-первых, я бы никогда не допустил к власти большевиков – эсеры, куда ни шло, но только не большевики! Страдая от неуёмной жажды перекроить существующее мироустройство по своим лекалам, большевики непременно – в иное я не верю! — начнут резать по живому: насильничать, убивать, загонять инакомыслящих в ГУЛАГ. Или вы действительно полагаете, что удастся обойтись вашими опереточными «стройотрядами»?

— Стройотрядами? — переспросил я. — Спасибо за подсказку, мы как-то сами до такого названия не додумались.

— Опасно шутите, Глеб Васильевич, — покачал головой Слепаков, — как бы потом плакать не пришлось!

Ольга бросила на него говорящий взгляд исподлобья, и Артур поспешил вернуться к основной теме.

— В союз к эсерам я предложил бы так называемых «меньшевиков» а по мне так истинных социал-демократов. Добавил бы в этот коктейль понемногу представителей от других партий, но не от большевиков! — вот вам и вполне приемлемый российский парламент.

— А если большевики не захотят мириться с таким положением вещей? — поинтересовался я.

— К ногтю, давить без пощады! — воскликнул Артур.

— То есть, то же насилие, убийство и ГУЛАГ… — подытожил я.

Слепаков досадливо поморщился, верно, хотел сказать, что во имя истиной демократии такие меры борьбы с инакомыслием вполне допустимы, но, покосившись на Ольгу, промолчал.

— Хорошо, — сказал я за себя и за Ольгу, — твоя политическая платформа нам ясна, а как с экономикой?

— Российская экономика должна быть ориентирована строго на Запад! — отчеканил Артур.

— А то, что кроме сырья и дешёвой рабочей силы, им от нас может ничего и не понадобиться, тебя не смущает?

— Ничуть! И того и другого у нас навалом, хватит лет на двести! Зато при таком раскладе умные люди смогут легко интегрироваться в западное общество и выбрать для проживания подходящую для себя страну.

— Это ты, что ли, умный?! — вскипела Ольга, но я остановил жену.

— Погоди, Оля, погоди… — потом обратился к Артуру:

— А если все станут умными, кто будет сырьё добывать для западных компаний?

— Зачем все? — усмехнулся Артур. — Для того и существует естественный отбор, чтобы не все…

— Не понимаю, поясни.

— Естественный отбор, негласно, разумеется, должен направляться государством ещё со школы. Что нужно хорошему рабочему? Крепкое здоровье, уменье читать, писать и считать, патриотическое воспитание, дабы отвратить неокрепшие мозги от дурных мыслей, и, в старших классах, профессионально сориентированное обучение. Всё это школьник может получать бесплатно. С таким багажом знаний на продолжение обучения в высшей школе он претендовать, разумеется, не сможет, зато сможет продолжить осваивать одну из рабочих профессий.

Ольга возмущённо фыркнула, но я придержал её жестом руки.

— То есть достичь уровня «классического» образования можно будет только за деньги? — сделал я из слов Артура очевидный вывод.

— Именно так! — кивнул он. — Мало кто из родителей захочет тратить последние деньги на отпрыска-балбеса, вот вам и естественный отбор: высшее образование получат самые умные.

— Или самые богатые, — буркнула Ольга.

— Ну не без этого, — развёл руками Артур.

— С этим нам тоже всё ясно, — сказа я. — Осталось только узнать твоё мнение по национальному вопросу…

В дверь позвонили, и вскоре в кабинет вошёл довольный Макарыч.

— О чём спор? — весело спросил он.

— Да вот, — ответил я, — наш юный «друг» предаётся критиканству, и за одним излагает собственную концепцию обустройства России.

Тут Ольга опять негодующе фыркнула. Макарыч покосился на неё, потом кинул взгляд на Артура и остановил на мне.

— И что он до моего прихода успел наваять?

Я пересказал Артуркины измышления. Макарыч вздохнул:

— Ничего, по сути, нового, всё тот же постперестроечный синдром: продавай Отчизну, пока есть что продавать, и лучше для тебя, если делать ты это будешь из-за бугра… А что он предлагает в плане национальной политики?

— Не успел высказаться, — ответил я, — твой приход помешал.

— Тогда я удачно зашёл, — обрадовался Макарыч. — Только-только закончились переговоры с финнами, я как раз оттуда…

Макарыч сделал паузу, обводя взглядом и поднявшую голову от шитья Ольгу, и насторожившегося Артура, и, разумеется, меня.

— Договорились, что финны отзывают требование о предоставлении независимости как минимум до окончания войны в обмен на самую широкую автономию вплоть до создания собственной полиции и внешнеполитического департамента при нашем, правда, Наркомате иностранных дел.

— А что взамен? — спросил я.

— А территориальной целостности государства тебе уже мало? — делано удивился Макарыч и тут же поспешил добавить: – Убедили финнов согласиться на денонсацию декабрьского 1811 года манифеста Александра I и вернули «Старую Финляндию» во главе с Выборгом в состав России. Также наши войска остаются на территории Финляндии, а флот – в Гельсингфорсе.

— Вы что, зажали для финнов независимость? — выпучил глаза Слепаков. — До такого даже ТЕ большевики не додумались.

— Так у нас, в отличие от ТЕХ большевиков, и силёнок побольше, — усмехнулся Макарыч, — Да и не зажали мы ничего, говорят тебе, отложили вопрос.

— Ой, что-то мне подсказывает, что отложили вы его надолго, — покачал головой Артур.

— А ты не гадай, ты лучше по другим нациям выскажись, — предложил Макарыч.

— Чухонцев и остальных прибалтов на вольные хлеба, — начал Артур. — Туда же всех азиатов – Сибирью надо прирастать, а не Средней Азией. Горцев надобно загнать в ущелья, пусть там сидят под присмотром казачков. Кавказ отпускать нельзя, особенно Баку с его нефтью! Украину и Беларусь, само собой, в пристяжку с Россией, а вот Молдавию я бы отдал румынам, мне их вино не нравится!

Слепаков выговорил всё это на одном выдохе, резко умолк и победно на нас посмотрел: ешьте, не обляпайтесь!

— То, что ты тут наплёл, треба ещё разжувати, — на своей излюбленной полухохляцкой мове произнёс Макарыч. — Вот ты предлагаешь избавиться от Средней Азии. Но если даже отбросить иные аспекты, то с точки зрения твоих собственных экономических воззрений это глупо: там хлопок, нефть, уран, золото, да много ещё чего, дешёвая рабочая сила, в конце концов! Дай любому новому русскому к такой титьке присосаться – не оторвёшь! А Прибалтика? Отрезать Россию от приличного куска балтийского побережья? Не по-хозяйски! Насчёт Молдавии у меня против твоих слов аргументов нет, поэтому мы её просто, без аргументов, из под нашей руки не отпустим.

Артур обречённо махнул рукой:

— Хоть финнов-то пожалейте!

— Пожалеем, обязательно пожалеем, — заверил его Макарыч. — Ты о таком понятии, как «мягкая федерация», слышал, историк?

Слепаков осторожно кивнул.

— Вот где-то такую схему межгосударственных отношений мы финнам и предложим.

— Но ведь «мягкая федерация», если мне не изменяет память, предусматривает право сецессии?

— Предусматривает, — кивнул Макарыч. — А мы это право оговорим нашим правом на территориальную целостность, а взамен предоставим право проводить свою внутреннюю и внешнюю политику почти самостоятельно!

Артур задумался.

— Но ведь тогда и границы придётся ставить?

— Поставим, не вопрос, — кивнул Макарыч. — Лёгонькие такие границы, против браконьеров и забугорных шпионов.

— Постойте, постойте, — начал соображать Артур, — это ведь какой-то Евросоюз получается?

— В определённом смысле, да, — кивнул Макарыч.

— Так вы тогда к своему блоку и Польшу пристегните.

— А почему только Польшу? — удивился Макарыч. — У нас границы длинные…

Артур

Человека делают обстоятельства. Человек вершит Историю. Измени обстоятельства – изменишь Историю. Никогда не предполагал, что стану свидетелем проверки истинности этих постулатов на практике. Чёрт! А ведь у них и вправду может получиться, если не всё, то очень многое. Практически те же люди в изменённых обстоятельствах вполне могут привести страну к совершенно парадоксальным, с моей точки зрения, результатам. И знаете, понаблюдать за ходом этого эксперимента будет даже любопытно. Но почему обязательно изнутри? С этой стороны моя точка зрения нисколько не изменилась: в Америку, в Америку, в Америку! В самые что ни на есть Соединённые Штаты. Тем более что план этого мероприятия мной уже составлен…

Михаил

Два чрезвычайных происшествия в течение одних суток виделись мне явным перебором и наводили на размышления. Прошлой ночью в моём кабинете случился пожар. Отблески пламени вовремя заметил с улицы проходивший патруль, и пламя удалось погасить ещё до того, как огонь распространился со стола, где и начался пожар, на всю комнату. Серьёзно пострадали лишь стол, стулья и палас на полу. Разумеется, сгорели все находящиеся на столе бумаги, но их было немного – нет у меня привычки разводить бардак.

Причиной пожара послужила, очевидно, непотушенная керосиновая лампа, которую опрокинул проникший с улицы через отворённое по случаю летней жары окно озорной невский ветер. Как такое могло приключиться, ума не приложу, видимо, не прикрутил до конца фитиль. В Петрограде экономили электроэнергию и отключали на ночь везде, кроме работающих предприятий и особо обозначенных объектов. Вот и приходилось работать с документами при свете керосиновой лампы.

Несмотря на выходной, порядок в кабинете удалось восстановить быстро. Мебель и палас заменили, и теперь о ночном происшествии напоминали лишь подкопчённые стены и потолок. Я занимался восстановлением утраченных документов, когда вошёл Васич. По лицу друга я сразу определил, что случилось что-то ещё.

— Артур утонул! — словами подтвердил мою догадку Васич.

Я не стал задавать вопросы и сыпать междометиями, только весь напрягся и молча ждал продолжения.

— Пошёл, понимаешь, купаться (пляж у крепостных стен был излюбленным местом отдыха многих петроградцев), а когда хватились, нашли только одежду, — сокрушённо вещал Васич. — Что самое поганое – никто ничего не заметил, что, впрочем, при таком стечении народа и не удивительно. Сейчас прочёсывают дно, но шансы найти тело, как мне сказали, невелики.

— Пойдём! — сказал я, решительно поднимаясь из-за стола.

По общему согласию, Слепаков занимал одну из комнат в квартире Абрамовых, где за ним постоянно присматривала Ольга. На пляж её догляд, разумеется, не распространялся.

— Привет, Оля, — поздоровался я с не очень-то и расстроенной нашей боевой подругой. — Ты хорошо помнишь все вещи вашего постояльца?

Ольга молча повернулась и направилась в комнату Артура, мы следом. Обыск занял минут пять, после чего Ольга решительно заявила:

— Не хватает комплекта одежды и кое-каких личных принадлежностей.

— Ни хрена себе! — присвистнул Васич. — Убёг, гнида!

Поиски по горячим следам результата не дали – Слепаков от нас ушёл, колобок недоделанный!

Я бы решил этот ребус и раньше, кабы не Кравченко-Львов, то есть, конечно, не он сам, а известие, которым он нас огорошил:

— Поздравляю, товарищи, у нас новый мятеж!

— А чему вы удивляетесь? — недоумевал Ёрш. — Юг России – край вольный и зажиточный. Вряд ли стоило надеяться, что там вот так запросто захотят поделиться этими двумя привилегиями. К тому же край этот воинственный – имея в соседстве почти во всём враждебный Кавказ, иным не будешь!

Ёрш стал набирать в грудь воздух, чтобы продолжить, но Ольга, которая на этот раз почтила своим присутствием общий сбор, его остановила:

— Спасибо, Коленька, что всё так красиво заяснил. Теперь, когда удивление покинуло наши лица, будь добр, заткнись и дай досказать Петру Евгеньевичу!

В комнате были только «посвящённые», потому Ольга вполне могла назвать Кравченко его подлинным именем. Тот благодарно ей улыбнулся и продолжил прерванное Ершом сообщение:

— Роль искры, подпалившей запал, сыграл разгром усадьбы Зверевых и жестокое убийство родителей и младшей сестры вашего старого знакомца, полковника Зверева, Глеб Васильевич…

Васич мрачно кивнул, в чём я его прекрасно понимал. Зверев был его фронтовым товарищем, к тому же Васич не оставлял надежды привлечь полковника к работе в одной из силовых структур, даже несмотря на то, что тот неожиданно вышел в отставку и отбыл на Дон. Как что почуял. Но поспел, как теперь понятно, лишь к пепелищу.

— …Поначалу Ростовский Совет действовал вполне адекватно обстановке, — продолжал рассказывать Кравченко. — Активные участники погрома усадьбы были арестованы и предстали перед судом. И вот тут случилась вопиющая несправедливость: судебный процесс пошёл по иному пути, чем это возможно в правовом государстве! А всё потому, что одним из руководителей Ростовского Совета является родной брат одного из погромщиков. Он активно посодействовал тому, что дело было перевёрнуто с ног на голову. Звереву-старшему было вменено в вину, что он неоднократно публично ругал Советскую власть, чем якобы и спровоцировал трудовое крестьянство на ответные действия. В итоге осуждающий приговор был всё-таки вынесен, но наказание пострадавшая сторона восприняла как издёвку: погромщики отделались условными сроками и смехотворным штрафом.

Уже на следующий день дом, где погромщики праздновали своё освобождение, был окружён вооружёнными людьми в масках – с открытым лицом был только Зверев – и подожжён. Всех, кому удалось вырваться из пламени, безжалостно расстреливали. Исполнению ордера на арест Зверева препятствовало то, что он укрылся в одной из казачьих станиц. Донской атаман Каледин на требование выдать Зверева ответил категорическим отказом: «С Дона выдачи нет!» Тогда командующий внутренними войсками Юга России отдал приказ занять станицу, где по оперативным данным скрывался Зверев, и произвести его арест. Но посланный на выполнение задания отряд встретил сопротивление со стороны казаков и в завязавшемся бою был разбит. В этот же день в Новочеркасске Донской Войсковой Круг призвал казачье войско к неповиновению Советской власти и в настоящее время готовит поход на Ростов.

Из совещательной комнаты я вышел вместе с Маниковским. Только что закончилось экстренное заседание Совнаркома, где были выработаны меры по подавлению мятежа на Дону. Было решено армию в конфликт пока не втягивать, — на этом категорически настаивал приглашённый на заседание Главкомверх Брусилов – срочно перебросить на Юг все имеющиеся резервы Внутренних войск и свести их под общим командованием Тухачевского. Одновременно отправить для переговоров с Войсковым Кругом делегацию во главе со Сталиным. От Наркомата обороны Маниковский предложил в состав делегации Деникина. Эту, прямо скажем, неожиданную кандидатуру, я и хотел теперь обсудить с военным министром.

— Алексей Алексеевич, почему всё-таки Деникин? — спросил я у Маниковского, когда мы остались наедине.

— Антон Иванович был у меня сегодня утром и сам предложил свою кандидатуру. Он хорошо знаком с Калединым и убеждён, что сумеет найти для Алексея Максимовича нужные слова.

Для ускорения делегация вылетела в Ростов на «Александре Невском», а спустя три часа мы все вновь ломали головы над тем, как нам теперь поступить…

— Откуда такая вопиющая несогласованность? — горячился я.

— Но кто же мог предположить, что Деникин попадёт в состав делегации? — оправдывался Бокий. — К тому же у нас в отношении него только подозрения, прямых улик его участия в антисоветском заговоре нет.

— Теперь-то они точно появятся, — буркнул Ёрш.

— Сплюнь, — посоветовал Васич, потом обречённо махнул рукой. — А, впрочем, ты, пожалуй, прав.

— Если Деникин примкнёт к Каледину, то на Дон побегут все покинувшие строй офицеры, — сказал Кравченко, — а там и армия зашатается.

Что и говорить, ситуация был аховая и требовала принятия точного и смелого решения.

— Надо срочно вернуть Деникина в Петроград, — предложил я. — Изымать генерала придётся уже из ставки Каледина, и лучше всего с этим справится…

— Я! — вклинился в мою речь Ёрш.

— Ты и так ответственным делом занимаешься, того и гляди наркомат возглавишь, — возразил другу Васич, имея в виду предполагаемое создание Наркомата оборонной промышленности. Предлагаю послать Кравченко!

— А я чем хуже? — обиделся Бокий.

— Ты не хуже, — вздохнул я. — Ты менее подготовлен. Но вывозить Деникина выпадает всё одно именно тебе…

Все, включая Бокия, посмотрели на меня с удивлением.

— …Кравченко придётся срочно убыть в Париж, — закончил я фразу, начало которой всех так удивило, потом добавил:

— Хотя опередить Слепакова, ты вряд ли успеешь.

— Артур в Париже? — удивился Ёрш.

— Или на пути, но думаю, что, скорее всего, уже там.

— Что он там забыл? — спросил Васич.

— Деньги на поездку в Америку, которые рассчитывает получить у Игнатьева.

— А почему представитель русской армии, отвечающий за размещение российских военных заказов, должен давать ему деньги? — изумился Львов.

— Тут вот какая штука, — вздохнул я. — Во время недавнего пожара на моём столе сгорели бумаги, важные, но легко восстановимые. У меня тогда мелькнула мысль о том, что пожар и замаскированный под гибель побег Слепакова – звенья одной цепи. Но южные события напрочь вышибли эту мысль из моей головы. А сегодня утром выдавал я документы одному из наших товарищей, направляемому в Париж как раз к Игнатьеву, и как раз за деньгами, и вспомнил, что эти документы являются копией тех, что якобы сгорели при пожаре.

— А ведь верно! — воскликнул Васич. — Упырь Артурка спёр бумаги, устроил пожар и был таков! Сколько денег он может получить по этим бумагам?

— Два миллиона рублей золотом, — ответил я.

— Нехило, — присвистнул Васич, — при хорошем раскладе на безбедную жизнь за океаном ему хватит. Ты уже сообщил в российское посольство в Париже?

— Я не настолько доверяю нашему послу во Франции, пребывающему в должности еще со времён царя-батюшки, — ответил я, — чтобы привлекать к столь щекотливому делу – кабы не сделать хуже. Разве что Игнатьев протянет с выдачей денег…

— Алексей Алексеевич человек обязательный, — похерил мои надежды Львов. — Если бумаги в порядке – проволочек с его стороны не будет.

— Два миллиона тю-тю, — сказал Ёрш.

— Не каркай! — прикрикнул на него Васич, потом повернулся ко мне. — Ты что-то придумал?

— Отправим Петра Евгеньевича с его командой в Париж, — ответил я. — Не зря же я настаивал на том, чтобы не знакомить его со Слепаковым, а показать ему Артура тайно. Да не смотрите вы на меня так! Не было у меня никакого особого предчувствия, просто элементарное желание иметь на руках на всякий який джокера. Для быстроты полетят на «Невском». Там, — повернулся я к Львову, — если деньги действительно уже у Слепакова, вам надлежит его настичь, деньги изъять и вернуть Игнатьеву, желательно до прибытия нашего посланца, а проказника Артура примерно наказать и вернуть в Петроград. К утру успеете собраться?

— Успею! — ответил Львов, поднимаясь с места.

Глава шестая

Артур

За окном вагона мелькали пригороды Парижа. Градус моего волнения приближался к критической отметке. Считанные часы оставались до пресловутого «блюдечка с голубой каёмочкой», на котором будущий «советский граф» Игнатьев преподнесёт мне вожделенные миллионы! А если нет? То есть преподнесёт, конечно, но не сразу? Что если часы превратятся в сутки, а то и недели? Нет, неделя – это слишком много. Не такие они там дураки, чтобы не сообразить, что к чему. А может, уже сообразили? Может, идут уже по моему следу суровые мужики в кожаных куртках? Брр… и думать об этом не хочется. И не буду думать, но всё равно: неделя – это слишком много. И даже двое суток много. Буду рассчитывать на сутки. И всё, и хватит пока об этом, а то своим взволнованным видом начну привлекать внимание попутчиков. Чтобы успокоиться, надо вспомнить о чём-нибудь приятном, например, о том, как всё хорошо начиналось…

Если бы они знали обо мне всё, то не были бы столь беспечны: поставили бы на окно комнаты решётку, а под окно часового. Но они почему-то решили, что я рохля и где-то даже «ботаник». Типичные солдафонские умозаключения: раз не служил в их грёбаной армии – значит, не мужик. Интересно, им такое слово «трейсер» известно? А я ведь кроме паркура ещё и страйкболом занимаюсь, вернее, занимался до того, как попал сюда. Не буду врать, что достиг вершины мастерства, — из паркура я, честно говоря, уже просто вырос – но кое-какие навыки сохранились. «Для меня эта ночь вне закона»… Не сочтите меня большим поклонником творчества Высоцкого, но в данном случае он попал в точку.

Два этажа, пусть и высоких, для меня совершеннейший пустяк, потому прыгаю прямо с подоконника и приземляюсь аккуратно и бесшумно. Зря они разрешили мне свободно перемещаться по территории Петропавловской крепости, ограничив лишь во времени. Теперь попасть за её пределы для меня – дело-пустяк. Я тень, скользящая во мраке, я почти бэтмен.

У подножия Алексеевского равелина оборудую схрон и прячу туда принесённые с собой вещи. Теперь назад в крепость. Пора навестить «дядю» Мишу. Слышал я давеча его разговор с Абрамовым о посланнике в Париж к Игнатьеву за бабосами, — они всё-таки очень беспечны! — сейчас хочу пошарить у него в кабинете. Эх, не видят меня мои товарищи по экстриму!

Раз, два – и я буквально впархиваю в растворённое окно. Запаливаю фитиль керосиновой лампы и начинаю осмотр бумаг. «Дядя» Миша очень аккуратен, потому нужное нахожу быстро. Бегло просматриваю – то, что надо!

Прячу бумаги под одеждой. Теперь, извините «дядя» Миша, но придётся организовать в вашем кабинете маленький – хотя, как получится – пожар. Валю лампу на бумаги и сигаю за окно. И сразу в тень – патруль! Но им не до меня, заметили пламя.

За окном суета, а я уже в постели.

Отпустить меня искупаться эту цепную сучку Ольгу особо даже и уговаривать не пришлось – жара! Помаячил среди отдыхающего люда полчаса для приличия, а потом нырнул и пропал для них, надеюсь, навсегда. Вышел из воды аккурат возле Алексеевского равелина. Из схрона извлёк узел с одеждой и кое-какой мелочью, среди которой была и совсем не мелочь – коробка из-под монпансье, а в ней золотые монеты от пана Граниевского. Кое-что я утаил и от Махно, и от своих «современников».

