Оскар Адольфович Хавкин

Бурундук

Моим забайкальским внучкам — Инге и Сане.

I

— День-другой ещё подожди́т-побрызгает там, за хребтом, тогда и здесь вздует реку… Понесёт её, как бешеную кобылицу в степи, и примется берега грызть-заглатывать. Я глянул, уходя сюда: потемнела, будто в неё смолы подбавили, и шуму набирает…

Дед Савося круто помешал деревянной ложкой в прокоптелом котелке. Котелок свисал над огнём с толстого корявого сука, сук словно врос в две дымчатые рогульки. А ложка, пропаренная в кашах и похлёбках, облупленная так, что от пёстрых красок остались лишь загадочные золотисто-чёрные знаки, — ложка всегда при дедушке, как ружьё и охотничий нож, она у него или за поясом, или в кармане куртки, наготове…

Из котелка дыхнуло-пыхнуло разопревшим пшеном с салом — густо, тягуче, сладко.

У Леры затрепетали ноздри короткого тупенького носа: Лера чует жареное и пареное за версту. В классе сидит, а нюхом знает, что в школьной столовой — картофельная запеканка, дома — мясной борщ, а у седенькой бабушки за тридевять земель — печёный лещ. Тем более сейчас, рядом с котелком. А Уля беспечно помаргивает иссиня-чёрными острыми ресницами — она тоже голодна, ей тоже хочется каши с салом, но гораздо сильнее желание знать, почему у котелка вмятины, а у ложки черен с трещиной, а у дедушки красно-белёсые, затверделые рубцы на шее…

Сёстры смирно сидят рядом на брёвнышке, с неподвижными мисками на коленях: сейчас дедушка снимет пробу, тогда уж тянись с плошками к котелку.

Дед Савося неодобрительно поглядел на папу, стоящего у костра в одной майке и в трусах, на девочек, терпеливо и напряжённо сидящих на брёвнышке в своих сарафанчиках (на Уле — красный, в белых цветах, на Лере — синий, с блеском). И скова помешал в котелке. Каша ему не по вкусу? Или речка тревожит? Недоволен, что их пригласил — заботься-беспокойся?

— Сюда река не доберётся, хоть ошалеет, до избёнки-сайбы нашей: высоко живём. А село порушит — не токмо загородки да стайки, избёнки наши поплывут… Каша, однако, упрела, можно исть, нукось, кедровки-посестровки, разевай клювы!

Как только он их не прозывает: то пищухами, то зайчатами, то лисичками, а то просто зверушками, будто они родились в этом лесу, будто у них тут гнездо или нора. Иногда им самим кажется, что они лесные, из багула вышли или черёмушника, из ключа, бьющего за ближними тальниками…

— А ну, подставляй пригоршни, пока медведь не заявился!

Лера и Уля разом протянули свои миски. И Лера, как всегда, зорко следила за каждым шлепком каши: как бы не ошибся дед, как бы не обделил.

Нет, не ошибся: обеим до закрая мисок!

Дед ест медленно, размеренно, будто каждую крупинку разжёвывает. Треугольная, лобастая голова с седой короткой стрижкой прямо и крепко сидит на широких плечах. А большие красные уши, в седом пушку, чутко пошевеливаются, точно прислушиваясь к лесным шорохам.

Папа поест-поест, покрутится на своей чурке, призадумается, встрепенётся, поглядит на дочек, спросит о чём-нибудь деда, а всё больше поглядывает в сторону сайбы, где на полках и в чемодане под нарами его карты, планы, тетрадки, блокноты, — вот и отстаёт от всех. Никогда ему и добавки не достанется. Так и дома всегда — всегда о каких-то важных делах думает, из-за стола к своей карте бросается, а в последнее время так иногда задумается, только в два голоса и дозовёшься. Он у них геолог, папа, и только эти два года никуда не ездит, всё с ними. А раньше, бывало, ждёшь-пождёшь его. А он в тайге застрял, в экспедиции…

Потому он такой худой, папа, потому у него, у папы, ноги длинные, худые и костлявые. Ест плохо. Так твердит седенькая бабушка, папина мама, когда приезжает: «Уморишь себя, а у тебя двое на руках…»

Лучше бы приезжала почаще, пироги бы стряпала, а то живёт в далёком городе, и там у неё ещё целый воз внучек… Некогда ей!

Лера не проворонит, её не уморишь. Молотит вовсю. Ложку зачерпывает с верхом и всё на котелок поглядывает серым, с золотинками глазом, будто боится, что посудина уменьшится в размерах! Лера крупная, налитая, тяжёлая — как только ухитряется папа её подбрасывать да подхватывать! — а уж если Лера с Улей начнут возню, того и гляди, придавит. Потому что Уля лёгкая, тонкая, как иголочка, зато и вёрткая: бери — не ухватишь!

Уля ест весело, шумно, поблёскивая тёмными, как ягода моховка, глазами, стуча ложкой по миске, строя сама себе, облакам и мохнатым соснам перекоси-рожицы, придумывая про себя песенки, в которых и костёр, и дедушка, и лес, и хребет, и река, и дальние дожди, и птицы, и звери…

Уле надо во многом разобраться. Чудно получается, например, как дедушку послушаешь.

За дымчато-розовыми на заре и чернильно-синими к ночи горами далеко-далеко идут не переставая дожди. Небо там обложили, как огромные мешки, чёрные, раздутые тучи, и тугие палочки дождя барабанят по земле — шлёп-шмяк-шорх! — и всё вокруг кипит, словно похлёбка в большущем котле, пенится-пузырится под хлёсткими дробинками дождинок…

Это за горами дожди, за хребтом. Хребет протянулся наискосок огромной мохнатой гусеницей. Он то далеко — в сизой дымке, то близко — над головой, за вершинами ближних лиственниц, ясный и светлый, весь одетый в зелёное… А за ним, где-то в верховьях, дожди — там, где река выбегает из больших озёр, где верховья не толще Леркиных тугих косичек, — знаем, бывали там, живали там в палатке на бережку, тогда ещё мама была с ними… Сейчас там дожди и, может быть, секут они то самое место, где их палатка стояла… Когда это было? Давно, тыщу лет назад…

А здесь, в низовьях, на отлогом скате горы, где стоит сайба деда Савоси, — здесь сухо и тепло. Здесь — налившееся зноем небо в белых, пушистых, почти сквозных облаках, и под жаркими лучами солнца, будто в огне, морщинистая кора сосен, вспыхивает зелёным порохом молодая хвоя лиственниц, переливаются средь каменных россыпей толстые изумрудные листья лопуха-бадана. Даже потемнелые брёвна низенькой, осевшей от времени избёнки под плоской дерновой крышей словно бы светлее, веселее в золоте солнца… А внизу, за густыми ерниками, где рядом с тонкоствольной ивой дикая яблоня, а берёза-кустарничек в обнимку с диким абрикосом, внизу — подумать только! — река чернеет, набухает и готова, словно зверюга, заглотнуть берега и дедушкину деревню!

Ведь текла себе спокойно — совсем недавно, — с мирным шумом меж зелёных бережков и серо-синих скал, сверкала серебряной рябью на солнце. И — нате вот — взбесилась!

Сколько они здесь на охотничьем становье деда Савоси? Лера говорит, что три недели. Наверно, точно подсчитала. Она уже во втором классе — читает и пишет, а Уля только буквы знает, и строчка из печатных буковок у неё как кривая ограда, хотя соображает Уля не хуже старшей сестры, а иной раз и побыстрее и половчее!

Значит, уже три недели прошло с того дня, когда папа, Лера и Уля сошли с поезда в городке, что растянулся длинными улицами вдоль реки, пересели, протопоча по деревянным мосткам на скрипучий, неуклюжий паром-плашкоут, пробежали, сойдя с него, не переводя дыхания по вязкому прибрежному песку и как раз поспели к отходу узконосого белого парохода. Не зря папа учил своих дочек бегать с ним по утрам!

До парохода, в поезде, тоже было интересно. Хотя бы то, что высунешься из окошка — и все вагоны разом видать: поезд то и дело заворачивает влево-вправо, вправо-влево. Жучок, если перед ним ладошку поставишь, и тот соображает: ищет обхода. А тут не ладошка, тут сопки, скалы, вот и кружись. А в самом поезде пассажиры — в купе, на полках, в коридоре. Кто ест, кто спит, кто разгуливает. Эти ничего, а другие пристанут и давай выпытывать: «А почему вы одни? А где мама? Ах, боже мой, что же с ней случилось? И долго болела? И как же вы так живёте, совсем одни? Уже третий год? Ах, бедные вы, бедные…» Папа на все вопросы сквозь зубы два-три слова, на другое разговор сводит; Лера молчит как истукан, это она умеет; а Уле, что ей-то им говорить, она ничего не помнит, она так заревёт во всю глотку свои «Яблоки-веники» — пассажиры уши позаткнут или по вагону разбегутся.

Уля в поезде больше у окна: цветы на полянках, чёрно-белые коровы, словно застывшие на лугу, босоногие мальчишки тихих разъездов, — от окошка не отойти! Но всё же пароход в тыщу раз интересней!

Он летел по речной глади, этот чудо-пароход, — серебряной рыбой мчался, и все в один голос говорили, что у парохода подводные крылья и воздушная подушка. Ни крыльев, ни подушки Уля с Лерой нигде не нашли, хотя заглянули во все уголки «Ракеты», куда их пустили, и залезали даже туда, куда не пускают. Летели стрелой вниз по реке, причаливали прямо к берегу, даже где пристани никакой, так разворачивались — охнуть не успеешь! И вот уже деревня дедушки Савоси на косогоре, сам дедушка перехватывает здоровенный рюкзак из папиных рук, а крылатый на подушке, проскочив к тому, скалистому берегу, где фарватер, самая глубина, летит дальше, — едва успели помахать капитану и красивой тёте-буфетчице.

А дедушка и поджидал их и чуть растерялся: «Во молодчаги. Ишь дочки какие, рослые да миленькие. Сейчас мы, Тихоныч, мигом со старухой… Распрограммируем и наладим…» Стол накрыли на крылечке-террасе. На пёстрой чистой скатёрке появилось угощение: варёные яйца, зелёный лук, молоко, творог, шанежки «на скору руку», а дедушка всё сокрушался: «Дичи никакой: не сезон, ужо вот поближе к осени…» Только и того, что было на столе, почти не тронули, даже Лера, хоть глазами всё обшарила и носом потягивала, — не могли, так разморило, так в глазах мельтешило: всё, что видели на воде, по берегам, на пароходе, всё клочьями кружилось перед глазами…

Длинные-длинные улицы редких сёл в густых черёмушниках левого берега. Щербатые плоские скалы и зубчатые башни на правом берегу. Заросли сосны и ивняков стеной подступают прямо к воде. Жёлтые отмели, и по песочку — неторопливые стайки грудастых птиц, похожих на голубей. Пароход не прямо идёт, а всё наискосок: то жмётся к лугам левобережья, то чуть ли не трётся бочком о правобережные утёсы, будто он узким белым носом чует, где ему лучше! И весь тот длинный, как река, день до самого заката всё пылало на солнце: старые, вросшие в землю дома и новые бело-коричневые срубы, железные крыши школ, клубов, больниц, золотистый песок прибрежий и серые, искристые и зернистые выступы скал, молочная пена порогов-шиверов и круглые зеркала сигналов на длинных шестах, — они-то, словно магнитом, и притягивали пароход то к правому, то к левому берегу, а снежные борта парохода тоже сияли на солнце.

…Всё же чаю с молоком и горячими шанежками сёстры попили, а улёгшись рядом на широкой перине в прохладной тёмной спальне, даже успели поспорить меж собой, как водилось дома.

— Вот бабушка Фёкла — настоящая, — сказала Уля. — Кофта на ней. Платок в горошину. Бородавка у неё под глазом. А дедушка вовсе не похожий на дедушку, ненастоящий…

— Почему не похож? С чего ты взяла? Он же старенький. И бабка ему всё: дед да дед.

— Настоящий всегда с бородой. Как в сказке про старика и старуху. А у деда Савоси и усов нету. И не косматый, голова выскобленная. И зубы все целые. А зовётся дедом. Мы ещё завтра поглядим! — сказала она с угрозой, зевнула, закрыла глаза, и теперь хоть толкай, хоть в ухо кричи — не разбудить до утра…

А назавтра, с самой рани, они подымались от реки в гору вслед за дедом Савосей. Он с ружьём за плечами, с поясным патронташем вокруг ватника и кожаным тулуном-мешком на лямках. За ним шли Лера с Улей. А позади папа с туго набитым и оттого круглым, как бочка, рюкзаком на крепких худых плечах…

Сперва было идти весело и легко. А потом всё труднее и помедленней. Тропа витая, всё вверх да вверх, камни и корни под ноги сами кидаются, ветки цепляются то за руки, то за волосы, поглядывай да сторонись. И вокруг тишь да глушь, где-то гукнет, где-то ухнет, где-то шелестнёт.

А река ещё долго извивалась за спиной, сверкала, играла серебряной рябью сквозь хвою и листву… То там покажется, то здесь. Ясная, спокойная, добрая.

А тут нате вам: заглотнуть готова!

II

Лера и Уля любили посидеть у костра вместе с папой и дедушкой. Вечернего костра ждали с нетерпением. Утром и днём у дедушки и у папы находились разные-всякие дела. Папа зарывался в свои карты, рисовал, чертил. А дедушка сегодня в тайгу, а завтра в деревню, вниз, к реке. В тайгу, правда, сходили раз-другой вместе, и дед показывал голубичники в западушках, малинники в россыпях, заповедники груздей и урочища рыжиков.

— Богато у меня тут, — приговаривал дед Савося, — вон, внученьки, какая у меня кладовая — таёжная, — и поводил ружьём вокруг, — всё, что в сопках и в тайге, всё, что в речках и в небе, — то моё…

Попробуй обойди всю тайгу, ей конца-края нет! А дед Савося ходил легко, пружинистой походкой и нисколько не уставал!

Бывало и так, что сёстры вдвоём кружили вокруг сайбы, доходя лишь до ближнего ключика за тальником или до черёмушника пониже сайбы — дальше запрещалось. Да и самим было боязно: «трр», «шррр», «фьють» — над головой, под ногами, за кустом.

У костра было тепло и сытно. У деда Савоси получались вкусные овощные похлёбки, и пшённая каша с дымком, и жаренный толстыми кусками таймень, и пресные лепёшки на чёрной, поместительной сковородке.

Ешь, грейся да слушай дедушкины россказни.

И забываешь, что дед «ненастоящий» — без бороды и усов. Зато какая трубка у деда Савоси: короткая, круто изогнутая, а черен переходит в чашечку в виде угловатой медвежьей головы. Дед редко дымит, чаще просто посасывает мундштук, как конфетку. Дымит папа. Сидит, поджав длинные ноги, сигарета меж худых тонких пальцев, щурится, думает о своём. Как же, он здесь, с ними, а его экс-пе-ди-ция там, где-то на Севере. Зато уж Лера с Улей привяжутся к деду:

— Почему того куличка зовут перевозчиком? А ту птичку — каменной плясуньей? А вон ту — горихвосткой?

Дед подумает, пососёт трубку и не торопясь:

— Потому перевозчик: с бережка на бережок летает низко-низко, чуть воды не касаясь, будто кладь перевозит, боится уронить… А у горихвостки, как воспарит, рыжий хвост пламенем на солнце — ну, жар-птица! Теперича каменка. Весь секрет имени — в каменьях гнездится, а сама собой вертлявая, беспокойная, с приплясом…

Ни про зверя, ни про птицу плохое не скажет — все у него замечательные! Пососал трубку в раздумье и наставил её мордастую страшенную голову на девочек:

— Вот медведь, да? Тихий зверь, какая еда ему всласть? Ему бы луковицы лилии-сараны подкопать, на ягодниках попастись, жучков-личинок из-под камушков слизнуть… Раз меня, спящего, обнюхал да ветками забросал, чтоб кто меня не затронул, не обидел, и пошёл дальше по своим делам… А то идёт по тропке навстречу, а у меня к нему никакого разговора, ухнешь либо палкой по стволу — он взовьётся и стреканёт в глухомань, и я ему ни к чему!

Так же про рысь, про тигра, про кабана, про лося — все тихие, смиренные, не звери, а сущие ангелочки. Только и мечтают прогуляться по лесу в своё удовольствие или в зоопарк попасть! Хоть всех в гости зови в сайбу или к костру!

А сегодня с утра разговор об одном: как бы речка не вздыбилась, было такое «залонись» — то есть в позапрошлом году.

— Залонись, — так выразился дед, — чуть не половина деревни сплыла низом по течению. А сюда на взгорок, ко мне на квартиру, почитай, всё зверьё сбежалось из всех падей и западинок, изо всех нор и гнездовищ — хоть руками хватай!

И, разок пыхнув трубкой, дед осуждающе поглядывает вниз по угору, будто видятся ему там, меж берегов, потемнелая, вспухшая река и плывущие по ней стайки, заплоты, дома, мычащие коровы, блеющие козы и голосящие петухи. Так Уле представляется то наводнение. Которое — залонись.

У костра замолчали. Сёстры, переглянувшись, тихонько встали с чурбачка и скользнули вдоль посеревшей бревенчатой стены по ту, заднюю, сторону сайбы.

