Бабаев Николай Алексеевич

Красные орлы

Н. Бабаев

Красные орлы

Рассказ из боевой жизни летчиков

1

Ясное утро. На большом поле солнце людей разбудило, зашевелились они. Загрохотали автомобили — поехали в отдел снабжения за бензином, маслом, за запасными частями. Распахнулись палатки, выкатились из них стальные птицы — аэропланы. Около самолетов засуетились люди. Ведь надо их в порядок привести: иначе случись в воздухе поломка — и погибли летчики.

При каждом самолете «главный хозяин» — старший моторист. Он особенно озабочен. На него вполне полагается летчик, и он должен оправдать доверие. Всюду заглядывает, осматривает каждую гайку, винтик, тросс. Поглядел на цилиндры, попробовал пружины клапанов, осмотрел свечи, магнето,[1] подправил, подчистил, подвинтил кое-что.

Вот он забрался на сидение летчика, двигает рулями. Надо, чтобы рули хорошо, без отказа, слушались, не заедали.

Между тем помощники принесли бензин, масло, воду. Все это в самолет пойдет: бензин для работы мотора, масло для смазки трущихся частей, а вода для охлаждения во время работы, — при взрыве смеси развивается высокая температура, части мотора нагреваются, и, если бы не было воды, они нагрелись бы, мотор перестал бы работать[2].

— Ну, все в порядке. Пора и мотор попробовать.

Мотористы крутят винт (пропеллер), чтобы бензин попал в цилиндры. Старший моторист, сидя на месте летчика, приготовился управлять мотором.

— Контакт! — кричат мотористы, давая этим знак, чтобы включили мотор в действие.

— Есть контакт! — отвечает старший моторист.

Быстро включает.

Тах-тах-тах… — и пошло тахтание.

Сильней и сильней работает мотор, уже не слышно отдельных взрывов, все слилось в один ревущий звук.

Мотористы между тем схватились за стойки у крыльев самолета — держат его, чтобы работающий винт не утянул самолета.

Чутко прислушивается старший моторист. Он, как хороший доктор, по звуку определяет, все ли в порядке у мотора — сердца всего самолета.

Но не только по слуху определяет он работу мотора — перед глазами у него приборы: один показывает, сколько оборотов дает винт, другой — температуру воды, третий — давление масла.

Если вода слишком быстро нагревается, это грозит перегревом мотора; поэтому надо осмотреть работу прибора, прогоняющего воду. Вода в моторе все время находится в движении: горячая уходит в прибор — радиатор, где она охлаждается, на место ее поступает холодная. И так все время. Чтобы скорее прогонять воду, имеется насос — водяная помпа.

Другой насос подает масло для смазки трущихся частей самолета. Смазка играет большую роль — ведь винт дает до тысячи пятисот оборотов в минуту. Движение огромное!

Все в порядке.

Не слышно чихания мотора — перерывов в работе — значит и прибор, приготовляющий смесь бензина с воздухом (карбюратор), не подкачал.

Можно и лететь.

А вон и летчики идут.

Пока мотористы приготовляли самолет к полету, они в последний раз изучали карту, сговаривались относительно совместных действий.

— Ну, как?

— Все в порядке, товарищ Хватов, — отвечает старший моторист.

— Значит, можно и лететь?

— Пора. Небось, паны заждались. Давно ждут красного гостинчика. Вы, товарищ Остроглазов, уважьте уж их, — не заставляйте ждать-то.

— Вы все с шуточками да прибауточками. Успокойтесь — приготовил.

Остроглазов, наблюдатель, подвесил бомбы, исправил фотографический аппарат, осмотрел пулемет.

— Ну, Миша, у меня все готово. Сажусь.

— Садись, садись! — отвечает Хватов, летчик; сам кругом самолета обошел, всюду заглянул. Не то что своему старшему не доверяет, нет. Но надо и самому в курсе дела быть.

Сели, привязались.

Последние приготовления окончены.

— Контакт!

— Есть контакт!

Мотор заработал, завертелся пропеллер.