Границу со Швецией пересёк в поезде, в компании других кандидатов в «добровольцы» Не уверен, что в ведомстве Деникина в моё офицерское прошлое поверили на сто процентов, но Добровольческий корпус нуждался в пополнении, и меня взяли.

«Отстать» от попутчиков на Парижском вокзале оказалось совсем нетрудно, труднее оказалось разыскать нужный адрес: на английском я с грехом пополам ещё говорю, а вот из французского, кроме нескольких расхожих фраз, не знаю ничего. Но свезло, и я на месте. Игнатьев мил, но деньги обещает только через два дня. Скверно.

Видимо, это отобразилось на моём лице. Игнатьев просить обождать, уходит в другую комнату и вскоре возвращается с пачкой банкнот. Протягивает мне со словами: «Здесь в пересчёте на российские золотые рубли ровно двести тысяч, больше дома не держу. Возьмите, если у вас есть срочные расходы, остальное послезавтра». Деньги я, разумеется, взял, расписку написал, на том и расстались.

* * *

Когда Жехорский говорил о «команде Петра Евгеньевича», он выразился не совсем точно. У Петра Евгеньевича было две команды: одна у Львова и одна у Кравченко. Обе состояли из отчаянных сорвиголов, но и профессионалов в своём деле: бывших царских офицеров (не обязательно жандармов) у Львова и боевиков-подпольщиков у Кравченко. Что примечательно, обе команды знали о существовании двойника их предводителя, но считали их разными людьми. Такая, с позволения сказать, «игра» могла вестись только на грани фола, но зато давала Львову-Кравченко возможность активно действовать по обе стороны баррикад. Так, Львов со своим отрядом организовывал побег Николая II и занимался устранением Савинкова, а Кравченко с бойцами участвовал в разоружении анархистских отрядов. В этот день в одном из парижских пригородов на лётном поле приземлился самолёт как раз с бойцами Кравченко.

Оставив часть отряда со строгим наказом: «Никого постороннего, ни при каких обстоятельствах к самолёту не подпускать!» – Кравченко с остальными людьми убыл в город.

Выйдя от Игнатьева, который огорчил его тем, что он опоздал ровно на сутки, и обрадовал, что ещё через сутки у него есть-таки шанс наверстать упущенное, Кравченко оставил трёх человек наблюдать за домом, а сам отправился в штаб-квартиру Русского Добровольческого корпуса. Там ему, безо всякой на то охоты, выдали справку, что по прибытии в Париж последнего пополнения от команды отбился и пропал некий прапорщик Нащёков – личность тёмная, поскольку никому не известная. Теперь Кравченко знал фамилию, под которой во Францию, скорее всего, прибыл Слепаков.

Артур почуял опасность, когда был уже возле дома Игнатьева. Быстро оглядевшись по сторонам, он понял, что три господина, спешащие к нему с разных сторон, не дадут ему просто уйти. Пришлось уходить сложно. На глазах опешивших противников Слепаков перемахнул через высоченную ограду, чем разом от них избавился. Они и не пытались его преследовать, просто вернулись в дом, чтобы в условленное время сообщить о происшествии. Артур об этом не знал, потому закончил паркур лишь после десятиминутной гонки по парижским дворам и улицам. Перейдя на шаг, он направился в сторону вокзала, откуда отправлялись поезда в Шербур. Через два дня он сядет на пароход и отплывёт в Америку – двести тысяч хуже, чем два миллиона, но лучше, чем ничего!

Стрелки на часах вокзала Сен-Лазар, куда стремился Слепаков, достигли нужного положения, Кравченко снял телефонную трубку и набрал номер Игнатьева. Выслушав с немалым удивлением сообщение о трюке, который выкинул Артур, отдал короткое распоряжение и направился на перрон, откуда через сорок минут отправлялся поезд на Шербур. Он прекрасно понимал, что беглец может выбрать и иной путь, например, покинуть город другим способом, а на поезд сесть на ближайшей станции. Или того хуже: покинуть старушку Европу через порт другой страны. Однако та синица, которую он держал в руках, представлялась ему весьма упитанной и таки не подвела: Слепаков появился на перроне за пять минут до отхода поезда.

* * *

Генерал Деникин был торжественно мрачен. Он только что принял решение, ради которого, собственно, и напросился в эту поездку. В Петрограде, прочтя послание своего старого приятеля Каледина, Деникин ещё не был ни в чём уверен. Прибыв в составе советской делегации в Новочеркасск, генерал сразу же от неё (делегации) дистанцировался, объяснив своё поведение необходимостью разобраться в обстановке на местах.

Этой отговоркой он не сильно погрешил против совести: объехал несколько станиц, провёл череду встреч с офицерами, многих из которых знал по фронту. Вот только выводы, к которым он пришёл, оказались не в пользу Советской власти. «Власть, которая от Бога, не может творить такое беззаконие, — заключил для себя генерал. — А безбожной власти и изменить не грех!»

Теперь Деникин ждал прибытия автомобиля, который отвезёт его на заседание Донского Войскового Круга, где он в торжественной обстановке примет обязанности Командующего вооружёнными силами Юга России и призовёт к восстанию против Советской власти. Вот почему он был торжественен. А мрачен он был потому, что слово «измена» у его совести солдата ныло, как больной зуб. Не власти, с которой он уже в мыслях порвал, и не наркому обороны Маниковскому, к которому он не был расположен, считал Деникин себя обязанным. Но мысль о том, что предаёт старых соратников, Брусилова и Духонина, отзывалась в нём душевной мукой. «Ничего, — утешал себя генерал, — они услышат, они поймут, и, в конце концов, встанут рядом!»

— Машина у подъезда, ваше превосходительство! — доложил адъютант.

Деникин кивнул, и, продолжая думать свои тяжёлые думы, направился к выходу, а потом и к автомобилю, не замечая вокруг ничего странного. В отличие от адъютанта, который таки что-то заметил, но зачем-то обмяк и повис на руках прибывших за Деникиным офицеров. Деникин сел на своё место, не обратив внимания, что адъютанта буквально погрузили в машину позади него. Машина и пятеро казаков почётного сопровождения двинулись с места, везя Деникина, как он предполагал, к началу трудного, но героического пути.

Отринулся от дум генерал только когда вдруг понял, что машина выезжает из города.

— В чём дело? — недовольно спросил Деникин, поворачиваясь к адъютанту, но осёкся, наткнувшись на его полный отчаяния взгляд.

Тут же в бок генерала упёрлось что-то твёрдое. Деникин посмотрел и увидел, что в его рёбра ткнулся ствол нагана.

— Не делайте резких движений, Антон Иванович, — посоветовал направивший на него ствол офицер. — Мы не причиним вам вреда, если вы будете вести себя благоразумно. Нам лишь приказано доставить вас в Петроград!

— Господа, вы не понимаете, что действуете сейчас заодно с врагами России! — с горечью воскликнул Деникин, принимая своё окружение за настоящих офицеров.

Бокий не стал его в этом разубеждать, но довольно холодно произнёс:

— Вам ли говорить об этом, генерал, когда в канун наступления на фронте вы готовы поднять мятеж в тылу!

— О каком наступлении вы говорите? — не понял Деникин.

— О том, которое Генеральный штаб подготовил для победоносного завершения всей военной компании, и о котором вас не успели известить!

Ушат пролитой холодной воды стал бы для генерала более приятен, чем это известие, произнесённое к тому же с известной долей издёвки. «Не успели известить… Ну конечно! Вот откуда те недомолвки и смолкающие при его приближении разговоры. Он просто не попал в круг посвящённых. И по делу! Кто он теперь такой? Вербовщик, всего лишь вербовщик… Господи, как стыдно!»

Дальше ехали молча. Деникин был раздавлен, его адъютант растерян, Бокий и его бойцы довольны. И, я вам скажу, не без причины. Перехват посланного за генералом конвоя занял считанные минуты. Меньше минуты ушло на то, чтобы привести трёх офицеров в машине и пятерых казаков на лошадях в бессознательное состояние. Столько же понадобилось для того, чтобы загнать машину через открытые ворота во двор и туда же завести лошадей. После того, как ворота были наглухо закрыты, началась несуетливая, но динамичная процедура переодевания и пеленания. Сначала с бессознательных тел сняли верхнюю одежду, потом офицеров и казаков связали. Перенесли тела в подвал, где присовокупили к связанным и дрожащим от страха хозяевам дома. После чего бойцы Бокия надели чужие мундиры, и вскоре конвой, как ни в чём не бывало, продолжил путь.

— Вот чёрт! — выругался Бокий, одновременно подав своим людям сигнал приготовиться. — Засекли-таки!

Все слова относились к обстановке на лётном поле где стоял ощетинившийся стволами пулемётов «Невский» а вокруг него гарцевал казачий разъезд. Деникин первый раз за последние минуты оживился. Он точно помнил, что тот «Невский», который доставил делегацию, сразу же улетел в Ростов, чтобы там дожидаться окончания переговоров. Он тогда ещё мысленно похвалил «товарищей» за то, что догадались не оставлять самолёт в залог. Значит, это другой самолёт и прилетел он специально за ним. Как ни странно, но эта мысль добавила генералу настроения. Потому, когда Бокий негромко предупредил: – Антон Иванович, только не вздумайте шутить! — Деникин так же негромко ответил: – Если хотите, чтобы я вам помог, отведите от меня наган!

Что-то Бокий в этих словах расслышал, потому что ствол отвёл.

Казаки преградили конвою дорогу. Их командир, подъехав ближе, узнал Деникина, чем был явно смущён.

— Ваше превосходительство! — доложил он – Нами обнаружен подозрительный самолёт.

— И чем это он вам подозрителен, есаул? — буркнул Деникин. — Самолёт как самолёт. К тому же прилетел он за мной.

— Как за вами? — вырвалось у есаула, за что тут же был награждён недовольным взглядом Деникина, но сдаваться пока не собирался. — Мне про это ничего неизвестно!

— Фу-ты ну-ты! — фыркнул Деникин. — Это как же мы с генералом Калединым обмишурились: забыли вас предупредить, — и тут же гаркнул: – А ну прочь с дороги!

Есаул покраснел, но рта больше раскрыть не посмел. Молча отдал команду, и дорога к самолёту стала свободной.

Артур

До чего же эти французы приставучи. Второй час сидит напротив и что-то лопочет, притом обращается-то ко мне, хотя я сразу дал понять, что не понимаю, о чём он говорит. Все мозги, лягушатник хренов, выел!

В купе заходят ещё двое. Что-то мне в них показалось подозрительным, и я было дёрнулся, хотя куда? — оружия-то у меня нет. Однако «мой» француз среагировал моментально: наставил на меня наган и на чистейшем русском произнёс: – Сиди и не рыпайся!

Вот и кончился мой «Золотой телёнок», и с тем же результатом. Хотя, нет. У меня отобрали только саквояж, где были двести тысяч, остальное не тронули. На прощание тот, со шрамом, что был у них, видимо, главным, произнёс:

— Счастливого пути, а лучше, мой вам совет, до скорой встречи!

В Шербуре у кассы морвокзала я испытал одно за другим два потрясения. Сначала неимоверную радость, когда узнал, что на билет до Нью-Йорка в самом захудалом классе мне денег хватит. Потом разрывающую душу тоску, когда обнаружил, вернее, не обнаружил в своём кармане бумажника – местный карманник поставил в книге моих приключений жирную конечную точку.

Глеб

По возвращении в Петроград Деникин был определён под домашний арест до окончания служебного расследования, а в Новочеркасск для участия в переговорах вылетели новые военные представители: начальник Генерального штаба Духонин и ваш покорный слуга.

В кабинет Каледина нас допустили без проволочек. Предупреждённый адъютантом атаман уже ожидал нас на полпути между дверью и столом. Поздоровавшись, Духонин представил меня:

— Командующий войсками Центрального округа, заместитель наркома обороны генерал-полковник Абрамов.

Каледин уважительно покосился на пустой рукав моего кителя, протянул руку.

— Рад знакомству! Весьма о вас наслышан.

Как только все расселись, Духонин сразу взял быка за рога:

— Алексей Максимович, мы настояли на этой аудиенции, чтобы поговорить с вами не как с партнёром по переговорам, — оставим словоблудие политикам! — но как представители верховного командования с действующим генералом русской армии. Извольте ознакомиться с предписанием!

Духонин протянул Каледину запечатанный конверт. Тот, не скрывая некоторого удивления, сломал печать и вскрыл пакет. По мере чтения лицо генерала, до того слегка напряжённое, заметно оживилось. Он поднял глаза на Духонина.

— Готовимся к наступлению, ваше высокопревосходительство?!

— Точно так, товарищ генерал-полковник! Именно так отныне произносится ваш чин, а про «высокопревосходительство» забудьте.

Заметив на лице Каледина лёгкое замешательство, Духонин улыбнулся.

— Ничего, Алексей Максимович, привыкнете. На словах хочу добавить, что после того, как сформированный вами, согласно предписанию, корпус, прибудет на Румынский фронт, вы незамедлительно вступите в командование новой формирующейся армией.

Духонин, следом за ним я и Каледин, поднялись.

— Если у вас нет вопросов, товарищ генерал-полковник, приказываю немедленно приступить к исполнению предписания Генерального штаба!

Протянутая для прощального рукопожатия рука начальника Генерального штаба повисла в воздухе, поскольку руки Каледина были вытянуты вдоль туловища, а сам он принял строевую стойку.

— Не понял, — посуровел лицом Духонин, опуская руку, — вы что, отказываетесь исполнять приказ?!

— Никак нет, ваше высокопревосходительство! — отчеканил Каледин, вскидывая подбородок. — Простите, но я пока не знаю, как теперь произносится ваше новое звание…

— Генерал армии, — подсказал я.

— Никак нет… товарищ генерал армии! — поправился Каледин. — К формированию корпуса я приступаю незамедлительно в полном соответствии с полученным приказом. Но сроки отправки его на фронт будут зависеть от результатов переговоров, участниками которых мы с вами являемся.

Взгляды двух генералов – тяжёлый, давящий Духонина и упрямый Каледина – скрестились. Я с тревогой наблюдал за ходом дуэли. Первым «опустил шпагу» Духонин. Он пожал плечами и слегка раздражённо произнёс:

— Хорошо, Алексей Максимович, пусть будет так. В конце концов, это всего лишь формальность, поскольку я абсолютно убеждён в благополучном исходе переговоров.

Атаман облегчённо вздохнул, и тут же пригласил нас к совместной трапезе. Дабы не усугублять обстановку, приглашение было принято.

Перевести условие, выставленное Калединым, в состояние формальности оказалось куда как труднее, чем полагал Духонин. Переговоры, которые из-за инцидента с Деникиным и так начались с опозданием, затянулись ещё на неделю. Дипломатические маневры Сталина и военные маневры Тухачевского вблизи границ мятежной зоны шаг за шагом позволили согласовать все позиции кроме одной: что делать со Зверевым? Наша делегация настаивала на том, чтобы полковник предстал пред судом.

По всем остальным вопросам мятежники были вполне удовлетворены: окончательное решение о статусе казачьего края должно вынести Учредительное собрание, до того Советы обязались не вводить туда внутренние войска и не препятствовать работе местных органов самоуправления, которые в свою очередь обязались действовать в рамках существующего законодательства. Отсюда: «бодаться» из-за одного человека не хотелось уже никому. Потому судили Зверева в Новочеркасске закрытым судом военного трибунала. Приговор: пять лет каторжных работ с отсрочкой исполнения до окончания войны. Это давало Звереву шанс на поле брани смягчить приговор кровью.

Решение суда никого полностью не удовлетворило, но позволило делегациям поставить подписи под соглашением.

* * *

Революция провела по сердцам российского дворянства если не кровавую полосу отчуждения, то чёрную полоску неприятия почти по каждому – и между родами и новой Россией, и внутри самих родов.

Братья Игнатьевы некогда были дружны, а теперь стали холодны друг к другу. Павел не мог принять восторженного отношения Алексея к российским переменам. Однако нынче напросился в гости сам.

Братья сидели в малой гостиной за низким столиком, промеж них графин вина и лёгкая закуска.

— Не буду кривить душой, Алёша, — произнёс Павел после второго выпитого бокала, — пришёл я к тебе поговорить о недавних событиях, произошедших вокруг тебя. И знай, это не только мой интерес!

— О чём ты, Паша? — слегка настороженно поинтересовался Алексей.

— Ну как о чём? — чуть свёл губы в улыбке Павел. — О суете вокруг двух миллионов из хранимой тобой казны.

Алексей слегка замялся: врать брату не хотелось, а говорить на служебные темы он был не вправе. Павел правильно понял его замешательство и пришёл на помощь.

— Не терзайся, Алёша. Оставь свои секреты при себе, тем более что нам, — Павел выделил слово «нам», — всё известно.

— Если так, к чему этот разговор? — удивился Алексей.

Павел чуть поморщился.

— Видно я неверно выразился. Нам известны все основные события и последствия, к которым они привели, может, даже больше, чем тебе, но мы хотели бы знать детали. Давай, я буду рассказывать, а ты уточни всё, что сочтёшь возможным.

Алексей кивнул и Павел начал:

— О том, что к тебе направляется нарочный от «товарищей» из Петрограда, мы узнали, думается, одновременно с тобой и сразу насторожились. Куда пойдут эти два миллиона, нам было совсем не безразлично. Если на дело так называемой «мировой революции», то мы были готовы провести экспроприацию. Да, да, и не смотри на меня так. Отняли бы деньги силой – за порогом твоего дома, разумеется. Прибытие самозваного прапорщика Нащёкова мы самым позорным образом прошляпили – никак не могли представить, что посланник из Петрограда прибудет под видом «добровольца». Когда позже выяснилось что он такой же посланник, как и прапорщик, нам наш промах простился. Но правду мы узнали только после того, как в пригороде Парижа приземлился «Александр Невский». Фанфаронствуют «товарищи», решили мы, но потом выяснилось, что у них были причины так поспешать. Кстати, ты действительно отдал липовому посланнику все наличные деньги, что хранились в твоём сейфе?

— Даже не половину, — улыбнулся Алексей. — Мне этот тип – кстати, бумаги он предъявил вовсе не на имя Нащёкова – показался несколько странным, но документы у него были выправлены верно, и я должен был хоть как-то удовлетворить его просьбу.

— А если бы «Невский» прилетел двумя днями позже, или не прилетел бы вовсе, ты бы отдал ему оставшуюся часть денег? — полюбопытствовал Павел.

— Только если бы Петроград подтвердил его полномочия. Я как раз готовился отправить запрос, когда прибыл Кравченко.

— Кстати, о Кравченко, — сказал Павел. — Тебе не показалось, что он уж очень похож на полковника Львова, того, из ОКЖ, что был ещё близок к царю, ты ведь его знавал?

— Не близко, — частично согласился Алексей, — но мне действительно показалось, что они очень похожи.

— На самом деле считается, что это два разных человека, — произнёс Павел,  что-то в его тоне заставило Алексея насторожиться?

— Считается? — переспросил он. — Так ты с этим не согласен?

— Мы с этим не вполне согласны, — поправил его Павел. — У нас есть все основания считать, — правда, нет доказательств – что полковник Львов ведёт какую-то свою игру, прикидываясь то бывшим жандармом, то большевиком.

— Вы подозреваете Львова в двурушничестве? — удивился Алексей.

— А вот для этого у нас точно нет оснований, — отрицательно покачал головой Павел. — Ни в образе Кравченко, ни в своём истинном обличии он пока ничего серьёзного против своих бывших коллег не предпринимает, в отличие от того же Джунковского.

— А что Джунковский? — спросил Алексей.

— По нашим сведениям отозван с фронта в распоряжение председателя ВЧК Дзержинского, и, по слухам, помогает теперь создавать новый политический сыск. Ладно. Так что приключилось с теми деньгами?

— Кравченко мне их вскоре вернул, а я потом передал всю сумму подлинному представителю российских властей. Как он их употребил, про то мне неведомо.

— Часть денег он передал на нужды российского посольства, а часть в настоящее время тратит на закупку образцов военной техники; и тебе про то ведомо!

Алексей поморщился, будто у него внезапно заломило зубы.

— Брось, Алёша, — усмехнулся Павел. — Ты вправе хранить свои секреты, тем более что ничего крамольного мы в действии «товарищей» по расходованию этих средств пока не видим. Образцы военной техники нужны, видимо, для того, чтобы сравнить её с отечественной, что безусловно во благо нашей армии. А как они охраняют наши военные секреты? Как «Невский» сел, так союзнички сразу стали к нему подбираться – шутка ли, лучший боевой самолёт в мире! Так «товарищи» выставили вокруг самолёта оцепление, да ещё пригрозили, что если кто попробует оцепление прорвать силой, то они взорвут самолёт! Молодцы!

— А как у вас смотрят на события на юге России? — спросил Алексей.

— Без удовольствия, — кисло сморщился Павел. — Но там как будто всё пока уладилось. Каледин формирует корпус, чтобы повести его на фронт. «Товарищи» и вправду готовят наступление.

— Слышал, — кивнул Алексей.

— Если так, то мы пока с ними, — сказал Павел, разливая вино по бокалам. — За Победу, брат!

Глава седьмая

Артур

Кончились приключения – начались мытарства. Та малая мелочь, что завалялась у меня в кармане, истратилась очень быстро, и я стал до обидного резво опускаться на дно. Когда я всё же добрался до Парижа, то мало чем отличался от местного бомжа (по-ихнему, клошара). Три дня разыскивал российское посольство, ещё день мучился сомнениями, потом подошел к входу. Ажан, то бишь полицейский, стал меня гнать, но вышел сотрудник и провёл меня в посольство, а там сразу в ванную комнату, за что я был ему крайне благодарен. Отмякнув в горячей воде, я побрился и впервые за последнее время отразился в зеркале не рожей, а лицом – пусть и слегка осунувшимся.

В предбаннике (в данном случае: в предваннике), где я скинул свои лохмотья, их не оказалось. Вместо этого на деревянной скамье аккуратной стопкой лежало чистое бельё, а на плечиках висел моего размера костюм. Так что пред светлые очи посла России во Франции Александра Петровича Извольского я предстал во всём, так сказать, великолепии. Не знаю, что думал обо мне посол в свете полученных из Петрограда указаний. Говорил он со мной мало, был вежлив и холоден.