Там, у глухой стены, пачкой были сложены оструганные доски — дед собрался покрыть ими земляной пол сайбы. Очень на них девочкам удобно: ровные, гладкие, широкие, мягко пружинят — и посидеть, и побегать, и покачаться. А то натащат сюда кукол, карандашей, лопаток да совочков, книжек с картинками…

А в десяти шагах от избёнки там и сям кучи валежника, лохматые и встрёпанные, — дед пособрал по лесу к зиме сухих сучьев, веток, тонких сохлых стволов, — полукружьем высятся, отгородив сайбу от тайги. Вроде дворик получился, тихий, зелёный, укромный, непохожий на их городской двор при каменном пятиэтажном доме…

За спиною у девочек таёжное жильё, костёр, у костра приглушённые голоса папы и деда Савоси — спокойствие и защита за спиной, а впереди, за двором, за валежником, тайга: лиственницы, россыпи камней, кусты жимолости, смородины, ползучие ветки кедрового стланика. И в тех густых зарослях — птичьи гнёзда, тёмные дупла, звериные хитрые норки, затаённые берлоги, там уханье сов, рёв медведей, вой волков, щёлканье, свист, попискиванье…

Манят узкие, чуть приметные тропки, по ним дед осенью ходит к своим плашкам и кулёмкам — самодельным деревянным ловушкам с приманкой для белок, соболей, куниц, колонков…

Манят, где узкие или широкие, где глубокие или чуть приметные, следы — меж кустов, под нависающей хвоей и листьями, у ключа, — медвежьи следы, кабаньи, рысьи, волчьи…

Оттуда сверху, из-за чащи ветвей, из-под каменных россыпей, дышало на них тяжёлым, близким, прерывистым дыханием и глядело на них раскосым осторожным глазом таёжное зверьё — где-то крадутся, где-то притаились, где-то дремлют, — и у сестёр замирало сердце от каждого лесного шороха: «Сохатый? Секач? Росомаха?»

И они жались друг к другу, хватались за своих кукол, замирали, вбирая голову в плечи, чтобы быть ещё незаметней под прикрытием бревенчатой замшелой стены старой сайбы и высоких куч сухого валежника на границе дворика…

— Ты слышишь, Лер? — сказала младшая. — Шумит.

Сквозь густую чащу хвои и листьев, деревьев и кустов снизу, от реки, доносился равномерный, тягучий, непрерывный рокот, будто там проходили длинные, бесконечные поезда без остановок, без замедления, одним ровным ревущим и гудящим ходом.

— Никак не пойму, — сказала, опустив глаза, Лера и дотронулась до Улькиного колена. — Там дожди, за хребтом, а здесь река вздувается. Как это может быть? Непонятно. — И пожала толстым плечом.

Старшая спрашивала младшую, небось знала, что у той ответ всегда на губах. Но будто спрашивает одно, а ответ хочет получить на другое, так у неё вдруг погрустнело лицо. И она всё глядит-глядит на сестру.

— Вот, — засмеялась Уля, и развела руками, и вдруг стала неуловимо похожа на маму, — а ещё первый класс кончила! Это потому что у тебя целых две четвёрки. Думать надо!

Вид мамин, а слова папины — подхватила! — тёмные глаза блестят, точно капельки росы на солнце.

— Ну и ладно. Что же ты-то надумала?

— Очень просто: там дождь льётся-льётся, воды всё больше-больше, места в реке не хватает, волна на волну садится, волна на волну находит, волна волну погоняет — и вода плывёт сюда, к нам… Ну, чего испугалась, ноги поджала! А я не боюсь, вот! Никого не боюсь, вот. Вот. Ни воды, ни зверей — никого!

И Уля, вскочив на доску-скамейку, с вызовом сестре, реке, тайге, зверям затянула во весь тонкий и звонкий свой голос:

Яблоки-веники,

Весело мне,

Весело мне.

Я скачу на коне!

И шальные глаза у нее блестели, точно тёмные стекляшки на ярком солнце. Чёрные брови играли, смуглые щёки сияли, как смола на свету. Не надо, Лера, не надо, говорили Улины глаза и говорила её песня, я ведь знаю, о чём ты. Ещё слово, и мы с тобой вместе заплачем. И папа прибежит: «Что с вами, девчонки?» И всем будет тошнёхонько… Там дожди, за хребтом, откуда они приехали, дожди там… И дожди поливают холмик на горке… Перед отъездом они пришли туда и укладывали цветы, много цветов… Там, в городе, на горке… Не будем об этом, Лера…

— Уля! — шёпотом сказала Лера. Она глубоко вздохнула и задержала дыхание. — Уля! — выдохнула она, серо-синие папины глаза её округлились.

Но Уля лишь тряхнула прямыми длинными волосами, плотно зажмурила глаза, голос напрягся до последней жилки:

Яблоки-веники,

Вихрем лечу,

Вихрем лечу,

Куда захочу!

Нет, дело не только в том, что Уле нравится эта летучая, озорная песня, куда-то, неизвестно куда зовущая, и не только в том, что она сама любит вихрем по первому зову, без раздумий… Маленькая была — папа недавно у костра говорил-посмеивался, — едва лишь на ноги стала, так вовсю разлетится, жмурится в весёлом страхе, а рот разинет буквой «у» — мчит, будто и впрямь на коне скачет, хорошо, если за лямки ухватишь, а то налетит на стенку или шкаф и расшибётся до синяков!

Нет, ещё она боится прервать песню, чтоб не разреветься…

— Уль, — подтолкнула старшая младшую локтем, — Уль, погляди под ту сосну, где хворост. Вроде сучок там зашевелился, тоненький, торчком стал… Да то же змея, змея забралась, ползает…

Улин конь остановился на полном скаку. Вместе со своими яблоками-вениками.

Сёстры притихли и так прижались к бревенчатой стенке, будто хотели протиснуться меж брёвен внутрь сайбы…

III

— И не веточка, и не змея. — Уля, приподнимаясь на цыпочки, вытягивая шею, высматривала сверху вниз кучу хвороста. — Это зверушка, вот кто. — И она тут же села на доску, подобрав ноги…

Как эта ожившая вдруг веточка превратилась в зверушку? Как эта зверушка выросла из сучка? Ведь Лера, приметив шевеленье, глаз не спускала с груды валежника!

Нет, не ошиблась Уля: зверушка!

Сидит себе зверок-зверушка, жёлтенький с сереньким, на задних лапках, передние покороче, на весу, чуть вытянутая мордочка задрана кверху, будто с неба чего-то ждёт, облака обнюхивает.

Как ты сюда попал, эй, длиннохвостый? Подкрался, да? И по хворостинкам забрался? Ага? Или оттуда снизу, из той кучи валежника вылез, из проволочного сплетения сучков, порыжелой хвои и листьев, из веток, чёрных, повядших и живых, ещё зелёных?

Эй ты, отвечай, зверок-зверушка, хватит вынюхивать! Кто ты есть? Добрый, смирный или зубами хвать?

Он не отвечал, жёлтенький с сереньким. Он даже не глядел в их сторону. Он недолго посидел на лапках. Беспокойный, сторожкий, с лёгким поворотливым телом, он крутился, суетился, что-то выглядывал, что-то вынюхивал, что-то выслушивал — и не уследишь за ним: то изогнёт сгибучий-разгибучий вёрткий хвост к затылку, то сунет его под себя, чтоб помягче, то выпрямит трубой. Сам согнётся горбушкой, или растянется пружиной, или в комочек, насторожённый, поднатужив упругие лапки…

Ну и непоседа, рыженький, ржавенький, а брюшко-то — глянь, Лера! — бело-серое, а метёлка хвоста — глянь, Уля, вон тряхнул ею! — бурая метёлка, будто в кофе сунули!

Эй, как звать тебя, хворостухин сын, кто ты есть — заяц не заяц, кролик не кролик, суслик не суслик, кто ты таков? Скорее, белочка, так почему ж ты не на дереве?

А он — будто услышал! — повернул к застывшим на скамейке девчонкам круглоносую морду, наставил маленькие заострённые ушки, и в тёмных смородиновых глазах — любопытство, тревога, вопрос: «А вы сами-то кто такие?» — и вдруг, тоненько, по-мальчишечьи свистнув, как их приятель Кузя во дворе, мелькнул полосатой спинкой — исчез, провалился, растаял, точно утренняя дымка над сопкой…

Неподвижна под сосной груда валежника, неровная, взлохмаченная, ощетиненная, вся в щёлках и прорехах, в проволочной путанице ветвей, — неподвижна и пуста, будто и не было на её верхушке маленького, суетливого, жёлто-серого зверка-зверушки!

Девочки даже привстали с досок. И снова опустились на них. Опять приподнялись. У Леры серые глаза округлились, а Уля своими чёрными помаргивает — не могут оторваться от валежника, от этих сухих сучьев, мёртвых ветвей, голых и с пожелтевшей хвоей, увядшими листьями, коротких и длинных, чёрных, бурых и зелёных веток, способных вдруг ожить маленьким лесным зверком!

Эй, рыженький, где ты, куда подевался!

Покачнулась густая и широкая сосновая лапа, протянувшаяся чуть не до самой плоской дерновой крыши сайбы, — вниз-вверх, вверх-вниз, мягкие, лёгкие, зелёные живые качели…

Вот же он, вот, вот — замелькал меж веток и пучков хвои, да быстро как, да проворно как!

Когда ж он успел заскочить на дерево? С какой стороны? Как ухитрился вышмыгнуть из валежника? Ага, всё-таки ты белочка, всё-таки на дерево своё скакнула!

Не очень-то хорошо видать её меж ветвей и густой хвои — летает как очумелая, вся не кажется: то краешек спинки, то закругление брюшка, а теперь, когда уселась на ветке, лишь виден изогнутый хвост и обе сомкнутые лапки. И в лапках что-то держит, что-то широкое, коричневое, глянцевитое. Откуда оно взялось?

— Ох, да гриб же это! — заиграла Уля щеками и губами. — Не то обабок, не то маслёнок, здоровенный какой, шляпка аж отсвечивает, и даже травинка на ней…

— Позавтракать собралась, — засмеялась Лера, — неужели, такая махонькая, весь гриб съест!

Будто даже позавидовала белке!

Вот сидит Лера, спокойная и рассудительная, терпеливо ждёт, что белка сделает, а Улю просто лихорадит, не температура ли поднялась? Вечно так. Придёт Лера из школы, сначала снимет форму, умоется, переоденется, разложит-приготовит свои учебники и тетрадки на рабочем столике, тогда уж разогревать обед, на стол накрывать. Всё у неё по порядку. А Уля — из детского садика, вбежит, шарф по дороге размотает и скорей к сестре или папе — высказать все радости и обиды… А во время обеда вдруг вскочит с места — и к окну: забыла Кузе, соседскому мальчишке, кулак показать!

Эй, белка, что ты там за игру придумала? Нет, она не собиралась завтракать!

Белка, как фокусник, перехватила обабок из коготков зубами, метнулась по ветке почти до истончавшегося кончика — вот-вот сорвётся! — и стремглав повернула назад. Зашелестели коготки по шершавому стволу — и белка уже на другой ветке, двумя этажами выше. А гриб всё торчит из пасти, как трубка у деда Савоси.

Проскакала она туда-сюда, повертелась, кинулась к развилке-рогатине ветвей и — ведь вот ловкачка! — раз, и наколола зубами огромный гриб шляпкой на торчащий остряком сучок!

Махом насадила — осторожно, уверенно и даже лапкой чуть подправила, косину убрала, чтоб покрасивше висел! Да ещё полюбовалась своей работой! И перескочила снова на ствол — шмыг-прыг-скок! — распластавшись, молнией кверху, выше, ещё выше, до самой почти макушки, сверкнула рыжим боком на солнце и пронеслась косым лётом на широкую, лопатистую ветвь соседней сосны. Мелькнуло, закачалось, продрожало — нету белки, нету циркачки, затерялась в тайге…

Уля повела узким смуглым подбородком: «Погляди-ка, Лера, что на свете творится!»

Снова ожили колючие, беспорядочные сплетения сучьев на горке валежника под сосной. Ожили, задвигались, расшевелились.

Ну и фокусница! Только что неслась по стволу, гриб то в зубах, то в лапах, скакала по верхушкам сосен и лиственниц, перепрыгивала с ветки на ветку, уходя в таёжную чащу, исчезая в зелёной глуши, и — нате! — объявилась: выскочила из тесной прощелины меж прутиков-веточек, точно пружиной вытолкнуло. Покрутилась и внезапно, расплохом, длинным бешеным прыжком на дерево — на то же самое! — сразу до первой же развесистой ветки. На миг распласталась, словно прилипла к стволу, и тут, как тень чугунной оградки на золотом песке, отчётливо вычернились по жёлто-ржавой шкурке пять узких продольных полосок, пять коротеньких дорожек, пять тёмных ремешков, пять весёлых жгутиков — они шли от ушей, от затылка, через всю спинку, к хвосту и там словно размывались, терялись, как ручейки в пустыне, в жёлтому рой окраске низа спины… Секунда — и спинка исчезла, быстрые выщёлкивающие звуки острых коготков по корявому стволу… Зверок промчал мимо второго навеса ветвей, добрался до третьего, пробежал до тонюсеньких конечных разветвлений, к развилке, не то фыркнул, не то чихнул, сделал быстрое движение мордой — и мясистый, только что с таким проворством насаженный на сучок гриб снят с игольчатого сучка и снова в зубах у белочки!

Ещё через несколько секунд — сёстры даже не успели перевести дыхание! — белка пронеслась по стволу и нырнула в путаные коридоры валежника с жирным блестящим маслёнком в зубах.

Ну, не глупость ли? Бегать взад-вперёд со своим ненаглядным грибочком, то его на дерево, на сучок, то его в хворост — не знает куда девать своё сокровище, будто оно удерёт от неё!

— Может, опять посадит в землю? — сказала Лера. — Или игра у неё такая?.. Или гнездо рядом, детёныши, вот и мечется… Бегает голодная! — И вздохнула: — Хоть бы уж съела его!

— Не, не игра! — ответила младшая. — И не в землю. Может, гнездо. Или нас боится, за жуликов приняла… Ну и Кузя! Точно как Кузя. Самый настоящий Кузя!

Кузя был долгоголовый, остроносый мальчишка в их дворе, в городе. Чуть повыше Ули, проворный, юркий, хитрющий. В прятках так укроется, хоть где ищи, будто в водопроводную трубу скользнул, — неизвестно откуда выскочит и первый застучится. Так бы ничего, а жадина. Если две конфетки вынес, увидит тебя и поскорее обе конфеты в рот! А у тебя последнюю выканючит. Вот такой тот Кузя, с ихнего двора. А на игры мастак, выдумщик, интересно с ним.

Сёстры, примолкнув, не спускают глаз с кучи хвороста под сосной. Сейчас ушастенький выпрыгнет с грибом в зубах, куда он с ним теперь, в какую сторону уволокнёт — к россыпям, в черёмушник, или, может, на крыше их сайбы запрячет?

Улины глаза туманом застилает, и ей кажется, что все сучья затанцевали, разыгрались на валежнике — и поверху, и на обочине, и споднизу, — расшевелился ворох ветвей, закишел муравейником!

— Вы чего тут, кедровочки, примолкли-затаились? Или разморило после каши? У одной глаза как литые пуговицы, а у той в щёлочки ушли!

Они чуть с досок не повалились. Дед Савося — трубка медвежья в зубах, ноги широко порасставил в мягких сыромятных сапогах-моршнях. Папа в той же майке, но уже в синих брюках, на блестящих металлических кругляках-бляшках. Джинсы называются. Кармашки сзади, кармашки спереди, кармашки сбоку и даже на коленях. Во всяких походах удобные. И для возни с дочками. Придёт папа домой: «Обыскивайте, что найдёте — ваше!» И валится на ковёр посреди комнаты. И начинается потеха, пыль столбом!

— К тайге привыкают, Севастьян Петрович. — Лицо у папы, когда улыбается, становится всё в морщинках, живых и забавных. — В таёжной зимовейке впервые. Правда, у речки, на Ингоде, жили, и на озере Арахлей, в палатке, и в совхозе гостили, на ферме, в степи. Тогда мы, ведь вот какое дело, всей семьёй ездили…

Папа сел на доску между Лерой и Улей и прижал их к себе за плечи узкими ладонями.

Дед Савося поглядел на отца с дочками, вынул трубку изо рта, но ничего не сказал. И снова трубку меж губ.

— Мы Кузю видели, — звонко сказала Уля. — Два раза.

И она вызывающе глянула на деда блестящими смоляными глазами.

— Вон кого — Кузю? — Дед снова вытащил трубку, даже затянуться не успел. — Да как я его прозевал, старичина раззявый! Не водится тут, на моей сайбе, никакого Кузи!

— Водится, — нахально отвечала Уля. — Мы-то с Лерой видели, не слепые. Зверь такой.

Дед Савося не торопясь оглядел ближние деревья, кусты, каменные глыбы, прочесал глазами тропки — всё, что за кучами валежника… Трубка его, с медвежьей мордой, поворачивалась вместе с ним, будто помогала высматривать.

— Ишь ты, зверь! — И он пустил волнами несколько клубов пахучего, сладковатого дыма. — Неуж медведь на сайбу пожаловал? Для-ради знакомства с городскими гостями, а? Кузя! Уже и окрестили незнамо кого. Сказочницы девчонки твои, Тихоныч! Средь дня сказки видят! Не тот ли пенёк вам зверем помстился? Иль тот каменный останец? Зверь-то, внученьки, человека да жильё людское за версту обходит. Вона как!

Лера поджала губы, тугие щёки словно затвердели. Не любила, когда ей не верили. И когда над ней подтрунивали.