Мотористы держат за крылья. Проходит несколько минут. Хватов машет рукой — дескать, отойди; он убедился вполне в исправности мотора.

Плавно побежал самолет по полю, быстрей и быстрей бежит. Мощно оторвавшись от земли, взмыл в воздух.

За ним следом два легких одномоторных — охранять будут в полете самолет Хватова. Его самолет более тяжелый, двухместный, разведывательный. Остроглазов на нем специально займется другим делом — ему не нужно следить за мотором. Он будет бомбить, снимать расположение неприятельских сил, обстреливать из пулемета, отмечать линию полета по карте, — да мало ли еще какие дела у него!

Два круга над аэродромом — и наши летуны высоко уже забрались.

Пора и на фронт.

Много ждет их опасностей впереди, много нужно силы воли и хладнокровия, чтобы не потеряться в опасный момент.

Но наши летчики спокойно продолжают свою работу — они уже привыкли, не впервой ведь.

А какая чудная картина расстилается перед летящими людьми: внизу прихотливо вьется река, блестя на солнце своими водами; вдали, покрытый легкой дымкой, синеет лес; светится прямая шоссейная дорога, где-то там у горизонта скрываясь вдали; целые деревушки со своими точно карточными домиками мелькают как будто в панораме, а вверху сияет солнце, озаряет барашки облаков и делает их ослепительно белыми. Много глаз провожают самолеты, но высоко они забрались — не видно людей с них.

Еще немного — и скрылись они в том направлении, где расположились войска врагов революции — белополяков.

Счастливый путь!

2

— Алло! Да, авиа-отряд. Кто? Из штаба дивизии? Да, я. Слушаю. Что? Семь самолетов противника перелетели фронт? Есть, принимаем меры! — Командир бросил трубку телефона: — Товарищ дежурный, тревога! Поляки на семи самолетах перелетели фронт. Срочно вылетать на всех истребителях! Вслед вылетают разведчики!

Тревога… И три красных стальных птицы одна за другой в воздухе.

Пора. На горизонте появились пока еще маленькие точки. Быстро растут они — вот уже видны, сомнений нет — самолеты.

На земле готовы и разведчики.

Ждут.

Красные самолеты ринулись навстречу. Меньше их — не беда! В первый раз, что ли, вступать в бой с более сильным противником?

Вперед и вперед!

Вдруг резкий поворот; самолет командира полетел назад, за ним остальные.

Неужели испугались?

Нет — ловкий маневр: стараются заманить поглубже в тыл, чтобы тем временем наши разведывательные самолеты отрезали отступление.

Ждут на земле; попадутся ли на удочку эту паны?

— Ребята, пора! Вылетаем! Паны подались.

Еще два самолета в воздухе.

Пять против семи.

Как только разведчики в воздух забрались, наши истребители резко переменили тактику, — вперед на панов!

Что это? Паны уже бегут?

— Дьяволы! Что они задумали! Гляди, гляди, ребята, ведь они наших заманивают.

Два польских самолета в сторону, остальные назад.

— Товарищи! Приготовь пулеметы! Дежурный, срочно сообщить зенитке, чтобы была наготове!

Будет жара.

У всех на лицах ожидание — справятся ли наши?

Между тем три польских самолета ринулись на наших разведчиков.

— Ага, ясное дело: хотят разбить на части наши самолеты. Держись, ребята!

Командир отряда быстро спохватился — летит для соединения с разведчиками, с ним остальные два.

Кто скорей?

Проходят долгие минуты. Поляки успели соединить часть самолетов и не дать возможности соединиться нашим.

Два поляка забираются вглубь.

Ясно: хотят принять бой, чтобы в это время остальные два сделали глубокую разведку.

Вдруг от наших самолетов отделяется один.

— Командир вдогонку тем полетел!

— Поляки утекают!

Началась игра.

Старались обмануть друг друга. Но трудно — оба противника стоят друг друга: не так-то легко обмануть красных летчиков, несмотря на более слабые силы.

Тогда поляки ринулись строем на наших.