Зато за дверьми посольского кабинета меня ждал крайне «тёплый» приём. Та самая троица, что упустила меня у дома Игнатьева, заступила мне дорогу. Один, как бы невзначай, занял позицию между мной и окном. Нет, ребята, я уже набегался! Удивительное дело – я был даже рад их видеть. Возвращение в Россию, пусть даже в наручниках, которые, впрочем, на меня надевать похоже не собирались, не казалось мне теперь менее привлекательным, чем вожделенное ещё недавно путешествие за океан.

Михаил

Итак, Артур под конвоем бойцов Кравченко возвращается в Россию. Сухие строчки дипломатической депеши вызвали во мне много больше положительных эмоций, чем красочный рассказ Кравченко после его недавнего возвращения из Парижа.

«…Тогда он вскарабкался на двухметровый забор и исчез в Парижских переулках! Признаться, я тому очень удивился. …Когда стоял на перроне вокзала Сен-Лазар, а до отхода поезда Париж – Шербур оставались считанные минуты, я уж было подумал, что Слепаков меня переиграл, но обошлось. …Вы бы видели лицо Артура, когда мы вошли в купе! …И тут я по выражению лица Слепакова определил, что денег на билет до Нью-Йорка ему хватает. Пришлось одному из моих людей сработать под местного карманника. …Теперь Слепаков малым ходом следует в Париж, и будьте покойны, спеси в нём это путешествие поубавит!»

Честное слово, не знаю, что на меня тогда нашло. Может неуместное, на мой взгляд, Ольгино веселье? — она сопровождала рассказ взрывами смеха. Или я был недоволен, опять-таки, на мой взгляд, нарочито киношными действиями Кравченко – хотя ему-то про это откуда знать? Или мне просто вожжа под хвост попала? А может, и не первое, и не второе, и не третье. Может, четвёртое, пятое или шестое? Мало ли причин у такого важного государственного мужа, как я, быть чем-то недовольным? Так, Миша, так! Хлещи себя по самодовольной роже выдернутыми из собственного хвоста павлиньими перьями!

Процесс самобичевания был прерван появлением в кабинете секретаря.

— К вам нарком внутренних дел, Михаил Макарович!

— Просите!

Александровича я встретил почти у порога. После обмена приветствиями спросил:

— Ты нынче завтракал, или как всегда?

— Как всегда! — рассмеялся Александрович.

Я вызвал секретаря и попросил принести чай и бутерброды. До прихода персоны, ради которой мы и собрались сегодня в моём кабинете, оставалось ещё довольно времени, которое мы вполне могли употребить для беседы под чаёк. Поскольку я-то как раз успел позавтракать, и мой мозг не был отвлечён для приёма пищи, то, глотнув из стакана ароматного напитка, я и положил начало беседе.

— Во время совместного заседания Президиума ВЦИК и Совнаркома ты, хотя и проголосовал в конечном итоге «за», довольно холодно отнёсся к предложению прервать перемирие и начать широкомасштабное наступление по всей линии фронта… или мне показалось?

Александрович уж очень неторопливо дожевал бутерброд, потом поднял на меня твёрдый взгляд.

— Ты ведь прекрасно знаешь, что тебе не показалось. И если уж ты вызываешь меня на прямой разговор – давай оставим на потом все эти буржуйские политесы.

— Извини, — смутился я.

Александрович кивнул и продолжил:

— Если честно, то я, Миша, так до конца и не понял, для чего нам нужно продолжать лить рабоче-крестьянскую кровь с обеих сторон? Даже при том, что вы с Духониным и Брусиловым очень убедительно показали, что победа практически гарантирована.

Товарищ дорогой, если бы ты один так нас не понимал! Даже людям, посвящённым, кто мы и откуда (я имею в виду Ленина и Спиридонову), пришлось полночи талдычить про геополитические интересы России и утопизм мечтаний о скорой мировой революции. Первым, к счастью, они таки прониклись, да и то, подозреваю, один Ленин, Маша просто поверила мне на слово. Второе отвергли категорически и накрепко привязали к первому. Пусть пока так, наступлению это никак не помешает.

А Александровича я понимал. Мне и самому выступление Ленина на совместном заседании показалось не вполне убедительным, в отличие от доклада Духонина – вот кто разложил всё по полочкам! Не зря мы последние месяцы втайне от всех разрабатывали план осенней кампании. Попробую объясниться с наркомом внутренних дел простым языком.

— Понимаешь, Слава, мы, конечно, можем избежать потерь, о которых ты говоришь, если наши фронты просто останутся стоять на месте. Думаю, что к зиме Антанта победит и без нашего наступления. Скорее всего, падут обе монархии: и австро-венгерская, и германская, а Австро-Венгрия к тому же распадётся на отдельные государства. Какими они будут? Уж точно не монархическими! А, может, и социалистическими, такими, какое строим мы. И наше наступление тому только поспособствует. — Да простится мне этот панегирик во славу мировой революции!

— Складно у тебя получается, — хмуро кивнул Александрович.

— А почему тогда не весел? — поинтересовался я.

— Да не о том я, Миша, мечтал, не о том!

— А о чём? Да и про что ты, собственно, говоришь?

— Говорю я, товарищ ты мой дорогой, про нашу с тобой революцию. Какая-то она у нас не совсем марксистская получается. Рабочий класс хоть и у руля, но при действующей буржуазии. Сословия вроде как упразднены, а мы с бывшими угнетателями сюсюкаемся, вместо того, чтобы твёрдой рукой загонять их в ряды трудового народа, а кто не согласен – выжигать калёным железом!

— Огнём и мечом по ним пройтись предлагаешь?

— А хоть бы и так! Сила и правда сейчас на нашей стороне!

— Насчёт силы спорить не буду, а что касается правды… я заглянул Александровичу в глаза. — Не по правде истреблять своих соотечественников, если они не подняли на тебя оружие.

— Какая-то правда у тебя не такая, Миша, — покачал головой Александрович. — Они, значит, нас столетиями угнетали, стреляли, вешали, а мы их так не моги?

— Даже будь они России бесполезны, я бы и тогда ответил: «не моги». Но они, Слава, большую пользу нашему общему Отечеству приносят, хотя бы тем, что являются носителями культуры и знаний, которых нам в массе своей не хватает. Так что угнетать их нам не резон, а вот заставить – да, да, если потребуется и заставить – принести накопленные знания и культуру в народ – это по-хозяйски, не согласен?

— Согласен, — неохотно буркнул Александрович. — Не был бы согласен, не сидел бы теперь в твоём кабинете. Я, Миша, умом тебя почти во всём понимаю, а вот сердцем…

— Крепи сердце, Слава, — посоветовал я. — В твоей должности оно не должно стать уму помехой.

В кабинет заглянул секретарь.

— Гражданин Романов дожидается приёма.

— Убери это, — кивнул я на стол, — и проси!

* * *

Я с удовлетворением нашёл на лице бывшего Великого Князя, а нынче председателя «Русской Консервативной Партии» Михаила Александровича Романова признаки душевного волнения. «Боится – значит, уважает!» От этой пришедшей из прежней жизни глупости отчего-то стало весело, и я улыбнулся, чем немало удивил и Романова и Александровича.

— Михаил Александрович, — произнёс я, сгоняя с лица улыбку, — у нас к вам дело. Собственно, не столько у меня, сколько у наркома внутренних дел. Просто мы решили, что вызов в Совнарком принесёт вам меньшие неудобства, чем приглашение посетить ведомство товарища Александровича. Приступайте, Вячеслав Александрович!

— Гражданин Романов, — проигнорировав мой укоризненный взгляд, довольно сухо произнёс Александрович, — я предлагаю вам пост в Наркомате внутренних дел.

Судя по виду, князь ожидал чего угодно, может, даже расстрела, прямо тут, в моём кабинете, но только не этого.

— Вы предлагаете мне поступить на государственную службу? — выдавил из себя, наконец, Романов.

— Именно это я и хочу вам предложить, — подтвердил Александрович. — Постойте! — решительным жестом остановил он открывшего было рот князя. — Дослушайте предложение до конца. Дело в том, что, по вполне понятным причинам, между новой властью и Русской Православной Церковью, а также бывшим дворянством, существует мало понимания, можно сказать – его нет вообще! В связи с этим при Наркомате внутренних дел решено создать отдел, отвечающий за работу с данной категорией граждан. Вы, как лидер партии, представляющей интересы именно этой прослойки общества, на наш взгляд являетесь наиболее подходящей кандидатурой на должность начальника такого отдела.

Выпалив всё это, Александрович замолк и откинулся на спинку полукресла, на котором сидел. Я тоже молчал, наблюдая за тем, как князь собирает белоснежным платком выступившие на лбу капельки пота. Наконец Романов заговорил, с трудом подбирая слова:

— Ваше предложение столь же лестно, сколь и неожиданно… Но, право, вам лучше подобрать кандидатуру на этот пост из… вашей среды.

Александрович хотел ответить, но я его придержал и ответил сам:

— В этом, Михаил Александрович, вы совершенно правы: у нас нет недостатка в кандидатах на этот очень ответственный пост. И если бы мы хотели оказать на церковь и бывшее дворянство исключительно силовое воздействие, мы бы поступили так, как советуете нам вы: назначили бы начальником отдела одного из наших товарищей. Но мы искренне хотим установления в стране гражданского мира. Поэтому предлагаем пост вам, человеку из враждебного лагеря, — будем называть вещи своими именами! — поскольку надеемся, что вы справитесь с ролью посредника.

— Посредника… — задумчиво повторил Романов. — Я вас понял, господа, простите, товарищи. Я могу подумать?

— Думайте! — ответил Александрович, взял у меня со стола песочные часы и, перевернув, поставил на стол перед князем. — У вас ровно пять минут!

Когда через двадцать минут за Романовым закрылась дверь кабинета, я, полушутя, сказал Александровичу:

— Мечтал ли когда-нибудь о том, что у тебя в подчинении будет целый Великий Князь?

— Пошёл к чёрту! — очень искренне воскликнул Вячеслав, поднимаясь с места. Сунул мне на прощание руку и вышел вон.

Глеб

Ольга стояла с Глебкой на руках и смотрела, как я собираюсь. Я уже наловчился обходиться одной рукой, и не любил, чтобы мне помогали, потому она и не лезла. Отправляясь в действующую армию принимать командование над Северо-Западным фронтом, я забирал с собой Тухачевского, который ждал меня в эту минуту в машине, что стояла у входа в отель «У коменданта». Хватит ему просиживать штаны в Генеральном штабе. Проявил себя, командуя внутренними войсками – пусть теперь докажет своё право носить генеральский мундир, командуя Гвардейской Ударной Армией.

Гвардейская Ударная, которая находилась сейчас в стадии формирования, должна была состоять сплошь из гвардейских частей, включая сводную дивизию морской пехоты, где командиром был контр-адмирал Шишко, а комиссарил дивизионный комиссар Кошкин. Согласно плану осенней кампании, перед Северо-Западным фронтом ставилась ответственная задача, с какой бы позиции её ни рассматривать: ни много ни мало отбить у противника все захваченные в регионе территории, и полностью овладеть Восточной Пруссией. Нет, отказ от аннексий оставался в силе, но, памятуя о скорой революции в Германии и последующем поражении «Спартаковцев» в гражданской междоусобице, мы хотели загодя подготовить им позиции для отступления.

В глазах Ольги не было ни слезинки, лишь печаль разлуки и вера в моё возвращение. Я поцеловал её и сынишку и вышел за дверь.

Николай

— Что скажете хорошего, Владимир Иванович? — спросил я Заславского, после того, как он вошёл в кабинет, на двери которого висела новенькая табличка «Председатель ВОК Ежов Н. И.».

Председатель подкомиссии по бронетехнике Всероссийской Оборонной Комиссии, несмотря на расплывчатость формулировки, прекрасно понял, что я хочу от него услышать. Всю последнюю неделю Заславский провёл на полигоне, где изучал купленный во Франции лёгкий танк Рено FT-17, теперь пришло время отчёта.

— Хорошее в этой машине, Николай Иванович, — Заславский присел на предложенный мной стул, — на мой взгляд, только одно: компоновочная схема с кормовым расположением двигателя и вращающейся башней. Что касается назначения танка FT-17, как боевой машины поддержки пехоты, то наши БМП смотрятся в этом плане куда как интереснее, да и ходовая часть у них лучше, благодаря пружинной подвеске и резиновым бандажам на опорных катках.

Ну положим, с боевыми машинами пехоты покинутого нами времени эти бронетранспортёры на гусеницах связывает только название, но у других стран и этого нет! Идея присобачить к броневику бронированный кузов для транспортировки пехоты принадлежала не мне, как и пружинная подвеска и многие другие технические новинки. Я не ставил задачу прослыть гениальным изобретателем во всех областях военной науки и техники, хватит с меня почётного прозвища «Минёр номер один». Для того, чтобы идея проросла, требуется, как минимум, два компонента: питательная среда и зерно.

Питательной средой стали мозги инженеров и изобретателей-самоучек, собранных в нескольких конструкторских бюро. Зерном служили образцы передовой зарубежной техники, собственная гениальность отдельных конструкторов и мои подсказки, иногда прямые, но чаще косвенные. Например, прихожу я в комнату в общежитии, где собрались на посиделки (читай: мозговой штурм) ребята из КБ по конструированию гусеничных машин, и нарочито шумно плюхаюсь на пружинный диван, сопроводив своё падение словами: «Как мягко!». Через некоторое время КБ выдаёт чертежи пружиной подвески. И не ловите меня за язык! Я не утверждаю, что всё происходило именно так, это всего лишь модель моего поведения в подобных случаях.

— Танки, как я это понимаю, — продолжил меж тем Заславский, — больше нужны для прорыва обороны противника, в том числе глубокоэшелонированной, а FT-17 для этого малопригодны. Тут нужны мощные машины, наподобие британских МК-1, но более манёвренные, лучше вооружённые, с крепкой бронёй, и, как бы это поточнее выразиться, более прижатые к земле. Я так понимаю, Николай Иванович, в этой войне нам танки не понадобятся?

— Правильно понимаете, Владимир Иванович, — улыбнулся я. — Но через год я хотел бы видеть опытный образец первого российского танка!

— Вы его увидите! — заверил Заславский.

— Хорошо, — подвёл я итог заглавной части беседы, — поговорим о делах насущных. Что у нас имеется, и что мы сможем дать фронту в течение ближайшего месяца?

— Начну с бронепоездов, — приступил к докладу Заславский. — На сегодняшний день в действующей армии суммарно по всем фронтам и в резерве Генерального штаба насчитывается сто двадцать два бронированных подвижных состава. К концу месяца прибавим к ним ещё тридцать.

— Сто пятьдесят два бронепоезда? — подсчитал я. — Неплохо!

— Это не считая установленных на железнодорожных платформах сорока шести осадных орудий, — добавил Заславский, — которые находятся в резерве Генерального штаба.

— Помню, — кивнул я. — Что у нас по колёсным и гусеничным машинам?

— Все мотопехотные полки – на разных фронтах их от одного до трёх – полностью укомплектованы техникой. Сейчас в форсированном режиме готовим боевые машины пехоты. К концу месяца рассчитываем довести их число до пятидесяти – все в резерв Генерального штаба.

— Отлично! — сказал я, поднимаясь из-за стола. — Будем прощаться, Владимир Иванович. С удовольствием поговорил бы с вами ещё, но в приёмной уже толкутся артиллеристы.

Заславскому про то было знать не положено, но значительная часть резервов, о которых мы только что говорили, будет, скорее всего, придана Северо-Западному фронту, в командование которым вот-вот вступит Васич. Васич… Не так давно он пророчил мне пост наркома оборонной промышленности, и был недалёк от истины. Уже принятое решение изменили в последний момент. Всё одно ведь на оборону будут в той или иной мере работать большинство наркоматов, и это не считая науки. Потому и сочли более разумным создать при Совнаркоме комиссию, которая станет координировать их усилия в этом важном для страны направлении. Так я стал не наркомом, а председателем комиссии. Впрочем, ввиду важности, мой теперешний статус приравнен к заместителю Председателя Совнаркома.

Михаил

Не успел остыть след от колёс автомобиля, увозящего на вокзал Васича, как пришёл мой черёд. Перед началом наступления Ставка направляла на фронты и на флоты комиссии во главе с высокопоставленными офицерами Генерального штаба. Во главе той, которая отправлялась в Севастополь, я попросил Духонина поставить меня. Должность помощника Председателя Совнаркома требовала моего присутствия в коллегиях ВЧК, ВОК и некоторых наркоматов. Числился я и при Генеральном штабе. Звание у меня подходящее, потому в просьбе не отказали.

На посиделки по случаю моего отъезда собрались все свои: Ольга, оставившая маленького Глеба на попечение няньки, и Ёрш с Наташей. По правде говоря, в проводинах никакой нужды не было: я ведь отправлялся в командировку, даже не на фронт. Но Маша почему-то очень сильно переживала, видимо, ввиду своей беременности, — да, да! — и я просто боялся оставаться с ней один – на людях она сумеет собраться.

Посиделки подходили к концу, когда ко мне подошла Наташа.

— Ты ведь увидишься с Вадимом? — спросила она.

— Видимо, да, — ответил я. После Моонзунда Берсенев был награждён, повышен в звании и получил назначение на Черноморский флот.

— Я тут приготовила маленькую посылочку, и в ней письмо. Передашь?

— Если она у тебя с собой.

— Да, она здесь, в прихожей, — засуетилась Наташа.

Подошёл Ёрш.

— Машина пришла, — сказал он.

— Ну что, друзья, будем прощаться? — нарочито бодрым голосом предложил я.

Уже у двери успел шепнуть на ухо Ольге:

— Присмотри за Машей.

— Будь спок! — кивнула она.

Ольга

Когда Глеб объявил о своём новом назначении, я ему прямо сказала: «Без дела я одна с ума сойду. Возвращай меня на службу!» Робкие попытки мужа шантажировать меня Глебкой успеха не имели. Пришлось ему уступить. Няню долго не искали, в Питере с работой, особенно для баб, нынче туговато. Так я вернулась к начальству над курсами по переподготовке офицеров спецназа, которым ребята дали острое название «Штык».

Не обошлось без сюрприза. Приятного. Накануне первого дня работы Мишка торжественно вручил мне пошитую по моему размеру форму с полковничьими погонами на плечах. «Носи, заслужила!» – сказал он. Я было открыла рот, чтобы возразить, но передумала и рот закрыла. А что, всё ведь верно – заслужила!

За Машу Мишка боялся зря – кремень-баба! Со своей минутной слабостью разобралась круто, теперь мне впору у неё утешения искать. Одного опасаюсь: как бы её крутизна ребёночку во вред не пошла. Ну, даст Бог, всё обойдётся! В конце концов, не она первая, не она последняя.

Что до Глебки, то его я вижу по пяти раз на дню, ведь курсы, как и прежде, располагаются на территории Петропавловской крепости.

Глава восьмая

Выплывающий из сизой дымки белый город был виден уже без бинокля. С крыла ходового мостика Берсенев отчётливо различал округлые очертания Константиновского равелина (хотя правильнее называть это сооружение фортом), а чуть дальше – вход на Большой рейд Севастополя.

Стены форта окутались дымами, сразу после этого до ушей долетели звуки артиллерийского залпа. Это главная военно-морская гавань на юге России приветствовала прибытие самого крупного линкора Черноморского флота. Берсенев отдал приказ, и пушки левого борта дружно рявкнули ответное приветствие.

Отправляясь на Моонзунд, адмирал Колчак, к удивлению многих – да считай всех, поскольку сам Берсенев был удивлён не меньше других, — взял с собой в качестве флаг-офицера молодого кавторанга, за глаза называемого штабными офицерами «красногвардейцем», из-за его, пусть и короткого, комиссарского прошлого. По долгу службы Берсенев находился рядом с Колчаком, вплоть до его гибели.

В сознание Вадима навсегда врубились те, казавшиеся тогда отчаянно короткими, мгновения – от приказа Колчака «Лево на борт!» до столкновения двух торпед с «Громом». Он отлично помнил, что все находящиеся тогда в боевой рубке офицеры были озабочены не столько собственной судьбой, но тем, чтобы ни одна из торпед не прошла мимо. И когда первая торпеда попала в корму, по рубке успел прокатиться вздох облегчения, поскольку вторую торпеду «Гром» принимал точно по центру. А потом был взрыв почти под боевой рубкой, но это был ещё не конец. Конец наступил чуть позже, когда взорвался пороховой погреб.

После этого Берсенев помнит себя уже в воде. Он, раненый, одной рукой держится за какую-то доску, а другой рукой придерживает наваленное на ту же доску тело Колчака. Вскоре их подобрала шлюпка, спущенная с «Забияки». Ранение Берсенева оказалось не столь серьёзным, а Колчак умер, так и не придя в сознание, ещё в шлюпке.

Подвиг моряков «Грома», которые сполна исполнили солдатский долг на поле боя: любой ценой, пусть это и собственная жизнь, прикрыть командира (в их случае флагман «Аврору»), не остался незамеченным. Все выжившие офицеры и матросы были награждены Георгиевским крестом, и особым знаком, с выгравированным на нём силуэтом эсминца и под ним надписью «ГРОМ», который крепился к прямоугольной орденской колодке, обтянутой георгиевской лентой. В Главном морском штабе досрочно покинувшему госпиталь Берсеневу в торжественной обстановке вручили обе награды и погоны капитана первого ранга.

Тогда же произошёл случай, едва не выдавивший из глаз новоиспечённого каперанга слезу. Вперёд выступила присутствовавшая на церемонии вдова Колчака. Софья Фёдоровна подошла, и со словами «Вадим Николаевич, примите в память об Александре Васильевиче», протянула ему кортик адмирала. В глубоком волнении Вадим на несколько секунд, низко склонясь, припал к её руке, приняв оружие, поцеловал и его.

В тот раз он заехал в Севастополь лишь на короткое время, чтобы представиться командующему флотом – назначение он получил ещё в Петрограде. Из Севастополя Берсенев отбыл в Николаев, где у стенки Общества Николаевских заводов и верфей достраивался назначенный под его командование линкор «Адмирал Александр Колчак».

Эйфория от победы при Моонзунде перехлестнула внутренние противоречия. Грех было этим не воспользоваться, и как бы сама собой в различных слоях общества синхронно возникла патриотическая идея: а не организовать ли сбор средств на достройку кораблей для доблестного флота российского? В прессе тут же замелькали названия линейных крейсеров «Измаил» и «Бородино», за скорейший ввод в эксплуатацию которых так ратовал морской министр Колчак.