А Уля весело приняла дедушкины насмешки, не оробела. Глаза у неё стали хитрыми-прехитрыми, даже морганье длинных ресниц не могло скрыть их лукавый смородиновый блеск.

— Был, дедушка, Кузя, правда был. Вот я расскажу, какой из себя, а вы отгадайте, вы всех зверей тут знаете. То полосатый, то гладенький, то рыжий, то серый, то на ушах кисточки, а то ушки круглые, то на дерево гриб вешает, то этот же гриб стаскивает в траву, то по веткам как бешеный, то по земле да по колодинам. Вот какой Кузя. Отгадали?

Большие корявые пальцы так сжали медвежью морду трубки — казалось, она взревёт. Складка, тяжёлая, толстая, нависла у старика на лбу. Чуть усмехнувшись, дед Савося повёл медвежьей трубочной мордой в сторону вороха веток под сосной.

— Отсель выскочил — какой из себя? С полосками?

— Ага, полосатый, — обрадовалась Уля. — Пять сосчитала. Через всю спинку.

— А когда обабок цеплял, то гладенький? И посветлей? Так понимать тебя?

Уля утвердительно помаргивала длинными, искрящимися чёрно-синими ресницами, а руки важнецки подобрала под себя, сидя на досках.

— Ага, а вы, что ли, тоже видели? Как отгадали?

Дедушка вдруг уткнул руки в бока, запрокинул голову и длинно и густо просмеялся, тыча трубкой то в хворостинник, то в сосну.

Лера, всё глядевшая исподлобья на деда, не выдержала, прыснула, краска вернулась на тугие щёки. Она не умела долго сердиться.

А Уля, довольная тем, что проняла деда, давай хохотать и подпрыгивать на досках, подпрыгивать и хохотать…

А папа улыбался, на худое лицо его снова набегали крупные морщины, и он придерживал дочек за плечи.

— Ох, морока с ними, с кедровками! Это ж они, девчонки твои, Тихоныч, из двух разных зверушек одного Кузю слепили! Чудеса! Гриб-то, обабок, белка вешала, а стянул кто? Бурундук! Это мошенник известный, всё норовит двоюродного братца объегорить! Ну, девки! Чуть меня, старого лешего, с толку не сбили. Белка-то древесная, зверок гнёздный, а полосатый — земляной. У его дом в норе. Родственники они, это верно, а сами по себе… Ну, уморили… Куда хошь заведут и не выведут!

Уля вызывающе поглядела на деда, на папу, на Леру. И на весь лес звонко и весело разнеслось:

Яблоки-веники,

Вихрем лечу,

Вихрем лечу,

Куда захочу…

А папа — слушал или не слушал, — вдруг лицо его вздрогнуло, точно от острой боли, и он крепче прижал дочек к себе, будто и вправду боялся, что их унесёт от него нежданным вихрем…

IV

— Лера, ты спишь?

— Нет, — не сразу ответила старшая. — Глаза закрыла, а никак не усну.

— И я… — вздохнула младшая. — Три раза глаза закрывала. Никак. Это всё из-за Кузи, да? Закрою глаза, а он прямо на меня: прыг-скок. И ты из-за него?

Сёстры лежали рядом на широких, от стены до стены нарах. В другом конце, ближе к двери, лицом к ним — папа. А дерюга от края до края нар — толстая, не шибко мягкая и пахнущая соломой, травой, землёй, хлебом, звериной шерстью, хвоей, листьями — тайгой. Зато покрыты стёганым одеялом из дому, тёплым, ватным, и от одеяла — домашность, будто они на своих кроватках в спаленке рядом с кухней, а напротив — уголок с игрушками, а ещё — словно ночной шум города в раскрытое окно. Но это всё только кажется… Что же ты, Лерка, молчишь? Придвинулась к Уле близко-близко, щекой к щеке, а молчит…

— Я знаю, почему ты не спишь, — говорит младшая. — Ты всё про маму. Ты всё о ней. И днём о ней. Я знаю.

— А ты… помнишь, какая она? — спрашивает Лера и прерывисто вздыхает. — Помнишь?

— Я руки помню. И голос, — отвечает Уля. — А какая из себя, не могу вспомнить, только когда на карточку погляжу. А ты?

— Ты похожая, — говорит старшая. — Я совсем не похожая на маму. А ты копия.

И тёплые, живые капельки жгучими букашками сбегают с одной щеки на другую…

…Уля сидит на доске-скамейке у задней стенки сайбы, почему-то одна, без Леры. Кругом тихо, зелёная чаща будто надвинулась, густая, угрюмая, нависла сплошной стеной. И в двух шагах от сайбы, прямо перед Улиными глазами, фокусничает рыжий полосатый зверок: подпрыгивает выше дерновой крыши, кувыркается в воздухе, ходит колесом и строит Уле нахальные рожи, словно подразнивая, насмешничая. Ах ты, воришка эдакий! А Кузя всё ближе, всё ближе, выделывая свои трюки, всё ближе к скамейке, и вдруг, бешено прокрутившись юлой, присвистнув, кидается Уле в ноги! Бурундук лязгнул зубами — похоже на ножницы, как они звякают, когда кукле платьице кроишь, — лязгнул и хвать Улю за ноги. Раз! — и нету на правой ноге ичига, мигом стянул, стянул ичиг с красным нарядным голенищем, с бурятским чёрным узором на носочке и по подъёму, — замечательные у неё ичиги, самые любимые обутки! — схватил в зубы, как тот обабок, и кинулся к вороху валежника… А Уля-то не дура, Уля начеку, она тем, городским Кузей, неучёная: извернулась — и хвать воришку за длинный хвост. Ага, попался, Кузя, это тебе, Кузя, не в прятки хитрить, отдавай-ка мой ичиг, а то хвост оборву!

А Кузя щёлкнул зубами, присвистнул по-разбойничьи, не выпуская ичига, рванулся из Улиного сжатого кулака, пробежал по лесной упади, прыг на ворох сучьев, оттуда скок на дерево и — ну, не нахальство? — насаживает Улин ичиг, как обабок или груздь, на острый сучок на самом кончике ветки!

Уля сорвалась со скамейки, аж доска прозвенела, и как прыгнет, как скакнёт к сосне, попрытче бурундука…

И проснулась: лежит на жёстких нарах с протянутой в темноту пустой пятернёй и беззвучно шевелит губами. Ведь был же, был в кулаке упругий пушистый кончик хвоста, был, ещё ладонь чешется от тугих волосиков, ещё тепло зверушкиной кожи чуялось, был в Улиных руках тот нахальный бурундучок!

Она приподняла голову, вытянула шею. Дверь сайбы раскрыта настежь. Серый холодный рассвет зыбуче и туманно плыл-стекал с хребта по склону горы туда, в долину, к реке, и по пути словно заглядывал и к ним, в низкую тёмную охотничью избёнку деда Савоси.

Она ещё подвытянула шею. Опершись на локотки, почти села. В десяти шагах от сайбы, у обугленных рогулек, похрапывал в спальном мешке дед Савося. Сам-то в мешке, а голова на брёвнышке. Такая у него привычка.

Все спят, кроме Ули. Ей одной Кузя помешал. Папа спит, прикрывшись простынёй и вытянув длинные, голенастые ноги по самый край нар. Лера привалилась носом к мху, проступающему промеж брёвен, и посапывает, временами прерывисто выстанывая, — что-то ей снится? Всё то же, наверное. Все спят, лишь Уле не спится.

Разбудил её бурундук, растревожил. И ещё что-то щемит Улю, и в горле будто першит, а что, отчего — сама не поймёт.

А может, верно, где-то рядом зверок — на нарах, в углу, или под нарами, среди разного хлама, папиных карт и планов, дедкиных туесов, чуманов и лукошек, — сидит Кузя, удобно примостившись, держит Улькин ичиг в цепких лапах и грызёт себе, ухмыляясь, а может, за дверь выскочил, притаился, выжидает, чтобы Улину вторую обутку утянуть в свою нору…

Уля осторожно отвернула край одеяла, тихонько убрала со своей груди Лерину тяжёлую руку и бесшумно, катышем, сползла с нар. Земляной пол обдал пятки холодком. Так, поищем, пошарим вокруг ногой, присядем… Вот же они, миленькие мои, тёпленькие мои, лёгонькие мои, узорчатые мои. И вдруг услышала, откуда-то нахлынуло: «Велики, на следующий год как раз подрастут ножки», — и с нежным щёкотом прикосновение большой, чуть влажной ладони.

И опять защемило. Ведь помнит же, как эти руки натягивали ичиги… Не пришлось маме увидеть эти ичиги, одёванные дочкой… И снова всё ушло куда-то, точно в бледный предрассветный туман — тихий, слабый голос, тёплые, чуть влажные руки…

Тут они стоят, ичиги, оба рядышком, как с вечера поставлены, спокойно и прямо, — никто не трогал, не утаскивал, не угрызал…

И, словно боясь, что они исчезнут, Уля сунула голые захолодевшие ноги в ичиги, как в две печурки. Какой-то силой тянуло её на волю, в открытую тайге дверь, к зыбучим сумеркам раннего утра…

Уля сдёрнула с гвоздика лилово-синюю фуфайку и привычно, одним махом, продела в неё и голову и руки. Фуфайка длинная-предлинная, аж до колен, и воротничок до подбородка, лёгкая, мохнатая и тёплая фуфайка — седенькая бабушка вязала, а привезла и надела на Улю в тот день, когда…

Папа всё так же лежал на спине, ноги у него чуть выступали за кромку нар, точно готовые ухватить Улю в клещи, жёсткие папины волосы спутались, а крупные губы улыбались чему-то во сне…

Лера всё посапывала, уткнувшись лицом в серо-зелёный сухой и колючий мох меж брёвнами.

Уля скользнула за дверь.

Вышла — и будто утонула в огромном чужом мире. Зелёная сквозь чёрно-серое, в предутренней дымке тайга, уходящая во все стороны света: вверх, к небу и облакам, и вниз, к рекам и морям, — уходящая к хребтам, россыпям, падям, лощинам, тайга бездонная, бескрышая, глубокая, дышащая над Улей широкой зелёной грудью…

Нет, кое-что тут она всё же знает, свой островок тайги, то, с чем породнилась, то, что дедушкино: высокие узкие лиственницы, медово-жёлтые стволы сосен в прошиве белых берёз, серый курумник — беспорядок угловатых, кособоких и плоских камней, заросших ползучими стеблями бадана и зверобоя, кусты иволистной таволги, а за ними — бьющий по звонким камушкам крутой ключ-ручеёк…

А там, в глухой глуши, в глубокой глубине, за россыпями, по распадкам и увалам, по всему сыролесью, на всю чащобу — сизые поля голубицы, обсыпанные тёмной круглой ягодой кустики моховки, высокие, выше Леры, заросли жимолости — «зимоложки» — и чёрной смородины, малина в камнях, скрытые во мху, под еле заметными бугорками грузди и весёлые, беззаботные толпы оранжевых рыжиков.

Уля, прежде чем ступить дальше, глянула на деда у загасшего костра. Дед хитрющий, глазастый, и ему ничего не стоит притвориться — будто не видит, будто не слышит, будто не спит… Лежит-полёживает в своём тёплом спальном мешке, а коротко стриженная голова, похожая на гладкий треугольный валун, покрытый инеем, — голова на брёвнышке, на чурбаке — «мягче всякой подушки»… Надо бы и ей попробовать так, незаметно затащить в сайбу на нары подходящий чурбачок!

У неё вдруг заколотилось сердце. Вот папа, ещё на пароходе, сказал ей и Лере; дедушка на протезах ходит, свои ноги на войне потерял.

А они с Лерой тех протезов ни разу не видели. Видели только, как дедушка ходит — быстро, ловко, не жалуясь, не уставая… Как это можно, если ноги не свои?

Справа от мешка, стволом к бревну — дедушкино ружьё, слева в широком, сшитом из шкуры сохатого чехле — охотничий нож: «Этот ножичек надёжный, от него и медведям с кабанами перепадало!»

А рядом с ножнами что-то жёлтое, блестящее и округлое, а что — Уле не разглядеть, а ближе нельзя, вздохнуть боится: подымет сейчас дед голову с деревянной подушки, глянет усмешливым узким глазом… Спи себе, дед Савося, спи покрепче, я ведь на минуточку, я не к тебе, мне только Кузю поглядеть, проверить, как он там…

Уля крадучись обогнула избёнку, и вот она уже возле ихней скамеечки у задника сайбы — теперь уж не во сне, а в зябком свете утреннего просонка.

Она села на прохладную, шероховатую доску, натянула на подбородок пушистый, надвое закруглённый ворот фуфайки и стала выглядывать Кузю.

Теперь-то её не проведёшь. Теперь-то она сама отличит земляную полосатую белку от гладкой древесной, с кисточками на ушах.

Полосатый — бурундук — прячется в буреломе, в хворосте, скрывается под у́падью-колодинами, там темно, щелинки узенькие, а он каждый сучок и каждый проход знает и обманно ветками шевелит — попробуй найди, попробуй поймай. И по земле стрекачом бегает, и по деревьям шастает! Вот он какой, Кузя, и она непременно с ним подружится, как бы его ни обзывал дед Савося.

— Вообще-то плут он, Кузя ваш, пакостный мужичок, — так говорил дед вчера вечером у костра. — Где придётся, тащит из-под носа. У белки из гайна-гнезда орехи иль маслёнок-осиновик с ветки — сами ж тот спектакль углядели! — с поля зерно, с огорода моркву… Кармана в его рыжем костюме не водится, так он за щеку напихает, там у него уёмно, — морда аж вдвое уширится! Не поленится, иной раз за километр-два сбегает на поле и обратно в кладовку, лишь бы зимой с продуктами проночевать… Таков ваш Кузя! — не зло, а неодобрительно, с укором, хотя тут же и добавил: — Верно, и его самого разная лесная тварь забижает: и медведь, и кабан, и сарыч. Даже кедровка, птица малая, и то норовит изо рта хапнуть добычу. То кладовку разорят, то самого задавят. Зверь на то и зверь; так-то зря не тронет, а вот коль оголодает…

— Вот видите, — сказала на это Уля, — ругаете, обзываете, а хоть раз каши ему дали из своего котелка? Хоть корочку хлеба? Должен он о себе позаботиться? Да ещё медведи с кабанами маленьких обижают. Как ему жить? Разве это хорошо?

Дед поперхнулся пахучим, приятным трубочным дымком, вытянул черен изо рта, почесал мундштуком бритый затылок и басовито хохотнул:

— Нехорошо, ясное дело, нехорошо, верно, Тихоныч? Ох, как нехорошо! И на кого ты только похожа, Ульяна!

Задымил, и всё посмеивался. А папа поглядел на Леру, на Улю, и лицо у него потемнело… На кого она похожа? Знаю, на кого! И дедушка перестал смеяться. Виновато скосил глаз на папу и на девочек…

На кого же ты похожа, Уля?

«Ты на маму похожа. Копия» — так говорит Лера.

Зеркала в сайбе нету — посмотреть. «Эй ты, из смоляной бочки!» — покрикивал тот Кузя, из их двора, так ему за это перепадало. Драпака давал. Мама красивая, это точно, на карточке видать, — Уля никак не может сама вспомнить её живое лицо, глаза, губы. Только руки помнит: надевают башмаки, снимают платьице, укладывают в кроватку, ведут по улице, — чуть шероховатые и всегда осторожные тёплые руки…

Дальний, густо заросший сосняком Становик засветился, вспыхнул розово-зелёным пламенем. Бледное, холодное небо налилось глубокой тёплой синевой, и косые прозрачно-жёлтые полосы поползли потихоньку с верхушек деревьев по стволам и веткам, всё ближе к земле, травам, ягодникам, зверью и людям…

Улю пригрело от солнца, от смутных воспоминаний, от щемящей непонятной грусти, и она забыла про макушку валежника, зачем пришла — забыла… В мохнатой фуфайке, как гусеница в коконе, в сайбе-то ночью не выспалась, и её стало удрёмывать на утреннем тепле на досках у сайбы. Веки затяжелели, кусты, деревья, кучи хвороста поплыли в жёлто-зелёном тумане… Вот сейчас протянутся тёплые руки — унесут, укачают…

Нет, так она прозевает Кузю!

Уля широко открыла глаза, до предела выгнула брови, скривила губы и нос на сторону и вся напряглась.

Бурундук, как циркач, сидел на кончике корявого толстого сучка, изогнув хвост к затылку, наподобие ручки кувшина, — сидел на задних лапках, а передними, согнутыми в две встречные дужки, то одною, то другою с мягкой тугостью тёр свою круглую, чуть вытянутую, тупоносую мордочку: от уха к шее, ещё от уха к шее, ещё… Точно так умывалась соседская кошка Прыська там, в городе, — спокойно, прилежно, домовито…

Умылся, лапки на миг застыли на весу, и узкое, тонкое тельце выстелилось вдоль сучка — уместился же! — слилось с ним, и глазки — тёмные, живые, любопытные, прыткие — нацелились на Улю. «Ну, чего ты, девочка, чего заявилась? Чего тебе от меня? Видишь, я делом занят, умываюсь… Спала бы себе в своём домике, в тепле, вместе с папой и сестрой и другим бы не мешала… Ах, тебе грустно? Вижу, вижу… Только чем я тебе помогу? Вот задать тебе трёпку — это пожалуйста!»

Уля одним махом подобрала под себя ноги: нет уж, не стащишь, чёрта с два, не дам ичиги, не выйдет!