Гоняются друг за другом…

— Сбит! Поляк сбит!

— Командир падает, сбили поляки!

Два самолета выбыли из строя: камнем ринулся поляк, медленно падает красный…

Красные отступают…

Пять поляков вслед.

Один над аэродромом.

— Приготовься!

Tax, тах… — запели пулеметы.

Накренился поляк.

— Берегись, бомба!

В это время — у-ух…

— Наконец-то, зенитка[3] заработала.

У-а-х… — разорвалась неподалеку бомба.

Пулеметы, бомбы, снаряды… Каша звуков.

Осмелел поляк, низко спустился — хочет пулеметом панику навести.

— Держись, ребята! Жарь! — Пять пулеметов зацокали и… поляк нелепо перевернулся в воздухе, еще, еще — и грудой обломков рухнул на землю.

Пять против четырех.

Четыре красных, пять белых: силы выравниваются.

— Нажми, ребята, нажми!

Красные перешли в наступление, резко, сразу.

Дрогнули паны, не выдержали.

— За ними!

— Ага, утекают!

Вслед полякам зенитка посылает снаряды.

Удрали…

Быстро на мотоциклы — туда, где командир! Самолет поврежден, но из строя не выбыл.

Командир ранен.

Поляки потеряли два самолета.

— Небось, подумают теперь, как налеты делать. Двух недочет.

3

— Товарищи, штаб дивизии срочно требует сведений. Поляки что-то готовят. Вы знаете, что самолетов у нас мало: вчера подгробили разведчика. Можно выделить один разведывательный и в помощь ему только один истребитель. Задача ответственная — глубокая разведка.

— Товарищ командир, что там говорить: надо — летим. И баста.

— Постой, Хватов, не будь горячим, — надо обсудить.

Решили: рано утром летит Хватов и с ним истребитель, — конвоиром.

— Трудная задача, товарищи. Жаль, что я сам не могу лететь, поляки покрошили малость. Будьте осторожны.

— За кого вы нас принимаете?

— Успокойся, за красных летунов только.

— То-то.

— Ну, все ясно?

— Ясно, как апельсин.

— Значит, спать пора.

Наутро оказалось, что истребитель в самый последний момент зашалил: мотор отказался работать.

Что делать: отказаться от разведки или лететь без охраны глубоко в тыл одному самолету?

А из штаба: «Высылайте на разведку… По сведениям, поляки готовят наступление… Немедленно!»

— Товарищ командир, я полечу один.

— Без толку. Что ты один сделаешь? Сразу поляки тебя собьют. Да и погода «летняя» (т.-е. для полетов мало пригодная).

— Вот и хорошо. Паны не осмелятся в такую погоду вылететь.

Задумался командир.

Из штаба трезвонят:

«Выслали уже?.. Нет? Высылайте немедленно».

— Лети. Только в случае чего — назад, сразу назад.

— Есть, товарищ командир!

На поле ветер, низкие тучи, моросит дождь.

— В такую погоду только на печке лежать, а не летать. Куда летишь? Пропадешь ни за грош! — ворчит моторист.

— Не бубни! Вернусь, вернусь… Лезь, Остроглазов!

Скорей туда, где поляки затаились!

Не успели подняться, как хлынул дождь.

Выше!

Через тучи к солнцу пробрался самолет. Земли не видно, летят по компасу.

— Миша, пора ниже, далеко забрались[4].

— Есть такое дело.

Через тучи вниз.

На земле под самолетом какие-то особые полоски, которыми она вся изрезана в разных направлениях, — окопы.

— Ишь, дьяволы, сколько новых понаделали! Только и штаб о них знать будет. — Нажим спуска фотографического аппарата, еще и еще.

Снимки сделаны.

— Ну, Миша, в штабе будут довольны.

По этим снимкам будет сделан план окопов, батарей; по плану можно заключить, где слабые стороны противника.

Работа началась. Самолет летит дальше.