Но был ещё один корабль, в тоске простаивающий у стенки судостроительного завода в Николаеве, — последний линкор-дредноут, из серии кораблей типа «Императрица Мария», который так и не был введён в эксплуатацию вследствие полного прекращения финансирования работ по его достройке. На линкоре не было установлено ни одной из башен главного калибра, и он почти не был обшит бронёй, а имя корабля «Император Николай I» вряд ли способствовало получению того и другого.

И тогда Николаю Ежову пришла в голову до гениальности простая мысль: а не переименовать ли дредноут в «Адмирал Александр Колчак»? Ведь герой Моонзундской битвы до своего назначения на пост морского министра командовал как раз Черноморским флотом. Ленин, пусть и морщась, соответствующую бумагу подписал, и газеты эту новость тут же подхватили.

Сбор средств пошёл веселее, и работы на «Колчаке» возобновились. Но не сразу. Сначала в Николаев была направлена ответственная комиссия, которая должна была оценить степень готовности корабля, и, отталкиваясь от этого, представить план его модернизации.

Берсенев прибыл в Николаев в тот день, когда комиссия собиралась отправляться в Петроград, и потому первым из заинтересованных лиц ознакомился с итогами её работы. Чем дальше вчитывался Берсенев в сухие строчки доклада, тем явственнее понимал, что, пока корабль ошивался у стенки, инженерная мысль не стояла на месте, и если при достройке будут использованы все имеющиеся на сей момент наработки, то у него есть шанс стать командиром одного из лучших в своём классе кораблей.

Собранных средств, львиную долю которых обеспечило бывшее российское дворянство, купечество и крупные предприниматели, с лихвой хватило на достройку всех трёх кораблей. В середине лета Балтийский флот прирос крейсерами «Измаил» и «Бородино», а в начале сентября пришёл черёд покинуть гавань родного завода «Адмиралу Александру Колчаку». В результате мероприятий по усовершенствованию проекта линкор отличался от своих собратьев бóльшими размерами, улучшенной системой бронирования, более мощной силовой установкой и наполовину укрупнённым главным калибром: две из четырёх башен ГК имели орудия калибра 356-мм, остальные две – обычные для этой серии кораблей 305-мм орудия, но с повышенной дальностью стрельбы.

После успешных ходовых испытаний, когда удалось достигнуть максимальной скорости в 25 узлов, и не менее успешной пристрелки орудий всех калибров, линкор «Адмирал Александр Колчак» взял курс на Севастополь.

День прибытия линкора стал для города праздничным. «Колчаку» отвели лучшее место на рейде в виду Графской пристани. Сошедших на берег моряков встретили звуками оркестра и цветами. Вечером в Морском собрании по этому поводу состоялся вечер (слово «бал» нынче было не в чести), на котором «блистал» Берсенев. Золотые погоны капитана первого ранга и не менее блестящие награды молодого красавца весь вечер отражались в глазах всех без исключения девиц на выданье и их мамаш, присматривающих для своих дочерей выгодную партию.

На следующее утро Берсенев присутствовал на совещании в штабе флота, которое проводил лично командующий Черноморским флотом адмирал Саблин. Рядом с ним место во главе стола занимал моложавый военный в общевойсковом мундире с погонами генерал-лейтенанта.

Берсенев и Жехорский сразу опознали друг друга глазами, но для других ничем своего знакомства не выдали.

В начале совещания с кратким вступительным словом к собравшимся обратился Саблин. Комфлота положительно оценил морально-волевой настрой рядового и командного состава, указал места сосредоточения основных сил флота, закончил он доклад словами:

«О тех задачах, которые ставятся перед флотом на ближайшее время, расскажет представитель Ставки Верховного главнокомандующего, генерал-лейтенант Жехорский!»

Михаил Макарович встал, привычным жестом одёрнул мундир, подождал, пока адъютант развесит карты, и приступил к докладу:

— Товарищи офицеры и адмиралы! Официально заявляю, что перемирию, заключённому между Советской Федеративной Республикой Россия и странами, входящими в блок Центральных держав, приходит конец. И не мы тому виной! Думаю, каждому из вас хорошо известно, что, воспользовавшись маловразумительными, а иногда и откровенно изменническими политическими маневрами отдельных деятелей Закавказской и Северокавказской республик, приведших к отводу войск Кавказского фронта с передовых позиций и замене их национальными вооружёнными отрядами – армией их назвать язык не поворачивается, турецкая армия по прямому приказу Энвер-паши месяц назад вероломно нарушила условия перемирия и перешла в наступление. Разбив в скоротечных боях армянские и грузинские отряды, турецкая армия продвинулась вглубь российской территории, овладела городом Батум, и в настоящий момент вплотную приблизилась к Елизаветполю. Ставка и Совет Народных Комиссаров незамедлительно приняли меры по исправлению положения. Вновь назначенному командующим Кавказским фронтом генерал-полковнику Юденичу приказано прекратить отвод войск, остановить турецкое наступление, а потом контратаковать. Одновременно с этим на территорию обеих кавказских республик введены усиленные подразделения Внутренних войск под командованием генерал-лейтенанта Фрунзе для обеспечения порядка в тылу действующей армии. Крейсирующий у берегов Абхазии отряд кораблей Черноморского флота должен обеспечить поддержку действий Кавказского фронта с моря. Для успешного выполнения этой задачи он будет в ближайшее время усилен. Главные же силы флота примут участие в другой ответственной операции: оказании помощи братскому болгарскому народу по выводу страны из войны. С этой целью в болгарских портах Бургас и Варна будет высажен десант, который затем должен занять несколько крупных городов, включая Софию. Общее командование операцией возложено на генерал-лейтенанта Деникина. Флот обеспечивает беспрепятственный проход десантных судов и поддержку армии с моря…

Когда совещание подошло к концу, комфлота попросил Берсенева задержаться.

— Вашему кораблю, Вадим Николаевич, — сказал Саблин, пригласив Берсенева к карте, — ставится отдельная задача. В свою бытность командующим флотом Александр Васильевич лихо запечатал Босфор минными банками. Турок и германец оттуда и носа показать не смели. Однако, по имеющимся в распоряжении штаба флота сведениям, противнику удалось-таки часть банок вскрыть и проделать в минных полях проход для своих кораблей. «Гебен» и «Бреслау» опять шкодят у болгарских берегов. Мы их оттуда, конечно, шугнём, а ваша задача не дать им вновь спрятаться в Босфоре. В начале похода отделяетесь от главных сил и с четырьмя эсминцами направляетесь к проливам. Найдите фарватер и закупорите вход. Мы погоним германские крейсера на вас, а вы уж, голубчик, не подкачайте, заставьте их спустить флаг, а нет, так топите к чёртовой бабушке! Задача ясна?

— Так точно! Но… — Берсенев замешкался, подбирая слова.

Лицо Саблина затвердело.

— Продолжайте! — приказал он.

— Что, если на помощь германским крейсерам из Босфора подойдут турецкие корабли?

— Боитесь, что не совладаете? — хитро прищурился комфлота.

— Никак нет! — вспыхнул щеками Берсенев. — Справлюсь в любом случае!

— Вот вы и ответили на собственный вопрос, — улыбнулся Саблин. — Но я думаю, что турок в этот раз носа из проливов не высунет.

Основание считать именно так появилось у Саблина после беседы с Жехорским.

Выйдя из здания штаба, Берсенев услышал короткий автомобильный сигнал. Не будучи уверен, что это в его адрес, молодой офицер всё же обернулся. Стоявший чуть поодаль автомобиль с поднятым верхом моргнул фарами, гостеприимно отворилась задняя дверь. Берсенев полез в салон, где сидящий на заднем сидении Жехорский тут же приложил палец к губам и выразительно кивнул в сторону затылка водителя. Вадим кивнул в знак понимания и уселся на сидение молча.

Поколесив по городу, автомобиль припарковался к обочине в указанном Жехорским месте. Отойдя от машины немногим более ста метров, офицеры встали над пологим склоном. Здесь было тихо и безлюдно. Внизу голубела вода одной из Севастопольских бухт, отчётливо виднелись стоящие там корабли.

— Ну здравствуй, Вадим! — протянул руку повернувшийся к Берсеневу Жехорский.

— Здравствуйте, Михаил Макарович!

— Извини за конспирацию, — сказал Жехорский. — Скрыть факт нашего знакомства, конечно, не удастся, но степень близости и содержание беседы пусть останутся тайной.

— Понимаю, — кивнул Вадим.

Жехорский глянул на него с сомнением, но от комментариев воздержался. Вместо этого повернулся к бухте, сделал панорамный жест рукой в сторону открытого пространства и с чувством произнёс:

— Красота!

— Красота, — не очень уверенно подтвердил Вадим.

Жехорский посмотрел на него с сожалением.

— Ты хоть знаешь, как называется эта бухта, каперанг?

— Нет, — честно признался Вадим.

— Южная бухта, запомни, — назидательно произнёс Жехорский.

— А вам-то откуда это известно? — вырвался не очень корректный полувопрос-полузамечание у Берсенева.

— Да уж известно, — не обращая внимания на промах младшего по званию, неопределённо ответил Жехорский.

И то, стал бы он объяснять «непосвящённому», что много раз бывал в этом городе спустя сто лет, любил его и неплохо в нём ориентировался.

— Ладно, — искоса посмотрел на примолкшего Берсенева Жехорский, — не об том речь. Важнее другое. Тебе привет из Петрограда от всех наших и посылка от сестры, она в машине, потом заберёшь. Теперь самое главное, но это строго между нами. Тебе известно такое имя: Мустафа Кемаль?

Берсеневу второй раз за встречу пришлось признаться в неосведомлённости.

— Дивизионный генерал Мустафа Кемаль является одним из самых успешных военачальников в турецкой армии, — пояснил Жехорский. — В настоящее время он командует 7-й армией, которая занимает позиции в районе Халеба – это на севере Сирии.

— И что? — поспешил вставить вопрос Берсенев.

— Куда отнести твоё «и что?», — рассердился Жехорский. — К Сирии, к Халебу, к 7-й армии или к Мустафе Кемалю?

Пока Вадим размышлял над ответом, Жехорский успел остыть.

— Ладно, не парься, — выдал он не понятую Берсеневым фразу. — Если ты обратил внимание, я назвал Мустафу Кемаля одним из самых успешных военачальников. Успешный – значит, авторитетный. К тому же он уже понял, что в этой войне Турция сделала неверный выбор.

Берсенев на этот раз поостерёгся спросить, на основании чего Жехорский делает столь радикальные выводы, и тот беспрепятственно продолжил:

— В настоящий момент агент нашей внешней разведки уже вступил в прямой контакт с Мустафой Кемалем с целью склонить его к смене политической ориентации, как для себя, так и для Турции.

«Теперь понятно, откуда ветер дул», — подумал Берсенев, вспомнив недавнее заявление Саблина о том, что турецкий флот «носа из проливов не высунет».

* * *

Последние месяцы Сталин провёл на Кавказе, лишь изредка навещая Петроград для консультаций. «С финнами было куда проще договариваться, чем с этими горными баранами!» – не раз в сердцах восклицал нарком по делам национальностей и полномочный представитель ВЦИК на Юге России, себя при этом к числу баранов, естественно, не причисляя. Кавказ бурлил, как котёл, в который понакидали всего без разбора, и теперь никто не брался предсказать, каким будет в итоге варево. Все кричали о независимости, при том никто не мог толком объяснить, что под этим следует понимать.

Здесь Сталину очень пригодился совет Жехорского. «Предложи им пожить независимо, без документального оформления, так сказать, на пробу, — внушал ему Михаил во время последней встречи. — Справятся – тогда и будет серьёзный разговор! Прихвати с собой Юденича. Хватит ему без дела сидеть, тем более что турок он уже бивал, потребуется – побьёт ещё. Да, и не забудь захватить приказ о его назначении командующим Кавказским фронтом с открытой датой. Сам проставишь, когда сочтёшь нужным».

«И всё ведь угадал! Интересно, как ему это удаётся? Ладно, когда-нибудь узнаю и это. А пока что его совет позволил разом расставить всех по местам. Как они тогда ухватились за предложение пожить на воле! Даже не обеспокоились тем, что я отдал приказ войскам Кавказского фронта отойти с передовых позиций – защищайтесь сами, коли такие умные! После этого всё и определилось. Турки не удержались от соблазна и вторглись на «независимые» территории, быстро смяв их потешные войска. Лучше всех держатся пока армяне. Оно и понятно: турки их не помилуют. Поднялись всем миром и остановили продвижение османов. До подхода наших войск точно продержатся. А вот грузины подкачали, даром что земляки! Бегут, как зайцы, уже Батум сдали. Благо в Поти оставались ещё регулярные войска, при поддержке флота не сдали город, а Юденич будет там уже завтра. Он теперь, как и советовал Михаил, вновь командует Кавказским фронтом. Азербайджанцы особый случай – одно слово: мусульмане! Кинулись встречать «своих» хлебом-солью. Не все, конечно. Многие стали искать поддержки у Шаумяна и Бакинского Совета. Там уже серьёзная сила собирается в поддержку нашим войскам, что держат оборону севернее Елизаветполя. Разобьём турка – и будем устанавливать на Кавказе Советскую власть. Хватит с меня меньшевистских промашек!»

Мысли Сталина прервал вошедший Орджоникидзе.

— Здравствуй, Серго! — обрадовался Сталин. — Ты от Фрунзе, как он там?

— Всё отлично! — улыбнулся Орджоникидзе. — Терские и донские казаки совместно выставили ему в помощь пять полков, состоящих из добровольцев. Основные силы сепаратистов, выступивших в поддержку турок, разбиты. Внутренние войска, одно за другим, занимают мятежные сёла.

— Хорошо, — улыбнулся в усы Сталин. — Я уже получил телефонограмму от Фрунзе, но услышать это ещё раз от тебя мне приятно вдвойне. Вот что, Серго, пора выступать на Тифлис! Поручаю тебе возглавить экспедицию.

Артур

Не, ну что творят? Реально делают сказку былью! О чём это я? О предстоящем наступлении, о чём же ещё? Как пересекли границу, так в поезде разговоров только об этом. Правда, официальная пресса эти слухи опровергает, но как-то неубедительно, да и народ зря шуметь не будет – он-то знает всё! Выходит, на этот раз Россия свою выгоду из складывающейся ситуации решила-таки не упускать? С моей столетней колокольни оно, конечно, правильно, только как же «без аннексий и контрибуций»? Хотя они уже наверняка что-то придумали. Нет, эти ребята мне определённо становятся всё более и более симпатичны. С такими большевиками, пожалуй, можно иметь дело, и в такой стране, пожалуй, можно жить. Всё! Как передадут меня конвоиры «современникам», сразу стану налаживать отношения, может, даже чем и помогать стану. А почему бы и нет? Будем вместе строить госкапитализм с человеческим лицом!

По Питеру меня провезли в закрытой машине, и вот уже под ногами он – родной булыжник Петропавловской крепости. Куда это меня ведут? Раньше мне через этот КПП вход был заказан. Дошли до двери с табличкой «Начальник курсов «Штык». Забавное название. Вошли в кабинет. Охренеть! За столом Ольга в полковничьем прикиде. На меня глянула мельком, всё внимание конвоирам.

— Спасибо, товарищи! Дальше я сама управлюсь. Отдыхайте!

Проводила «товарищей» ласковым взглядом, потом перевела на меня взгляд неласковый.

— Ну что, Артуша, набегался?

Меня аж передёрнуло всего. Как была стервой, так стервой и осталась. Знает ведь прекрасно, что меня это производное от моего имени бесит! Конечно, знает. Заметила мою реакцию и лыбится ехидно. Ладно, перетерпим. Говорю скромненько, с лёгким укором:

— Зачем вы так, Ольга Владимировна? Я ведь мириться пришёл.

Ольга коротко хохотнула, несколько истерично, видимо, от неожиданности.

— Ну ты молодчик! Не пришёл ты – тебя привели! Чуешь разницу? Если бы ты действительно пришёл по доброй воле, тогда разговор у нас, может быть, и получился бы. А так…

Что кроется за глубокомысленным «так»: арест, тюрьма, может даже расстрел?

Ольгин голос прервал мои романтические изыскания:

— А так проведёшь некоторое время в казарме, пока ребята с фронта не вернутся и не решат, что с тобой делать.

Вот это уже наглёж!

— Вы что, меня в армию забираете?!

Видно, видок у меня ещё тот, потому как рассмеялась полковничиха от души.

— А почему нет? Ты ведь в наше время срочную не служил? Послужишь сейчас!

Стою, ловлю ртом воздух – она наслаждается. Потом произносит этак небрежно-снисходительно:

— Ладно, не боись, никто никуда тебя не забирает. Никому ты в армии на хрен не нужен. По «физике» может и прошёл бы, а по морально-волевым – никогда! Просто нянькаться с тобой мне недосуг, извини. Так что поживёшь пока в казарме на правах воспитанника, под присмотром курсантов. Вещи твои уже там. Чего смотришь? Иди. Дневальный уже заждался за дверью.

Ничего подобного я, конечно, не ожидал. Потому и ответить ничего не могу – в голове сумбур. Поворачиваюсь и на ватных ногах иду к двери. Слышу вдогон:

— Да. Один совет. Ты курсантов сильно не зли. Они хоть насчёт тебя и предупреждены, но в запале могут бока намять!

Глава девятая

— Мне кажется, господин Геворкян, — голос Мустафы Кемаля звучал холодно, а взгляд походил на взгляд палача, прикидывающего, как его визави будет выглядеть с петлёй на шее, — что вы неверно истолковали мои суждения касательно внешней политики Стамбула, которые я озвучил во время наших предыдущих встреч. Моим голосом говорил патриот, а не заговорщик, и уж тем более не изменник, а то, что предлагаете мне вы – это измена!

Внимающий словам Кемаля мужчина, будь он на самом деле Геворкяном, от этих слов, отдающих смертным холодом, должен был, как минимум, побледнеть. Но в том-то и штука, что Геворкян, со всей его подноготной, включая фамилию, был всего лишь прикрытием, тщательно продуманной легендой для сотрудника российской внешней разведки полковника Симона Аршаковича Тер-Петросяна, некогда известного в революционной среде по партийной кличке Камо. Его могли убить ровно столько раз (только судом он был четырежды приговорён к смертной казни), сколько раз ему удавалось обмануть смерть. И поверьте, нынешний случай был далеко не самым трудным. Хотя принятая им поза была почтительной – иного Кемаль бы не потерпел – но без признаков страха или просто замешательства на лице.

— Кемаль-паша, — произнёс Камо, выдержав небольшую паузу после того, как тот закончил говорить, — это вы неверно истолковываете мои слова. Не к измене призываю я вас, а к спасению Турции, к избавлению её от позора унизительной капитуляции.

— О какой капитуляции говорит твой блудливый язык? — высокомерно выгнул бровь Кемаль. — Доблестная турецкая армия успешно отражает все попытки этих вонючих шакалов англичан и их прихвостней на всех направлениях. А на Кавказе мы даже наступаем!

— Уже нет, — спокойно возразил Камо. — Под Елизаветполем и Ереваном турецкая армия остановлена, а в районе Поти части Юденича разгромили султанские войска, выбили их из Батума и теперь стремительно продвигаются в направлении Эрзурума, грозя отрезать вторгшимся на Кавказ армиям путь к отступлению. Сегодня вечером, в крайнем случае, завтра утром, вы получите подтверждение моим словам. Кемаль-паша, вы прекрасно понимаете, что ожидает Турцию в самом ближайшем будущем, если события будут развиваться подобным образом.

Кемаль, с лица которого надменность к этому времени уже стекла, хрипло спросил:

— Кто вы на самом деле, господин Геворкян?

— Я прислан к вам советским правительством России, чтобы договориться о немедленном прекращении военных действий между нашими странами. В том случае, разумеется, если вы возьмёте на себя ответственность за судьбу вашей Родины. Помимо этого, Россия готова стать посредником в переговорах между Турцией и странами Антанты по аналогичным вопросам.

Глаза Кемаля блеснули.

— Хорошо, — сказал он. — Мы вернёмся к этому разговору тогда, когда сказанное вами о положении наших войск на Кавказе подтвердится. Если этого не произойдёт – мы с вами больше не увидимся. А пока вы останетесь в моём доме как заложник собственного языка. — Кемаль хлопнул в ладоши и приказал вошедшим слугам, небрежно мотнув головой в сторону Камо: – Заберите!

* * *

Начальник кайзеровского Генерального штаба генерал-фельдмаршал Пауль Людвиг Ганс Антон фон Бенкендорф унд фон Гинденбург страдал сомнениями. Собственно в самих сомнениях Гинденбург ничего страшного не видел. Сравнивал их с зубной болью. В смысле: как зубная боль сигнализирует о том, что во рту не всё в порядке, так обоснованные сомнения дают понять, что «не всё спокойно в Датском королевстве». Если вовремя отреагировать, то можно обойтись и полосканием.

Потому Гинденбург считал сомнения обычным хроническим заболеванием для людей его чина и звания. Однако на этот раз ломило так, что впору было предполагать в ближайшем будущем потерю значительного количества «зубов», если не всех.

Австро-Венгрия воюет из последних сил. Огромная империя на грани распада. Но тут надежды пока остаются. А вот Турция с Болгарией, похоже, не сегодня-завтра выпадут из обоймы. Какого чёрта этот кретин Энвер-паша вторгся на Кавказ, чем нарушил условия заключённого с Россией перемирия? Ведь только, казалось, турецкая армия стабилизировала обстановку на всех фронтах – и на тебе! Не устоял Энвер-паша перед соблазном отхватить жирный кусок от кавказского пирога, в итоге им же и подавился. Юденич нанёс туркам жесточайшее поражение, и вот уже Энвер-паша бежит из Стамбула в неизвестном направлении, а власть переходит в руки генерала Кемаля, человека, наделённого многими достоинствами, среди которых любовь к союзникам по альянсу, увы, отсутствует. Потому и не удивляют тревожные сообщения от агентов из Стамбула о том, что Кемаль при посредничестве России уже вступил в тайные переговоры с англичанами.

Россия… Самое жестокое разочарование для германского истеблишмента. Какие надежды возлагались на русскую революцию, как хотелось запрыгнуть на спину ослабшего от междоусобиц русского медведя, пригнуть его мордой к земле так, чтобы и пикнуть не смел, а потом загнать в клетку мирного договора на самых выгодных для Центральных держав условиях, и что? Нет, прыгнуть-то прыгнули, но так получили лапой, что пришлось срочно заключать перемирие безо всякой для себя стратегической выгоды.