Кинула взгляд на кучу валежника — никого, нету бурундука — пусто. Куда же он, куда, — на сосну, [текст утрачен] ему гнезду? Или на просяное поле меж…

[текст утрачен]

Ну, не догадалась, смоляная из бочки, спросить деда Савосю, чего он, Кузя, кроме ягод и орехов любит, — так хлеба кусок могла принести? Чтоб на поле не бегал! Эх, ты!

Лера лежала на спине, щёки её раскраснелись. Папа на секунду открыл глаза и снова закрыл, бормотнул что-то, дед Савося не шевелился в своём мешке.

Уля достала рюкзак, вынула буханку пшеничного, торопливо отломила корочку и снова стриганула за угол сайбы. Осторожно, шаг за шагом, продвигалась к валежнику, а кусок хлеба со страху швырком на срез пня под сосной и понеслась обратно, так что длинные прямые волосы взвивались за плечами, точно за нею гнались все медведи и все кабаны со всего хребта!

V

Ну где же ещё можно так славно поужинать, как не у костра! Как вот сегодня. У сегодняшнего костра.

Печёную картошку достаёшь с угольков тонким заострённым прутиком, воткнёшь острячок в обуглившуюся кожуру, подуешь, покатаешь на ладони и развалишь пылающий кругляк на две рассыпчатые половинки. Уля любит её прямо с кожурой, кожура, затвердев, хрустит, горчит, углит, после неё мякоть ещё вкусней. Дед всё посмеивается: «Что за девка растёт: лук варёный из супа, кашу — под-…

[текст утрачен]

…с крупной солью — «прошлогодний кабанчик, никак со старухой не доедим, спасибо за [текст утрачен]». Тает во рту, как масло.

Дедушка пьёт из жестяной кружки, отдувается, лицо у него розовеет, лоб вспотел, с удовольствием пьёт, только время от времени поставит кружку на бревешко и, сдвинув брови, прислушивается. Тогда и они все — папа, Лера, Уля — отрываются от еды и питья и тоже напрягают слух: слушают нарастающий снизу, из долины, гул…

И Уле кажется, будто оттуда снизу, топоча, мыча, идёт к ним сюда, вытянув испуганные морды, нескончаемое стадо коров. Или по сотням рельсов, гудя и стуча колёсами, поезд за поездом.

А на самом деле это река. Река расшумелась, разгуделась, разошлась, словно в злобе на всё на свете — на дома, на людей, на зверей, на тайгу: «Заглочу всех подряд». А они сидят себе, картошку едят, чаи распивают! Им-то что: высоко забрались, к дедушкиной зимовейке! Пять часов сряду шли сюда — тропа витая, в буграх, корнях, кочках, да ещё с поклажей, и хоть отдыхали понемногу, а всё же языки повысунули, даже папа, хоть он привык к походам. А вот дед Савося нисколько не устал: «Я чаю много пью, и у меня ноги кованые, железные». Это он о протезах своих. Дошли, и как раз хлынул короткий, скорый, но вымочивший их с ног до головы ливень, потому и подгонял их дедушка… Высоко забрались, выше ещё кулёмки и плашки дедушкины — ловушки для соболей и колонков, а ещё выше гольцы, суховершье, камнепады, востряки, где дуют холодные зимние сивера…

Нет уж, сюда река не дойдёт, как ни старайся она!

— Худо дело, — сказал дед Савося после третьей кружки чая. — Ярится, бедует. Дождями её захлёстывает. Завчерась спускался, ещё вода у старых отметин мурлила, а сегодня небось моя старуха по двору мечется, лопотину увязывает да старика клянёт. Корову-то в общее стадо спровадили, на елань. А куда кабанчика? Козу? Кур? Куда их? Изба-то наша, приметил, Тихоныч, аккурат на самом бережку, где ключ с рекой сходятся… В самой пасти у реки.

Никакой пасти Уля не помнит. Помнит длинный крашеный забор-заплот, перед ним кусты акации, смородины, черёмухи, за ним какие-то сараи и большущий бабкин огород на задворках, а в том огороде полно моркови и редьки, и дедушкина бабка Феклуша — низенькая, грузная, с широким приплюснутым лицом — всё тянет Леру и Улю к грядкам: «Дёргайте моркву, девоньки, сколь душе угодно…» А где там ключ с рекой сходятся? И какая там пасть? Моркву помним, а пасть не помним, да, Лера? Вот бабку жаль — мечется!

— Так вы, Севастьян Петрович, на нас не глядите, — сказал папа, — управимся, не маленькие. Верно, девчонки? Отпустим дедушку?

— Конечно, отпустим! К бабке Фёкле! Реку усмирять! Козу спасать. И моркву! Управимся!

Расшумелись девочки, на всю тайгу храбрость выказывают!

— Так-то так, да ведь уговор нарушу: в гости зазвал, в тайгу завёл, а сам убёг! — Дед провёл ладонью по бритой щеке, поглядел на них. — Тайга, Тихоныч, сам знаешь, хоть и смирная, а с ней ладить надо… — И почти просительно: — Я уж ненадолго, пронесёт беду, я тут же ворочусь. — Ружьё оставлю наилучшее, пороху, пыжи. Нож мой заправский, с ним хоть на кабана-секача. Припасов должно бы хватить, ежели внученьки бурундукам не скормят. Тут этих кузь набежит цельная дивизия!

И он поглядел на сестёр.

Лера, опустив глаза, усиленно фукала на картофелину. Неудобно, порядок нарушила. А Уля, отставив свою кружку, смело встретила взгляд деда Савоси. Она даже подула на волосы, набежавшие на лоб, чтобы лучше видеть деда.

Хитрющий же вы, дедушка: лежите себе в спальном мешке, затылок на чурке, глаза закрытые, храпите так, что ветки качаются, сами не шевелитесь, а всё примечаете! Приметили, как Уля вынесла из сайбы горбушку хлеба и как вернулась и разбудила Леру, приметили, как они вдвоём сидели на досках, уткнувшись взглядом в кучу валежника, а бурундук всё не шёл…

— Я к тому, — повторил дед Савося, — шутковать с тайгой, хотя она и смирная, дело не подходящее. И дальше, чем приказано, ходить не след. И не озоровать тута… Что ж, ежели так решили, ежели идти, так уж дотемна…

— А я заодно, Севастьян Петрович, — как-то неуверенно сказал папа. — Я письмо с вами, если почта работает…

И бегом в сайбу. Дед глянул вслед и вздохнул.

Когда короткая распахнутая куртка деда, блестящий ствол его ружья и фуражка без козырька замелькали на кривой тропе, за черёмушником, у младшей запершило в горле. Сколько же забот у дедушки: о бабушке Фёкле заботиться, о детях и внуках в разных городах думай, с ними возись, с гостями, а ещё тайга, все звери, все птицы, все деревья — вот у него сколько забот-хлопот, у деда Савоси с его седой, коротко стриженной головой… Да ещё не на своих ногах ходи!

— Дедушка! — крикнула Уля вниз, неизвестно куда — на шорох и слабое шевеление ветвей вдоль петляющей по угору тропы.

— Ну, чего ещё? — отозвался снизу глуховатый, как далёкое барабанное эхо, голос. — Чего надумали? Пряников вам? Мармеладу? Не забуду!

— Дедушка, ты там… не шуткуй с речкой… Поглядывай… Нам без тебя скучно, слышь, дедушка!

— Не бойсь! — хохотнул дед Савося. — Не дам вам поскучать, ворочусь, музыку и перепляс устроим!

И уже не видно и не слышно деда Савоси. Растворился в тайге, средь листвяг, сосняка, чащобы мелкоберезника и осинника, кедрового стланика и каменных россыпей…

Не сговариваясь, взявшись за руки, сёстры побежали за сайбу, к куче валежника.

— Девчонки! — крикнул вслед папа. — Пробежка, гимнастика, берём полотенца и на ключ — умываться ко сну!

— Сейчас, папа, сейчас… Мы на минуточку!

Они, ступая на цыпочках, почти не дыша, подошли к высокому, толстому пню, стоявшему, как страж, у Кузиного хворостяного домика.

Бледно-жёлтый срез пня глядел на них пустым, круглым и просительным глазом: «Ну-ка, что там ещё у вас для Кузи? Что принесли?»

Всё до крошки подобрал!

Вот так Кузя, молодец, понятливый, небось сидишь в своей норе и дожидаешься утра, свой завтрак на пенёчке представляешь… А мы принесём, это дедушка так просто ворчал.

Было их четверо — папа, Уля, Лера и дедушка. А теперь побольше — пятеро. Вместе с Кузей.

VI

Вот так ночка им выпала, ну и страхи — будто нарочно подгадало к уходу деда Савоси. Будто тайга его одного и побаивалась. И дождалась своего часа, чтобы закуролесить, сорваться с места.

День-то прошёл славно, хотя они и провели его возле сайбы, как строго-настрого наказывал дед: «В тайгу ни шагу, ни девчонкам, ни тебе, Тихоныч! Избёнки держитесь, костра, ключа, валежника — вот ваши пограничные знаки…»

И обед прошёл скучней, чем при дедке. Похлёбка, которую они варили втроём, была не так хороша, как у деда Савоси, хотя дома в городе сами готовили, приучены. Всё так, но дед добавлял в кипящий суп корешки, травки, листочки — то просушенные, из мешочков, то свежие, только сорванные: дикого чесноку — черемши, полевого лука — мангира, клубня сараны, — и даже постный суп имел при такой заправке вкус рыбы, мяса, дичи, до того вкусно, пряно, сытно. А к супчику ещё дедкины присказки, которым хоть верь, хоть не верь: «Раз пришёл с обхода, гляжу: медведица на дыбках, ухватила котелок обеими лапами и дует мою похлёбку задарма, даже разогреть не потрудилась, морда умильная…» Поверишь той побасёнке, если Лерка по две миски выхлёбывает! Правда, и своё варево тоже умяли, суп пшённый, с чёрным подсохшим хлебом…

Вот бурундук ел — не спрашивал, кто поварит: они или дедушка. После обеда нанесли ему, навалили на пенёк картошек с хлебом, а сами ушли за сайбу, схоронились за выпиравшие из пазов брёвна. И папу сманили с собой. Недолго ждали на этот раз.

Кузя выскочил на макушку валежника, покрутил мордой, поогляделся и махнул на пенёк, на краешек, ни крошки не смахнул. Раз-раз-раз! — щёки смешно вспухают и опадают, очистил пенёк — здорово, сидючи в своей норе, оголодал! — а остатки за щеку, так туго набил, аж мордочка вздулась, стала похожа на полированный шар, на котором поблёскивали тёмные, точно подведённые чёрной тушью глаза.

Взмахнул длинным жёлто-бурым хвостом — и нет бурундука на пеньке, и на валежнике нету, где-то в сторонке, за колодиной тенью мелькнуло тонкое юркое тельце.

Папа с налёту кинулся грудью оземь — как только не расшибся! — вглядываясь в то место, где прострочил бурундучок. Встал, весь в земле, травинках, хвое, волосы встрёпаны, глаза искрятся — ну совсем мальчишка, а не взрослый человек. Так седенькая бабушка папе выговаривает, когда приезжает в гости. «Мы ж, мама, геологи, все немного шальные — без этого мы разве нашли бы то, что ищем?»

— Вон туда он, девчонки, под бурелом юркнул. Там у него домишко, там живёт-проживает. Ну что, пойдём к Кузе в гости?

А что же? Пойдём. Он теперь, наверное, подобрее стал, после угощения, Кузя.

Шагах в двадцати от хворостинника лежали рядом две поваленные ветром сосны. Падая, они крепко обнялись, сплели ветви и хвою, так и полегли — не различишь, чья одёжка кому принадлежит, сплошной покров, густой и колючий, но местами хвоя осыпалась, ветки переломились и видать стволы, какие они стройные да прямые, только кора пооббита при падении…

На четвереньках, ползком, в разных концах, накалываясь о хвою, ударяясь о сучья, искали они Кузину нору. Лера и Уля даже раз так зазевались, так увлеклись, что сшиблись лбами, а папа поцарапал колено.

Они уже «прочесали», как сказал папа, всю площадку вокруг стволов, под стволами по два раза, вдоль и поперёк, туда и обратно. Папа, притомившись, встал с колен, стряхивая со своих побелевших от старости джинсов грязь и хвоинки. Уля присела на ствол, а терпеливая и упрямая Лера всё-то ползала и шарила меж ветвей. Мог бы и подсказать, Кузя, мог бы и встретить, разве так гостей принимают!

— Нашла! — Леркин голос, словно из подземелья, из-под гущи ветвей. — Дырочку нашла какую-то, только в неё и мышка не пролезет!

Папа с Улей бросились на голос.

Дырочка была похожа на удлинённую букву «О», и такая узенькая, такая махонькая — только мышка-полёвка, змейка или ящерица могли пролезть в этот лазок.

Неужели в эту чёрную продолговатую яминку, в это игольное отверстие мог проскользнуть Кузя? Эй, где ты там? Отзовись, свистни! Затаился, небось прислушивается, а может, рассердился, что его тревожат, — вот высунет морду и цапнет.

Уля даже руки убрала за спину.

Она смотрела на приманчивый щелястый вход в Кузину квартиру и вспоминала, как намедни дедушка прутиком рисовал по слою остывшего пепла, как выглядит бурундучья норка! От входной щёлки ход сначала прямо, это хитрость, потому что коридорчик вдруг ныряет вниз, вглубь, а там новый проулок ведёт к круглой зале, это Кузина кладовка, а за нею тянется коридор дальше, и там тоже в конце тупичка комната шаром — здесь Кузя почивает, как дед сказал, — тут квартире конец. Но Кузя любит жить просторно, удобно, чисто и по бокам коридора понастроил всякие ответки-тупички: «Там у него душ, там уборная, да не одна, там комната отдыха — и никакой тебе квартплаты». Это всё шутки, а по всему — чистюля наш Кузя, опрятно бурундучок живёт, и это сёстрам по душе, поскольку плескаться у ключа — их любимое занятие…

Уля глядела в узкое отверстие: Кузя, где ты? Наводишь порядок в кладовке? Устилаешь полы в коридорах берёзовыми пахучими листьями? Свернулся калачиком, прикрывшись хвостом, в своей круглой спаленке? Или умываешься в тупичке? Превратиться бы в иголочку, в жучка, в мураша — и туда, в норку, поглядеть, как Кузя живёт и чем он занимается!

А вдруг он у входа, в темноте, притаился, пощёлкивая зубками, — хвать Улю за нос!

Но бурундук не показывался: напугали они его, и ужин, положенный ему на пенёк сёстрами, остался нетронутым.

…Нет, не они напугали бурундука.

Не из-за сестричек Кузя не вылезал из норки.

Из-за кого же?

И утром и днём было тихо вокруг сайбы. Только отдалённый гул снизу, от реки.

А вечером, когда они втроём сидели у костра, началось. Спереди шелестнуло. Сбоку пискнуло. Сзади треснуло. Шорохи, голоса, возня. Отблески огня на стволах деревьев, на сосновых лапах, на ветках кустарников, на траве заколебались, замельтешили, — их рассекали, прерывали, затемняли быстро проскользавшие, пролетавшие живые тени…

Уле было и жутко и весело. Дома они запрыгнут на диван с ногами, прижмутся к отцу: «Сказку нам, да пострашней!» Сердце ёкает, когда Красная Шапочка одна по лесу к бабушке или когда Черномор вихрем с неба…

А тут не книжкины сказки. Тут будто тайга собралась сказку рассказывать, и будто они с Лерой где-то в самой глубине сказки, и вокруг бродят царевичи и царевны, лешие и серые волки, колдуны и ведьмы — вот сейчас ворон с дерева каркнет человечьим голосом!

А Лера пододвинулась к ней, охватила крепкими руками, точно защищая, оберегая… От кого? От чего?

Папа подгонял сестёр с ужином: поскорее в сайбу, спать, спать — и не только заложил тяжёлую, из толстых лиственничных плах дверь на крючок, но ещё и перекрыл её изнутри наискосок здоровенной жердиной.

Уле показалось, что едва она закрыла глаза, тотчас и открыла.

Первое, что она подумала: плывём, уносит нас вместе с плоскокрышей избёнкой, как лодку по волнам бросает. Покачивает, швыряет, крутит. Значит, и сюда дошла река, до горы, — чёрная, вздувшаяся, с мокрой разъятой пастью — дошла, добралась, смывая всё по пути, — сначала деревню, дом с огородом, деда Савосю и бабку Фёклу, а теперь их сайбу, и несёт их вместе с листвягами, камнями, кучами хвороста, кулёмками и плашками, зверями и птицами, несёт их к Амуру, прямо в океан… И где-то рядом, работая проворными лапками, плывёт вымытый потоком из норки-квартирки бурундук Кузя…

И Уля крепче зажмурила глаза, представив себе их лёгкий бревенчатый «корабль» — беспомощный, одинокий, затерявшийся среди огромных вздымающихся волн! Жуть какая!

Потом она поняла, что сайба стоит на месте. Ни волн, ни покачивания. Это вокруг, это сбоку, понизу и поверх их избёнки что-то крутится, вертится, шныряет, пробегает, пролетает — непрерывно, во множестве, голосисто. И брёвна сайбы словно подрагивали, и всё строение точно встряхивало от шума, топота, свиста, визга, рёва, завываний, будто сайба мешает, поперёк стоит этому движению, и её сейчас снесут, собьют, перевернут кверху тормашками! Все звери изо всех сказок!

Лера, тоже проснувшись, плотно прижалась к Уле, и у самой Улиной щеки испуганно блестели округлившиеся глаза старшей сестры… Ну и карусель! Будто вся тайга сорвалась с места и мчится неизвестно куда!