Тонкие блестящие червяки — самолет над железной дорогой. Пока пусто на ней, не видно вагонов, но дальше будут они, и по их количеству Остроглазов заключит, что делает неприятель. Много вагонов, большое движение — неприятель готовит наступление. А, зная намерения неприятеля, можно их предупредить.

Внизу станция. Много составов стоит на железнодорожных путях. Несколько дымков вьется над вагонами — стоят под парами паровозы. Жизнь на станции кипит.

Внимание Остроглазова привлекает стоящий отдельно в стороне маленький составчик. Какой-то особенный: паровоз посредине.

— Миша, броневой, кажись!

Хватов снижается. Теперь сомнений нет — броневой поезд поляков.

— А ну-ка, Миша, давай попотчуем друзей. Давай ниже, лети над броневиком!

— Есть! Кидай лучше только.

— Готово.

Освобожденная от предохранителя бомба летит за борт самолета. Проходит несколько долгих для летчиков секунд. Самолет поворачивает.

Разорвется?

Вдруг огромный столб черного дыма; жадными глазами за борт — что-то она там, внизу, на земле натворила?

— Неудача, Миша! Даешь на броневой!

— Есть!

Снова самолет над броневым поездом, снова летит бомба за борт. Еще и еще.

— Ага, наконец-то. Вперед, Миша, — дело сделано!

— Молодец! Держим путь дальше.

Внизу остался догорать разрушенный броневик, вагоны. Путь исковеркан — работы хватит надолго…

4

Далеко уже забрался наш самолет в тыл неприятеля. Удачная бомбардировка подняла настроение. Весело было лететь с сознанием того, что неприятелю нанесен такой ущерб. Внизу все спокойно как будто — больших передвижений не видно.

— А не пора ли домой? А? — спрашивает Хватов.

— Пролетим еще немного вперед. Что-то уж больно спокойно. Не верится мне. Ведь в штабе не напрасно же говорили. Заглянем поглубже в тыл.

— Ну, ладно! Кроем!

Между тем опять облака — густой сыроватый туман.

— Бери высоту.

— Опасно. Компас что-то врет. Заплутаемся. В баках у нас ведь кот наплакал. Уж полтора часа полета.

— Еще полчаса — и назад. Сейчас ветер в лоб, — обратно скорей доберемся.

Опять просветы — видна земля, то-и-дело на мгновение показывающаяся под самолетом.

Ниже.

— Мишка, смотри: паны наступление надумали. — Опытный глаз Остроглазова видит в этих черных массах, появившихся вдруг на земле на шоссе, полки пехоты, кавалерии, батареи.

Работает фото, не отстает и карандаш.

— Айда обратно!

— Есть!

Поворот — и самолет летит обратно.

Теперь только бы не нарваться на самолеты противника или зенитку. А тут еще погода разгуливается, того и гляди — паны вынырнут.

— Нажимай, Миша, нажимай!

— Жму, друг.

Полный газ. Ведь нужно важное известие принести во-время — иначе плохо.

— Мишка, шрапнель! Паны кроют. Держись!

Зенитная батарея противника берет в «оборот» красный самолет. Но тщетно.

Привычный к таким приключениям Хватов легко уходит из обстрела.

Но тут оправдалась старая пословица: «Одна беда не бывает, а пришла беда — растворяй ворота». Не успели уйти от выстрелов, мотор начал капризничать, давать пробои.

— Миша, в чем дело? Бензин весь?

— Нет, бензин-то есть. Мотор дурит.

Перебои чаще. Вот-вот станет мотор.

Красным летунам не по себе: не то что струхнули, а жаль того, что результаты разведки не приведут ни к чему, — самолет сядет на занятой неприятелем местности, и им, пожалуй, в лапы панов придется попасть. Перспектива не из приятных.

Тах-тах… — мотор стал.

Медленно, большими кругами спускается самолет, коснулся колесами земли, стоит…

5

Не теряя времени, выскакивают летчики из самолета. Самолет остановился около опушки леса. Впереди поле.

Быстро, но без испуганной суетливости докопался Хватов до причины остановки мотора.