С той поры не прошло и года, а Россия, отсидевшись за мирными протоколами, не переставая устами своих лидеров призывать ко всеобщему миру, перемещает серьёзные войсковые соединения к линии фронта. Зачем? Русский Генеральный штаб утверждает, что идёт плановая замена войск. Сомнительно? Ещё как! И что прикажете делать ему, начальнику Генерального штаба? Как выбраться из лабиринта сомнений, если чёртова головная боль, порождённая бессонницей, притащившейся по следам всё тех же сомнений, стучит в висок, не даёт сосредоточиться на выборе единственно правильного решения?

Гинденбург склонился над картой. Приказ в войска о приведении в полную боевую готовность уже отправлен. Удар русских армий, если те действительно вздумают наступать, они выдержат, должны выдержать. Если только… Если только Брусилов и Духонин не соберут все резервы в одном месте и не нанесут там сокрушительный удар. А все последние разведданные говорят как раз о том, что русские именно так и собираются поступить. А откуда будет нанесён удар – тут и гадать не приходится: вот он, хорошо видимый на карте прогиб в линии фронта, чуть севернее Львова, результат удачных действий одной из русских армий, так и не поддержанный на флангах. Именно с этого плацдарма, будь он командующим русскими армиями, нанёс бы решающий удар сам Гинденбург. Именно сюда, по данным разведки, стягивают русские многочисленные резервы.

У этого плана есть только один минус: выступ неширок и с флангов простреливается практически до середины. На что же рассчитывают русские? На то, что мы, в надежде сохранить так необходимое нам перемирие на Восточном фронте, не станем наносить превентивный удар. А после того, как ударят русские, всё для нас будет кончено. Прорыв будет расширяться за счёт введения в бой новых резервов. Нам, чтобы остановить русское наступление, придётся бросить к месту прорыва все имеющиеся в распоряжении немногочисленные резервы, а когда иссякнут и они, снимать части с других фронтов, тем самым ослабляя оборону. Последуют новые удары, образуются новые прорывы, фронт расползётся, как шов, сделанный руками нерадивой портнихи. Делать нечего. Надо добиваться от кайзера разрешения на нанесение превентивного удара!

* * *

Проницательный читатель уже, конечно, догадался, что на плацдарме севернее Львова русский Генеральный штаб, не без подсказки со стороны наших попаданцев, готовил противнику грандиозную ловушку. И с одной лишь целью: заставить супостата первым нарушить перемирие. Рассчитывать на то, что молодая власть сохранит целомудрие на долгие годы, было наивно, но, сколько можно, его следовало блюсти. Сказали: мир народам! — и стоим на своих позициях неколебимо. Но уж коли коварный враг вероломно нарушает данное им слово, то кто ж нас осудит за ответные меры? Как-то так…

Операция под кодовым названием «Шекспир» проводилась в условиях строжайшей секретности. Скажете, странное название? А вы что, хотели, чтобы супер-пупер засекреченную операцию назвали прямо: «Много шума из ничего»? «Шекспир» всё-таки не так в лоб, да и театрального в затее было немало. Зрителями грандиозного спектакля должны были стать все вражеские агенты и разведчики на данном участке фронта. Секретность была такая, что даже на передовой считали, что в ближнем тылу происходит накопление войск для скорого наступления. Войска прибывали целый день с немалым шумом, а ночью очень тихо выводились. На следующий день всё повторялось. И так в течение длительного времени, достаточного для того, чтобы скопить на плацдарме как минимум армию, одни и те же части сновали взад-вперёд, не накопив в целом ни шиша.

С «большим трудом» германской разведке удалось уставить точные дату и время начала наступления. Превентивный удар решили нанести по квадратам, которые должны были кишеть войсками, за три часа до начала русского наступления.

За час до артналёта русское командование вывело все войска с передовой, заменив их небольшим количеством спецназовцев, которые должны были в нужный момент обозначить сопротивление, а потом скоренько убраться из котла. Риск был, конечно, велик, потому дело и поручили профессионалам.

В назначенное время тонны смертоносного металла обрушились на ближние тылы русских войск, расположенных на злополучном выступе. Целый час за спинами спецназовцев бушевало адское пламя, потом артиллерия противника принялась утюжить передовые позиции. На войне как на войне и спецназ, конечно, понёс потери – и во время артподготовки, и во время последующей атаки вражеской пехоты, которая с трёх сторон атаковала выступ. Но эти потери не шли ни в какое сравнение с теми, на которые рассчитывал Гинденбург. Спецназ покинул плацдарм так ловко, что солдаты противника ещё некоторое время, не разобравшись, воевали друг с другом. А потом удивлялись отсутствию трупов вражеских солдат (спецназ забрал своих убитых с собой) и малому количеству уничтоженного и захваченного вооружения. Они ещё не устали удивляться, когда их накрыли залпы русской артиллерии.

На следующий день все центральные газеты России вышли с передовицами, вопиющими о коварстве австрийских и германских войск, которые вероломно нарушили перемирие, и призывающими доблестное воинство российское не спустить супостату содеянного.

Во взгляде кайзера не было и тени гнева, одна лишь обречённость.

— Вы устали, Гинденбург, — сказал Вильгельм, — вам надо отдохнуть.

— Ваше величество отправляет меня в отставку? — вскинул подбородок теперь уже бывший начальник Генерального штаба.

Вильгельм промолчал. Гинденбург щёлкнул каблуками, и, повернувшись через левое плечо, направился к выходу. Уже в дверях его догнали слова кайзера:

— Вы ещё будете благодарны мне за это, Пауль.

Артур

Мысль о том, что человека делают обстоятельства, стала лейтмотивом моей теперешней жизни. А сами обстоятельства меня практически уделали. Ещё немного – и начну проситься в эсеры: чтобы обратить меня в большевика, обстоятельствам надо ещё крепко потрудиться. И дело вовсе не в том, что я потихоньку освоил азы солдатской науки. Оказывается, просыпаться по команде «Подъём!» и засыпать по команде «Отбой!» далеко не главное. Гораздо труднее научиться произносить «Разрешите обратиться!»: поначалу постоянно сбиваешься со слова «разрешите» на слово «можно». Тебе доходчиво разъясняют, что и с кем можно, и предлагают повторить подход. Когда терпение у командиров кончается (происходит это довольно скоро), тебя отправляют к столбу. Выглядит это так. Строевым шагом подходишь к ближайшему столбу, отдаёшь честь и чётко произносишь: «Товарищ столб, разрешите обратиться, воспитанник Слепаков!» Столб охреневает, и по этой причине ничего ответить не может. Ты принимаешь молчание за согласие, вежливо интересуешься «Разрешите идти?», добавляешь «Есть!», поворачиваешься через левое плечо, на первом шаге опускаешь руку от головного убора и отходишь строевым шагом. В этой, казалось бы, унизительной процедуре, которая со стороны (но не людей военных) выглядит к тому же смешно, заложен великий воспитательный смысл. Во-первых, ты рано или поздно научишься выполнять подход без помарок. Во-вторых, усваиваешь, что в армии все приказы умные, и их надо исполнять без пререканий и точно в срок – не обращая внимания на то, как это может выглядеть со стороны. В-третьих, начинаешь понимать, что армия – сложная боевая машина, а все мы, от солдата до генерала, всего лишь винтики и детали этой машины. И каждому из нас определено то место, где он должен находится, вплоть до замены или полного износа.

Так вот, как я уже сказал, уделало меня не это – уделали меня разговоры с курсантами в тот короткий период времени, который отпущен нам перед отбоем. На курсы попадали ребята идейные и достаточно грамотные. Но вот фанатиков, кровавых убийц или тупых боевых роботов я среди них не обнаружил, как ни старался – а я старался! Парни чётко знают, за что готовы отдать жизнь: за право каждого идти по избранному пути, опираясь при этом исключительно на свои личные качества.

Это не они так говорили – это я так теперь думаю. И ещё я думаю о том, что в ТОЙ жизни всё устроено как-то не так. Жажда обогащения закрыла для основной массы людей, живущих в ТОМ мире, ЦЕЛЬ, а то и вовсе подменила её собой. За скудоумной служанкой, нацепившей яркие наряды, мы перестали видеть госпожу, в её простом, но столь изящном, прикиде.

Ого! Мне показалось, или я опять услышал колокол?

Николай

— Право, грустно сознавать, что тебя перебросили за сто лет только ради того, чтобы, как нашкодившего котёнка, ткнуть носом в собственное дерьмо! — Сидевший напротив меня Артур печально улыбнулся. — Видимо, ТАМ это было уже просто невозможно – настолько мы ко всему принюхались. Теперь моя «командировка», видимо, кончилась и меня отзывают обратно, вкушать миазмы!

— Или стать фильтром для очистки воздуха, — подсказал я.

— Что? — встрепенулся Артур. — Фильтром говорите? Но почему вы так решили?

— Не знаю, просто пришло в голову, — ответил я не очень искренне, поскольку про очистку воздуха что-то, кажется, говорила Ольга.

Я тогда слушал её не очень внимательно. Настолько неожиданным, ошеломляющим было её сообщение о том, что Артура отзывают обратно.

«Когда оборвался этот злосчастный канат, я поначалу затеяла служебное расследование. А как навестила в лазарете Артура, так сразу спустила расследование на тормозах. И знаешь, почему? Я увидела на нём печать отчуждения от этого мира. А потом, когда он признался, что стал вновь слышать колокол, то поняла: его забирают обратно» «Это как? — спросил я тогда. — Он тут что, в турпоездке был?» «Скорее, в командировке», — поправила меня Ольга. Потом она что-то говорила об особой миссии Артура и об очистке воздуха, наверное, тоже тогда упомянула – мои мысли в те несколько минут витали где-то в стороне. Я думал о том, что вдруг и я услышу колокол, и что тогда? Прощай дело, которому хотел посвятить остаток жизни, прощай Наташа?

«Ёрш, ты где?» – донёсся со стороны голос Ольги. «Как где? — чуть сердито, чтобы скрыть неловкость, ответил я. — Тут, возле тебя!» «Слава богу! — чуть иронично воскликнула Ольга. — Значит, ты усвоил, что Артура надо срочно везти в Анапу?» – «Как в Анапу? Почему в Анапу?» – «По кочану! — рассердилась Ольга. — Второй раз объяснять не буду. Надо, и всё!»

Организовать командировку в Анапу посреди наступления было, конечно, нереально, а вот в Новороссийске у меня дела нашлись. Первым же подвернувшимся бортом я, Слепаков и Кравченко вылетели в Новороссийск.

Приземлились в аэропорту Мысхако. Оттуда я отправился в Новороссийск, а Слепаков в сопровождении Кравченко отбыл в Анапу.

Вернулся Кравченко через два дня и уже один.

— Ну что? — поторопил я его.

— Водичка уже довольно прохладная, но купаться можно, — заверил меня Кравченко.

— Да я не про воду, я про Слепакова!

— И я про него, — усмехнулся Кравченко. — На пляж мы пришли порознь, как будто незнакомы. Народу в это время года там немного, а в воду лезут и вовсе единицы. Я лишь только ноги помочил. А Артуру пришлось изображать заядлого купальщика. Когда к вечеру остались мы на пляже одни, я ему руку пожал и говорю: «Давай!». Он в море и пошёл. Видел, как его волной накрыло. Подождал для приличия, потом оделся, забрал его одежду и ушёл. Тебя интересует что-то ещё?

* * *

Ларочка сидела на песке, обняв колени руками. Своего спутника она уже давно потеряла из виду и теперь просто смотрела на лунную дорожку, переливающуюся на глади моря. Она не сразу сообразила, что Артур как-то уж очень долго плавает. А когда сообразила, то встала и пошла к кромке прибоя, долго всматривалась, пока не увидела мелькающую среди волн голову.

— Почему так долго? — капризно спросила Ларочка у вышедшего из воды Артура.

Тот посмотрел на неё как-то странно, как будто и не ожидал, что она его дождётся, потом понёс какую-то пургу. Из всего сказанного Ларочка уяснила только одно – секса не будет. «Наверное, хер себе отморозил!» – родилась у неё в голове мстительная мысль. Ларочка зло дёрнула плечиком, и, не оглядываясь на одевающегося спутника, покинула пляж. На следующий день она, правда, подобрела, но Артура так и не нашла, а потом узнала, что он ещё утром покинул гостиницу.

* * *

Отыскать Игната Степановича оказалось не так-то просто. Со съёмной квартиры, которую указала Ольга, «сектанты» уже съехали, и где их теперь искать, никто подсказать не мог, а фамилию Игната Степановича Ольга так и не вспомнила, да и упоминал ли он её при ней? Пришлось Артуру упереться рогом и пропахать довольно длинную борозду, на конце которой обнаружился-таки искомый человек.

Игнат Степанович Берестов долго считал Слепакова провокатором, а когда, наконец, поверил в реальность доставленных ему от Ольги приветов, то несколько часов мучил Артура вопросами, выпытывая всё новые и новые подробности новейшей столетней давности.

Потом они пили чай с баранками, и спрашивал уже Артур, которого интересовал только один сугубо российский вопрос: что делать?

— Что мне теперь прикажете делать с моими знаниями? — вот так в лоб и задал Артур вопрос Берестову.

Тот так же в лоб отвечать не стал, а предложил Артуру для начала прогуляться по словесному лабиринту.

— Хорошо, что разыскали меня и поделились с нами бесценной информацией, — отправил Слепакова в путь Игнат Степанович, и тут же завёл его в тупик: – Но я вам присоединяться к нам не советую: прослывёте ещё одним сумасшедшим!

Глядя на расстроенного Артура, Берестов предложил ему вернуться к развилке.

— Давайте сначала разберёмся, а что вы, собственно, такого знаете?

Артур задумался над формулировкой, и Берестов решил ему помочь.

— Вы знаете, что путём некой весьма сложной комбинации, механизм которой вам непонятен, в 1917 году образовалась параллельная ветвь Истории, которая уже больше года успешно развивается, так?

Артур кивнул.

— Вы знаете, — продолжил вести Артура по лабиринту Берестов, — что в новом прошлом в России возникла возможность установления новой формы управления государством ненасильственным… — Артур сделал попытку возразить и Игнат Степанович поспешил поправиться: – Почти ненасильственным путём, так правильно?

— Более-менее, — подтвердил Слепаков.

— Отлично! — чуть не захлопал в ладоши Берестов, и в лабиринте открылся новый проход:

— Вы догадываетесь, что вас сводили туда на экскурсию, верно?

В глазах Артура появилась надежда.

— Может, вам следует стать политиком, чтобы попытаться изменить наше настоящее по примеру того прошлого?

Бац! Мордой об стенку, да так больно, что Артур скривился. Берестов тут же потащил его из тупика:

— Ладно, не политиком, а что, если писателем?

— Писателем? — удивился Артур.

— Ну да, писателем, — ухватился за спасительную идею Игнат Степанович. — Пишите книги, в которых языком, изобретение коего молва приписывает старику Эзопу, будете оповещать мир обо всех его заблуждениях и о путях их преодоления.

Вот он, выход из лабиринта! Но Слепаков чуток замешкался на пороге.

— Я же не умею писать книги, — стесняясь произносимых слов, сказал он.

— А вы пробовали? — спросил Берестов.

— Нет, — признался Артур.

— Так попробуйте! — рассмеялся Игнат Степанович. — Я уверен, у вас получится.

Глава десятая

Глеб

Вопреки ожиданиям германского Генерального штаба, Юго-Западный фронт, нанеся ответный артудар севернее Львова, наступать не спешил. Честь открытия осенней кампании 1917 года на Восточном фронте была предоставлена 1-й гвардейской дивизии морской пехоты. При поддержке кораблей Балтийского флота Шишко со товарищи высадился на вражеский берег в районе Виндавы, коротким штурмом захватил этот город-порт, создав таким образом плацдарм для высадки остальных частей Гвардейской Ударной Армии. Штаб генерала Хуго фон Катена, сменившего на посту командующего 8-й германской армией моего старого «приятеля» генерала Гюнтера фон Кирхбаха, начало десантной операции прошляпил.

Потом, правда, противник предпринял неуклюжую попытку отбить Виндаву, для чего ввёл в бой все резервы, и даже снял с правого фланга один армейский корпус. Согласитесь, грех было этим не воспользоваться! Левый фланг моего Северо-Западного фронта тут же пришёл в движение, и 2-я армия, прорвав ослабленную оборону, начала наступление на Митаву, грозя германским войскам в районе Риги котлом. Одновременно начал наступление, закончив перегруппировку войск, Юго-Западный фронт. Сжав свой правый фланг, мой сосед слева нанёс распрямляющейся пружиной сокрушительный удар в районе Брест-Литовска и устремился к Кракову.

Постой, постой, воскликнет дотошливый читатель, который сопровождает чтение, одним глазом заглядывая в карту. Левый фланг Северо-Западного фронта загибается вправо, правый фланг Юго-Западного фронта загибается влево, это вроде как разрыв линии фронта получается?

Можете называть это разрывом, хотя мне больше по душе термин «оперативный простор», на который тут же вырвался вновь созданный Западный фронт – сюрприз, господа германские и австрийские штабисты! Откуда он взялся? А собрала Ставка в одном месте все резервы (почти все), глядь, а их на целых две армии набралось – чем не фронт? Так и назвали. Туда, кстати, направили и все бронерезервы, тут Ёрш облажался в своих догадках! И вся эта силища пошла в прорыв на нешироком участке фронта. Стоит ли удивляться, что прорвала она его без особого труда? И пошла прямиком на Данциг, попутно создавая на левом фланге линию обороны от возможных контратакующих действий противника, хотя кому там контратаковать?

Погодите, ребята, а как же Варшава? И вообще, вы Польшу освобождать собираетесь? А на фига нам, спрашивается, этот уже отрезанный от России Первым Временным правительством ломоть? Взад признание на независимость не потянешь, неудобственно-с! Вот и пусть себе ждёт, пока Германия капитулирует – будет тогда панам и дудка, и свисток, и независимость. Нам куда важнее занять Восточную Пруссию и помочь обрести государственность Чехословакии и Венгрии; да и той же Болгарии вылезти из-под кучи малы посодействовать надо.

Михаил

Дымы эскадры Саблина, ещё, наверное, не растаяли в небе над внешним рейдом Севастополя, а я уже ступал с трапа самолёта на питерскую землю. Да и то. Я ведь не барышня кисейная, чтобы махать платочком вслед уходящим кораблям. Мудрость своего поступка я оценил сразу, как узнал две новости, одна из которых требовала срочного решения. Исчезновение Слепакова я посчитал новостью хорошей; умышленно при этом не использую слово «возвращение», поскольку никто точно не знает: вернулся ли он в своё время или просто утоп. В любом случае: сгинул и ладно, с глаз долой – из сердца вон!

Плохой новостью я посчитал свежую оперативную информацию о готовящемся покушении на лидеров Советской власти. Соратники Савинкова сколотили-таки небольшую боевую группу. К счастью, люди в ней собрались интеллигентные, с силовыми структурами связь не поддерживающие – потому доступ к военному имуществу не имеющие. Но грамотные – потому сумевшие организовать небольшую мастерскую по изготовлению самодельных бомб.

Однако новоявленные террористы не учли, что имеют теперь дело не с царской полицией, а со своими бывшими товарищами по борьбе, знающими это дело изнутри. И нет ничего удивительного в том, что боевики засветились сразу, как начали закупать оборудование для мастерской и материалы для изготовления бомб.

Боевиков выследили, мастерскую накрыли. Пятерым – двум мужчинам и трём женщинам – удалось остаться на свободе. Они знают, что их ищут, потому тянуть с акциями не будут. Хотя они и остались без бомб, но и с пистолетами в руках тоже представляют немалую опасность.

Поиск террористов вёлся основательно – Кравченко даже Львова подключил – и вскоре дал первый результат. При попытке покуситься на жизнь Александровича были ликвидированы двое мужчин и женщина. Сам Вячеслав при этом добровольно сыграл роль подсадной утки. Оставались ещё две женщины. Действовать они, скорее всего, будут вместе и очень скоро.

«Скоро» случилось уже на следующий день. Эту женщину я узнал сразу. Фанни Каплан стояла в толпе в первом ряду и ждала, когда Ленин выйдет из машины. Пока ребята по моей наводке вязали террористку, которая не успела даже ни разу выстрелить, сам я вертел головой по сторонам, пытаясь вычислить сообщницу. Вон женщина очень подозрительная и очень знакомая, даже со спины, торопливо уходит прочь. Бросаюсь за ней. Я за угол, она – за другой. Я за тот, а её нигде не видно. Сзади как кнутом щёлкнули. Руку рвёт боль. Вскрикиваю и роняю оружие. И тут до боли знакомый голос из-за спины:

— Провернись к смерти лицом, Миша.

Поворачиваюсь, морщась от боли, произношу:

— Здравствуй, Нина.

— Не могу пожелать тебе того же, — горько усмехнувшись, качает головой моя бывшая любовница. — Ибо кто же желает здравия без минуты покойнику? Ты и вправду поверил, что я хочу выстрелить в Ульянова? Нет, Миша, мне нужен был ты. И вот ты здесь. Прощай!

Браунинг в руке Нины гавкает два раза подряд. Два удара в грудь отбрасывают меня назад, а потом и в небытие.

* * *

Нина Беринг подошла к лежащему навзничь Жехорскому. Удивилась: почему дырки на куртке есть, а кровь не идёт? Стала поднимать руку, чтобы произвести выстрел в голову, но сама получила пулю между глаз, удивилась, потом обиженно всхлипнула и рухнула рядом с бывшим любовником.

— А ты не хотел ещё его одевать… — Кравченко помогал Жехорскому снимать бронежилет.

— Уж больно мне эта Ершова придумка показалась малоэффективной, — охая от боли, отвечал Жехорский. — Несколько пластин из алюминиевого сплава, вшитых в войлок, прошитый множеством шёлковых нитей – и громоздко, и дорого!

— Но жизнь-то тебе эта придумка спасла? — спросил Кравченко.

— Спасла, — нехотя подтвердил Жехорский.

— Значит не настолько она и малоэффективна, — заключил Кравченко.

* * *

Командир Отдельной Донской кавалерийской бригады генерал-майор Миронов, опустив бинокль, обратился к командиру приданного конно-пулемётного полка майору Кожину:

— Глянь, Фома, красиво идут, черти!

— Вижу, Филипп Кузьмич, — не отрывая глаз от бинокля, откликнулся Кожин.

Австрийские гусары ехали шагом, опустив сабли вдоль стремени. Холёные кони красиво перебирали ногами, чуть ли не танцевали. Но вот прошла команда, сабли взметнулись «подвысь», конная лавина ускорилась, постепенно переходя в намёт.