А папа с дедушкиным ружьём в руках — то у дверей, то у крохотного, с носовой платок, окошка — в трусах, босиком, и в голубоватой тьме мелькают пятнами его спина, длинные ноги и светловолосая голова. Вот, не надо было отпускать дедушку, лежал бы он у костра с ружьём и ножиком — никто бы и не подумал потревожить нас, напасть на нас! А теперь вот проверяй крючок, накинутый на толстый, вбитый кольцом гвоздь, дёргай жердины, пытай, прочно ли продёрнуты сквозь дверную скобу…

— Ничего, — говорит папа. — Надёжно. Оба конца как вросли в косяки — не оторвать, и запор крепкий, и плахи толстенные, и брёвна как крепостные… Дедушка по-военному строил — дзот, а не сайба!

А всё же жутко стало, когда кто-то, тяжело ступая, зашебаршил вокруг сайбы, шумно вдыхая и выдыхая воздух, пыхтя и фукая, сунулся к дверям, затемнил окошко. Папа, ухнув во всю силу лёгких, шибанул голой ногой по чайнику, ткнул в дверь прикладом, девчонки тоже заголосили — пичканье тяжёлых лап оборвалось, зверь кинулся прочь.

— Без гостей обошлось, — сказал папа и, хотя лицо у него зелёное, ухмыльнулся.

— Это тот медведь, — прошептала Лера, — тот самый, что приходил к деду пообедать, из котелка шарбу хлебал…

— Ага, — ответила Уля, — дедушкин знакомый: здравствуй, паря, и до свидания.

Стало светать, и вокруг сайбы всё замерло.

Ни звука.

Лера и Уля заснули, прижавшись друг к другу.

А когда проснулись, увидели папу, скорчившегося с ружьём в руках на краю нар против двери.

А вышли из сайбы — небо синее, ясное, солнце над хребтом, недвижна и спокойна зелёная тайга, лишь на земле, на траве сотни больших и малых следов, вокруг деревьев и кустов обломанные ветки, там и сям разбросанные сучья сушняка-валежника…

Значит, было, значит, не приснилось, не из сказки — прошло тут ночью мимо сайбы деда Савоси огромное звериное войско…

VII

Как зажгли костёр с самой рани, так и горит целый день. Не потому, что холодные утренники, не потому, что вечером знобко. Днём-то жарища, а загасить костёр боязно. Это из-за зверья. Шныряет вокруг сайбы, потрескивает ветками в черёмушнике, похрустывает камушками на россыпях. Но сайбу обходят пока, в гости не напрашиваются… А хозяева чаю напились и занялись «уборкой территории», как папа сказал. Там замести, там позабрать, там вычистить… Клочья шерсти, птичьи перья, кучи звериного навоза, а кой-где недоглоданные косточки птичек, малых зверьков: видать, ночью тут всякое происходило.

— Всё-таки правильно дед Савося придумал, — сказал папа, — сайбу-дзот сколотил!

Больше всего возни было с валежником: все кучи собранного дедом хвойника, сушняка были поразмётаны, пораскиданы, порастасканы зверьём, и повсюду на земле, в траве прутики, сучья, хворостинки, — и всё это отец с дочками заново стаскали в большие вороха, поближе к избёнке, чтобы под рукой… Попыхтели да потопали «бравенько», руки у всех в смоле, зато всю площадку вокруг сайбы поубрали и вычистили, хоть пляши на ней. А вот Кузин прутняк не тронули с места, напротив — добавили хворосту из других горок, пригладили, причесали, пусть стоит Кузин «загородный» дом возле пенька, на который с утра девочки не забыли навалить хлеба и вчерашней каши.

— Да живой ли он? — шёпотом спросила Лера. — А вдруг его… Видишь, что тут было? Может, сбежал отсюда от того медведя!

— Чудачка, куда ему убегать? Должен же он понимать, что с нами ему лучше. Уж не такой глупый!

А лесного народу, по всему заметно, всё прибавлялось, хотя зверьё и не лезло на глаза. Но повсюду: у корней деревьев, на ветках, средь кустов, под камнями, за лесной упадью, в ерниках, — везде шевелилось, суетилось, таилось, попискивало, ворочалось, чирикало, пофыркивало и не спускало острых, пронзительных глаз, боязливых и настороженных, с Леры и Ули.

Никогда Уля не думала, что пищухи — дед называл их «сеноставками», — что эти малявки такие храбрые да разудалые!

Нагнулась Уля за опавшей веткой, а у толстенного узловатого корня соседней листвяги, совсем рядышком, у еле заметной щёлки-норки стоит на крошечных белёсых лапках пухлявое преважное созданьице в желтовато-серой пышной шелковистой шубке — ушастое, коротконосое, с тупенькой мордочкой — и упёрло в Улю крошечные голубиковые глазки, и такое в них любопытство, такое участие, такое радушие, будто добрая тётушка, с которой год не виделись, сейчас подымет лапку с чёрными коготками: «Здрасте, племянница, давненько не видались, пожалуй ко мне на терраску чайку испить».

Уля не выдержала, шагнула-повернула к «тётушке», и крошечная сеноставка неожиданно звонко, раскатисто, голосистой птицей пропела: «Пить-пить-пить-пить-пи-пи» — и уже при последнем, замирающем «пи» повела ухом в белой каёмочке и проворно юркнула в расщелинку. «Пить» вроде и пригласила — Уля вполне согласная на угощение, — а сама вперёд в свой домик, не дождалась, попробуй за нею в пищухину норку, ещё труднее пролезть, чем в Кузину! Уж ладно, отложим чаепитие!

Тем более над самой головой с ветки смородины две птички — одна в красных перьях, с красной спинкой и грудкой, а её подружка тёмненькая, буроватая, как свёкла, обе с воробышка и обе с коротким и толстым клювом, — вдруг стали нахально и вызывающе высвистывать, обращаясь к Уле: «Вить-вить-Витю-видела? Витю-видела?»

— Ты Витю видела? — кинулась Уля к старшей сестре.

— Витю? — округлила Лера свои «папины» глаза. — Ты что?

— А вот те пичуги спрашивают, — засмеялась Уля. — Приятеля потеряли… Кому пить, кому Вить…

И, хохоча, потащила к костру хворостину длиной чуть ли не с молодую листвягу.

И почему эти весёлые, говорливые, настойчивые птички называются чечевицами? Или уж они так любят чечевичную кашу, которую им какой-то Витя готовит! Эй, люди, звери, Витю-вить видели?

Крылатое полчище синиц налетело на становище деда Савоси со всех краёв земли! Они ни минуты на одном месте, эти весёлые желтогрудки: с дерева на дерево, с ветки на ветку, с куста на куст, а то друг за дружкой опустятся на крышу сайбы, словно обведут её жёлтой каймой.

А уж во время еды тут как тут, только что на голову не садились. Несколько птичек даже вслед за Улей залетели в сайбу, выглядывая, чем бы поживиться. Всё кругом обшарят, как в собственном хозяйстве, каждую трещинку. Видать, им здорово не хватало жучков, личинок, гусениц, если они следили за каждым движением Леры и Ули и клевали крошки чуть ли не из-под пятки! Поклюют-поклюют и вдруг всей стаей сорвутся с места, будто им по телеграфу доложили, что ещё где-то подкармливают. И без них словно бы прекращалось всякое движение и беспокойство…

Как-то возле ключа почти прямо из-под ног у Леры вспорхнула большая чёрно-синяя птица — тяжело, будто в самой себе камни подымала или лень сгоняла, а меж тем быстро, уверенно. Она летела, вытянув мохнатую шею, распустив широкий хвост, прямо, медленно, преважно и взмывала кверху нехотя, постепенно… Такой птицы Лера и Уля ещё не видывали!

— Петух! Пап, чёрный петух откуда-то. — Лера так была ошарашена, что даже села на траву.

— Как откуда? Из деревни, — заморгала Уля. — Точно такой был у бабушки Фёклы… Я видела!

— Не выдумывай, Уля, — сдавленным голосом сказал папа. — Это ж глухарь, лесной король! Пулять нельзя, только любоваться! — Сам себе сказал, сжимая в руках ружьё.

Вот и хорошо, что нельзя. Пулять. Бухать. Дед Савося как говорил однажды за ужином: «Не всегда стреляешь по радости, по нужде чаще. Другой раз и сердце защемит, жаль зверя иль птицу — красивое создание, а приходится… Не должен охотник баламутить в тайге — бухать налево-направо…»

Под вечер, перед ужином, папа возился у костра. Лера с Улей пошли с ведёрком к ключу. Только черпанули воды, как на том бережку, рукой подать, мелькнули в зарослях крутые, отогнутые назад морщинистые рога, рыжая яркая короткая шерсть и раскосые красноватые сердитые глаза. Нагнув удлинённую простодушную морду, на них глядела косуля. Миг один. Повернулась, взбрыкнула копытцами, показала короткий хвостик и белое пятно, «платок», на задочке — и была такова! А где-то в глубине тайги раздался хриплый, страшноватый рёв — будто там леший из сказки! Такой у неё голосок.

Воду из первого ведёрка — всю на себя!

Пришлось девочкам сызнова набирать воду из ключа, прибежали к сайбе мокренькие, капает с волос, со спины, с носа, с трусиков — смехота!

…Столько зверья и птиц набежало-прилетело: там гуран, тут глухарь, здесь синицы, а ещё пищухи, хомяки…

А вот куда наш Кузя подевался?

Дело в том, что бурундук не показывался. Ни на сосне. Ни на валежнике. Ни на колодине. Нет нашего Кузи, и всё!

Утром, как всегда, положили на срез остатки от завтрака: кусочки хлеба, плошку каши, большую картофелину. И вместе и в одиночку бегали проверять, позавтракал Кузя или нет. Отгоняли лесных жителей. То глазастые синицы слетелись поклевать угощеньице — шум на весь лес, то дятел красноштанный пристроился, то дрыгохвостые плиски-трясогузки, то толстяк-хомячок… Потихоньку, дружно все эти незваные-непрошеные разбойнички доели Кузин завтрак.

В обед принесли Кузе кусок сала, пшена, опять же хлебца.

Птиц не было, укрылись где-то от палящей жары.

И Кузя не показывался. Это точно.

А харч Кузин — и сало, и пшено, и хлебушко — кто-то ухитрился подмахнуть. Уля чуть не лопнула от злости. А Лера даже погрозила кустам крепким кулачком.

— Наверное, Кузя заболел, — сказала Лера. — Лежит, бедненький, в своей норке…

— И даже врача нельзя вызвать, — развела руками Уля. — Вот беда!

— А ты не смейся, — сразу насупилась старшая. — Может, уже и нет нашего Кузи. Вон сколько зверей набежало!

— Да нет, — быстро взглянув на девочек, сказал папа. — Что это вы зауросили? Напугался он и отлёживается. Живой ваш Кузя!

— Вот и пойдём к его дому, — решительно сказала Уля, — И поглядим, и постережём, и разгоним, пусть только тронут!

И вот они снова у тех двух поваленных сосен — с замиранием сердца. Теперь уже не пришлось искать: приподняли тяжёлые ветви в самой середине сомкнувшихся стволов, и Уля всё оглядывалась, не следит ли какой зверь за ними! Узенькая щёлка — вход в бурундучий дом — была на месте, не порушена, не обвалена, не засыпана, словно говорила им; целёхонька норка, живой Кузя, тут он, в кладовке, или спальне, или дальнем тупичке, только вылезать ему неохота, потому как высунет свой круглый нос из щёлки — и, глядишь, кто и подстережёт…

Вечером девочки снова пришли к пеньку, положили хлеба, рассыпали крупной голубики, собранной у ключа, и спрятались за бревенчатым углом сайбы, притаились: не будем мешать, выходи, Кузя, ешь себе, Кузя, на здоровье!

Уля зажала в кулаке толстую жердину: пусть только кто полезет к пеньку отведать Кузиного ужина, не обрадуется!

Долго-долго стояли они так, прижавшись к стене, пахнущей мхом, паклей, старым деревом, угретостью, — правда, два или три раза Уля выскакивала из-за угла, грозно взмахивая увесистой хворостиной в сучках и листьях, чтобы отогнать любопытную пищуху, или хохлатую кедровку, или хорька-жадюгу!

Кузя, как обычно, возник неприметно — лёгким движением ветки на макушке валежника, откуда он тихонько и осторожно перескочил на пенёк. Рыженький, маленький, вёрткий, он посидел на кромочке пенька, задрав хвост и почти прижав его к спине, поворачивая напряжённую мордочку то влево, то вправо, то перекрутом назад, и выпуклые тёмные глаза были остро насторожены, а задние лапки точно готовы взвиться пружинками… Нет, не учуял Кузя опасности: склонился над разбросанной по срезу едой и что-то ухватил обеими лапами — не видать от сайбы, хлеб ли, голубицу ли… Проголодался, бедняга, сидючи в своём подземелье!

Они боялись шевельнуться, боялись дохнуть, глянуть друг на друга — ешь, Кузя, не бойся, Кузя, мы рядом, Кузя…

Но что это? Небо над ними потемнело, будто туча пала сверху, нет, не туча, а глыба камня, рассекая воздух со свистом и гудом, задела валежник, накрыла пень, не туча, не камень — огромная птица, с широко распластанными крыльями, с согнутыми крючьями лапами, тучей, камнем — на пень, на сидящего на пне бурундука…

— Ох! — только и выдавила из себя Лера, вся оцепенев.

Но Уля-то, Уля, чертовка!

Как она ухитрилась оказаться у пенька в одно время с птицей? Какие крылья несли её? Она стояла напротив птицы, замахнувшись хворостиной, и отчётливо видела округлый, как доска для глаженья, хвост, пёстрые до мельтешенья крылья, узкий крючковатый клюв — ну, чучело бы музейное, если бы не ошалелые от холодной и голодной злобы красновато-бурые глаза: «Уходи, не мешай, а то Кузю брошу, а тебя долбану». И долбанула бы, если бы не папа, поспешивший на подмогу младшей дочери. Птица взлетела у самого Улиного лица, и в стальных когтях её Уля успела заметить клочья рыжевато-ржавой шерсти… Медленно, тяжело, угрюмо, всё выше, всё дальше всплывала страшная птица, исчезая среди густой хвои нагорных листвяг…

— Канюк! — сказал папа, похлопывая себя по руке охотничьим ножом деда Савоси.

— Ну и подумаешь… канюк! — сказала Уля, откинув с пепельно-смуглого лица длинные волосы.

На пне вразброс лежали кусочки хлеба, раздавленные ягоды, клочья шерсти, мелкие пёстрые пёрышки…

А Кузя исчез.

VIII

— Ну и дела! — сказал папа. — Все звери в гости к нам. Зоопарк без клеток.

— И вовсе не все, — сказала Лера. — Не так, как у Айболита: ни слонов, ни крокодилов, ни бегемотов…

— Интересно, чем бы мы их накормили, слонов твоих, — развела руками Уля, — кедровым стлаником, голубицей или рыжиками?

— Да, девчонки, у нас уже для Кузи надо выкраивать. Крупы на раз-другой. Чаю полплитки, две банки сгущёнки, немного сахару — будем кисели варить, грибной супчик хлебать… Чуть богаче Робинзона!

— И чего это дед Савося не идёт?.. — сказала Лера. — Наслал на нас всякого зверья, а сам запропал!

— Наслал! Скажет же. Несознательная ты, Лерка! Может, дедушке ещё хуже нашего, может, он с бабушкой Фёклой в океан сплыл — с избой, заплотом и козой… Вот!

Казалось, дедушка ушёл давным-давно, давным-давно сидели с ним у костра, давным-давно ели с ним похлёбку с травами и кореньями, давным-давно слушали его таёжные присказки-сказки… Знает ли дед, как им без него трудно? Знает ли, что ночью вокруг сайбы топчутся, ухают, грызутся, фукают, ворчат, возятся сотни зверей и зверушек, птиц и пичужек, набежавшие сюда снизу, из прибрежных лесов, тальников и полей, с угоров и мочажин, из падей, падушек, западин и отпадков — со всего света, со всех краёв собрались, словно на звериный съезд, медведи и сохатые, рыси и косули, росомахи и кабаны, лисицы и соболи, колонки и гураны, куницы и белки, канюки и тетёрки, сарычи и глухари, а разных в траве пищух, хомяков и полёвок и красноухих овсянок, рябушек, дроздов на ветках и в воздухе — счёту нет, и все ищут корма, убежища и спасения…

— Вечно, Уля, ты что-нибудь выдумаешь, — сказала Лера. — Просто забыл про нас и про зверей своих забыл…

— А если он свою старуху Феклушу спасает? — рассердилась Уля. — Имеет он право?

А сама не спускала глаз с тропы, вьющейся за черёмушником: вдруг блеснёт на солнце ствол ружья, засинеет старая, без козырька фуражка, и, чуть покачиваясь влево-вправо, прямо, твёрдо и сильно вышагивая, дед, дед Савося, дедушка…

Они сидели у костра, пили чай с ягодой и пресными лепёшками, испечёнными на почти сухой сковороде из последней горсти муки.

Когда приезжала из своего города седенькая бабушка, она чуть не каждое утро пекла золотистые оладьи, с тонкой вкусной корочкой. От тех оладий руки и губы словно заплывали пахучим прожаренным маслом. А мама больше пирожки — когда с капустой, когда с яйцами-рисом, большущие были пирожки, в обе руки возьмёшь… Тёте Фае — она пришла в гости — как-то сказали, и она тоже пироги напекла, только Лера не стала их есть, из-за стола встала, на живот пожаловалась… Нет, не в оладьях, не в пирожках дело…

Уля и не заметила, как, схватившись за ружьё, вскочил отец…

— Погляди, — подтолкнула младшую старшая, — кто это там?