— Ерунда! Десять минут — и все будет готово.

— Что там?

— Провода от магнето…

— Мишка! Что это? Поляки…

— Где?

— Вон — по полю, вдали поля скачет толпа всадников.

— Живо, развертывай самолет!

— Есть.

— Слушай, — говорит Остроглазов, — все равно вдвоем не утечь. Я останусь. Живо за работу. Я задержу поляков.

— Постой, я не…

— Некогда тут. Скорее. Бумаги в самолете. Прощай!

И он твердо пошел навстречу врагу.

Остроглазов хорошо знал польский язык; к тому же рабочий костюм летчика везде одинаков, и он надеялся задержать врага на несколько минут, чтобы дать возможность удрать Хватову.

«Звезды красные… звезды… Что скажут?..»

Всадники почти рядом.

— Руби его! — кричит офицер. — Попались, большевистские собаки!

— Стойте! Вы за свои слова ответите! Какой я большевик? Я тоже польский офицер, — начинает врать Остроглазов.

— Польский офицер! Ха-ха-ха! Поляк — вы? А красные звезды, пся крев, на аэроплане для чего?

— Хватай его! Врет он!

Остроглазов призывает на помощь все свое хладнокровие и спокойно говорит:

— Успеете. Что же вы думаете, мы, поляки, не умеем надувать, что ли, москалей! Ха-ха-ха, пане капитан! Подумайте только, какую штуку мы выкинули: взяли перекрасили аэроплан, чтобы лучше разглядеть, что красные лойдаки делают.

Капитан смущен: верить или нет?

Время идет.

— Держись, пан летчик! Ведьма в зубы, если не так! Ваши документы?

Медленными движениями Остроглазов расстегивает куртку — старается время выиграть.

Ждет капитан, ждут солдаты.

— Неужели поверили?.. Как Хватов?.. — быстро мысли у Остроглазова скачут.

— Живей, пошевеливайтесь!

В это время загудел мотор, самолет ринулся с места и взмыл в воздух.

— Держи, держи! Головы снесу, если не поймаете. Стреляйте, пся крев!

Беспорядочный залп винтовок, еще и еще.

Но самолет далеко — не страшны ему поляки.

— Ах ты, большевик проклятый, собака!..

Капитан от злости чуть не задохнулся, побагровел весь, вот-вот удар хватит. Подскочившие поляки в упор стреляют в Остроглазова.

— Вот тебе!

Обливаясь кровью, упал Остроглазов, хватило еще силы крикнуть:

— А самолет-то улетел! Будьте прокляты!

Маленькая точка там где-то далеко над лесом — Хватов спешит домой.

6

— Наконец-то. А мы заждались. Думали — погибли. А где Остроглазов?

— Там… у поляков… Скорей донесение в штаб. Поляки наступают. Вот бумаги, аппарат…

— Где ж Остроглазов?

— После… Эх, пропал парень! Скорей машину в штаб!

Погоревал-погоревал Хватов о потере своего приятеля — все время вместе были, горе и радость делили, вместе три года летали, — да и пора снова за дело, на войне некогда отдыхать да горевать; время не ждет. Не хотел только Хватов больше ни с кем летать — у него теперь быстроходный одноместный истребитель. Один бьет врагов, производит разведку.

Однажды Хватову, когда он возвращался домой после разведки, захотелось побывать над тем местом, где он оставил Остроглазова. Вон и тот лесок, опушка. Ниже самолет, точно хочет увидеть, не осталось ли следов. Но тихо, спокойно на земле.

Вспомнилось Хватову снова все. Задумался. Внимание его отвлечено.

Эй, молодец, не место на фронте нюнить, — враг близко, враг коварен!

Резкий удар в голову отрезвил Хватова.

— Что за дьявол? — Хвать рукой — шлем пробит. — Откуда? Взгляд вправо, влево, вперед.

— Ага! Поляк подкрался. Ну, держись, пане, поборемся!

Как камень, ринулся вниз красный самолет…

Подбит? Нет, — тут же вверх поднимается позади поляка.