— Ну что, Филипп Кузьмич, пора? — спросил Кожин.

— Разъезжаемся! — кивнул Миронов.

Всадники повернули лошадей в разные стороны и поскакали вдоль строя, увлекая за собой каждый свою половину – очень похоже на то, как раздвигается занавес в театре перед началом представления. Австрийские гусары, скачущие в передних рядах, увидели перед собой плотный строй пулемётных тачанок, но исправить что-либо было уже невозможно. Свинцовый занавес, поставленный 250 пулемётами, состоял более чем из 60000 пуль в минуту! Смерть косила без устали, скашивая без разбора лошадей и всадников. Удар кавалерии с флангов довершил разгром.

Донскому казаку Миронову и махновцу Кожину, как и в ТОМ времени, удалось подставить вражескую конницу под пулемётный огонь, но не кавкорпус Барбовича у села Краповая Балка, что за Перекопом, в 1920, а австрийских гусар в 1918 вблизи закарпатской деревушки, название которой ни один из них так потом и не вспомнил.

* * *

8-я германская армия, теснимая войсками Западного и Северо-Западного фронтов, с боями, неся огромные потери, отходила к Кёнигсбергу. Туда же ушли из Либавы германские корабли.

От взрывов в городских домах лопались стёкла. Виной тому была не штурмовая русская артиллерия – город сдали без боя, и в штурме необходимости не было. Взрывы раздавались в Либавском порту, где германские моряки топили корабли, которые по разным причинам не смоги выйти из гавани. Шишко и Кошкин, морпехи которых только что решительными действиями предотвратили подрыв боеприпасов на береговых складах германского флота, смотрели с берега на то, с чем они ничего поделать не могли.

— Ты посмотри, что творится! — восклицал Кошкин всякий раз, когда очередной корабль в дыму и пламени шёл на дно. — Сколько добра зазря пропадает!

— Плюнь, — посоветовал Шишко. — Мы себе лучше флот отгрохаем!

* * *

Командующий Русским экспедиционным корпусом в Болгарии генерал-лейтенант Деникин стоял на мостике линкора «Воля» рядом с командующим Черноморским флотом адмиралом Саблиным и разглядывал в бинокль далёкую ещё Варну.

— А это что такое? — поинтересовался Деникин, обращаясь к Саблину.

Тот взялся за бинокль. На внешнем рейде Варны показался какой-то корабль с явным намерением заступить дорогу эскадре. Саблин опустил бинокль.

— А это, Антон Иванович, — весело доложил он, — лучший болгарский крейсер «Надежда».

Деникин ещё раз поднёс к глазам бинокль, потом недоверчиво посмотрел на Саблина.

— Шутить изволите, Михаил Павлович? Какой это, к свиньям собачим, крейсер?

— Нисколько не шучу, — продолжил улыбаться Саблин. — Просто, что русскому канонерская лодка, то болгарину – крейсер!

— Чёрт знает что, — раздражённо пробурчал Деникин.

Меж тем борт крейсера «Надежда» окутался клубами дыма, и через несколько мгновений слева по курсу «Воли» дважды вспенилась гладь моря.

— Он что, по нам стреляет? — удивился Деникин.

— Было бы чем, может, и пострелял бы, — под одобрительные взгляды находящихся на мостике морских офицеров продолжил балагурить Саблин. — Но с «Надежды» ещё в начале войны сняли пушки главного калибра, а этими пукалками им только борта «Воле» щекотать. Думаю, они на радостях заместо холостых зарядили боевые. Впрочем, — повернулся адмирал к командиру «Воли», — прикажите-ка просигналить на «Надежду» приказ: салют прекратить, флаг спустить и убраться с фарватера, а то заденем ненароком!

— И вы знаете, они и флаг спустили, и фарватер освободили, а на набережной Варны ещё и оркестр играл в честь прибытия русского флота!

Фердинанд I, царь Болгарии, с горечью посмотрел на премьер-министра своего правительства.

— Что вы молчите, Радославов, прокомментируйте это как-нибудь!

Васил Радославов по привычке – он часто так поступал, когда нервничал – хотел потрогать свою окладистую бороду, но вовремя опомнился и руку отдёрнул.

— Высадка русского десанта, и то, как он был встречен населением и – увы! — армией и флотом, ещё не самая плохая новость на этот час, ваше величество!

— Что, бывают новости хуже? — удивился царь.

— Бывают, — кивнул премьер. — Весть о высадке русских спровоцировала в армии мятеж. В настоящий момент число восставших солдат достигло 30 тысяч, и они идут на Софию. Это конец, ваше величество!

* * *

Берсенев недобро посмотрел вслед уходящему шторму. Серьёзного ущерба корабельному хозяйству он не нанёс, но выполнение задачи, поставленной комфлота перед отрядом кораблей, задержал на несколько часов. Сейчас «Колчак» и все четыре эсминца в авральном режиме приводили себя в порядок.

— Товарищ командир… — Берсенев повернулся к вахтенному офицеру. — Командиры кораблей прибыли и вместе со старшим офицером и штурманом ожидают вас в кают-компании!

— Добро! — кивнул Берсенев.

В кают-компании штурман уже расстелил на столе карту района.

Берсенев после короткого приветствия обратился к собравшимся:

— Обстановка, товарищи, складывается непростая, времени у нас в обрез, потому устанавливаю следующий регламент: я докладываю, у кого будут замечания, делайте их по ходу и без лишних церемоний. Итак, «Гебен» уже наверняка обнаружил нашу эскадру и вместе с «Бреслау» спешит к проливам. А мы не знаем, в каком месте протраленный фарватер, и искать его у нас просто нет времени. Однако возьму на себя смелость предположить, что фарватер может быть либо здесь, либо здесь, — показал на карте Берсенев. — Что думает штурман?

Штурман линейного корабля «Адмирал Александр Колчак», капитан третьего ранга Василий Васильевич Мукомолов утвердительно кивнул:

— Думаю, что так!

— Другие мнения есть? — Берсенев обвёл взглядом офицеров. Те промолчали. — Добро! Наши действия. «Колчак» встаёт в эту точку, равноудалённую от мест предполагаемого прорыва. «Фидониси» и «Керчь» уходят стеречь этот квадрат, «Гаджибей» и «Калиакрия» идут сюда. При обнаружении противника немедленно радио на флагман. При неработающей связи используете сигнальные ракеты по установленной схеме. Валентин Петрович, раздайте пакеты!

Старший офицер линкора капитан третьего ранга Валентин Петрович Новиков вручил командирам кораблей запечатанные пакеты со схемой сигналов.

— Вопросы есть? — Слова Берсенева повисли в воздухе. — Тогда по кораблям, товарищи, желаю всем удачи!

Капитан цур зее Рихард Аккерман посмотрел назад. В кильватерной струе за «Гебеном» бойко поспешал «Бреслау», а дымы русских броненосцев всё дальше отходили к горизонту. «На что рассчитывали эти тихоходные старички? — с некоторым самодовольством думал Аккерман. — Что мы с Вальтером (фрегаттен-капитан Вальтер Кёттнер – командир «Бреслау») примем бой с русской эскадрой? Поодиночке мы бы их всех перетопили, но двумя против восьми вымпелов? — Боже сохрани!

До Босфора оставался час ходу, когда сигнальщик заметил справа по курсу два дыма.

«Русские миноносцы, — Аккерман опустил бинокль, — Значит, поблизости находится более мощный корабль, а то и несколько. Рано он, выходит, стал потешаться над русскими – они приготовили для них с Вальтером ловушку. Вот только успеют ли они её захлопнуть? От эсминцев мы отобьёмся, а до проливов уже рукой подать!»

Видимо, командиры русских кораблей думали схоже, потому что эсминцы, оба два, дружно встали на курс торпедной атаки. Пришлось открыть заградительный огонь, выполнить маневр уклонения от торпед и, как итог, потерять толику драгоценного времени. Правда, русским задержка влетела, как у них принято говорить, «в копеечку»: один эсминец задымил и под прикрытием другого спешил покинуть поле боя.

«Эти больше не сунутся, — злорадно подумал Аккерман. — Было бы время – утопил бы и подранка, и его товарища, но не судьба!»

— Просигнальте на «Бреслау»: пусть прибавит ход, — приказал Аккерман.

До входа в фарватер оставалось совсем немного, когда, к ужасу германских моряков, стало очевидно, что туда же наперерез их курсу спешит русский линкор.

«Колчак» шёл на форсированном режиме. Берсенев понимал, что для машин это обернётся как минимум ремонтом, но упустить «Гебен» не имел права. Когда с дальномера доложили, что дистанция для дальнобойных орудий выбрана, Берсенев одновременно вслед за командой «Открыть стрельбу!» отдал команду выйти из форсированного режима.

«Не успели!» – с тоской подумал Аккерман, видя, что разрывы от залпа носовой башни русского линкора легли точно по курсу. Он приказал взять вправо, чтобы сбить вражеских артиллеристов с прицела. Однако «Бреслау» этот маневр не повторил и оказался на линии огня, за что и поплатился.

Вторым залпом русские накрыли крейсер. Сначала Аккерману показалось, что Вальтер отделался на этот раз лёгким испугом. Но вот «Бреслау» замедлил ход, и стало очевидно, что у меньшего брата «Гебена» серьёзные проблемы. Меж тем русский линкор подошёл к германским крейсерам на расстояние выстрела орудий сверхтяжёлого калибра. Средние башни линкора выстрелили в шесть стволов и на глазах поражённого Аккермана несчастный «Бреслау», который после потери хода превратился в статичную мишень, развалился на куски и уже в таком нетоварном виде пошёл ко дну.

Капитана цур зее охватило отчаяние. Лучше бы он остался там, у Бургаса, и принял бой с четырьмя старыми броненосцами и с таким же количеством эсминцев, чем оказался нос к носу с новейшим русским линкором. О корабле, названном в честь бывшего командующего русским Черноморским флотом, Аккерман до этого времени только слышал, и вот теперь увидел – в первый и, очевидно, в последний раз.

С трудом подавив огромное желание бросить барахтающихся в воде моряков с «Бреслау» – желание, продиктованное не столько страхом, сколько здравым смыслом – Аккерман отдал приказ застопорить ход и спустить шлюпки. «Вместе погибнем или вместе спасёмся, — думал моряк. — Умереть с честью лучше, чем жить с позором!»

Пушки левого борта «Гебена» открыли огонь по русскому линкору. Однако тот на огонь не ответил, продолжая следовать ко входу в фарватер, чтобы развеять у германских моряков последнюю надежду на спасение. Одновременно русские передали послание своего командира: «Предлагаю задробить огонь на полчаса, для того, чтобы вы успели закончить спасательную операцию».

Аккерману некогда было удивляться такому благородству, он просто приказал прекратить огонь.

Через полчаса Аккерман вместе с чудесным образом спасшимся Кёттнером угрюмо наблюдал за происходящими на море событиями. Русский линкор окончательно перекрыл вход в фарватер. Три эсминца, образовав полукольцо, перекрывали остальные направления. Четвёртый эсминец, повреждённый ранее огнём с «Гебена», виднелся чуть в стороне.

— Если кто и выиграл от русского благородства, — с горькой усмешкой заметил Кёттнер, так это их командир. Весь его флот находится теперь вне досягаемости наших орудий. Его же дальнобойная артиллерия накроет нас при первой же попытке двинуться с места.

— Зато, Вальтер, ты стоишь рядом со мной на мостике, а не кормишь здешних рыб, — рассудительно заметил Аккерман.

— Лучше бы я кормил рыб, а ты бы проходил сейчас Босфор! — воскликнул Кёттнер.

— Что теперь об этом говорить, — пожал плечами Аккерман, — что сделано, то сделано. Скажи лучше, почему турки не прислали нам в подмогу ни одного корабля, ты ведь тоже пытался с ними связаться?

— И неоднократно! — подтвердил Кёттнер. — Но ответа так и не получил.

В это время к ним подошёл вахтенный офицер и протянул Аккерману бланк телеграммы. Тот прочёл и передал бланк Кёттнеру.

— Значит, турки вышли из войны, — сказал тот, закончив читать. — Теперь понятно, почему они не стали нам помогать.

Вновь подошёл вахтенный офицер.

— Русские подняли сигнал, — доложил он. — Требуют спустить флаг. Дают час на размышление.

— Весьма разумное требование с их стороны, — Кёттнер повернулся к Аккерману: – Что ты намерен делать?

Вместо ответа Аккерман отдал приказ вахтенному офицеру: – Спускайте шлюпки и готовьте корабль к подрыву!

«Германцы спустили шлюпки. Явно готовятся покинуть корабль. Будут взрывать? Чёрт их знает… Взрывом может накрыть шлюпки… Но топить всяко будут, а мне он нужен целым!»

Берсенев опустил бинокль и прикусил нижнюю губу. Мысль, видимо, заработала чётче, поскольку он сразу же подозвал старшего офицера.

— Валентин Петрович, распорядитесь поднять сигнал для «Гебена»: «В случае затопления корабля все шлюпки с командой будут уничтожены!»

Новиков был растерян.

— Но…

— Никаких «но»! — отрезал Берсенев. — Выполняйте приказ, товарищ капитан третьего ранга!

— Он не посмеет! — горячился Кёттнер.

— Может, и не посмеет, — задумчиво протянул Аккерман. — Но рисковать я не вправе. Поэтому старшие офицеры останутся на борту до взрыва. Топить шлюпки с матросами и младшими офицерами они точно не станут! Разумеется, — командир «Гебена» повернулся к Кёттнеру, — это касается только офицеров «Гебена».

— За кого ты меня принимаешь?! — возмутился Кёттнер.

Старшие офицеры в парадной форме выстроились на баке, чтобы их было видно в бинокли.

— Вот, чёрт!.. — пробормотал Новиков, и, оторвавшись от бинокля, кинул взгляд на Берсенева. Тот оставался внешне невозмутим.

— Прикажите шлюпкам отваливать! — распорядился Аккерман.

В это время к нему подбежал радист.

— Почему не в шлюпке? — прервал рапóрт радиста командир «Гебена».

— Срочная телеграмма из штаба флота, герр капитан цур зее! — доложил тот, протягивая бланк телеграммы.

По мере чтения лицо Аккермана покрыла смертельная бледность.

— Господа! — обратился он офицерам, которые смотрели на него с тревогой. — Кайзер отрёкся от престола! — Голос его сорвался, но он сумел совладать с собой. — Государства, которому мы присягали, больше не существует. Поэтому умирать нам не за что. Верните экипаж на борт, — приказал Аккерман старшему офицеру, и спустите флаг, мы сдаёмся!

— Вот чёрт!.. — совсем другим тоном повторил недавнюю фразу Новиков, видя, как сползает с мачты флаг кайзеровской Германии.

Он снова посмотрел на командира. Тот и теперь был невозмутим.

«Стал бы он топить шлюпки, взорви германцы корабль? — подумал старший офицер. — Поди теперь, узнай!»

Глава одиннадцатая

В отеле «У коменданта» нынче было шумно. По случаю победоносного для русского оружия окончания Великой войны (она же Империалистическая, она же Вторая Отечественная, она же Первая Мировая), нынешним днём в Георгиевском зале Зимнего дворца состоялось первое в истории советского правительства вручение наград. Нелёгкую ношу (в Зимний дворец для получения наград были приглашены 122 награждённых!) взвалил на свои плечи лично Председатель Совнаркома Ульянов (Ленин), поскольку Председатель ВЦИК Мария Спиридонова, в силу своей более чем заметной беременности была от этой процедуры освобождена. В течение нескольких часов Владимир Ильич крепил к мундирам и пиджакам и привычные глазу обывателя Георгиевские кресты, и пока ещё экзотические ордена Боевого Красного Знамени, Трудового Красного Знамени, Красной Звезды и Орден Почёта, вручал наградное оружие.

На состоявшемся после церемонии награждения лёгком фуршете (всё-таки страна испытывала определённые трудности, и шиковать в такой ситуации сочли неверным) Георгиевские кресты 1-й степени можно было наблюдать на мундирах генералов армии Брусилова и Духонина; ордена Боевого Красного Знамени украсили френч товарища Сталина и мундиры генерал-полковников Фрунзе и Абрамова, генерал-лейтенантов Тухачевского и Жехорского, контр-адмирала Берсенева; Орден Трудового Красного Знамени красиво смотрелся на лацкане пиджаков Главного авиаконструктора России Сикорского и председателя ВОК Ежова; Орден Красной Звезды тускло отсвечивал на мундирах сразу трёх полковников: Кравченко, Бокия и Абрамовой.

На этом – стоп! Если я буду перечислять все фамилии, то, боюсь, сотру язык. Кому интересно – тот может найти полные списки награждённых (и не только тех, кто присутствовал на церемонии в Зимнем дворце) во всех центральных газетах.

Глеб

«С корабля на бал» – сегодня это про меня и про Тухачевского. В Зимний дворец нас привезли прямо с аэродрома. Машина неслась по принарядившемуся по случаю праздника Петрограду, а у нас перед глазами стояли дымящиеся развалины форта «Король Фридрих-Вильгельм I» или, говоря более простым языком, форта № 3, где обер-бургомистр Кёнигсберга вручил нам ключи от города. К этому времени все форты, входящие в так называемую «Ночную перину Кёнигсберга» – мощную кольцевую систему оборонительных сооружений, блокирующих подступы к городу, украсились белыми флагами. Тевтонское упрямство разбилось-таки о стальной русский кулак.

Кёнигсберг был блокирован частями Северо-Западного фронта уже после того, как боевые действия на всех остальных участках Восточного и Западного фронтов были прекращены. И без того уже треснувшая ось, на которой крепился союз Центральных держав, после того, как на неё основательно надавили русские фронты, переломилась. Первыми с оси слетели Турция и Болгария. Вскоре их догнала корона, не удержавшаяся на голове германского кайзера. Туда же, до кучи, несколькими часами позже, — Австро-Венгерская и Германская монархии перестали существовать в один и тот же день – добавилась императорская корона Карла I, отречение которого благодарные подданные тут же отметили парадом суверенитетов – бац! нет империи – нет войны!

Германия продержалась немногим дольше. Новое правительство поспешило заключить перемирие с Антантой. Германские части, подчиняясь приказу, начали складывать оружие. Единственным гарнизоном, который отказался это сделать, был гарнизон города-крепости Кёнигсберг. Уже спустили флаги военные корабли в Пиллау, уже полная блокада стала свершившимся фактом, а упрямцы из штаба 8-й германской армии, остатки которой и составляли теперь большую часть гарнизона, не желали признавать себя побеждёнными.

Тухачевский, гвардейской армии которого предстояло брать город, жаждал штурма. Новенькие погоны генерал-лейтенанта – ничего не скажу, заслужил! — как магнитом тянули амбициозного командарма к новой славе. Чтобы сдержать излишне ретивого военачальника, мне постоянно приходилось находиться рядом. Не потому, что я боялся, что он и город не возьмёт, и армию погубит – наоборот: и возьмёт, и погубит, и город, и армию.

Макарыч, которому я посредством телеграфа тонко намекнул на толстые обстоятельства, в моих иносказаниях разобрался и оказал мне поддержку Совнаркома. Питер потребовал отложить штурм до прибытия представителей новых германских властей. Когда я посмотрел на этих «представителей» – бывших офицеров германского Генерального штаба – то понял: штурма не избежать, и порадовался тому, что к этому времени я уже был готов использовать «последний довод королей» в самой что ни на есть грубой форме.

По моей просьбе генштаб передал Северо-Западному фронту всю осадную артиллерию железнодорожного базирования, и платформы с адскими пушками уже прибыли под Кёнигсберг. Я так и объяснил «представителям», прежде чем пропустить их в город. Беседа проходила в виду подготавливаемых к стрельбе длинноствольных монстров.

— Передайте там, — я кивнул в сторону фортов, — что если через шесть часов я не увижу белые флаги, то эти «малютки» разнесут по кирпичикам один из фортов. Если этого окажется недостаточно, мы будем методично уничтожать форт за фортом, затем перенесём огонь вглубь обороны, если при этом пострадают гражданские объекты, то это будет на совести тех, кто из личных амбиций пожелает продолжить бессмысленную оборону. Я не злодей, господа, и не жажду проливать кровь германских солдат, и уж тем более мирных германских граждан. Но ещё меньше я желаю проливать кровь своих солдат, которые уже победили в этой войне. Потому из двух зол я без колебания выберу то, которое принесёт меньше слёз русским матерям! Я всё сказал. Теперь идите, господа!

К назначенному часу «представители» не вернулись, и белые флаги над стенами фортов не появились. Что ж, сами напросились! Для показательной порки был выбран форт № 3 – и потому что он был на направлении главного удара, и потому что рядом с ним проходила железнодорожная ветка. В течение двенадцати часов сорок осадных орудий – их грохот я слышу до сих пор, хотя и затыкал уши ватой, — долбились в толстые стены и стучали по укрытым в толще земли сводам – и додолбились, и достучались!

Довод оказался убедительным: Кёнигсберг сдался.

Ольгины погоны и награды радовали меня, честное слово, больше, чем свои. Даже при том, что мои погоны с тремя генеральскими звёздами в ряд были заметно весомее её – с тремя полковничьими звёздами треугольником. Даже при том, что мне сегодня шепнули, скоро звёзд на моих погонах станет четыре. Даже при том, что против её «Звёздочки» стояли три «Георгия» и «Знамя». При всём при этом, её путь от старшего прапорщика до полковника дорогого стоил, а мой путь от подполковника до генерал-полковника – ровно столько, сколько стоил! И за сегодняшним столом, накрытым для своих на квартире у Макарыча, она была не мужниной женой, а товарищем по оружию.

С чего это меня на сантименты пробило, может, перебрал с устатку? Может, оно конечно, и так, но, однако, не настолько, чтобы не заметить перемены в поведении Вадима Берсенева. Похоже, сквозь медные трубы малец пробирается с трудом. Ишь, как козыряет своими адмиральскими погонами!

— Шуряком моим любуешься? — Ёрш подкрался незаметно.

— Угу, когда я ещё в зоопарке побываю? А тут готовый павлин!

— Злые вы, ребята…

— Макарыч, чёрт, заикой сделаешь!

— Не по адресу замечание, Ёрш! В этом деле у нас Васич непревзойдённый авторитет: после его похода вся Восточная Пруссия заикается.

— А пусть не лезут, — усмехнулся я. — Другой вопрос, что с пацаном делать будем?