Внизу, за каменными россыпями, где вилась узкая тропка, зашелестели кусты. Ветки пригибались, раздвигались, но разглядеть никого нельзя — может, нарочно прячутся, зверюги хитрые!

— Кто? — храбро переспросила Уля. — Ясное дело: слоны, бегемоты, крокодилы, чтоб ты не скучала…

А сама про себя: не боюсь, не боюсь, кто бы ни был… Уж во всяком случае не дед Савося: он сухощавый и высоченный, околыш у картуза синий, приметный, прятаться ему ни к чему, он бы сразу, уже поблизости, протрубил бы, сложив ладони дудкой: «Эй, кедровки, где вы там, поклевать вкусного не хотите?» или: «Робинзоны-робинзонки, корабль прибыл на разгрузку!» Вот так он. А это не он. А я не боюсь, не боюсь! Нет, не он. Дед подойдёт незаметно, потом гукнет и любит, чтоб встречали, чтоб с горки к нему кубарем, сшибом…

Не боюсь, не боюсь, не боюсь…

Нет, не гукают. Не молчком, нет, переговариваются, пересмеиваются в несколько голосов, а не показываются. Не звери, люди. Что они там — на брюхе меж кустов ползают? А вот же они — обошли россыпи и вышли из кустов черёмухи на прогалину перед сайбой в десяти шагах от костра.

Их было трое. Трое ребят. Трое парнишек подошли гуськом к костру, чинно поздоровались и сбросили поодаль от него в одну кучу тяжёлые заплечные мешки и сумки.

Кто? Откуда? Пионеры из лагеря? Туристы? Деревенские по грибы и ягоды? Один-то, в круглой старой и мятой волосяной шляпе, совсем малыш, ростом с Улю, да и те двое невелики ростом, недаром в кустах затерялись…

— Дедушка прислал, — солидно проговорил тот, что постарше, лет двенадцати, с широким лицом и неторопливыми движениями. — Сам-то никак не может, все мужики на деревне нарасхват…

— Нас и то едва-едва… дедушка упросил, — сказал второй, костистый, вертлявый, с весёлыми, стреляющими глазами, — а то, говорит, как бы мои городские гости не оголодали, може, в сайбе заперлись со страху и вовсе не вылазят…

Он примолк под взглядом первого, а третий в шапке-волосянке, похожий на гриб-ежевик, переступал с ноги на ногу и застенчиво улыбался.

А сколько всего они тащили с собой в гору — как только дошли! Рюкзаки и сумки, кузовки с голубикой, малиной и черёмухой — дорогой собирали! И у каждого в руках толстая заострённая палка, против волка или медведя. Уля и Лера налегке пять часов добирались и то еле дошли, а они храбрятся, а сами небось устали и голодные. Что же мы, Лера?

Дедушки-то нет, а папа один без них не управится. Давай, Лера, мы-то ведь не маленькие, разве не хозяйничаем дома, ведь привыкли без мамы… Неси-ка ту большую банку с джемом — ну и что, пусть последняя, — откроем! И палочку сухой колбасы тащи, она в ящике, — да ты что стала? И не жадничай, гости ведь! И поглянь, может, там ещё муки хоть полгорсточки, пусть папа им оладьи напечёт. А я мигом миски, ложки, чашки… Пап, вон сковорода, на ящике из-под макарон, а ящик вместо стула, садись, тебя как? Маврик? Во какое имя! А ты, как тебя звать? Лаврик? Маврик-Лаврик, интересно получается… Так ты, который Лаврик, тот чурбак побольше подкати, вдвоём и усядетесь вон с тем, третьим, — тебя-то как? Гаврик? Лера, слышала? Вы не смеётесь над нами? Нет? Папа, давай чай заварим, как дедушка любит, крепкий-прекрепкий, чтобы дух от чая шёл!

Конечно же, людям всегда приятно, когда за ними ухаживают. Они и смущаются, им вроде неловко, но видно, что довольны. А лепёшки, намазанные толстым слоем клубничного джема, ребятам очень понравились. Ещё бы! Себе Уля мазала потоньше, скупилась. Но ели мальчики не спеша, неторопливо, запивая чайком, и старший из них изредка поглядывал на остальных, и они его, видать, понимали… Маврик, Лаврик и Гаврик — надо ж такие имена придумать, будто их родители заранее решили, что мальчики сдружатся! Чудеса!

— Остров, меж утёсом и луговиной, совсем накрыло, — рассказывал старший из мальчиков. — Только верхушки торчат тальника. И ферму на луговине затопило, скот-то на рёлку угнали. В понизовье у Михеевны баню снесло, у Прошиных весь заплот подчистую, как бумажную ленту, стащило, а у дяди Кирилла, что у мостика через ключ, так стайку целиком смыло, прошлый год срубил… Ну, и с огородами беда, у кого поблизь берега… Как бы без картошки на ту зиму не остаться…

— А у деда Савоси? У дедушки нашего? — спросила Уля. — У него ничего не унесло? Ни дома, ни стайки, ни козы, ни старухи?

Маврик-Лаврик-Гаврик переглянулись.

— Такое дело, — неохотно сказал Маврик. — Расшибся маленько дед. Баграми цепляли баню у Михеевны, придерживали, а Севастьян Петрович мазанул, скользнулся… Всё ж ноги-то не свои!

Вот, всё же не свои… Уле показалось, будто по спине провели мокрой тряпкой, а язык словно набух и стал вязким и непослушным. Значит, верно папа говорил… Вот поскользнулся, расшибся.

— Дедушка у нас самый храбрый, — басовитым голосом прокричал младший из ребят, точно защищал деда Савосю от кого-то или чего-то. Светло-голубые глаза из-под тёмной волосянки сверкали. — Он на фашистов воевал. Он на медведя ходил. Вот.

И даже грудь выпятил, выпуклую и крепенькую, под пёстрой рубашонкой, — вот как воевал, вот как шёл на медведя…

— У нас с дедом как? Дров ему напилим, огород прополем… — Это Лаврик сказал как бы между прочим, но очень обидно у него вышло. Ни к кому прямо, а будто в каждого из них пальцем ткнул: «Вы-то что, его дедом своим зовёте, а толку от вас?..» У Леры даже слёзы на глазах выступили.

Вот так, Уля: с первого же дня дедушка не шёл в сайбу на ночёвку — набросал свежей травки на нары, покрыл дерюжкой: «Спите себе, а я у костра, дело охотничье». Вот так, Уля: видела же ты рядом с дедовским ножом твёрдые круглые кожи на стальных скрепах, видела, а не дошло до тебя. Вот так, Уля: как ходит дед по лесной тропе, видела не раз, удивлялась походке — прямая, твёрдая, а чуть враскачку. Оттого такая походка, что не свои ноги, а кованые, протезы… Видеть-то мало, всматриваться надо, так дедушка поучает.

— Дедушка какой? — сказал Маврик. — По пятнадцать километров броски делает. Не шатнётся. И не любит про свои беды сказывать.

— Это верно. — Папа поглядел на дочек. — А было так: их полк вырвался из окружения, насмерть бились, чтобы вырваться, а фашисты в погоню, и всё к реке жмут, а там они мины понасадили, поля минные, чтобы подорвать наших, прямо на мины гнали, уже радуются: конец нашему полку. Севастьян Петрович недолго думая пошёл проходы расчищать, он всё умел: и снайпер, и пулемётчик, и сапёр. Расчистил, а сам на последней мине подорвался…

— А ещё медведь! — запинаясь, быстро заговорил Гаврик. — До войны ещё, прямо из засады, из-за дерева — на деда… А ружьё осталось на стану… Так дед одноё рукою его за язык, до корешков вытягнул, а другоё рукой ему брюхо вспорол… Нож-то дедкин видели какой — зазвонистый!

— Царапина у деда на всю грудь, — сказал Лаврик. — Поперёк, наискось, — широ-о-о-о-о-кая! — от плеча до плеча корябнул. Тоже не приметили?

Нет, те, белые страшные рубцы приметили. На шее. Только как о них спросишь?

А дед им про то сам не сказывал. Он больше про бурундуков да кедровок. Или где грузди водятся, где малина прячется. А то побрехушки: как медведь шарбу хлебал из котелка, как он с медведем лбом сшибся на ягодниках: «Звери — народ хороший, добрейший…» А про войну если, так не о себе, а о других…

А спросишь, какой он подвиг сделал, повернёт на лекарства из трав: из бадана — против лихорадки и ожогов, из зверобоя — «от живота, сердца да печени», горечавка — для аппетита, чтобы елось и пилось. А теми толстыми листьями бадана, оказывается, соседние россыпи выстланы, а зверобой по соседству стелется — издали видать золотистые венчики. А у горечавки цветы тёмно-синие, большие, и надо пройти тот взлобок, к той елани… И начнёт объяснять, что искать на займище, что прячется на марянах, что драгоценного в наволоках… И забудешь, про что спрашивала!

А эти мальчишки про дедушку знают в тыщу раз больше, чем они!

Жгучее чувство ревности, вместе с обидой, нарастало у младшей всё сильней и сильней.

А тут этот Гаврик, грибок из-под шапки, наподдал:

— Мы тута у дедки часто… Все тропки тута знаем… И кулёмки дедкины и плашки… И в сайбе ночевали… И шарбу с дедкой варили… Помощниками кличет…

— Ладно тебе, Гаврик, — усмехнулся старший. — Обыкновенное дело, неча хвастать…

Малыш покраснел, запыхтел, замолчал.

Не зная, чем бы поддеть мальчишек, Уля вдруг сказала:

— А почему так: Маврик, Лаврик и Гаврик? Вы братья, что ли, или нарочно придумали? Смешно получается. Как стих!

— И верно, — широко улыбнулся старший из деревенских. — Я-то — Маврикий, записан так, а вот он, Лавр. А Гаврик вовсе не Гаврик, а Петя. Куда мы с Лавром, туда и он — на речку ли, по грузди… Кто-то из сельчан и скажи: «И этот гаврик с имя́», с нами то есть. И прилипло, как колючка к спине. Он теперь на Петю не откликается.

Лаврик засмеялся и небрежно эдак, покровительственно надвинул волосянку на лоб малышу. А старший спокойно, добродушно поправил на нём шляпу, похлопал по плечу, и тот рассмеялся.

Девочки повели ребят в сайбу — и давай показывать своё вязанье, своих кукол, свои книжки… Ребята глядели-разглядывали, осторожно брали в руки, вежливо похваливали вещицы девочек, их рукоделье…

Нет, ребята были настроены дружелюбно, мальчишки из дедушкиной деревни, не ершились, не задирались. Но по тому, как они разговаривали, передавали друг другу их игрушки, переглядывались — и Уля и Лера чувствовали: ребята считают их гостями, пришлыми, не своими, а себя хозяевами, людьми здесь нужными и полезными, помощниками деда, а не нахлебниками. То и дело кто-нибудь из мальчишек скажет: «Вот пошли мы с дедом за бессмертником», или: «Насторожили мы с дедом капкан», или: «Натаскали с дедом сушняку…» Ходят с дедом, у костра с дедом, на охоту с дедом… Маврик зимой белку выследил, с собакой своей. Дед похвалил. Лаврик росомаху настиг, когда она лисицу в ловушке давила. Даже Петя-Гаврик и то отличился: меж камней, в лишайнике, напал на выводок белой куропатки: «Махонькие, в пушочке, я их в шляпу накидал, как орехи, они пищат, а мать ихняя вокруг меня гомозит… Выпустил!»

И, конечно, дед его молодцом повеличал за это!

Неужели им, Уле с Лерой, нечего рассказать этим мальчишкам!

— А у нас Кузя. Кузя у нас есть, — сказала Уля, когда вышли из сайбы. И заиграла глазами, щеками, губами: — Вы знаете Кузю? Видели?

Лера подбоченилась, стала похожа на очень толстую букву «ф», и тоже преважно спросила:

— Вы же дедушку видели? Он же попросил вас прийти к нам. Уж он-то вам говорил про Кузю? Не мог забыть!

Вот тут-то мальчишки и растерялись. Петя-Гаврик затеребил поля шляпы-волосянки. Тощий Лаврик пренебрежительно поджал тонкие губы: чегой-то вы нас путаете. Старший вопросительно поглядел на папу, а тот, посмеиваясь, махнул рукой на девчонок: «У них спрашивайте!»

— Дедке разве до разговоров? Расшибся, а всё за вас в беспокойстве: «Как они там без меня?»

Так Лаврик сказал, что ясно: Уля с Лерой виноватые, из-за них всё — и беспокойство, и дедушкино несчастье.

— Кузя? Нету в нашей деревне никакого Кузи! — размышлял вслух Маврик. — И в Шимбелее нету, и в Калчугах. Может, где в верхних сёлах завёлся? Не слыхали, ребята? Вот в доме отдыха, по низовью, паромщик есть, этот действительно. Только не Кузя, а Кузьма Никанорыч, старик древний, глуховатый, белый как лунь, так он всегда при реке, без отлучки, ему тут, в хребте, делать нечего… Что за Кузя объявился! — Он в досаде даже чесанул затылок.

— А это вовсе и не человек, — сказала Лера. — И никакой не старик. То зверь такой. А зовут Кузей.

И Лера с важным, таинственным видом, а Уля, посмеиваясь и потешаясь над несообразительностью мальчишек, повели Маврика-Лаврика-Гаврика за сайбу, мимо доски-скамейки. Вот ворох хвойника-прутняка. Вот берёзовый пенёк — на нём Кузя обедает, и тут его самого чуть не сцапал красноглазый канюк. Не вышло, а вообще Кузя и ловкий и смелый, и сообразительный, а уж с ними, Улей и Лерой, сдружился, без слов понимает, что к чему, — они говорили наперебой, захлёбываясь: пусть эти зазнайки-мальчишки теперь рты поразевают.

Но чуть-чуть удивился только Петя-Гаврик:

— А что он… бурундук-то… откликается, что ль, на Кузю? Свистнет или сам прибегит?

— А что? — нахально-уклончиво ответила Уля. — Ты ведь, хотя и Петя, на Гаврика отзываешься?

Лера подтолкнула её кулаком в бок, и Уля поняла, что сказала что-то не то. А мальчишка опустил белёсые ресницы, не зная, обижаться ему или нет.

— Этих кузь тут тьма-тьмущая, под каждым пеньком, — небрежно сказал Лаврик, помахав тонкой рукой. — Жил у нас в дому таковский, без имени, правда, — мы споймали его да в ящик, обрешетили… Живёт себе на даровых хлебах… Так он всё, что в дому было, изгрыз… И сбежал, пакостник, даже фамилии не сообщил!

— Вредная животина, — сказал Маврик добродушно и деловито. — Спасу от него никакого. Люди сеют, просо ли, ячмень, стараются, соревнуются, чтобы урожай… А он выколупывает зёрна, то есть с поля. Всходы показались, а он обратно — на стебли накидывается. И колос-то, паршивец, высмотрит не какой-нибудь, не худоватенький, а потяжелее, чтоб полнёхонький! Помнишь, Гаврик, мы тогда в сражение играли, по-пластунски, окрай поля — глядим: подскочил ловкач, хвать стебель зубами, пригнул, меж лапок пропустил и обирает вовсю зёрна, за щеку закладывает… Обобрал — да и понёсся в свою нору, в кладовку… Кузя этот самый! Зерно прёт, горох тащит, моркву дёргает… Ведь как было сидим семьёй, обедаем, что такое — бабка наша в окно ложкой тычет, голос потеряла: забрался, паразит, на подсолнух, на самую шляпку, и строчит зубками — свой туесок семечками набивает! Мы из-за стола, а он — до свиданьица, любуйтесь, как отбрил ваш подсолнух… Это ж первейший вредитель, дед-то верняком сказывал вам… Вы с им не водитесь, с тем Кузей. Вы бы лучше бабочек ловили либо жучков…

Ну не обидно ли всё это выслушивать! Дедушка не так говорил. Полегче. Помягче. А не так: «вредитель», «сничтожить», «не водиться». Умники заявились: всё видели, всё знают, всех без разбора и проверки, — жуликами! Бабочек им лови для их удовольствия!

— А наш Кузя не такой, — с вызовом выкрикнула. Уля. — У нас ничего не изгрыз, и проса вашего и гороха не трогал. И вовсе никакой он не вредитель! Он в лесу живёт. Орехи и грибы ест. И ягоды. А хлеб и кашу мы ему сами. А если у белки гриб с ветки смахнёт, то пусть белочка не зевает. Верно, Лерка?

— Он у нас смирный, — помедлив, подтвердила Лера. — В своей норке живёт, никуда не бегает. Поест и спит. А так — кто его знает… Вон там он живёт, под деревьями. Хотите посмотреть?

Почему ж не посмотреть — показывайте!

Мальчики, дружно управляясь, сдвинули в сторонку одну из колодин, приподняли тяжёлые мохнатые ветки. Маврик с Лавриком присели на корточки перед узким, с малый огуречик, входом в бурундучью норку. И будто выглядывали через неё Кузину квартиру и самого Кузю.

— Вон туда ход-то идёт, повдоль, — сказал Маврик. — Под корень той сосны… Соображает!

Мальчики очистили небольшую площадку от веток, ещё шире раздвинули лесины. Нелёгкая работёнка, попотели. Посвободнее стало у норки. Только лучше это для Кузи или нет? Теперь и кабан и медведь сразу заметят, где Кузя живёт. Ну ладно, сами ребят позвали, посмотрят и сдвинут всё на прежнее место, как было.