Поляк не дремлет — тоже вверх.

Знают оба, что сверху легче атаковать.

Секунда… другая… третья…

Кто же выше?

Поляк атакует — «гроб» Хватова не поспел.

Снова вниз — мертвая петля. Хватов атакует. Крепко сжата в руке ручка, а с ней и спуск пулемета.

Промах.

Опять выкрутасы воздушные друг за другом носятся, как белки в колесе.

Наконец, удалось Хватову зайти с хвоста. Не сдал пулемет — заработал.

Вдруг самолет противника зашатался, как будто бы остановившись, и быстро пошел вниз.

Хватов зарвался, не успел — слишком близко подошел и… пропеллер его самолета вмиг разнесло хвостом противника.

Вслед за поляком закувыркался и Хватов. Нечеловеческие усилия — самолет выровнен. Но что толку? Без пропеллера не полетишь.

Медленно приближается Хватов к земле, стараясь оттянуть минуты спуска. Земля. Стоп!

Совсем близко и поляк — груда одних обломков.

— Не повезло. Так нет, не отдам панам свой самолет! Жирно больно — почти целый! Сам погибну, а его не видать им!

Открыл кран от бензина, намочил платок.

Раз, два — слетела куртка, и ее под кран. Рядом поляки, уже прискакали — успели паны.

Скорей!

Чик! — кремень зажигалки не сдал. Яркое пламя.

Раз! — горящая куртка полетела в самолет.

Ну, теперь как можно скорее прочь от самолета!..

7

Очнулся Хватов. Хотел было перевернуться — ан, не тут-то было: и руки не его, да и голова подгуляла, не двигается. Чувствует, что обвязан весь.

Вспомнил все. Оглядывается.

— Никак свои? Иль в бреду я? Товар… — хотел крикнуть, собравшись с силами, и куда-то провалился, точно в воздушную яму упал.

Прошло. Открыл глаза. Около постели люди.

— Где я?

— В лазарете польском.

— А вы?..

— Мы в плену у них, красноармейцы, значит, пленные. В госпитале ихнем работать приставлены. Наконец-то ты, братишка, в себя пришел. Почитай, месяц целый без сознаньев лежал; мы думали — не выживешь.

— Ну, как здесь?

— Ничего. Здесь-то мериканцы всем заправляют. Их красный крест лазарет содержит. Панам, тем самим туго пришлось: последние бураки без соли доедают. Ну, значит, буржуи мериканские им и приди на помощь…

— Ты, Ванюха, не болтай много. Товарищу спокой надо, — спохватился один. — Беги лучше за доктором скорей.

Понемногу Хватов поправлялся. Вот и здоров. Больше в госпитале не держат: посадили в вагон и отправили в глубь Польши, в лагерь для военнопленных.

Скучно в лагере сидеть: кругом колючая проволока, известка, клочок неба и снова колючка; особенно в карантине — засадили его одного в длиннющий барак, а от барака кругом два шага только до проволоки. Не разгуляешься. Да и людей только два раза в день рядом видишь: утром да в обед.

Отсидел две недели — перевели в общие бараки. Здесь веселей. Людей много. Хотя поговорить есть с кем.

Разговорился. Кто, как попал, когда?

— А ведь здесь еще летчик в пятом бараке есть.

— Как фамилия?

— Не знаю точно — Кривоглазов ли, Косоглазов…

— Остроглазов!? Неужели он?

— Аль земляка признал?

— Приятель мой, вместе летали. Где он?

— Да вон идет. Эй, Остроглазый, иди сюда, спрашивают.

— Мишка?! Ты? Как попал!

— Я, я!

Рассказали друг другу.

Остроглазова сильно ранили только. Поляки, наверное, думали, что покончили с ним, и оставили в покое. Очнулся он, стал кричать; услыхали, подобрали и отправили в госпиталь.

— Счастье мое, Мишка, что капитана с его людьми не было, — добили бы. Эх, посмотрел бы на его рожу, когда ты улетал! Смех один!