— Смотря об чём речь, — глубокомысленно изрёк Макарыч. — Ежели об его зазнайстве, то оно скоро пройдёт. Пройдёт, пройдёт! А ежели об том, как он чуть спасательные шлюпки не потопил, то тут надо покумекать.

— Нечего тут кумекать! — отрезал Ёрш. — Он их только припугнул – они и повелись.

— Так считаешь ты, или это он тебе по-свойски поведал? — поинтересовался Макарыч.

— Он.

— Тогда всё гораздо веселее, чем я думал.

— И в чём эта весёлость выражается? — начал заводиться Ёрш.

— В том, что такая метода является нормой для того времени, откуда мы прибыли, здесь этого пока не понимают.

— А ведь Макарыч прав, — вмешался я. — Парень не по-здешнему коварен.

— Может, это у него случайно получилось? — неуверенно произнёс Ёрш.

— Может и случайно, — не стал спорить Макарыч. — Только второй такой поступок станет уже признаком закономерности.

— И что делать? — загрустил Ёрш.

— Твоя Наташа, кажись, «понесла»? — казалось, невпопад спросил Макарыч.

— А вы откуда… — обвёл нас глазами Ёрш.

Мы дружно захохотали.

— Понятно, — сообразил Ёрш. — Сарафанное радио сообщило. А ведь договорились, что пока никому.

— Парочка близких подруг – это как раз и есть «никому» – усмехнулся Макарыч. — Так что Наташа твоя кремень! Но я хотел тебя о другом спросить. Ты когда Наташе открыться собираешься?

— Думал после родов, — растерянно произнёс Ёрш.

Я, честно говоря, тоже не понимал, куда гнёт Макарыч.

— А может, не стоит тянуть? — хитро прищурился Макарыч. — Ты ведь уже убедился, что она всецело твоя?

Ёрш кивнул.

— Ну так и открой ей свою страшную тайну, а заодно и братцу её…

А что? Макарыч прав, это выход! А то ведь можем и потерять парня.

Николай

— Что, вот так и сказал: «Я пытался подражать вам?», — переспросил Шеф.

Я кивнул.

Шеф и Васич переглянулись.

— Дела… — протянул Шеф. — Не думал, что со стороны мы кажемся столь жестокосердными.

— Жестокосердия тут и без нас хватает, — возразил Васич. — Вадим, скорее, пытался перенять наш прагматизм.

— Это плохо? — спросил я.

— Если делать это осмысленно, наверное, нет, — пожал плечами Шеф. — А Вадим, как мне думается, просто пытался нас копировать, не переложив чужие поступки на свою личность.

— То есть, ты хочешь сказать, что Вадим должен был облечь содержание в несколько иную форму? — уточнил я.

— Где-то так, — кивнул Шеф. — Тогда бы это выглядело более естественно, и было понято его офицерам. Ему – наука, нам – урок! Никогда не следует забывать, что мы…

— …в ответе за тех, кого приручили, — закончил за него Васич. — Макарыч, кончай говорить штампами!

— Мудрая мысль не может быть штампом, — поднял вверх указательный палец правой руки Шеф. — Ибо гений Экзюпери состоит в том… — Шеф неожиданно запнулся. Лицо его стало забавно-растерянным, палец опустился вниз. — Ни в чём он не состоит. Нет пока никакого гения, и фразы этой, кстати, тоже пока ещё нет.

Со стороны это выглядело весьма забавно, мы с Васичем не могли не рассмеяться. Обстановка разрядилась и слегка напряжённый разговор перетёк в обычную беседу.

— Как близкие отреагировали на сообщение о том, что ты пришелец из будущего? — поинтересовался Васич.

— По обычной схеме: удивление, сомнение, приятие.

— Оба одинаково? — удивился Шеф.

— Ты знаешь, да. Они хоть и разного пола, но очень схожи характерами.

— Вот и славно, — хлопнул ладонями по коленям Шеф. — Теперь у нас есть возможность, не отвлекаясь на побочные, всецело заняться основной проблемой!

Divide et impera – Разделяй и властвуй! Нам, не буду утверждать что первым, пришла в голову мысль: а что если «разделяй» интерпретировать не как «разобщай», а как «делись»? Власть – тяжкая ноша. Редко кому удавалось не согнуться под её тяжестью, а то и вовсе не быть ею раздавленным. Так может, проще поделиться властью с теми, кто готов подставить под неё плечо? Или пойти ещё дальше, и принудить принять часть ноши тех, кто не стремится к этому в данном политическом контексте? Руководствуясь этой идеей, мы создали союз большевиков и эсеров, руководствуясь ей же, принудили надеть чиновничий мундир члена бывшей царской семьи.

Но старый недруг России, Англия, не желала делиться ни чем и ни с кем, а уж тем более с нами. Успешные действия России на заключительной стадии Первой Мировой войны на Кавказе, на Балканах, в Восточной Европе, в Прибалтике, вызвали у англичан не просто раздражение, они посчитали (скажу, не без основания) что тут затронуты их интересы. И империя решила нанести ответный удар. Как всегда – на свои деньги и как всегда – чужими руками.

Организовать заговор против действующей власти возможно, в принципе, везде, поскольку любая власть порочна по определению. В России, с её огромным количеством нерешённых проблем, такой заговор существовал веками. Менялись правители, менялись заговорщики, но заговор оставался всегда. Это как пар в трубе (труба – государство). В местах, где источилась изоляция, можно обжечься – неприятно, но не смертельно. В местах, где пробило трубу, можно обжечься уже смертельно, да и сил на заделку отверстия надо потратить куда больше, чем на замену куска изоляции. Если рванёт так, как случилось в феврале 1917 года, — без замены трубы уже не обойтись. Что, собственно, и случилось. В новой трубе тут же образовался новый заговор, пока он лишь изредка пробивает изоляцию (но не трубу!). Теперь в ней (трубе) с помощью английского сверла пытаются насверлить отверстий, благо условия для этого сейчас подходящие. Война с внешним врагом, которая определённым образом нивелировала классовые противоречия и помогала (парадоксально – но факт!) переносить экономические трудности, закончилась.

Теперь бывшие товарищи по оружию стали разбредаться по разным лагерям, оружия при этом из рук не выпуская. Справедливости ради хочу отметить, что желающих применить это оружие в деле в противном лагере немного – но так это пока не прорвало! А нашему внешнему врагу очень хочется, чтобы прорвало. Надеются ли они при этом на свержение Советской власти? Ну не знаю. Если не совсем дураки, то вряд ли. Впрочем, их устроит и внутренняя напряжённость. Конфликты, лучше вооружённые. А ещё лучше – гражданская война. Тогда нам точно будет не до чужих интересов вблизи наших рубежей.

Заговор, пока он находится внутри трубы – если продолжить сравнение с паропроводом, — опасность представляет исключительно потенциальную. Но при этом он и невидим глазу. Мы знаем о его наличии, догадываемся о составе участников, но никаких прямых улик против кого-либо у нас нет.

Михаил

Теперь есть. И очень странно, что появились эти улики перед самым открытием второй сессии Учредительного собрания. Да и попали они к нам при очень странных обстоятельствах. Судите сами.

Ребята из СВР (Службы Внутренних Расследований при ВЧК СФРР – так называется новый политический сыск) по анонимному звонку, совместно с сотрудниками службы безопасности Генштаба, проводят обыск в квартире одного из штабных офицеров, мелкой сошки в чине капитана. При этом обнаруживают тайник, а в нём документы некой антисоветской организации (включая полный список её членов), ставящей целью захват власти насильственным путём, в случае, если Учредительное собрание оставит в силе своё прошлогоднее решение о передаче власти в руки Советов. Офицера арестовывают. На допросах он признаётся, что действительно знаком с некоторыми лицами из списка. Признаётся и в том, что вёл с этими людьми разговоры антисоветского содержания. Но категорически отрицает факт существования самой организации.

«Нам этот «заговор» подсунули, — убеждал я членов коллегии ВЧК. — Вы посмотрите на список участников. Чиновники средней руки из различных госучреждений. Офицеры из Генштаба и частей Петроградского гарнизона. Представители творческой и научной интеллигенции. Их всех объединяет только одно: они все критически настроены по отношению к новой власти. Но поймите, они всего лишь фрондёры, а не реальные заговорщики!» – «Вы на сто процентов уверены в том, что говорите, товарищ Жехорский?» – довольно сухо интересуется Дзержинский. Я слегка мнусь. «Процентов на девяносто пять, Феликс Эдмундович» – «Оставшихся пяти процентов вполне достаточно, чтобы пустить нам кровь. — Глаза Дзержинского блестят, как две голубые льдинки. — Однако в ваших рассуждениях есть свой резон. Массовые аресты накануне открытия сессии Учредительного собрания могут негативно отразиться на итогах голосования по важнейшему для нас вопросу: быть или не быть Советской власти, утверждённой законодательным путём. Поступим так. Офицеров и чиновников, поименованных в списке, под разными предлогами от службы отстраняем. За всеми без исключения устанавливаем наблюдение. Параллельно пытаемся выяснить: если список был подброшен, кто это мог сделать и зачем?»

— Локкарт, больше некому!

Ёрш категоричен, и, знаете, я с ним соглашусь. Тут без главы дипломатической миссии Великобритании в России точно не обошлось. А вот без пресловутого «заговора послов», на этот раз, пожалуй, что и да. Я говорю об этом с определённой степенью уверенности, поскольку почерпнул её в беседах с послом США в России Дэвидом Фрэнсисом. Мы познакомились на одном из дипломатических раутов и прониклись друг к другу симпатией. С тех пор изредка встречаемся и беседуем на самые разнообразные темы, попутно выуживая друг у друга полезную информацию. Так вот, «старина Фрэнсис» дал ясно понять, что активность Локкарта – это внутренняя проблема Соединённого Королевства. Большинство западных дипломатов стоят на позиции недружественного нейтралитета.

— Ну и хрен с ними! Пусть косятся, лишь бы руки не распускали, — не дипломатично высказался Васич о дипломатическом корпусе. — А этот английский пирожок, который нам скормить хотят, помяните моё слово, слоёный.

— То есть ты хочешь сказать, что арест участников «заговора» не является целью тех, кто нам этот, как ты изволил выразиться, пирожок подсунул? — уточнил Ёрш.

— Не так, — помотал головой Васич. — «Заговор» – это специи, которые добавлены в начинку, чтобы отбить привкус чего-то такого, что мы не должны распробовать.

— Говори проще, отвлекающий маневр. — Ёрш на пару секунд задумался, потом утвердительно кивнул. — А что, очень похоже. Ты-то как думаешь? — повернулся он ко мне.

— Я уже давно именно так и думаю, — ответил я под одобрительный смешок Васича.

— То есть, я допёр последним, и то только после вашей наводки, — подвёл неутешительный для себя итог Ёрш. — Умеете вы, ребята, доходчиво указать товарищу на его место в стае.

— Обращайся, — полушутливо поклонился Васич.

— Всё, кончай хохмить! — строго посмотрел я на друзей. — Дело-то пахнет керосином. То, от чего нас хотят отвлечь, может статься, очень и очень серьёзно.

— Надо передать дело арестованного офицера Кравченко, — предложил Ёрш. — Эта опытная жандармская ищейка, уверен, сумеет взять след.

— Поговорю об этом с Дзержинским, — кивнул я.

Михаил (продолжение)

Петроград жил в преддверии четырёх значимых событий, расставленных в строгой последовательности. III Всероссийский съезд Советов принимает первую Советскую Конституцию. Последняя – никаких иных вариантов мы не допускали – сессия Учредительного собрания по горячим следам Конституцию утверждает и подтверждает абсолютную легитимность власти Всероссийского Совета Народных Депутатов. Затем очередные съезды ПСР и РСДРП(б) приводят программы партий в соответствие с новыми условиями.

Почему я так уверенно предрекаю положительные для нас итоги работы Учредительного собрания? Так по раскладу, знаете ли. Год назад мы победили с незначительным перевесом. Состав собрания остался тот же. На этом, если вы помните, настояли наши противники. Мы тогда предложили закрепить этот пункт документально, они с радостью согласились, на чём и погорели – я так считаю. Невозможность довыборов или перевыборов членов Учредительного собрания, ни по каким обстоятельствам: будь то смерть или добровольный отказ от мандата, сыграла в первую очередь на руку нам. Довыборы, как и перевыборы – вещь мутная. Чёрт его знает, какая рыба заплещется в итоге в депутатском садке? А так все на виду: наши, ваши и те, кто сегодня ваши, а завтра наши.

Наших мы берегли (ваших берегите сами), а с теми, кто между, вели работу, аккуратно, но беззастенчиво используя в этих целях административный ресурс – для чего он иначе нужен? Да и обстановка в стране накануне сессии складывается в нашу пользу. Эйфория от победы – раз! Мелкие и большая часть средних предпринимателей твёрдо на нашей стороне – два! Почему? Да потому что вьются они над своим делом от зари до зари, ако пчёлки. Раз так, то какие же они эксплуататоры? Они самые что ни на есть трудящиеся, дающие, к тому же, работу другим трудящимся. Лихо? А то! Опять-таки, урожай собрали неплохой. Это, получается, три! В общем, есть у меня все основания утверждать, что Учредительное собрание проголосует как надо, и тут же самоликвидируется.

Так что сковырнуть Советскую власть законным образом у Локкарта со подельники никак не получится – я отвечаю! И что дальше? А дальше, как ни крути, — война. Этого нам никак не избежать. Ну хорошо, не война – войнушка. По крайней мере, мы всё сделаем для того, чтобы закончилась она быстро и с наименьшими для всех потерями. Конечно, без английских денег оно, может, и обошлось бы без кровопускания. Но в том-то и беда, что в их бюджете это кровопускание уже заложено, вооружение закуплено, мятежники определены. И говорю я всё это, основываясь на первых результатах следствия, проводимого Кравченко.

Насчёт слоёного пирога Васич попал в точку. Вычислил-таки бывший жандарм того человечка, который капитанишке из Генштаба компромат в тайник подбросил. Потянул за ниточку и вытянул из тени двух полковников и одного генерала из того же Генштаба, а от них добрался до не менее высокопоставленных офицеров из Наркомата обороны. Эти уже не фрондёрствовали. Речей супротив власти не говорили, в чайники Духонину и Маниковскому (оба, к счастью, оказались вне заговора) не пúсали. Эти, вроде как, вообще бездействовали. Вот только бездействием этим они прикрывали подготовку к крупному вооружённому выступлению на юге России.

Спросите, кому вся эта бодяга, ну, разумеется, кроме англичан, нужна? Отвечаю. Олигархам, пекущимся о сохранении своих сверхприбылей. — Согласен, слово «олигарх» пока не в ходу, но олигархов от этого что-то меньше не становится. — Крупным помещикам, надеющимся (вот наивняк!), что им вернут взад их земли. Верхушке казачества, боящейся потерять привилегии. Рвущимся к власти политиканам из оппозиции. Ну и ещё кое-кому, по мелочи. На какую воинскую силу они рассчитывают? На казаков и на возвращающиеся с фронта части. Вот только более точных данных у нас нет, и это нервирует.

Глава двенадцатая

Если был выбор, Камо отдавал предпочтение чаю. Нынче выбора не было, и шестая по счёту чашка кофе стала его личным рекордом. По две чашки на каждый час времени, что он сидит в этой кофейне, из окна которой открывается вид на бухту Золотой Рог и стоящие на Константинопольском рейде суда. Хотя припорошивший улицы ночной снег с первыми лучами скупого зимнего солнышка быстро стаял, много тепла это не прибавило.

В кофейне полно народа – озябшие горожане спешат к теплу жаровен и аромату любимого напитка. Камо это на руку. В постоянном шуме и сутолоке – кто-то приходит, кто-то уходит, кто-то, как и он, сидит часами – контакт вполне может остаться скрытым от взглядов, которые время от времени ласкают ему спину. Камо усмехнулся. Тёплая атмосфера, в которой сегодня ведут за ним наблюдения агенты турецких спецслужб, определённо должна их расслабить.

Камо бросил взгляд на рейд. Нынче там тесно от кораблей. К обычной порции судов добавился «Русский конвой» в составе 30 транспортов и сопровождающей их эскадры британских ВМС, и встречающий конвой линкор «Воля» под флагом командующего Черноморским флотом адмирала Саблина. Именно на «Воле» проходит в эти минуты беседа, содержание которой так важно знать Камо.

На правах хозяина адмирал Саблин в очередной раз разлил коньяк в пять рюмок, по числу присутствующих. Хрусталь, согретый руками командующего Русской добровольческой армией на Западном фронте генерала армии Корнилова, командира Первого добровольческого корпуса генерал-лейтенанта Маркова, командира Второго добровольческого корпуса генерал-майора Каппеля, командира Русского экспедиционного корпуса в Болгарии генерал-полковника Деникина, и, разумеется, самого адмирала Саблина, с благородным звоном соприкоснулся в дружественном приветствии.

Меж тем сама беседа постепенно становилась всё менее дружественной. Виной тому – так считали четверо из собравшихся офицеров – была странная, по их мнению, позиция, занятая генералом Деникиным.

— Как вы не понимаете, Антон Иванович! — горячился Корнилов. — Если мы не выступим против «товарищей» сейчас, другая возможность может нам и не представиться. Или вы хотите, чтобы Россия впредь жила по советской конституции?

— А вы её читали, эту конституцию? — поинтересовался Деникин.

— Не имел удовольствия! — фыркнул Корнилов.

— А я, представьте, имел такое удовольствие ознакомиться с проектом принятой на днях – заметьте, Учредительным собранием! — конституции.

— Ваша ссылка на Учредительное собрание, господин генерал, неуместна, — поморщился Каппель. — Находясь под дулами «Самопалов», и не за такое проголосуешь!

Генерала Маркова заинтересовали другие слова, произнесённые Деникиным.

— И как вам понравилась эта их конституция, ваше высокопревосходительство? — не скрывая иронии, спросил он.

— Никак не понравилась! — начал раздражаться Деникин. — Но и ничего такого, по поводу чего стоило бы хвататься за оружие, я в ней не обнаружил!

— Если я правильно понял, вы не с нами? — глядя на Деникина в упор, спросил Корнилов.

Деникину стало крайне неуютно под требовательным взглядом четырёх пар глаз, но он нашёл в себе силы ответить без дрожи в голосе:

— Один раз, господа, я уже имел неосторожность дать своё согласие на участие в мятеже, до сих пор вспоминать стыдно!

— Постойте, Антон Иванович! — воскликнул Корнилов. — Вы действительно подумали, что мы втягиваем вас в заговор? Так ничего подобного! На днях члены распущенного «товарищами» Учредительного собрания соберутся в одном из городов юга России и законным образом назначат новое российское правительство. Неужели вы откажетесь ему присягнуть?

— Откажусь, Лавр Георгиевич! — твёрдо ответил Деникин. — По крайней мере, до той поры, пока это правительство не сядет в Петрограде. Это моё последнее слово, господа!

Деникин собрался покинуть салон, когда Корнилов спросил:

— Но одну-то просьбу в память нашей фронтовой дружбы вы, надеюсь, исполните?

— Если смогу, — чуть отчуждённо ответил Деникин.

— Антон Иванович, — Корнилов старался говорить дружелюбно, — к вам станут обращаться офицеры с просьбой предоставить им отпуск по семейным причинам. Не отказывайте им в этом!

— Хорошо, Лавр Георгиевич, эту просьбу я обещаю исполнить. — Деникин повернулся к Саблину: – Господин адмирал, распорядитесь, чтобы меня вывезли на берег. Честь имею, господа!

Компания русских офицеров с шумом заняла столик соседний с тем, за которым сидел Камо. Моряки как сели, так тут же принялись обсуждать вполголоса какие-то проблемы. Сидящий спиной к Камо лейтенант был в компании самым молодым и самым горячим. Он всё время норовил повысить голос. Товарищи его урезонивали, он на некоторое время уменьшал звук, но потом вновь начинал говорить достаточно громко.

«…Да будет вам, господа, где среди этих фесок посторонний?» – «Угомонитесь, Владимир, и извольте употреблять уставное обращение «товарищ». Вы всё-таки пока служите на советском флоте» – «Слышу в ваших словах одну лишь иронию, Горчаковский, и спешу к ней присоединиться. Позвольте, я объединю «товарищ» и «пока»? «Пока, товарищи!» Так я прокричу с мостика «Воли», когда мы оторвёмся от основной эскадры и поспешим в Новороссийск» – «И докричишься до того, что окажешься под арестом. Саблин подобную вольность может и не спустить».

Дальше в разговоре прозвучали фамилии Корнилова и Деникина.

Как ты уже правильно догадался, дорогой читатель, в такой причудливой форме лейтенант по имени Владимир сливал информацию, поскольку являлся офицером контрразведки, работающим под прикрытием. Через несколько минут Камо покинул кофейню. Он получил нужные сведения и теперь спешил поделиться ими с Петроградом.

Михаил

Я не то, что не Пушкин – я вообще не пишу стихов. Потому выскажусь в прозе, хотя идейку у Александра Сергеевича всё же стрельну. Учредительное собрание Советскую власть заметило, и, в гроб сходя, благословило. М-да… у Пушкина как-то более живенько получилось. Так или иначе, но Советская власть утвердилась в центре и кое-где на местах. Теперь предстояло это «кое-где» нивелировать. Для концентрации усилий на этом направлении всего госаппарата было решено создать Совет Безопасности СФРР. Первое его заседание было посвящено крупному антисоветскому заговору, который грозил со дня на день перерасти в мятеж.

— …Таким образом, так называемый «Русский конвой» в сопровождении эскадры английских кораблей прибывает в Одессу. Добровольческая, армия общей численностью около 30000 человек личного состава (4 пехотные и 2 кавалерийские бригады) при полном вооружении высаживается на берег и занимает город и прилегающие окрестности. Одновременно с этим в одном из городов Северного Кавказа некоторые бывшие члены Учредительного собрания объявляют о создании нового российского правительства. Таким образом, могло создаться два очага мятежа в непосредственной близости от двух взрывоопасных районов: Балкан и Кавказа.

Докладчик, председатель ВЧК Дзержинский, взял передышку, чтобы сделать из стакана глоток чая.

— Вы сказали «могло», — воспользовалась паузой Председатель ВЦИК Спиридонова, — теперь, получается, не может?

— Этого я утверждать не вправе, — ответил Дзержинский. — Однако принятые меры позволяют рассчитывать на то, что, как минимум, одного очага мятежа не будет!

— Если я правильно понимаю, вы имеете в виду высадку Добровольческой армии в Одессе? — уточнил Ленин.

— Точно так, Владимир Ильич! — кивнул Дзержинский. — По «добровольцам» принято такое решение. При выходе из пролива Босфор конвой встречает отряд кораблей Черноморского флота. Английской эскадре в ультимативной форме предлагается повернуть назад. Транспорты под конвоем уже наших кораблей препровождаются в Севастополь, где «добровольцам» будет разрешено пройти торжественным маршем по улицам города, с распущенными знамёнами, но без оружия, кроме личного оружия у офицеров. После торжественной встречи прибывшие войска отправляются на расформировочные пункты. Операцию по встрече «добровольцев» возглавляет лично командующий Черноморским флотом Саблин. Перед самым началом совещания пришло сообщение, что конвой взят под охрану нашими кораблями и держит курс на Севастополь.

— По-моему замечательный план, товарищи! — Ленин глазами искал поддержки у присутствующих, он был явно доволен. — И будем надеяться, он будет так же замечательно завершён! Если мы исключаем Добровольческую армию, то на какие ещё силы могут рассчитывать мятежники? Вам слово, товарищ Сталин!

Нарком по делам национальностей и полномочный представитель ВЦИК на Юге России ответил, неспешно произнося слова:

— Думаю, что под знамёна самозваного правительства могут встать несколько сотен, а может, и тысяч, демобилизованных офицеров. Хотя Юденич уверяет, что ситуацию в округе контролирует (генерал армии Юденич после расформирования Кавказского фронта был назначен командующим войсками Южного военного округа). Остаются казаки…

— Вот-вот, казаки, — Ленин произносил слова значительно быстрее, чем это делал Сталин. — Почему у вас с ними до сих пор не налажен конструктивный диалог? Почему Всероссийский Казачий Круг проходит в Новочеркасске без нашего участия?

— Потому что я не могу явиться туда с одними обещаниями, — раздражённо ответил Сталин. — Где Декрет о казачестве?

— Хороший вопрос! — воскликнул Ленин и повернулся ко мне. — Товарищ Жехорский, вы возглавляете комиссию по разработке Декрета о казачестве, ответьте нам, в каком он сейчас состоянии?

— Проект декрета готов, Владимир Ильич. Я ведь вам его показывал!

— Правильно, показывали, и я дал на него положительное заключение. Почему же до сих пор он не внесён на утверждение ВЦИК?

Я поёжился. Слова Ленина кололи, как иголки.

— Не могу согласовать проект с товарищем Троцким и некоторыми другими товарищами.

— Вечно вы, товарищ Жехорский, прикрываете собственную нерасторопность, валя всё на других, — вмешался в разговор Сталин. — Впрочем, в этом случае я вас понимаю: найти общий язык с товарищем Троцким порой бывает непросто.

— Бросьте, Иосиф Виссарионович, — махнул рукой Ленин. — Лев Давидович не упрямее нас с вами. Мария Александровна, — обратился Ленин к Маше, — Мы что, действительно не можем принять декрет без Троцкого?

— Можно попробовать, — ответила Маша. — Думаю, необходимое количество голосов членов ВЦИК мы наберём.

— Тогда не тяните и сегодня же ставьте вопрос на голосование! — почти потребовал Ленин. — Для нас архиважно, чтобы уже завтра Декрет о казачестве дошёл до Круга.

— Что с вами, Феликс Эдмундович, — обратился Ленин к Дзержинскому. Тому только что принесли бланк телефонограммы, и он теперь сидел бледный и растерянный, в который раз перечитывал содержимое, как будто от этого оно могло измениться. — Что-то случилось?

— Случилось, Владимир Ильич, — оторвал, наконец, взгляд от бумаги Дзержинский.

* * *

Измена – не обязательно мятеж. Иногда она принимает форму саботажа. Именно саботаж помешал сообщению от Камо вовремя попасть в нужные руки.

Пройдя Босфор, конвой встретился с остальными кораблями эскадры. Три стареньких броненосца исправно коптили небо. Два чистеньких эсминца, как бы боясь замараться, держались чуть поодаль.

Саблин выстроил походный ордер по одному ему понятной схеме. Впереди пустил эсминцы, за ними в две кильватерные колонны выстроились 17 самых быстроходных транспортов, за ними встала «Воля»; дальше, также в две колонны, выстроились более тихоходные транспорты, замыкали ордер броненосцы. Практически сразу головная часть ордера, пользуясь преимуществом хода, стала уходить в отрыв. На броненосцах этого до поры не замечали: обзор закрывала «Воля». Когда же и она стала удаляться, находящийся на броненосце «Потёмкин Таврический» комиссар флота Тарасенко забеспокоился. Послал запрос на «Волю». Ответа не получил. Тогда Тарасенко связался со штабом флота.

Заместитель командующего Черноморским флотом контр-адмирал Берсенев застал начальника штаба флота находящимся в полной растерянности.

— Что произошло? — спросил он.

— Чушь какая-то, — пожал плечами адмирал и протянул Берсеневу бланк, — Читайте сами.

— Это не чушь, — жёстко взглянул на начштаба Берсенев прочтя сообщение Тарасенко, — это измена! Объявляйте на всех кораблях, стоящих на Севастопольском рейде, тревогу. Пусть готовятся к экстренному выходу в море! А я пока свяжусь с Главным морским штабом.

* * *

Ленин был вне себя.

— Как такое могло случиться?! — кричал он, потрясая перед лицом Дзержинского бланками телефонограмм. — Почему это предупреждение об измене Саблина, — Ленин показал Дзержинскому сообщение, переданное Камо, — попадает к вам в руки одновременно с этим? — теперь на первом плане оказалось сообщение Берсенева в котором говорилось: «Комфлота Саблин увёл часть кораблей флота и большую часть транспортов в Новороссийск».

— Пока не знаю, Владимир Ильич, — ответил Дзержинский, — но обязательно во всём разберусь.

— А что тут разбираться? — вмешался в разговор Сталин. — На лицо очередная измена и опять в Генштабе. Я не понимаю, почему Духонин всё ещё начальник Генерального штаба?

Ответил Жехорский:

— Духонин честный офицер и отличный штабист.

— Отличный нужен был во время войны, товарищ Жехорский. Сейчас сойдёт и просто хороший, лишь бы это был полностью наш человек.

Ленин посмотрел на умолкшего Сталина как-то странно: то ли одобрял, то ли, наоборот, порицал? Потом он перевёл взгляд на Жехорского.

— Михаил Макарович, я поручал вам подумать о перестановках в армейском руководстве. Кого вы наметили на должность начальника Генштаба?

— Тухачевского, Владимир Ильич. В марте предполагалось назначить Духонина на должность командующего всеми войсковыми соединениями в Финляндии, а на его место назначить Тухачевского, присвоив ему очередное воинское звание.

— Звание подождёт, — сказал Ленин. — А рокировку проведём немедленно! Кстати, вам не кажется, что должность наркома обороны для Маниковского не подходит? В кресле заместителя наркома он смотрелся бы лучше!

— Но у меня пока нет предложений по кандидатуре наркома обороны, — растерялся Жехорский.

— Ваше упущение, Михаил Макарович, вам его и исправлять! Принимайте-ка, батенька, наркомат обороны сами.

— Но…

— Никаких «но»! — воскликнул Ленин, однако, взглянув на откровенно огорчённое лицо Жехорского, смягчил тон: – Знаю я ваше отношение к подобным вещам. Да и мне самому, честно говоря, будет вас не хватать. Потому решим так: сейчас принимаете наркомат, а как управимся с мятежом, будем тут же искать вам замену. Если хотите, можете считать себя в командировке. А теперь, товарищ нарком обороны, доложите Совету Безопасности ваше видение дальнейшего развития событий.

Жехорский уже полностью овладел эмоциями, потому подтянулся и заговорил по-военному чётко:

— По конвою. Думаю, что разделение транспортов произошло по двум причинам: отсутствие достаточного количества быстроходных судов и нежелание части «добровольцев», хотя бы ввиду усталости, участвовать в каких-либо военных действиях. Командование Добрармии учло эти два обстоятельства, соединило обе проблемы и передало под нашу ответственность.

— То есть, вы считаете, что на судах, прибывающих в Севастополь, нет потенциальных мятежников? — спросил Сталин.

— В основной массе их нет, — сказал Жехорский. — Но это отнюдь не означает что кое-кто, особенно из офицеров, не попытается после расформирования его части пробраться к Корнилову.

— Ценная деталь! — одобрил Ленин. — Феликс Эдмундович, учтите это в вашей работе.

— Уже учли, Владимир Ильич, — ответил Дзержинский. — Подобный вариант развития событий включён в план превентивных мер.

— Отлично! — кивнул Ленин. — Продолжайте, Михаил Макарович, — предложил он Жехорскому.

— По Черноморскому флоту. Надо немедленно сместить Саблина с поста командующего и назначить на эту должность Берсенева.

— Не слишком ли он молод для командующего? — усомнился Ленин.

— Да, опыта у него маловато, — согласился Жехорский. — Зато он быстро учится и он полностью наш человек.

Последним словам улыбнулись все, кроме Сталина, который сделал вид, что не заметил камешка в свой огород.

— Я прямо сейчас дам указание подготовить приказ о назначении Берсенева, — сказал Ленин, а вы продолжайте доклад, товарищ Жехорский.

— Непосредственно по мятежу. Предполагаю три центра, где будут сосредоточены основные силы мятежников. Это Екатеринодар, куда наверняка приведёт Добрармию Корнилов. Это Новочеркасск, где расположен штаб атамана Каледина. Это Ростов, где сконцентрируются войска, верные Юденичу.

— Юденич тоже в заговоре? — с тревожным недоумением спросил Ленин.

— Уверен, что да, — твёрдо ответил Жехорский.

* * *

Три дня запланировали власти Севастополя и командование Черноморского флота на чествование героев – «добровольцев». На деле управились за один. Менее 10000 человек сошли на берег с транспортов, которые привёл в гавань Тарасенко. С развёрнутыми знамёнами, под звуки оркестров, под барабанный бой, под приветственные крики толпы горожан, сквозь которую пролегал их путь по улицам города, дошли они до мест временной дислокации, где их ожидал праздничный обед. Впереди их ждала демобилизация, но это завтра, а сегодняшним вечером Морское собрание устраивало приём в честь Георгиевских кавалеров всех чинов и званий.

В разгар вечера к Каппелю подошёл начальник штаба флота.

— Товарищ генерал, слышали последнюю новость? — спросил он.

— О какой новости вы говорите, товарищ адмирал? — поинтересовался Каппель.

— В Екатеринодаре небольшим количеством бывших членов Учредительного собрания власть в России передана в руки триумвирата, в который вошли Корнилов, Каледин и Юденич. Как вам это?

— Отвечу иначе, — деланно безразличным тоном произнёс Каппель. — Меня это просто не касается. Я уже, знаете ли, человек почти что штатский. Завтра еду в Петроград, буду просить отставки.

В Харькове Каппель и ещё несколько офицеров покинули маршрут, и пересели в поезд, следующий в Екатеринодар.

Командир отдельного конно-пулемётного полка Внутренних войск Украины подполковник Кожин ещё раз поспрошал разведчиков:

— Точно все офицеры собрались в одном вагоне?

— Да точно, — в который раз уверили его разведчики. — Все, гадюки, сползлись в последний вагон.

— И никого штатского там нема?

— Ни, одно офицерьё!

— Добре, — стукнул нагайкой по голенищу Кожин.

Последний вагон отцепили на ходу за несколько станций от Горловки. Поезд благополучно проследовал входные стрелки, а вагон пустили на тупиковую ветку. Он по ней катился, катился, пока не остановился. Удивлённые офицеры услышали усиленный при помощи рупора голос:

— С вами говорит командир полка Внутренних войск Кожин. Приказываю выходить из вагона с поднятыми руками и без оружия!

Минуту длилось молчание, потом из вагона стали стрелять.

— Добре! — кивнул Кожин. — Хлопцы, начинайте!

Подлетели тачанки и лихо развернулись. Пули изрешетили вагон в считанные минуты. Тех, кому «посчастливилось» выпрыгнуть на другую от тачанок сторону, порубили в поле верховые. Бойцы Кожина поднялись в заваленный телами вагон и добили раненых.

— Добре, — подвёл итог операции Кожин и приказал похоронить убитых.

Саблин с тревогой смотрел на рейд. Выгрузка личного состава закончилась. Теперь суда отходили от причальных стенок, чтобы уступить место транспортам с артиллерией и бронетехникой (бонус от англичан). Вот только успеют ли разгрузить? Саблин повернул бинокль в сторону открытого моря.

Эскадра Берсенева входила в Цемесскую бухту. Силы были неравны. Линкор «Воля», на мачте которого упорно трепыхался флаг командующего флотом, крейсер «Алмаз» и четыре эсминца против двух линкоров («Адмирал Александр Колчак» и «Свободная Россия»), линейного крейсера «Петроград» (бывший «Гебен») и десятка эсминцев. «Долго не продержимся, но на часок-другой Берсенева задержим!» – подумал Саблин и отдал приказ идти на сближение с противником.

Бой получился куда скоротечнее, чем на то рассчитывал Саблин. «Алмаз», который вырвался вперёд, с первых выстрелов стал проигрывать дуэль «Петрограду», вскоре на нём начался пожар и крейсер поспешил спустить флаг. Против «Воли» оказались оба линкора эскадры Берсенева. Эсминцы Саблина попытались было организовать против них торпедную атаку, но дальнобойные орудия линкоров довольно быстро потопили два из них, обратив остальных в бегство. Когда дистанция между линкорами сократилась, и можно было открывать стрельбу из орудий главного калибра, — противник почему-то с этим медлил – на мостик поступило сообщение о том, что заклинило носовую башню. И сразу же корабль перестал слушаться руля. Над причиной бед долго голову ломать не пришлось. В рубку втащили избитого офицера и бросили тело к ногам Саблина. Адмирал с удивлением узнал в нём балагура и весельчака, любимца всей команды лейтенанта Максимова.

— Это он, ваше превосходительство, рулевой механизм испортил! — прокричал один из палачей Максимова.

— И башню заклинил тоже я! — улыбаясь разбитыми губами, признался Максимов.

Саблин посмотрел на море. Линкоры противника сократили дистанцию до убойной. «Один выстрел с нашей стороны и они разнесут нас в клочья», — осознал Саблин. Ему стало так тоскливо, что он тут же совершил, наверное, самый подлый поступок в своей жизни. Повернувшись к морякам, доставившим Максимова, он, криво улыбнувшись, произнёс:

— Что-то Владимир нынче уж очень горяч. Пусть охладится в морской водичке!

Когда Максимова выволокли из рубки, Саблин устало сказал командиру «Воли»:

— Спускайте флаг, для нас всё кончено.

Прошёл в адмиральский салон и застрелился.

Максимова вытащили на палубу, привязали к ногам колосник и бросили за борт.

Экипаж «Воли» был построен вдоль борта. Напротив, направив на строй стволы «Самопалов», стояли морские пехотинцы из Первого гвардейского полка морской пехоты Черноморского флота. Командир морпехов окинул моряков с мятежного линкора тяжёлым взглядом.

— В последний раз спрашиваю: кто участвовал в казни Максимова?

Строй продолжал угрюмо молчать.

— Ладно, — сказал морпех, — сами напросились. Если через минуту виновные не будут выданы, я прикажу расстрелять каждого десятого, начиная отсчёт с командира корабля. Время пошло!

Полминуты ничего не происходило. Потом в строю начались шевеления и вперёд стали вылетать люди.

— Все? — спросил офицер, когда строй вновь замер. — Хорошо. Теперь ответьте мне, какого наказания заслуживают эти упыри?

Сначала строй молчал, потом кто-то несмело произнёс слово «смерть».

— Что?! — взревел морпех. — Не слышу!

— Смерти, — нестройно произнесли сразу несколько голосов.

— Вы что, разучились отвечать?! А ну ещё раз все вместе!

— Смерти! — На этот раз приговор прозвучал громко и слаженно.

— Другое дело, — удовлетворённо произнёс морпех. — Поступим так. Я с вашим приговором согласен. Но вы его вынесли, вам и приводить его в исполнение. Да, и добавьте к «этим» вашего командира!

Когда извивающиеся тела с привязанными к ногам колосниками были брошены за борт, командир морпехов вновь обратился к строю:

— Теперь самое главное, товарищи! Смыть свой позор вы сможете только кровью. Сейчас вы получите винтовки, погрузитесь на вспомогательные суда и высадитесь в порту. Ваша задача захватить порт и все находящиеся на его территории и на пришвартованных судах военные грузы. Корабельная артиллерия будет прикрывать вашу высадку огнём. Задача ясна?

Глеб

На этот раз Корнилов апартаментов не заслужил. Наша встреча состоялась в камере тюрьмы Трубецкого бастиона накануне вынесения приговора. Выглядел генерал неважно. И виной тому было не плохое обращение со стороны тюремной стражи – обращались с мятежным генералом достойно. Думается, в нём просто сломался тот стержень, который на протяжении всей предыдущей жизни поддерживал в нём безупречную военную выправку, помогал голове гордо держаться на короткой калмыцкой шее, а в глазах – уж не знаю, как это может быть – поддерживал огонь живой веры, в первую очередь в самого себя. Теперь ничего этого не было. Передо мной сидел старик (это в 48-то лет!) с потухшими глазами.

— Пришли посмотреть на смертника, ваше высокопревосходительство? — спросил Корнилов, когда разглядел, кто к нему вошёл. Спросил почти без каких-либо интонаций в голосе и уж тем более без иронии, хотя она в данном случае напрашивалась. Спросил исключительно для констатации факта: в камеру вошёл генерал армии в форме и при погонах.

— Приговор вам ещё не вынесен, Лавр Георгиевич, потому вы рано причисляете себя к смертникам. Впрочем, если таков ваш личный приговор, я готов под ним подписаться! И знаете, почему? — В глазах Корнилова появился слабый интерес. — Вы, генерал, пусть и не своими руками, убили своих лучших друзей, людей, которые вам верили и которые пошли за вами на смерть. Теперь в живых остались только вы. Генерал Юденич покончил с собой, адмирал Саблин покончил с собой, атаман Каледин убит, генерал Марков погиб в бою, генерала Каппеля ликвидировали в тот момент, когда он пробирался к вам…

* * *

Жестокие слова Абрамова пробудили воспоминания. Юденич застрелился, чтобы избежать плена, когда войска Фрунзе разбили его отряды под Ростовым. Атаман Каледин погиб во время короткой, но кровавой междоусобицы, в которой сошлись казаки Войска Донского…

Командир Донского кавалерийского корпуса Миронов буквально ворвался в зал, где проходил Всероссийский Казачий Круг, подошёл к столу президиума и швырнул перед войсковыми атаманами газету.

— Читайте!

Каледин взял газету в руки. Через всю полосу шёл заголовок «Декрет о казачестве». Миронов вырвал газету из его рук и взлетел на трибуну.

— Казаки! — потряс он газетой над головой – Вот вы тут ругаете Советскую власть, а она, незлобивая, подарила нам свободу, какой у нас ещё не было, приравняв казаков к народности с правом на автономию в пределах территории казачьего войска!

Дальше Миронову говорить не дали. Стащили с трибуны. Завязалась драка. Дошло до стрельбы. Сторонников Миронова в зале было немного, они вынуждены были отступить, унося раненного предводителя. Казалось, противники Советов одержали верх. Но почти сразу представители других казачьих войск под разными предлогами стали покидать зал. Круг завершился, так и не приняв итоговой резолюции.

А под утро в Новочеркасск ворвался корпус Миронова и жестоко расправился с обидчиками командира. Каледин пытался бежать, но его настигли и убили. Больше казацкую кровь лить не стали. Договорились. Миронов стал войсковым атаманом Донского казачьего войска. Тогда же Круг принял странное решение: Советскую власть признать, но в конфликт ни на чьей стороне не вмешиваться. На деле этот «нейтралитет» был направлен против «добровольцев». Им было запрещено пересекать войсковые земли. Им отказывали в фураже и продовольствии даже за деньги.

Когда офицеры из корпуса Маркова, находясь в отчаянном положении, собрали всё имеющиеся у них золото и отрядили гонцов в ближайшую станицу, их там ограбили, избили и заставили голышом бежать до позиций. Марковцы этого не потерпели, ворвались в станицу уже с оружием: грабли, жгли, убивали, насиловали. На следующий день их порубила конница Миронова. В плен казаки никого не брали. С этого дня Донское войско выступило против «добровольцев». Это решило исход дела. Добрармия была разбита, генерал Марков погиб в бою, а Корнилова пленили.

Саблин застрелился в своей каюте на «Воле», продолжал вспоминать Корнилов. Вот о Каппеле мне до сегодняшнего дня не было ничего известно. Теперь знаю: погиб и он.

Глеб

«Господи, да он меня не слушает!» Я замолк и дождался, пока Корнилов поднимет на меня глаза.

— Один последний вопрос, генерал. Зачем?

Я думал, Корнилов промолчит, но он ответил:

— Наверное, просто боялся стать ненужным.

Я повернулся и вышел из камеры.

Генерала Корнилова приговорили к двадцати годам тюремного заключения.

Эпилог в форме пролога

Михаил

Судьба Львова не выходила у меня из головы. Последний раз Кравченко видели на юге в дни подавления мятежа. Мало мне этого головняка. Теперь ещё вызов к Сталину. Хотя Сталин и был назначен заместителем председателя Совнаркома, непосредственным моим начальником он не был. Жили мы по соседству, в неофициальной обстановке могли встретиться в любой день. Что кроется за этим вызовом? Странно всё это…

В приёмной Сталина толокся его новый порученец Лаврентий Берия. Открывая дверь кабинета, я чувствовал на себе его внимательный взгляд.

— Здравствуй, Иосиф! — сфамильярничал я, на правах приятеля идя к столу с протянутой рукой.

Сталин вышел из-за стола и пожал мне руку.

— Садись, дорогой, — указал он мне на мягкое кресло возле низкого столика. Сам сел в соседнее.

— Ну говори, что приключилось? Что нужно товарищу Сталину от наркома обороны? — нарочито бодрым голосом спросил я.

Сталин посмотрел на меня особым «сталинским» взглядом, от которого против воли мурашки бегут по коже.

— От наркома обороны товарищу Сталину ничего не нужно, — сказал он, отводя в сторону руку с неизменной трубкой. — А вот от товарища из будущего товарищу Сталину нужно очень много!

Конец второй книги

Content

Александр Антонов
Распущенные знамёна

Часть первая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвёртая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Часть вторая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвёртая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Эпилог в форме пролога