А зачем они расшагались над норкой?

К чему растяжками пальцев обмеривают крышу-потолок над Кузиной квартирой?

— Вы чего тут? — не выдержала Уля и придвинулась поближе к круглой дырочке в земле. — Чего вы растоптались? Напугаете Кузю. Поглядели и давайте укладывайте всё на место!

Лаврик присвистнул тоненько, пронзительно, совсем по-бурундучьи:

— А зачем укладывать! Мы сейчас попользуемся! Там у него, у полосатого, знаешь, сколь припасов? Лукошко подставляй, до самого верху нагребём! Он не промах, ваш Кузя, да и мы с головой. Отойди-ка, Ульяша, а то как бы тебя не задеть!

И он приподнял свою заострённую палку, чтобы со всего маху вдарить по отщелине и разворотить норку.

Не тут-то было! Уля, сверкнув глазами, вцепилась обеими руками в повисшую над норой палку, Лера, чуток помедлив, решительно ухватилась за дубинку Маврика. Лера-то молча, руки у неё толстые, крупные, крепкие. А вот Уля, не веря в свои силёнки, заголосила звонком будильника:

— Не трогайте! У-у! Кузю! Наш! Кузя! Не смейте! Кузин дом не трожьте! И Кузю! У-ю-ю?

Лаврик, оглушённый Улькиным рёвом, потихоньку тянул к себе палку. Маврик застыл, широкое его лицо побледнело — он и не собирался бороться с Лерой. А Гаврик завертелся волчком на одном месте, и шляпа-волосянка вертелась с ним вместе, будто бешеный гриб.

— Да вы что, девчата, остыньте! — сказал наконец Маврик, придя в себя. Спокойно заговорил, рассудительно: — Да затихни ты, Уля! Мы ж без вас не тронем. Мы ж не для себя. Вместе щёлкать будем орешки. Орех-то у бурундука во какой: отборный, крупный, один к одному. Не первую нору раскапываем. Ну чего вам этот Кузя сдался, герой какой!

— Не хочу орехов! Не хочу отборных! Пусть Кузя ест! Не дам! Вот только попробуйте! Сейчас укушу!

И она, ощерившись, наклонилась к рукам Лаврика, и тот тотчас выпустил палку. Стоя у норки, Уля неловко размахивала слишком длинным для неё оружием.

— Ну и чудна́я девчонка! — улыбнулся, сразу сдавшись, Маврик. — Золотой, что ли, ваш Кузя? Мы этих вредителей сотнями… Палками глушили на полях! Была бы полезная животина… А этих чего жалеть! Да не тронем, не тронем, не орудуй дубинкой!

— Всё равно не убережёте! — ехидно-досадливо сказал Лаврик. — Вот помяните. Иль медведь, иль кабан расчухают. И орехи сгрызут и самого Кузю задавят! Такое у тебя будет у-ю-ю! Эх вы, маменькины дочки, а ещё к нам в тайгу заявились! Делать вам тута неча!

Лера сразу отступила от Лаврика. И уже на глазах слёзы — от обиды, от боли…

— Мы не маменькины… — Голос у неё дрожит. — Нету у нас мамы. Вот… А вы…

— Вот что, мальчики! — совсем близко папин голос. — И вы, девчонки. Чего вы там развоевались! Айда сюда, припасы разбирать. Наслал тут Севастьян Петрович, думает, мы тут год будем жить. Год не год, а обед сегодня закатим, как в ресторане! Взялись, бойцы! Уля, отдай палку Лаврику, вроде она не твоя!

Лера молча повернулась и пошла, опередив всех.

Уля, воинственно глянув на примолкших ребят, кинула палку в ближние кусты. И пошла сзади, вслед за мальчишками, победно распевая во весь голос: «Яблоки-веники, яблоки-веники, вихрем лечу, вихрем лечу, куда захочу!»

IX

Не то, чтобы в общей работе, суете и беготне позабыли стычку у Кузиной норы — просто помнить было некогда, все вместе занялись переноской и укладкой в сайбе новых, принесённых ребятами припасов, а тут подошло и время обеда: разжигали костёр, подтаскивали к нему хворост, чистили картошку, мыли и очищали грибы и ягоды, открывали консервы, резали хлеб — пахучие, свежие булки — «мягки» утрешней выпечки, — дружно все работали… И как-то слеплялись в той работе, приноравливались друг к дружке, — и в мальчишках из деревни всё ж заметно проглядывало что-то новое, тёплое, как домашний хлеб, изнутри идущее…

Добродушный и покладистый Маврик, умелый в домашней работе, поспевал всюду и всё потяжельше выбирал дело — поднять, притащить, уложить, переставить. Только папа за рюкзак — Маврик на подхвате. А по дороге то Лере словечко весёлое, то Улю каруселью прокрутит, будто невзначай. По-свойски, по-хорошему. А маленький Петя-Гаврик и вовсе не отходил от девочек. Уля набрала хворосту под самый подбородок, а он половину перебрал себе на руки. Лера повалила толстую чурку — подкатить к костру, а уж шляпа-волосянка склонилась рядом, чурка в четыре руки подкатывается… Можно было подумать, что лишь костлявый Лаврик всё не в себе после утреннего: он закатывал глаза, ухмылялся, поводил острым ехидным носом и приговаривал время от времени: «Уль — денег куль», или: «Бурундук — первый друг», или: «Один Кузьма всех свёл с ума». Но всё это он делал без злобы, явно стараясь насмешить и развеселить — своих друзей, девочек, самого себя.

И за обедом вся компания с великим удовольствием уплетала макаронный суп с салом и дедушкиными кореньями, грибы с картошкой, а после этого голубицу, круто посыпанную сахаром. Обед был «сварганен», как сказал папа, из остатков старых продуктов (макарон), из дедушкиной посылки, а грибы и ягоды — из кузовков Маврика-Лаврика-Гаврика: «Это всё вам, берите, а мы на обратной дорожке во сколько наберём, полные чуманы, угощайтесь!»

Так что Лера за обедом уже не глядела исподлобья, а Уля не вертелась и не ёрзала на брёвнышке в ожидании подвоха со стороны мальчишек.

И уже совсем-совсем забыли про утренний раздор, когда все шестеро (и папа тоже) на лужайке у ключа читали подряд Лерины и Улины книжки, рисовали цветными карандашами медведей, тигров, сохатых и кабанов — прыгающих, крадущихся, дерущихся и совсем нестрашных — и пели все песни, какие только знали, и Уля, разумеется, пропела свои «Яблоки-веники», Петя-Гаврик смотрел ей в рот и двигал губами, повторяя задорные, скачущие строчки…

Но в самый разгар веселья Маврик глянул на небо: солнце уже далеко перевалило на запад, повиснув над дальним хребтом.

— Пора нам, — сказал он, нехотя поднимаясь с травы.

Они пересы́пали оставшиеся ягоды и грузди из своих кузовков в дедушкины туесы, повторяя, что «ягоды рясно, наберём, и груздей видимо-невидимо», закинули за плечи опустелые рюкзаки и мешки и стали прощаться.

— Дедушка так повелел: «Оклемаюсь, пусть не тревожатся, приду…» Ну, а если что, так и мы ещё подымемся к сайбе, нам привычно… А река точно на убыль, всё уж, отбушевала…

Гаврик попыхтел, потеребил волосянку и решительно выпалил:

— А вы, когда обратно, к нам заходьте, наша изба рядом с дедкиной, огород к огороду, мы все тама поблизости, все вас ждать будем, верно, Маврик? А у меня щенок есть, Пиратка, он уже следы понимает… Хотите, подарю…

А Лаврик, сделав шаг-другой, не удержался, помахал кепчонкой:

— Эй, яблоки-веники, Кузе — наше с кисточкой!

Но Маврик подтолкнул приятеля в спину, и всем подал руку, и папе, и Лере, и Уле, не сердитесь — так словно говорило пожатие крепкой загорелой руки, — будем друзьями…

Мальчики, переговариваясь, напевая, посвистывая, спускались вниз по тропе, вот они уже скрылись за черёмушником, прохрустели каменными россыпями, и голоса стихли…

И Уля с Лерой, стоя у костра, где они так весело все отужинали, вдруг поняли, какой сегодня был у них праздничный день и как хорошо им было с мальчиками из дедушкиной деревни.

Лера пошла в сайбу, села на нары и стала обряжать куклу. Она как раз вчера закончила вязать Катьке новую кофту и юбку. А обрядить мальчики помешали. Надувая тугие щёки, медленно, умело, привычно занималась она своим делом. Опустит глаза и часами может сидеть над чем-нибудь, даже вздохов не слыхать! А Уля ходила вокруг да около хмурая и молчаливая. Ей не хотелось ни рисовать, ни читать, ни играть. Она с неприязнью глядела на розовую голубоглазую Катьку и на её новые наряды. Подошла к папе, который уткнулся в мятую, в тыщу сгибов карту, посидела рядом. Побежала за сайбу, заглянула под колодины и громко подшепнула в узкую щель: «Кузя! Это я, Уля! Слышишь, Кузя!»

Не получив ответа, она прерывисто вздохнула и вернулась в сайбу.

Папа и Лера стали готовиться ко сну. Уля всё делала с опозданием, рассеянно, нехотя. Умылась у ключа, а вытереть лицо и шею забыла, хотя полотенце тут же, на ветке.

— Что с тобой, Уля? — спросил папа. — Ты не заболела?

— Ничего не заболела. Я думаю. Может человек думать или нет?

— Может, — согласился папа. — Думай, пожалуйста.

Они лежали рядом на нарах, сёстры, и в темноту сайбы заглядывал через крохотное окошко тоненький, как свет карманного фонарика, лунный луч. Папа накинул крючок, засадил жердину сквозь скобу, дёрнул дверь: крепко.

— Кажется, потише стало, — сказал папа. — Меньше возни и рёва. Мальчики верно сказали: вода сбывает, и все птицы-звери разбегаются по своим углам.

Папа улёгся и скоро задышал ровно и почти неслышно.

— Ты спишь? — спросила младшая старшую.

— Нет, не сплю, — ответила старшая младшей сонным голосом.

— Вот ты соображаешь: мы уедем, скоро уже, а что будет с Кузей? Как он без нас?

— Не знаю, — так же сонно отвечала Лера. — А как он до нас? Орешки у него, ягоды, травки. Запасёт на зиму. Проживёт…

— Не любишь ты Кузю, — отрезала Уля. — Ты слышала или нет: а вдруг медведь. Или кабан. Разроют и задавят. А то, голодный, побежит в село. Просо воровать. Или на подсолнух залезет. А его палками. Маврик и Лаврик.

Лера молчала.

Уля ткнула её в бок кулаком:

— Ну?

— А что ну? Не дежурить же при нём. Не приезжать же к нему из города! Ты-то что надумала?

Лера знала: не зря младшая затеяла разговор.

— А то: не мы к нему, а он к нам. Возьмём Кузю с собой. Пусть живёт с нами. Он к нам привык. Как он теперь без хлеба и каши? Он знает, что ему с нами хорошо.

— А ты папу спрашивала? Он и так от нас устаёт. Без мамы знаешь как семье трудно. Хоть и мы стараемся. А тут ещё Кузя.

Уля помолчала. Протяжно вздохнула. И сказала:

— Будто ты слепая и глухая. Вот мы вернёмся домой, и к нам тётя Фая переедет. Фаина Сергеевна будет у нас вместо мамы. Ты думаешь, мы зря здесь? Папа думает, и тётя Фая думает. Он за нею по карте следит. Дед Савося как папе сказал: «Решайся». Ты слышала? Не маленькая, понимаю.

— Не маленькая, так не болтай, — рассердилась вдруг Лера. — Вот возьмёт тётя Фая нашего Кузю за хвост и выбросит в окошко. — Она помолчала и другим, болезненным голосом, будто её душило: — Всё равно лучше нашей мамы у нас мамы не будет…

Лера резко и тяжело повернулась на живот, ткнулась лицом в жёсткую соломенную подушку и беззвучно заплакала…

Ночью Уле приснился медведь. Он стоял возле норы, на нём волосяная шляпа Гаврика, а вместо задних лап круглые, твёрдые, кожаные, на блестящих скрепках подставки. Ни деревьев, ни валежника, ни колодин, ни сайбы — пусто вокруг, только щель в норку, возле неё Уля, а перед Улей чудной этот медведь.

«Сейчас мы его раздобудем, вытащим, — говорит медведь голосом деда Савоси. — И в клетку его. И повезёте Кузю в город — на лошади, на катере, поездом. Пусть Кузя живёт у вас, пусть. И вам повеселее, а може, и ему потеплее, чем в лесу. У вас мамки нету и у него… То ж сиротиночка… Дай-кось я его выловлю».

И дед-медведь подымает огромную заострённую палку.

Уля нисколько не удивляется, что медведь и дед Савося — одно и то же, в одном лице и на протезах, и что волосянка Гаврика на голове у медведя, а в лапах у него палка Лаврика, но ей страшно за бурундука, ясно, что их, Улю и Кузю, хотят обмануть, медведь только прикидывается дедом, надо подождать настоящего деда, и она кричит: «Уходи, не дам Кузю, уходи, уходи! Я сама его вытащу, уходи!»

А что дальше в том сне — Уля не помнит…

X

С самого раннего утра Лера и Уля уже дежурили на скамеечке за сайбой.

Ещё было знобко, небо дышало холодком, крупная роса тяжело лежала на лопухах бадана, а солнце, подымаясь над хребтом, всё плотнее, всё жарче охватывало лучами просыпающуюся тайгу. Смола на коре лиственниц сверкала на солнце. Тяжёлые пучки кедровой хвои искрились. Наступал день ясный, синий и золотой.

— Вот покажется он, — сказала Лера, — не зевай, сразу покличь его, хлеб держи на ладошке и зови… И я так же…

— Увидишь, — отвечала Уля, не отрывая взгляда от валежника, — поглядит на пустой пенёк — и прямо к нам. Кузя — он во какой умный!

Так они просидели, им показалось, долго-долго, напрягшись всем телом, стиснув губы, с кусочками хлеба на влажных от волнения ладонях.

И они дождались: валежник зашевелился и на торчащей кверху ветке — знакомый полосатый зверёк с длинным хвостом и тёмными любопытными глазами. Кузя поогляделся, пошевелил усами, вертанул вытянутой мордочкой туда-сюда, и только было Уля набрала в лёгкие воздуха, чтобы окликнуть приятеля, — он взмахнул хвостом, как кнутиком, и снова нырнул в кучу хвороста, словно пловец в воду!

— И чего это он? — сказала Лера. — Он даже нас не видел! Мы и слова не сказали! Или что забыл у себя дома?

Уля погрозила неизвестно кому кулаком с зажатым в нём хлебом.

— Это всё из-за мальчишек. Кузя-то не глухой, небось, сидя в норке, слышал, как они хотели его ограбить, как топтались тут с палками своими. Вот и чудится ему: тут они, гаврики, караулят…

Сбоку, из-за бревенчатой стены, раздался знакомый хрипловатый голос:

— Зверя он боится, вот кого. Зверь в обратную густо пошёл, на низа. Вот он и осторожничает, как бы кто не зацепил по дорожке…

Дед Савося! И они прозевали его возвращение!

Такой же, как всегда: высокий, прямой, чисто выбритые щёки, короткая стрижка словно инеем покрытых волос. Куртка нараспашку, изюбревые моршни туго и высоко сидят на ногах. За спиной вздыбился сопкой старый зелёный рюкзак. Такой же дед Савося, не видать, что расшибся, только чуть похудел да поосунулся… Но как же это — не свои ноги, когда с таким рюкзаком в гору подымался целых пять часов? А подошёл — нигде кустиком не шелестнул, нигде камушком не загремел!

Нет, всё же дедушки могут быть без бороды и без усов. Настоящие. Если деду Савосе бороду, он бы уже не походил на себя. Был бы не дед Савося, а совсем другой дедушка. Чужой.

Лера подбежала к деду, прижалась лицом к его шершавой куртке, обняла накрепко обеими руками. Уля заходила вокруг, играя щеками, губами, глазами.

— Это ж прямо волшебный сон. Сплю, и будто вы, дедушка! Распрекрасный сон, только на самом деле!

— Ну, артистка! — сказал дед, ворочая плечами, чтобы папе удобней было снять тяжёлый рюкзак. — Фу ты! — продохнул он и опустился на доску у сайбы.

Они стояли перед ним, трое его гостей: папа в середине, а девочки по бокам.

— Выходит, всё в порядке, Севастьян Петрович? — осторожно спросил папа. — Отбушевала река?

— Очень нас река поразорить хотела. Да времена не те, — улыбнулся дед Савося. — Техникой отбились: тут и тракторы, и грузовики, и катера, и амфибии, и вертолёты… Куда уж ей тягаться с нами! Теперь на спад пошла, потише мурлит. И в ваших краях, за хребтом, отдождило. Последняя краюха лета суха́ будет!

— Так, наверное, скоро и пароход оттуда? — так же осторожно допытывался папа. — Давно ведь не был!

Дед быстро взглянул на папу.