Скука, тоска!.. День за днем… Колючка, известка…

Стали паны на работы отправлять: что, мол, задаром, хотя и плохо, а все же кормить.

Ребята так и рвались на работу: хотя людей свободных увидишь, да этой колючки не будет.

Наши летуны в одну из рабочих дружин угодили.

На воле газеты появились, завязали сношения с крестьянами. Те хорошо относились: хотя и пленные большевики, а тоже ведь люди.

Лучше жить стали, вольготней. А тут еще вести с фронта: поляки отступать начали. Поговаривают: паны монатки в охапку и удирают, эвакуируются всюду. Ну, а раз бегут паны — дела их не хвали. Военнопленные повеселели.

8

Как-то прибегает Остроглазов, такой веселый, и кричит Хватову:

— Миша! Авиационный отряд прибыл. Здесь стоять будет!

— Тише ты! Чего обрадовался?

— Эх, хорошо бы на их-то самолете да домой удрать, Миша! Вот взвыли бы поляки!

— Ишь, что задумал! — У самого глаза блестят, шепчет: — «Ладно, молчок. Покумекаем».

Смелые мысли часто не давали спать нашим летунам: все думали, как бы удрать из плена, совещались, как выполнить побег. Да все ерунда выходила.

— Нам бы только на аэродром попасть. А там увидим.

— А как попадешь-то?..

— Как? Вот в этом-то и вопрос.

— Сбежим ночью…

— Чтобы тебя, как куропатку, пристрелили, что ли? Иль этого захотел?

Но повезло нашим летунам: как-то понадобились рабочие на аэродром — мусор убирать. А кому охота: мусор не слопаешь, все больше на «хлебные» работы метили; ну, другое дело — продовольствие выгружать, а тут охотников мало — так и отправились наши летуны на аэродром.

Сколько радости и вместе с тем бессильной злобы возникло у них, как только увидели они самолеты.

— Ну, Мишка, будь мы не мы, если не удерем теперь!

— Есть такое дело, попытаемся.

Ежедневно ходят на уборку, узнают порядки, присматриваются. Действуют осторожно: надо и вида не показать, что их интересуют самолеты.

Приметили: часто готовые к полету самолеты остаются одни на поле; кругом войска свои — чего же бояться?

Разве придет полякам мысль на ум, что какие-то два оборвыша, военнопленных красноармейца, — летчики? Грязные, бледные, обросшие, — они и отдаленного-то сходства с летчиками не имеют.

Но наши оборвыши не дремлют, ждут только случая.

А вести с фронта все тревожнее и тревожнее для поляков: верст сто до места боев осталось отсюда.

— Пора действовать. Ну-ка передвинут вглубь? Тогда ведь прощай надежды! Так ведь, Глазок?

— Так, Миша, нужно действовать и действовать быстрей. Иначе мы останемся на бобах. Другого такого случая не жди.

— Правильно. Действуем решительно. Завтра или никогда!

9

Утром на следующий день поляки разведку, очевидно, задумали: снарядили самолет, баки бензином наполнили до отказа и мотор испробовали. Вот сейчас лететь! Хватов и Остроглазов рядом копаются: убирают. Летчики пошли получить приказания и захватили механиков с собой — дорога дальняя, ведь надо и выпить для храбрости.

Перед уходом ясновельможный пан летчик вздумал пошутить:

— А что, большевики, садись, утекай до дому! Скоро на штуке этой у своих будете, — и сам залился смехом.

Да как же не смеяться при виде этих оборвышей, на вид таких сиволапых, простодушных?

— Что вы, что вы, пан! Где уж нам? Мы подойти-то боимся, а то лететь! Ишь, она как гудит! Точно живая, трясется.

— А ты не бойся, попробуй.

— Подожди, попробуем, — пробурчал Хватов.

— Ты что там бубнишь?

— Да я пан, так… испугался…

Смеясь, ушли поляки, а часового на всякий случай поставили.

Неровен час, вдруг самолет большевики испортят?

Стоит часовой, винтовку держит.

Хватов и Остроглазов видят — часовой помеха, убрать его нужно. Но сами и вида не подают: знай с мусором копаются. Часовой загляделся: вдали крестьянка прошла; задумался, — видно, дом вспомнил, жену.

— Миша, хоть и жаль парня, а действуй: я спереди подойду, ты хватай сзади. Пора!

Остроглазов у часового — заговорил с ним.

Хватов тихо сзади крадется — миг — и уже душит часового. Остроглазов помог. Хрипенье — и все кончено. Близко нет никого.

Сейчас или никогда!

Как кошка, Хватов в самолет забрался, быстро приспособился к новой машине.

— Миша! Контакт!

— Есть контакт! — Мотор включен, газ дан, тишина.

— Миша! Скорей! Что там еще?

— Дьяволы! Наверное, провода где-то разъединили.

— Давай еще раз! Контакт!

— Есть! — Опять никакого результата.

Поляки там вдали к самолету идут, покачиваются навеселе.

— Мишка! Скорей! Поляки! Пропадем мы!

— Давай!

— Наконец-то! — Мотор заработал.

Раз — Остроглазов в самолете, два — самолет по полю покатился, три — в воздухе!

— Ура! Летим! Что, паны, взяли?

Ветер бьет в лицо, опять родная стихия.

Вперед! Вперед! Выше! Скорей!

Остроглазов смотрит — зашевелился людской муравейник, куда-то бегут. Вот и белые дымочки — винтовки стреляют. Не страшны они — из них и в спокойной-то обстановке трудно в самолет попасть, а в суматохе и подавно.

Выше и выше.

На земле у самолетов особенное движение, видно, поляки вдогонку хотят.

Чорта с два, теперь догонишь! Эх, шарахнуть бы бомбочкой, да наших военнопленных много, заденешь.

Оглянулся Хватов, улыбается, рукой машет туда, где красные должны быть.

— Крой, Мишка, крой! Не бойся, я панов встречу — пулемет готов.

Вот и фронт.

— Покрошим поляков!

Бомба за бомбой летит с самолета. То-то, наверное, поляки удивились: знать, с ума сошел летун аль пьян вдребезги, коль по своим чешет?

Где им догадаться, что это красные орлы домой к себе возвращаются?

Вперед!

Окопы красных. Посыпались снаряды, свои снаряды в воздух полетели.

— Ах ты, чорт возьми! Вот так штука! От панов удрали, так тут и своих проведем. Не погибать же в самом деле от своего снаряда!

Хватов притворился — его самолет, как подшибленный, стал спускаться. Подействовало — стрельба прекратилась.

Тихо Хватов самолет приземлил.

Со всех сторон бегут. Крики:

— Ага, паны, попались!

— Это я-то пан! Типун тебе на язык да тысячу под язык! Слышь, Глазок, мы с тобой в паны попали! Свои мы, товарищи, красные. Из плена удрали мы.

Рты все поразинули.

— Тащи, Митюха, их в штаб, там разберут, може, врут еще.

В штабе с делом разобрались.

Долго и много раз пришлось рассказывать летунам свои похождения.

Отдохнули малость. Перекрасили самолет, появились красные звезды на нем. И на польском самолете против поляков же Хватов и Остроглазов опять полетели.

Примечания

1

Магнето — часть мотора, магнитно-электрическая машинка, дающая электрический ток, свеча — приборчик, дающий при помощи тока от магнето искры для взрыва смеси бензина с воздухом в цилиндре мотора. Н. Б.

2

В некоторых авиационных моторах вместо водяного употребляется воздушное охлаждение. Тогда, конечно, вода не нужна. Н. Б.

3

Зенитная батарея, стреляющая по воздушному противнику.

4

На самолете из-за шума мотора говорить обычным способом нельзя; устроен особый телефон, или же летчики до полета уговариваются понимать друг друга знаками.

Content

Бабаев Николай Алексеевич Красные орлы

Н. Бабаев Красные орлы Рассказ из боевой жизни летчиков

Примечания