— Что ж я, голова старая! Всё из-за Кузи вашего память отшибло. Завчерась почтовый катер прикатил, дожидал я его, геройский у нас почтарь, не забоялся! И тебе вот письмецо…

Дед Савося, засунув руку в глубокий внутренний карман куртки, вынул маленький тонкий пакетик и протянул папе. Секунду лежал конверт на большой дедушкиной ладони, но Уля приметила: слева, в уголке, на самом конверте нарисован розовый цветочек, а справа — марка с синим цветочком. Такие белые конверты, с такими волнистыми прожилками и с такими марками-цветочками, они с Лерой уже видели… Из экспедиции, которая где-то на Севере…

Папа нетерпеливо оборвал конверт сбоку, достал вдвое сложенный листок, и тут же, не сходя с места, прочитал одним махом. Вот уж теперь полвечера карту будет разглядывать!

Всё же, пока папа расправлялся с письмом, дед успел сказать девочкам пару слов:

— А на мальчиков не обижайтесь. Они ребята не глупостные, не задиры. Бригаду сколотили, по всей деревне носятся скорой помощью… Вот и нам с вами подмогли… Може, чего лишнего сказали, так от незнания, сами не рады… А что бурундуков палками, не скрыли, так ведь приходится, хошь не хошь, не от баловства, а от нужды. Вон детось хорёк повадился к Михеевне кур давить, а тот год кабаны поле у Захаровой заимки стоптали. Что поделаешь, их не уговоришь — там ловушку поставишь, там стрельнёшь, там волосяной петлей прихватишь. Если вредителей не сничтожить, то ни шанег, ни сухарей в дому не будет…

— Выходит, и наш Кузя — вредитель, да? — спросила Уля, глядя в упор на деда Савосю.

Дед, помедлив, вытащил трубку и зорко поглядывал на папу, а папа вертит в длинных пальцах письмецо, будто не всё вычитал, будто там ещё что-то осталось, очень важное…

— Так он, внученьки, той же породы, грызун, — словно извиняясь за Кузю, сказал дед. — При случае своего не упустит.

— И за просом в поле побежит?

— И за просом, хоть за две версты! — закуривая трубку, сказал дед.

— И за морковкой в огород? — допытывалась Уля. — Тоже?

— И за морквой, и за подсолнухом, и за тыквой, и за яблоками — ну что с ним, прожорой, поделаешь! — И дед сокрушённо развёл руками.

— А вот что, дедушка, поделаешь: поймать — раз, в ящик — два, и к нам домой — три. Как это… ага, изолировать и воспитывать. Вот. Сделать из Кузи человека.

Лера аж глаза на Улю вылупила! Кто это так говорил когда-то? Где она услышала?

А дед вынул трубку, закинул голову и басовито хохотнул. Потом вдруг разом примолк, вытянул шею и давай шарить глазами по кустам.

— Ишь ты, бродят, сколь набежало! — бормотнул он. — Все к реке теперь, к реке, там сейчас им кормёжки подвалит, здесь-то кругом пообчистили…

— Да, теперь надо обратно, к реке, обратно, — рассеянно сказал папа, пряча письмо в карман джинсов. — Так что, друзья, будем обед налаживать? А ну, девочки, за дело, а дедушка пусть отдыхает…

Ох, сколько же нанесли они сегодня всякой всячины на Кузин пенёк!

И свежий хлебушек, и полшаньги, и копчёной колбасы кружок, и сырные корочки, и каши с изюмом — понемногу от себя клали в миску, и дед добавил. Ешь, Кузя, привыкай к домашней стряпне, Кузя, не всегда же у нас дома будут водиться орешки-грибы-ягоды… Кузя, Кузька, Кузьмёнок!

А во время обеда меж папой и дедушкой такой разговор:

— Севастьян Петрович, теперь когда ж «Ракета» из Сретенска?

— На той неделе… Или кого встречать?

— Да нет, самим пора… Возвращается моя геопартия.

— Так… Значит, незряшнее письмецо?

— Нет, незряшнее, Севастьян Петрович. Леру надо к школе готовить. Улю в садик… Надо вместе всё это… Да ведь уж больше месяца гостим, надо и честь знать…

— Вы мне не помеха, — отвечал дед, — хоть насовсем оставайтесь. Свои-то внучата далече. Сам решай, тебе виднее. Раз решено новую жизнь, то езжай, не мешкай… Только уж береги получше то, что любишь и что тебя любит. Без этого жизнь пуста и никчёмна…

И дед Савося густо задымил трубкой.

После обеда девочки зашли за сайбу. Им показалось, что какой-то тонкий, юркий зверёк мелькнул за валежником, у колодин. Покрупнее, подлиннее, чем бурундук. А может, помстилось, как дедушка говорит… Тогда почему же еда на пне расшевелена, а нетронутая?

— Ну вот, — сказала Лера, — ты хоть поняла? От кого письмо, поняла?

— А что же я — дурочка? — отвечала Уля. — Когда на конверте простая марка, маленькая, — это с работы или вообще по делу, если марка с Лениным, с революцией, с электростанцией, то от седенькой бабули, а когда с цветами, картинками или артистами, то это от… геологов…

— Тише ты! Громче не можешь? Вот. А ты ещё с бурундуком затеяла. Нужен твой бурундук. Только о нём она и думает!

— А она хоть раз тебя поругала? Или нашлёпала? Помнишь, ты пол мыла, а она пришла, юбку подоткнула, раз-раз — и всё заблестело. И задачку помогла тебе решить… Вот. Налаживать надо.

И вдруг, взглянув на лицо сестры, на её глаза, полные упрямых слёз, тоже скривилась, обняла её и примолкла. Что-то будет, что-то ждёт их в городе? Что за новая жизнь? Ихняя, Кузина…

И только она о нём подумала, о Кузе, как со стороны валежника — шум, треск, беготня. Сначала они увидели Кузю — он скакнул было на пенёк, но едва вытянул мордочку, вынюхивая и высматривая, вдруг протяжно бульбулькнул и взвился, словно его ожгло, и тут началось: с пенька на землю, мелькнул в траве, нырнул в хворостинник, оттуда пробкой, молнией по стволу, по нижним веткам, рванул повыше, прыг на соседнюю листвягу, а в прыжке на лету, крутя хвостом, повернул в другую сторону, будто увёртываясь от кого-то, покрутился по стволу, опять прыг, повис, уцепившись задними лапками за ветку, качнулся взад-вперёд, снова ныр в гущу хвои — треск, свист, писк, возня, беготня. Что с ним, с Кузей? Кузя, да что с тобой?

А то!

Мимо них с выкаченными в безумном страхе глазами. С хвостом, судорожно вытянутым палкой. Пролетел, мелькнул чёрными полосками на ржавой спине — кто? Бурундучок, Кузя. Мимо скамейки, мимо сайбы, стрелой промчал. А следом — они моргнуть не успели — другой зверёк, с длинным и гибким, точно резиновым телом и с мордочкой страшенной-престрашенной, будто она не всамделишняя, будто в маске: голова рыжая, золотистая, а переносье и брови бурые и вокруг носа и рта белые полоски — ну маска и маска, как сказочный разбойник. Оскалив зубы, зверёк тоже промчался мимо, обогнул сайбу, и вот уже оттуда, с той стороны, доносятся голоса папы и деда Савоси:

Дед Савося. Ах вы черти полосатые! Куда вас несёт!

Папа. Ничего не пойму, кто да кто, кто за кем?

Дед Савося. Да бурундук наш, Кузя, а за ним колонок, пообедать захотел!

Папа. Куда они подевались?

Дед Савося. Кружают. Не хуже ракеты носятся. Пожалуй, конец пришёл нашему приятелю… Во, воротились! Эй, да ты, чертёнок, куда? Гляди-ка, залетел в сайбу, у нас спасенья ищет… А тот щерится, а в избёнку боится…

В это время Уля и Лера уже были у дверей сайбы.

Мимо них, скаля острые зубки и огрызаясь, пролетел тот рыже-золотистый зверёк в буро-белой маске. Мимо костра, мимо черёмушника, к ближней листвяге, ловко по стволу — и нету, исчез в тайге…

Уля забежала в сайбу.

Где ты, Кузя?

На полках нету, на нарах не видно, на полу он, что ли, средь ящиков и разной рухляди? Нету!

Уля стала на четвереньки и заглянула под нары. Наверное, там, забился в уголок со страху.

— Кузя, Кузя, ты не бойся… Это мы с Лерой… Это я, Уля!

Протянутая её рука наткнулась на что-то маленькое, тёплое, дрожащее.

Бурундук не сопротивлялся. Осторожно, стараясь его не подмять, но прижав крепко к себе, Уля выползла из-под нар.

Бурундук сидел у неё на руках смирно, не шевелясь, не дёргаясь. Он лишь мелко, дробно подрагивал всем тельцем, и сердечко часто и гулко тукало, отдаваясь Уле в сгиб локтя, будто там у неё билась её жилка. Блестящие, тёмные глаза, вялые лапки, какой же он крохотный, оказывается, и сколько в нём покорности, доверчивости, беспомощности… Вот вас тут четверо, таких огромных, делайте со мной что хотите…

— Ну, — дед Савося достал трубку и задымил, — получила, что хотела? И ловить не пришлось, сам прибёг. Теперь береги своего Кузю!

XI

В утренней тишине, под синим небом и белыми лёгкими облаками, прокатился по тайге, — прокатился, продержался и растаял трубный, чистый и глубокий звук, он казался прозрачным стеклянным шаром, радужным, поющим и говорящим стеклянным шаром, занесённым сюда, к хребту, снизу от реки.

Зверь? Отголосок грома? Реактивный самолёт?

— Пароход прошёл на низовья, — сказал дед Савося. — Завтра утром обратно причалит к нашему бережку…

И посмотрел на папу, вынув изо рта трубку и держа её мундштуком книзу, словно огромный вопросительный знак.

— Поедем, — сказал папа, — пора возвращаться домой.

— Тогда, кедровочки, давай собираться, — сказал дед, — потихоньку, не спеша, ничего чтоб не забыть… Ежли сразу после обеда двинем, так засветло дойдём до села, к вечернему самовару, заночуете у бабки Фёклы, у тёплой печки, а утрось на пристань… Мне-то надо клетушку для вашего Кузи доделать, пустяки осталось — не на руках же, не в рюкзаке его тащить… к новой жизни…

Кузя быстро привык к ним, даже удивительно: он молнией пролетал по нарам из одного края в другой. Подскоком взлетал на узенькую плашку крохотного окошка. А то вдруг булькнет сверху — залез на балку. Или свистнет из-под нар, шелестя бумагой, старыми обутками, тряпьём и кусками дерева и фанеры, будто разбираясь в дедушкином хозяйстве — что гоже, а что нет. Дня через два или три они увидели, как Кузя деловито вытащил из-под нар старый катанок, раз в пять длиннее и толще самого Кузи, дотащил — откуда силёнки? — до угла, нырнул в голенище, вылез через «зев» отставшей подошвы, поднатаскал клочки бумаги и принялся обёртывать ею низ голенища. Нет, он не собирался покидать сайбу, он строил себе на зиму гнездо! И, довольный, заскочил к Уле на колени, она даже замерла и руки убрала за спину. А он с колен на плечо к ней, посидел, оглядывая, наверно, свою работу, соскочил и снова — грызть, рвать, тащить, строить…

Теперь он брал кедровую шишечку прямо из пальцев, и тут же вышелушивал орешки, держа шишку обеими лапками. Подбирал ягоды с ладоней. И знал, что это ему кладут в мисочку хлеб, сыр, кашу, наливают воду… И, не стесняясь, утаскивал в свою нору-катанок всё, что готовил про запас, к зимовке. Он ведь не знал, что замышляют люди…

В эти дни сёстры поближе рассмотрели своего Кузю, своего красавчика. Вот он, оказывается, какой: круглый нос покрыт редким волосом, верхняя губа обсажена редкими чёрными усами, на щеках и над глазами торчат щетинки, и коготки у Кузи коричневые, а большой палец похож на бородавку, твёрдую, как скорлупа ореха… А ещё — эти пять чёрных полос, пять тёмных ремешков, пять смоляных струек, идущих по спине от затылка к хвосту. От этих полосок бурундук казался ещё гибче, стремительнее, ловчее, проворней. Из-за тех полосок, объяснил дед Савося, и зовут его кой-где ласково «полосатиком», «полозом», а в иных местах «медвежьей совестью» — вроде в давние времена досадил бурундук медведю, тот его хвать когтями по спине, как граблями, вот и осталось пять длинных отметин…

Про медведя, может, и складная байка, а вот как-то луч солнца скользнул по плотно сидящему на теле Кузи короткому рыжеватому меху, и Уля увидела проплешины там, где Кузю ухватили кривые острые когти мохноногого канюка-курганника. Бедный ты наш, спасёнок ты наш!

Нет уж, больше они его в обиду не дадут. Ни медведям, ни канюкам, ни колонкам, ни гаврикам — никому!

Сёстры обошли весь участок вокруг сайбы — где-то Лера оставила куклу, где-то Уля забыла книжку… И везде всё знакомое, привычное, будто всю жизнь здесь прожили…

Вот на той лиственнице, слева, папа нашёл — у ствола, меж сучьев, — гнездо нашёл длиннохвостой неясыти, а в нём птенцы — круглые, пуховые, с чуть пробившимися перьями. Ух, пищали же они, куксились, а всё ж обжили земляную крышу сайбы, а когда отросли крылья, стали улетать, хотя и возвращались частенько за угощением!

Поодаль, в зарослях кустарниковой берёзы, они вспугнули птичку-дубровника, у неё гнездо было в ямке, в траве, и повито конским волосом — откуда только раздобывала его!

А там, на крутом бережку ключа, поросшем ивой, боярышником, дикой яблоней, они нашли гнездо кулика-перевозчика — птички в цвет сливались с галькой, песком и прошлогодними листьями. И куличок вовсю старался, вился, кружился, под нос подлетал, лишь бы отвлечь их от гнезда…

И, конечно, постояли они возле валежника и пенька, где познакомились с Кузей и где было с ним и с ними столько происшествий!

Меж тем дед Савося закончил ящик-клетушку для Кузи. Домик для путешествия. Ничего мудрёного: вбил десяток-полтора колышков в доску, покрыл сверху фанерным листом, сделал заслонку — она легко подымалась и опускалась. Продолговатый лёгонький ладный ящичек, пахнущий свежим деревом…

Поставили ящик на нары. Подняли заслонку. Ну, а теперь что, как его загнать?

— А очень просто; положите шишку, голубики — он сам зайдёт. Сам в избу забежал, сам в тюрьму залезет!

В тюрьму, скажет же дедушка!

Однако ягод и орешков, пшена горсть подбросили в глубину ящика… И, разойдясь по углам, стали ждать…

Любопытный, проныристый бурундук появился у ящика незаметно — то ли с балки, то ли из-под нар, то ли из своего дома-голенища…

Он обошёл ящик кругом, тычась круглым носом в планки, изгибая хвост змейкой и приподымая чёрно-рыжий задок, свёртывался шариком, хвост и ноги под себя, становился столбиком, мордочку кверху, вынюхивая опасность и подвохи, и наконец, соблазнённый вкусной едой, юркнул в ящик. Сторожка сбилась, заслонка упала, и Кузя, впервые в своей жизни, оказался взаперти…

Когда ящик окружили люди, бурундук заметался туда и сюда: то узкое чёрно-серо-жёлтое тельце у заслона, то у планок, то стремглав по круглой, гладко выструганной палке, прикреплённой-подвешенной к крыше решётчатого домика…

— Вот, — сказал дед, — от медведя ушёл, от канюка ушёл, от колонка ушёл, от деревенской дубинки ушёл — а к двум девчушкам в плен попал!

Уля присела перед ящиком, лицо вплотную к планкам. Кузя застыл, повернув к ней мордочку, и глаза у него были растерянные и печальные: «Что же вы со мной сделали, я к вам как к друзьям, я к вам с доверием, а вы?»

— Не сердись, Кузя, — сказала Уля. — Это мы чтобы ты по пути не потерялся, чтобы тебя никто не обидел… Как приедем домой, мы тебя сразу выпустим… Ну, скажи ему, Лера!

Кузя повернулся к ним полосатой спинкой и взял в обе лапки кедровую шишку. А девочки всё не отходили от ящика.

— Сами они как бурундуки — незащитные, — сказал тихо, про себя дед Савося, — только полосок нет, у медведя в лапах не побывали. И не дай бог!

Что он хотел сказать, девочки не поняли.

Солнце шло к западным хребтам, когда они покинули сайбу.

Впереди дед Савося с ружьём и рюкзаком за плечами. За ним Лера и Уля — по сумочке в одной руке у каждой и ящик с Кузей меж ними качается на палке.

А позади, прикрывая отряд, папа, тоже с вещевым мешком, ружьём и с чемоданчиком, где бумаги, карты, книги и письма с красивыми марками…

Они вышли на тропу за черёмушником, и тут Уля с Лерой приостановились и поглядели на оставленный ими стан. Опустевшая сайба, загасший костёр, блестевший сквозь кустарник ключик…

К осени дед Савося вернётся сюда, к своим плашкам и кулёмкам. Но Ули и Леры уже не будет. У них свои дела в городе.

Уля глядела на широкую спину деда, такую добрую, такую надёжную, и что-то хотелось ей сказать ему хорошее: «Не забудем, приедем, вернёмся…» Уля и Лера идут с папой вниз к реке, где их ждёт пароход. Их ждёт пароход, родной дом, школа, они идут к новой жизни… И вместе с ними рыжий и полосатый бурундук Кузя, которого тоже ожидают новый дом, новая жизнь и новые друзья… Может, поэтому таким вызовом этому неизвестному новому звучит в таёжной глуши Улина песенка:

Яблоки-веники,

Весело мне.

Весело мне,

Весело мне…

Content

Оскар Адольфович Хавкин
Бурундук

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI