Джессика Брокмоул

Письма с острова Скай

Душе моей, свету моему, тому, к кому летит мое сердце, — Джиму

Глава первая

Элспет

Урбана, Иллинойс, США

5 марта 1912 года

Уважаемая госпожа!

Надеюсь, Вы не сочтете меня дерзким. Я пишу Вам, чтобы выразить восхищение Вашей книгой «Из орлиного гнезда». Должен признаться, что к любителям поэзии себя не отношу. Чаще меня можно увидеть с потрепанным экземпляром «Гека Финна» или иной приключенческой книжкой о смертельных опасностях и со счастливым спасением в финале. Но что-то в Ваших стихах затронуло меня, как ничто другое за многие годы.

Я лежал в больнице, и маленький том Ваших сочинений придал мне сил больше, чем медсестры. Одна из них, матрона с усиками, как у моего дяди Фила, тоже сильно зацепила меня, но в ином, менее приятном смысле. Обычно я надоедаю докторам просьбами разрешить мне встать и вернуться к привычным развлечениям. Буквально на прошлой неделе я выкрасил лошадь декана в синий цвет и надеялся сделать то же самое с его терьером. Но с Вашей книгой в руках я готов лежать здесь сколько угодно, при условии, что мне будут приносить апельсиновое желе.

Большинство Ваших стихов посвящены преодолению жизненных трудностей и покорению новых вершин. Как Вы могли догадаться, меня мало что может испугать (кроме усатой медсестры и ее настойчивого градусника). Но написать письмо публикующемуся автору вроде Вас, — пожалуй, это мой самый отважный поступок на сегодняшний день.

Адресую это письмо Вашему лондонскому издателю и скрещиваю пальцы в надежде, что оно Вас найдет. И если могу как-то отплатить Вам за окрыляющую поэзию — например, покрасить лошадь, — Вам достаточно сказать лишь слово.

С искренним восхищением,

Дэвид Грэм.

Остров Скай

25 марта 1912 года

Уважаемый мистер Грэм!

Видели бы Вы, какой переполох начался в нашем крошечном почтовом отделении. Все собрались посмотреть, как я читаю письмо от своего первого «поклонника», как вы, американцы, сказали бы. Должно быть, бедняги думали, что за пределами нашего острова никто и не слыхивал о моей поэзии. Не знаю, что их больше обрадовало: то, что кто-то действительно прочитал одну из моих книг, или то, что этот кто-то американец. Вы же там все разбойники и ковбои?

Да и я испытала некоторое удивление оттого, что мои скромные сочинения долетели до самой Америки. «Из орлиного гнезда» — совсем свежая книга, и я бы никогда не подумала, что она уже успела пересечь океан. Однако у Вас она есть, и мне приятно было узнать, что я не единственная, кто ее прочитал.

С благодарностью,

Элспет Данн.

Урбана, Иллинойс, США

10 апреля 1912 года

Дорогая мисс Данн!

Не знаю, что вскружило мне голову больше: новость о том, что «Из орлиного гнезда» — Ваша «свежая книга», или ответ от столь почитаемого поэта.

Разумеется, Вы очень заняты, отсчитывая стихотворный метр или составляя список искрометных (блестящих, сверкающих, ослепительных) синонимов. Я же провожу дни, грабя банки с шайкой Джесси Джеймса и прочими разбойниками и ковбоями.

Книгу мне прислал приятель, который учится сейчас в Оксфорде.

К своему удивлению и огорчению, других Ваших сборников в Соединенных Штатах я не обнаружил. Даже тщательные розыски в университетской библиотеке ни к чему не привели. Теперь, узнав, что на полках книжных магазинов притаились и другие Ваши сочинения, я обращусь к своему знакомому с просьбой прислать мне еще несколько книг.

Я не ожидал, что окажусь первым «поклонником», написавшим Вам. Мне казалось, что мое письмо будет лишь одним из целой стопки, вот почему я из кожи вон лез, чтобы оно получилось запоминающимся и остроумным. Возможно, остальные читатели были не столь смелы (или не столь порывисты?), как я.

С уважением,

Дэвид Грэм.

P. S. Где это — остров Скай?

Остров Скай

1 мая 1912 года

Мистер Грэм!

Вы не знаете, где находится мой чудесный остров? Забавно! Так же забавно, как если бы я заявила, что никогда не слышала про город Урбану в Иллинойсе. Скай расположен на северо-западном побережье Шотландии. Это дикая, языческая, зеленая местность такой красоты, какой, по-моему, нет больше нигде. Посылаю Вам рисунок селения Пейнчорран, где я живу. Мой коттедж приютился между холмами, окружающими залив. Знайте: для того чтобы нарисовать этот пейзаж, мне пришлось обойти залив, взобраться по крутой овечьей тропе на противоположный холм и найти кусочек скалы, не покрытый вереском и овечьими экскрементами. Надеюсь, Вы ответите взаимностью и пришлете мне изображение Урбаны, что в Иллинойсе, добытое с неменьшей самоотверженностью.

Вы преподаете в Урбане? Учитесь? Боюсь, я совсем не представляю, чем американцы занимаются в университете.

Элспет Данн

P. S. Кстати, я миссис Данн.

Урбана, Иллинойс, США

17 июня 1912 года

Дорогая миссис Данн (прошу извинить мою оплошность)!

Помимо сочинения волшебных стихов, Вы еще и рисуете? Пейзаж, который Вы прислали, великолепен. Есть ли что-то, чего Вы не умеете делать?

Так как мои художественные способности ничтожны, вместо рисунков я шлю Вам открытки. На одной — университетская аудитория, на другой — башня на здании библиотеки. Неплохо, да? Вероятно, Иллинойс настолько не похож на Скай, насколько это вообще возможно. Ни горки на горизонте. Если выйти из кампуса, то вокруг, от края до края, одна кукуруза.

А занимаюсь я тем же, что и любой другой американский студент: учусь, ем слишком много пирожков, издеваюсь над деканом и его лошадью. Сейчас я заканчиваю курс естествознания. Мой отец надеется, что я поступлю в медицинский, а после стану практиковать вместе с ним. У меня нет таких четких планов относительно будущего, как у него. Пока я просто стараюсь доучиться последний год в колледже и не сойти с ума!

Дэвид Грэм

Остров Скай

11 июля 1912 года

Мистер Грэм!

«Есть ли что-то, чего Вы не умеете делать?» — спрашиваете Вы. Ну, я не умею танцевать. И выделывать кожу. Не умею делать бочки и бить гарпуном. К тому же я не очень хорошо готовлю. Вы не поверите, буквально вчера у меня пригорел… суп. Но зато я недурно пою, метко стреляю из ружья, играю на корнете[1] (ну это все умеют), и еще я геолог-любитель. И хоть я не сумею прилично пожарить ягнятину, даже если от этого будет зависеть моя жизнь, зато у меня изумительно получается рождественский пудинг.

Простите за прямоту, но зачем посвящать все свое время (к тому же рискуя сойти с ума) области знаний, которая неблизка Вам? Если бы у меня была возможность учиться в университете, я бы ни минуты не потратила на предмет, который меня не интересует.

Мне нравится думать, что свои университетские дни я бы провела, изучая поэзию, так как не существует более приятного занятия, чем это. Однако я столько лет притворялась «настоящим поэтом», что вряд ли профессора смогли бы научить меня чему-нибудь, чего я еще не знаю.

Нет, как ни странно прозвучит это из уст женщины, я бы изучала геологию. Мой старший брат Финли постоянно в море, и он привозит мне камни прямо из океана. Мне всегда хочется понять, откуда они взялись и как оказались выброшенными на берега Внутренних Гебридов. Ой, Вы узнали мое самое сокровенное желание! Взамен Вам придется отдать мне своего первенца. Ну или, в самом крайнем случае, поделиться секретом. Если не естествознание, то что бы Вы изучали? Что бы Вы хотели делать в жизни больше всего?

Элспет

Урбана, Иллинойс, США

12 августа 1912 года

Дорогая Румпельштильцхен!

Если Вы обучите меня игре на корнете, я научу Вас танцевать!

Я не считаю, что женщинам неприлично заниматься геологией.

Как так вышло, что Вы не уехали со своего острова, чтобы учиться? Если бы я жил не в центральном Иллинойсе, а в местности, более интересной с точки зрения геологии, то вполне мог бы задуматься о сходной области наук. Я всегда хотел изучать американскую литературу — Твена, Ирвинга и им подобных, но отец отказался платить за то, чтобы я четыре года провел за «чтением сказок».

Чего мне хочется больше всего? У меня давно есть ответ на этот вопрос, но пока я не готов его обнародовать. Придется Вам все-таки обойтись моим первенцем.

Дэвид

Остров Скай

1 сентября 1912 года

Мистер Грэм!

Вы сумели меня заинтриговать! Кем же Вы хотели стать, когда были маленьким мальчиком? Морским капитаном? Цирковым акробатом? Продавцом духов? Вы должны, должны рассказать мне, а не то я стану строить собственные предположения. Я ведь поэт и живу среди людей, которые верят в фей и призраков. Мое воображение весьма богато.

Вы спрашивали, почему я не уехала с острова в какой-нибудь университет, и я должна признаться кое в чем. Я ужасно смущаюсь, учтите.

Позвольте мне сделать вдох.

Я никогда не покидала Скай. Ни разу за всю свою жизнь. Правда! Причина этому… я боюсь лодок. Плавать не умею, и мне страшно заходить в воду, чтобы хотя бы попробовать научиться. Я знаю, Вы сейчас, должно быть, от смеха упали со стула. Человек, который живет на острове, боится воды? Да, представьте себе. Даже вся притягательность учебы в университете не заставила меня взойти на судно. О, я пробовала, да-да. Я собиралась сдавать вступительные экзамены и даже упаковала вещи, чтобы ехать. Финли и я хотели поступать вместе. Но когда я приблизилась к парому… он показался таким ненадежным. У меня не укладывается в голове, что лодки могут удержаться на поверхности воды. Никакое количество виски не заманит меня на борт.

Ну вот! Теперь Вы заполучили два моих секрета. Вы знаете о моем смешном увлечении геологией и о моем еще более смешном страхе воды и лодок. Значит, Вы можете не бояться открыть мне Ваш секрет. Правда, Вы можете доверять мне, хотя бы по той причине, что мне некому будет разболтать Вашу тайну (если только овцам).

Элспет

P. S. Пожалуйста, перестаньте называть меня миссис Данн.

Глава вторая

Маргарет

Скоттиш-Бордерс

Вторник, 4 июня 1940 года

Дорогая мама!

Вот и отправлена очередная партия! Клянусь, в Эдинбурге, наверное, не осталось ни одного ребенка, мы всех переправили в сельскую местность, подальше от бомбежек. С тремя последними группами было легче, чем с остальными: они хотя бы могли самостоятельно вытирать себе носы.

Нужно расселить эту партию, а потом я обещала миссис Сандерлэнд навестить ее детвору в Пиблсе. Не было ли писем от Пола?

Люблю и целую,

Маргарет.

Эдинбург

8 июня 1940 года

Маргарет!

Не изматывай себя! Ты ведь только что вернулась из Абердиншира. Большинство девушек сидят себе на одном месте, скручивают бинты, строят боевые корабли, или чем там нынче занимаются молодые женщины. А ты почему-то мотаешься по всей Шотландии. И как тебе доверили всех этих бедных детей? Ты же даже с компасом не можешь отличить юг от севера и только недавно научилась сама вытирать себе нос!

Нет, дорогая, от Пола писем не было. Но не теряй веры. Если уж что и можно ожидать от этого парня, так это письма. А потом еще сотню.

Береги себя,

твоя мама.

Все еще Скоттиш-Бордерс

Среда, 12 июня 1940 года

Дорогая мама!

Если мой лучший друг может порхать по всей Европе с Королевскими ВВС, то почему я не могу метаться по Шотландии?

Но ты не получала от него вестей? Все твердят, что наших самолетов не было под Дюнкерком, но Пол сказал: «Я сразу вернусь» — и не прислал с тех пор ни одного письма. Куда еще его могли направить? Так что или у него закончились марки, или он не вернулся из Франции.

На самом деле я стараюсь не переживать. Малыши и без того очень огорчены, оставшись без матерей; не хочу расстраивать их еще больше.

Утром отправляюсь в Пиблс и оттуда поеду в Эдинбург. Жди меня с чаем и пирожными из пекарни Макки! А может, лучше мне не сходить с поезда и поехать прямо до самого Инвернесса…

Люблю и целую,

Маргарет.

Эдинбург

15 июня 1940 года

Маргарет!

Если бы я считала, что тебя можно заманить домой блюдом пирожных от Макки, я бы давно уже так и сделала, и никакие карточки на сахар мне не помешали бы!

От Пола по-прежнему ничего. Но в военное время на почту нельзя полагаться. Я не помню, чтобы раньше ты так беспокоилась о нем. Разве он всего лишь не друг по переписке?

Мама

Пиблс

Понедельник, 17 июня 1940 года

Мама!

Да, я все еще здесь, в Пиблсе. С поездами сплошная неразбериха, и от меня не отстает Энни Сандерлэнд, которая все просит спрятать ее в мой чемодан и отвезти таким манером обратно в Эдинбург. Когда я обещаю приклеить ее пятки к полу, она начинает умолять о еще хотя бы одной сказке. Ты знаешь ее, это та девчушка с большими карими глазами. Ну как тут устоишь? Конечно же, она скучает по своей мамочке, но семья, которая приютила здесь Энни и ее братьев, просто замечательная. Я привезу миссис Сандерлэнд хорошие известия.

Наверное, мне следует сказать тебе, что Пол, возможно, больше чем друг по переписке. По крайней мере, так ему кажется. Он воображает, будто влюблен в меня. Я думаю, что он с этой своей идеей просто смешон, и так ему и сказала. Мы всего лишь друзья. Лучшие друзья, точнее. Ты ведь помнишь, как мы с ним ходили гулять в поля или в горы и делили один бутерброд на двоих? Но любовь? Я не говорила тебе раньше, потому что была уверена, что ты только рассмеешься. Это и вправду нелепо, ты согласна?

Я буду дома завтра. Или днем позже в том случае, если придется идти пешком от самого Пиблса.

Люблю и целую,

Маргарет.

ПОЧТОВЫЕ ТЕЛЕГРАФЫ

18.06.40 ПЛИМУТ

МАРГАРЕТ ДАНН, ЭДИНБУРГ

МЭЙЗИ НЕ ВОЛНУЙСЯ Я В ПОРЯДКЕ=

КОРОТКИЙ ОТПУСК В ПЛИМУТЕ=

ДУМАЮ О ТЕБЕ=

ПОЛ+

Мама!

Он написал!

Я увидела телеграмму на столе и не смогла дождаться, когда ты придешь из церкви. Боялась, что пропущу поезд на юг. Я забрала все пирожные. Для него это будет такое лакомство. Надеюсь, ты не против.

Мы с чемоданом немедленно отправляемся на вокзал Уэверли. Сообщу тебе, когда доберусь до места.

Он написал.

Маргарет

Эдинбург

18 июня 1940 года

О моя Маргарет!

Я знаю, что никогда не смогу послать это письмо. Оно окажется в камине, как только я его закончу. Если бы ты знала, как больно мне было читать твою записку, оставленную на столе рядом с пустым блюдом из-под пирожных. Если бы ты знала, каково это — мчаться за человеком, чтобы побыть с ним хоть малую толику времени! Если бы ты знала, как планета прекращает свой бег, когда ты держишь его в своих объятиях, и как она снова начинает свое вращение, да такое стремительное, что ты падаешь на землю от головокружения. Если бы ты знала, что одно «здравствуй» больнее сотни «прощай». Если бы ты знала.

Но ты не знаешь. Я тебе никогда не рассказывала. У тебя от меня нет секретов, а я держала часть себя на замке. Всегда. И эта часть принялась скрестись в запертую дверь в тот самый день, когда началась новая, вторая для меня война. В тот день, когда ты умчалась на встречу со своим солдатом, эта часть стала выть, чтобы ее немедленно выпустили наружу.

Я должна была все рассказать тебе, должна была научить, как закалить свое сердце. Должна была открыть, что письма не всегда всего лишь письма. Слова могут оторваться от страницы и проникнуть в душу. Если бы ты только знала.

Мама

Глава третья

Элспет

Урбана, Иллинойс, США

21 сентября 1912 года

Дорогая Элспет!

Если не «миссис Данн», тогда как? Как Вас называют друзья? Элли? Элси? Меня здесь знают под именем Морт (не спрашивайте почему), а мама зовет Дэйви.

Итак, Вы никогда не покидали Скай. Честно говоря, не нахожу этот факт таким уж невероятным. Я хочу сказать, что есть немало людей, которые боятся воды, и те из них, кто живет так близко к морю, лучше других понимают его опасность. А Вы пробовали когда-нибудь перейти воду по мосту?

Так, значит, Вы действительно хотите узнать мою тайну? Родителям я не говорил о ней, и друзья животики надорвали бы, если б пронюхали. Слушайте же: если бы я мог стать тем, кем хочу, то стал бы танцовщиком. Артистом балета, как Нижинский. Я видел в Париже, как он танцует, и это было удивительно! Вообще-то, слово «удивительно» не передает и половины моих впечатлений. Я ходил на все представления, на которые смог купить билет, даже если мне доставалось место далеко от сцены. Кажется невероятным, чтобы человек мог прыгать и кружиться так, как это делал он. И при этом выглядеть так, будто ему было совсем не трудно! Я никогда не учился специально, но всегда неплохо танцевал. Может, я и есть следующий Нижинский?

Вот! Теперь Вы все знаете! В Ваших руках моя честь.

Кажется, я уже слышу смех от самой Шотландии…

Мне пора бежать — начинается новая война деревьев!

С наилучшими пожеланиями,

Дэвид.

Остров Скай

10 октября 1912 года

Дэйви, это же просто замечательно!

Этому миру нужно больше танцовщиков — и больше женщин-геологов!

Умоляю, расскажите, что такое «война деревьев»? Неужели Урбана и весь Иллинойс настолько бедны растительностью, что жители вынуждены воевать из-за каждого дерева? Вот на Скае лесов действительно мало, но все же нам не приходится браться за оружие. Если ситуация у Вас настолько плачевна, пожалуйста, дайте мне знать. Я пошлю Вам пару саженцев.

Говорят, что в здешних водах обитает эх-ушге, водяной конь, который утаскивает своих жертв на дно моря и разрывает их клыками на части, оставляя только печень, и она потом грозным напоминанием всплывает на поверхность. Я выросла на подобных историях. Стоит ли удивляться, что я отказываюсь приближаться к воде?

Ну а если серьезно, то у меня есть своя причина для страха. Море может быть жутким. Мой па — рыбак. Мой брат Аласдер тоже был рыбаком, но однажды он не вернулся домой. Обломки его лодки выбросило на берег. Так что да, я понимаю, чем может быть опасно море.

Если бы существовал мост, соединяющий Скай с материком, то тогда я, возможно, уехала бы отсюда. Но его нет, и пока к моим услугам только паром. Увы, я останусь узником острова.

Элспет

P. S. Как ни странно это звучит, друзья называют меня Элспет. Но Вы, не зная меня достаточно хорошо и потому не относясь еще к числу моих друзей, можете называть меня как пожелаете.

Урбана, Иллинойс, США

3 ноября 1912 года

Как пожелаю? Тогда пусть будет Сью!

«Война деревьев»? Это глупые забавы. Каждый класс сажает на территории кампуса дерево, а потом остальные классы пытаются его погубить. Мой класс уже потерял свое дерево. Мы посадили еще один саженец и питаем большие надежды относительно этого нового «выпускника» тринадцатого года. Теперь охраняем его по очереди, вооружившись яйцами и бумажными пакетами с водой. Дэнни Нортон подкармливает деревце каким-то чудодейственным, как он клянется, средством, но мне кажется, что это обычное пиво с капелькой лаврового масла, чтобы замаскировать запах. Должно быть, смесь и вправду не так дурна, поскольку деревце еще живо. А прошлой ночью мы вырвали с корнем саженец выпуска четырнадцатого года!

Несмотря на войны деревьев, мы тут не только развлекаемся и играем. Этот семестр оказался особенно трудным. Приятели говорят, что выпускной год легче предыдущих, но у меня огромная нагрузка из-за большого количества лекций. Я провожу в библиотеке столько времени, что подумываю о том, чтобы перенести туда подушку и зубную щетку. И это называется «легкий год»? И еще я с ужасом жду экзаменов.

Знаете, именно в такие моменты начинаешь сомневаться в будущем. Я все надеялся, что вот-вот появится правильный преподаватель, который разожжет во мне пламя, и я проникнусь страстью, разделяемой, кажется, всеми, кроме меня. И тогда осознаю без лишних вопросов, чему хочу посвятить всю свою жизнь. Но идет последний год учебы в колледже, а я так ничего и не понял.

Я всегда считал, что пойду в медицину, по стопам отца. Хотя точнее будет сказать, это он всегда так считал, а я просто не возражал, не имея собственных планов. Однако со временем я понял, что мне этого не хочется. При всей моей ненависти к колледжу, иногда я хочу остаться здесь и дальше. Тогда мне не придется выходить в «большой, дикий мир».

Ну вот, вывалил на Вас свои тревоги и сомнения. Скорее всего, они порождены нервозностью перед экзаменами в конце семестра, которые все ближе. Простите, что долго утомлял Вас столь мрачными размышлениями. Мне придется поскорее отослать письмо, пока я не передумал и не порвал его.

Усталый,

Дэвид.

Остров Скай

23 ноября 1912 года

Дэйви, только не бросайтесь вниз с башни библиотеки, пожалуйста!

Мы не всегда рождены делать то же, что другие. Например, мой брат Финли мог бы вырезать Мону Лизу на желуде, если бы захотел. У меня же в руках осталась бы жалкая щепка. Я никогда не стала бы Нижинским, как бы ни старалась. Те Ваши однокурсники со страстью и способностями к избранной области науки — да просто они были рождены для этого. Дэйви, нельзя заставлять себя стать таким же. Вы созданы для чего-то на этой земле, но, может, это не то, что думает Ваш отец. Он знает, как Вы несчастливы? С моей точки зрения, у Вас редкая способность спасать шотландскую отшельницу от помешательства на почве скуки во время бесконечной островной зимы. Овцы куда менее интересны, чем Вы.

А если серьезно, Дэйви, то у Вас есть страсть. Вас что-то ждет впереди. Не теряйте надежды, и Вы это найдете.

Элспет

Урбана, Иллинойс, США

11 декабря 1912 года

Сью!

Ваше письмо дало мне долгожданный повод оторваться от учебы. Оно даже утихомирило головную боль. Недавно я лежал в больнице и еще не совсем оправился.

Не уверен, что родители догадываются о моем отношении к колледжу. Когда я только начинал здесь учебу и упомянул, что мне бы хотелось изучать американскую литературу, отец ухмыльнулся и сказал: «Смешно». Это правда. Даже не оторвал головы от газеты. У него большие моржовые усы, и когда он смеется, то не издает ни звука. О том, что он смеется, можно догадаться только по тому, как подрагивают кончики его усов. Так он и сидел: фыркал, шевелил усами, говорил что-то вроде «обхохочешься» и «никаких перспектив для карьеры». «Но мне нравится литература», — возразил я. «Медицина. Вот что тебе нужно изучать. Потом ты еще спасибо мне скажешь. Ничто не приносит большего удовлетворения, чем эта профессия». Сью, я пытался объяснить ему уже тогда, честное слово, пытался. Но все закончилось ссорой. Мать заламывала руки и умоляла «хотя бы попробовать». Отец в конце концов отбросил газету и заявил, что он за чепуху платить не будет и если я собираюсь изучать нечто столь бесполезное, как литература, то уж не за его счет.

Теперь Вы понимаете, почему я не могу поговорить с родителями. Придется мне потерпеть. Окончить колледж, а потом — медицинскую школу. Когда у меня будет работа, я смогу сам принимать решения. Может быть.

Пора мне возвращаться к зубрежке. Мечтаю о каникулах, чтобы хорошо отдохнуть и восстановиться перед началом следующего семестра.

Чуть не плача,

Дэвид.

Остров Скай

5 января 1913 года

Дорогой Дэвид, с Новым годом!

У нас так холодно, что я едва могу отлепить себя от теплого местечка у огня. Когда же наконец закуталась и добрела до почты, там меня ждало Ваше письмо. Так что мое путешествие было не напрасным.

Как Вы отметили праздники? Мы здесь стараемся повеселиться. Я приготовила свой знаменитый рождественский пудинг и украсила премиленькую елку гирляндами из засушенных цветов. Еловый лапник разложен над камином и подвешен в дверных проемах. Я получила в подарок варежки, новый чайник и один из сборников Роберта Сервиса. Вы знакомы с его творчеством? Пишет волшебно. Если Вам понравились мои стишки, то можете обратить внимание и на этого автора.

А какие книги любите вы? Как и положено человеку, в жилах которого течет кровь в клетку, я обожаю В. С. Да что там, я не могла бы называться островитянкой, если бы не прочитала «Властителя островов». Его романы, на мой вкус, бывают порой слишком готическими, но в стихах он сумел поистине прекрасно изобразить Шотландию во всех ее переменчивых настроениях. А еще я по-прежнему испытываю теплую нежность к зачитанному до дыр экземпляру «Алисы в Стране чудес» — это была моя первая собственная книга. В детстве мы с братьями устраивали на гальке Бег по Кругу и кричали ветру самые сухие из известных нам фактов. И еще я чуть ли не со смущением признаюсь, что только что прочитала «Три недели», и мне весьма понравилось. Вы бы никогда не угадали во мне поклонницу Элинор Глин, так мне кажется.

Элспет

P. S. Мне жаль слышать, что Вы попали в больницу. Надеюсь, ничего серьезного. Такое впечатление, что Вас то и дело госпитализируют, и это вызывает беспокойство.

Урбана, Иллинойс, США

1 февраля 1913 года

Дорогая Сью!

Каникулы получились прекрасные! Я был в Чикаго у родителей. Из Терре-Хот приехала моя сестра Иви с мужем, и я впервые увидел свою маленькую племянницу Флоренс. Ей уже почти годик. Улыбается как солнышко и заразительно хихикает, когда дергает мои подтяжки. Я подарил Флоренс куклу в шелковом платье, но, очевидно, девочка еще слишком юна для такой игрушки, так как она только жевала руку куклы и смеялась надо мной. Скорее всего, я так и буду дарить ей кукол в шелковых платьях, даже когда она станет слишком взрослой для них, а она так и будет смеяться надо мной.

На Рождество мне подарили фотокамеру. Шлю Вам свою фотографическую карточку, чтобы Вы смогли посмотреть на своего скромного корреспондента. Но Вам придется поступить так же! Кроме того, спасибо моей матери, я получил столько носовых платков, сколько не потратить за всю жизнь, и еще последнее издание «Анатомии Грея» от отца, и комплект стереокартинок с видами Британских островов (по моему заказу — я хочу побольше узнать о крае, что Вы зовете своим домом). И наконец, сестра привезла мне одну из Ваших ранних книг, которую она каким-то чудом сумела разыскать. Перед тем как завернуть томик, Иви полистала его, и в результате у Вас появился еще один поклонник! Уже начался новый семестр, и потому я установил себе норму — одно стихотворение на ночь, а всю книгу припас на весну в качестве награды за промежуточные экзамены.

Какие книги мои любимые? Несомненно, для меня нет писателя лучше, чем Марк Твен, но выбрать одну из его книг? Не знаю, возможно ли такое. Конечно же, ничто не сравнится с «Приключениями Гекльберри Финна», но «Янки из Коннектикута» такой уморительный роман. Полагаю, я весьма далек от Вашего Льюиса Кэрролла, однако признаюсь, что перечитал «Зазеркалье» вдоль и поперек. Мне нравятся Джек Лондон, Уилки Коллинз и Г. Райдер Хаггард. Обожаю книги, полные загадок и приключений. Эдгар По — непревзойденный мастер щекотать нервы. Хороший вестерн я тоже люблю и, когда хочу отдохнуть от «литературы», читаю кого-нибудь вроде Зейна Грея. А кто такой В. С.? К сожалению, я не слышал о «Властителе островов».

Нет, я бы никогда не подумал, что Вы из тех девушек, которые читают Элинор Глин. С ее книгами я знаком только мельком, причем мельком в буквальном смысле слова, так как в нашем общежитии роман «Три недели» передавался из комнаты в комнату на очень короткий срок. Один предприимчивый студент даже раздобыл ковер из искусственного тигрового меха, вероятно в надежде, что Элинор Глин согласится «согрешить» с ним на этом ковре. Но она так и не посетила наше общежитие, и я не слышал, чтобы предложение того юноши приняли какие-либо другие дамы.

Как я оказался в больнице? Хм. Ехал на корове верхом и свалился. Вообще-то, сама по себе езда на коровах не является рискованным видом спорта — я неоднократно катался на этих животных без каких-либо последствий. Но в тот раз мы хотели, чтобы корова поднялась по лестнице корпуса естествознания к офису президента университета. Ее наша идея не вдохновила. Могу только сказать, что никому не рекомендую такой способ передвижения.

И что означает Ваша фраза о том, что меня «то и дело госпитализируют»?

Мне пора снова приниматься за гранит науки. Непохоже, чтобы этот семестр был сколько-нибудь легче предыдущего, но зато конец уже близок!

Отдохнувший,

Дэвид.

Остров Скай

27 февраля 1913 года

Дорогой Дэвид!

Большое спасибо за Ваш портрет. Вы на нем такой серьезный! И гораздо моложе, чем я думала. В Ваших глазах я все же разглядела искорки, выдающие юношу, способного выкрасть дерево или проехаться верхом на корове. Как поживает деревце вашего класса?

От меня фотографии не ждите. Здесь нет ни одной фотокамеры, и я не думаю, что смогу объективно нарисовать себя. Буду подправлять и подтирать до тех пор, пока Вы не получите лицо принцессы Мод. Мы всегда хотим казаться привлекательнее, чем есть на самом деле, Вы согласны? Другими словами, вот если бы Вы сами зарисовывали свой портрет вместо фотографирования, разве стали бы изображать себя в том ужасном пиджаке в клеточку?

Теперь, когда у меня есть Ваш портрет, я могу представить себе, как Вы и Ваши друзья передаете друг другу «Три недели». Вы ждете в нервном предвкушении своей очереди и, когда книга оказывается в Ваших нетерпеливых руках, мчитесь в комнату, забыв до утра о домашних заданиях. Вы приступаете к чтению, и Ваши щеки окрашиваются розовым цветом — Вы понимаете, насколько отличается Глин от Генри Джеймса.

Я никогда не читала Марка Твена, но согласна с тем, что По умеет пугать. Помню, как однажды ночью, еще девочкой, я при свете огарка, который стащила в церкви, читала в постели «Сердце-обличитель». За кражу я определенно понесла наказание, потому что, закончив книгу и задув огонек, я не смогла ни на миг сомкнуть глаз: из-под пола мне слышалось биение сердца. Когда рассвело, меня нашла махэр[2] — я сидела в кровати, вцепившись в одеяло, в полной уверенности, что Бог карает меня за воровство алтарной свечи. И что же я сделала в следующее воскресенье, чтобы искупить свой грех? Стащила свечу из нашего буфета и оставила ее в церкви!

Мой дорогой мальчик, В. С. — это, конечно же, Вальтер Скотт. Не сомневаюсь, что в вашей огромной университетской библиотеке валяется пара-тройка его романов. В любом случае, коли Вы читали «Зазеркалье» больше чем один раз, мы с Вами прекрасно поладим. Обожаю Бармаглота.

В Вашем самом первом письме (да, я храню все Ваши письма!) Вы рассказывали о том, что лежали в больнице. Какой домашний скот Вы использовали не по назначению в тот раз? Вальсировали на лошади? Играли в футбол с бараном?

Элспет

Урбана, Иллинойс, США

21 марта 1913 года

Дорогая Сью!

Мне пришлось отложить учебники, чтобы немедленно ответить на Ваше письмо и защитить себя и свой бедный пиджак в клеточку. Очевидно, у вас на Скае совсем не разбираются в моде, так как и мой пиджак, и я сам являемся образцами стиля в кампусе! И на фотографии я обязан был выглядеть как можно серьезнее: ведь это мои первые усы. Любопытно даже стало: сколько мне лет, по-вашему?

Ну хорошо, раз Вы не хотите сесть перед зеркалом и нарисовать для меня автопортрет карандашом, пожалуйста, сядьте перед зеркалом и опишите себя словами. Посмотрите на свое отражение прямо сейчас и расскажите, что Вы там видите. И тогда я сам нарисую портрет.

Нет, никаких глупых шуток со скотиной за мной больше не числится, по крайней мере таких, которые закончились бы больницей. Тот прошлый визит к врачам был вызван попыткой взобраться на стену женского общежития и проникнуть в комнату Элис Макгинти. Я залез по водосточной трубе почти до верха, но потом руки соскользнули. В результате — сломанная нога и разбитое сердце, так как Элис мои старания и страдания не оценила. Я могу понять ее недовольство, ведь из-за происшествия ее чуть не исключили из общежития. И Вы знаете, что тогда раздосадовало меня больше всего? До того случая я не раз забирался по той водосточной трубе, иногда с банкой кузнечиков, привязанной к поясу, а одним незабываемым вечером — с мешком белок.

Наше дерево (мы окрестили его Поули) понемногу прибавляет в росте. Мы еще можем победить в этой битве!

Я был потрясен, узнав, что Вы никогда не читали Марка Твена. Что за образование вам дают в Шотландии? Это такое упущение, которое я должен немедленно исправить. Пожалуйста, примите от меня этот экземпляр «Гека Финна» в качестве запоздавшего рождественского подарка. И простите за его потрепанный вид. Я нашел книгу в комиссионном книжном магазине, и мне показалось, что ее в свое время очень любили, хоть она и очутилась в конце концов в канаве. Я бы не мог дать ей новый дом, так как у меня над столом на полке уже стоит этот роман, но знаю, что Вам могу доверить дальнейшую судьбу этого славного томика.

До следующего раза,

Дэвид.

Остров Скай

9 апреля 1913 года

Дорогой Дэвид!

Усы у Вас роскошные!

О, я совершенно не умею угадывать возраст. Думаю, с этими круглыми щеками (Дэйви, так и хочется ущипнуть их!) и с прядью волос, ниспадающей на лоб, Вам можно дать лет восемнадцать или около того. Леди не пристало раскрывать свой возраст, но я не намного Вас старше.

Слушаюсь, сэр, попытаюсь выполнить Ваше задание. И обещаю быть честной, описывая себя.

Что я вижу, глядя в зеркало? У меня худое лицо и немного заостренный подбородок. Маленький нос, узкие губы. Волосы каштановые и прямые как палки. Я собираю их в узел на затылке как можно туже, но они такие тонкие, что сразу выбиваются и падают на лицо. Глаза у меня янтарного цвета, такого же, как солодовое виски па. Хоть махэр и пытается следить за моим внешним видом, я предпочитаю носить старые свитеры братьев и юбки — слишком короткие, чтобы быть модными. Не говорите никому, но я даже ношу брюки — перешитые по фигуре, — когда ухожу на дальние прогулки.

Итак, что Вы думаете? Можете теперь представить меня? Если бы я рисовала для Вас автопортрет карандашом, то обязательно округлила бы грудь.

Мешок белок? Ого, да Вы разбойник! А те бедные женщины… Но зачем устраивать все эти штуки, если они заканчиваются очередным визитом в превосходные медицинские заведения Урбаны?

Я с огромным удовольствием принимаю в подарок «Гекльберри Финна». Большой библиотекой я не могу похвастаться, и поэтому любая книга в любом состоянии приветствуется. Тут, на острове, долгими зимними вечерами книги читаются и перечитываются.

Элспет

Глава четвертая

Маргарет

Плимут

Среда, 19 июня 1940 года

Дорогая мама!

Можешь отчитать меня. Я умчалась, даже не попрощавшись. И за кем? За парнем, который до недавнего времени был всего лишь другом по переписке. Притом не лучшим другом, так как я неделями не получала от него писем. Но если бы ты видела его, когда он ждал меня на вокзале, такой милый и жалостный, ты бы тоже его простила!

Пол в порядке, но что-то с ним все-таки произошло. Обошлось несколькими царапинами и поврежденным запястьем. Он не говорит, что случилось, только повторяет, как рад видеть меня и что ему уже гораздо лучше.

Мне пока не назначили новую группу эвакуированных, и, если ты не против, я побуду тут еще. Пол не знает, когда ему опять дадут отпуск. Мама, я нужна ему.

Люблю и целую,

Маргарет.

Эдинбург

22 июня 1940 года

Моя Маргарет!

Ты не представляешь, как я волновалась. Ты ведь ехала одна до самого Плимута. Никогда ты не была так далеко от дома. Может, тебе не следует оставаться там дольше? Ты приехала, подбодрила своего друга и успокоилась сама, увидев, что он здоров. Даже привезла ему все, до последней крошки, бесценные пирожные, которые я купила на свои продуктовые талоны. Теперь пора бы домой. Возвращайся, прежде чем все станет слишком серьезно. Пожалуйста.

С любовью,

мама.

Плимут

Четверг, 27 июня 1940 года

Мама!

Я знаю, ты меня любишь, но я достаточно взрослая, чтобы самой принимать решения. Кроме того, все уже весьма серьезно. Пол попросил меня выйти за него замуж.

Маргарет

Эдинбург

1 июля 1940 года

Маргарет!

Не принимай скоропалительных решений. Не ради меня — ради себя. Прошло полгода с тех пор, как Пол уехал из города. До того вы все дни напролет только и делали, что препирались. И вдруг вся эта любовь, а теперь откуда ни возьмись — женитьба?

Это все война. Я знаю, я видела это. Они уходят, неуязвимые, непобедимые, и думают, что будущее лежит перед ними как серебристое озеро, и они готовы в него нырнуть. Потом что-то случается — бомба, растянутое запястье, пуля, которая просвистела слишком близко, — и вот они уже хватаются за все, что окажется под рукой. То серебристое озеро помрачнело, оно захлестывает их волнами, и они боятся, что утонут в нем, если не будут осторожны. Они цепляются изо всех сил и обещают все, что приходит в голову. Нельзя верить словам, сказанным в военное время. Эмоции так же мимолетны, как спокойная ночь.

Пожалуйста, береги себя. На прошлой неделе над нами пролетали самолеты. Один сбросил пять бомб и более сотни зажигательных снарядов в районе замка Крейгмиллар. На город ничего, слава богу, но бомбардировщики были прямо у нас над головой. Две ночи я провела в убежище в одной ночной сорочке, скорчившись, слушая вой сирен, рев моторов и выстрелы противовоздушных орудий. При этом понятия не имела, что происходит на самом деле. Это выматывает. Все, что я хочу, — это мою Маргарет рядом со мной.

Прошу тебя, не принимай решений, о которых позднее будешь сожалеть. Пожалуйста, не отдавай свое сердце бездумно, потому что, моя славная девочка, обратно ты его можешь не получить.

С любовью,

мама.

Плимут

Пятница, 5 июля 1940 года

Мама!

Ты всегда говорила, что нужно искать свое счастье и хватать его обеими руками. Другие матери подталкивали дочерей к поступлению в университет, или к работе на фабрике, или к разливанию чая в солдатских столовых. Ты — нет. Ты знала, что там я буду несчастна. Вместо этого ты нашла для меня работу с эвакуированными детьми, которых нужно сопровождать к местам нового проживания. Я смогла сбежать из города, когда там стало тесно от огневых точек, бомбоубежищ и занятий отрядов местной обороны в парках. Мои вылазки в Скоттиш-Бордерс и в Шотландское нагорье — истинное наслаждение.

Я же не написала, что приняла предложение Пола. Я сказала ему, что мне нужно подумать. Видишь? Вовсе не такая уж я опрометчивая. Но я счастлива. Чего ты всегда и желала мне. Скоро я буду дома.

Люблю и целую,

Маргарет.

Эдинбург

9 июля 1940 года

Думать — это хорошо. Способность думать отличает человека от таракана.

Мама

Плимут

Суббота, 13 июля 1940 года

Дорогая мама!

Ты будешь рада узнать, что Пола подлатали, он хорошо отдохнул и завтра возвращается на службу славной Британии. Я же двинусь на север, но когда приеду — не скажу, так как не могу поручиться за надежность железнодорожного сообщения.

Люблю и целую,

Маргарет.

Эдинбург

Четверг, 18 июля 1940 года

Пол!

Мама злится на нас. То есть по большей части на меня. Уму непостижимо! Ведь мы не совершили ничего плохого. В конце концов, это всего лишь кольцо. Кольцо и обещание.

Но из-за этого у нас с ней была ужасная ссора, и поэтому я здесь, на крыше, пишу тебе письмо и не знаю, как попросить у мамы прощения. По ее мнению, с моей стороны было глупо ответить «да» первому же парню, который сделал предложение. Но потом она сказала, что на войне счастье трудно отыскать. Я заметила ей, что она говорит глупости и пусть сначала сама со всем определиться. Что, если первый парень, сделавший мне предложение, и есть тот, кто даст мне счастье? Тогда она бросила в меня ложку и фыркнула, что у нее нет ответов на все мои вопросы.

Мне оставалось только вылезти на крышу и дуться тут в одиночестве. Наконец мама высунулась в окно и призналась, что это война расстроила ее. Она уже пережила одну войну, но эта — совсем другая, с постоянным присутствием страха, с ночами, когда объявляют воздушную тревогу, и с такими, что проходят без сирен. «Война импульсивна, — сказала мама. — Не потрать остаток жизни на поиски призраков». Я спросила, о чем она вообще говорит, но мама молча отвернулась.

— Это ты о моем па?

— Я уже объясняла, что тебе не нужно ничего о нем знать.

— Почему же? Он ведь мой па.

Тебе все это известно, Пол. Ты уже наслушался моих бесконечных жалоб на то, что мать ни слова не рассказывает об отце, на то, что она уклоняется от расспросов и говорит только, что прошлое в прошлом. И я понимаю, что она имеет в виду. Да, понимаю. Она сама вырастила меня и хочет, чтобы я была этим удовлетворена. Чтобы я дорожила временем, которое мы прожили вдвоем. Но не знать своих корней, не знать, как я появилась на этом свете… ну, ты в курсе моих вопросов.

Я высказала ей все это, пока она выглядывала из окна спальни. Но мама постаралась отделаться шуткой. «Первый том моей жизни распродан и больше не переиздавался», — любит она повторять.

Но в этот раз я не сдалась и продолжала давить. Сожаления? Призраки? Раньше я от нее ничего подобного не слышала.

— Почему ты не желаешь говорить о нем? — спросила я. — Что в нем такого отвратительного, что ты хочешь стереть его из своей памяти?

Я думала, что мама начнет метаться и заламывать руки, но она, наоборот, замерла.

— Я никогда не прощу его, — наконец произнесла она. — Но буду помнить ради нас обеих. — Ее глаза горели, когда она ушла.

Мне слышно, как мама гремит на кухне посудой. Попытка приготовить что-нибудь — это (к сожалению) ее способ извиняться. Уж не знаю, что она затеяла, но пахнет ужасно. Даже не хочу гадать, какие овощи она сейчас портит.

Пожалуй, пора спуститься и попросить прощения за то, что назвала ее глупой. За то, что начала эту ссору. За то, что вообще заставляю ее рассказать об отце, о сожалениях, о призраках. Я знаю, мама желает мне добра, устала и элементарно скучает без меня. Она старается. Я действительно дорожу временем, которое мы прожили вместе.

Может, уговорю ее выйти прогуляться. До заката еще пара часов. Мы можем дойти до Холируд-парка, побродить среди зарослей утесника. Поболтать ни о чем конкретном. А может, сейчас она как раз захочет говорить. Не знаю…

О боже мой, Пол, я уже и не помню, о чем хотела тебе написать. Сейчас случилось нечто невероятное. Я услышала гул самолетов и только успела спрятать под блузку блокнот, как рядом взорвалась бомба. Мама писала о воздушных налетах и бомбардировщиках, но я и вообразить не могла, что это такое на самом деле. Знаю, для тебя все иначе: ты провел уже немало ночей, разорванных самолетами и сиренами. Но для меня… Бомба? На улице, где я девочкой прыгала со скакалкой?

Я видела, как она падает… Она врезалась прямо в тротуар. Я нырнула за мансарду как раз вовремя. Все засыпало камнями и пылью. Только что на улице была мостовая, и вот уже там дымящаяся яма. Не знаю, как я удержала равновесие и не свалилась с крыши от ударной волны. Все случилось очень быстро, даже сирены не было.

Первая мысль о маме. Окно спальни разбилось, оттуда не доносилось ни звука. Я позвала ее. Мне было не пролезть в комнату, так как в раме торчали осколки стекла. Внутри все было вверх дном. Кровать отбросило к дальней стене, ночной столик опрокинулся. Булыжник с мостовой, залетевший в окно по идеальной траектории, пробил стенную панель. Из дыры в стене высыпались какие-то бумажные листки.

Я опять окликнула маму и потом увидела ее в тени у двери. Она медленно шагнула внутрь, отодвинув синим атласным шлепанцем бумаги. Но к окну не пошла, а осталась стоять там и смотреть на проломленную стену и бумажный снегопад.

Дотянувшись рукой до шторы затемнения, я сорвала ее, обмотала тканью ладонь и очистила подоконник от стекла, чтобы пробраться внутрь.

Мама по-прежнему молчала. Она упала на колени и подхватила охапку листков. Я наклонилась и подобрала одну страницу. Это было письмо, пожелтевшее и смятое, адресованное кому-то по имени Сью. И ты знаешь, Пол, оно как будто написано тобой, и поэтому я цитирую его здесь.

Чикаго, Иллинойс, США

31 октября 1915 года

Дорогая Сью!

Знаю, ты сердишься. Пожалуйста, не надо. Даже если оставить разговоры о «долге» и «патриотизме» в стороне, неужели ты правда думаешь, что я смог бы отказаться от такого захватывающего приключения?

Моя мать бродит по дому с красными глазами и всхлипывает. Отец по-прежнему не разговаривает со мной. И тем не менее я чувствую, что поступаю правильно. У меня ничего не вышло в колледже, ничего не вышло с работой. Черт, даже с Ларой не получилось. Я уже начал думать, что в мире нет места человеку, чье наивысшее достижение сводится к мешку с белками. До сих пор никому не потребовались моя удаль и импульсивность. Сью, ты же понимаешь, это дело мне подходит. Ты всегда знала, что хорошо для меня, еще до того, как я это сам осознавал. И сейчас ты знаешь: это хорошо.

Я выезжаю в Нью-Йорк уже завтра, поэтому пришлось попросить маму отослать это письмо. Когда ты станешь читать его, я буду на корабле где-то посреди Атлантики. Плыть на судне «Французской линии» было бы дешевле, но мы с Харри направляемся в Англию. Его там ждет Минна. А я… У меня есть ты. Словно рыцари прошлого, мы не можем пойти в бой, не получив от наших прекрасных дам символ их любви.

Мы высадимся в Саутгемптоне где-то в середине ноября и оттуда двинемся к Лондону. Сью, скажи, что на этот раз ты встретишь меня. Конечно, мне легко просить, гораздо легче, чем тебе покинуть свое убежище на Скае. Не дай мне уйти на фронт, не прикоснувшись к тебе в первый раз, не услышав, как твой голос произносит мое имя. Не дай мне уйти на фронт без твоего образа в моем сердце.

Твой… всегда и навечно,

Дэйви.

— Это мои письма. — Мама собирала другие листки, разбросанные вокруг. — Ты не имеешь права читать их.

Я спросила, что это за письма, кто такая Сью, но она не ответила. Она сидела там с мокрыми глазами и неловкими руками складывала в стопку пожелтевшие странички. За окном наконец-то взвыла сирена.

— Уйди, — простонала мама, прижимая к себе конверты. — Сейчас просто уйди.

Под звуки сирен и зенитных орудий я вышла из дома и, спотыкаясь, пошла в укрытие. Я знала, что мне нужно закончить это письмо тебе, потому что у меня больше нет никого, кому я могла бы рассказать о сегодняшнем вечере. О том, как все, что случилось, кажется теперь абсолютно нереальным.

У меня никогда не было секретов от матери. Ты это знаешь. Но когда я пристроилась в убежище и достала из-под блузки блокнот и вложенное в него письмо Сью, меня мучил один вопрос: что мама от меня скрывает?

Маргарет

Глава пятая

Элспет

Чикаго, Иллинойс, США

17 июня 1913 года

Дорогая Сью, я закончил!

Простите, что так долго не отвечал, но я откладывал до того момента, когда смогу сообщить, что я совершенно и полностью свободен. Ах, какое наслаждение — приняться за письмо без гложущей мысли о недочитанных учебниках! Сейчас сижу в доме родителей, окно распахнуто, летний ветерок раздувает кружевные занавески, и меня не ждет ничего более зловещего, чем недочитанная газета. Можно откинуться на спинку стула, глотнуть прохладного лимонада и писать Вам — непередаваемая роскошь!

Мне кажется, Вы будете горды мной. Я открылся отцу. Наверное, Вы удивляетесь, как я набрался смелости, чтобы сказать ему такое. Помогла моя плохая успеваемость! Он глянул на мои оценки и фыркнул. «Как ты собираешься поступать в медицинскую школу с такими результатами?» — спросил он. «Я не собираюсь, — ответил я. — Не собираюсь и не хочу туда поступать». Он чуть не подавился своим утренним кофе. «Что значит не хочешь?» — «Именно это и значит, отец. Я никогда не хотел учиться в медицинской школе. И теперь слишком поздно переубеждать меня». Он встал из-за стола, с грохотом отодвинув стул, и с тех пор отказывается говорить со мной. Думаю, только благодаря стараниям мамы он не вышвырнул меня из дома.

Моя сестра тоже здесь, проводит у родителей часть лета, и потому мне проще переносить недовольство отца. К тому же у меня появилась возможность получше узнать свою племянницу Флоренс. В одной из комнат в задней части дома есть такое место, куда солнечный свет падает особенным образом. Мы с Флоренс садимся в этот круг света и смотрим друг на друга. Когда ей надоедает смотреть на меня, она забирается ко мне на колени, хватается за подтяжки и просит: «Дя Дэй! Сказку!» Ну как я могу отказать в такой просьбе? Я рассказываю ей сказку и наблюдаю за тем, как в страшных местах ее и без того огромные голубые глаза становятся еще больше и как они искрятся, когда Флоренс смеется. Восхитительно наблюдать за безыскусной игрой чистых эмоций на лице ребенка. Дети не пытаются спрятать чувства или выдать одну эмоцию за другую. Мы с племянницей будем хорошими друзьями, я уже сейчас вижу это.

Еще новость: у меня появилась девушка, Лара. Она очень милая, изучает в колледже немецкую литературу. Познакомились мы на вечеринке — на одном из тех утомительных светских мероприятий, от которых иногда никак не отвертеться. Я пошел, чтобы не огорчать маму. Мы с Ларой познакомились и, поговорив, поняли, что она «знает» моих родителей. Это один из тех запутанных случаев, когда ее мама играет в бридж с тетей лучшей подруги моей матери или что-то вроде этого. Какова бы ни была степень знакомства, оно означает, что мои родители одобряют девушку.

Итак, видите, удача наконец-то улыбнулась мне. В моей жизни теперь целых две девушки, а еще комната в полном распоряжении и БОЛЬШЕ НИКАКИХ ЭКЗАМЕНОВ!

О, та ночь, когда я подбросил в женское общежитие белок, была классикой! Можете ли Вы придумать лучшую комбинацию, чем опасный подъем по стене, стая разъяренных белок и вопящие женщины в полураздетом виде? Должен сказать, что подобные эскапады не так уж часто заканчиваются больничной койкой. Но именно вероятность того, что они могут к этому привести, делает такие выходки столь привлекательными. Вот откуда у меня это прозвище. Парни называют меня Мортом, намекая на латинское «mors», потому что убеждены, что эти мои затеи однажды доведут меня до смерти. Чудные друзья, Вы не находите?

А как идут Ваши дела на Скае? Должно быть, Вы повеселели, когда сошел снег. Я представляю, как Вы радостно топаете по холмам в брюках и шляпе, под мышкой зажат блокнот, за ухо заткнут карандаш. Ах, лето!

Кстати, Вы не угадали мой возраст. Мне уже двадцать один! Теперь Вы понимаете, почему я так стремился отрастить усы…

Расслабленный и спокойный,

Дэвид.

P. S. На этой фотографии я в полном облачении — в академической робе и квадратной шляпе. Гордое деревце рядом со мной — это Поули. Мы оба — и дерево, и я (как ни удивительно!) — пережили этот учебный год!

Остров Скай

7 июля 1913 года

Дорогой Дэвид!

У Вас такой ликующий вид! Не могу сказать, кто выглядит более гордым и прямым — Вы или Поули. Я рада, что у Вас все так удачно сложилось.

По Вашим описаниям я влюбилась в Вашу племянницу. Вам повезло, что Вы можете проводить с ней столько времени, сколько хотите. Когда несколько лет назад погиб мой брат Аласдер, его вдова переехала в Эдинбург вместе с детьми. И с тех пор я не видела ни Крисси, ни племянницу, ни племянников.

Два других моих брата, Финли и Уилли, еще живут дома, поэтому с их стороны детей ждать пока не приходится (по крайней мере, на это надеется махэр!), хотя у Финли есть девушка, к которой он весьма серьезно относится. Может быть, и не придется ждать слишком долго. Кейт славная, и мы все скрестили за них пальцы.

Раз Вы не будете учиться в медицинской школе, то чем собираетесь заполнить время? Вы уже поступили в труппу русского балета? Научились играть на корнете? Начали писать Великий американский роман?

Я уверена, что теперь, когда Ваши вечера не отдаются целиком учебе, Вам гораздо легче ухаживать за Вашей девушкой. Вы написали, что Лара учится в университете. Это обычное дело для американских женщин? Все девочки, с которыми я ходила в школу, мечтали только о замужестве, выборе занавесок и особенно о том, чтобы как можно скорее освободить свои головы от знаний, что в них вкладывали десять-двенадцать лет. Они считали меня сумасшедшей только за то, что я хотела прочитать книгу, не включенную в школьную программу, что уж говорить о реакции на мое желание поступить в университет.

Элспет

Чикаго, Иллинойс, США

27 июля 1913 года

Дорогая Сью!

Нет, я не вступил в труппу русского балета. Сказать по правде, я понятия не имею, что делать дальше. Пожалуй, я чувствовал себя более уверенно, когда мое будущее было распланировано отцом. Сейчас просматриваю объявления в газетах, прикидывая, чем можно было бы заняться. Пока даже не знаю, в каком направлении искать. Моя мать находит крайне неприличным тот факт, что я устраиваю свою карьеру с помощью газет, и осторожно наводит справки среди своих партнеров по бриджу на предмет более «респектабельных» вариантов.

Не думаю, что учеба женщин в колледже такое уж обычное явление в Америке. В Университете Иллинойса учились девушки, но немного, а на факультете естествознания их почти вовсе не было. Поступая в колледж, они обычно ограничиваются более «женскими» сферами науки, такими как современные языки, литература, домашняя экономика.

Боюсь, ни одного геолога среди них мне не встречалось!

Дэвид

Остров Скай

14 августа 1913 года

Дорогой мальчик!

И почему это такие предметы, как языки и литература, считаются «женскими»? Дэвид, говорю это не в укор Вам. Знаю, Вы повторяете общепринятое мнение — спорное, на мой взгляд.

Мы живем в эпоху, когда женщинам открылись профессии, ранее недоступные. Хотя примеры пока немногочисленны, но дамы уже показали себя компетентными врачами, учеными, предпринимателями. Теперь, когда двери распахнулись, почему туда не рванулось больше женщин? Вместо этого они говорят себе: «Кому интересно получать Нобелевскую премию, как Мария Кюри? Куда важнее научиться правильно варить курицу». Да, каждый должен заниматься тем, что ему интересно, и я допускаю, что есть особы, которые искренне не желают изучать ничего, кроме варки кур или домашней экономики. И почему леди, которая занимается химией или геологией, менее подходит на роль спутника жизни, чем та, которая выбрала литературу? Я не суфражистка, однако, когда речь заходит о женщинах и образовании, неизменно горячусь.

Элспет

Чикаго, Иллинойс, США

4 сентября 1913 года

Дорогая Сью!

Наконец-то, наконец-то я получил оплачиваемую работу! Меня приняли учителем биологии и химии в частную школу прямо здесь, в Чикаго. Лара говорит, что к концу семестра все девочки влюбятся в меня, а все мальчики будут стремиться подружиться со мной.

У меня нет четкого ответа на вопрос, почему некоторые предметы считаются в большей степени подходящими для женщин. Вы правы, мы движемся к более просвещенному обществу, но пока еще далеки от него. Появляется много университетов совместного обучения, и женщина может поступить в любой колледж и изучать все, что захочет. Она даже может пойти дальше и найти себе «радикальную» работу, став, например, ученым или преподавателем. Но до сих пор предполагается — даже ожидается, — что она откажется от всего этого, как только станет матерью. Педагогика и Равенство всегда уступают Материнству.

Должен заметить, что женщины в целом гораздо лучше воспитывают детей, чем мужчины. Взять, к примеру, моего отца: вот бы наломал он дров, если бы занялся этим. Но дети вырастают, покидают дом. Почему бы женщине не заняться карьерой на этом этапе жизни?

Но Вы указали на очень важный момент. Лично я надеюсь найти такую жену, которая сможет говорить о чем-то более интересном, чем варка кур. Такую, которая читает то же, что и я, задается теми же, что и я, вопросами. Или даже такую, у которой обо всем абсолютно противоположное моему мнение, но при этом она не боится жарких споров и любит меня, несмотря ни на что.

Дэвид

Остров Скай

30 сентября 1913 года

Дэвид!

Что, мой дорогой мальчик, заставляет Вас думать, будто женщины превосходят мужчин в воспитании детей? Насколько я понимаю, Ваша племянница обожает Вас, и значит, Вы правильно ведете себя с малышкой. Или Вы сомневаетесь в своей способности заниматься ребенком дольше пяти минут, которые требуются, чтобы рассказать одну сказку?

Элспет

Чикаго, Иллинойс, США

17 октября 1913 года

Дорогая Сью!

А разве Вы не согласны с тем, что женщины от природы одарены чем-то таким, что делает из них матерей? Я не совсем уверен, правда, что это такое. Женщины куда более самоотверженны, чем мужчины. Они обладают терпением и щедрой душой. Женщина может получить все возможные степени в науке домашней экономики, но и без этого, даже не проведя в колледже и дня, она все равно способна прекрасно вести хозяйство и быть матерью.

Дэвид

Остров Скай

31 октября 1913 года

Дэвид!

Сначала Ваши письма просто вызывали раздражение, а теперь приводят меня в негодование. Никакие природные качества не делают нас женами, матерями или хозяйками. Или мы рождены с особенными свойствами, которые помогают нам готовить или штопать носки? Вы думаете, что Господь всемогущий предвидел, что потребуется от хозяйки двадцатого века, и зарезервировал часть женского мозга для выпечки пирогов? В качестве доказательства своей правоты привожу в пример саму себя: ничего этого я не умею. Ни готовить, ни печь пироги, и уж точно меня не заставишь заштопать хотя бы один носок. Может, я родилась только с половиной мозга и во мне не хватает чего-то существенного? Вы это предполагаете?

Вы говорите, что женщины, особенно матери, должны быть самоотверженны. Но они не рождены такими, этого от них ожидают. Никто не укорит мужчину за то, что он выпьет пинту после рабочего дня, или за то, что он вытянет ноги перед огнем, или за то, что по утрам он сидит и читает газету. Но если мать захочет погулять полчасика, выпить чашку чая в спокойной обстановке или (не дай бог!) сходить к подруге, все сразу возмутятся. Это недопустимо, чтобы матери хотели делать что-то, не имеющее отношение к детям. Считается, что они должны быть всегда и во всем самоотверженны. Хорошая мать никогда не съест последний кусок пирога.

Не уверена, хочу ли я заводить детей. Такая самоотверженность выше моих сил. Если за мою юбку будет цепляться ребенок, я не смогу отправиться на одну из своих прогулок по горам. Не смогу часами смотреть на волны, сочиняя стихи. Не смогу готовить только сосиски и рождественский пудинг, не смогу до самого утра наблюдать за движением звезд по небу, не смогу вставать до рассвета, чтобы взобраться на холм и поймать момент, когда над горизонтом взорвется солнце. Вы же не станете убеждать меня, будто возможно заниматься всем этим и одновременно растить детей. И я никогда и ни за что не откажусь от последнего куска пирога. Независимость делает женщин эгоистками.

Элспет

Глава шестая

Маргарет

Эдинбург

Пятница, 19 июля 1940 года

Милый Пол!

Она уехала.

Наутро после бомбежки я вернулась в дом, желая помириться. Всю ночь не сомкнула глаз, думая о нашей ссоре и о том, как она оттолкнула меня, лишь я притронулась к тем рассыпавшимся письмам. У меня кошки скребли на душе.

Когда я пришла в квартиру, там было пусто. Панель в стене по-прежнему разворочена, но все листки, спрятанные за ней, исчезли, как и два моих чемодана.

Мама, которая никогда не покидала дом дольше чем на несколько часов, собрала вещи и ушла. И я не представляю куда.

Я сходила к соседям. Проверила в библиотеке. Трижды обошла Холируд-парк. Даже заглянула в собор Святой Марии, подумав, что могу найти маму с чемоданом писем на ее обычном месте. Никто ее не видел. Я поехала на вокзал Уэверли, уверенная, что на поезд она не сядет. Наверняка просто пристроилась на скамейке и набирается храбрости, чтобы подойти к вагону. Нет. Там ее не было.

И вот я сижу в пустом доме и не знаю, волноваться мне или нет. Если она решила устроить небольшой отпуск — это ее полное право. Она в состоянии о себе позаботиться. Однако, Пол, вчера мама вела себя так странно. Ее глаза… они были как мертвые. Она опустилась на пол словно обреченная. Пусть я не знаю, где она, но могу сказать точно: мама не уехала развлекаться на побережье. Она что-то ищет или догоняет. Воспоминания, сожаления, свое прошлое… Я не уверена.

Но зато я точно знаю, что ее исчезновение связано с письмом от американца какой-то женщине по имени Сью. Мне всегда нравилось разгадывать загадки. Может, стоит попробовать и сейчас?

С нежностью,

Маргарет.

21 июля 1940 года

Милая Мэйзи!

Надеюсь, ты получишь это письмо до того, как отправишься на поиски приключений. Да, ты всегда хотела быть сыщиком. Помнишь тот раз, как мы в сумерках облазили весь парк Мидоуз, надеясь отыскать собаку Баскервилей? Какими же мы были тогда детьми.

Я и сам соскучился по приключениям. Меня все еще держат на земле, так как запястье пока не зажило. И поэтому, вместо того чтобы летать, я болтаюсь по аэродрому. Возьмешь меня своим Ватсоном?

Надеюсь, однако, что твоя детективная деятельность уведет тебя подальше от Эдинбурга. Бабуля мне ни слова не писала о воздушных налетах на город. Хотя знаю я ее. Наверняка она стояла на крыльце и грозила фрицам кулаком. Теперь же, когда мне стало известно о том, что там, где мы с тобой играли в мяч, падают бомбы, я хочу быть уверенным, что ты в безопасном месте.

Возможно, твоя мать подумала так же. Не беспокойся за нее. Она как моя бабуля: не даст себя в обиду. С ней все будет хорошо.

Береги себя, моя милая девочка.

Твой Пол

Эдинбург

Среда, 24 июля 1940 года

Милый Пол!

Я подумала, что если кто и может пролить свет на «первый том» маминой жизни, то это моя кузина Эмили. Она знакома с мамой дольше, чем я. Поэтому я пришла к ней с тем единственным пожелтевшим письмом, и в прачечной, посреди тазов с бельем, она поведала мне то, что знала. Увы, совсем немногое.

Она помнит, как во время прошлой войны они жили в коттедже у моей мамы. После атаки цеппелинов тетя Крисси отправила детей из города. Как видишь, эвакуация существовала уже тогда. В нашем случае дети уехали аж на остров Скай.

У меня до сих пор не укладывается в голове, что моя мать, которая никогда не выходила за пределы Эдинбурга, когда-то жила на Гебридах! Это не секрет, она сама рассказывала мне о том, как она росла там, бегая по холмам в поисках волшебных человечков, и тем не менее я всегда воспринимала маму как горожанку до мозга костей. Но детство и юность она провела на острове. Так что вовсе не странно, что у нее оказалось письмо со Ская.

Там случилось что-то неприятное, связанное с девушкой и двумя нашими дядями. Возможно, Сью и есть та самая девушка? Эмили не сумела припомнить. Я не могу спросить бабушку, так как она читает и пишет только на гэльском языке. Эмили предложила, чтобы я написала дяде Финли, который сейчас в Глазго.

Я знала, что у мамы было три брата (осталось два после смерти отца Эмили), но она о них мало говорила. Только то, что Аласдер был самым умным, Уилли — самым шустрым, а Финли — тем, кто что-то потерял, уехал и никогда не вернулся. Что он потерял и откуда не вернулся, она не объясняла, если не считать одной фразы про гнев Финли, послуживший причиной его ухода из дома.

Эмили никогда бы не обнаружила, что дядя Финли живет в Глазго, ведь после того, как он покинул Скай, от него не было вестей. Однако много лет назад она ездила в Глазго за покупками и увидела там человека, как две капли воды похожего на ее отца, Аласдера. Когда он погиб, она была маленькой девочкой, но тетя Крисси всегда держала рядом с кроватью свадебную фотографию.

Эмили догнала этого человека и, не зная, что сказать, упомянула имя своего папы. И была потрясена, когда выяснилось, что это младший брат Аласдера. Но неожиданную встречу нельзя было назвать теплой. Дядя Финли твердо пожал Эмили руку, передал родне наилучшие пожелания и произнес все остальные положенные банальности, а потом пошел своей дорогой. Если бы Эмили не поспешила найти телефонный справочник и не узнала из него адрес дяди, то семья снова потеряла бы всякую связь с Финли.

Хорошо, что я ужасно любопытна, а то ни за что не набралась бы смелости, чтобы написать дяде, которого никогда не видела. И который весьма нелюбезен, если верить слухам. Пожелай мне удачи.

С нежностью,

Маргарет.

Глава седьмая

Элспет

Остров Скай

5 ноября 1913 года

Дэйви!

Я думала о письме, которое послала Вам на прошлой неделе, и захотела написать еще одно поскорее, пока Вы не успели ответить. Я готова повторить все, что было сказано в том письме, но жалею, что не выразила свои соображения в более мягкой форме. Мне кажется, Вы ошибаетесь, когда говорите о том, что у женщин есть эта мифическая врожденная «материнскость». Но Вы же еще так юны. Я все время забываю об этом. Вы не были женаты, у Вас нет детей. Возможно, Вы сохраните свои взгляды на всю оставшуюся жизнь, но сейчас я не могу винить Вас за Ваши убеждения. Простите, что ожидала от Вас слишком многого.

Ну вот! Сделано. Учтите, я не часто прошу прощения или отрекаюсь от слов, сказанных в гневе. И говоря «не часто», я имею в виду «никогда». Надеюсь, Вы не очень сердитесь на меня.

Элспет

Чикаго, Иллинойс, США

22 ноября 1913 года

Дорогая Сью!

Я не знал, как ответить на то Ваше письмо, и потому очень обрадовался, когда Вы написали снова. Я вовсе не хотел обидеть Вас. В моей жизни не так уж много женщин. У меня есть мать и сестра, Иви, и это две самые достойные дамы из всех, кого я знаю. Иви с нетерпением ждала, когда же появится ее первое дитя, и с самого начала она откуда-то знала, как держать и как кормить Флоренс. Что касается еще одной женщины моей жизни, Лары, то она считает дни до того момента, когда сможет заняться ведением собственного дома. Клянусь, эта девушка мечтала о приданом и обеденных меню с тех пор, как покинула детскую комнату.

Вам будет интересно узнать, что теперь я официально помолвлен! То есть настолько официально, насколько это возможно. У меня были романтические представления о том, что следует упасть на колено и протянуть избраннице жемчужину, оправленную в золото, но Лара только взглянула на перстень в моей руке и вежливо попросила обручальное кольцо с бриллиантами. Она обожает демонстрировать его, словно говоря: «Он не доктор, но мы справимся». Пока никаких конкретных планов относительно свадьбы, но, вероятно, наша помолвка будет довольно долгой. Ларе учиться еще два с половиной года, и я ни за что не посмею отвлечь ее от занятий приготовлениями к свадьбе. А это будет пышное бракосочетание — о скромном и тихом можно уже не мечтать, так как дело в свои руки взяли мама и Лара.

Наверное, до свадьбы мне нужно успеть поездить по миру, ведь у меня осталось всего несколько лет холостой жизни. Подумываю о том, чтобы навестить в Оксфорде Харри, того самого приятеля, который присылал мне Ваши книги. Он заканчивает курс, а у меня в конце учебного года запланирован небольшой отпуск. Как только на пальце окажется кольцо, будет поздно думать о путешествиях!

Дэвид

Остров Скай

13 декабря 1913 года

Дэвид!

Я так рада, что Вы не сердитесь. Может, Вам это покажется забавным, но у меня мало друзей, во всяком случае, мало таких друзей, которые читают стихи, скачут верхом на коровах или носят кошмарные пиджаки в клеточку.

А почему Вы продолжаете писать странной шотландке с далекого острова в Атлантике? Рискуя показаться сентиментальной, все же признаюсь, что буду очень грустить по нашей переписке, если она прекратится.

Официально помолвлен? Вот как, да Вы растете, мой дорогой! Но пожалуй, мне следует одолжить Вам свой атлас камней и минералов, так как вы, кажется, путаете бриллианты с жемчугом.

Мы должны добавить взятие на себя обязательств к перечню того, за что Вы бесстрашно беретесь, отчаянный Вы мальчик. Боитесь ли Вы хоть чего-то? Определенно не администрацию колледжа. Может, своего отца? Лично меня сейчас больше всего пугает то, что чернила закончатся прежде, чем я завершу письмо. Дурацкая старая ручка! Вероятно, Вы прочитаете это уже после Рождества, но я приготовила для Вас свой хваленый рождественский пудинг (в миниатюре). Ешьте на здоровье, желаю Вам замечательно провести праздники.

Элспет

Чикаго, Иллинойс, США

12 января 1914 года

С Новым годом Вас, Сью!

Вы правы, Ваш рождественский пудинг восхитителен! По своей сути он подобен фруктовому пирогу, который моя мать неизменно готовит для нас каждое Рождество. Она не заходит в кухню целый год, если не считать внесения поправок в меню в последнюю минуту. Но ежегодно перед началом рождественских праздников она облачается в фартук, отороченный кружевами и не более практичный, чем бумажная салфетка, и величественным жестом выгоняет всех из кухни. Возвращается она оттуда несколько часов спустя — вся в муке, измазанная патокой, с блеском в глазах, который можно объяснить только «снятием пробы» с бренди, но с пирогом в победно вытянутых руках. Обычно он обладает текстурой, цветом и вкусом булыжника с мостовой, но в канун Рождества мы все обязаны съесть по большому куску маминого фруктового пирога.

В этом году, Сью, нам повезло — мы ели Ваш изумительный рождественский пудинг. Иви и ее муж Хэнк потребовали, чтобы я предъявил им для изучения коробку, в которой он прибыл, дабы удостовериться в том, что я не разыгрываю их. Даже мой отец захотел добавки. Когда моя мать с видом ревнивой хозяйки попросила сравнить этот пудинг с ее фруктовым пирогом, мы торопливо заверили ее: «О, рождественский пудинг вкусный, но он очень… как бы это сказать… очень британский». Мы предоставили ей право самой решить, что означали эти слова.

Как Вы отметили праздники? Получили в этом году еще один новый чайник? С прискорбием сообщаю, что Санта-Клаус чайник не принес, но зато мне подарили шикарную теннисную ракетку. Я с нетерпением жду, когда же растает снег, чтобы опробовать ее. Иви вышила для меня чудесную закладку для книг с надписью: «Книга — это сад в твоем кармане». А отец вручил часы — золотые, с толстой цепочкой. Он сказал, что они принадлежали его отцу, а до того — его деду. «Дэвид, теперь, когда ты стал мужчиной, — изрек он, — и определил направление своей жизни, тебе понадобится инструмент, чтобы помочь следовать выбранному пути. Куда идти, ты знаешь, а теперь будешь знать, когда идти». И вся его речь была такой же нудной, но мама утирала слезы, и даже Иви шмыгала носом. Часы красивые, но с ними я сам себе напоминаю своего дедушку. Я надеялся получить наручные часы, что-нибудь такое, что можно носить, когда водишь машину, катаешься на велосипеде, идешь в горы, и при этом не выглядеть так, будто миг назад вынырнул из девятнадцатого века.

Во время рождественских каникул отец был довольно любезен со мной. Но думаю, Вы правы: если я и боюсь кого-то, то только его. У меня получилось настоять на своем нежелании заниматься медициной, однако далось это мне без особых усилий лишь потому, что я прескверно сдал экзамены. Даже после всех его заявлений о том, что я «стал мужчиной», живу я по-прежнему в его доме и должен соблюдать его правила. Он не одобряет ничего, что я делаю, и никого, с кем я общаюсь.

Мне всегда казалось забавным, что мой друг Харри — единственный человек, который мог бы вызвать одобрение у отца, тогда как в реальности он терпеть моего друга не может. Харри я знаю с самого детства. Мы вместе ходили в школу, разглядывали анатомические справочники моего отца (если быть точным, то нас преимущественно интересовали страницы, касающиеся женской анатомии), вместе ходили на первые свидания под тем предлогом, что один в поле не воин. Семья Харри вращается в тех же кругах, что и наша, он, в отличие от меня, заканчивает медицинский колледж, у него блестящий ум, и он безупречно вежлив. Что может не устраивать в нем моего отца?

Острый ум можно использовать, как любое другое острое оружие, и Харри весьма скептически относится к снобизму тех общественных мероприятий, на которых мы вынуждены присутствовать. Хорошо, что большинство людей, ставших мишенью для шуток, не улавливают его сухого юмора и сарказма, а то его уже давно перестали бы куда-либо приглашать.

Уже прошло несколько лет с тех пор, как Харри уехал в Оксфорд. Время от времени мы с ним обмениваемся письмами — совсем не так часто, как мы с Вами, и я очень жду встречи с ним.

А вот и рождественский подарок для Вас, Сью, эта пестренькая авторучка, чтобы ничто не помешало Вам писать мне.

Желаю удачного года,

Дэвид.

Остров Скай

28 января 1914 года

Уже четырнадцатый год, а конец света так и не настал!

Дэйви, как Вы могли назвать авторучку «пестренькой»! Она мраморной окраски с красными и черными прожилками, совсем как полированная палочка яшмы. Для начинающего геолога не найти ручки лучше этой!

На Рождество я получила новый набор мелков для рисования, но остальные мои подарки такие практичные, что скука берет: носки, три ложки, гигантский таз для мытья. Теннисные ракетки? Я никогда не играла в теннис, но наверняка это более интересная штука, чем таз.

Элспет

Чикаго, Иллинойс, США

14 февраля 1914 года

Дорогая Сью!

Я только что вернулся из Ишпеминга, Мичиган, куда мы с друзьями ездили кататься на лыжах. Вот почему запоздал с ответом. Когда я приехал домой, меня ждало не только Ваше письмо, но и письмо от Харри. Он предлагает мне приехать в Англию, совершить с ним нечто вроде прощального тура, а потом вместе поплыть обратно в Штаты. Я пока не знаю точного маршрута и дат, но Харри упоминал Эдинбург среди мест, которые хотел бы посетить. Возможно, это сумасшедшая идея, но, Сью, Вы должны приехать туда и встретиться со мной! Знаю, это не просто, но у Вас есть несколько месяцев, чтобы придумать, как заставить себя сесть на паром. Могу предложить в качестве подсобного средства большое количество виски.

Поздравляю с Днем святого Валентина!

Дэвид

Остров Скай

10 марта 1914 года

Дэвид!

Вы сошли с ума? Вы думаете, что сможете совершить то, что не смогли сделать все мои друзья и родственники? За всю мою жизнь никому еще ни разу не удавалось затащить меня на судно. А Вы считаете, что Вам это под силу? Вы считаете, что Дэвид Грэм обладает большей притягательной силой, чем даже университет? До чего же самоуверен этот мальчишка!

Элспет

Чикаго, Иллинойс, США

26 марта 1914 года

Сью!

Вы забыли, что мой отец — врач. У меня есть эфир.

Дэвид

Остров Скай

11 апреля 1914 года

Мой милый юноша!

Этого не то что недостаточно, но даже не близко к тому.

Э.

Чикаго, Иллинойс, США

28 апреля 1914 года

Дорогая Сью!

Подготовка идет полным ходом. Маршрут составлен, билеты куплены, номера в «Лэнгхэме» забронированы, и я готов ступить на борт корабля. Вопрос в том, готовы ли Вы, дорогая Сью?

Разумеется, Вам не менее моего хочется узнать, кто же это там, на другом конце письма. Вы ученый и художник, реалист и мечтатель. Любознательность — Ваше второе имя.

Дэвид

Остров Скай

6 мая 1914 года

Дорогой Дэвид!

Ну что ж, действительно, я уже сто лет не виделась со своими племянниками, которые живут в Эдинбурге. Они бы очень обрадовались приезду тетушки, как Вы считаете?

С ответным письмом буду ждать от Вас флакон эфира. А лучше ведро.

Э.

Чикаго, Иллинойс, США

21 мая 1914 года

Сью!

Не трепещи, о мое сердце! Неужели это правда? Сью собирается покорить ради меня океан?

Если все пойдет хорошо, мы прибудем в Эдинбург шестнадцатого, и я не смогу ждать дольше ни дня. Семнадцатого в полдень? У собора Святой Марии на Йорк-плейс?

Скрестил все, что только можно.

Дэвид

ПОЧТОВЫЕ ТЕЛЕГРАФЫ

ОТД 5.55 ЭДИНБУРГ 25

18 ИЮНЯ 14

Э. ДАНН ОСТРОВ СКАЙ=

ЖДАЛ У СОБОРА КАК ПЛАНИРОВАЛИ ГДЕ ВЫ

ПОЖАЛУЙСТА ОТВЕТЬТЕ=

ДЭВИД КАЛЕДОНИАН-ОТЕЛЬ+

Ливерпуль, Англия, Великобритания

22 июня 1914 года

Что случилось, Сью? Я думал, мы договорились. Или паром оказался Вам не под силу? Вам повезло, что я не из тех, кто долго дуется. Но Вы же понимаете, что обязаны как минимум объясниться! Отговорки вроде разгневанного водяного коня не принимаются.

Поездка получилась замечательная. Мы с Харри должны были наверстать упущенное за годы разлуки. Он не самый аккуратный корреспондент, да и я, пусть это Вас не удивляет, тоже. Только с Вами, кажется, пробуждается во мне неиссякаемый источник слов.

Харри завел себе подружку, Минну. Это скромная на вид девица, которая сочиняет невыносимо слащавые вирши. Я познакомился с ней: очень вежливая, но весьма кокетливая. Во время нашей встречи она половину времени посвятила обсуждению погоды и цен на чай, а вторую половину — тому, чтобы затащить Харри в один из многочисленных углов просторного дома ее родителей. Ей всего восемнадцать лет, и потому, что бы ни заявляла определенная часть анатомии Харри, его голова должна была быть достаточно холодна, чтобы не позволить ему задать сакраментальный вопрос прямо сейчас. Он направляется в Штаты, планирует поступить в медицинскую школу и открыть сберегательный счет, и надеется (пусть и не слишком пылко!), что Минна тем временем разовьет в себе хотя бы еще одно увлечение или навык, помимо затаскивания его в спальню при каждой возможности. Харри не рассчитывает, что Минна будет верной, но мы все равно подняли тост за то, чтобы она попыталась.

Города, которые мы посетили, мне понравились, но, честно говоря, даже если бы я просидел все это время в Урбане, все равно остался бы доволен — при условии, что Харри был бы со мной. Не слишком ли сентиментальны мои слова? Он начал курить трубку и писать стихи (все теперь стали поэтами?). А во всем остальном он все тот же старый Харри, и мы чувствовали себя мальчишками. Уверен, в ряде случаев мы и вели себя как маленькие мальчики.

Мы готовимся к посадке на корабль, но я хотел написать Вам прежде, чем покину Великобританию. И еще мне нужно докупить сувениров. Я спрашивал Флоренс, что привезти ей в подарок из поездки, и она твердо потребовала английского пони. Не думаю, что пони поместится в мою отдельную каюту (во втором классе они совсем небольшие), но разве мог я отказать в просьбе своей любимой малышке?

Харри собирается отправить Минне еще одну телеграмму и предложил захватить на почту и мое письмо, так что на этом я заканчиваю. Буду ждать от Вас ответа, а точнее, подробных объяснений и смиренных извинений! Больше никаких секретов, Сью!

Дэвид

Остров Скай

3 июля 1914 года

Дэвид!

Должна сказать, что очень удивилась, так скоро получив от Вас письмо; потом я заметила, что отправили его из Англии, то есть ему не пришлось далеко путешествовать.

У Вас есть полное право сердиться на меня. У нас был уговор. Подумать только, Вы пересекли целый океан, чтобы встретиться со мной. Мне же нужно было переплыть на пароме пролив.

И что же мне помешало, спрашиваете вы. Моя старая боязнь воды стала бы удобным оправданием. Но, увы, мои страхи на этот раз еще глупее, возможно даже — еще примитивнее. Я боюсь, что, если мы встретимся, исчезнет тайна. Или мы не поладим так, как ладим на бумаге. Что, если наш разговор лицом к лицу не потечет столь же свободно? В соборе Святой Марии Вы ждали воображаемую Элспет Данн. Я не хотела разочаровывать Вас ее реальной версией. А если бы Вы сочли меня слишком невысокой? Или слишком старой? Что, если бы Вам не понравился звук моего голоса? Я просто хочу, чтобы все оставалось так, как есть, чтобы я была загадочной и, надеюсь, интересной.

Я в самом деле намеревалась приехать. Верьте мне в этом. Что касается секретов, которые, как Вы считаете, я прячу, то да, есть еще один. Но пока я его не раскрою Вам, потому что знаю: Вы будете смеяться до упаду, когда услышите.

Харри кажется мне безупречным другом. Я бы сказала, что надеюсь познакомиться с ним когда-нибудь, но вряд ли это будет возможно сделать без встречи с Вами, а это мы уже обсудили!

Элспет

P. S. Хочу надеяться, что не все стали поэтами, а то я останусь без работы!

Чикаго, Иллинойс, США

15 июля 1914 года

Сью, Сью, какая же Вы смешная. А Вам не приходило в голову, что я тоже переживал из-за тех же самых «что, если»? Это мне было выгодно избежать личной встречи, чтобы Вы не увидели, какие большие у меня ступни и как неуклюж я становлюсь, как только покидаю танцпол. Думаю, сейчас Вы обо мне хорошего мнения (если закрыть глаза на мое пристрастие к клетчатым пиджакам). Ведь я же дьявольски красив. Невероятно умен. Остроумен и вообще блестяще одарен. Зачем мне рисковать всем этим? Ваши иллюзии исчезли бы в один миг, едва я бы произнес «здравствуйте». Но ради неуловимого шанса встретить Вас… Все мои опасения блекнут по сравнению с такой возможностью.

Мы уже переписываемся… сколько, года два примерно? (Пишу это с некоторой небрежностью, как будто не храню каждое письмо, полученное от Вас.) Право же, какие могут быть загадки после стольких лет? Мы поведали друг другу о своих затаенных страхах, признались в наших тайных стремлениях. Я знаю Вас, Сью, и думаю, что Вы тоже знаете меня. Если бы я сидел сейчас перед Вами, говоря эти слова, то, как мне кажется, они не потеряли бы для Вас своего значения, даже если бы Вам не понравился мой американский акцент.

Сью, подумайте о том, что происходит, когда Вы впервые кого-то видите. Нужно преодолеть всю эту поверхностную чепуху, разницу акцентов и новизну клетчатых пиджаков. Сначала оценивается внешность. Только после того, как вы сочли друг друга достойными, можно приступать к собственно знакомству, начинать осторожное «прощупывание» характера и ума, узнавать, что волнует собеседника, что вызывает у него слезы, а что — смех, что заставляет дрожать. Нам с Вами повезло: не пришлось нервничать из-за первого этапа — из-за визуальной оценки. Мы сразу приступили к самому интересному — измерению глубины и ширины души друг друга.

Не знаю, как Вам, а мне это нравится. Меня тошнит от необходимости думать о том, считают ли меня окружающие люди достаточно взрослым, или достаточно респектабельным, или каким-то еще, меня тошнит от необходимости быть вежливым и выказывать заинтересованность. Когда я пишу Вам, мне не нужно думать об этой ерунде. Не нужно переживать из-за своих больших ног. Я могу отбросить скорлупу (простите мне банальную метафору) и обнажить сверкающие ядра моих мечтаний, страстей и страхов. Они Ваши, Сью, можете погрызть, если хотите! Со щепоткой соли они бесподобны.

Ну а после всего этого Вы просто обязаны раскрыть мне Ваш новый секрет. Я поклянусь, что не стану смеяться. По крайней мере, не так громко, чтобы мой смех долетел до Шотландии…

Я начинаю клевать носом и потому вытащил часы. Не признаюсь Вам, который сейчас час ночи, но на улицах уже давно все стихло. Надеюсь, Вы спите крепче, чем я в эти дни!

Дэвид

Остров Скай

18 августа 1914 года

Дэйви!

Куда катится наш мир?

Восемь недель назад я стояла на пирсе и пыталась набраться храбрости, чтобы ступить на паром. Я не спускала глаз с горизонта, потому что знала: если я поеду ему навстречу — навстречу Вам, то все изменится. Изменится не обязательно из-за того, что я поеду, а из-за того, что уеду. Женщины вроде меня не пересекают воды ради рандеву с очаровательными американцами. Они сидят дома и ждут, когда вернутся лодки мужей.

И потому я пошла домой, чтобы перечитывать Ваши письма и притворяться, что я не стояла в шаге от парома. Пошла домой, чтобы ждать, когда вернется Йэн с поисков сельди в проливе Норт-Минч. Пошла домой, чтобы придумать, как сказать ему о том, что после стольких лет я наконец беременна.

В тот день, когда он появился, я была в саду, вешала белье, стоя по щиколотку в грязи. Он открыл ворота, уронил свой рыбацкий мешок на землю и сказал хмуро: «Началась война».

Дэйви, вдруг стало так холодно. Моя новость оказалась забыта. Я спросила, какая война, но Йэн просто вручил мне газету.

Четырьмя днями ранее Великобритания объявила войну Германии. Пока я сидела одна в своем коттедже, читая старые письма и укрепляясь сердцем, мир ушел воевать.

Йэн заявил, что вступает в армию, заехал собрать вещи. Он только что пришел и уже уходит снова. И ради чего? Почему он решил, что эта война имеет к нему какое-то отношение? К нашему острову? К нам? «Наш мир уже исчез, — сказал он. — Я не могу его вернуть, но уж не сомневайся, сделаю что угодно, чтобы все остальное тоже не разлетелось на куски».

Дэйви, он был так спокоен. Я помню, как посмотрела поверх его плеча, пока он говорил, и заметила чайку. Она летела словно во сне — медленно-медленно. Даже овцы притихли. Весь остров остановился, чтобы послушать его слова. Как будто в них был какой-то смысл! И внутри меня возникла острая боль; я не сомневалась, что это болит пресловутое «разбитое сердце».

Позже в тот день я узнала, что потеряла ребенка, которого носила. Это был непрошеный ребенок, но нежеланным он не был. У меня было время, чтобы привыкнуть к мысли, но теперь — его нет, осталось только ощущение пустоты. Наверное, я с самого начала была права. Наверное, вселенная никогда не предназначала меня на роль матери. Вот так я потеряла мужа, ребенка и спокойный мир, который знала. Спустя несколько дней Йэн вместе с Финли и другими добровольцами отправился маршем на обучение.

О Дэйви, я так жду твоего письма. Мне нужно доброе слово, нужна шутка, нужна твоя фотография, где ты в глупом клетчатом пиджаке. Мне нужно забыть о том, что происходит вокруг.

Элспет

Глава восьмая

Маргарет

Эдинбург

Среда, 24 июля 1940 года

Многоуважаемый сэр!

Прошу простить за это неожиданное письмо. Я даже не уверена, что обращаюсь к нужному мне Финли Макдональду.

У меня есть основания полагать, что Вы являетесь моим дядей. Моя мать — Элспет Данн, родом с острова Скай, теперь проживающая в Эдинбурге.

Этот адрес мне сообщила кузина Эмили Макдональд (дочь Аласдера), а она сама отыскала его после Вашей случайной встречи в Глазго. Я никогда не видела ни одного из своих дядей, но очень хотела бы исправить упущение и познакомиться с ними.

Могу ли я писать Вам?

Искренне Ваша,

Маргарет Данн.

Глазго

25 июля

Маргарет!

Разве Вы уже не сделали этого?

Финли Макдональд

27 июля 1940 года

Милая Мэйзи!

Я снова в воздухе! И очень вовремя. Тут, на юге, нас бьют по всем фронтам. Я весь извелся, пока был вынужден торчать на земле. Как дела в Эдинбурге? Ты уже отправила письмо дяде? Ответ пришел?

Люблю,

Пол.

Эдинбург

Понедельник, 29 июля 1940 года

Милый Пол!

Он написал. В некотором роде. И поскольку он не отверг предположение, что он мой дядя, и не проигнорировал меня полностью, я делаю вывод, что да, он действительно интересующий нас Финли Макдональд. На мой вопрос, можно ли мне писать ему, он ответил только: «Разве Вы уже не сделали этого?» Никаких сомнений в том, что он мой родственник. У него такой же колючий сарказм, как у мамы.

Я не буду ему писать. Ведь в переписке с ним мне пришлось бы взвешивать каждое слово и каждую букву, чтобы лишить его возможности посмеяться надо мной. А это слишком тяжелый труд. Ну почему у меня не нашлось давно потерянного дяди, который объявил бы меня своей единственной наследницей или подарил бы мне бесценную коллекцию артефактов южных морей, как бывает в книгах? Или, по крайней мере, находился бы в сумасшедшем доме? Да, точно, я читала что-то подобное. Дядюшку-психа я смогла бы вынести. Но язвительный ответ? Вряд ли.

Маргарет

P. S. Не спрашивай об Эдинбурге. Тысячефунтовая бомба в порту, зажигательные снаряды вдоль железнодорожных путей и в Грэнтоне. Мама с ума бы сошла, если была бы сейчас здесь. А теперь мне приходится волноваться и о тебе. Пожалуйста, будь осторожен.

31 июля 1940 года

Милая Мэйзи!

Где твоя любовь к приключениям, которая так меня восхищала? Где то желание узнать, что там, за следующей вершиной, где та готовность погрузиться с головой в любую авантюру в надежде, что хотя бы на мгновение у тебя займется дух? Я всегда говорю своим здешним товарищам, что если бы моя невеста была мужчиной, то они ни за что бы не угнались за ней в небе.

Не переживай обо мне ни секундочки. В кармане у меня всегда лежит твоя фотография, и пока я смотрю в твои чудесные глаза, удача не покинет меня.

Ты понимаешь, конечно, что нежелание дяди ответить тебе по-человечески намекает на еще одну захватывающую тайну. Вперед, Ватсон, вперед! Игра началась!

Люблю,

Пол.

Эдинбург

Пятница, 2 августа 1940 года

Милый Пол!

Я сделаю это. Для тебя. И только для тебя.

Мэйзи

Эдинбург

Пятница, 2 августа 1940 года

Многоуважаемый сэр!

Или мне следовало сказать «дядя Финли»?

Признаюсь, Ваш ответ озадачил меня. Был ли это отказ? Намек на нежелательность дальнейших контактов? Неявное разрешение написать снова?

У меня так много вопросов о моей матери, о том, что она никогда не рассказывала мне. Вам не придется пить со мной чай или присутствовать на моей свадьбе. Я прошу лишь о нескольких минутах Вашего времени. Пожалуйста, расскажите мне о маме. Помогите заполнить пробелы в «первом томе» ее жизни.

С уважением,

Маргарет Данн.

Глазго

3 августа

Маргарет!

Не задумывались ли Вы о том, что Ваша мать намеренно держит эту книгу закрытой?

Не приходило ли Вам в голову также, что одинокий человек может ценить свое одиночество?

На самом деле я не могу рассказать об Элспет ничего такого, что Вам было бы приятно услышать. Иногда даже годы не умаляют разочарования.

Финли Макдональд

Эдинбург

Понедельник, 5 августа 1940 года

Дорогой дядя Финли!

Я ни в коем случае не хотела сыпать соль на старые раны, честное слово. Я не желаю совать нос в Вашу личную жизнь. Я просто хочу лучше понять свою мать. И я уверена, что Вам столь же любопытно узнать о ней теперешней, как и мне — о ней тогдашней, а иначе Вы бы не стали отвечать. Дважды.

Итак, в качестве благодарности за Вашу будущую любезность я буду рассказывать Вам что-нибудь о маме каждый раз, когда Вы расскажете что-нибудь мне. Вы — мне, я — Вам.

Искренне Ваша,

Маргарет Данн.

Глазго

6 августа

Маргарет!

Вы — мне, я — Вам. В окопах у нас это называлось: «Живи и дай жить другим». Если фрицы не стреляли, мы тоже не стреляли. Иногда мы давали им несколько минут покоя, и они давали нам капельку мира в ответ. Конечно, командование этого не одобряло. Нам говорили, что мы должны стрелять первыми, чтобы держать врага в напряжении и убедить его не лезть к нам.

Вы упрямая девица, как я посмотрю. Совсем как Элспет. Не знал никого упрямее, чем она, хотя, имея трех братьев, она, наверное, и не могла быть иной.

Вы — мне, я — Вам. Я никогда не считал позицию командования верной.

Финли Макдональд

Глава девятая

Элспет

Чикаго, Иллинойс, США

10 сентября 1914 года

Дорогая Сью!

Как бы я хотел, чтобы у меня нашлась для тебя хорошая шутка или забавная история.

Есть ли новости от твоего мужа? Тебе известно, покинул он уже страну или нет? По крайней мере, на Скае ты можешь не беспокоиться о собственной безопасности. Я благодарен за это судьбе.

И, Сью, должно быть, я нарушаю всевозможные нормы этикета, но у меня сердце разрывается при мысли о твоем потерянном ребенке. Правильных слов я не сумею подобрать, но верь, что они звучат в моей душе.

У меня больше нет фотографий, где я красуюсь в клетчатом пиджаке, но обещаю, в следующий раз, когда я приобрету столь же смешной наряд, ты будешь первой, кому я пошлю свое фото в нем. Мне даже захотелось пойти и купить что-нибудь такое прямо сейчас, лишь бы заставить тебя улыбнуться.

А знаешь, ты никогда раньше не упоминала своего супруга. Конечно, я догадывался, что ты замужем, раз называешь себя «миссис», но ты ничего не писала о нем. И это довольно странно, поскольку мы с тобой обсуждали практически все на свете.

Пожалуйста, держи меня в курсе. В газетах пишут об обстановке на фронте, но из-за океана трудно понять, что происходит на самом деле.

Всегда твой,

Дэвид.

Остров Скай

4 октября 1914 года

Дэвид!

Наконец-то я получила весточку от Йэна. Его батальон в тренировочном лагере в Бедфорде. Он считает, их вот-вот отправят на фронт, но полагаю, так говорят все мужчины в подобной ситуации. Что еще у них есть, кроме ожидания? Письмо от Йэна было коротким, он весело писал о боевой подготовке, об оружии и о том, как они все надеются «добыть несколько гансов». Ни слова обо мне, или о нашем доме, или о ребенке, которого я потеряла.

Мой брат Финли поступил на службу вместе с Йэном. Они с детства были неразлучны. И естественно, что и на войну отправились вдвоем. Махэр отказывается отпустить младшего брата, Уилли, который тоже рвется в армию. Он ее малыш, и она будет держать его при себе сколько возможно. С тех пор как уехал Финли, Уилли ходит чернее тучи. Мне кажется, махэр ошиблась и отпустила не того сына. Уилли всегда будет маменькиным малышом, но Финли, однажды узнав вкус мира, вряд ли захочет вернуться. Он не создан для того, чтобы стать мелким фермером или рыбаком. Думаю, есть только одно, что привязывает его к Скаю, и это Кейт.

Я пыталась писать. Уходила гулять в одиночестве и сочиняла стихи. Но они получаются странно путанными. Не совсем такими, как должны быть. Мне нужно, чтобы все вернулось в обычную колею. Мне нужно отвлечься от происходящего. Я не могу больше думать о том, как Йэн, или Финли, или другие мужчины готовятся пойти в бой и умереть.

Не знаю даже, почему не рассказывала тебе о своем муже. Должно быть, наши разговоры просто не затрагивали этой темы. Но теперь я устала оттого, что не всегда говорю тебе абсолютную правду.

Элспет

Чикаго, Иллинойс, США

2 ноября 1914 года

Дорогая Сью!

Я понимаю чувства твоего брата Уилли. Ты знаешь меня: я тоже не был бы счастлив, если бы меня оставили дома, когда все ушли воевать.

Я и сам хотел бы испытать такое приключение.

Возможно, об этом пока не стоит и говорить, но я начал записывать те истории, которые придумываю для Флоренс. Одну я прикладываю к этому письму — «Сыр Мышиного Короля». Флоренс обожает сыр! Я подумал, что сказка тебя немного развлечет и отвлечет. Но пока она не совсем закончена, я так и не решил, каким должен быть финал. Может, у тебя будут идеи?

Начался новый учебный год, и теперь я чувствую себя более уверенно, поскольку уже читал тот же курс в прошлом году. Мы завершили раздел «история химии» (начиная с алхимиков, потом Лавуазье, Менделеев и так далее). Мои ученики написали по итогам темы сочинения — бездарные. Только подумать, это же следующее поколение государственных деятелей и юристов, а они не умеют излагать мысли на бумаге. В любом случае, читая их тексты и размышляя о том, что сам я (надеюсь!) в их возрасте писал эссе получше, я не мог не обратиться мыслями к тебе.

Сью, ты должна снова начать творить. Не заставляй себя, просто сунь за пояс карандаш и квадратик бумаги, и тогда, где бы и когда бы ни вернулась к тебе муза, ты сможешь остановиться и все записать. Эмерсон сказал: гений — это то, что исправляет испорченное положение вещей, — и говорил он о поэзии. Думаю, если ты вновь займешься сочинительством, оно поможет тебе вернуться к нормальной жизни, а ведь именно об этом ты мечтаешь.

В любом случае не переставай писать мне, что бы ни произошло. Может, для тебя это не поэзия, но я никогда не думал о твоих письмах как о чем-то ином.

В ожидании стихов,

Дэвид.

Остров Скай

29 ноября 1914 года

Дорогой Дэвид!

О, по-моему, эта противная маленькая девочка должна навсегда остаться мышью! Забирается на стол, чтобы достать хлеб с другой стороны, — ужас! Я очень надеюсь, что твоя племянница умеет вести себя во время еды.

Ну а если не можешь оставить Лотти мышью, что бы ты сделал с ней? Я не предлагаю, конечно, чтобы ее поймала миссис Сова и приготовила из нее мышиный мусс. Но она должна получить хороший урок. Что-нибудь связанное с мамиными пирогами, остывающими на окне? (О, какой соблазн…) Или ей придется спасти Мышиного Короля каким-то образом и за это получить его вечную благодарность? А может, она полюбит Мышиного Короля?

Точно не могу сказать, но любой, кто одет в золотую бархатную мантию и крохотные башмачки, должен привлечь внимание девушки. Как и тот, кто одет в клетчатый пиджак. В общем, я не удивлюсь, если она влюбится.

Порадую тебя новостью, что состряпала-таки несколько стихов. Воспользовалась твоим советом и стала повсюду носить с собой блокнот и карандаш, и вот, однажды утром, когда я мыла полы (до чего же прозаично!), у меня возникла идея. Я села прямо на мокрые доски и, пока вода в ведре остывала, набросала стихотворение. Конечно, это не «гений» Эмерсона, но оно вроде неплохо отразило мои мысли на тот момент.

Теперь, когда Йэн уехал, мне пришлось взять на себя его обязанности. Вчера ветром сорвало одну из веревок, которыми к крыше крепится солома. В результате кусок кровли обвалился, и утром на кухне меня ждал целый сугроб. Жаль, ты не видел, как я ползала по крыше, словно один из бандерлогов Киплинга, пытаясь привязать на место сноп соломы. Я вернулась в дом с обледеневшими ресницами и бровями, и мне пришлось отогревать замерзшие пальцы во рту, прежде чем я сумела сделать себе чашку чая. Я стала почти ежедневно носить брюки, так как иначе невозможно заниматься той работой, которую мне приходится выполнять. Разумеется, Йэн ни о чем таком и не думал, когда решил все бросить и последовать за своими мальчишескими мечтами о славе.

Знаешь, Дэйви, хуже всего вечера. Я сижу у огня, вяжу или держу на коленях книгу, не читая, и не могу остановить поток мыслей, не могу не слышать каждый шорох и скрип. Я стараюсь пораньше лечь в постель, чтобы мне не пришлось думать и ощущать себя одинокой, но заснуть тоже не могу. Признаюсь, я то и дело достаю твои старые письма и перечитываю их, и иногда так и засыпаю, укрытая твоими словами. Тогда мне кажется, что ты рядом и что я тут не одна. Я даже могу представить, будто мы разговариваем. Абсурдно, конечно же, ведь в реальности мы никогда не говорили, и я не знаю, какой у тебя голос. Кстати, ты ведь осознаешь, сколь претенциозен был тон твоих первых писем? Должно быть, ты очень хотел произвести на меня впечатление.

Ко мне понемногу подкрадывается сонливость, так что лучше закончить на этом и задуть свечу. Если завтра погода не испортится, то я смогу отправить письмо, но вообще мне кажется, что теперь почта идет гораздо дольше.

Элспет

Терре-Хот, Индиана, США

23 декабря 1914 года

Дорогая Сью!

Я в Терре-Хот, провожу Рождество с Иви, Хэнком и Флоренс. Твое письмо я получил, когда шел на вокзал, и был счастлив занять себя в пути столь приятным чтением. Такое пространное послание! Наверное, зимние ночи на Скае действительно долгие.

Твои предложения вдохновили меня на то, чтобы дописать «Сыр Мышиного Короля». Посылаю финал истории тебе на прочтение (одобрение?). Я рассказал законченный вариант племяннице, и она потребовала повтора: «Исё! Исё!» Если я сумею получить подобную реакцию и от тебя, то буду удовлетворен.

Мне было удивительно, что ты пишешь о «мальчишеских мечтах о славе» — ты, которая всегда стремилась избегать ярлыков, связанных с половой принадлежностью. Здесь у нас столько же женщин, сколько и мужчин, ругающих Вильсона за то, что он держит Америку в стороне от европейского конфликта. В Штатах уже давно не было войн; мы готовы броситься в драку.

Только прошлым вечером Иви разразилась за ужином гневным памфлетом против Вильсона. Наш дед сражался в Гражданской войне, и мы выросли на его байках. Ах, каким он был рассказчиком! И так умел повествовать о войне, что и на войну не было похоже. Он даже юную Иви так увлек, что она приклеивала бумажные усы и играла со мной в войну целое лето.

На долю отца не выпало войн, и от армии как таковой он держался подальше, к глубочайшему разочарованию своего родителя. Думаю, дед так и не простил его за это. Дедушка полагал службу в армии и войну гражданским долгом; отец же считает это самоубийством. Если Америка ввяжется в драку, я могу завербоваться исключительно из желания насолить отцу.

Но нет, нужно думать о чем-то более радостном. Иви и так портит праздничное настроение своими речами о войне. Хэнк уже готов отправить ее на ночь в сарай. Желаю тебе веселых зимних праздников, Сью. Может, сейчас ты одна в своем маленьком коттедже, но знай, что ты не забыта и есть тот, кто думает о тебе в это Рождество.

Дэвид

Остров Скай

21 января 1915 года

Дорогой Дэйви!

Шлю тебе припозднившийся подарок к Новому году и Рождеству — свой новый сборник! Твое письмо и коробка со свежеотпечатанными книгами от моего издателя прибыли в один и тот же день, так что ты получишь один из самых первых экземпляров. Странно читать эти стихи, так как все они были написаны до войны. Они очень отличаются от того, что я пишу сейчас. Никаких цветов, облаков и летних деньков. Я повествую о более темных вещах и эмоциях: об одиночестве, о гневе, о суровых зимах. Не уверена, что это хорошо, но, по крайней мере, новая поэзия помогает мне «сражаться с драконами» в моей душе.

Новости от Йэна я получаю так редко, что едва не схожу с ума. Правда же, я больше узнаю о муже от Финли. Благодарение Господу за брата, который умеет писать письма. На самом деле, я чувствую, что уже слегка помешалась, так как подумываю переехать в родительский дом до тех пор, пока не вернется Йэн. Вчера на улице поскользнулась и вывихнула лодыжку. К счастью, в тот момент я была в городе, делала покупки, и меня смогли отвести к доктору, но все равно этот случай заставил задуматься. А если бы это произошло, когда рядом со мной никого не было? Когда я одна дома? Телефона у меня нет, и бóльшую часть времени я провожу в одиночестве.

И еще я замучилась со всеми этими хлопотами по хозяйству. Работать на ферме трудно, даже когда помогает вся семья, но в одиночку? Кажется, все вдруг затрещало по швам. На кровле лопнула еще одна веревка. Пришлось опять залезать на крышу, и я поняла, что и остальные стяжки тоже истерлись. Не знаю, сгнили, птицы их подпортили или проблема в том, как я их сплела, но все они обветшали и рвутся.

Спрашиваю тебя, Дэйви, зачем известной поэтессе торчать посреди зимы на соломенной крыше с куском веревки, зажатым в зубах? Разве не положено ей устроиться в кожаном кресле где-нибудь в библиотеке, перед жарко натопленным камином? Не хотел бы ты сидеть рядом?

Мне понравился финал «Сыра Мышиного Короля». Лотти растет, она учится делиться и говорить «спасибо». Я по-прежнему считаю, будет замечательно, если она влюбится в Мышиного Короля, клетчатый пиджак и все такое. Что Лара думает об этой истории?

Береги себя,

Элспет.

Чикаго, Иллинойс, США

16 февраля 1915 года

Дорогая Сью!

Ты не поверишь, но я послал одну из своих сказок в журнал! Ждать ответа еще рано, однако я подумал, тебе будет приятно узнать о том, что я набрался смелости и выставил на суд издателя «Бал сумеречных фей». Без твоей поддержки я бы никогда не стал записывать свои фантазии. А как ты решилась отправить свои стихи в самый первый раз?

Твоя новая книга бесподобна! И ты даже подписала ее для меня! Значит, теперь я вхожу в категорию «дорогих друзей»? Я понимаю, что ты имела в виду, говоря о более светлых и темных темах (конечно, я не видел ничего из твоей недавней поэзии), но, возможно, в такие времена, как эти, нам и нужно читать стихи о цветах, облаках и летних деньках?

После каникул в школе опять начались занятия. Я стал носить на уроки газеты и знакомить с ними учеников. Выяснилось, что они прискорбно не осведомлены о том, что происходит в Европе. Если Вильсон позволит нам принять участие в войне, кое-кто из моих старших учеников мог бы пойти служить. По крайней мере, они больше не заявляют, будто Балканы — это где-то возле Швеции.

В ответ на твой вопрос скажу: я не знаю, что думает Лара о «Сыре Мышиного Короля». Она не читала ни одной из моих сказок. Буду честным до конца: вряд ли она вообще интересуется книгами. Я пытался дать ей кое-что из моих любимых вещей, но Лара отдает их обратно, говоря, что это все «книжки для мальчиков». Если я и застаю ее за чтением, то в последнее время это или журналы мод, или списки гостей, так как мы находимся в процессе подготовки к свадьбе. После этого у нее появится больше времени на то, чтобы посидеть с книгой. Верно?

Желаю тебе удачи с переездом к родителям. Ты смелая женщина! А я здесь мечтаю как раз об обратном.

Дэвид

Остров Скай

8 марта 1915 года

Дорогой Дэвид!

Вскоре после того, как я написала тебе, получила весточку от Йэна. Он сообщал, что их наконец-то отправляют на фронт и что это случится в пятницу. Разумеется, письмо пришло в пятницу утром, то есть они уже уехали.

Ну почему он не мог послать телеграмму? Может, я бы сумела пересилить себя и сесть на паром, чтобы встретиться с мужем еще один раз. Я не видела его с тех пор, как объявили войну, то есть уже больше полугода. Мне известно, что за это время у них были отпуска, так как Финли приезжал домой на побывку. Но когда я спросила брата о муже, Финли сказал, что наверняка у Йэна не было денег, чтобы оплатить дорогу от Бедфорда и обратно. Я в ярости! У меня отложена скромная сумма, полученная от продажи книг, но Йэн упорно отказывается брать хотя бы пенни. Ему достаточно было спрятать свое упрямство в походный мешок и позволить мне купить ему билет, чтобы он приехал домой попрощаться со мной. Теперь он на фронте, и кто знает, увижу ли я его снова?

Помимо этого, у меня все хорошо. Нам на Скае приходится не так трудно, как в больших городах. Вдова брата Крисси живет в Эдинбурге, и она пишет, что с продуктами там стало совсем туго. Мы, по крайней мере, сами выращиваем продовольствие и можем пить столько молока, сколько даст корова. В это время года, конечно, с едой и у нас похуже, и мы мечтаем о свежей зелени и ягодах. Но у меня еще приличные запасы репы, брюквы, картошки и копченой рыбы, так что не могу жаловаться. Чай, правда, заканчивается, и я использую заварку дважды. Сахар вот поднялся в цене, но, с другой стороны, я же не пеку марципановые кексы или сахарное печенье.

Итак, Йэн во Франции, и, кроме этого, я не знаю, что происходит. Я только молюсь, чтобы он и Финли приглядывали друг за другом, как они это всегда делали на острове. Я молюсь, пусть с ними ничего не случится.

Элспет

Чикаго, Иллинойс, США

29 марта 1915 года

Я не представляю, что сказать. Пытаюсь поставить себя на твое место, посмотреть на вещи с твоей точки зрения, чтобы проникнуть в твои переживания и посочувствовать. И не получается. Прости меня.

Мне нужно чистить свой сюртук и репетировать речь, так как до свадьбы совсем немного времени. А что я делаю вместо этого? Сижу за столом и пишу тебе. Знаю, мне следовало бы с большей радостью думать о предстоящем бракосочетании, но, полагаю, это естественно — испытывать некоторые опасения. Не то чтобы я сомневался в своем решении… однако немного тревожусь по поводу события в целом. Зато Лара счастлива за нас обоих. Кажется, она полностью погрузилась в примерки платьев и таинственные переговоры с подружками.

Я не знаю точно, как там все запланировано, подозреваю, правда, что на свадьбу приглашены все, кого мы знаем или с кем еще только надеемся познакомиться. Вероятно, подадут блюда с закусками, которые вернутся на кухню почти нетронутыми, а потом настанет очередь жареного мяса, и его будет столько, что нашим гостям не съесть и за два дня. Все женщины оденутся слишком элегантно и затянутся слишком туго, и смогут лишь поклевывать угощение. Еду будут запивать шампанским, и его заказано несколько ванн, так как это единственный пункт свадебного меню, который будет поглощаться с энтузиазмом. А на десерт вынесут такие сладкие торты и пирожные, что дантист при виде них заплакал бы. Ну а после всего этого мне еще предстоит медовый месяц.

Сью, я не могу не думать о тебе, о том, как ты сидишь одна-одинешенька в своем коттедже у огня, довольствуясь соленой рыбой с картошкой, жидким чаем и пирогом без сахара. Я признаюсь: испытываю чувство вины и за этот экстравагантный пир, и за свое ничегонеделание, когда ты и парни на фронте работаете так много и получаете так мало. Если бы меня спросили, где бы я хотел провести день своей свадьбы — в комнате, полной незнакомцев, занятых поглощением яств, или в коттедже, где есть только ты, Сью, и спитой чай, — я знаю, что бы я выбрал.

Дэвид

Остров Скай

17 апреля 1915 года

Дэвид!

Ну вот, я все-таки переехала в дом родителей. Жить одной стало совсем невмоготу, с какой стороны ни посмотри. Едва ли не каждый день я ходила на почту, ожидая хоть слова о муже, но потом поняла, что веду себя жалко. Плохие новости найдут тебя, как бы далеко ты ни обретался.

И управляться с коттеджем в одиночку — слишком тяжелая работа. Но я решилась на смелый шаг: строю новый дом, современное каменное здание с шиферной крышей и трубой. Мне выплатили пособие как жене солдата, а Йэна, который мог бы запретить такие расходы, здесь нет. Так что я уже наняла строителей и тому подобное. Вот небольшой набросок будущего дома, как я его спланировала. Старый же коттедж оставлю скотине и птице. Больше мне не придется спать под одной крышей с курами!

От Йэна уже довольно давно ничего не было. Если бы меня это не угнетало, я бы смеялась над тем, что получаю больше писем от человека, которого ни разу не видела, чем от собственного мужа. Но, как говорят, отсутствие новостей — хорошая новость.

Хоть в прошлом письме я об этом не упомянула, знай, я горжусь тем, что ты послал в журнал одну из своих сказок. Уже пришел какой-нибудь ответ? Прошу, держи меня в курсе.

Ты спрашивал, как я решилась отправить издателю стихи. Это все Финли. Когда мы росли, то вечно мечтали о чем-то большом, неизведанном. Сидели на берегу, он что-нибудь вырезал из дерева, я или рисовала, или писала. Наши взгляды убегали за горизонт, и не нужно было никаких слов. Потом он вырос, и па стал брать его в море. Финли уходил рыбачить, оставляя меня на берегу. Он всегда привозил мне камни, и мне казалось, будто я была с ним. Почти каждое утро он садился в лодку и уплывал, но я знала, что это не побег. Наоборот, морские поездки только крепче привязывали его к острову. Если бы все так и продолжалось, он ни за что не покинул бы Скай. Вот тогда он заставил меня пообещать, что я пошлю свои стихи в издательства и хоть таким образом переправлю в большой мир частичку себя. Потому как он — он оказался в ловушке.

Целую неделю я тайком пробиралась по вечерам в школу, чтобы воспользоваться печатной машинкой директрисы. И стучала одним пальцем по клавишам до тех пор, пока не набрала стопку стихов, подходящих для отправки. Остальное, как говорится, история! Поверишь ли, мне было всего семнадцать лет. Мой издатель проявлял по отношению ко мне и моему уединению удивительное терпение, а вчера прислал совершенно неожиданное письмо. Много раз он просил у меня фотографию, чтобы поместить в одной из книг. Наконец сказал, что коли у меня нет снимков, то он пришлет ко мне фотографа! Сейчас я жду окончательного подтверждения, но, скорее всего, этот фотограф будет здесь спустя пару недель. Дэйви, не могу передать, как я нервничаю! Меня еще ни разу не фотографировали. Я никогда не видела себя глазами другого человека (в данном случае — через линзы). Понятия не имею, что надеть. Нельзя, чтобы первый и единственный фотопортрет Элспет Данн разочаровал читателей.

В какой-то момент тебе придется принять решение относительно свадьбы, мой дорогой. Ты должен определиться, хочешь ли оказаться на отплывающем судне или предпочтешь остаться на твердой земле и помахать вслед парому рукой. Я знаю, ты не из тех людей, кого устраивает роль наблюдателя, но, может, это не твой корабль. Может, он плывет не туда, куда ты хотел бы попасть. Ты примешь верное решение. Думаю, ты уже знаешь, каким оно будет.

Э.

Чикаго, Иллинойс, США

9 мая 1915 года

Дорогая Сью!

Как я понял из твоего письма, у тебя все неплохо, несмотря на отсутствие информации с фронта. Кто знает, может, я смогу доставлять тебе самые свежие новости прямо с места событий — если Вильсон наконец уступит. После «Лузитании» у нас все жаждут немецкой крови. На том корабле погибло двенадцать сотен людей, не имевших никакого отношения к войне. Как ты выразилась в одном из первых писем? В Штатах все разбойники и ковбои, так что кайзеру не поздоровится, когда мы до него доберемся.

Учебный год подходит к концу, и я надеюсь, ученики покинут класс слегка поумневшими. Многие все еще отмахиваются от войны как от проблемы Европы, но немало школьников понимают: это куда более масштабное явление. Канули в Лету дни, когда наши государства были изолированы друг от друга. Идет уже двадцатый век. Что касается одной страны — касается всех нас. Теперь мои ученики видят: мир достоин того, чтобы за него сражаться.

Ты и вправду в семнадцать лет была настолько отважной, что решилась представить на суд широкого мира свои стихи? Сью, ты удивительная! И если ты не против моих математических подсчетов, гораздо моложе, чем я мог предположить о столь зрелом поэте. Тебе было семнадцать, когда ты начала публиковаться, значит, судя по дате на первой твоей книге, сейчас тебе двадцать семь. Ты любишь поддразнивать меня из-за моей молодости, но между нами всего четыре года разницы.

Надеюсь, что фотограф уже побывал у тебя и съемки прошло удачно. Ну как, не заставили тебя надеть для портрета старые брюки и обнять овец? Мне бы очень хотелось посмотреть на результат.

Дэвид

Остров Скай

29 мая 1915 года

О Дэйви, какая глупая, глупая война!

Под Фестюбером было крупное сражение. Батальон, в котором служит большинство парней со Ская, стоял в центральной части фронта. В том бою почти каждая семья, которую я знаю, отдала сына или мужа жадной утробе войны.

Моего брата Финли тяжело ранило. Прямо перед ним разорвался снаряд — в Финли, к счастью, не попал, но осколки разворотили всю его левую ногу. Он был буквально в одном шаге от непоправимого. Махэр поехала к нему — за ранение он получил отпуск и теперь находится в Лондоне, в госпитале. Я дошла вместе с ней до пирса и чуть было не ступила на паром. Но не смогла. Не смогла даже ради Финли. Из-за своей трусости я разрыдалась, уткнувшись в рукав, а потом написала брату стихотворение на носовом платке. Надеюсь, оно поведает ему то, что не смогла сказать я сама. Надеюсь, он поймет, как сильно я его люблю. Сейчас жду от махэр вестей и молюсь, что все не так плохо, как я себе представляю.

Йэн тоже был ранен, но не столь сильно, и его отпустили из окопов не дольше чем на пару дней. Он даже не написал мне, просто послал отпечатанный бланк полевой почты, где требуется вычеркнуть строчки, которые не подходят, оставляя нужное: «Я в госпитале — был ранен — поправляюсь». Потом от него пришло и письмо, то есть короткая записка, сообщавшая, что он в порядке — только царапина на плече, не о чем волноваться, — но не могу ли прислать ему сигарет?

И знаешь, Дэйви, что странно? Я и вправду не волнуюсь, по крайней мере о Йэне. Я ощущаю в душе некоторую пустоту. Мне одиноко, но это не редкое чувство в наши дни. Я тоскую о чем-то, хотя сама не могу понять о чем. Во мне нет ни грусти, ни злости, я не боюсь и не переживаю. По крайней мере пока.

Молюсь о том, чтобы Америка не вмешивалась в это. Дэйви, оставайся там, где ты есть. Не поддавайся на подзуживания хулигана. Не хочу, чтобы у меня появилась причина для переживаний.

С мольбой,

Элспет.

Чикаго, Иллинойс, США

15 июня 1915 года

Дорогая Сью!

Почему мне всегда не хватает слов, когда ты сильнее всего в них нуждаешься? Если бы мои мысли о тебе можно было выразить на бумаге, то тогда ты получила бы самые крепкие из эпистолярных объятий. Что с Финли?

Беспорядок в Европе словно зеркальное отражение хаоса в моей жизни. Муж Иви болен. Сначала мы не думали, будто это что-то серьезное, но он никак не поправится. Флоренс сейчас живет у моих родителей. Ты, наверное, представляешь, как Иви трясется над здоровьем дочери. Как только Хэнка стало знобить, она тут же отослала Флоренс из дома.

Свадьбу я отложил. Лара в ярости. Я сказал ей, что неприлично думать о веселье, когда Хэнк болен. Кажется, она считает, будто Хэнк не единственная причина моего решения. Наверное, я с ней соглашусь. Так что ты права. Должно быть, это чужой паром. Хотя не думаю, что Лара легко с этим смирится.

Как будто мало болезни Хэнка и проблем с отложенной свадьбой, мои несчастья продолжают множиться. В школе меня попросили не возвращаться после каникул. Все было высказано очень вежливо, но, по сути, меня просто выгнали. Похоже, родителям не понравилось то, что я приносил на уроки газеты и рассказывал ученикам о «Лузитании» и других военных преступлениях. Мамочки и папочки не желают, чтобы их драгоценные детки знали, сколь ужасен на самом деле мир, в котором они живут. Вот так: я пытался учить детей уму-разуму, а меня уволили за то, что я слишком хорошо это делал. «Надо было ограничиться Периодической таблицей», — сказали мне.

И с моей сказкой «Бал сумеречных фей» ничего не вышло. Журнал прислал ее обратно с равнодушной припиской в том духе, что произведение не отвечает редакционной политике и они «с сожалением вынуждены отклонить его». Отказ есть отказ. Как видишь, я нигде не преуспел.

Но я догадываюсь, что без терпения ничего не достигнешь. Я назначу новую дату свадьбы, начну опять просматривать объявления в газете, пошлю сказку в другой журнал. Меня не звали бы Мортом, если бы я прятался от трудностей. Я свалился с водосточной трубы и сломал себе ногу, но знаешь, всего через несколько месяцев после этого события я вновь забирался по той же трубе.

У меня есть и кое-что хорошее — я наконец-то покинул дом родителей. Харри снял квартиру, когда вернулся в Штаты, и я поселился вместе с ним. Мы как будто снова оказались в Англии.

Еще одно хорошее в моей жизни — это ты.

Надеюсь, что теперь у тебя все налаживается, дорогая Сью.

С мыслями о тебе,

Дэвид.

Остров Скай

2 июля 1915 года

Дорогой Дэвид!

Финли отрезали ногу. Только ту часть, что ниже колена, но и это слишком большая потеря. Он не смог сообщить об этом сразу, когда писал махэр. Она приехала к нему, все увидела, но это сейчас не важно. Она благодарит Бога, что сын жив. Мы все благодарны за это. Финли перевели в госпиталь в Эдинбурге, чтобы он окончательно оправился, и после того, как ему подберут протез, он вернется на Скай. Мы больше не сможем бродить вместе по острову, как раньше, но, по крайней мере, мой брат будет со мной.

Я не на шутку забеспокоилась, пока читала твое письмо, — ты казался таким грустным. С тобой случилось столько неприятностей, достаточно, чтобы обескуражить и самого крепкого духом человека. С большим облегчением поняла, что ты все тот же старый Морт — юноша, который мог лазить по водосточной трубе с мешком, набитым белками, и сердцем, полным веселья. Да если бы мой Дэйви не смеялся в зубах у опасности, тогда это был бы другой, неправильный мир. Как по-твоему, я смогла не пасть духом, несмотря на все? Как, по-твоему, я смогла остаться на плаву в этом море хаоса?

Фотографирование прошло успешно. Пока махэр была в Лондоне, я отправила ей почтовым переводом деньги и попросила купить мне платье, что-нибудь красивое и современное. Должно быть, я послала ей слишком много денег, так как она привезла мне деловой костюм из коричневой шерсти, блузку и два платья: одно — до невозможности прагматичное (серое, как шотландское небо зимой), а второе — розовое и абсолютно легкомысленное. Этот розовый наряд весь текучий и летящий и кажется ужасно нескромным после тех тяжелых бесформенных свитеров, которые я привыкла носить. Но когда надеваю его, появляется такое ощущение, будто меня окутала радуга, и в нем я выгляжу молодой и беззаботной, словно ни разу в жизни не слышала слова «война».

Фотограф убедил меня надеть розовое платье, потому что, как он сказал, в нем я больше похожа на поэта — «эфемерная», так он выразился. Естественно, портрет он захотел делать под открытым небом, на фоне того, о чем я пишу. В результате поставил меня в саду, на галечной дорожке и — да, Дэйви — рядом с овцами. Я чувствовала себя глупо: ну какая девушка из Нагорья отправится в подобном одеянии пасти овец или ходить по холмам? Но мне не следует жаловаться, так как снимки получились сносные. И совсем не видно, что на ногах у меня старые черные боты. Махэр выращивает перед домом небольшой цветник, и, на мой вкус, фотографии, сделанные там, вышли лучше остальных. Раньше я никогда не видела себя со стороны. Фотограф прислал мне несколько отпечатков, так что один отправляю тебе. Теперь ты можешь узнать, как я на самом деле выгляжу. Надеюсь, не разочаруешься.

Прошлым вечером я сидела перед коттеджем и наблюдала за восходом луны с блокнотом и карандашом в руках. В саду пахло наперстянкой и жимолостью и, конечно же, солоноватым привкусом моря. Было достаточно прохладно, так что мошка не донимала. Перед тем как лечь спать, махэр вынесла мне термос с чаем. Я просидела там всю ночь. С собой у меня было горячее питье и мой блокнотик — разве можно желать большего? Ночь казалась полной смысла и жизни. Это была одна из тех шотландских ночей, которые заставляют поверить в духов и гномов. Когда утром па вышел, чтобы подоить коров, то обнаружил меня спящей на скамье перед домом, «сплошь покрытую росой, словно фея», сказал он. Теперь ты понимаешь, в кого я уродилась поэтом!

Знаешь, сейчас я вполне довольна жизнью, но это довольство хрупкое, как яйцо. Я обкладываю его подушками и стараюсь беречь от грохота и взрывов по ту сторону пролива. Все время боюсь, что очередной взрыв окажется слишком громким и домчится прямо до моего маленького острова.

Э.

Чикаго, Иллинойс, США

21 июля 1915 года

Дорогая Сью!

Я поставил фотографию на стол и сейчас пишу, глядя в твои глаза и пытаясь представить тебя читающей это письмо. Твое описание двухлетней давности оказалось слишком скромным. Думаю, нет нужды говорить тебе, как ты красива.

Но теперь, имея твой портрет, я отлично понимаю, почему отец сравнивает тебя с феей, спящей в саду. Если бы я не был уверен, что ростом ты больше моего пальца, то решил бы, что твое платье сшито из лепестков роз и паутины. Выглядишь волшебно посреди цветов. И у тебя такое грустное выражение лица. О чем ты думала в тот момент, когда была сделана фотография?

Я не предполагал, что рассказы о моих проделках и глупых подвигах столь важны для тебя, чтобы удержаться «на плаву в море хаоса». Я никогда не надеялся, что выделываемые мной трюки стоят чего-то большего, чем веселый смех или аплодисменты. Теперь я чувствую, что мне придется быть достойным возложенных на меня надежд, но, как всегда, я готов принять вызов. Если ты веришь…

Кое-что произошло с тех пор, как я начал это письмо. Харри, желая сделать мне сюрприз, впустил в комнату Лару, и она заметила лист бумаги передо мной. Прежде чем я успел что-то сообразить, Лара схватила его и прочитала. И тут же разорвала нашу помолвку, даже выбросила подаренное мною кольцо в корзину для мусора. Она говорит, что я люблю тебя и что она не может состязаться с кем-то, кто уже давно выиграл гонку.

По-моему, для девушки, еще не закончившей колледж, она весьма сообразительна.

Дэвид

Остров Скай

4 августа 1915 года

Дэйви, о Дэйви! Тебе не следовало писать то, что ты написал. Если бы это осталось ненаписанным, я бы не оказалась в таком затруднительном положении. Я бы могла жить дальше, храня свои секреты при себе. Я бы продолжала жить, ожидая часа, когда стану вдовой, проверяя списки раненых и убитых в каждой газете. Ты бы по-прежнему оставался моим жизнерадостным корреспондентом, поклонником моей поэзии и интересным другом. И вот последнее письмо все испортило. Теперь ты никогда не будешь всего лишь «интересным другом».

Что мне следует сказать? Мне следует сказать, что с твоей стороны крайне самонадеянно писать замужней женщине, будто ты любишь ее. Но что бы я хотела сказать? Я бы хотела сказать, что вряд ли ты написал бы нечто подобное, если не был уверен в моих чувствах.

О чем я думала, когда была сделана та фотография? Дэйви, мне казалось, это очевидно. Я думала о тебе.

Сью

Чикаго, Иллинойс, США

20 августа 1915 года

Моя дорогая Сью!

Ты хотя бы догадываешься, как я нервничал, ожидая твоего ответа? Будь я игроком, то поставил бы приличную сумму на то, что ты вообще не напишешь. Но та часть меня, которая видела знаки и предвестия в каждом твоем письме, — та часть поставила бы на то, что ты ответишь, так как поймешь, о чем я говорил. Я рад, что эта моя часть выиграла, так как приз в этом случае куда больше.

Что теперь делать? Если бы ты жила в Чикаго на соседней улице, я пригласил бы тебя на ужин. Или не пригласил бы. Как в таких случаях ведут себя с замужней женщиной, если вариант «оставить в покое» не устраивает?

Вот видишь, я уже начинаю все портить, чем бы ни было это «все». Ты же знаешь, что я потерпел неудачу практически во всем, на что обращал взгляд. Парень, у которого за душой нет ничего, кроме характера. Зачем тебе такой нужен?

В недоумении,

Дэвид

Остров Скай

6 сентября 1915 года

Дэйви, Дэйви, Дэйви…

Тревога тебе несвойственна. Зачем так много размышлять? На протяжении трех лет мы позволяли событиям развиваться так, как им заблагорассудится, и случилась любовь. Нужно ли нам теперь планировать, что делать дальше? Нужно ли нам вообще знать это?

Надеюсь, ты понимаешь, что я никогда не воспринимала тебя как «парня, у которого за душой нет ничего, кроме характера». Если бы ты только представлял, как давал мне силы жить. По ночам я просыпалась всего лишь от сознания того, что ты думаешь обо мне. Ты сумел вернуть меня к поэзии, когда я думала, что моя муза ушла. Ты напоминал мне о том, что я не забытая всеми отшельница. А теперь у меня есть нечто большее. У меня есть ты.

Так неужели ты думаешь, что должен что-то доказывать мне? Неужели ты думаешь, что должен делать что-то иное, кроме как быть? Это все, о чем я прошу. Просто будь в моей жизни.

С мыслями о тебе,

Сью

Чикаго, Иллинойс, США

28 сентября 1915 года

Сью!

Здесь столько всего случилось. Ты ни за что не догадаешься — я еду на фронт! Харри увидел рекламу Американской полевой госпитальной службы — они искали добровольцев для работы водителями санитарных машин для французской армии. Вильсон никак не может оторвать свою задницу от стула и пустить американцев сражаться, так что придется нам искать другие пути.

Ты только подумай! Мне потребуется ездить так быстро, как смогу, вокруг будут свистеть пули, а от моего бесстрашного и бесшабашного вождения будут зависеть человеческие жизни! Ты можешь придумать что-нибудь более подходящее для меня? Учителем у меня не вышло, но это… Это я сумею.

Платить нам не будут, но дедушка оставил мне кое-какие средства в виде небольшого трастового фонда. Харри сразу предложил объединить наши ресурсы, когда мы окажемся во Франции, и если придется каждый день есть консервированные бобы, или черный хлеб, или что другое — значит будем есть. От моего отца никаких денег, разумеется, не предвидится!

Мы с Харри были на ужине у родителей в прошлое воскресенье и за столом сообщили новость. Моя мать покинула комнату, утирая слезы платочком, а отец спросил: «Чего ради вас вообще несет во Францию?» Харри откинулся на спинку стула и произнес: «Будь я проклят, если знаю. Но это будет чертовски увлекательное приключение» — а потом поднял бокал с мадерой, салютуя моему отцу. Отец побагровел, и я уж думал, что с ним случится апоплексический удар.

Нам нужно успеть провернуть здесь кое-какие дела. Мы должны быть привиты от брюшного тифа, что займет пару недель, и из Американской полевой госпитальной службы нам выслали официальные письма, которые надо будет отправить в Госдепартамент. Еще мы получаем в банке дорожные аккредитивы. Припасы и снаряжение (обувь, теплую одежду, перчатки для вождения) закупаем сами, в Париже нам выдадут только форму. И фотографии! Мне понадобится не меньше дюжины карточек для лицензий и прочих документов. Столько всего, что голова кругом, и к тому же мы стараемся завершить сборы как можно скорее.

Сначала мы подписываем шестимесячный контракт и по окончании этого срока сможем записаться еще на три месяца. Но и Харри, и я сразу сказали, что прослужим не меньше года. Мы не из тех, кто останавливается на половине пути.

Сью, наконец-то я чувствую, что нашел цель в жизни, и мне не терпится приняться за дело!

Полный воодушевления,

Дэйви

Остров Скай

15 октября 1915 года

Глупый ты мальчишка! Ты правда думал, я обрадуюсь твоему плану? Что ты ожидал услышать от меня, зная, что мой муж на фронте, а брат вернулся с этой проклятой войны калекой?

Я не понимаю даже, зачем тебе это. С чего ты взял, будто в долгу перед Францией? Или перед какой-либо иной страной, если уж на то пошло? Почему ты считаешь себя обязанным принять участие в нелепой драке на другом берегу океана?

Ты хоть раз задумался обо мне? Вспомнил ли ты, что я только что предложила тебе свое сердце — нерешительно, сомневаясь, не доверяя собственным чувствам, но полностью и безоглядно доверяя тебе? А ты, торопясь сбежать на войну, растоптал их.

Все, что я хотела, — это чтобы ты был в моей жизни. Почему ты бросаешь меня?

Чикаго, Иллинойс, США

31 октября 1915 года

Дорогая Сью!

Знаю, ты сердишься. Пожалуйста, не надо. Даже если оставить разговоры о «долге» и «патриотизме» в стороне, неужели ты правда думаешь, что я смог бы отказаться от такого захватывающего приключения?

Моя мать бродит по дому с красными глазами и всхлипывает. Отец по-прежнему не разговаривает со мной. И тем не менее я чувствую, что поступаю правильно. У меня ничего не вышло в колледже, ничего не вышло с работой. Черт, даже с Ларой не получилось. Я уже начал думать, что в мире нет места человеку, чье наивысшее достижение сводится к мешку с белками. До сих пор никому не потребовались моя удаль и импульсивность. Сью, ты же понимаешь, это дело мне подходит. Ты всегда знала, что хорошо для меня, еще до того, как я это сам осознавал. И сейчас ты знаешь: это хорошо.

Я выезжаю в Нью-Йорк уже завтра, поэтому пришлось попросить маму отослать это письмо. Когда письмо окажется в твоих руках, я буду на корабле где-то посреди Атлантики. Плыть на судне «Французской линии» было бы дешевле, но мы с Харри направляемся в Англию. Его там ждет Минна. А я… у меня есть ты. Словно рыцари прошлого, мы не можем пойти в бой, не получив от наших прекрасных дам символа их любви.

Мы высадимся в Саутгемптоне где-то в середине ноября и оттуда двинемся к Лондону. Сью, скажи, что на этот раз ты встретишь меня. Конечно, мне легко просить, гораздо проще, чем тебе покинуть свое убежище на Скае. Не дай мне уйти на фронт, не прикоснувшись к тебе в первый раз, не услышав, как твой голос произносит мое имя. Не дай мне уйти на фронт без твоего образа в сердце.

Твой… всегда и навечно,

Дэйви

ПОЧТОВЫЕ ТЕЛЕГРАФЫ

ОТД 8.25 САУТГЕМПТОН

15 НОЯ 15

Э. ДАНН ОСТРОВ СКАЙ=

ЕДЕМ В ЛОНДОН БУДУ ОПЯТЬ В ЛЭНГХЭМЕ СООБЩУ

КОГДА ПРИБУДЕМ=

Д+

ПОЧТОВЫЕ ТЕЛЕГРАФЫ

ОТД 15.07 ПОРТРИ

15 НОЯ 15

Д ГРЭМ ГОСТИНИЦА ЛЭНГХЭМ

ЧЕТВЕРГ В ПОЛОВИНУ СЕДЬМОГО ВОКЗАЛ КИНГС-

КРОСС ШОТЛАНДСКИЙ ЭКСПРЕСС=

ЖДИ МЕНЯ МОЯ ЛЮБОВЬ=

СЬЮ+

Глава десятая

Маргарет

Эдинбург

Среда, 7 августа 1940 года

Дорогой дядя Финли!

Моя мама — человек сдержанный. Я не знаю, какой она была до моего рождения, но сейчас не особо разговорчива. Никогда не рассказывает о своем прошлом, если не считать раннего детства. Ни слова о дружбе, ни слова об устремлениях, ни слова о любви или об утратах. Как будто для нее существует только настоящее.

У нее есть свои привычки. По утрам она гуляет. Вдоль реки Лейт. По Холируд-парку. Вдоль морского берега и доков. До дальних окраин города и затем обратно. В любую погоду, в любое время года утром она идет дышать свежим воздухом. Домой она может принести веточку утесника, положить на свою подушку и нюхать. Или первый подснежник, чтобы вспомнить обещание весны.

После прогулки идет в собор Святой Марии. Не для того, чтобы прослушать мессу; она приходит в церковь, когда там тихо, пусто, спокойно. Священники все знают ее по имени, все знают, что это та женщина, которая приходит, только чтобы посидеть, наслаждаясь покоем собора.

Но эта война выбила маму из колеи, раньше я ничего подобного не видела. Она начала носить в сумочке свою коричневую Библию. Прекратила подолгу гулять. Она стала рушиться.

Я знаю, что война вызывает ужас, особенно если ты уже пережил одну. Но чего так испугалась мама? Почему сейчас?

Маргарет Данн

Глазго

8 августа

Маргарет!

Может, более уместен будет вопрос: «Почему не все?» Почему не каждый человек старше двадцати пяти лет застывает при любом упоминании о войне?

Элспет никогда не испытывала привязанности к прошлому. С детства ее лицо было всегда повернуто к солнцу. Но она не умела управлять своими чувствами. Наш брат Аласдер говорил, что сестра слишком жаждет любви окружающих. В те годы мы все любили ее, и это ее сгубило. Когда война стала грозить тем, кто был рядом, Элспет попыталась удержать все, за что только могла ухватиться, желая сберечь хоть сколько-нибудь любви. Как будто жизнь устроена таким образом. В собственном несчастье Элспет виновата сама, никто из нас не мог повлиять на ее решения. Нет ничего удивительного в том, что эта война напомнила ей о предыдущей войне. Напомнила о том времени, когда Элспет разбила нашу семью.

Финли Макдональд

Эдинбург

Пятница, 9 августа 1940 года

Дорогой дядя Финли!

В этом все дело? Вот почему мама никогда не говорит о своей жизни на Скае, помимо детских лет? Почему она ни разу не упомянула о том, что у меня есть дядя, живущий в Глазго, куда на поезде ехать всего несколько часов? Что же совершила моя любящая природу, богобоязненная мать, чтобы разбить семью?

Это случилось из-за Сью?

Маргарет

Глазго

10 августа

Маргарет!

Вам следует задать эти вопросы матери. Я не в силах Вам помочь. Я не знаю никого по имени Сью.

Финли Макдональд

Эдинбург

Понедельник, 12 августа 1940 года

Дорогой дядя Финли!

Я не могу задать эти вопросы маме. Ее нет. Она пропала.

В июле на нашу улицу упала бомба. Разрушений в доме было немного, если не считать разбитых окон и перевернутой мебели, но в результате я обнаружила письма, которых никогда раньше не видела. Десятки, сотни писем. Я подобрала одно, оно было адресовано Сью, а автор — американец по имени Дэйви. Я не знаю, кто эти люди и что было в других посланиях, потому что на следующее утро моя мать исчезла вместе с письмами.

Так что я не могу спросить у нее. Я даже найти ее не могу. Если бы не отчаянное положение, разве стала бы я беспокоить незнакомого дядю?

Маргарет

Глазго

13 августа

Американец? Это все из-за него? После стольких лет снова он?

Я не мог помешать ей, когда она сделала свой выбор тогда, и уж тем более ничем не могу помочь сейчас. Пожалуйста, не пишите мне больше.

Финли Макдональд

Эдинбург

Среда, 14 августа 1940 года

Милый Пол!

Какое-то время у меня получалось. Дядя Финли рассказывал мне по чуть-чуть о маме. Случилось что-то, отчего их «семья разбилась», как он выразился. Но когда я упомянула о письме американца, он перестал отвечать. Не знаю, что такого я сказала! Как этот иностранец связан с моей мамой? Что же тогда случилось?

Маргарет

Лондон

10 августа 1940 года

Моя Маргарет!

Я написала не одну дюжину писем, объясняя тебе, куда я уехала. Но потом я просмотрела письма, взятые с собой, и подумала, что вряд ли ты сейчас в Эдинбурге. Скорее всего, уже пустилась в дорогу в поисках секретов.

Одного из писем не хватает — того, которое ты подобрала в тот вечер с пола. Я точно знаю, что это за письмо. Это то письмо, где глупый, замечательный мальчик уходит на войну, чтобы доказать, что он мужчина. Где он умоляет любимую женщину отправиться в Великое Неизвестное — в Лондон, в его объятия, что пугает ее не меньше, чем его решение. Где он просит ее довериться ему. Смешно: этот мальчик не знает, что такое страх, а женщина, ждущая его на другом конце письма, до смерти боится воды; до смерти боится встречи с тем, кто водил тем пером; до смерти боится вновь открыть свое сердце.

Когда война взорвала мои стены и выпустила воспоминания на свободу, куда я могла поехать, как не в Лондон? Я должна была проверить, по-прежнему ли бродят там призраки, как бродят они в Эдинбурге.

Когда-то, слишком давно, я влюбилась. Влюбилась неожиданно, безоглядно. Я не хотела терять эту любовь. Его звали Дэвид, и он был прекрасен душой. Он называл меня Сью и писал мне письма, где каждая буква была полна эмоций. Получая его послания, я знала, что не одинока на своем маленьком острове.

Но тогда бушевала война. Для новой любви это было плохое время и плохое место. Во время войны чувства бьют через край, люди исчезают, мнения меняются. Возможно, я была не права, влюбившись так внезапно. То, что случилось тогда… то, что случилось между мной и Дэвидом, стоило мне брата. Стоило мне многого.

Если бы я могла все изменить, захотела бы я? Сделала бы иной выбор, который сохранил бы мою семью и не обрек бы меня на жизнь в одиночестве? Я провела двадцать лет, размышляя об этом. Но, сидя в лондонском поезде, окруженная письмами Дэйви, я поняла, что ничего не стала бы менять. Конечно, я бы хотела, чтобы Финли не уходил. Но те несколько ярких, прекрасных лет, пусть и повлекших за собой одиночество, я не променяла бы ни на что. Те решения, что я приняла тогда, подарили мне тебя. И это значит, что все было не напрасно.

Надеюсь, ты простишь меня за то, что я не рассказывала тебе всего. Прошлое есть прошлое. Я люблю свое настоящее с тобой и не хотела, чтобы его что-то нарушило.

Когда я найду все ответы, которые ищу, то вернусь домой к тебе, моя Маргарет.

С любовью,

мама.

Глава одиннадцатая

Элспет

«Лэнгхэм», Лондон

27 ноября 1915 года

Дэйви!

Ты только что ушел. Наверное, устраиваешься сейчас на своем месте и слушаешь, как стучат колеса, увозящие тебя из Лондона. Прости, что не проводила на вокзал. Я не смогла, так как не верила в свои силы. Знала, что если бы пошла, то вцепилась бы тебе в руку и уже не отпустила бы. Но теперь жалею, что испугалась и отказалась от шанса еще раз увидеть твое милое лицо.

Должна сказать, как только слезы высохли, я очень на тебя рассердилась. Возможно, в глубине души я надеялась, что сумею каким-то образом убедить тебя остаться. Надеялась, что, если отдам тебе всю себя, ты не захочешь меня покинуть. Разумеется, меньше я все равно не смогла бы дать! Эти девять дней были прекрасны.

Но вот в поезде на пути в Лондон я ужасно трусила. Причем даже сильнее, чем когда забиралась на паром, — зажмурилась и затаила дыхание. С каждым качанием судна я все больше хотела оказаться дома, где почва под ногами не колышется. Однако в поезде было еще хуже. Он не только вез меня прочь от дома, в неизвестное. Он вез меня к тебе.

Я знаю, ты любишь меня. Никогда не сомневалась в этом, мой мальчик. Три года ты подбирал слова, строил изящные фразы, с особым тщанием выписывал «Сью» на конверте. Наверное, мне не было нужды волноваться о том, как пройдет наша встреча. И все же я волновалась. Все это ты делал для Элспет, живущей на бумаге, для остроумной и искушенной женщины, которая небрежно отсылает письма американцам, обсуждает книги и пишет между делом стихи.

Но эти стихи я пишу при тусклом сиянии свечи, под шуршание птиц в соломенной крыше над головой. Читая твои письма, я вытираю слезящиеся глаза, так как сижу на корточках у очага, где едко дымит горящий торф. Все соседи отзываются обо мне не иначе как о «той странной девушке». Для них я чудачка Элспет, которую увидишь скорее с книгой в руках, нежели с веретеном. Чем ближе подвозил меня поезд к Лондону, тем сильнее становился страх, что ты подумаешь обо мне так же.

Но как только я шагнула на платформу и нашла в толпе твои глаза, все опасения растаяли. Ты не видел модное розовое платье, не видел волосы, которые я начала приглаживать за час до прибытия, не видел моих попыток изобразить из себя женщину, что запросто пересекает всю страну для встречи с обаятельными американцами. Ты видел настоящую Элспет. Ты видел меня.

Ты и вправду думал, что я не узнаю тебя без той смешной красной гвоздики в петлице? Не разгляжу в тебе того романтика, которым ты являешься? Я доставала твою фотографию и смотрела на нее столько раз, что она, наверное, отпечаталась в моем мозгу навечно. Теперь точно знаю, что мои мечты рождены не одним лишь воображением.

Однако увидеть тебя во плоти, в цвете — это больше, чем я могла надеяться. А ты знаешь, что твои глаза точно такого же зеленовато-коричневого оттенка, как шотландские холмы зимой? И ты гораздо выше, чем я предполагала по снимкам. Ты лишился усов, которые отращивал с таким усердием, и волосы у тебя короче, чем были, но все равно так и хочется провести пальцами по этим кудрям песочного цвета.

Ты казался таким застенчивым при встрече на вокзале, как будто совсем не знал меня. И я поверить не могла, что мой Дэйви, мой мальчик, который страница за страницей распространялся о книгах, «войне деревьев» и своей племяннице, за весь ужин не сумел придумать более десяти слов! Зато я болтала за двоих, потому что ужасно нервничала, — ведь я впервые в жизни ела в ресторане. Столько людей, столько вилок, и ни одной овсяной лепешки в зоне видимости. Но когда мы шли обратно к «Лэнгхэму» и ты остановил поток моих слов поцелуем, вот тогда я увидела того Дэйви, которого любила. Вот тогда разглядела бесстрашного мальчика, похитившего мое сердце.

Ах, «Лэнгхэм»! Едва шагнув внутрь, я почувствовала себя принцессой. Сплошь мрамор, стекло и электрические лампы — настоящий дворец. Ты не ожидал, что я пойду в твой номер? У тебя округлились глаза и задрожали руки, когда я предложила это. Ключи от номера ты уронил пять раз, я считала. А в конце концов оказалось, что вовсе не о чем было переживать.

Хотела бы я, чтобы мы все время провели в твоем номере. Девять неповторимых дней. Хотела бы просыпаться и видеть, как утром ты первым делом с тревогой ищешь меня глазами, чтобы убедиться, что я еще рядом. Хотела бы засыпать в твоих объятиях после долгих сонных бесед в темноте. Я собирала каждое слово, чтобы нанизывать их, как бусины, на нить памяти и перебирать одинокими ночами, когда снова вернусь на Скай. До тебя я ни разу не слышала американского акцента. Больше всего мне нравится, как звучат в твоих устах слова «я тебя люблю».

Знаю, ты должен был уехать. Даже после всего, даже после меня ты должен был уехать. Я ненавижу себя за то, что ненавижу эту необходимость. Я ненавижу себя за то, что тратила секунды нашего драгоценного времени, желая, чтобы все сложилось иначе.

Конечно, сказать тебе это вслух я не могла. Я вообще мало что могла сказать. Сам звук наших голосов казался таким… странным. Таким банальным. Признаюсь, мне не терпелось вернуться к бумаге и ручке, чтобы рассказать тебе о том, что я чувствовала. О том, как мой собственный мозг предал меня и теперь вместе с моим сердцем и моим телом заставляет невероятно скучать по тебе. Я и не знала, что могу так тосковать о ком-то.

Я люблю тебя. Береги себя. Береги себя для меня.

Сью

«Лэнгхэм», Лондон

29 ноября 1915 года

Мой родной мальчик!

Наверное, ты еще не получил мое предыдущее письмо, но я подумала, что не слишком поспешу, если снова скажу тебе, как сильно по тебе скучаю. Гостиница без тебя кажется огромной и пустой (в номере действительно эхо или это мое воображение?). Все еще чувствуется запах апельсинов, и могу поклясться, что до сих пор различаю на простынях форму твоего тела. Как бы ни был прекрасен «Лэнгхэм», я не буду грустить, покидая его. Без тебя он вовсе не так уж хорош.

Сегодня я ходила по магазинам. Дэйви, почему ты не предупредил меня о книгах? Гуляя по городу, я завернула за угол и оказалась на улице, где нет ничего, кроме книжных магазинов. Тебе покажется это смешным, но даже если бы я ничем не сдерживала свою фантазию, то и тогда не сумела бы вообразить целый магазин, заполненный исключительно книгами. Боюсь, я выглядела настоящей деревенщиной, когда стояла у входа первого из этих заведений и оглядывала выпученными глазами полки от пола до потолка. Это был книжный магазин «Фойлз». На улице я оказалась, моргая от солнечного света, спустя порядочно времени. Клянусь, я терялась там не меньше дюжины раз. Остаток дня бродила по Чаринг-кросс-роуд, ныряя в каждый книжный магазин, попадавшийся мне на пути, и не выходила оттуда, не купив хотя бы одну книгу. Я наловчилась бросать самым небрежным тоном: «Пошлите это в „Лэнгхэм“» — а вечером была весьма изумлена, когда увидела стопки томов, ждущих меня в гостинице.

Дэйви, я долго раздумывала, что купить для тебя, мой дорогой, так как понимаю — в твоем вещмешке место ограниченно. Все, что человеку действительно нужно для преодоления превратностей судьбы, — это Библия, Вальтер Скотт и Шекспир. Догадываюсь, что Библия у тебя уже есть, и потому отправляю «Деву Озера» Скотта и самое компактное издание произведений Шекспира, которое смогла отыскать. И еще в посылке оставалось местечко для томика Драйдена. Ведь, как он сказал, слова — это не что иное, как изображение наших мыслей.

Что самое смешное — в одном из магазинов я наткнулась на подборку собственных книг. Должно быть, лицо у меня было очень удивленное, потому что ко мне тут же подскочила продавщица и сказала с самым серьезным видом: «Прелестные стихи. Поэтесса живет в Шотландском нагорье, и вы окунетесь в их суеверия и почти примитивный образ жизни». Я глубокомысленно кивнула, положила книгу на прилавок и надписала форзац как можно разборчивее: «Элспет Данн». Потом вручила книгу потрясенной продавщице и сказала невозмутимо — надеюсь, что невозмутимо: «Мы настоящие дикари, но не всегда едим собственных детей».

Я собираюсь принять еще одну долгую, роскошную ванну. Ванну, для которой мне не придется самой носить и греть воду. Какое же это наслаждение — погрузиться в горячую воду, смешанную с розовым маслом! Утром я встречаюсь со своим издателем на Сесил-корт (где он обещал мне еще больше книжных магазинов!) и затем направляюсь прямо на вокзал, чтобы сесть на обратный поезд. Напишу тебе, когда доберусь до дома, а пока скрещиваю пальцы и на руках, и на ногах в надежде, что там меня уже будет ждать твое письмо.

Твоя каждым дюймом своего существа,

Сью

Париж, Франция

5 декабря 1915 года

Моя Сью!

Какой сюрприз! Когда я добрался сюда, меня встретило не одно, а целых два письма от тебя!

Я был очень занят, бегая по всему Парижу, чтобы собрать необходимые документы, получить форму, докупить недостающее снаряжение, сдать экзамен по вождению. Я тебе говорил, что, когда плыл через Атлантику, у меня возникло детское желание сначала заехать в Париж и только потом в Лондон, чтобы предстать перед тобой в полном боевом облачении? Мне кажется, выгляжу я в нем совсем неплохо. Одет с иголочки, а показаться некому!

Пока нас не отправили на фронт, мы пытались с толком потратить то время, что осталось у нас перед началом тяжелой работы. Наша форма дает всевозможные преимущества: билеты в театр за полцены, скидки на выпивку. Мы неплохо развлекаемся, но… это все равно не похоже на тот веселый Париж, который я помню. Много театров и мюзик-холлов закрылись или работают в сокращенном режиме. Кафе закрываются рано, по ночам уличное освещение приглушено. Даже на таком расстоянии от окопов чувствуется, что этот город воюет.

За книги я тебе очень признателен, да ты и сама, покупая их, знала, как я обрадуюсь им. Смотрю, ты решительно настроена приучить меня к поэзии! Разве я не говорил тебе, что единственный поэт, которого я признаю, — это Элспет Данн? В моем рюкзаке уместился только Шекспир, но Харри берет читать Драйдена и В. С., а потом мы с ним поменяемся.

Ты права, у меня с собой есть Библия. Ее подарили мне на первое причастие. Это тонкий томик в мягком переплете из коричневой кожи, со страницами не толще крыла стрекозы, так что он идеально подходит для армейского ранца. На первой странице округлым детским почерком выведено мое имя, а где-то в Книге Руфи я припрятал локон Иви, и потому эта Библия всегда будет напоминать мне о доме.

Еще я взял с собой своего потрепанного «Гека Финна» — скорее для утешения, чем для чтения, так как я знаю всю книгу почти наизусть. Но эта старенькая книжечка всегда первой ложится в мой чемодан, когда я собираю вещи для трудных или важных путешествий: ложась в больницу (где я побывал не раз, как тебе известно), отправляясь в первое океанское плавание, уезжая учиться в колледж, переселяясь на новое место жительства. Я вынимаю ее, начинаю читать с той страницы, на которой она откроется, и в тот же миг оказываюсь в зеленом кресле в библиотеке родительского дома. Понятно, почему и на этот раз я взял ее с собой.

Наверное, глупо так думать, но для меня эта книга является чем-то вроде талисмана. Мама купила ее, чтобы читать нам с Иви, пока мы болели корью. Мы дочитали ее, и на следующий же день у Иви спала температура. И с тех пор «Гекльберри Финн» у меня стал ассоциироваться с тем всеобщим вздохом облегчения.

У тебя есть все основания спросить, зачем это неуязвимому Морту понадобился талисман. Так знай: я боюсь. Впервые в жизни я действительно боюсь чего-то осязаемого. Пересекая океан, я был в порядке и даже торопился поскорее добраться до Франции, к тому, что меня там ожидало. Но я не осознавал того, что перед тем найду в Лондоне. Там я нашел то, ради чего стоит возвращаться. Я нашел тебя, Сью.

Итак, юноша, отважно бравшийся за любое безрассудное дело, оказался бессилен перед женщиной, которую увидел впервые в жизни. Но что это за женщина! Когда ты сошла с поезда и сквозь стекло крыши на тебя упал луч солнечного света, даже атеист увидел бы в этом перст Божий. И, отступив в тень, ты продолжала сиять, как свеча. Ты сияла так до вечера. Ты говорила, а я слышал ангельский хор. Ты положила ладонь мне на руку, когда мы пошли в гостиницу, а я ощутил прикосновение крыла. Ну да, чересчур цветисто, согласен, но таково было мое состояние. Я увидел тебя, потом ты оказалась залита солнечным светом, и я вдруг испугался, что ты исчезнешь в облаке тумана. Испугался, что настанет апокалипсис, прежде чем успеет начаться наш с тобой мир.

Только когда мы ехали в такси и на углу ты чуть не упала мне на колени, я осознал, что ты живой человек, из плоти и крови. Моя кожа запомнила все места, к которым ты прикоснулась, и это ощущение сохранилось до конца дня. Не знаю, произвело ли на тебя такое же впечатление то небольшое происшествие, но мне оно напомнило, кто рядом со мной. Не парящий в высоте недосягаемый ангел, а женщина, которую я знаю лучше, чем линии на собственной ладони.

И все равно я боялся. Тот первый вечер должен был оказаться идеальным. Ужин, танец, прогулка через Риджентс-парк. Я страшился разрушить все неприличным предложением. Я хотел — о боже, как я хотел! — но никогда не посмел бы попросить.

Мне предстоит сделать небольшое признание. А может, ты и сама уже догадалась. Я впервые был с женщиной. Был с женщиной в этом смысле, разумеется. Помнишь, как ты натянула мне на плечи простыню? Я дрожал не от холода — просто был перепуган до смерти. Конечно же, я имел представление о том, что делать, — все парни говорят об этом, — но никаких конкретных инструкций у меня не было. Не хотелось ошибиться в таком деле. А потом ты засмеялась и снова поцеловала меня, и тогда я понял, что ты нервничаешь ничуть не меньше меня. Откуда мне было знать, что не существует никаких конкретных инструкций? Откуда мне было знать, что это делается… вот так?

Да, согласен: мне тоже жаль, что в те девять благословенных дней нам пришлось изредка покидать номер. Но выбора у меня не было: положение шафера обязывает. И мне кажется, Минна обрадовалась, что, кроме ее матери, среди свидетелей была еще одна женщина. На вокзале Харри пришлось отцеплять от себя Минну. Когда он вошел в вагон, она тряхнула волосами и послала ему кокетливый поцелуй. Но потом я случайно оглянулся и увидел, что силы покинули ее. На мгновение она стала похожа на маленькую девочку. Из-за ее фривольного поведения я иногда забываю, что Минна еще очень юна.

Сью, когда мы сидели в бюро регистрации и ждали очереди Минны и Харри, я не мог не задуматься о нашем с тобой будущем. Когда я вернусь через год с фронта, отслужив свой срок, что мы будем делать? Какие варианты у нас есть?

Харри ворчит на меня за то, что я не гашу свет: давно пора спать. А теперь он швырнул в меня ботинком, сварливый зануда. До подъема осталось всего несколько часов, так что, пожалуй, я уступлю ему — при условии, что он перестанет использовать меня как мишень.

А знаешь, пока я писал тебе, мои страхи немного улеглись. До тех пор пока ты со мной в своих письмах, пока тянется ко мне спасательный трос из самой Шотландии, я буду в порядке. Я написал, что взял с собой в качестве талисмана книгу, но на самом деле мой счастливый талисман — ты, Сью.

Люблю тебя,

Дэвид

Эдинбург

12 декабря 1915 года

Любовь моя!

Твое письмо прибыло в Эдинбург раньше меня, и в дверях квартиры меня встретила весьма озадаченная Крисси. Я не торопилась возвращаться в Шотландию: провела несколько дней в Йорке и еще осматривала аббатства в Скоттиш-Бордерс. Раз уж я выбралась со своего острова, то решила увидеть столько, сколько смогу.

Мне показалось, что будет забавно вдруг появиться на пороге дома Крисси. Она была в шоке, когда увидела меня, и это еще мягко сказано. Для меня это серьезная перемена: после одинокой жизни в коттедже оказаться в маленькой квартирке многоэтажного дома, полной детей и шума. Хорошо, что Крисси выделила мне отдельную комнату, устроив на диване в крохотной гостиной. От детской болтовни и крика у меня постоянные головные боли, но тут хорошо. Дети Крисси и Аласдера стали такими взрослыми! Хотя, конечно же, со Ская они переехали лет шесть назад, так что нечему удивляться. Я же не ожидала, что они перестанут расти. Моей племяннице Эмили скоро исполнится одиннадцать, она уже настоящая леди. Мальчикам, Алли и Робби, восемь и шесть соответственно, и с ними хлопот полон рот. Когда я видела Робби в последний раз, он еще не умел ходить, а теперь бегает по дому, шутит и решает в уме примеры. Все они настолько полны жизни, что в наше военное время это кажется неприличным.

Кстати, Дэйви, ты ведь дашь мне знать, если тебе что-то понадобится? Пусть цены в Эдинбурге и взлетели до небес, но, полагаю, они все же ниже, чем во Франции. Я накупила в Лондоне так много книг, что смогу поделиться ими, как только у тебя в вещмешке появится для них место. Выброси кружку или кое-что из оружия, освободи место для того, что по-настоящему важно!

Я отлично понимаю тебя, когда ты пишешь о том, что твоя любимая книжка приносит тебе утешение и даже удачу. Поскольку я редко покидаю свой коттедж, у меня не бывает столько волнительных моментов, как у тебя, но как раз недавно один такой имел место (когда я подкупила Уилли, чтобы он завязал мне глаза и забросил в трюм того парома). Мой талисман — это кусок янтаря, цвета прозрачного меда. Мне его привез Финли после своего первого выхода в море с па. С этого и началось мое увлечение геологией. Я с тех самых пор всегда ношу его в кармане и, когда мне становится грустно, достаю и разглядываю, надеясь разгадать его волшебную тайну. Отвечая в школе урок или сидя на экзамене, я ощущала теплую спокойную тяжесть янтаря в кармане. Теперь он стал совсем гладким, за исключением ямочки, куда как раз помещается мой большой палец. Понятно, почему он первым оказался в моем чемодане, когда я покидала Скай.

Забавно слышать, как ты описываешь тот луч солнца, что осветил меня, когда я выходила из вагона. Мне кажется, я понимаю, что ты хочешь сказать, но боюсь, тогда не восприняла ситуацию в столь поэтическом ключе. Я всматривалась в лица, пытаясь найти тебя, когда этот надоедливый луч упал мне прямо в глаза. А то случайное падение в такси? Возможно, и я почувствовала бы, как меня пронзает электрический ток, если бы не была до слез смущена тем, что повалилась на тебя бесформенной массой.

Только не подумай, будто я несерьезно отношусь к твоим романтическим впечатлениям, мой дорогой. Все-таки я поэт и способна быть не менее сентиментальной.

Я очень волновалась перед встречей с тобой, правда, но никак не ожидала, что и ты будешь волноваться. И бояться! Думала, ты и слова такого не слышал. Я бы даже рискнула предположить, что ты уже не раз проделывал этот фокус: провозглашал неумирающую страсть к женщине, которую в жизни не видел, вступал во французскую армию в качестве предлога, чтобы пересечь Атлантику, и затем заманивал бедняжку в шикарный лондонский отель.

Да, я заметила некоторую неуверенность в тебе, когда мы поднялись в твой номер. Я не могла знать наверняка, первый ли это раз для тебя, но у меня были такие предположения. И да, я тоже боялась. Думаю, даже самый богатый опыт в мире не подготовит к первой встрече с тем, кого любишь. Следовало ли нам так переживать? Очевидно, у нас все неплохо получилось, а иначе мы не повторяли бы это столько раз!

Не знаю, какие дороги открыты для нас в будущем. Но нужно ли сейчас об этом беспокоиться? В мире и без того слишком много проблем — незачем выдумывать новые. Ты лучше сосредоточься на том, чтобы уберечься от снарядов и пуль, а я сосредоточусь на том, чтобы писать тебе и с каждым днем любить тебя все сильнее.

Твоя Сью

Глава двенадцатая

Маргарет

Эдинбург

Среда, 14 августа 1940 года

Дорогой дядя Финли!

Знаю, Вы просили не писать Вам больше, но я достаточно взрослая для того, чтобы не всегда делать то, о чем меня просят.

Я получила от мамы письмо. Она в Лондоне. Если бы мне сказали такое месяц назад, я бы не поверила. Ни разу на моей памяти она не покидала Эдинбург. Но с тех пор, как я начала узнавать о ее жизни на Скае, готова поверить всему.

Мама рассказала мне о Дэвиде — об «американце», которого так любила. Она не искала той любви, но и жить без нее не могла и, судя по тому, с каким лицом собирала с пола рассыпавшиеся письма, до сих пор не может. Но я рада поведать Вам, что тем не менее она как-то жила без нее. За прошедшие два десятка лет, кроме меня, у моей матери не было никого. Пока я не увидела ее в тот вечер, когда упала бомба (в тот вечер, когда война вновь пронзила ее сердце), я бы ни за что не догадалась. Не узнала бы, как она одинока. Никогда не узнала бы, что она потеряла.

Она никогда не говорила о том, что ее любили, или о том, что ее бросили. Мама никогда не рассказывала мне о моем отце. Что случилось с Дэвидом? Что произошло четверть века назад?

Маргарет

Эдинбург

Среда, 14 августа 1940 года

Милый Пол!

Ты не поверишь: моя мать в Лондоне. Охотится за воспоминаниями. А я здесь, пытаюсь задать правильные вопросы своему нелюбезному дяде в погоне все за тем же.

Она наконец-то написала мне и дала кое-какие объяснения. Пол, та девушка Сью и есть моя мать. Те письма — они все посланы ей. У нее был большущий роман посреди прошлой войны. С американцем! Не представляю, как мама умудрилась познакомиться с американцем, пока жила на острове. Что бы ни случилось потом между ними, это привело к отъезду ее брата.

Когда я взяла ручку, чтобы ответить маме и задать все возникшие у меня вопросы, то поняла, что она не указала обратного адреса. Только «Лондон». Даже если я разошлю письма во все гостиницы Лондона, все равно могу не найти ее. У меня есть подозрение, что если бы я узнала, где она бывала раньше, то это послужило бы подсказкой к тому, где она сейчас.

Пол, может, я не права, копаясь в маминой жизни? Не оставить ли ее в покое, как она просит? Как просит мой дядя?

Маргарет

16 августа 1940 года

Милая Мэйзи!

Все эти ночные вылазки научили меня тому, что прошлое не помогает нам в трудной ситуации. Воспоминания хороши и приятны, их хочется хранить вечно, но идти вперед меня заставляют только новые приключения, которые создают новые воспоминания.

Я тебе не говорил, но над Францией меня подбили, буквально перед самой эвакуацией. Если бы я признался тебе в этом в Плимуте, ты бы слишком встревожилась и не пустила бы меня обратно. Все было не так ужасно: я успел выпрыгнуть до того, как самолет ударился о землю, и в целом был практически невредим, как ты сама видела. Потом вместе со всеми отступал к пляжам Дюнкерка. И там я не видел ни одного нашего самолета. Только проклятые «люфтваффе» мешали парням добраться до кораблей.

Что бы ни говорили, мы — британские воздушные силы — летали над всей Францией, не только над пляжами. Мы были и в глубине материка, пытаясь остановить фрицев задолго до побережья. Но те солдаты, что под обстрелом ожидали эвакуации, не знали этого. Я тоже ждал вместе с ними на берегу, в форме ВВС, и пытался не замечать яростных взглядов и вопросов: «Где же наши самолеты?»

Если бы я вспоминал, каково было падать на землю при обстреле, когда между мной и пулями нет ничего, кроме шлема и сплетенных на затылке рук; каково было брести милю за милей по песку и видеть, как ребята перед тобой натыкаются на мины; каково было корчиться в темноте, не зная, в меня летит с воем следующая бомба или нет; каково было слышать, как отпускают злые замечания в мой адрес парни, не знающие, что я был в небе и выполнял свой долг, — тогда я никогда бы не смог пойти вперед. Я просто повторяю себе все время, что очень скоро вернусь к тебе. Это все, что я могу.

Но если мне приходится задвигать прошлое назад, чтобы оно не мешало идти, то для тебя все иначе. У тебя больше вопросов, чем воспоминаний, больше загадок, чем откровений. Ты должна оглядываться. Настоящее и будущее построены на прошлом. Знаю, ты хочешь узнать, откуда ты пришла, чтобы понять, куда идти.

Моя девочка, не сдавайся. Нелюбезные дяди? Они тебе не помеха.

Люблю,

Пол

Эдинбург

Понедельник, 19 августа 1940 года

Дорогой дядя Финли!

Мама упомянула Вас в том письме, которое прислала из Лондона.

Она написала, что была счастлива с Дэвидом, была безумно влюблена, но что из-за своей любви потеряла брата. Что Вы покинули Скай и что она этого не хотела.

Мама не назвала причин, почему так случилось, и я не буду спрашивать. Конечно, мне любопытно, но кому было бы неинтересно узнать о семейном расколе, о котором говорят только шепотом? Однако я понимаю, что это не мое дело.

Вы неодобрительно относились к американцам? Или к романам во время войны?

Я только надеюсь, причины случившегося были достаточно серьезны, грозны и долговечны, чтобы оправдать Ваш уход из семьи на десятки лет. Но знайте: каковы бы ни были мамины чувства относительно сделанного ею тогда выбора, она жалеет о том, что потеряла Вас. Если бы мама узнала раньше, как Вас найти, то сама бы Вам об этом сказала. Она уже потеряла одного брата; Вы же не думаете, что ей легко было лишиться второго?

Маргарет

Глазго

20 августа

Маргарет!

Она говорит Вам правду. Элспет любила американца. Более того — превратила эту любовь в сказку. Случайное письмо положило начало многолетней переписке, где каждое слово было напитано любовью. Возникшее чувство зависело от почты так же, как приливы зависят от луны, но даже война не смогла задушить его.

Она не солгала Вам ни об американце, ни о своих чувствах. Но это было плохое время для подобных чувств. Это было плохое время для того, чтобы влюбляться.

Когда Элспет начала переписываться с американцем, она уже была замужем.

Финли Макдональд

Эдинбург

Среда, 21 августа 1940 года

Дорогой дядя Финли!

Вокруг столько женщин, перед именем которых стоит «миссис», но мужа при этом нет. Стоящая на каминной полке фотография с почерневшими краями, запечатлевшая мужчину в военной форме, намекает на событие, о котором лучше забыть. Поскольку моя мать всегда отказывалась отвечать на мои вопросы, я предположила, что ее история была такой же — печальная летопись молодой семьи, оборвавшаяся где-то на поле боя со смертью мужа. В последнее время я стала думать, не был ли им Дэвид. Но теперь… Она уже была замужем?

Кто мой отец? Пожалуйста, дядя Финли, я должна знать! Какие у меня корни?

Маргарет

Лондон, Англия

6 августа 1940 года

Уважаемый сэр, мадам!

Много лет назад по этому адресу проживала семья по фамилии Грэм. Мне неизвестно, живут ли они здесь по-прежнему или уехали из Чикаго, и я буду признательна за любую информацию, которой Вы сможете поделиться. Я давно потеряла связь с этой семьей, но хотела бы возобновить отношения. Если Вы располагаете сведениями об их местонахождении или если Вы являетесь членом семьи Грэм, прошу Вас связаться со мной. В настоящее время я остановилась в гостинице «Лэнгхэм» в Лондоне. Заранее благодарю Вас.

Искренне Ваша,

миссис Элспет Данн.

Глава тринадцатая

Элспет

Париж, Франция

17 декабря 1915 года

Моя Сью!

Все идет к тому, что Рождество мне придется отмечать под Эйфелевой башней. Нет нужды говорить, что я бы предпочел отметить его в Эдинбурге, на Скае или в любом другом месте, где будешь ты. Харри в качестве компаньона оказался вполне на высоте, но он не совсем тот человек, которого я хотел бы застать врасплох под веткой омелы.

Мы живем в общежитии над госпиталем вместе с другими добровольцами из Америки. После первых нескольких дней, когда нам приходилось выискивать смысл в скорострельных очередях французского языка, так приятно было снова услышать американский гнусавый говор. Мы спим в одной большой комнате, кровати стоят вдоль стен. На всех всего один душ, и притом холодный. По ночам света нет, за исключением лампочки в центре комнаты, поэтому я пишу это письмо урывками в течение дня. Условия скромные, но на некоторое время это мой дом!

Мы с Харри наивно думали, что сядем за руль сразу же, как сойдем с корабля на берег, и помчимся прямо на фронт. Но туда нас пока так и не послали, хотя без дела мы не сидим. Меня вместе с еще одним парнем, по фамилии Макги, приписали к небольшому фургону. Когда приезжают поезда с ранеными, наша задача — срочно прибыть на сортировочную станцию в конце улицы Ля-Шапель и забрать искалеченных пассажиров. Некоторые из них в тяжелом состоянии, но все равно не настолько плохи, чтобы не пережить путешествие на поезде. Должно быть, в самых серьезных случаях раненых даже не доносят до вагона. Мы выгружаем всех и затем развозим по темным улицам во временные госпитали, разбросанные по всему городу. Мне нравится воображать, будто где-то рядом мчится Джек-потрошитель и раненые, едущие в моем фургоне, достанутся тому из нас, кто доберется до госпиталя первым. Мой юркий автомобильчик легок и быстр, и потому Джек-потрошитель всегда отстает как минимум на квартал, наглотавшись пыли.

Однако работа наша, должен сказать, не слишком утомительна. Поезда прибывают по большей части ночью. Некоторое время нам приходится проводить в гараже, поддерживая машины в рабочем состоянии. Все равно в течение дня остается много времени, чтобы исследовать Париж. Мы с Харри изучаем достопримечательности словно завзятые туристы, смотрим фильмы за полцены в кинотеатре «Гомон». Прочесываем французские книжные магазины с таким же удовольствием, с каким ты обходила их лондонских сородичей. Усевшись в нашем кафе, мы со скрипом одолеваем Дюма и Буссенара (в оригинале) в попытке реанимировать наш крепко позабытый со школьных лет французский.

Еще не совсем Рождество, но я уже посылаю тебе подарки. Я бы хотел быть рядом с тобой, чтобы самому их вручить. Ты сделаешь, как я прошу? Когда канун Рождества сменится Рождеством, то есть ровно в полночь, выйди на улицу и подними лицо к небу. Почувствуй снежинки у себя на губах и представь, что это мои губы прикасаются к тебе. Я тоже выйду на улицу в это же время, обещаю. Не важно, в Париже я буду на тот момент или где-то еще во Франции, я закрою глаза и представлю то же самое. Вдруг тогда наш воображаемый поцелуй станет реальностью, хотя бы на миг. Если в эту ночь произошло такое чудо, как рождение Христа, то уж нашим душам не составит труда встретиться.

Люблю тебя,

Дэйви.

Эдинбург

Поздно вечером в канун Рождества,

первые минуты Рождества 1915 года

Любовь моя!

Сейчас поздний вечер кануна Рождества, дети давно уложены в кроватки, и только я одна не сплю в ожидании святого Николая.

Мы с Крисси сегодня засиделись допоздна и выпили слишком много глинтвейна. Нам впервые удалось выкроить время и спокойно, без детской возни и беготни, поделиться тем, что произошло за эти шесть лет. Мне рассказывать, в общем-то, почти и нечего было. За исключением отъезда мужа и соблазнения американцем, прошедшие годы оказались заполнены фермерством да сочинительством. Нечаянно у меня с языка сорвалось твое имя. Что-то в моем лице заставило Крисси молча поцеловать меня в лоб, вместо того чтобы задавать вопросы. Затем она отправилась спать.

Я налила себе еще глинтвейна и наблюдала через приоткрытую дверь, как Крисси забирается в кровать, в которой после смерти Аласдера не было ни одного мужчины. Она не поймет меня, даже если бы я решилась рассказать ей о тебе. Она останется женой Аласдера до самой своей смерти. Так что я удалилась в гостиную со свечой, тетрадью, вином и секретами.

Там я распахнула окно и села на подоконник ногами наружу. Решила наконец открыть твои подарки. Ах… настоящие французские духи! Что может быть лучшим подарком из Парижа? И, о Дэйви, ожерелье просто обворожительно! Жемчужина идеальной формы и цвета, словно капля лунного света. Спасибо.

Каминные часы (они спешат на две минуты) бьют полночь. Ты почувствовал, как я высовываюсь из окна, любовь моя? То не снежинка упала тебе на щеку — мои губы ласкают тебя. То не ветер шелестит у тебя над ухом — мой голос шепчет: «Я люблю тебя». Ты ощутил в воздухе аромат «Амбре антик»? Это была я.

Догадываюсь, что дети проснутся рано и помчатся в кухню проверять, не приходил ли святой Николай, так что мне пора идти спать, как ни хочется провести всю ночь с тобой и этим письмом. Может, мы сейчас далеко друг от друга, но сегодня все же постарались стереть это расстояние хотя бы на мгновение.

Счастливого тебе Рождества.

Элспет

Париж, Франция

1 января 1916 года

Моя дорогая Сью!

Я с таким нетерпением ждал твоего письма! Совсем упустил из виду, что из-за праздников почта работала медленнее. Легче бы мне не стало, но, по крайней мере, знал бы, что причина твоего долгого молчания в том, что ты ждала Рождества, чтобы написать мне, а не в том, что ты нашла себе другого нахального ковбоя.

Наручные часы просто великолепны! Ты запомнила, что я хотел именно такие вместо моих карманных часов. В военное время они гораздо удобнее. Обычно я пристегиваю карманные часы к подкладке куртки, и их нелегко вытаскивать, когда нужно узнать время (что теперь случается довольно часто).

Твое письмо и подарок вспыхнули искрой света посреди мрачной и грозовой недели. Дело отнюдь не в погоде, которая не так уж дурна. Это мое настроение стало мрачным и грозовым. Я ужасно огорчился из-за того, что провожу Рождество вдали от семьи (да, я скучал даже по маминому фруктовому пирогу!). А потом поступил приказ об отъезде Харри.

До сего дня мы с Харри были неразлучны, и вдруг начальству пришло в голову отослать его в самую гущу сражений, а меня оставляют тут с сопливым Макги. И все только потому, что Харри стоял впереди меня, когда мы поступали на службу. Без семьи, без тебя, моя Сью, я надеялся, что хотя бы Харри будет рядом со мной в Рождество. А вместо этого мне пришлось выбирать: пойти с Джонсоном и другими дегенератами в «район красных фонарей» или остаться в общежитии и слушать, как Макги перечитывает вслух старые письма своей матери.

В конце концов я забрался в кровать вместе с Драйденом (уже довольно потрепанным) и читал до самого отбоя.

Хотя Харри не имел никакого отношения к злосчастному приказу, я очень злился на него, пока он собирал вещи. Я ворчал и обзывал его разными прозвищами, по большей части позаимствованными у Шекспира, том которого лежал у меня на кровати. Особенно мне приглянулись «чудовищный злодей» и «медвежонок, что матерью своею не облизан». Он только смеялся в ответ, два раза ткнул меня в плечо, что является мужской версией нежных объятий, и швырнул на мою кровать чистую пару своих носков. Это наша с ним старая шутка. Чуть ли не в первый день знакомства мы с Харри попали в какую-то переделку по дороге из школы. Не помню точно, в чем там было дело, но, так или иначе, он оказался без шапки, а я — без ботинок и носков. Сначала мы добрались до дома Харри, и я умолял его одолжить мне что-нибудь из обуви, так как знал, что мальчика, представшего перед придирчивым взором матери босым, ждет невообразимое наказание. Харри склонялся к отказу — все-таки наша дружба насчитывала лишь несколько часов, — но в конце концов смилостивился после того, как заставил меня скосить глаза и плюнуть через плечо в знак клятвенного обещания вернуть ботинки и носки. Позднее он признался, что не надеялся увидеть их вновь. Мне же Харри очень понравился, и я хотел продолжить с ним дружбу, а потому принес все на следующий же день.

С тех пор пара носков стала для нас обещанием снова увидеть друг друга. Я отправился в колледж с парой его белых костюмных носков, а он пустился в плавание через Атлантику с моими толстыми вязаными.

И потому, раз у меня оказались его носки, мне придется увидеть его снова. Несмотря на то что он медвежонок, не облизанный своею матерью.

В полночь перед Рождеством я сумел выбраться на улицу, как и обещал. Закрыл глаза и замер, пытаясь вспомнить, как твои пальцы сжимали мне плечи, как твои волосы щекотали мне подбородок, как твое тело соотносилось по высоте с моим. Я уловил слабый запах цветов и тут же представил, что наши души и вправду каким-то образом преодолели расстояние, разделяющее нас.

Но вскоре цветочный аромат сменился дымом сигарет и хриплым смехом. Во двор ввалились Джонсон, Пэйт и Диггенс, и у каждого на руке висело по кокотке. У девиц юбки едва прикрывали колени, и от них на весь двор несло дешевым одеколоном. Пэйт уже успел засунуть руку под одну из этих юбок. «Attendre un moment, m’petites», — выговорил Диггенс с чудовищным акцентом и скрылся в общежитии — побежал то ли за «французскими конвертами», то ли по нужде, я не могу точно сказать. Может, ему понадобилось и то и другое. В любом случае для меня момент был испорчен.

Джонсон заметил меня и потребовал разъяснений, почему это моя «задница» болтается тут в одиночестве, вместо того чтобы присоединиться к ним. Я проигнорировал его (для чего потребовалась огромная выдержка!) и попытался отойти вглубь двора, но он прицепился ко мне и продолжал насмехаться. По какой-то причине ему казался противоестественным мой отказ пойти с ними в бордель. Уж не знаю, что во мне вызывает в нем такую ярость. Вот к Макги он, например, не пристает, хотя тот и типичная «задница».

Джонсон был пьян и решительно настроен затеять ссору. Он бросался оскорблениями, в основном касающимися моей сомнительной половой принадлежности и предполагаемой склонности к поиску любовников на скотном дворе. Со своей стороны я не смог изобрести ничего лучше, чем все тот же «медвежонок, что матерью своею не облизан» и «краснорожий усатый пьянчуга», хотя не думаю, что Уилл Ш. задумывал эти определения для подобной ситуации. Затем Джонсон швырнул в меня вербальную гранату (повторять ее я не стану), которая упала слишком близко к цели, и тогда я бросился на него. Думаю, драка вышла бы отменная, если бы вдруг не открылась дверь госпиталя. В прямоугольнике света застыла ночная сиделка. Я поспешил укрыться в здании. Когда же выглянул из окна, то Джонсон, Пэйт и девицы уже исчезли, а во дворе стояли ничего не понимающий Диггенс и отчитывающая его сиделка.

Поверь, ни драка, ни одиночество не входили в мои планы на нынешнее Рождество. Единственное, что его скрасило, — это то, что, возможно, наши с тобой руки соединились на мгновение сразу после полуночи.

Что ж, Сью, владелец кафе вытирает кружки и многозначительно посматривает на меня. Быстрый взгляд на мои новые наручные часы, и я понимаю, что пробыл здесь гораздо дольше, чем думал. Пока прощаюсь, но буду проверять почту каждый день в ожидании твоего следующего письма.

Люблю тебя,

Дэйви.

Эдинбург

7 января 1916 года

Дэйви!

Что же такое сказал Джонсон, что «упало слишком близко к цели»? Нельзя рассказывать захватывающую историю и опустить концовку!

Я получила письмо от махэр. Она наконец позволила Уилли записаться в армию. Он полтора года донимал ее уговорами. Финли на фронт уже не вернется, и махэр может быть уверена: хотя бы один ее сын выживет в этой войне.

Интересно, что она подумала, когда я исчезла? Я никому не сказала об отъезде. Кроме Уилли, конечно, но и он не знает куда и зачем. Мы с ним выскользнули из коттеджа, когда па проверял ловушки на омаров, а махэр собирала на берегу водоросли для сада. Я оставила короткую записку, в которой говорила, что у меня есть одно важное дело; вернусь не раньше чем через две недели, но обязательно напишу. Я знала, что они не сразу расшифруют мои каракули (как тебе это удается, Дэйви?), и почти не сомневалась, что им не придет в голову искать меня на пирсе, а я уже буду на полпути к Лондону, прежде чем они догадаются спросить обо мне у паромщика. Уилли обожает приключения, и я была уверена в том, что он не выдаст меня слишком рано, как бы ни рвался наружу его большой секрет. Из Эдинбурга направлюсь домой, и в поезде будет предостаточно времени, чтобы состряпать убедительную историю о том, что же заставило меня забыть все мои страхи и пересечь пролив. У тебя есть идеи?

Итак, Уилли поступает на военную службу и поедет в армию через Эдинбург. Я ожидала его прибытия сегодня утром, но, должно быть, поезд задержался. У меня будет несколько дней, чтобы показать ему город, перед тем как он официально станет военнослужащим и потеряет право наслаждаться жизнью. Хотя ты рисуешь несколько иную картину: ссоры, драки, прогулки с французскими шлюхами… Похоже, война куда веселее, чем я думала!

А ты радуешься жизни? Если забыть на время о серьезной и темной стороне войны, находишь ли ты повод быть счастливым? В своих письмах ты кажешься вполне довольным. Ленивые дни, заполненные чтением в парижских кафе и приправленные вспышками возбуждения и приключениями, которые ты так любишь; поездки сломя голову по ночным улицам и аллеям; женщина, забрасывающая тебя страстными письмами из далекой Шотландии…

Какие книги тебе прислать в следующий раз? Подумаем-ка… Я просматриваю библиотеку, которую успела собрать в своих путешествиях… Есть тонкий сборник стихов Йейтса (какая «бродяжья душа» устоит перед Йейтсом?), книга сочинений Джорджа Дарли; что же еще у меня есть, что тебя порадовало бы? Ага! Идеально: «Письма Абеляра и Элоизы». Только ты должен обещать мне, что наш роман не закончится столь же трагически. Монастырь определенно не для меня.

В Эдинбурге хорошо, но я начинаю тосковать по своему прекрасному острову. Я скучаю по дыму от торфа, по аромату болотного мирта, по теплому пахучему сену в коровнике.

Приехал Уилли. Я заканчиваю и пошлю письмо, когда мы с братом пойдем в город. Люблю тебя.

Э.

Париж, Франция

12 января 1916 года

Дорогая Сью!

Наконец-то, наконец-то на фронт! Парень по фамилии Куинн и я получили приказ. Нам еще не сказали, куда мы поедем, но нас приписали к знаменитой «Группе Один». Не знаю, в этой ли части сейчас служит Харри, но беру с собой его носки, чтобы вернуть их ему при случае.

Нет, Сью, пожалуйста, не спрашивай, что сказал Джонсон.

Во-первых, он употребил выражения, от которых покраснел бы и пират. К тому же сказанное им прозвучало обидно в большей степени потому, что было правдой. Но даже истина может показаться уродливой и искаженной, когда она исходит из уст таких людей, как Джонсон. Поверь мне.

Хм… есть ли у меня идеи насчет того, что тебе сказать родителям? Жгучее желание проверить, столь же кудрявы овцы на материке, как на Скае, или все же менее? Неутолимая потребность отведать английский пудинг? Срочная необходимость купить новую шляпку? Необъяснимое стремление навестить в гостиничных номерах незнакомых американцев?

Утром я уезжаю. Хотел успеть отправить тебе еще одно письмо до того, как покину Париж, так как не знаю, когда появится шанс добраться до почты потом.

Несмотря на то что я пересек океан именно ради этого, мне тревожно. Посмотрим, что принесет нам завтра!

Твой Дэйви

Остров Скай

22 января 1916 года

Мой дорогой Дэйви!

Ну вот я и вернулась на свой маленький остров. Крисси пришлось пересылать мне твое письмо, потому и отвечаю с задержкой.

Уилли теперь вместе со всеми вами, отправился на эту глупую войну. Видел бы ты, как он вышагивал в своей новой форме — вылитый петух. Похоже, дамы находят килт неотразимым, но для Уилли пока остается загадкой, как можно работать и сражаться в этом нелепом наряде.

За чаем он признался мне, что у него есть девушка. И ведь до сих пор не проронил ни слова! По какой-то неизвестной причине Уилли держит свой роман в тайне. Я намекнула ему, что у меня тоже есть секрет. Больше ничего не сказала, но Уилли, кажется, догадывается. Он говорит, что я улыбаюсь без остановки уже не один месяц. О Дэйви, я и не знала, насколько не готова отвечать на вопросы о нас с тобой! Я выпалила: «Мы не выбираем, кого любить». Он только ухмыльнулся и сказал, что я абсолютно права. Не видела его таким счастливым с тех пор, как началась война.

Мне странно снова оказаться на острове, и на это есть много причин. Коттедж моих родителей показался мне ужасно мрачным и дымным, ночи — куда более темными и тихими, чем те, к которым я привыкла, а люди — неопрятными. Хотя и в Лондоне, и в Эдинбурге грязи предостаточно (если в городе столько лошадей, он не может быть чистым), там все перекрывает эта урбанистическая утонченность.

Как только я приехала, махэр вручила мне ведро для дойки, и я с большой неохотой сменила нарядный костюм на колючую шерстяную кофту и бесформенную юбку, а шелковые чулки и ботики на пуговках — на вязаные носки и огромные, неуклюжие сапоги. Мне кажется, что теперь существует две Элспет: одна носит дорогую стильную одежду, ездит на такси, ест на обед утку и запросто катается из одного конца страны в другой ради свидания с обаятельными юными американцами; другая носит одежду домашнего изготовления, перемещается на своих двоих, обедает кашей и запросто катается из одного конца страны в другой ради свидания с обаятельными юными американцами.

Помнишь все те объяснения, которые ты придумал по моей просьбе, чтобы мне было что сказать родителям в качестве причины отсутствия? Ничего не потребовалось. Как ни странно, но махэр знала все с самого начала! Я вошла в дверь, держа наготове дюжину историй. Махэр оторвалась от прядения и сказала: «Значит, ты наконец встретилась со своим американцем?» Я чуть в обморок не упала.

Я ведь рассказывала тебе, как жила одна после отъезда Йэна на войну? Как вытаскивала твои старые письма и читала их по ночам? И как засыпала порой, буквально укрытая твоими словами? Я тогда жила, будто призрак, и не выходила из дома по несколько дней кряду, не считая дойки и походов в сарай за торфом.

Однажды проснулась оттого, что ко мне пришла махэр: разожгла огонь, поставила кипятиться чайник. С собой она принесла большой горшок с бараньей похлебкой, часть которой переложила в миску, чтобы я отнесла старой Курстаг Мюр, что живет неподалеку. Когда я вернулась, то пол был подметен, простыни вывешены проветриваться и на огне побулькивала похлебка. Твои письма, которые остались разбросаны на кровати, были аккуратно сложены стопкой. Тогда я не придала этому значения — меня притягивал горшок настоящей горячей еды в очаге, тут уж не до мелочей вроде этой!

Должно быть, махэр прочитала все те письма. Я не могу сказать, сколько ей известно — ведь тогда между нами была лишь дружеская переписка, — но она меня не осуждает. Только одно слово — «наконец» — заставило задуматься, что же она на самом деле уловила в тех ранних посланиях.

Разумеется, настаивая на том, что Джонсон не сказал ничего, что стоило бы повторить, ты только сильнее раззадорил мое любопытство. Неужели между нами могут быть секреты? Мы с самого начала делились такими вещами, о которых не знали даже наши родители и братья с сестрами. И совсем не нужно оберегать меня от грубого языка или резких мнений. Ты забыл? Идет война. Мы, женщины, в такие времена утрачиваем свою слабость и нежность.

Э.

P. S. Минна прислала мне нашу с тобой фотографию, которую она сделала перед регистрационным бюро. Ты видел этот снимок?

Глава четырнадцатая

Маргарет

Глазго

22 августа

Дорогая Маргарет!

Это не было импульсивным браком в военное время. Элспет вышла замуж за моего лучшего друга Йэна. Мы все трое выросли среди холмов Ская. Мы бегали босиком по склонам, шлепали в волнах прибоя в поисках камней. Сказать правду, Йэн всегда немного побаивался Элспет. С распущенными волосами она выкрикивала свои стихи океану и была такой же шальной, с чудинкой, как и сам остров. Однажды мы сидели на мосту Эльфов, свесив ноги, и он попросил ее руки. Она посмотрела на меня, затем улыбнулась и сказала «да». Я думал, что наша троица всегда будет неразлучной. Никогда бы не поверил, что Элспет сможет предать Йэна.

Я бы хотел помочь, но ответов у меня нет. Со Ская я уехал за год до Вашего рождения. Но моя мать была там. Напишите ей на Скай. Ваша бабушка знает больше, чем я.

Финли

На поезде в Форт-Уильям

Суббота, 24 августа 1940 года

Дорогой Пол!

С письмами покончено. Я еду на остров Скай!

Конечно же, дядя Финли не дал мне адреса моей бабушки, и я не рассчитывала, что чего-нибудь добьюсь, если буду бродить по острову, выспрашивая, как найти дом «бабули Макдональд». Думаю, половина Ская носит фамилию Макдональд. Поэтому я перерыла весь дом (опять) в поисках забытого конверта, старой адресной книжки, свидетельства о рождении мамы. Ничего. Даже ни одного письма из тех, которые бабушка регулярно посылала нам каждый месяц, написанных на неразборчивом гэльском. Похоже, мама хранила только письма Дэвида.

Потом вспомнила, что с тех пор, как я научилась читать, мама настаивала, чтобы я всегда подписывала свои книги с внутренней стороны обложки — на тот случай, если я вдруг оставлю бесценного Стивенсона или Скотта на скамейке в парке. Я тотчас же направилась в мамину библиотеку и отыскала на полках самую потрепанную, самую древнюю на вид книгу — замызганный экземпляр «Гекльберри Финна» с засушенным маком между страницами. И точно, изнутри обложки она надписала: «Элспет Данн, „Сео а-нис“, Скай, Великобритания». Как будто уже тогда и там встречалось воровство с парковых скамеек.

Я поспрашивала знакомых, пока не нашла семью, которая хотела эвакуировать ребенка на север. Недавние бомбардировки привели в ужас миссис Калдер, соседку Эмили, и она договорилась со мной о том, чтобы я сопроводила ее дочь на ферму под Форт-Уильямом. Так что мой проезд до этого пункта оплачен, а оттуда до Ская рукой подать. Чемодан я позаимствовала у Эмили и пустилась в путь!

Ах Пол, это такой восторг. Конечно, я не в первый раз покидаю Эдинбург, но, кроме вылазки в Плимут для свидания с тобой, мне не доводилось путешествовать просто так. Даже когда мы лазили по скалам и бродили по холмам, далеко от города не забирались. Конечно, можно возразить, что и сейчас я еду на Скай не просто так, а из-за мамы. И из-за бабушки, которую никогда не видела! Но если я смогу разузнать что-нибудь о мамином «первом томе», о той Элспет, какой она была до моего рождения, тогда поездка окажется полезной во многих смыслах. Мамы рядом нет, и потому она не сможет помешать в поисках следов моего отца.

На поезде в Мэллиг

Позже

Милый Пол!

Дороти довезена до места и устроена. Седовласая женщина, сложенная как боевой корабль, встретила нас на станции и взяла на себя заботу как о девочке, так и о конверте с деньгами от миссис Калдер. Перед расставанием малышка вложила в мою ладонь записку, нацарапанную на обратной стороне билета, и попросила передать ее матери, когда я вернусь в Эдинбург. Прочитать послание практически невозможно из-за упавших на нее слез, но там постоянно повторяется «Я тебя люблю». Дороти сложила билет в крошечный квадратик и сверху надписала их адрес. Я пообещала, что доставлю ее письмо первым делом по возвращении.

Однако я начинаю беспокоиться о маме. Должна признать, чувствую себя немного виноватой перед ней. Может, она уехала не из-за бомбы и не из-за писем. Вдруг дело в нашей ссоре?

Я и раньше не раз допытывалась у нее каких-нибудь сведений о том, кто был моим отцом, но мы никогда не ругались. Я всегда отступала, позволяя ей уйти от ответа. Теперь же зашла слишком далеко и просила слишком многого, и мне кажется, что в тот вечер что-то сломалось.

Может, она права? Не поспешили ли мы? Не так давно ты и я были всего лишь друзьями. В наших отношениях не было ничего более серьезного, чем поделенный на двоих сэндвич да протянутая рука на особенно крутой скале. Когда ты вступил в армию и попросил писать тебе, я чуть не рассмеялась. Мне не верилось, что между нами достаточно слов, чтобы наполнить ими письмо. Потом ты сказал, что влюбился, и я подумала, что, может, все-таки нам есть что сказать друг другу и переписка получится. Но, как думает мама, в военное время эмоции бьют через край. Я доверяю твоим чувствам — честно, доверяю, — но не знаю, могу ли доверять своим.

Может, эта поездка — именно то, что мне нужно сейчас. Капелька независимости, чуть-чуть расстояния. Шанс разобраться в том, чего я по-настоящему хочу. Возможно, эта поездка решит не одну загадку.

С нежностью,

Маргарет.

Лондон, Англия

10 августа 1940 года

Уважаемый сэр, мадам!

Много лет назад по этому адресу проживали двое мужчин — Дэвид Грэм и Харри Вэнс. Я не знаю, по-прежнему ли они тут живут или переехали из Чикаго, и буду признательна за любые сведения, которыми Вы сочтете возможным поделиться. Я потеряла связь с этими людьми и очень хотела бы отыскать их.

Если Вы располагаете информацией об их местонахождении, не могли бы Вы связаться со мной? Пожалуйста, пишите в гостиницу «Лэнгхэм» в Лондоне. Заранее благодарю Вас.

С уважением,

миссис Элспет Данн.

Глава пятнадцатая

Элспет

-, Франция

2 февраля 1916 года

Сейчас я в -, на пути в -. Не думал, что потребуется столько времени, чтобы добраться сюда из Парижа. Мы ехали в товарном вагоне и останавливались бессчетное количество раз. Помню, как совершили почти такое же путешествие много лет назад во время каникул во Франции, только в шикарном вагоне первого класса, попивая вино и разглядывая в окно пейзажи. На этот раз мне пришлось сидеть на корточках на полу товарняка, обнимая вещмешок и передавая по кругу фляжку с отвратительным бренди. Сквозь щели вагона я узнавал некоторые места, хотя ни одна из деревень не выглядела так, как они мне запомнились.

Здешняя станция очень тихая. С улиц исчезли толпы красиво одетых отдыхающих, их сменили мужчины в синем и хаки. Мы проведем тут несколько дней, перед тем как продолжить путь. Группа, в которую нас посылают, находится сейчас на отдыхе в -, а после ремонта машин направится в —. Парень, по прозвищу Плиний, водитель Полевой госпитальной службы с приличным уже стажем, был в отпуске и теперь едет туда же, куда и мы с Куинном. Так вот, он посоветовал нам наслаждаться пирожными и горячей ванной, пока возможно, поскольку потом долго не увидим ни первого, ни второго.

Значит, ты настаиваешь на том, чтобы я повторил тебе слова Джонсона? Он отпускал все обычные шуточки на тему возможных причин, почему я не присоединяюсь к их охоте за юбками, до тех пор, пока не заметил, как я сжал челюсти, и это послужило ему сигналом, что он что-то нащупал. «Так вот в чем дело! Трахаешь чужую жену? Пока он там, в этом аду на земле, ты тем временем дома…» Ну, остальное я не хочу повторять, поскольку даме читать такое не пристало. Скажу лишь, что дальнейшие комментарии становились все пошлее.

Теперь ты понимаешь, почему я не выдержал. Его слова ранили, и не только тем, что сказано, но и как. То, что мы с тобой делали, Сью, то, что между нами есть, никогда не казалось мне чем-то дурным. Может, просто мне легче к этому относиться. Это же не я в браке. С твоим мужем я не знаком. Мне проще забыть о его существовании.

Тогда, в самом начале, не заставил ли меня помедлить тот факт, что ты замужем? Я солгу, если скажу, что нет. Я колебался, Сью.

Как ты думаешь, почему мне потребовалось столько времени, чтобы признаться тебе в любви, хотя по намекам, рассыпанным по твоим письмам, я уже давно мог поклясться, что ты чувствуешь то же самое? Не забудь, меня воспитывали благонравным католиком. Несмотря на мое беспутное детство, десять заповедей никогда не были для меня пустым звуком.

Но ты сказала, что тоже любишь меня. Я решил, что ты знаешь, что делаешь, когда ответила мне. Все мои колебания исчезли.

Потом мы встретились, поговорили, прикоснулись друг к другу. Если и жили в душе моей еще какие-то сомнения, то от них не осталось и следа. Разве может что-то настолько хорошее быть плохим? Все было идеально. Все есть идеально. Я храню те воспоминания, те нежные, прекрасные моменты в самом сердце. И почти не задумывался ни о твоем муже, ни о той беспросветной неразберихе, которая называется нашим будущим. Не задумывался — до кануна Рождества, когда Джонсон сказал то, что он сказал, унизив нас. Невозможно слышать подобные гадкие замечания и не начать верить им через некоторое время, особенно когда понимаешь, что в основе их лежит правда. Я «трахаю чужую жену». Это было грубое напоминание о том, кто я такой и чем занимаюсь.

После чего я не мог не задаться вопросом о том, что ты об этом думаешь. Ты никогда не упоминала об угрызениях совести или неопределенности. Я не хотел передавать тебе слова Джонсона, потому что… потому что старался избавить тебя от чувства вины. Не хотел, чтобы ты пересмотрела свою точку зрения.

Решение всегда было за тобой, Сью, и это по-прежнему так. Тебе решать, захочешь ли ты продолжить наши отношения. Тебе решать, каким путем ты пойдешь дальше.

Что бы ты ни решила, знаю, что я навсегда…

Твой Дэйви

Остров Скай

9 февраля 1916 года

Мой дорогой!

В твоем письме больше дыр, чем в соломенной крыше. Или ты думал, что письму не помешает немного проветриться на долгом пути до Ская, или кто-то не захотел, чтобы ты сообщал мне о том, где ты есть и куда направляешься. За исключением «Франции», все названия местностей были вырезаны.

Оскорблена ли я тем, что сказал Джонсон? А кто не оскорбился бы, учитывая манеру выражений? Но удивлена ли я? Не очень. Когда ты отказался рассказать мне о его словах, я догадалась, о чем может идти речь.

Нет, для меня это было нелегко, но я старалась не показать, насколько именно. Ты на фронте и каждый день справляешься с проклятой запутанной реальностью войны. А это — моя личная война, Дэйви, и я не считала, что тебе нужно справляться еще и с моей проклятой запутанной совестью.

Когда я получила то письмо, в котором ты признался в своих чувствах, то не могла спать. Ночи напролет лежала без сна, пытаясь совладать с собственным сердцем. Чувства, которые я испытываю к тебе, такие яркие и такие новые. Но хотя мои чувства к Йэну изменились, они не исчезли, и он по-прежнему мой муж. Я не могу с легкостью отказаться ни от того, что было между нами, ни от клятв, которые мы дали друг другу.

Йэн — лучший друг Финли. Когда я росла, он всегда был рядом, и когда настало время выходить замуж, он казался единственным логичным кандидатом. Финли был вне себя от радости, когда я сказала Йэну «да». Но потом многое изменилось. Наши пути разошлись. Мои стихи напечатали, и я стала мечтать о жизни настоящего поэта. Хотела путешествовать, учиться, найти кого-то, кто читает и понимает Льюиса Кэрролла. Йэн же ничего так не хотел, как продолжать ту жизнь, которой всегда жил. Я уходила на берег и смотрела за горизонт, желая оказаться где угодно, лишь бы не на острове. Он уплывал в своей лодке вместе с Финли, зная, что, когда вернется, я по-прежнему буду там.

Что-то нарушилось между мной и Йэном еще до того, как я получила твое первое письмо. Мы расходились в противоположные стороны, влекомые разными мечтами и ожиданиями. В тебе я обрела родственную душу. Ты слышал то, что я хотела сказать. Йэн как будто бы и не слушал вовсе. Потом началась война, и он совсем ушел из моей жизни.

Право же, Дэйви, я не понимаю этого. Он никогда не был так далек от меня, пока жил дома, но теперь, уйдя на фронт, почти не пишет мне. О том, что происходит там, на войне, я узнаю из газет, от Финли, из писем, которые пишут домой другие мужчины со Ская. Но только не от Йэна. Не знаю, может, я что-то такое сделала, но он закрылся от меня. Он всегда так реагировал на неприятности и проблемы: уходил от них, вместо того чтобы пытаться что-то сделать.

Я не ожидала, что полюблю кого-то другого. И не ожидала, что мой муж оставит меня одну, не сказав ни слова в качестве объяснения. Ничего этого я не планировала, но так случилось, и не могу сказать, что я несчастна.

Люблю тебя. И знаю, что это мое решение. Называй меня идеалисткой, но мне кажется, что просто так ничего не происходит. Ты вошел в мою жизнь в тот момент, когда Йэн вышел из нее. Ты оказался рядом как раз тогда, когда его не было. Это что-то да значит.

Ох, Дэйви, как же трудно мне было вновь вернуться в дом родителей, на маленький остров. Я чувствую себя как на витрине. Махэр знает о нас, и мне остается только догадываться, кто еще в курсе. Ночь за ночью я хочу остаться наедине со своими мыслями и воспоминаниями, хочу лечь и увидеть те жаркие, сотрясающие тело и душу сны о тебе. Но только я начну вспоминать, только пульс забьется чаще, как тут же послышится храп па или Финли вскрикнет что-то во сне, и все пропадает. Этот коттедж слишком мал, чтобы вместить их троих и меня с моими мечтами.

Э.

Место Первое

16 февраля 1916 года

Сью!

Да, цензоры прихватили меня! Они все же отослали письмо (порезав его как следует), но меня отчитали, напомнили о правилах и пригрозили, что если я не буду их соблюдать, то мне больше не позволят писать тебе. Мол, если письмо попадет во вражеские руки, то оно не должно раскрыть врагу нашу нынешнюю или будущую дислокацию, а также даты, когда мы будем там или тут. Словно боши не знают, где мы! Да они смотрят на французскую армию из-за мешков с песком прямо сейчас, когда я пишу это!

Я в конце концов обустроился здесь, в «Месте Первом» (буду пай-мальчиком и соблюду необходимую таинственность). Мы прибыли сюда на несколько дней позднее, чем остальная группа, и посреди ночи, когда большинство водителей были на дежурстве. Некоторые из них находились у пикета в деревне, от которой до окопов не больше километра, и там смены были по двадцать четыре часа. Нас проводили к длинному строению, где мы разыскали местечко посреди большой комнаты и упали на свои спальные мешки. Я спал так крепко, что не слышал, когда под утро после дежурства вернулась первая вахта. Ничегошеньки не заметил, пока меня не разбудили уже утром, швырнув в голову свернутые комком носки. Я открыл глаза и увидел Харри, который с улыбкой стоял у меня в ногах. Он всю ночь провел в пикете, а когда сменился и пришел в барак, то обнаружил на своем месте спящего меня.

Я буду работать на машине полевой скорой помощи вместе с парнем, которого все зовут Козырек: бывший футболист, очень молчаливый, в губах вечно зажата сигарета. Открывает рот он только для того, чтобы сменить догоревшую сигарету новой. Козырек тут почти с момента основания Полевой госпитальной службы, так что мне повезло с напарником, который сможет меня всему научить.

Только я приехал, как меня тут же загрузили работой. Мы занимаемся эвакуацией раненых — вывозим их с перевязочных пунктов в госпитали подальше от передовой. Большинство таких пунктов находится в нескольких километрах от линии фронта, так что мы почти ничего не видим, кроме дыма далеких разрывов.

Несколько ночей назад неподалеку был тяжелый бой. Один из раненых, которых я вез, был особенно плох. Он стоял под стеной дома, когда ударил снаряд и практически в пыль разнес каменную кладку. Мне пришлось ехать как можно аккуратнее до самого пикета, но дальше дороги в лучшем состоянии, и я понесся к госпиталю во весь опор. Потом один из медиков сказал мне, что еще бы пять минут, и пациента уже не спасли бы. Это не так уж много, но тем не менее показывает, что именно я делаю во Франции.

Ладно, Сью, если ты пообещаешь не переживать за меня, я сделаю то же самое. Я понимаю, почему ты поступила так, а не иначе. Твоя любовь слишком дорога мне, чтобы я отталкивал ее как раз в то время, когда тебе нужно, чтобы я ее принял.

Мы ждали, когда же нас будут кормить, и вот вижу, что ребята уже начали выстраиваться в очередь, потому придется на этом закончить. Думаю, я успею отправить письмо сегодня.

Как бы я ни устал, Сью, мои сны всегда о тебе.

Люблю,

твой Дэйви.

Остров Скай

23 февраля 1916 года

Мой дорогой мальчик!

Прости меня за сомнения в тебе и твоих мотивах, которые побудили тебя записаться в Полевую госпитальную службу. Ты прав, Дэйви, это то, что ты можешь делать, и за те две недели, что ты провел там, уже доказал, что справляешься с этим хорошо. Есть большая разница между тем, чтобы размахивать штыком с намерением покалечить или убить, и тем, чтобы направить всю свою безудержную энергию на спасение жизней. Я говорила раньше, что ты все еще мальчик, но думаю, что за несколько коротких месяцев ты стал настоящим мужчиной.

Пожалуйста, будь сыт, счастлив и, главное, здоров.

Э.

Место Первое

2 марта 1916 года

Сью!

Сегодня меня послали за провизией, что означает редкую возможность принять ванну и как следует поесть, пока я в городе. Я засиделся над омлетом дольше, чем необходимо, потому что он служит мне прикрытием, пока пишу тебе, а не то пришлось бы уже залезать обратно в свою колымагу.

Вчера мы с Харри оба получили выходной, что случается не часто, так как работаем почти каждый день, даже когда по графику положено отдыхать. Мы отправились на пикник — с книгами и жалким угощением: «мясными» консервами, крекерами, крошечным пирогом, что прислала Минна, а запили все это бутылкой отличных помоев, ошибочно названных на этикетке «вином». Я искренне уверен, что это Плиний, выстирав носки, вылил воду в пустую бутылку, так как вкус содержимого не предполагал ничего иного. Несмотря на ужасное вино и столь же ужасную консервированную говядину (или это была кошатина?), мы приятно провели день. Я почти дочитал «Тарзана, приемыша обезьян». Жаль только, что еда не принесла такого же наслаждения!

Кстати, несколько дней назад у нас был настоящий пир. Один из ребят получил Военный крест[3] и закатил в честь этого события банкет. Он не пожалел денег и пригласил парижского повара. Настоящая еда, вино, достойное зваться французским, фарфор и салфетки. Клянусь, Сью, я сам себе показался слишком грязным, чтобы приблизиться к такому изысканному столу, но все-таки я приблизился, и не прошло и секунды, как все мы принялись уплетать угощение за обе щеки. И честное слово, Сью, ничего вкуснее я не ел.

От воспоминаний у меня слюнки потекли, и потому прошу прощения за пятна и размазанные чернила. А ведь я только что поел! Ах… память о том банкете будет психологически насыщать нас еще не одну неделю с рационом из вареной говядины и супа из репы.

Люблю тебя,

Дэвид.

Остров Скай

14 марта 1916 года

О Дэйви!

Я больше не знаю, что чувствовать.

Йэн пропал без вести.

Я только что получила извещение и пока даже не уверена, что осознала его. Прочитала слова, вскрикнула, но после того замолчала — как будто, игнорируя новость, я могу изменить факты. Пропал без вести. Как такое возможно?

Финли совершенно сломлен. Он все повторял: «Меня там не было. Я не смог помочь ему». А потом и вовсе ушел из дома. Приплелся обратно среди ночи, весь грязный, без своей трости и проспал два дня подряд. Заботиться о нем пришлось мне: уложить в постель, заштопать разорванные штаны, найти палку взамен утерянной трости, без которой он ни на что не годен.

Я хочу знать: почему Финли позволено упасть духом? Почему я обязана быть сильной и оказывать брату поддержку? Больше никто ему не помог. Йэн — мой муж. Это меня должно было сразить, как никого другого. Это я должна быть сломлена так, что и вздохнуть невозможно.

Ты знаешь, что я не очень набожна и редко хожу в церковь. Когда я в одиночестве стою на вершине горы, то чувствую себя ближе к Богу, чем в храме. Это почти язычество и очень далеко от гимнов и служб. И вот думаю — не пренебрегла ли я чем-то важным?

Я не почитала Бога как должно, а потом дерзила ему своей неверностью, а теперь за мои грехи наказан Йэн.

Может, я приняла неверное решение. Не знаю, что и думать. Если я откажусь от тебя, вернет ли это его?

Элспет

Место Третье

21 марта 1916 года

Сью!

Были какие-то новости?

«Пропал без вести» — это может значить что угодно. Или вообще ничего. Пока ты не узнаешь точнее, не строй предположений. Пожалуйста.

Я много слышал о подобных случаях от парней, которых вожу в госпиталь на своей развалюхе. Только что ты сидел в окопе, курил одну на троих сигаретку, и вот тебя уже подняли по команде, и ты перескакиваешь через стенку траншеи и оказываешься на ничейной полосе. У тебя за спиной не меньше семидесяти фунтов, ты бежишь, вскинув штык, перепрыгивая через воронки, завалы и своих парней. Все покрыто грязью настолько, что можешь наткнуться на собственного брата и не узнать его. Нельзя остановиться даже на секунду, чтобы присмотреться, а уж тем более нет времени перетащить кого-то в безопасное место. Возможно, и Йэн так лежит, раненый, ждет, когда прибудут санитары с носилками и отнесут его обратно к своим. Он мог потеряться в атаке между окопами. Не думай только о худшем.

Сью, у тебя сейчас достаточно треволнений без того, чтобы придумывать еще какую-то вину и небесную кару. Да, я верю в Бога. Я всегда ходил в церковь, даже в буйные студенческие годы. Конечно, тогда мне приходилось проводить больше времени в исповедальне.

Когда я был ребенком, у нас с Иви был сборник библейских рассказов, чудесная книга с картинками, и мы любили посидеть с ней ленивыми воскресными вечерами. Помню одну иллюстрацию с изображением Бога в виде безмятежного старика со снежно-белой бородой и розовыми щеками (весьма похожего на Санта-Клауса, как я сейчас понимаю). С гордостью он смотрит на только что созданный им мир. Так мог бы смотреть отец на новорожденного ребенка. Эта картинка навсегда отпечаталась в моем мозгу, и, думаю, поэтому я никогда не верил в карающего мстительного Бога. Тот добрый, по-отечески заботливый персонаж не стал бы винить меня за то, что я порой сбиваюсь с пути истинного. Он бы не отвернулся от меня из-за моих мелких прегрешений. Сью, задумайся на мгновение. В годы, когда кайзер совершает немыслимые преступления против человечества, когда здесь сражаются и убивают, разве может Бог направлять свой гнев на одинокую женщину, чей единственный грех в том, что у нее в душе слишком много любви?

Я страшно устал. Только что вернулся после суточного дежурства, где спал лишь урывками по часу-полтора. Но письмо тебе я не хотел откладывать на потом. Если не могу быть с тобой (в данном случае эпистолярно), когда нужен тебе больше всего, тогда какой смысл в том, чтобы вообще быть вместе?

Из первых строк письма ты, вероятно, заметила, что мы вновь сменили дислокацию. За это время было еще Место Второе, но там мы задержались всего на несколько дней. Теперь мы чуть ближе к фронту, но все же достаточно далеко для того, чтобы спать спокойно, не боясь, что на голову посыпятся бомбы. Это хорошо, так как с таким напряженным графиком нам нужно как следует отдыхать в перерывах.

С этими словами я отправляюсь в постель, а то у меня пальцы уже роняют карандаш. Пожалуйста, держи меня в курсе. Невзирая на обстоятельства, мне это важно. Хотел бы я быть рядом с тобой, чтобы обнять тебя, но пока большее, что я могу сделать, — это написать тебе.

Люблю тебя, моя девочка.

Дэвид

Остров Скай

28 марта 1916 года

Дэвид!

Разве могу я не волноваться? Разве могу я не думать о самом-самом худшем?

Я получила письмо от солдата из батальона Йэна, рядового Уоллеса. Он пишет, что ходил с Йэном в атаку в тот день. В сражении они потеряли друг друга. Когда прозвучала команда отступать, Уоллес побежал к окопам и видел по пути Йэна, «тяжело раненного». Йэн был так плох, что не мог сам добраться до британской траншеи, даже когда рядовой Уоллес предложил ему опереться на свое плечо. Прошло какое-то время, прежде чем на поле боя вышли санитары с носилками. Даже зная приблизительное местонахождение Йэна, указанное им рядовым Уоллесом, санитары заявили, что никого не отыскали. В смысле — никого, кому могла бы потребоваться медицинская помощь.

Финли от горя потерял голову. Они с Йэном должны были приглядывать друг за другом. Он винит себя за то, что не был там и не позаботился о нем. Он винит себя за то, что не привез Йэна домой.

Тебе легко говорить, что это не Бог наказывает меня, но ты не оказался в том аду, в котором сейчас живу я. Ты не испытываешь той муки и вины, которую испытываю я. Откуда тебе знать, что это не наказание мне? Все, чего Йэн просил от меня, — это любви, и даже этого я не могла ему дать от всего сердца. Вероятно, в этом и состоит мой грех. Думаю, за это я и наказана.

Да, я знаю, тебе не все равно, что со мной, но признай, тебе нужно оберегать и собственные интересы. Ты не хочешь, чтобы я предавалась отчаянию и думала о своем пропавшем муже. Но может, отчаяние — это то, что мне необходимо. Может, отчаяние показывает, что я ищу искупления?

Элспет

Остров Скай

12 апреля 1916 года

Дэвид!

Я не имела в виду, что ты должен прекратить писать мне. Твои письма по-прежнему почти единственное, что помогает мне держаться на плаву. Помнишь ту фразу насчет «моря хаоса»?

Наверное, мое последнее письмо показалось сердитым. Я знаю, что ты действительно переживаешь за меня. Просто я запуталась. Меня преследует чувство вины. Потом я начинаю винить себя еще и за то, что не чувствовала вины раньше. Ты что-нибудь понимаешь?

И еще я тревожусь. Несмотря на мое отношение к тебе, Йэн — мой муж, и я всегда буду его любить. Мне невыносима мысль о том, что он страдает.

Уверенности нет ни в чем. Не понимаю своих желаний. Конечно, я хочу, чтобы Йэн был цел и невредим. Но есть во мне маленькая злая часть, которую я стараюсь не замечать, и она смотрит на все с некоторым облегчением, надеясь, что в результате никаких решений принимать не придется. И тогда я испытываю новый приступ чувства вины за то, что так не уверена.

Пожалуйста, ответь мне. Я скучаю по тебе.

Э.

Остров Скай

22 апреля 1916 года

Дэйви, где ты? Почему не пишешь? Я сказала что-то такое, отчего ты отвернулся от меня? Куда бы ты ни делся, прошу: вернись. Не представляю, как буду жить без тебя.

Где ты, Дэйви?

Сью

Остров Скай

25 апреля 1916 года

Не поступай так со мной! Ради бога, я же не могу потерять еще и тебя! Или все, кого я люблю, обречены исчезнуть из моей жизни?

Мне не хватит сил перенести такое. Я не выдержу, если не буду знать, что ты есть где-то в мире. Ты нужен мне, как дыхание нужно моему телу.

Я готова молиться любым богам, лишь бы они вернули тебя мне. Я буду молиться феям и бесам, которые населяют наш остров. Я буду молиться тебе в Храме Моего Сердца.

О мой любимый! Любимый мой.

Глава шестнадцатая

Маргарет

Портри, Скай

Вторник, 27 августа 1940 года

Милый Пол!

На Скае идет дождь с тех пор, как паром пришвартовался к берегу. Я сказала капитану, что родом из Эдинбурга и привычна к осадкам. Он только хмыкнул и продолжил жевать кончик своей курительной трубки.

Портри клубком свернулся вокруг пристани, размытый и мягкий, словно картина мелками, оставленная под дождем. Конечно же, зонтик я не взяла — в Эдинбурге ведь никто не носит с собой зонт. Потому пришлось бежать по улице, прикрывая голову чемоданом, пока не встретился трактир, в котором я решила переждать непогоду. Сейчас я уютно устроилась перед камином, от моей одежды идет пар, в руках кружка горячего пунша и та старая потрепанная книжка. Я смотрю на адрес, который и не адрес вовсе: ни названия улицы, ни номера дома. Элспет Данн, «Сео а-нис», Скай, Великобритания.

Знаю, мне надо бы подняться, разыскать почтовое отделение и спросить там, что это за адрес, но у огня так тепло, что я едва не засыпаю. Дождь так и стучит по стеклу. Лучше я закажу себе еще одну кружку и посижу в тепле подольше.

Минуту назад я готова была просидеть тут весь день, пережидая дождь, но теперь мне хочется действовать! Когда я писала тебе о том, как хорошо сидеть у горящего торфа, за соседний столик к двум престарелым дамам подсел хмурый трактирщик и стал переговариваться с ними. Я услышала слова, знакомые мне по колыбельным, которые пела мама.

«Вы говорите на гэльском языке?» — спросила я. Когда они кивнули, я протянула им книгу: «Пожалуйста, скажите, что это за адрес?». Я попыталась прочитать вслух непонятную мне часть, «Сео а-нис», но произнесла ее так, что обе женщины поморщились.

Однако вместо перевода более высокая из них ткнула пальцем в рукописную строчку и воскликнула: «Элспет Данн! Давненько я не слышала этого имени». Другая кивнула: «Да, она уехала много лет назад. — Коттедж „Сео а-нис“ — это ее дом. Элспет, кажется, до сих пор его владелица. — Он принадлежит ее семье».

Я даже не задумывалась над тем, что ожидала найти в старом доме матери. Осколки и обрывки прошлого? Я знала лишь, что должна там побывать.

«Где это?» — спросила я. И только представь, они смерили меня взглядами с ног до головы! Трактирщик усмехнулся: «Туда дойти — не до модной лавки прогуляться, мисс». Он так и сказал, «мисс», ей-богу.

«Я не из тех, кто боится ходить пешком, — выпалила я, ну совсем как ребенок. — Не покажете направление, в котором нужно двигаться?»

«Это в сторону Пейнчоррана. — Он облокотился о стол. — Я могу продать вам карту и компас. И зонтик».

Я приобрела у трактирщика карту, на которой он отметил карандашом мамин дом, и компас. Сейчас я пристроилась на крыльце почты, дописываю это письмо и жалею, что из детского упрямства не купила зонт. Дождь льет как из ведра, и не найти машины, которая подвезла бы меня до места, а идти туда восемь с лишним миль. Но мы же с тобой ходили на такие расстояния! Я сменила туфли на ботинки и готова отправиться в путь. У моей матери есть дом на острове Скай, я намерена найти его, и никакой дождь не сможет помешать мне!

Маргарет

27 августа 1940 года

Милая Мэйзи!

Скрестив пальцы, посылаю это письмо на твое имя на старый адрес твоей матери на Скае, так как это все, что у меня есть. Если повезет, оно найдет тебя.

Сколько я тебя знаю, ты всегда хотела узнать, где твои корни. Тебя страшно волновали «где», «как» и «почему» твоего происхождения. Только будь осторожна. Не все отцы такие же шалопаи, как мой, но я не хочу, чтобы ты испытала разочарование. Я слышал твои предположения о том, кем мог бы быть твой отец. Эрл? Генерал? Актер? Вот только в твоем списке не было фермера с маленького острова.

С другой стороны, разве поиски прошлого могут быть иными? Оно удивляет, волнует, может, даже немного пугает, ведь нам неизвестно, что мы найдем. Но я знаю, ты должна как минимум посмотреть. Ты не поймешь, правильным ли курсом идешь по жизни, пока не увидишь, что привело тебя к сегодняшнему дню.

Ты спрашивала, не поторопились ли мы и можем ли доверять собственным чувствам. Моя сладкая девочка, я никогда не стал бы подталкивать тебя к тому, в чем не был бы полностью уверен. Разумеется, обдумывай все сколько потребуется. Но ответь мне только на один вопрос: в тот момент, когда ты сказала «да» и взяла меня за руку, что ты чувствовала?

Что касается меня, то мне показалось, будто мое сердце вот-вот вырвется из груди, и я храню это ощущение. Каждый раз, когда мне вспоминается, как я стоял по грудь в воде под Дюнкерком, не зная, попадут ли в меня снаряды и доберусь ли я до нашего корабля, то мне достаточно подумать о твоей руке в моей ладони, и все кошмары рассеиваются. Из всего, что сейчас происходит в моей жизни, мое отношение к тебе — единственное, чему я доверяю.

Береги себя и напиши, как только сможешь.

Пекан-Милтен, Скай

Пятница, 30 августа 1940 года

Милый Пол!

Да, я отправилась искать «Сео а-нис» в тот дождливый день, когда прибыла на остров. Оглядываясь назад, скажу, что это было ошибкой. Бóльшая часть моего пути пролегала по бездорожью (чему виной, скорее всего, мое неумение читать карту). На усыпанные цветами тропы Скоттиш-Бордерс это ничуть не похоже. Я карабкалась в горы, спускалась по крутым склонам, а вокруг не было никого, кроме овец. Обувь, на которую я так рассчитывала, не справилась с грязью Ская, и мне то и дело приходилось останавливаться, чтобы вытащить застрявший и соскользнувший с ноги ботинок. Я взяла с собой чемодан (хотя любой разумный человек оставил бы его в городе), поскольку хотела переодеться в сухое, когда найду мамин коттедж, но вскоре поняла, что идея была неудачной: всего за несколько минут чемодан промок. Тогда я засунула его в щель в старой каменной ограде, чтобы забрать на обратном пути. Я его до сих пор не нашла.

Наконец мне встретился человек, шагающий с собакой в сторону Портри. Он заверил меня, что я уже рядом с Пейнчорраном, и указал путь к «Сео а-нис». Еще он добавил, что это единственное строение на том берегу залива и что я не пропущу его. И оказался прав.

Мне показалось, что в коттедже никто не бывал десятки лет. Это один из беленых известью домиков, какие здесь встречаются повсеместно, с двумя комнатами наверху и двумя внизу и с трубой на каждом фронтоне. Крыша покрыта шифером, хотя много кусков с годами откололось. Ставни крест-накрест заколочены досками. Я толкнула дверь, но она перекосилась, а потому не подалась ни на волос.

Рядом с коттеджем стоял еще один, гораздо более старый дом — низкая каменная постройка, крытая сгнившей соломой. За ним виднелся покосившийся забор, огораживающий садик — теперь весь заросший чертополохом. Вокруг было тихо, за исключением шума волн на галечном берегу и блеяния овец вдалеке.

Дождь сменился то ли густым туманом, то ли тонкой моросью. Я решила пройтись по берегу, поискать там какие-либо признаки жизни. Когда обходила дом, то спугнула стаю каких-то пернатых с крыши. А завернув за угол, Пол, я застыла как вкопанная.

Вся тыльная стена двухэтажного коттеджа, та, что выходит на море, переливалась цветом. Как будто итальянскую фреску каким-то чудом занесло на Гебриды. Беленую поверхность покрывали пятна и линии картин. Некоторые из них пришли прямо из гэльских легенд и колыбельных, которыми убаюкивала меня мама: женщины-шелки, выскальзывающие из своих тюленьих шкур на берегу; кольцо фей, танцующих вокруг дрожащего зеленого пламени; одетая в лепестки роз девушка, сидящая на скале и роняющая в море слезы. Картины сливались и переходили одна в другую: пара, танцующая вальс; блюдо с апельсинами; розовая жемчужина, мерцающая в открытой раковине. Затем шли образы, которые, как я догадалась, могли относиться только к прошлой войне: фургон «скорой помощи», несущийся сквозь взрывы мимо отрядов марширующих мальчиков. Водитель фургона выглядывал из окна кабины, его лицо склонилось в сторону залива, и в его зеленовато-карих глазах, клянусь тебе, плясали искорки.

— Это она нарисовала, — раздался голос за спиной. — Во время Великой войны, пока ждала.

Женщина была маленькой и опрятной, с черными, пронзительными, как у вороны, глазами. Чуть поодаль тарахтел древний грузовичок.

— Мне сказали, что в Портри кто-то расспрашивал об Элспет Данн.

Я смогла только кивнуть.

— И эти дураки послали тебя сюда. — Она плотнее запахнула шаль на своей груди. — Поехали-ка со мной.

Она взяла меня под руку, но я уперлась. У меня был трудный день.

— Ох, у тебя характер Элспет. Девчонкой она вечно ходила с насупленными бровями. В тебе я вижу то же самое, Маргарет Данн. — Должно быть, мое удивление было заметным, поскольку ее глаза внезапно смягчились и она улыбнулась. — Я твоя бабушка. Я ждала тебя.

А я-то думала, что она ни слова не знает по-английски и уж тем более не пишет и не читает на этом языке. Я всегда воспринимала ее как далекую бабку со Ская, слишком занятую своей фермой, чтобы навестить нас в Эдинбурге. Но это не означало, что ей не было до нас дела. Сколько себя помню, она присылала моей матери письма на гэльском языке каждый месяц. Но, Пол, оказывается, мама писала бабушке еженедельно! Она слала на остров убористо исписанные страницы, рассказывая о каждом моем шаге, о каждой моей мечте, о каждом желании, которое я загадывала перед сном. И фотографии! Мой первый день в школе, первый выпавший зуб, мой десятый день рождения, моя конфирмация — все заснятое на мамину старенькую складную фотокамеру. Бабушка сохранила все письма в сундуке в изножье кровати, а снимки подоткнула под крышку. Будучи далеко от Эдинбурга, она никогда не была далеко от нас.

Я уже целую неделю живу в бабушкином доме, знакомлюсь со своей семьей, о существовании которой не знала, и брожу по холмам и скалам с мыслями о тебе. Я представляю, сколько замечательных прогулок мы с тобой могли бы здесь совершить, и как ты помог бы мне во всем разобраться, и как потом взял бы за руку, а я почувствовала бы себя такой же счастливой, как тогда, когда сказала тебе в Плимуте «да». Не знаю, что бы я делала без тебя.

Люблю,

Мэйзи.

Лондон, Англия

16 августа 1940 года

Уважаемый сэр, мадам!

Много лет назад по этому адресу проживала женщина по имени Ив Хейл, в девичестве Грэм, с мужем и дочерью. Мне неизвестно, живут ли они здесь до сих пор или переехали из Терре-Хот, и я буду признательна за любую информацию, которой Вы сочтете возможным поделиться. Я давно потеряла связь с этой семьей и хотела бы возобновить отношения. Ив — сестра моего старого друга.

Если у Вас есть какие-либо сведения об их нынешнем местопребывании, прошу Вас связаться со мной. Пожалуйста, пишите на адрес гостиницы «Лэнгхэм» в Лондоне. Заранее благодарю.

С уважением,

миссис Элспет Данн.

Глава семнадцатая

Элспет

Сен-Женевьев, Париж, Франция

28 апреля 1916 года

Моя Сью!

Миллион извинений за то, что не писал раньше!

Ты, должно быть, места себе не находишь от беспокойства, получив от меня за все это время только госпитальную карточку, но я был не в состоянии писать. Сейчас я чувствую себя гораздо лучше. Думаю, ты заслуживаешь того, чтобы знать больше.

Я работал на маршруте, который вел к посту возле крайнего окопа. Достаточно близко, чтобы «понюхать ада», как говорят. Раненых еще не начали подносить из-за плотного обстрела, поэтому я уселся в землянке и стал ждать. Довольно скоро заметил, как на насыпь перед землянкой взбираются санитары. Подъем был рискованным, так как насыпь находилась в поле зрения немецких стрелков. Ночь стояла лунная, и настал такой момент, когда оба санитара с носилками оказались на гребне, освещенные луной. Момент продлился достаточно долго, чтобы по ним открыли огонь.

Я увидел, что носилки упали, и побежал наверх. Одного из санитаров задело осколком, но раненый, что лежал на носилках, вроде пострадал не сильно. Сначала я стащил к землянке упавшего санитара, а потом помог с носилками второму. По нам опять начали стрелять. Один снаряд упал довольно близко, и меня ранило в плечо и правую ногу. Каким-то образом мы сумели втащить в фургон всех раненых — и того, что на носилках, и санитара. Второй санитар помог залезть мне, но вести машину я был не в силах.

Мои раны оказались не так уж серьезны, однако в них попала инфекция, и меня долго мучила лихорадка. Меня переводили несколько раз все глубже в тыл, пока я не оказался опять в Париже. Сью, прости. Знаю, ты заволновалась, получив ту карточку, где говорилось, что я в госпитале. Французские врачи вставили мне в рану дренажные трубки, и несколько недель я не мог двигать правой рукой. И ни одна из медсестер не говорила по-английски, так что и продиктовать письмо не было возможности. Плечо у меня до сих пор побаливает, и пишу я кусками, с перерывами на отдых. Но в моем лихорадочном бреду ты всегда была рядом со мной.

Твой Дэйви

P. S. Пожалуйста, пожалуйста, пришли мне каких-нибудь книг! Не знаю, сколько еще пробуду в госпитале, но я уже на стену лезу оттого, что мне нечего читать.

Гостиница «Републик», Париж, Франция

6 мая 1916 года

Моя дорогая, смешная девочка! Когда я просил у тебя что-нибудь почитать, то, конечно, не желал обеспокоить тебя подбором книг. Но Луиза Мэй Олкотт? Ты действительно схватила первое, что попалось под руку, перед тем как выскочить за дверь! Однако я не могу понять, как ты одолела десятичасовое путешествие на поезде, имея с собой только «Ребят Джо». Вот что получается, когда отправляешься в путь без чемодана! У тебя даже чистой пары носков не было. Хорошо, что я смог одолжить тебе свои. Верю, что когда-нибудь ты вернешь их мне.

Ты всегда присутствуешь в моих мыслях, но, снова увидев тебя вживую, я словно напился сладчайшего в мире бальзама и стал как новенький. Врачи и медсестры могут лечить меня ячменным отваром, мне все равно, потому что лучшее лекарство — это ты, и других снадобий мне не нужно.

Завтра я отправляюсь в Место Третье. Оттуда напишу больше. Мне просто хотелось, чтобы тебя ждало мое письмо, когда ты доберешься до дома.

Дэйви

Где-то на канале

6 мая 1916 года

Дэйви, Дэйви!

Тебе не нужно было получать ранение, чтобы обратить на себя мое внимание! Ты же знаешь, что я люблю тебя вне зависимости от обстоятельств. Хотя с твоей стороны это был очень коварный замысел, чтобы заманить меня на корабль. Я бы ни за что не поверила, что ты настолько болен, как описывал, если бы не увидела доказательства своими глазами.

Когда я нашла тебя в госпитале распростертым на больничной койке, ты выглядел таким несчастным, мой дорогой, что у меня сердце сжалось от боли! Худой, бледный, влажные волосы упали на подушку — я чуть не разрыдалась. Но едва ты открыл эти глаза цвета зимних холмов и произнес «а вот и ты», как будто ожидал меня, сразу стало ясно, что ты в порядке.

И все же я удивлена, что тебя так скоро выписали, — должно быть, хотели избавиться от надолго застрявшего пациента. Хотя твоего изгнания следовало ожидать после тех глупостей, что ты нашептывал мне на ухо, заставляя меня заливаться краской. Все-таки сестры — монахини. Тебе еще повезло, что они ни слова не понимали по-английски.

Но в гостиничном номере слова нам были ни к чему. Твои поцелуи с легкостью останавливали мою болтовню. Я бы не хотела изменить ни мгновения в той долгой, жаркой ночи, но если бы знала, как больно тебе будет на следующее утро, то задумалась бы. Или, самое малое, купила бы вторую бутылку бренди.

О, как бы я хотела, чтобы у нас было больше времени, чем одна ночь! Хотела бы прятаться в том номере так же долго, как в прошлый раз. Девять дней, чтобы целоваться, есть апельсины, ложиться в постель с искренним намерением поспать. Но я понимаю: тебе нужно было возвращаться в госпиталь, а потом ехать опять в твою полевую госпитальную службу. О, это оказалось невыносимо трудно, Дэйви, отпустить тебя всего лишь полсуток спустя после того, как я вновь смогла оказаться в твоих объятиях. Но ты прав. Я так сильно беспокоюсь о нашем «потом», о каждом нашем расставании, что не могу полностью насладиться нашим «сейчас».

Будущее и без того дает массу поводов для тревог. Кто знает, какие новости принесет завтрашний день о Йэне или о чем-то еще. Но ты сидел на кровати — с обнаженным торсом, такой прекрасный, и рядом. Дэйви, ты мое «сейчас».

В тот период, когда я страдала от неопределенности, твоя уверенность поддержала меня. Думаю, единственное лекарство, в котором я нуждалась, — это ты. Оно сразу избавило меня от сомнений и переживаний.

Через несколько дней мне нужно вернуться на Скай. На этот раз я поеду туда, не останавливаясь в Эдинбурге. Окажусь дома, напишу тебе снова. Просто мне хотелось, чтобы в Месте Третьем, когда ты там окажешься, тебя ждало мое письмо.

Люблю всем сердцем,

Сью.

Место Третье

9 мая 1916 года

Сью!

Я снова в Месте Третьем. Там меня ждали и другие твои письма — от двенадцатого, двадцать второго и двадцать пятого апреля. Ты и вправду так сильно переживала? Я тронут. Надо будет почаще оказываться там, где стреляют. Благодаря всего лишь одному ранению ты не только простила меня и признала, как сильна твоя любовь ко мне, но еще и приехала навестить больного, дав возможность еще раз увидеть твое прекрасное лицо. А когда ты вытащила меня из того унылого госпиталя, то я получил еще и то дополнительное поощрение, которое (если уж быть до конца отровенным), вероятно, принесло моему телу больше вреда, чем пользы, но зато привело мою душу в восхитительно-благостное состояние.

Я все еще не достиг своей прежней формы, но чувствую себя гораздо лучше. Мне дали награду за тот случай. Что более важно (по крайней мере, в нашей группе), я заслужил прозвище! Эти прозвища очень ценятся среди нас, так как они свидетельствуют, что ты доказал свою доблесть и стал полноправным членом команды. Я уже говорил тебе о Плинии и Козырьке. У Харри уже и так есть прозвище (поверишь ли, его настоящее имя — Харрингтон!). В нашем подразделении еще есть Бугай, Фуфел, Москит, Штуцер, Брыкун и Прыщ. Не спрашивай, откуда все это взялось, поскольку не уверен, что посмею рассказать тебе! Меня окрестили Зайцем. Парни говорят, что мне повезло с моими царапинами, как будто у меня есть талисман — заячья лапка. Речь явно не о моей правой ноге, но с левой-то все в порядке, и разве это не везение?

Твой Заяц-Везучник (всегда!)

Остров Скай

15 мая 1916 года

Дэйви!

Чтобы больше никаких ран! Даже палец занозить не разрешаю. Ты понял меня? А если снова будешь ранен, я не поеду навещать тебя, так и знай. Я сожгу все твои письма и буду игнорировать твои мальчишеские попытки привлечь к себе внимание.

Ты мне не сказал: в твои обязанности входит восхождение на опасные насыпи, чтобы забрать носилки? Все это время я утешала себя мыслью, что ты в безопасности, играя в гонщика в относительно глубоком тылу. А теперь узнаю, что ты не только подъезжаешь к самой линии фронта, но и выходишь из своего автомобиля! Пожалуйста, пообещай мне, что больше не будешь так делать.

До меня наконец-то дошла та госпитальная открытка, которую ты посылал мне сразу после ранения. Почтальоны не слишком хорошо себя показали, доставив открытку почти через месяц после того, как ты ее отправил. Если бы я получила твое послание в положенный срок, то приехала бы к тебе еще раньше. Проклинаю военно-почтовую службу на чем свет стоит!

На Скае меня встретил мой новый дом — его как раз закончили строить. Тебе он, наверное, покажется скромным, но для меня это настоящий дворец. Два этажа, деревянный пол, застекленные окна и дверь, которая запирается! Такая роскошь, скажу я тебе. Вот маленький набросок моего нового жилища.

Финли помогал мне со строительством, кое-что делал в доме. С тех пор как ему прислали готовый протез, он постепенно начал примиряться со своим положением. Па нашел на берегу несколько крупных кусков древесины, принесенных морем, и Финли облицевал ими камин в моей гостиной. Затем он покрыл дерево резными изображениями русалок, шелки и эльфов. Поистине это камин для девушки-островитянки. Это камин для девушки, которая одолела море, победив свои страхи.

Тем не менее бедный Финли погружен в меланхолию. Йэн не единственный, о ком он скорбит. У него не сложилось с его девушкой, Кейт. С тех пор как брат вернулся, она приходит к нему все реже и реже. Финли все еще цепляется за надежду, что все образуется и она привыкнет к его ноге, как привык он. Но я не очень в это верю. Почти каждый раз, когда я захожу на почту, то встречаю ее с надушенными конвертами. Никак не решусь сказать об этом брату. Он погибнет.

Сейчас собираюсь на свою ферму, буду переносить вещи из старого дома в новый. Надо перестирать постельное белье и как следует проветрить матрасы. Да и все остальное лучше намыть и начистить, перед тем как начну обустраиваться в чистом новом коттедже. Я занесу это письмо на почту по пути туда.

Уже скучаю по тебе,

Э.

Место Третье

22 мая 1916 года

Сью!

Ладно: клянусь, что больше ты не услышишь о том, чтобы я вытворял подобные глупости. Ну как, подойдет тебе такое обещание?

Теперь я чувствую себя здесь совсем иначе. Я уже писал о том, что прозвище дается тем, кто прошел некий обряд инициации, кто стал одним из команды. И действительно, после ранения мои отношения с парнями изменились. Конечно, они всегда были дружелюбны ко мне, но я ни с кем не сближался, кроме Харри, потому что меня грызла необходимость соревноваться со всеми и с каждым из них. Но теперь я осознал, что мы все в одной лодке. Может, я даже найду здесь нового друга или двух.

Для меня это нечто новое. Знаю, знаю, странно слышать, что с моим-то ярким характером и искрометным юмором я не стал моментально самым популярным парнем в лагере, но я всегда был одним из тех, у кого много приятелей, но мало друзей. Лишь сейчас я почувствовал дух товарищества, о котором раньше только читал.

Кстати, о чтении. Вчера, сидя со сборником стихов Дарли, я вдруг вспомнил, что давно ничего не слышал о твоей поэзии. Понимаю, что сам то и дело отвлекал тебя, заставляя ездить по стране из конца в конец. Находила ли ты время, чтобы писать?

Вчера я сочинил маленькую сказку о принцессе и волшебной короне для путешествий и отправил ее Флоренс, но после этого стал считать и понял, что ей уже четыре года. Не слишком ли она взрослая для сказок дяди Дэйва? Что вообще любят четырехлетние девочки? Она учится рисовать и присылает мне абсолютно невообразимые рисунки (к счастью, Хэнк приписывает к ним разъяснения). Последняя картинка была озаглавлена «Мама, и цыплята, и кошка тети Салли на морском берегу».

Я пишу тебе, одновременно поедая обед — весьма жидкое рагу, которое состоит по большей части из репы и капусты. Помнишь наш ужин в «Карлтоне»? Тушеная утка, устрицы, первое в твоей жизни шампанское. А как загорелись твои глаза при виде десертов! До сих пор поверить не могу, что ты заказала все десерты, которые были в меню. Кажется, что все это было давным-давно, хотя прошло всего полгода. Полгода, полжизни… Это почти одно и то же, когда мы с тобой в разлуке.

А помнишь, что ты сказала мне, когда мы впервые увидели друг друга на вокзале? Помнишь свои самые первые слова? Ты оглядела меня и, пока я мучительно придумывал, что бы вразумительного пробормотать, произнесла: «Вот ты и со мной». Я часто думаю об этих словах, Сью. Я с тобой. Где бы в мире я ни был, я с тобой.

Дэйви

Остров Скай

29 мая 1916 года

Дэйви!

Я уже в своем новом коттедже и даже кое-что здесь затеяла. Поскольку здание выбелено известкой, оно буквально просится, чтобы его использовали как холст. Поэтому я купила все краски, какие только смогла найти в Портри, и расписываю задний фасад. Я взбираюсь по лестнице с карманами, набитыми кистями и банками, пристраиваю на крыше обрезок доски в качестве палитры и вверяю воображение и память пальцам. Наверное, для проплывающих мимо лодок и путников на другом берегу залива мои картины — какая-то бессмыслица, но в моей голове все это — единое целое. Каждое пятно цвета, каждый мазок кисти я посвящаю нам с тобой.

Финли закончил мой камин. Это настоящий шедевр. Все детали выполнены с таким тщанием! В самом центре — волшебная принцесса, удивительно напоминающая Кейт. Я сказала брату, что он впустую тратит время на Скае — ему следует ехать в Школу искусств в Глазго, изучать там скульптуру. Он не должен томиться здесь, подобно мне, расточая свой талант на фермерские хижины. Теперь, когда он не ходит в море, на острове его, в отличие от всех нас, ничто не держит. Финли может отправиться в большой мир, как мы с ним мечтали с самого детства.

Сказать по правде, я хочу, чтобы он уехал отсюда. Хочу, чтобы он перестал думать о Кейт. Когда я отправляла тебе предыдущее письмо, то встретила ее на почте. Сквозняк из открытой двери вырвал из ее пальцев конверт, и я поймала его. Ох, Дэйви, адресовано письмо было Уилли. И насквозь пропахло духами. Она заметила, что я успела прочитать адрес, но — вот ведь нахальная девчонка! — задрала кверху нос и отказалась говорить со мной. Наверное, мне следовало все сразу же рассказать Финли, открыть ему глаза на то, что Кейт, заодно с его младшим братом, все это время дурит ему голову, но — я не смогла. Только не сейчас, когда он едва начал возвращаться к жизни.

Но думаю, что он мог уже и сам кое о чем догадаться. На прошлой неделе Уилли приезжал на побывку — горделиво расхаживал по дому, что твой павлин, потчевал нас историями о жарких сражениях, а потом куда-то убегал. Однажды я застала его спешащим в Портри и сказала, что все знаю: Кейт — та девушка, с которой он встречается, и что ему следует прекратить это ради Финли. Он только засмеялся и ответил, что меня не остановил даже муж и я сама говорила ему, что нет ничего дурного в том, чтобы следовать своему сердцу. Он поступает так только потому, что я делаю то же самое, и мы с ним похожи.

Дэйви, то, что делает Уилли, кажется мне глубоко неправильным. И я вижу, как мучается из-за этого Финли. На днях Уилли пошел помочь Финли с работой в моем коттедже. Домой он вернулся с окровавленным носом, а Финли вообще появился только день спустя. Наверняка ему все известно. Как же он простит их обоих? А ведь Уилли считает, что я точно так же поступаю по отношению к Йэну. Думаю о себе больше, чем о муже.

После тех слов Уилли угрызения совести стали терзать меня с удвоенной силой. Я не только обманывала своего мужа, но и способствовала тому, чтобы один мой брат стал обманывать другого. Я разрушила не только свой брак, но и всю семью. Нужно было дать Уилли другой совет. Или рассказать Финли о письме Кейт раньше. Но я ничего не сделала, и теперь мои братья не разговаривают друг с другом. Причина всему — мои поступки. Если бы я не обошлась так с Йэном, то Уилли не смог бы с такой легкостью оправдывать свое поведение. Моя семья осталась бы целой.

Дэйви, любимый мой, мальчик мой, это должно прекратиться. Нужно остановиться. И поверь мне, мои пальцы не хотят писать эти слова. Но я больше не могу предавать Йэна. Когда его найдут и он вернется домой, я обязана буду во всем ему признаться. Необходимо сначала прояснить мои с ним отношения, и только после этого можно будет думать о чем-то между тобой и мной. У нас с Йэном не ладилось, и он, конечно же, не станет возражать. Но, Дэйви, я должна сделать все правильно, иначе никогда не смогу себя простить.

Вот почему я стала рисовать нашу с тобой историю на стене коттеджа. Как напоминание о том, что было. Как мемориал нам с тобой, выполненный кистью и красками.

Пожалуйста, пойми. Знай, что я люблю тебя, но, пожалуйста, пойми.

Элспет

Место Третье

8 июня 1916 года

Сью!

Мне не передать, как я страшился получить такое письмо от тебя. Я знал, что рано или поздно оно придет, но все равно боялся.

В тот день, когда ты ответила мне и сказала, что тоже любишь меня, ты перевернула мой мир вверх дном. Жизнь для меня совершенно переменилась с тех пор, как я прочитал те твои слова. Но последнее письмо, оно вновь опрокинуло мир, и мне никак не справиться с головокружением. Я лишился сна.

Я мог бы умолять тебя не оставлять меня. Это именно то, чего хочет живущий во мне эгоистичный ребенок. И в глубине души считаю, что и ты хотела бы этого. Однако все, что я делаю здесь, во Франции, является не чем иным, как попыткой доказать, что я достоин тебя, достоин того, что есть между нами. Такой мужчина — достойный — не стал бы отрывать тебя от тех, кого ты любишь. Он не стал бы раскалывать твою жизнь.

Но все же я буду тебя умолять — о том лишь, чтобы ты подумала обо всем еще немного. Не отворачивайся от меня прямо сейчас. Это произошло так внезапно. Я не буду заставлять тебя делать то, что ты не хочешь делать, но дай мне чуть-чуть времени. Позволь побыть с тобой немного дольше. Пока не вернется Йэн, останься со мной.

Всегда твой,

Дэйви.

Остров Скай

19 июня 1916 года

Дорогой Дэйви!

Я получила официальное письмо из армии. Так как о рядовом Йэне Данне больше не поступало никаких сведений, он признан погибшим в сражении.

Когда в дверь постучали, я уже знала. Я даже не вскрыла сразу конверт, а поставила его на каминную полку, украшенную резьбой Финли. Забавно, моя первая мысль была о нем — о Финли, о том, каким горем станет для него это известие. Мне нужно было укрепить свой дух. Нужно быть сильной для брата.

С того момента, как пришло письмо, я не сомкнула глаз. Ночь провела в нашем старом доме, перебирая немногие вещи Йэна. После себя он оставил так мало, словно почти и не жил здесь. Я так и не смогла заставить себя убрать эти вещи оттуда, куда он их когда-то положил.

На полке в старом коттедже завалялся забытый морской альманах от десятого года — неужели Йэн когда-то что-то читал? — и самодельная резная трубка. Вечерами, когда я сидела и писала, он вырезал из дерева. Йэн перенял это от Финли, я знаю. До сих пор вспоминаю двух мальчишек, сидящих на берегу, склонив друг к другу темные головы, и выстругивающих из кусков дерева куклы и кораблики для меня. В последние годы он стал рыбачить в более глубоких водах и потому проводил в лодке дни напролет. Я говорила себе, что он просто придумал себе новое занятие, так как ему надоело каждый вечер только вырезать безделушки да смотреть в огонь. Теперь же я не знаю.

Свою одежду Йэн хранил в небольшом сундуке, хотя, когда он собирался на войну, ему пришлось надеть на себя почти все, что у него было. И потому там ничего не осталось, кроме двух латаных-перелатаных синих рубашек, что я сшила для него, когда мы только поженились. Как ни старалась, получились они кособокими, но Йэн никогда не жаловался, лишь приносил их мне каждый раз, когда протирались старые заплатки. У меня еще сохранился кусок той синей ткани. Удивительно, но эти рубашки протянули дольше, чем мы с Йэном.

В угол сундука был заткнут сломанный деревянный гребень. Йэн всегда ходил с длинными волосами. Говорил, что ему нравится чувствовать, как ветер сдувает их с лица, когда он на воде. Вечером перед отъездом он сел у очага в одних брюках и коротко подстригся. Я подумала, что заберу несколько прядей и вложу их между страницами Байрона, но Йэн швырнул все в огонь. Да и я не настолько была сентиментальна.

И на самом дне ящика я нашла помятую жестянку из-под печенья, покрытую коркой морской соли и заржавевшую по краям. Должно быть, она всегда лежала в его походном мешке, пока он не опустошил его, собираясь в армию. Открыть банку я смогла только с помощью ножа. И — о Дэйви, — там был спрятан мой первый изданный сборник стихов, «Волны к Пейнчоррану». Мы еще не были женаты, когда я подарила Йэну эту книгу, и не знала, прочитал ли он ее. Страницы покоробились от воды, а в середине, возле стихотворения о летних ночах, я нашла локон своих волос. Карандашом Йэн подчеркнул слова «теплый, как дыхание на моем лице». Рядом с книгой лежала вырезанная из дерева погремушка для младенца.

С тех пор я так и сижу, закутавшись в его старый свитер и глядя в огонь. Вчера приходила махэр и только поцокала языком при виде того, как я обливаюсь потом перед очагом в шерстяном свитере. Она натаскала воды для мытья и принялась готовить рыбный пирог. Пока он пекся, она помогла мне вымыть волосы и спросила: «Это чувство вины тебя мучает?»

Как же мне объяснить ей, что я виню себя не за то, что люблю тебя, а за то, что недостаточно люблю Йэна? Ведь все то время, что я думала, будто муж отворачивается от меня, он не делал этого. Он уплывал, гоняясь за сельдью до самого Норт-Минча, но брал с собой частичку меня. Йэн никогда не покидал меня.

Внутри пустота. Тогда, когда пришло первое извещение о том, что Йэн пропал без вести, я сказала себе, что он мертв. Тогда я выплакала все свои слезы. Разве могла я сказать себе что-то иное? Надежда бесполезна в таких случаях — она принесет лишь разочарование.

Дэйви, я не знаю, как мне быть. Скорбеть? Я не пролила ни слезинки, когда получила письмо, и после тоже не плакала. Этого никто не поймет. Потому я и из дома не выхожу. Скажут: «Вон идет вдова, которой все равно».

Только это не так. Он был моим мужем. Как мне может быть все равно?

Не знаю, каких слов я жду от тебя. Я не вполне уверена, зачем вообще пишу, но это единственное, что я еще делаю. Махэр велела мне не останавливаться. Она сказала, чтобы я продолжала писать «своему американцу», потому что для меня нет иного способа выкарабкаться.

Пожалуйста, не оставляй меня, Дэйви.

Сью

Глава восемнадцатая

Маргарет

Пекан-Милтен, Скай

Суббота, 31 августа 1940 года

Милый Пол!

После того как бабушка нашла меня у «Сео а-нис», мы поехали к ней. Она понимала, что я переполнена вопросами, но отложила ответы на потом. Сказала, что мы поговорим позже. На огне стоял большой горшок с похлебкой из овсяной муки. Она усадила меня за стол напротив дедушки и дяди Уилли — двух морщинистых, обветренных, как скалы, мужчин. Бабушка не сводила с меня живых черных глаз, но дед за всю трапезу ни разу, кажется, не оторвал взгляда от тарелки.

В тишине, нарушаемой лишь потрескиванием углей да стуком ложек, я ждала, что скажет бабушка. Такая маленькая женщина, но при этом такая властная. Она помогла мне обсушиться, дала древний свитер и пару дедушкиных штанов на время, пока мое дорожное платье лежит перед огнем, испаряя облачка влаги. В чужом доме, в чужой одежде я ждала, чтобы бабушка первой начала беседу.

Зато дядя Уилли болтал во время еды не умолкая, сыпля забавными анекдотами о Скае, вопросами об Эдинбурге и ужасными шутками. О себе или о моей матери он тем не менее не проронил ни слова. Плотно сжатые губы и прищуренные глаза бабушки поведали мне, что Уилли не оправдал надежд семьи: неженатый, неотесанный, по-прежнему живущий в родительском доме.

Пока Уилли заливался соловьем, бабушка сидела и молча наблюдала за мной. Это была битва характеров, и старая женщина оказалась упрямее меня. Наконец я не выдержала и спросила, как она узнала о моем приезде. В таком месте, как Скай, я вполне могла бы поверить в ясновидение.

— Мне написал Финли.

— Финли написал? — Ложка Уилли упала в тарелку.

— Впервые за двадцать с лишним лет. — На губах бабушки промелькнула довольная усмешка. — Он предупредил, что его отыскала дочка Элспет и что если она будет столь же настойчивой и дальше, то вскоре окажется на пороге нашего дома.

— Почему ты мне ничего не сказала об этом?

Бабушка только сердито зыркнула на него черными глазами.

— То, что ты живешь в моем доме и ешь мой хлеб, совсем не означает, что я должна обо всем тебе докладывать, Уилли Макдональд.

Эти слова, по-видимому, ничуть не задели Уилли.

— Он мой брат.

— И тем не менее тебе он не черкнул.

Уилли с грохотом встал из-за стола и без извинений покинул кухню. Надо же, не успела я приехать, как тут же оказалась посреди семейной ссоры.

— Финли писал, что ты расспрашивала о молодых годах Элспет, — продолжала бабушка, — что ты хотела знать, какой была твоя мать до твоего рождения.

— Он мало что мне рассказал.

— Финли такой же упрямец, как и Элспет, это точно. Все эти годы каждый из них ждал, чтобы другой извинился первым. — Бабушка выскребла остатки овсяной похлебки мне в миску. — Они с детства были очень похожи, наши мечтатели. Этих двоих не удовлетворила бы фермерская жизнь. Жаждали знаний. Читали и перечитывали все, что попадалось им под руку. И всегда смотрели на горизонт, как будто искали способ прикоснуться к нему. Они оба, раз отдав свое сердце, навсегда его потеряли.

Я точно помню, что она сказала, поскольку попросила ее все повторить. А потом, как только добралась до ручки, записала каждое слово.

— Но была между ними и разница. Поэзия жила лишь в сердце Финли, тогда как у Элспет она была даже в кончиках пальцев. — Бабушка собрала миски и со стуком составила их одну в другую. — А теперь спать, Маргарет Данн. Утром ты получишь от меня тот «первый том».

Черные глаза-бусины не допускали даже мысли о возражении. Теперь я знаю, откуда у мамы упрямство.

Наутро, когда я проснулась, в коттедже стояла тишина: все разошлись по своим делам. На кухонном столе меня дожидались тарелка со свежими лепешками, банка варенья и высокая стопка стихотворных сборников с золоченым обрезом. Все — написанные моей матерью.

Пол, я понятия не имела. Я знала о том, что мамина душа полна поэзии, но не о том, что когда-то эта поэзия изливалась на бумагу. Моя мама — поэт!

Всю неделю я читала, а затем перечитывала эти сборники, складывая из фрагментов стихов образ мамы. Радость, сияние солнца, море. Любовь парящая, любовь исчезающая. Любовь, разрывающая ее напополам. И я начинаю понимать, что чувствует мама, бродя по Лондону. Потому что в ее поэзии я вижу некоторых из тех призраков.

Люблю,

Маргарет.

Лондон, Англия

24 августа 1940 года

Уважаемые сэр или мадам!

Много лет назад, в бытность свою студентом Университета Иллинойса, в этом общежитии проживал молодой человек по имени Дэвид Грэм. Понимаю, что с тех пор прошло много времени, и все же надеюсь, что Вы сможете помочь мне разыскать его. Если у Вас имеется информация о местонахождении Дэвида Грэма после того, как он покинул Урбану, Иллинойс, я была бы крайне признательна, если бы Вы связались со мной. Я остановилась в гостинице «Лэнгхэм» в Лондоне. Заранее благодарю.

С уважением,

миссис Элспет Данн.

Глава девятнадцатая

Элспет

Место Пятое

30 июня 1916 года

Дорогая Сью!

Сью, ТЫ НЕ СДЕЛАЛА НИЧЕГО ПЛОХОГО. Что недостойного в том, как ты реагируешь на смерть Йэна? И пусть никто не смеет усомниться в твоих чувствах! Плачь, если хочешь. Или пой, если так тебе легче. Надень в церковь черное платье, но потом переоденься в ярко-желтое, когда будешь дома. Если хочешь сидеть, потея перед жарким огнем, так и делай. А на следующее утро пойди гулять босиком по прохладной росе.

Ни на секунду не замыкайся в себе, не прячься. Ты сама не понимаешь, какой живительной силой являешься на этой земле. Ты рождена не для скорби, а для жизни и любви.

Пока ты жива, ты чтишь его память. Пока ты его любишь, ты чтишь его память. Держись за это.

И помни: я с тобой, всего лишь на расстоянии одного конверта.

Дэвид

Остров Скай

7 июля 1916 года

Мой рыцарь!

Даже когда ты думаешь, будто тебе нечего сказать, ты находишь самые нужные фразы. Конечно, я обрадовалась уже тому только, что увидела мятый конверт, надписанный твоим почерком. Слова же внутри него стали бальзамом для моего израненного сердца.

Желтого платья у меня нет, но на пути домой с почты я не удержалась и сняла шляпу, воткнула в волосы несколько незабудок. День стоял изумительный, теплый и сонный, и он напомнил мне о нашей с Йэном свадьбе. Ты знал, что на прошлой неделе исполнилось ровно восемь лет с тех пор, как я вышла замуж? Я собрала еще незабудок, немного ярко-желтой камнеломки, маргариток, розовой лесной дремы и с помощью ленты от шляпы связала их в небольшой букет. Потом отнесла цветы на ту пустошь, где мы с Йэном любили играть детьми, и положила на вершину пригорка, на котором он впервые поцеловал меня. Лучшего места, чтобы почтить его память, я не могла бы найти.

Пока я стояла там, пытаясь вспомнить человека, которого не видела почти два года, мужа, который вдруг превратился для меня в незнакомца, неожиданно возник вопрос: а люблю ли я еще его?

Думаю, я всегда любила его так или иначе. Я говорила, что знаю его чуть не с самого рождения. От детской привязанности к «влюбленности» подростковых лет. От заливающейся румянцем любви, что приходит с взрослением, до привычной любви брака. Так что — да, я все еще люблю его. Наверное, я так долго люблю Йэна, что не могу представить, как не любить его.

Меня удивил твой вопрос о моих стихах. Я давно уже ничего не писала, с самого Рождества. Вчера вечером пыталась кое-что сочинить, чтобы таким образом разобраться в своих чувствах, но получилось как-то неестественно. Слова не лились рекой, как раньше, когда я была с тобой. Помнишь то стихотворение, что я написала в Лондоне о том, как ты раскинулся на кровати, закрыв лицо согнутой в локте рукой? Одно это движение уже поэма. Слова уже были там, мне нужно было только собрать их из воздуха и прикрепить к бумаге. Но прошлым вечером… Я ничего не могла. Буду ли я снова писать?

Как ни странно это прозвучит, учитывая обстоятельства, но, поговорив о Йэне, я почувствовала себя лучше. Как будто мое письмо стало надгробной речью. Когда я рассказывала о нем, когда собирала и возлагала букет, я словно бы медленно закрывала за ним дверь. Но когда одна дверь закрыта, все, что остается, — это открыть другую.

Сью

Место Шестое

15 июля 1916 года

Сью!

Похоже, ты неплохо справляешься. Я знал, что ты сумеешь понять, как тебе нужно себя вести и что делать.

Нас опять перебросили. Чувствую себя цыганом, держу все вещи в углу своей колымаги и никогда не сплю на одном месте достаточно долго для того, чтобы успеть привыкнуть к обстановке. Считается, что мы сейчас на отдыхе, поэтому находимся на приличном расстоянии от фронта. Время от времени мы и тут занимаемся эвакуацией, только возим в основном больных, а не раненых.

Место Шестое — красивейшее во всей Франции из того, что мне довелось видеть, и еще более приятным для нас его делают покой и отдых, которыми мы здесь наслаждаемся. Я бы хотел взять тебя за руку и показать тут все. Мы расположились за пределами города в маленькой долине — зеленой и усеянной цветами. Нанюхавшись пороха, крови и тошнотворного запаха гниющей плоти, мы теперь не можем надышаться ароматами свежей травы и полевых цветов. Этот мак для тебя, Сью. Вложи его в своего «Гека Финна» и сбереги для меня.

Да, я помню, как ты написала то стихотворение в Лондоне. Не можешь прислать его мне? Йейтс и Шекспир — это, конечно, замечательно, но я истосковался по строчкам Элспет Данн.

Ты заметила, что я не встревожился от твоих слов о том, что ты больше никогда не будешь писать? То же самое ты говорила, когда началась война, и тем не менее продолжила сочинять. Более темные и вдумчивые стихи, но все равно — стихи. Я знаю, ты много писала, пока мы были в Лондоне. Муза не покинула тебя. Будь терпелива.

И кстати: ты не перестала писать, что бы ты ни думала. Твои слова не стали неестественными. Ты ведь по-прежнему пишешь мне, и я не представляю, как мысли могут быть естественнее и честнее, чем те, которыми ты делишься со мной в своих посланиях.

О! Нас зовут на ужин. Должен закругляться, но еще успею напомнить, что кое-кто во Франции думает о тебе.

Дэвид

Остров Скай

22 июля 1916 года

Дэйви!

Вчера у меня было очень задумчивое настроение. Занимаясь хозяйством, я не переставала размышлять о том, что значит быть замужней женщиной. Что в таком случае ожидает от тебя общество. Что ты сама от себя ожидаешь. Я все еще не уяснила, что значит быть вдовой. Не знаю, что мне позволено чувствовать в моем положении, что позволено делать.

Уверена, мать Йэна считает, что я должна провести остаток дней в скорби, молясь о нем каждое утро и каждый вечер зажигая свечу в его память. Размышляя об этом, я опустилась на колени перед грядкой и вдруг подумала, не этого ли от меня ждут?

А потом пришло твое письмо, и я вспомнила, что из мужчин моей жизни, которые любили меня издалека, ты — тот, кто здоров, цел и невредим.

Я отыскала то стихотворение, чтобы переписать его для тебя. И вдруг слова перенесли меня в тот ленивый день. Вспомнила, как наблюдала за тобой, лежащим на кровати. Ты выглядел таким свободным и счастливым! Тогда мы почти не ели, не спали днями напролет, и все же ты был абсолютно доволен.

Помнишь, как ты кормил меня дольками апельсина? Не знаю, что было слаще: апельсин или твои пальцы.

Стихотворение напомнило мне не только о том дне, но и том, что я уже давно тебя люблю. Вместо того чтобы тратить время, томясь по тому, кого не увижу никогда, лучше тосковать по тому, кто вернется. Дэйви, если я и буду каждое утро молиться, то молиться буду о тебе, о том, чтобы эта война поскорее закончилась и мы снова смогли быть вместе.

Э.

Нега

Он недвижен, окутанный светом,

Каждый мускул тронут золотом.

Его тело расслаблено, ноги вытянуты.

Баюкает кровать, простыни ласкают.

Он отдыхает — открытый и нагой.

Тело честное, никакого лукавства.

Гладят пальцы, что сжимались.

Оттаивают мышцы, что дрожали.

Его рука легла на лоб,

Ресницами глаза прикрыты.

Он дышит и вздыхает. Тихий звук:

Приди ко мне — слова его я слышу.

Он тянется, зевает — лев.

И возвращается в истомленную позу.

Меня манит ленивой он рукою,

И я сливаюсь в неге с ним опять.

Место Восьмое

31 июля 1916 года

Сью!

Мы скачем с места на место, но формально все еще отдыхаем. Сейчас раскинули лагерь на волшебной вилле. Наши палатки стоят прямо в парке среди рядов деревьев. Дел почти никаких, за исключением редких поездок с больными, так что расслабляемся, читаем, гуляем, осматриваем соседний городок. Бывают дни, когда я забываю, что идет война.

Твое стихотворение и меня вернуло в прошлое. Да, я помню, как кормил тебя апельсинами. Сок стекал с твоих губ, и я поцелуями вытирал их. А сколько раз мы принимали ванну! Ты еще хотела забрать эту ванну домой в качестве сувенира. А я бы взял те апельсины. А может, цветы, которые тебе так понравились на Пиккадилли, те, что пахли Шотландским нагорьем, как ты сказала.

Не покупай пока билеты, но, похоже, в начале сентября мне дадут небольшой отпуск. Нам положена одна неделя после каждых трех месяцев, но после девяти можно получить сразу две недели. На самом деле семи дней не хватит на то, чтобы добраться отсюда до Шотландии и потом обратно (вот почему я пока не выезжал дальше Парижа). Зато две недели дадут нам достаточно времени. Так что будь наготове, моя дорогая, и, если все пойдет как задумано, я приеду к тебе в сентябре. Не встретиться ли нам в Эдинбурге?

Дэвид

Остров Скай

7 августа 1916 года

Дэйви, мой Дэйви!

Смею ли я хотя бы мечтать о том, чтобы увидеть тебя в сентябре? Знаю, как ненадежно бывает армейское командование, когда дело касается отпусков. Ох, всего месяц остался — стряхну-ка я пыль со своего чемодана! Да, да, на этот раз я не забуду взять с собой чемодан. Встретиться в Эдинбурге — чудесно. Я была очарована эти городом. Или опять в Лондоне, так как тебе туда проще добираться. Я не хочу потерять ни мгновения твоего отпуска. Когда-нибудь я привезу тебя на Скай. У нас будет время.

На прошлой неделе на пороге моего коттеджа появилась махэр, ведя за собой Крисси и детвору. В Эдинбурге в последнее время стало трудно с продуктами, а весной город атаковали цеппелины, поэтому Крисси подумала, что детям лучше будет пожить с нами на Скае. Они с махэр переглянулись, и махэр сказал: «У тебя столько места пустует…» Так что теперь я играю роль «маленькой мамы».

Крисси побыла с нами всего один день и вернулась в Эдинбург — слишком нужны сейчас медсестры, чтобы она могла позволить себе долгий отпуск, — но детей мы успели устроить. Кровать у меня одна, поэтому Эмили спит со мной. Махэр принесла несколько мешков, которые мы набили сухим подмаренником и сеном. Для ребятишек это стало веселым приключением — бегать по холмам в поисках подмаренника. Думаю, из них одна Эмили что-то помнит о жизни на Скае. Алли только-только стал носить штанишки, когда они уехали, а Робби вообще был грудным младенцем. Мальчики на самом деле знают лишь городскую жизнь, и для них эта поездка к тете Элспет в Нагорье по масштабам сравнима с путешествием Марко Поло в Китай.

Догадываюсь, что истинным мотивом махэр и Крисси было желание отвлечь меня, наполнить мои дни и ночи хлопотами, чтобы мне не было так одиноко. Я, разумеется, благодарна им за заботу. Но они не знают, что с тех пор, как одним дождливым весенним днем четыре с половиной года назад почтальон принес мне письмо от нахального американца, я не была одинокой. Я люблю тебя.

Э.

Место Девятое

14 августа 1916 года

Дорогая Сью!

Когда мы валяемся по палаткам без особых дел, то в разговоре всегда поднимаем одну из двух тем. Поправлю себя: одну из трех. Само собой, рано или поздно речь заходит о подружках. Те парни, у которых подружка есть, достают ее измятую, потертую фотографию. Плиний, гораздый на выдумки, демонстрирует пикантную французскую открытку, купленную где-то по случаю, и торжественно клянется в том, что это его «возлюбленная». А знаешь, что самое смешное? Каждый раз он показывает новую открытку.

Другой излюбленной темой является обсуждение того, когда закончится война, что не удивительно. Мы всегда оптимистичны в своих прогнозах и обычно предрекаем победу к следующему большому празднику. Например, в это время года все радостно говорят, что уж к Рождеству-то война точно кончится. Когда наступит январь, мы будем с такой же надеждой ждать Пасху.

Ну и третья тема, которую мы часто поднимаем, — это то, чем мы займемся после войны. Наши планы неизменно начинаются с пира, с которым не сравнится даже все меню ресторана «Дельмонико». Хлеб с настоящим маслом, пироги, сладости, пончики, кофе со сливками, хороший бурбон. Прошу прощения за пятна на странице — у меня, кажется, потекли слюни.

После того как наши тушки насытятся на том вожделенном пиру (и, возможно, немного порезвятся с вышеупомянутыми «возлюбленными», чтобы растрясти животы), им придется выбирать карьеру или направление жизни. Добряк Прыщ больше всего хочет жениться и заняться производством Прыща-младшего. Плиний вынашивает грандиозные планы возглавить законодательную власть в США и воображает себя большой шишкой с неиссякаемым источником сигар и женщин. Штуцер — он лучше всех нас управляется с железками и обычно проводит время, что-то ремонтируя в наших колымагах, — желает работать на Генри Форда, создавать машины. Козырек хочет открыть автосалон и торговать этими машинами. Харри вернется к своей Минне в Англию и, возможно, станет преподавателем. Он сказал, что до того насмотрелся здесь на увечья и раны, что больше не хочет быть практикующим врачом.

На самом деле все это досужая болтовня. Ничего эти слова не значат. Хорошо помечтать о том, что бы ты хотел делать, когда выберешься отсюда, но все разговоры лишь пустой звук, до тех пор пока не кончится война. Сегодня мы можем разглагольствовать о нашем будущем, а завтра — разом потерять его.

Впрочем, это не относится к твоему Дэйви. Ты ведь знаешь, что я вернусь к тебе. Я последовал примеру Фауста и заключил сделку с дьяволом, чтобы снова увидеть мою Сью. Ой, наверное, в такое время не очень патриотично упоминать «Фауста». Если кто-нибудь из парней прочитает это, то меня наверняка измажут дегтем и обваляют в перьях. ЧТОБ ИМ ПУСТО БЫЛО, ПРОКЛЯТЫМ ФРИЦАМ! Вот, может, они обратят внимание на заглавные буквы и проигнорируют остальное.

Ого, нам велят снова заводить наши драндулеты, а мне еще нужно надписать адрес на конверте.

Целую!

Д.

Остров Скай

22 августа 1916 года

Дорогой Дэйви!

А что ты рассказываешь о своей «возлюбленной»? Ты сказал друзьям, что я сногсшибательно красива? Поразительно умна? Лучшая повариха по эту сторону Адрианова вала?

О Дэйви! Я только сейчас сообразила, что если все пойдет хорошо, то в этом году ты будешь есть мой прославленный рождественский пудинг, сидя напротив! Закончится твой годовой контракт. Видишь, для меня не так важно, завершится война к Рождеству или нет, потому что ты будешь принадлежать мне, а не Полевой госпитальной службе.

Ты написал мне обо всех своих парнях и о том, как они видят свое будущее, но ни слова о себе самом. Держишь что-то в секрете? Может, это и «досужая болтовня», но я знаю, тебя этот вопрос волнует. Ты слишком большой оптимист, дорогой мой Дэйви, чтобы не мечтать о будущем. Пригласишь меня в «Дельмонико»? Научишь водить машину? Умчишь в Мичиган покататься на лыжах? Может, мы попрощаемся со всеми и отправимся в кругосветное плавание? С тех пор как ты появился в моей жизни, я сделала больше, чем когда-либо надеялась сделать. За один только прошлый год я побывала в Лондоне, Париже и Эдинбурге. Я ужинала в «Карлтоне», спала в «Лэнгхэме» и делала покупки на Чаринг-кросс. Теперь я вполне готова научиться кататься на лыжах и водить. Рядом с тобой меня не страшат никакие приключения.

Любящая тебя,

Сью.

Место Десятое

31 августа 1916 года

Сью!

У нас столько работы, что у меня едва нашлось время сменить носки. Тут мы обслуживаем лишь один пост, но через него проходит так много людей, что мы вынуждены выпускать все наши двадцать машин одновременно. Я только что отдежурил сорок восемь часов, не имея возможности вздремнуть. Сейчас макаю горбушку хлеба в тепловатый суп и стараюсь держать глаза открытыми, пока отвечаю на твое письмо.

Боже, как я устал!

Никаких секретов насчет будущего. Я надеюсь организовать первую в мире балетную труппу Шотландского нагорья. А ты будешь…

Прости, засыпаю…

Целую тебя…

Место Десятое

1 сентября 1916 года

Сью!

Прости, мое прошлое письмо было таким коротким и невнятным в конце. Я буквально заснул с карандашом в руках и стукнулся головой о стол. Сейчас сижу в фургоне «скорой помощи», пишу на колене эту записку и пью кофе (десятую кружку, должно быть).

Мы все еще в -, и обстановка здесь сумасшедшая. Ни слова об отпуске пока, но знай: едва я что-то услышу, сразу сообщу тебе.

Провели мы в этом месте — сколько же? — уже две недели, и поэтому сомневаюсь, что нас тут еще долго продержат без отдыха или отпусков. Если мы будем работать в таком темпе и дальше, то скоро свалимся. Штуцер чем-то заболел и сейчас в госпитале, так что у нас одного человека не хватает.

Насчет Рождества еще рановато говорить. Ты права, мой год подходит к концу, но я могу продлить контракт еще на три месяца. Будущее никуда от нас не денется. Мы поговорим обо всем этом при встрече. Скрестил пальцы насчет отпуска!

Козырек уже завел машину, поэтому заканчиваю на этом. Последний глоток кофе!

Д.

Остров Скай

11 сентября 1916 года

Дорогой Дэйви!

Надеюсь, тебе удалось хоть немного отдохнуть. Есть новости об отпуске? Сможешь ли ты вообще доехать до Шотландии? Я могу приехать опять в Лондон. Махэр я уже предупредила — она переберется в мой коттедж к детям, как только прибудет твоя телеграмма.

О боже, как странно: я веду себя словно мать. Эти дети не мои, но я не могу не чувствовать ответственности. В конце концов, я же принимаю участие в формировании их умов!

Крисси не узнает своих детей, когда приедет за ними, — такими загорелыми и веснушчатыми они стали на солнце. Мальчики заметно округлились, поедая овсянку и сливки, которыми я их усердно потчую. Эмили, на мой взгляд, все еще худенькая, но, по крайней мере, в ней прибавилось энергии, поскольку я заставляю ее как можно больше бывать на свежем воздухе.

Пожалуйста, пиши мне, как бы ни уставал. Даже «Я люблю тебя», нацарапанное на открытке, заставит мое сердце забиться от радости.

И я люблю тебя.

Э.

Место Одиннадцатое

11 сентября 1916 год

Моя дорогая, дорогая девочка!

Прости, что мало пишу тебе в последнее время. У нас тут было очень жарко, и мы все время находились в разъездах. Ничего не успевал делать, кроме как водить фургон да держаться подальше от неприятностей. Но, несмотря на то что у меня не было ни времени, ни сил писать тебе, ты всегда присутствуешь в моих мыслях.

Мы наконец выведены с фронта на отдых. Нас могли бы расположить посреди болота, и мы бы не заметили — настолько вымотались. А мне и вовсе не важно, где я нахожусь, лишь бы можно было спать и писать моей Сью.

Наша группа стояла близко к месту сражения, так что и нам довелось натерпеться страха. Прямо перед капотом машины, которую вел Харри, разорвался снаряд.

Харри отделался царапинами да звоном в ушах, но вот его фургон сильно помяло осколками. От усталости все мы порой начинали клевать носом за рулем, а Брыкун и вовсе заснул, съехал с дороги и врезался в стену. Его слегка пришибло, как ты догадываешься, и он заработал побывку на родине.

Не уверен, сколько мы еще пробудем на отдыхе, но слишком долгим он нам в любом случае не покажется. Я закинул вопросик своему командиру насчет отпуска, посмотрим, что он скажет. Мы только что передислоцировались в Место Одиннадцатое, и ему надо решить массу проблем с обустройством, прежде чем у него дойдут руки до отпусков.

Думаю, что успею вздремнуть перед кормежкой. О, как здорово растянуться и поспать!

Скучаю по тебе,

Д.

ПОЧТА И ТЕЛЕГРАФ

ПАРИЖ

13 СЕНТ 16

Э. ДАНН ОСТРОВ СКАЙ=

ПОЛУЧИЛ ОТПУСК ЧЕТЫРНАДЦАТЬ ДНЕЙ ТЕЛЕ-

ГРАФИРУЮ КОГДА ПРИБУДУ В АНГЛИЮ ВЫЕЗЖАЮ

УТРОМ=

Д+

Улица Ренуар, 21, Париж, Франция

13 сентября 1916 года

Посылаю открытку вдогонку телеграмме на тот случай, если ты не получишь телеграмму или если открытка дойдет раньше. Мне дали отпуск! Четырнадцать дней, невероятно. Пропуск для проезда в Париж выписали буквально через несколько часов после того, как я отправил тебе последнее письмо. Спустя всего минуту я уже упаковал все вещи. Вот как быстро я научился собираться, а все благодаря нашим частым переброскам!

Тебе нет нужды ехать до самого Лондона. Я отправляюсь на север, ты выдвигайся на юг, где-нибудь посредине мы встретимся…

Д.

ПОЧТА И ТЕЛЕГРАФ

ОТД 16.04 ПОРТРИ

13 СЕН 16

Д ГРЭМ=

ЭДИНБУРГ=

МЫ ВСТРЕТИМСЯ В ЭДИНБУРГЕ=

СОБОР СВЯТОЙ МАРИИ И НА ЭТОТ РАЗ Я ТАМ БУДУ=

МОЯ ДУША ОПЯТЬ ПОЕТ СТИХАМИ=

СЬЮ+

Глава двадцатая

Маргарет

3 сентября 1940 года

Милая Мэйзи!

Никогда бы не догадался, что твоя мать имеет отношение к поэзии. После первого знакомства с ней на вашем садовом участке я был готов причислить ее к тем людям, что твердо стоят на земле. Уж на что моя бабка тертый калач — но твоя мать! Как она вонзала лопату в землю, осыпая несчастный инструмент гэльскими ругательствами! Однако подумать только: если бы я не пожалел тогда ее и лопату, не помог бы отнести корзины с капустой в дом, то никогда бы не встретился с тобой.

Когда она распахнула дверь и я увидел, как посреди кухни ты отплясываешь джигу в старом свитере и широких брюках гольф, то сразу понял — хочу, чтобы ты стала моей девушкой. А если бы ты не полюбила меня, я остался бы твоим лучшим другом на всю жизнь, лишь бы быть рядом с тобой.

Твоя мама сразу раскусила мои намерения. Когда она провожала меня вниз по лестнице, то сначала поблагодарила, а потом сказала: «Она думает сердцем. Не разбей его». Вот почему мне потребовалось две недели, прежде чем снова появиться у вас.

Однако я представить не могу, что она сочиняла любовные стихи! Хотя, наверное, она потому и увидела меня насквозь еще в тот момент, когда я только-только остановил на тебе взгляд. Неужели это правда, что ты ни разу не замечала, чтобы она написала хоть строчку? После твоего письма я тут поспрашивал и узнал, что у нее вышло целых семь книг. Семь! Моя бабка прожила вдвое дольше, чем твоя мама, но не состряпала бы и одной приличной строфы, даже если бы от этого зависела судьба мира.

Что еще ты узнала? Полагаю, стихотворения с именем и адресом этого Дэйви тебе не попадалось на глаза?

Люблю,

Пол.

Пекан-Милтен, Скай

6 сентября 1940 года (не представляю,

какой это день недели!)

Милый Пол!

Нет, никаких адресов между страницами, но зато я нашла там цветы, травинки, завитки овечьей шерсти, песчинки. Похоже, она носила книги по всему острову, собирая в них то, что попадалось ей на пути.

В ее последнюю книгу «Из хаоса», с красной, почти не потрепанной от чтения обложкой, вложены фотографии. С одной мне улыбался веселый молодой мужчина в клетчатом пиджаке. На другой — темноволосая женщина в светлом платье из одних оборочек с тоской смотрит в объектив камеры. А еще на одной все тот же юноша в робе и академической шляпе, гордо выпятив подбородок, стоит рядом с молоденьким деревцем.

На последнем снимке, запрятанном в самом конце книги, изображена пара, идущая по улице. За ними слились в туманное пятно пешеходы и машины. Мужчина обеими руками обнял женщину за талию и наклонился, чтобы шепнуть ей что-то на ухо. Одну руку она поднесла к лицу, словно прячась от фотокамеры, но при этом счастливо смеется, запрокинув голову. В уголке фотографии кто-то надписал: «1915. Мы». Хотя снимок нечеткий, можно понять, что мужчина — тот же, что и на других фотографиях. Он же водитель «скорой помощи», изображенной на задней стене коттеджа «Сео а-нис». Женщина — это моя мама.

Этот снимок такой искренний и беззаботный! Только они двое во всем мире, случайно запечатленные фотокамерой в момент рождения тайного романа. Осторожность ее пальцев, прижатых к щеке, отступает перед безрассудным счастливым смехом. В этот миг размытое пятно городского пейзажа за их спинами ничего не значит. Должно быть, это и есть тот Лондон, который ищет мама и в котором снова желает оказаться. Хочет найти место для уединения, когда вокруг бушует война.

Он ее муза, это точно. Хотя имя Дэвид ни разу не встречается ни в одной из ее книг, я знаю, что стихи написаны для него. Человека, к которому мама в них обращается, она называет «моим магнитом», «моей теплой летней ночью» и тем, к кому «летит мое сердце».

Бабушка не говорит ни слова. Только кивает и постукивает пальцами по стопке поэтических сборников с таким видом, будто в них содержатся все тайны вселенной. А может, так оно и есть. Учась в школе, я совершенно не понимала, о чем говорится в том или ином стихотворении. Так с чего я взяла, что сейчас что-то разгляжу в стихах?

Помню одно стихотворение, которое мама читала мне перед сном, между сказками и гэльскими колыбельными. Оно о ветре, приходящем с моря, свежем и солоноватом. О том, как он взбивал волны и взлетал на самый верх скал, пуская стрелы холода в каждого, кто смел встать у него на пути. Не знаю, сама ли мама сочинила его, поскольку не нашла ничего похожего в ее книгах, но оно единственное, которому она меня научила.

Я вспомнила это стихотворение, гуляя по острову. Вот стою на холме, смотрю на море и выкрикиваю строчку за строчкой прямо в ветер. Он полощет подол моего платья, швыряет брызги на мои голые руки и оставляет вкус соли на губах. И я понимаю, о чем говорится в этом стихотворении.

Потому что, сколько бы ни хлестали тебя порывы ветра на холмах, сколько бы ни требовал он заметить его, в тот момент, когда ты спускаешься вниз, он пропадает. О нет, внизу ветер ничуть не слабее: чайкам приходится бороться с ним, травы клонятся до самой земли. Ветер рядом, как и прежде, но спустя какое-то время он исчезает для тебя. Ветер — это данность, константа, ожидаемое. Ты не думаешь о том, что он есть, и вдруг он налетает на тебя, наполняет твой рот, и твои уши, и твою душу, и ты вспоминаешь, что значит дышать. Ты дышал каждый день, но только в тот миг ощутил себя живым.

С того дня как ты вошел в нашу кухню с корзиной капусты, ты оставался рядом. Всегда со мной, как ветер. Но когда я увидела в почтовом ящике твое первое письмо, сердце мое застучало, как никогда раньше. Ты налетел на меня, и я поняла, что влюблена.

Я хочу, чтобы ты был здесь, со мной, и тоже почувствовал ветер. Он — сама поэзия.

Люблю,

Мэйзи.

Лондон, Англия

28 августа 1940 года

Уважаемые сэр, мадам!

Много лет назад в Университете Иллинойса учился молодой человек по имени Дэвид Грэм. Он закончил курс в одна тысяча девятьсот тринадцатом году и получил степень в естествознании. Не знаю, является ли он участником Ассоциации выпускников Университета Иллинойса, но, насколько я понимаю, ваша организация собирает информацию о выпускниках и старается отслеживать их карьеру после окончания университета. Если Вы располагаете какими-либо сведениями о Дэвиде Грэме, пожалуйста, свяжитесь со мной. Я остановилась в гостинице «Лэнгхэм» в Лондоне.

Заранее благодарна,

с уважением,

миссис Элспет Данн.

Глава двадцать первая

Элспет

Где-то между Эдинбургом и Лондоном

22 сентября 1916 года

О Сью!

Как же трудно оказалось сесть на обратный поезд в этот раз. Не то чтобы раньше было легко расставаться, но особенно трудно сейчас — ведь теперь я знаю, что значит быть разлученным с тобой. В прошлый раз, когда мы попрощались и я вошел в вагон поезда, что отвез меня к кораблю для переправы через канал, мои мысли были полны тобой, но в то же время были полны предвкушения и неопределенности. Теперь же я сижу и смотрю на сельскую Англию, проносящуюся за окном, и могу думать только о том, что каждая живая изгородь и зеленое аккуратное поле, которые минует наш поезд, — это еще одна изгородь и еще одно поле, разделяющие нас.

Я собираюсь отправить это письмо еще в Англии, так как здесь могу писать более свободно, не думая о бдительных глазах цензоров. Не смог сказать тебе это при встрече, но понемногу я начинаю уставать от Полевой службы. На последнем посту возле Шато-де-Биймон мы работали без передышки и страшно вымотались, но, по крайней мере, я чувствовал, что принимаю участие в войне — в большей степени, чем на некоторых других постах. В основном же мы или передислоцируемся, или отдыхаем.

Мы слышим снаряды, иногда видим их, когда они падают на дороги, но это максимум, что достается на нашу долю от сражения. Словно переживаем войну из вторых рук, через рассказы раненых. Иногда мне кажется, что мы собрались у кинотеатра и пытаемся сообразить, о чем фильм, по тем фрагментам, которые видим, когда из зала выходит кто-то из зрителей.

В тот раз, когда я взбежал на насыпь, чтобы помочь раненому санитару, прямо на глазах у фрицев, под прицелом их орудий, я ощутил, как по моему телу побежали знакомые токи опасности и восторга. Почувствовал себя по-настоящему живым, будто снова взбирался на стену с мешком белок. Я действительно что-то делал, а не ждал вдалеке, наблюдая, как другие делают это. Знала бы ты, как трудно мне было возвращаться к нашей обычной работе после выписки из госпиталя.

Понимаешь, почему я не смог сказать тебе это лично? Ты обхватила бы меня своими неожиданно сильными руками и не отпустила бы. Нет, я бы не стал горевать, оказавшись пленником у такого захватчика, как ты, но, как я тебе уже говорил, я обязан закончить свой год. Должен совершить хоть что-то в жизни. Если я не выдержу один короткий год, тогда что я вообще могу выдержать? Тебе ведь не нужен мужчина, который ничего не может довести до конца.

Кстати, о будущем. Как здорово, что ты сняла в Эдинбурге квартиру! Только на неделю, но все равно. Ты понимала, как приятно мне там будет пожить. Для парня, который хранит свои вещи в фургоне, увидеть занавески на окнах — это же словно прийти домой.

Я до сих пор испытываю усталость, но уставать от избытка любви мне нравится гораздо больше, чем уставать от избытка работы. Я не хотел тратить на сон ни минуты нашего с тобой времени. Для этого отлично подойдет обратное путешествие на поезде в Лондон.

Несмотря на отсутствие сил, я все же чувствую себя заново родившимся. Чистый, хорошо накормленный, в отстиранной и заштопанной одежде, в новом теплом пальто. Тело и душа удовлетворены. Ты смеялась над моей жадностью, но мне нужно было насытиться «удовлетворением» про запас! Я так долго обходился без этого, что хотел накопить как можно больше воспоминаний впрок, чтобы потом, по мере надобности, доставать их по очереди из памяти и наслаждаться ими вновь и вновь.

Даже тот небольшой инцидент не омрачил моего настроения. Знаю, ты расстроилась, Сью, но ведь ты ничего дурного не сделала. Ему не следовало говорить то, что он сказал, к тому же я уверен, что на самом деле за его словами ничего не стояло. Надеюсь, ты уже оставила все это в прошлом.

Думаю, что на этой ноте я пока закончу писать, чтобы закрыть глаза и посмаковать одно из вышеупомянутых воспоминаний. Как ты полагаешь, с чего мне начать? Может, с того, что было в ванне?

Дэвид

Где-то между Эдинбургом и Скаем

22 сентября 1916 года

Дэйви!

Это невыносимо! У меня нет ничего, кроме этих редких дней с тобой! И при этом я не могу отдаться им полностью, потому что слышу, как тикает, уходя, время, остающееся до твоего отъезда. Тикает так же громко, как тот проклятый будильник в нашем парижском отеле.

И к тому же часть нашего бесценного свидания испортил мой родной брат. Он приводит меня в бешенство! Финли не в себе еще со времени увольнения из армии, но потом добавились проблемы с Кейт и гибель Йэна. Ни в чем этом нет моей вины, тем не менее он все валит на меня. Я убеждаю себя, что все это только слова, сказанные в гневе, вот я приеду домой, и мы вместе пойдем на берег искать камни — как раньше. Но как он плюнул мне под ноги, словно я ничтожество, как посмотрел на меня, когда уходил! Боюсь, в тот момент разбилось что-то важное, и я понятия не имею, как склеить осколки. Я вообще не слишком сильна в починке. Но, по крайней мере, мне известно, что делать с тобой.

Дэйви, если бы ты знал, сколько добра ты делаешь даже вдалеке от фронта! И ты пожертвовал ради этого дела месяцами нашего с тобой времени. Если бы ты понимал все величие твоего поступка и то, как важен твой вклад, — не переживал бы, что тебе якобы следует делать больше. Ты бы не завидовал тем, кто сидит в окопах.

Не представляешь, как я рада, что ты далеко от опасной зоны. Я счастлива, что ты целым и невредимым доживешь до следующего свидания в Эдинбурге.

В ту первую ночь после твоего прибытия я лежала рядом с тобой и не спала, потому что не могла наглядеться: на то, как подрагивают твои ресницы, на то, как ты вдыхаешь и выдыхаешь. Я положила руку на твою обнаженную грудь, просто чтобы почувствовать твое сердцебиение и осознать, что ты рядом. И, Дэйви, как страстно я в ту ночь благодарила Бога за то, что он снова привел тебя ко мне. Я бы не вынесла, если бы потеряла и тебя.

Я уже видела в тебе растущие сомнения — по тому, как ты уклонялся от расспросов о вашей группе. По тому, как ты пожал плечами, когда я сказала, что нам повезло, раз мы сумели встретиться. И поэтому я не могу не злиться на Финли — ведь он усугубил твои сомнения, внушил тебе, будто находиться здесь, со мной — плохо.

Потому что, Дэйви, на земле нет более важного места для тебя. Ты мое дыхание, мой свет, ты тот, к кому летит мое сердце. Ты говорил, будто боишься стереть то, что у меня было с Йэном. Не хочешь соревноваться с памятью. Не желаешь быть мужчиной в меньшей степени, чем был он. Но, Дэйви, его нет. И я не сижу дома, горюя по нему. Всю неделю я была рядом с тобой.

Сью

Улица Ренуар, 21, Париж, Франция

25 сентября 1916 года

Сью!

Я вернулся в Париж, и кого, как ты думаешь, я тут встретил? Плиния, Харри, Козырька, Прыща и еще нескольких ребят! Они все разбили лагерь в штабе на улице Ренуар, а прибыли лишь вчера.

Только я начал думать, что в Полевой службе становится скучновато, как возник интересный вариант. Французы просят, чтобы небольшая часть наших ребят отправилась в - рядом с -. Судя по их словам, в том районе санитарам стало слишком рискованно транспортировать раненых на носилках до безопасного места. Поскольку фрицы заняли близлежащий холм, дорога к посту легко просматривается и простреливается. Поэтому они хотят, чтобы от поста до самых окопов ездило несколько быстрых фургонов «скорой помощи». Этот маршрут пролегает куда ближе к фронту, чем любой другой наш маршрут до сих пор. И работать придется по ночам.

Вместо того чтобы посылать туда всю «Группу Один», создается совершенно новое подразделение, командовать которым назначили нашего старого доброго Плиния. Ему велено подыскать новых рекрутов, а Плиний упрямо стоит на том, чтобы в его отряде были только самые ловкие и надежные ветераны из всех. Сейчас он хочет набрать несколько парней из «Группы Один», а недостающих водителей пришлют либо из других групп, либо дадут кого-то из новичков. Мы все наслышаны о том районе и знаем, что работать там непросто. Нужно быть быстрым и сообразительным.

Поскольку твой преданный слуга и быстр, и сообразителен (и, полагаю, достаточно безрассуден), Плиний пригласил в свой отряд и меня! Ты можешь в это поверить? Это же не только именно то, чего мне не хватало, но еще и все мои приятели с Харри во главе окажутся вместе со мной. Думаю, будет здорово!

Должно быть, французы планируют большой рывок, так как готовят много фургонов «скорой помощи». Мы ждем, когда прибудет оставшаяся часть отряда и доставят наши новенькие тарантасы. А пока отдыхаем и набираемся сил.

Напишу еще попозже!

Дэвид

Улица Ренуар, 21, Париж, Франция

27 сентября 1916 года

Только получил твое письмо, что ты написала в поезде. Не волнуйся из-за брата — фингалы мне ставили и раньше. Он просто хочет тебя защитить. Ты ведь его единственная сестра. Я понимаю. Любой брат потерял бы над собой контроль, узнав, что его сестра встречается с американцем! Не забывай, мы тут все преступники и ковбои. Надеюсь, вы с ним помирились после твоего возвращения на Скай. Уверен, что помирились. Братья и сестры не могут долго сердиться друг на друга. Тем более если это Финли и ты.

И, Сью, хоть я и вправду был разочарован, верь, что не в тебе. Да, Полевая госпитальная служба мне поднадоела, как и мое бездействие вдали от фронта. Да, это наше свидание отличалось от предыдущих из-за того, что не стало Йэна. Большинство твоих писем в последнее время было посвящено ему. Что абсолютно естественно. Забавно: в этой поездке я сильнее ощущал его присутствие рядом с нами, чем когда-либо раньше.

Поверь, все разочарования были забыты в тот миг, когда моя голова очутилась у тебя на коленях. Я говорил, что, увидев твое имя на двери квартиры, почувствовал, будто вернулся домой. И, Сью, для меня это было более чем достаточно. Знать, что здесь, во Франции, я делаю нечто стоящее и что ты ждешь меня в Шотландии, — это все, что мне нужно.

Что ж, после всех треволнений насчет новых рекрутов нам прислали лучших из лучших. Например, Рекс Редман — каскадер-велосипедист, Лео Николс — пилот высшего класса. Он раньше летал в эскадрилье «Лафайет». А лично мне больше всех нравится автогонщик Рой Янссон. Я видел, как он ездит на гонках в Чикаго. Представляешь, Янссон разгоняется до ста миль в час!

К нам потекли понемногу водители из других групп. Любой, кто сделал себе имя в своем подразделении, получает рекомендацию для зачисления в наш отряд, который неофициально зовется «Парни Плинстона». Нам обещают самые горячие точки.

Мы выдвигаемся завтра или послезавтра, поэтому не знаю, когда смогу написать снова. У Харри стопка писем, чтобы отправить Минне, попробую подсунуть туда и свой конвертик.

Дэвид

4 октября 1916 года

О Сью! Я рожден для этого! Ты не представляешь, какой я испытываю восторг. Да, я тружусь больше, чем когда-либо, и в конце дня устаю как собака, и да, я понимаю, что моя работа — детская забава по сравнению с тем, что совершают парни на огневых рубежах, но это именно то, что мне нужно.

Мы делаем рейсы только к двум постам, к обоим можно подъехать по одной-единственной дороге, прямой, как стрела, и почти такой же узкой. Укрытий фактически никаких на всем ее протяжении, и фрицы недавно заняли позицию, с которой им проще простого подстрелить любого, кого они там заметят. Раньше носилки таскали по этому маршруту вручную, и фрицы успели подбить немало санитаров, прежде чем французское командование сообразило, что делать.

Получив вызов, мы стартуем в направлении поста. На дороге есть древний сарайчик, который стоит примерно там, где проходит граница между зоной обстрела и относительно безопасной зоной. При приближении к этому сараю наступает момент, когда надо выбросить все страхи в окно и раскочегарить драндулет по максимуму.

Мы не можем думать, пока едем по этому коридору смерти, не можем сосредотачиваться, не можем рассуждать. Мы просто смотрим на земляную насыпь перед крайней траншеей, которая означает конец коридора, и забываем про все остальное. Чтобы проехать по этому участку, требуется всего двадцать шесть секунд, но воспринимаются они как двадцать шесть минут, и поэтому мы придумали отсчитывать их вслух. Вчера я уложился в двадцать пять.

Бог мой! Да разве Козырек будет счастлив, торгуя машинами, когда все это останется позади? А сможет ли Харри довольствоваться преподаванием ноющим юнцам? Не знаю, как любой из нас согласится делать что-либо иное, не дающее этого чувства непобедимости.

Дэвид

Остров Скай

4 октября 1916 года

Дэйви!

Мой брат пропал.

Когда он ушел от меня в Эдинбурге, он ушел от всей семьи. Финли даже не послал телеграмму махэр, чтобы попрощаться. Она не встает с постели уже несколько дней.

Да, он всегда смотрел куда-то за горизонт, и полагаю, в глубине души мы все догадывались, что это случится. А после его увольнения из армии этот момент ощутимо приблизился. Я-то точно знала, что однажды он уйдет. Махэр сказала, что брат оставался на Скае только из-за меня. Когда вырос и понял, что я ни за что в жизни не ступлю на паром, то запрятал свои желания в дальний угол души и стал ходить в море вместе с па. Если я не могу уехать, то и он останется.

Но теперь он уехал! Не оглянувшись ни разу, Финли уплыл.

Мне бы радоваться, что он сбежал от рыболовства и фермерства, к которым у него никогда не лежала душа, а я не могу остановить слезы. После стольких лет ожидания он сделал это без меня. И что хуже — назло мне.

Я написала Финли письмо, хоть у меня нет адреса, куда я могла бы его отправить. Я попросила у него прощения, но сказала, что он не прав, что «мой американец», как он называет тебя, дал мне обещание. Мой американец не забудет обо мне, пока я сижу тут, на острове. Он не уплывет обратно в Америку, не махнув на прощание рукой. «Я с тобой», — сказал он мне однажды. И он со мной. Со мной, что бы ни случилось. А через месяц его контракт закончится, и он приедет сюда и увезет меня прочь.

Дэйви, ты обещал мне Рождество. Знаю, ты не уйдешь, как мой брат. Пожалуйста.

Сью

Франция

18 октября 1916 года

Сью!

Мне тяжело это говорить, но я не уверен, что к Рождеству буду дома. Знаю, ты уже, должно быть, отшвырнула прочь это письмо, но когда снова возьмешь его в руки, дочитай до конца.

Я не был счастлив, когда говорил тебе, что собираюсь продлить контракт только до декабря. Романтический ореол всего этого, восторг, который я, доброволец, испытывал прошлой осенью, постепенно угасал. Я почти ничего не делал, только сидел за линией фронта и ждал, когда нас перебросят в следующий сектор. Мне хотелось только бесконечно отдыхать вместе с тобой.

Но теперь, в новом отряде, я чувствую себя таким живым. Тебе, наверное, не представить, насколько живым! Сью, впервые в жизни мои действия что-то значат.

Если помнишь, у меня не получилось стать хорошим студентом? И учитель из меня не вышел. Черт, я даже как сын не преуспел. Мой отец до сих пор считает меня неудачником. Но теперь, благодаря тому лихачеству, которое в детстве не приносило мне ничего, кроме неприятностей, я добиваюсь успеха. Ребята, которые иначе не выжили бы, выживают — в кузове моего драндулета. Моего.

Поэтому ты поймешь, что теперь я не могу уехать. Не сейчас, когда я только начал. Разве ты не видишь, Сью? Неужели ты захочешь, чтобы я уехал отсюда, когда я здесь так нужен?

Дэвид

Остров Скай

1 ноября 1916 года

«Неужели ты захочешь, чтобы я уехал отсюда, когда я здесь так нужен?» Да, да, захочу, даже если ты станешь там еще нужнее. Дэйви, я беременна. Так что прекращай всю эту ерунду и приезжай домой.

Франция

12 ноября 1916 года

Разве так сообщают мужчине подобную новость? Этого вообще не должно было случиться. Я именно по этой причине привез с собой «французские конверты».

Мы не готовы принимать сейчас такие решения. Семья, Сью? Ты все еще скорбишь, я — «играю в войну». Нас разделяют семь сотен миль. И посмотри, как вел себя твой брат в Эдинбурге. Я заслужил каждый его удар. В коне концов, я тот самый американец, который встал между тобой и твоим мужем. Я тот, кто вызвал твою размолвку с братом. Вряд ли твоя семья будет рада мне после всего этого.

Остров Скай

29 ноября 1916 года

Тогда приезжай и забери меня отсюда! Умчи в Америку, где нет ни войны, ни недовольных братьев. Соседи уже начинают шептаться, и, Дэйви, я просто хочу уехать с тобой и начать наконец то будущее, о котором мы столько говорили.

Да, это огромный шаг. Такой, что не укладывается в голове. И даже немного пугает. Но неужели мысль о будущем отцовстве пугает тебя больше, чем езда по «коридору смерти» каждый день?

Меня это тоже приводит в смятение. Я только что разбила свою семью, разве можно такому человеку растить детей? Может, правильно я говорила раньше: не следует мне быть матерью. Вряд ли я справлюсь.

Дэйви, мне нужно, чтобы ты был сильным. Твоей храбрости должно хватить на нас обоих. Пожалуйста, приезжай и забери меня. Когда я с тобой, то чувствую себя непобедимой.

Сейчас я устала. И не хочу об этом спорить. Это факт, и тут не из-за чего ругаться. Посреди ужасной войны, посреди смертей мы сотворили жизнь. Ребенок — это тоже приключение. И помни: я готова на любые приключения, если ты рядом.

Сью

3 декабря 1916 года

Дорогая Элспет!

Мне трудно писать Вам. Дэйв когда-то дал мне этот конверт и попросил отправить его по почте, если что-нибудь случится.

Четыре ночи назад мы поехали по вызову забирать раненых. Когда мы прибыли на место, то увидели, что в наши окопы попал снаряд. Врачи, санитары, раненые — разметало всех. Один офицер пытался навести хоть какой-то порядок и руководил теми, кто стал подходить от окопов первой линии.

Имея медицинское образование, я начал осматривать поступающих раненых, выискивая тех, кого есть надежда довезти хотя бы до перевязочного пункта. Те санитары, что могли ходить, сбрасывали рядом со мной свою ношу и уходили обратно за все новыми и новыми ранеными. Дэйв, безрассудный как всегда, прыгнул в траншею и принялся помогать санитарам. Он сделал несколько рейсов, не обращая внимания на мои крики, а потом пропал.

Он не должен был находиться в первой линии окопов, но Вы его знаете. Он понятия не имеет о благоразумии. Хотя Дэйв делал то, что должно быть сделано.

Четыре дня я сомневался, посылать ли Вам это письмо. Я все надеялся, что он вот-вот прихромает с ничейной полосы с невероятной историей об очередном чудесном спасении. Этого не случилось.

Я мало чем могу помочь Вам отсюда, но прошу Вас, пишите Минне, если вдруг что-нибудь понадобится. Я знаю о Вашей ситуации. Дэйв рассказал мне обо всем в ту ночь, когда мы мчались к посту. Да, он был потрясен и напуган. Но все-таки верил в лучшее. И был весьма счастлив.

Итак, выполняю последнее желание своего лучшего друга.

Харри Вэнс

Сью, моя любимая сладкая девочка!

Предполагается, что это письмо ты никогда не прочитаешь. Если же оно пришло тебе — значит больше я ничего не напишу.

Сейчас за окном май, и я только что вернулся в часть после нашего свидания в Париже. Здесь меня ждала стопка твоих писем, одно отчаяннее другого. Прочитав их, я стал понимать, как сильно ты боялась и переживала за меня, как мучилась от неизвестности. Я не хочу, чтобы тебе пришлось пройти через такое еще раз, поэтому делаю то, что нам обоим удается лучше всего: пишу тебе письмо.

Не знаю, когда ты это читаешь. Может, месяц спустя, а может, через полгода или год. Надеюсь, что никогда. Какой мир сейчас тебя окружает? Не знаю, о чем мы напишем друг другу в промежутке между маем и тем днем, когда это письмо найдет тебя. Не знаю, не заведешь ли ты к тому времени другого симпатичного американца, который водит фургон «скорой помощи». С определенностью могу лишь сказать, что я не нашел и никогда не найду другую Сью. Ты — причина тому, что я хмурюсь рассвету и улыбаюсь закату. Хмурюсь, потому что мне предстоит еще один день без тебя. Улыбаюсь, потому что наша разлука сократилась на день.

В одном из своих писем ты сказала, что не считаешь себя достаточно сильной. Вот твои слова: «Я не выдержу, если не буду знать, что ты есть где-то в мире». Но ты сильная, Сью. Посмотри на себя — ты пересекла ради меня Ла-Манш! Когда я вспоминаю все, что ты сделала для меня, то мне хочется быть более сильным мужчиной для тебя.

Да, ты бы хотела, чтобы я вообще не ввязывался в эту войну, если бы я добрался до Лондона, но не вышел бы из вагона, а ехал бы дальше до самого Ская и больше никогда бы не покидал тебя. Но я должен был это сделать. Невозможно приехать к тебе жалким неудачником. Я должен был доказать, что представляю что-то из себя. Ты всегда называла меня мальчиком. Мне нужно вырасти и стать мужчиной.

Я знаю тебя, милая. Вот прямо сейчас, прочитав эти строки, ты сердито трясешь головой и говоришь: «Не называй себя неудачником! Ты же сумел влюбить меня в себя! Я — твое достижение». Ты — мое достижение, Сью. И я знаю это. Уж не представляю, что я сделал хорошего в своей жизни, но должно быть, сумел совершить нечто достойное, чтобы заслужить тебя, мою жемчужину.

Жалею, что так и не сказал тебе этого. Я хочу быть первым, что увидят твои сонные глаза по утру. Хочу наблюдать, как ты умываешься и натягиваешь чулки. Хочу готовить тебе завтрак и поцелуем снимать яичную крошку из уголка твоих губ. Хочу устроиться у окна и держать тебя на коленях, пока ты пишешь, читаешь, говоришь, дышишь. Хочу согревать твои босые ноги между своими коленями в постели. Хочу засыпать, чувствуя, как твои волосы щекочут мой подбородок.

Я бы переехал на Скай и вынес бы неодобрение твоих соседей и родни, если бы ты этого хотела. Или скрылся бы в дальнем уголке Сибири, если бы ты этого хотела. Однако теперь я в таком месте, которое не выбрал бы ни один из нас.

Как-то раз ты сказала, будто слишком банально говорить, что ты можешь любить кого-то всегда. Есть ли слово, которое означает «дольше, чем всегда»? Вот так долго я буду любить тебя.

Теперь, всегда и потом. Я люблю тебя.

Дэвид

Глава двадцать вторая

Маргарет

Глазго

6 сентября

Маргарет!

Много лет меня угнетало сознание того, что я причинил своей сестре горе. Уверен, она до сих пор винит меня за это.

Дело в том, что я встречался с девушкой по имени Кейт. Когда я добровольцем ушел на войну, она сплела из пряди своих волос медальон и пришила на мою рубашку, рядом с сердцем, — в знак того, что всегда будет со мной.

Затем был Фестюбер, и я вернулся домой, потеряв ногу. Единственным моим желанием было уткнуться лицом ей в плечо. Но уже в тот первый момент, когда я попытался притянуть ее к себе, она отшатнулась от меня. Буквально — вздрогнула и отшатнулась. А потом и вовсе перестала приходить. На самом деле так оказалось даже проще. Если Кейт не было, то мне не приходилось видеть, как ее глаза тайком опускаются к моей подколотой штанине, не приходилось ощущать пустоту между нами, когда она отодвигалась, давая мне пройти.

Я думал, что понимаю ее. Какой девушке захочется иметь калеку в качестве мужа? Когда мне прислали готовый протез, я знал, что он ничего не изменит. Она уже слишком отдалилась.

Потом домой на побывку прибыл Уилли. Однажды я был в новом коттедже Элспет, делал для нее обрамление камина. Брат нашел меня за огородом среди горы стружек и скинул куртку, чтобы помочь. На его рубашке, прямо поверх сердца, был пришит золотистый медальон, сплетенный из волос.

Мы сцепились. Он все время повторял, что мы не вольны выбирать тех, кого любим. Думаю, я сломал ему нос. Махэр была в ярости, а Элспет плакала и плакала. Назавтра Уилли уехал и во время следующих отпусков домой больше не приезжал.

Казалось, что этим все кончилось. Я еще страдал, но без Уилли можно было днями напролет покрывать резьбой камин Элспет и пытаться забыть о том, что вообще знал Кейт. Но покой долго не длится. Элспет получила от армейского командования извещение о том, что Йэн официально признан погибшим.

Те месяцы я почти не помню. Йэн, который был мне ближе собственного брата, мертв. Мы с ним отправлялись во Францию, полные задора, и обещали присматривать друг за другом. Я не выполнил обещания.

То было черное время. Элспет держалась лучше, чем я. К ней приехали погостить дети Аласдера, ее дни были наполнены хлопотами. Я же со времени разрыва с Кейт не имел никого и проводил дни в одиночестве, бродя по холмам с тростью и фляжкой. Когда я поехал в Эдинбург к врачу на осмотр, тот оказался недоволен тем, что я так сильно напрягаю покалеченную ногу. Но мне было все равно. Я нуждался в боли.

Возвращаясь на вокзал Уверли, я вдруг заметил Элспет. Она не сидела на Скае, не оплакивала Йэна. Сестра шла, обнимаясь прямо на улице с каким-то мужчиной.

Понимаю, что был несправедлив, когда остановил ее и высказал все, что было у меня на уме. Ее спутник втиснулся между нами, как будто он имел к этому какое-то отношение. Он даже не был местным — всего лишь какой-то американец. Неужели из-за него она могла забыть о Йэне? После смерти ее мужа прошло лишь несколько месяцев, а она уже бросается на кого-то другого. Как посмела она предать его, да еще с американцем?

Элспет стояла с опущенной головой и не перебивала меня. Прошептала, что не забыла Йэна и никогда не забудет. Но потом она начала плакать, и американец снова попытался загородить ее. Я накинулся на него, спросил, нет ли у него получше занятия, чем увиваться за чужими женами, пока в окопах гибнут солдаты.

И тут глаза Элспет вспыхнули. Да, мужчины умирают в окопах. Но в это время дома люди продолжают жить. Она — жива. И чтобы я больше никогда не смел вставать между ней и ее жизнью. Сестра выпрямила спину с тем упрямым видом, который я так хорошо знал, и сказала, что мы не выбираем, кого любим. Точно так же, как Уилли.

Сердца значили больше, чем кровь? Теперь я знал, откуда у Уилли такие мысли. Но он просто юнец. А вот Элспет всегда считалась умной и преданной. Той, которая никогда не отвернется от своей семьи или от данных ею обещаний. Ведь предполагалось, что Элспет, Йэн и я втроем противостоим всему свету!

Высоко подняв подбородок, она взяла американца под руку. Я плюнул, назвал ее дурой и всю свою семью — дураками. Однажды он подведет ее, но меня не будет рядом, чтобы собирать куски. И меня рядом с ней не было.

Но махэр я все-таки написал, несколько недель спустя. Спросил, послушалась ли Элспет моих советов и по-прежнему ли она с тем американцем. Махэр отвечала, что мне неплохо бы научиться понимать, когда в моих советах нуждаются, а когда нет, и что Элспет сейчас не очень-то волнует, что о ней думают. Она, Элспет, только что получила известие, что ее американец погиб, и махэр едва хватало сил удержать ее от того, чтобы последовать за ним.

Конечно, после такого поворота событий я почувствовал себя отвратительно. Но поскольку был молод и глуп, то решил, что уже опоздал с извинениями. Прошлое в прошлом, так всегда говорила махэр, и потому я отстранился от всего, что было. Если однажды Элспет захочет простить меня, то отыщет. По крайней мере, так я тогда думал, и для юнца, которым я в те годы был, такие рассуждения казались вполне разумными.

Теперь понимаю, что это было упрямство — дурацкое упрямство, и что я уже слишком стар, чтобы терять годы в ожидании прощения. За ее разбитое сердце, за нашу разрушенную семью прощение может никогда не прийти. И потому сейчас я хочу начать с того, чтобы извиниться.

Я знаю, что в военное время вся наша жизнь порой меняется в одно мгновение. Знаю, как быстро можно потерять все, что имеешь и любишь. Если Вы получите от своей матери какие-либо известия, пожалуйста, сообщите мне. Мне нужно написать ей. После стольких лет я должен как можно скорее попросить у нее прощения.

С любовью,

дядя Финли.

Лондон, Англия

2 сентября 1940 года

Уважаемый сэр!

Много лет назад, в начале Великой войны, молодой человек, по имени Дэвид Грэм, поступил добровольцем в Американскую полевую госпитальную службу. Насколько мне известно, Американская ассоциация полевой госпитальной службы проводит встречи подразделений и издает вестник с новостями и информацией о своих бывших членах. Если у Вас есть какие-либо сведения о Дэвиде Грэме, даже самые скудные, не могли бы Вы написать мне? Я остановилась в гостинице «Лэнгхэм» в Лондоне.

Заранее благодарю,

с уважением,

миссис Элспет Данн.

Глава двадцать третья

Элспет

Почта военнопленных, почтовая карточка

2 января 1917 года

Сью!

Если ты получишь письмо от Харри, не открывай его! Выброси сразу же. Никогда не читай.

Знаю, ты, должно быть, испереживалась, не получая от меня вестей, но поверь: раньше я не мог написать тебе.

Я в порядке, но нахожусь в плену. Пока не знаю точно, как часто мне позволено посылать письма, но ты можешь писать мне на адрес, указанный на обратной стороне этой карточки.

Ты сможешь сообщить Харри о том, что случилось, и тоже дать ему этот адрес?

Прости, что на это Рождество я не был с тобой, но свое обещание я не нарушил, а лишь отложил его выполнение.

Я люблю тебя. Больше, чем ты можешь себе представить.

Дэвид

Остров Скай

22 января 1917 года

Дэйви!

Я едва могу писать, ничего не вижу из-за слез. Твоя почтовая карточка — бесценный кусочек картона! — зажата в моем кулаке, и то немногое, что я могу делать сейчас, приходится делать одной рукой. Махэр пыталась взять у меня карточку, чтобы узнать, в чем дело, но я не могу выпустить ее из своих пальцев. Однако она разглядела твой почерк и выпроводила всех из комнаты.

Я знала, что ты не погиб. Наверное, все так говорят о тех, кого любят. Но я чувствовала тебя! Пока мое сердце было цело и продолжало биться, я знала, что ты где-то есть на этой земле. Так и вышло! Каждый день, когда я думала о тебе и плакала о тебе, ты тоже думал обо мне с такой же силой.

О мой дорогой, любовь моя! Мой родной замечательный мальчик. У меня — у поэта — нет слов.

Твоя Сью

Остров Скай

24 января 1917 года

Дэйви!

Я нашла их. Нашла слова.

Как ты себя чувствуешь? Тебе нужно что-нибудь? Хватает ли тебе теплых вещей?

Мне невыносима мысль о том, что ты в заключении. Как тебе, должно быть, холодно и неудобно, если там все так, как описывают в книгах. Можно слать тебе посылки?

Последние несколько месяцев были тяжелыми по многим причинам, но теперь сквозь тучи проглянул луч солнца, и я могу смять те стихи, что писала с декабря, и выбросить их в огонь.

Зима — медленное время года, занятое сидением у огня, чтением и стихами. Я пробую заинтересовать поэзией детей, но, увы, никакого результата. Тебе разрешено читать книги?

Я содрогаюсь, думая о том, что ты в плену, но не могу не радоваться, что ты жив и через какое-то время, будь на то воля Бога, окажешься в моих объятиях.

Твоя Сью

7 февраля 1917 года

Сью!

Мне позволено отправлять только два письма в месяц (не более шести страниц) и четыре почтовые карточки. Я не могу не писать время от времени матери, Иви и Харри, так что на твою долю придется совсем не так много писем, как раньше, но они будут столь же полны моей любовью.

Насколько мне известно, ты можешь присылать любое количество посылок без ограничений. Спасибо, что предложила прислать что-нибудь, так как многого не хватает. Когда я попал в плен, моей сумки при мне не было, поэтому я остался даже без предметов первой необходимости: без гребня, зубной щетки, мыла, запасных носков и рубашки. Пока приходится все это одалживать. Сумеешь ли ты прислать одеяло? И книги! Абсолютно любые книги, какие только попадутся тебе под руку. Пока что я читал и перечитывал два твоих последних, дорогих моему сердцу письма (остальные в моем вещмешке, надо будет написать об этом Харри). Все, что у меня с собой было, — это твоя фотография и «Нега» во внутреннем кармане куртки, но с этими двумя вещицами я мог бы годами жить на хлебе и воде.

Много бы я сейчас отдал ради того, чтобы все опять стало так, как тогда в Эдинбурге: только ты, я и тихое местечко. Лишь ты и я.

Я люблю тебя,

Дэйви

P. S. Как ты себя чувствуешь? Ты не сказала ничего о малыше.

Остров Скай

28 февраля 1917 года

Я постаралась собрать посылку как можно скорее и очень надеюсь, что ничего не забыла из того, о чем ты просил: несколько пар носков (у меня уже была навязана для тебя целая корзина шерстяных носков, так что в них у тебя не будет недостатка, любимый мой!); мужские рубашки — единственная разновидность, что нашлась в Портри; гребень, зубная щетка и зубной порошок; мыло; носовые платки. Я подумала, что тебе могли понадобиться бритвенные принадлежности, но не знала, разрешаются ли они вам. Одеяло я взяла со своей кровати.

Харри уже позаботился о твоем вещевом мешке. Когда он решил, что ты не вернешься, то все запаковал и отправил твоей матери. Отложил только «Гека Финна» и Библию — эти книжки он прислал мне. Он все понимал и догадался, какие из твоих вещей мне захочется сохранить больше всего. Знаю, что компания Гекльберри Финна тебе сейчас гораздо нужнее, чем мне. И у меня есть свой экземпляр. Так что его я возвращаю тебе.

Также я успела оглядеть свои полки и отобрала для тебя Байрона и Плутарха, дополнила их ужасными грошовыми книжонками, что сумела найти в городе. Жаль, что так мало влезло в посылку, — почти все место заняло одеяло. Внутрь Байрона я засунула немного писчей бумаги и пару карандашей. Библию я хотела бы пока оставить себе, если ты не против. Считай ее парой своих носков.

Я никогда не перестаю думать о тебе и желать, чтобы ты был здесь.

С любовью,

Сью.

P. S. Я больше не беременна. Может, это к лучшему.

16 марта 1917 года

Моя дорогая Сью!

Огромное спасибо за посылку. Все отлично подошло, особенно носки.

Здесь все не так уж плохо. Пожалуюсь лишь на то, что во всем лагере я единственный американец. Нет даже ни одного англичанина, с которым я мог бы поговорить, только французы, русские да поляки. Кое-кто из французов понимает немного по-английски, и я выучил несколько русских слов, но этого, конечно, недостаточно.

А потому, Сью, скажу, что все книги просто идеальны. Даже «грошовые книжонки». Недостаток чтения сводит меня с ума. Те из нас, у кого есть склонность к литературе, прочитывают залпом все, что имеет отношение к словам, а потом еще перечитывают до бесконечности. Я уже проглотил все французские книги, что есть в лагере. Всякий раз, когда в посылке будет свободное местечко, пожалуйста, моя дорогая девочка, вкладывай туда пару томиков для меня. Буду рад всему. И я пошел бы на что угодно ради номера-другого «Чикаго трибьюн». Увы, об этом пока можно только мечтать.

Думаю о тебе,

Дэвид.

P. S. Может, это к лучшему. Сейчас все так неопределенно. Парень в немецком плену не лучший отец. Мы сможем все обговорить, когда я вернусь домой. Люблю тебя.

Глава двадцать четвертая

Маргарет

Лондон

7 сентября 1940 года

О махэр!

Не знаю, что еще можно сделать. Целых два месяца я провела в Лондоне с чемоданом писем, читая и перечитывая слова Дэвида. Я написала по всем адресам, какие только смогла найти: дом его родителей в Чикаго, квартира, которую он снимал с Харри, его общежитие, дом его сестры, даже в общество выпускников в его университете и в Ассоциацию полевой госпитальной службы. Я написала каждому, кто мог бы знать его — «моего американца».

И не получила ни одного ответа. Наверное, после стольких лет мне и не следовало ни на что рассчитывать. Семьи разрастаются и переезжают, жизнь продолжается. Не следовало ожидать, что люди будут жить по одному и тому же адресу десятки лет. Не следовало ожидать, будто кто-то что-то знает о Дэйви и что смогу таким образом излечить свое сердце.

Эти долгие недели ожидания я провела, бродя по Лондону. Я побывала везде, где мы гуляли вместе, остановилась на каждом перекрестке, где останавливался он, чтобы поцеловать меня, провела рукой по всем перилам, которых касалась его рука. Я тебе рассказывала о том Рождестве, что встречала в Эдинбурге с Крисси? Мы с Дэйви тогда вышли оба в полночь на улицу, чтобы почувствовать друг друга через сотни миль. Я думала, что если побываю в Лондоне в правильных местах, то опять смогу почувствовать Дэйви: его дыхание на моем лице, его голос в моем ухе, его руку в моей ладони. Думала, что смогу найти те моменты и ухватить их пальцами.

Но Лондон уже не тот город, где я отдала свое сердце. Это город, готовый к осаде. Все немного мрачнее, немного серее. Витрины магазинов, к которым мы прижимались, уставлены консервами и противогазами. Арки, под которыми мы целовались, завалены мешками с песком. Это город, заполненный людьми в форме. Война тут повсюду.

Был один момент, когда я вышла из гостиницы и — клянусь — увидела его на другой стороне улицы, стоящего на ступенях церкви Всех Святых. Но мимо прошел автобус, разделив нас на мгновение, и все исчезло. Даже здесь ничего, кроме призраков.

Махэр, в Лондоне нет ни намека на Дэйви. Больше нет. Нет даже в нашем бывшем номере в «Лэнгхэме». Думала, что если я буду жить там, где жили мы вместе, то притяну его к себе. Надеялась, разослав письма, получить какие-то ответы. Мечтала, что наконец-то узнаю, что случилось с моим американцем.

Я устала. Мне кажется, что половина моей жизни прошла в ожидании, и я не знаю, сколько еще это сможет продолжаться. У меня нет больше сил.

Останусь в «Лэнгхэме» еще на неделю, чтобы убедиться, что писем нет, а потом отправлюсь обратно в Эдинбург, где опять запрячу свои воспоминания в стену и продолжу ожидание. Как можно жить иначе, я не знаю. Как же я соскучилась по моей Маргарет.

С любовью,

Элспет.

9 сентября 1940 года

Мэйзи!

Твоя мама связывалась с тобой? Прошу тебя, скажи, что она нашлась и здорова!

Как только я услышал новости о бомбардировках Лондона, то сразу же подумал о ней. Надеюсь, она уже уехала оттуда. В тех репортажах, что я читал, не говорится ни о том, сколько там было самолетов, ни о том, сколько зданий разрушено. Сотни? Тысячи? Но говорят, что город все еще в огне. Немцы называют это «блиц».

Я постараюсь разузнать больше, но ты, пожалуйста, напиши, что твоя мать уехала вовремя.

Люблю,

Пол.

Пекан-Милтен, Скай

Суббота, 4 сентября 1940 года

Пол!

Мама послала мне письмо, которое пришло в один день с твоим, только написано было двумя днями ранее твоего.

О Пол, мы ничего не знали! Почта к нам едва доходит, мы не видим газет неделями. На Лондон был совершен налет и весь город заполыхал пожарами? Бабушка немедленно отправила меня в Портри узнать новости и послать телеграмму Эмили на тот случай, если мама уехала из Лондона раньше и уже добралась до Эдинбурга.

Я читаю газету и не верю своим глазам. Сотни бомб по всему городу. Да, Лондон бомбили и раньше, как и другие города. Но чтобы на один город за один раз сбрасывали такое количество бомб… У меня просто не укладывается в голове. Падая, бомбы не делают различий. Лондон, который знала моя мама, теперь действительно исчез. И такие налеты продолжаются день за днем! Город в осаде. Я надеюсь, я молюсь, что ее там нет, но Эмили сказала, что квартира в Эдинбурге закрыта, так что мне остается делать только то, что она сама делала все эти месяцы и годы. Я буду ждать. И ходить на почту.

Знаю, что ты там, летаешь в самом аду. Пол, пожалуйста, береги себя. Для меня.

Люблю,

Мэйзи.

ПОСЛЕ ДЕСЯТИ НОЧЕЙ ВОЗДУШНЫХ НАЛЕТОВ ЛОНДОН НЕ СДАЕТСЯ

Лондон, четверг, 17 сентября

В течение прошлой ночи на Лондон обрушили бомбы сотни немецких самолетов, тем не менее город выстоял после этого жесточайшего налета, а потери свелись к одному убитому и минимальным разрушениям.

Днем ранее в Лондоне несколько раз звучал сигнал воздушной тревоги, и один из них длился четыре часа — на данный момент это самый длинный налет в дневное время. Бомбардировку усложняли облака тумана, висящие низко над городом. В девятом часу вечера, когда туман рассеялся, сирены завыли с новой силой. Атака продолжалась непрерывно до 2:42 утра, когда противовоздушная оборона наконец сумела отогнать нацистские бомбардировщики. Но жители Лондона недолго отдыхали в своих домах, так как в 3:52 зазвучало предупреждение о новом воздушном нападении, и на осажденный город накатилась очередная волна вражеских самолетов.

В Центральном Лондоне одна за другой взрывались фугасные бомбы, разрушая здания и выбивая стекла в радиусе полумили. Зажигательные бомбы упали на популярный торговый район и на несколько жилых микрорайонов, заставив доблестных пожарников трудиться без передышки. На Портленд-плейс мощная бомба повредила трубопровод с угольным газом, а также серьезно пострадал Гранд-отель «Лэнгхэм»…

Глава двадцать пятая

Элспет

Остров Скай

6 апреля 1917 года

Мой любимый!

Не уверена, могу ли посылать тебе продукты, но я не в силах думать о том, что ты голоден, когда у нас столько еды. Яблоки, хлеб, копченая колбаса, сыр, бобы, рис, соленая селедка, лук, варенье. Мой маленький огород еще не скоро начнет давать свежие овощи, поэтому пока посылаю сушеный горох. Надеюсь, что все это дойдет до тебя.

Год назад ты был в госпитале, и я с ума сходила от тревоги. Не могу сказать, что сейчас я спокойна, так как волнуюсь каждый день, проведенный в разлуке с тобой, но по крайней мере теперь знаю, что ты в безопасности, цел и скучаешь по мне.

Я начала переписываться с Минной. Ты слышал о том, что она родила? У нее прехорошенький мальчуган со светлыми волосиками, похожий на Харри. Она прислала фото. Есть ли у тебя какие-либо новости о Харри? Должно быть, Минне очень трудно одной.

В конверте с письмом посылаю тебе свой поцелуй. Успей поймать его и схвати покрепче, чтобы он не улетел прочь!

С любовью,

Сью.

Почта военнопленных, почтовая карточка

23 апреля 1917 года

Сью!

Вчера вечером я наблюдал прекраснейший закат. Он напомнил мне о том вечере, когда мы поехали на трамвае в Портобелло и с берега смотрели, как садится солнце. Хотя вода была ледяной, я поспорил с тобой, что зайду в море босиком, и так и сделал, закатав штанины. Потом ты сидела у меня на коленях, зарывшись ногами в песок, и мы ели тот ужасный пирог твоего приготовления. Как же я скучаю по этому пирогу! И по песку. И по закату. Но больше всего я скучаю по тебе.

Дэйви

Остров Скай

2 мая 1917 года

Дэйви!

Конечно, я помню тот пляж и тот закат. Думаю, в тот вечер я впервые в жизни просто сидела и смотрела, как соскальзывает за горизонт солнце. Тогда я почувствовала, как земля вращается подо мной. Или все дело было в поцелуе?

Люблю тебя,

Э.

Остров Скай

18 мая 1917 года

Дэйви!

Я давно ничего не получала от тебя. Как ни стараюсь я сохранить спокойствие, тревога уже запустила свои щупальца в мою душу. Так всегда происходит, когда в твоих письмах случается перерыв. Ты не можешь не признать: в этом отношении твоя история не была образцовой. Если ты долго не пишешь, то, когда я получаю твое письмо, сразу начинаю его читать, чтобы узнать: то ты ранен и попал в госпиталь, то в плену. Что на этот раз? Что еще могло с тобой случиться?

Знаешь, я прибегла к новому средству. Оставив Эмили присматривать за мальчиками, я отправилась в церковь. Но не в чопорную пресвитерианскую, куда ходила все детство и юность, а в крошечную католическую часовню в Портри. Я вспомнила тепло и загадочность собора Святой Марии, и, кроме того, я решила, что если хочу просить Бога оградить тебя от беды, то мне следует взывать к католическому Богу, которому молишься ты.

В тот день я оказалась не единственной, кто пришел в часовню. Там были и другие женщины — в платках и шарфах они бормотали молитвы и возжигали свечки. Я принесла с собой твою маленькую Библию и водила пальцем по буквам твоего имени. И тоже зажгла свечку, но, не зная, как молиться по католическим обрядам, просто закрыла глаза и стала думать о тебе. Когда же открыла их, то увидела рядом с собой женщину. Она спросила, произнесла ли я новенну. Я призналась, что не католичка, и ожидала, что она велит мне покинуть церковь. Но вместо этого незнакомка положила ладонь мне на руку и сказала: «Ничего страшного. Я прочитаю новенну за вас». Она подарила мне свои резные четки и пообещала научить молитвам при нашей следующей встрече.

Возвращаясь домой, я чувствовала себя гораздо лучше. Конечно, до Портри путь неблизкий, однако теперь я знаю, куда могу пойти, когда мне захочется ощутить твою близость.

С любовью,

Сью.

Остров Скай

22 мая 1917 года

Дэйви, прошу тебя, успокой мои страхи. Почти каждый день я езжу в Портри, чтобы молиться за тебя, и мне нужно какое-то подтверждение того, что молитвы мои были услышаны. Я выучила их совсем недавно и хочу быть уверена, что все делаю правильно.

Что угодно, Дэйви! Открытка. Предложение. Хотя бы слово.

Прошу тебя.

Сью

1 июня 1917 года

Сью!

Мне пришлось долго думать, как лучше написать тебе об этом. Ты бы видела, сколько вариантов оказалось уничтожено. Наверное, самое правильное будет собраться с духом и сразу сказать все как есть.

Йэн жив.

Он не погиб, Сью. Он здесь, в этом же лагере, что и я.

Несколько недель назад нас вывели на прогулку. В углу двора собралась в кучку группа британских солдат, недавно переведенных в наш лагерь. Поверишь ли, у меня выступили слезы, когда после шести месяцев французского и недоступного пониманию русского я услышал английскую речь! Я тут же поспешил подойти к британцам и попросил разрешения присоединиться к разговору, причем к любому.

Один из них спросил, откуда я. Я сказал, что из Иллинойса, тогда другой воскликнул: «Из Иллинойса? Вот это да! У меня там семья. Из какого города?» Европейцы, похоже, не представляют размеров Соединенных Штатов, поэтому, когда я ответил, что жил в Чикаго и некоторое время в Урбане, тот парень сказал: «Надо же, мой кузен живет в Чикаго! Фрэнк Тримбол. Вы его наверняка встречали там. Я спрошу его. Как вас зовут?»

Я представился, и откуда-то из толпы раздался крик: «Дэвид Грэм из Урбаны?» Должно быть, я ответил утвердительно, потому что в следующий миг оказался на земле с горящей скулой и песком в глазах. Кто-то спросил: «За что ты его так, приятель?» Я поднялся, покачиваясь, и увидел перед собой незнакомца со сжатыми кулаками и перекошенным от ярости лицом. «Это было за то, что он полюбил мою жену».

Я еще не пришел в себя от первого удара и потому не успел закрыться от второго. «А это за то, что заставил ее полюбить себя».

Сплюнув кровь, я спросил: «Кто ты, черт возьми?» Хотя об ответе уже догадывался. Он проговорил: «Муж Элспет. Или ты охмурил столько замужних женщин, что не помнишь их всех?»

Ты ведь понимаешь, Сью, что такое замечание я не мог оставить безнаказанным? Конечно, я набросился на него, и началось нечто вроде старомодной драки на школьном дворе. Показалось, что возились мы бесконечно долго. На самом деле вряд ли прошло больше двух-трех минут, прежде чем мы услышали окрики на немецком и нас растащили другие пленные.

Толпа, собравшаяся было вокруг нас, понемногу рассеялась, и мы вдвоем остались сидеть в пыли, тяжело дыша. Мы выдохлись, так как были обессилены, голодны и деморализованы.

«Почему ты бросил ее? Почему не писал? — не мог не спросить я, думая о тебе. — Она решила, что ты погиб».

Йэн утер нос, размазав кровь по руке. «У нее был ты».

Сью, ему все известно. Вся история с самого начала. Он нашел твои письма, узнал, что ты год за годом тайком переписываешься со мной. И сразу понял все те намеки между строк, которые нам самим стали понятны лишь позднее. Йэн догадался о нашей любви прежде, чем мы открылись в ней друг другу. Почему, ты думаешь, он так стремился на фронт? Да потому, Сью, что ему казалось, будто терять больше нечего.

Я еще не осознал толком, что это будет означать для нас с тобой. Я все еще борюсь с собственной совестью и пойму, если ты напишешь не сразу. Если же захочешь написать Йэну, то адрес у него такой же, как у меня.

Дэвид

Остров Скай

18 июня 1917 года

Дэйви, это была чудовищная шутка! Я упала на пол без чувств, когда начала читать твое письмо. Отважный Алли уже оделся, чтобы бежать в город за врачом, но я пришла в себя и заверила его, что виной всему лишь злой розыгрыш.

Ведь правда? Йэн не может быть жив. У меня есть извещение о его смерти. Мое пособие солдатской жене превратилось в пенсию вдовы. Разве армия могла ошибиться в таком деле?

Как мне теперь быть? Что чувствовать? Мой муж пошел добровольцем на войну, чтобы таким образом покончить с собой? Он не пишет, не приезжает, чтобы увидеться со мной. Он уже больше года находится в плену, но не написал ни слова мне или своей матери о том, что жив. И он удивлен тем, что я полюбила другого? Да разве не поступила бы так же любая на моем месте?

О Дэйви! Я не вынесу этого! Я просто не вынесу.

Сью

Почта военнопленных. Почтовая карточка

23 июня 1917 года

Сью!

Завтра я расправлю крылья. Не волнуйся, если не скоро получишь от меня весточку. Ты цветок, к которому я лечу.

Скучаю по твоей улыбке.

Дэйви

24 июня 1917 года

Сью, дорогая моя девочка!

Если ты читаешь это, значит Йэн выбрался на свободу.

Должно быть, ты испытала шок, увидев его на пороге своего дома восставшим из могилы, так сказать. Но однажды я пообещал, что не буду стоять между вами, когда он вернется к тебе.

Я написал для тебя сказку. Надеюсь, она объяснит то, что не смог объяснить я. И знай я люблю тебя.

Навсегда твой,

Дэвид.

Жена рыбака

Жил-был однажды рыбак, у которого была красавица-жена по имени Люсинда. Рыбак надолго уходил в море в поисках рыбы, а Люсинда ждала мужа на берегу — бродила босиком по волнам да вязала для него новые сети. Сплетая крепкие серебристые нити, она пела одинокие песни о море, об отважных парусных суденышках и о мелодиях такой красоты, будто их сочинили сами русалки. Она пела и смотрела на воду, не сводила глаз с горизонта в ожидании лодки мужа, и песни ее окрашивались грустью.

Люсинда была столь прекрасна, а песни ее — столь сладостны, что в нее влюбился дух воды. День за днем, когда она сидела на берегу и плела сети, дух плавал неподалеку и влюблялся все сильнее. С каждой кристальной слезой, что роняла Люсинда в море, дух воды подплывал все ближе, желая сделать так, чтобы она улыбнулась. Он решил завоевать ее любовь и уговорить поселиться вместе с ним в море.

И тогда дух воды поплыл далеко-далеко, чтобы найти самые дорогие подарки, какие только могут быть на свете. Он хотел принести что-то такое, чего Люсинда никогда не видывала в своей маленькой стране, такое, при виде чего она поймет, что мир — это не только узкая полоска берега и пустой горизонт. Едва она осознает, как далеко простирается море и сколько всего прячут волны, то сразу захочет пойти с ним, духом воды.

Он нырнул в самую глубокую из глубин и нашел прекрасную витую раковину — большую, кремово-белую с розовым блеском и нежно-голубыми лучами, идущими изнутри к краям. Дух воды принес ее Люсинде с робкой улыбкой и был счастлив, получив такую же улыбку в ответ.

Но жена рыбака отказалась от подарка, сказав:

— Если захочется мне найти красивую ракушку, то достаточно будет пройтись по берегу и выбрать одну из тех, что рассыпаны там на песке.

— Ни одна из них не сравнится с этой раковиной, которую я принес тебе издалека.

— Они еще красивее, потому что находятся прямо за моей дверью.

На следующий день дух воды качался на волнах до тех пор, пока не поймал самую блестящую рыбку с ярко-желтыми и синими плавниками. Он опустил ее в стеклянную чашу и принес Люсинде, которая улыбнулась, но отвечала, как раньше:

— Если захочется мне поймать блестящую рыбку, то достаточно будет заглянуть на мелководье нашей бухты.

— Ни одна из тех рыбок не будет такой ослепительной, как эта, добытая мной среди волн.

— Они еще ослепительнее, потому что находятся прямо за моей дверью.

Дух воды не отступился. Он плыл весь день и всю ночь до экзотической страны, окруженной пышными пальмами и благоухающей фруктами. Пляжи там были покрыты песком чистого белого цвета. Он зачерпнул горсть искрящегося песка и принес его Люсинде. Но, как и раньше, она отвечала:

— Если захочется мне увидеть искрящийся песок, то достаточно будет опустить глаза, стоя на этом берегу.

— Здесь песок не такой искрящийся и не такой чисто-белый, как тот, что я нашел для тебя в неведомой стране.

— Да нет же, здесь он белее и чище, потому что находится прямо за моей дверью. — Она с доброй улыбкой посмотрела на духа воды. — Море принадлежит тебе. Ты плаваешь с течением, путешествуешь с волнами в далекие края. Но для меня море чужое. Мой дом на берегу дороже мне всех сокровищ в мире.

Дух воды рассердился и умчался прочь. Он преподнес ей удивительные дары и предложил беспечную жизнь на дне моря, и все равно Люсинда предпочла общество жалкого рыбака и бедный дом на пустынном берегу. Дух воды не понимал почему, ведь песня, которую она пела с берега и отпускала лететь с ветром, была полна тоски и горечи.

Отвергнутый дух в ярости ударил по глади моря, и начался шторм.

С неба полил дождь, скрыв за серой пеленой береговую линию. Далеко в море бурные волны терзали крошечное рыбацкое судно. Дух воды — с обнаженной грудью, с острыми клыками, с водорослями, запутавшимися в его гриве, — оседлал гребень самого высокого вала и, взбивая белый фонтан брызг, понесся прямо к лодке.

Рыбак, затянутый на дно, никогда не вернется домой. Духу воды не придется снова бороться за любовь Люсинды.

Но среди раскатов грома и рева бури вдруг послышалась ее песня, и дух воды понял, что должен сделать. Он нырнул в пучину и дотянулся до борта лодки как раз в тот миг, когда со дна восстал водяной конь эх-ушге, вскинув когтистые копыта. Дух воды вынырнул прямо между эх-ушге и рыбаком, вжавшимся в дно лодки. Клыки водяного коня вонзились в тело духа.

Дух воды набрал в грудь воздуха и из последних сил дунул ветром, который погнал рыбацкое судно к берегу. Он знал, что никакие дары не заставят Люсинду покинуть дом, но все-таки ему удалось сделать ей желанный подарок, вернув рыбака целым и невредимым.

Остров Скай

17 августа 1917 года

Дэйви!

Этот человек — этот незнакомец, который появился на пороге моего дома, — не мой муж. Уходя на войну три года назад, он был сильным, гордым и поглощенным своими мыслями. Мрачный огонь в его глазах, который я ошибочно принимала за фанатизм, оказался пламенем ревности, как теперь мне стало известно. Но тот странный мужчина, которого ты прислал ко мне, не такой. Он худой, нервный, изголодавшийся, неуверенный в себе, робкий. Это не мой Йэн. Я понятия не имею, кто он такой.

Как я поняла из его рассказа, ты спланировал грандиозный побег: сшил тайком немецкую форму для нескольких человек, чтобы они вышли через главные ворота лагеря военнопленных. Но на свободу выбрался не ты, а он. Я хочу знать, по какому праву вы с Йэном приняли за меня это решение? Почему ты подумал, будто я захочу принять его, а не буду ждать тебя?

Не знаю, что мне с ним делать. Он целыми днями сидит в доме, смущенный и молчаливый. Курит, подергивается и плачет, когда пытается заниматься со мной любовью. Если я натягиваю ботинки, чтобы выйти на улицу, он цепляется за мой фартук, словно боится, будто я уйду и никогда не вернусь.

Да, я думала об этом. Но куда же мне идти? Я не знаю, где ты. Все еще в лагере? Почему твое последнее письмо, переданное через Йэна, такое холодное? Любишь ли ты еще меня? Не знаю, дойдет ли до тебя это письмо и прочитаешь ли ты его.

Каждый раз, бывая в Портри, я захожу в католическую часовню. Я молюсь о твоем здоровье, где бы ты ни был. А еще о том, чтобы все устроилось само собой. Теперь все пошло не так, как следует. Дэйви, ты нужен мне. Ты не представляешь, как сильно ты мне нужен. Без тебя все неправильно. Я должна сама сделать свой выбор.

Сью

Глава двадцать шестая

Маргарет

Лондон

Пятница, 29 сентября 1940 года

Бабушка!

Я нашла ее! О, мамочка моя, такая маленькая и бледная на больничной кровати. Врач сказал, что она была в «Лэнгхэме», когда туда попала бомба, но пострадала она не слишком сильно. У нее сломано несколько ребер, потянута лодыжка и нечто вроде нервного срыва. Была угроза развития пневмонии, но, кажется, эта напасть маму миновала.

Сначала я пошла в гостиницу, но думала, что там ничего не будут знать о маме. Однако она провела там два месяца и каждый день, выходя на прогулку, останавливалась у стойки администрации, чтобы спросить, нет ли для нее письма. И ее запомнили. Мне даже подсказали, в какой больнице ее искать, и пожелали ей скорейшего выздоровления.

Когда я вошла в палату, мама сидела в кровати и плакала, сжимая виски ладонями. Но как только она увидела меня, то сказала: «Вот ты и со мной, моя Маргарет» — и легла на подушку. Сестры сообщили, что она не могла успокоиться с тех пор, как ее привезли туда, но после моего появления заснула и проспала почти сутки.

Я останусь с мамой. Обязательно буду держать тебя в курсе, хотя уже сейчас врач не думает, что следует чего-то опасаться. Он доволен, что у его пациентки нашлись родственники, которые смогут присмотреть за ней. Все, что маме нужно теперь, — это время и наши молитвы.

Люблю,

Маргарет.

Лондон

Пятница, 20 сентября 1940 года

Пол!

Наконец-то я ее нашла. И с ней все в порядке, насколько это вообще возможно: мама была в «Лэнгхэме», когда туда попала бомба, но, к счастью, пострадала не сильно. Она говорит, что ей не терпится вернуться в Эдинбург. В больнице мест не хватает, так как из-за налетов каждый день поступают новые раненые, и потому маму готовы выписать, при условии, что она будет под присмотром.

Сейчас она спит: легла, как только я пришла к ней, и быстро заснула с улыбкой на губах. Старшая медсестра поняла, что я приехала издалека — на мне все еще был серый дорожный костюм — и позволила посидеть рядом с мамой, попросив только не шуметь и не беспокоить других больных. Она посчитала, что со мной мама будет спать крепче.

Врачи сказали, что, когда ее увозили из разрушенного здания, она прижимала к себе чемоданчик. Только один. Все другие вещи оставила, но коричневый чемодан из рук не выпускала. Даже не открывая его, я знала почему.

Мама посапывала и что-то бормотала во сне, а из-под кровати выглядывал тот чемодан. Я понимала, что не следует этого делать. Послушная дочерняя часть меня испытывала угрызения совести от одной мысли о том, чтобы открыть чемодан. Но та моя часть, которая отбросила осторожность и написала отдалившемуся от семьи дяде, та, что отправилась на остров Скай, не имея ничего, кроме названия коттеджа, написанного на обложке книги, и бросилась в Лондон, чтобы разыскать среди руин маму и привезти ее домой, — эта моя часть поцеловала мамину руку, лежащую поверх одеяла, и открыла чемодан.

Они писали друг другу много лет. Моя мать и Дэйви. В чемодане хранились все его письма — от первого, датированного 1912 годом, восхищенного письма от прочитавшего сборник стихов порывистого студента до последней записки, отправленной в 1917 году из лагеря военнопленных, которая прервала их отношения. Вот так. Только что они смотрели в будущее, и вдруг он положил всему конец сказкой о жене рыбака.

Сказка на самом деле была о ней, о моей маме. Ее муж, Йэн, был рыбаком на Скае. Во время войны он пропал без вести и был объявлен погибшим, а потом вдруг явился через несколько лет с письмом Дэйви в руках. Ей даже не дали возможности сделать выбор.

На следующее утро

Я написала тебе это, а потом, когда в окно уже полился оранжевый рассвет, тоже заснула. Когда проснулась, мама сидела в кровати и смотрела на меня, заваленную ее письмами.

«Ты прочитала мою историю», — сказала она. Я спросила, не сердится ли она. В ответ мама покачала головой: «Я была не права, скрывая ее от тебя. Это ведь и твоя история».

Моя голова распухла от вопросов, однако я отложила их на потом, заметив, какой бледной кажется мама даже на фоне белой наволочки. Вместо этого я спросила, как она себя чувствует.

Она выпрямилась, однако от меня не ускользнула гримаса боли. «Гораздо лучше. Думаю, что скоро смогу поехать домой».

Я сказала ей, что насчет этого не уверена и врач может оставить ее еще на несколько дней, чтобы она окрепла, но она только вздохнула. «Я хочу домой. Слишком долго я была в отъезде. — Она вытерла уголок глаза большим пальцем. — Зря я вообще уехала. Теперь мне нужно вернуться в Эдинбург, к моим прогулкам, к тишине собора. Вот что лучше всего поможет моему выздоровлению. Дом».

«Элспет, — произнес вдруг мужской голос от двери палаты. — Я отвезу тебя домой».

Ты не поверишь, Пол, но это был дядя Финли. Он приехал.

Люблю,

Маргарет.

Лондон

Суббота, 21 сентября 1940 года

Дорогая бабушка!

Сюда, в Лондон, приехал дядя Финли. Он прибыл сегодня утром и провел весь день с мамой, наверстывая упущенное за последние два десятка лет, но мало что рассказывая. Завтра он повезет маму домой, в Эдинбург.

Не знаю, как тебе удалось убедить его приехать в Лондон и наконец-то поговорить с мамой, но огромное тебе за это спасибо. Впервые за долгое время я увидела на ее лице выражение покоя.

Люблю,

Маргарет.

Лондон

Воскресенье, 22 сентября

Милый Пол!

Прошлой ночью, перед тем как заснуть, мама сказала мне, что пока я узнала только половину истории. Я прочитала письма Дэйви, но не читала мамины. Поэтому, вместо того чтобы отправиться утром с мамой и дядей Финли на вокзал, я поехала в «Лэнгхэм» узнать, не нашелся ли второй мамин чемодан. Там, сказала она мне, сложены ее тетради, в которых она составляла черновики всех своих писем. Вот что значит настоящий писатель.

Да, ее второй чемодан нашелся, и все тетради были на месте. Ее половина истории. А еще, представляешь, в гостинице мне передали письмо — оно пришло маме, пока она лежала в больнице. На один из тех многочисленных запросов, которые она рассылала во время своего ожидания в Лондоне, наконец-то пришел ответ.

И я не знаю, что делать. Это ее письмо, тут никаких вопросов, но я видела маму на больничной койке, измученную и подавленную. Видела, с каким трудом она передвигается, даже опираясь на локоть брата, но при этом торопится на вокзал, желая оставить Лондон позади. Что, если в этом ответе только вежливая отписка? Или, не приведи бог, плохие новости?

Следующим поездом я отправляюсь в Эдинбург. У меня семь с половиной часов на то, чтобы решить: отдать письмо ей или открыть самой.

Люблю,

Маргарет.

Детройт, Мичиган

10 сентября 1940 года

Уважаемая миссис Данн!

Прошу извинить меня за то, что не ответил Вам раньше, но Ваше письмо только что нашло меня. Его переслали из центрального отделения Ассоциации Американской полевой госпитальной службы, предположив, что я подробнее отвечу на Ваши вопросы.

Сожалею, что не смогу сообщить Вам, как можно связаться с Дэвидом Грэмом. Он никогда не обращался в нашу организацию, не присылал о себе никаких сведений в бюллетень и не посещал организованные нами встречи.

Тем не менее я располагаю кое-какой информацией, которая могла бы Вам помочь. Я видел Дэвида в Париже. Старина Дэйв пережил войну. Ему всегда везло.

Дэйв — мы звали его Заяц — несколько лет провел в лагере военнопленных. Должно быть, в плен он попал в шестнадцатом году, до того, как Соединенные Штаты вступили в войну, а Полевая служба перешла в ведомство Красного Креста. Но мне известно, что он освободился после перемирия. Уже в мирное время мы все встречали его в Париже. Там его поместили в госпиталь, чтобы он набрался сил перед отправкой домой, но Заяц сбежал. И пришел к нам в штаб на улицу Ренуар. Представьте наше удивление! Он был в хорошей форме для человека, так долго пробывшего в плену. Заяц выпросил у нас комплект штатской одежды, немного мелочи и столько шоколада, сколько смог удержать, а потом заявил, что пока домой не поедет. Ему нужно было в Шотландию, чтобы отыскать свою девушку.

Видите ли, миссис Данн, я узнал Ваше имя. Со всем уважением: Заяц не умолкал, рассказывая о Вас! Послушать его, так с Вами не сравнятся все сказочные принцессы, вместе взятые. Харри держал язык за зубами обо всем, что касалось Вас, но мы все же поняли, что в те годы, когда Дэйв был в плену, у вас произошел какой-то разлад. А потом Заяц вдруг возник на улице Ренуар, собирая деньги, чтобы доехать до Шотландии и за что-то извиниться перед Вами. Должно быть, Вы тоже тогда виделись с ним в последний раз.

Но некоторые из парней поддерживали связь и после того, как вернулись домой в Штаты. Нам известно, что Заяц снова занялся учительством. Какое-то время жил в Чикаго, потом переехал в Индиану, чтобы быть ближе к сестре. Не уверен, где искать его сейчас, но знаю, что у него вышла книга — сборник детских сказок. Кто-то принес ее на одну из наших встреч, и все мы, пожилые уже люди, улыбались как дети, разглядывая ее. Наш Заяц пишет книги!

Простите, что не могу помочь Вам с адресом. Надеюсь все же, что Вы рады узнать, что с ним было все в порядке на тот момент, когда я слышал о нем в последний раз, и что он издал книгу. И я подумал, что Вы узнаете больше от Харри Вэнса, адрес которого прилагаю. Он гораздо более пунктуален в переписке, чем Заяц. Харри преподает в Оксфорде. Кажется, это совсем недалеко от Лондона?

Желаю Вам всего наилучшего, миссис Данн. И если Вы снова увидитесь с Зайцем, передайте ему привет от меня.

Искренне Ваш,

Билли «Козырек» Росс,

секретарь отделения Среднего Запада

Ассоциации Американской

полевой госпитальной службы.

Эдинбург

Вторник, 24 сентября 1940 года

Уважаемый мистер Вэнс!

Я пишу от имени моей матери, миссис Элспет Данн.

Она разыскивает Дэвида Грэма, с которым была знакома много лет назад. Ваш адрес мне дал Билли Росс из Ассоциации Американской полевой госпитальной службы. Он предположил, что Вы можете располагать информацией о том, как связаться с мистером Грэмом.

Мы будем признательны Вам за любые сведения о нем, которыми Вы сочтете возможным поделиться. Моя мать уже довольно давно пытается найти мистера Грэма, для нее это очень важно.

С уважением,

Маргарет Данн.

Оксфорд

27 сентября

Уважаемая мисс Данн!

Я не сразу решился послать Вам адрес Дэйва. Этот старый отшельник высоко ценит свое уединение. Но он потратил слишком много лет на одиночество и сожаления о том, что прошлое не изменить.

Почтовый адрес Дэйва чуть ниже. Он живет в Лондоне, рядом с гостиницей «Лэнгхэм». Он всегда говорил, что Лондон полон воспоминаний.

Харри Вэнс

Глава двадцать седьмая

Элспет

Остров Скай

1 мая 1919 года

Дорогой Дэвид!

Вероятно, ты удивишься, получив это письмо, но у меня только что вышел новый сборник стихов, и я не могла забыть про того, кто когда-то был моим «поклонником».

Не имея от тебя вестей уже около двух лет, я не представляю, где ты сейчас можешь быть. Отправляю эту посылку на адрес твоих родителей и надеюсь, что она найдет тебя.

Что ты делаешь теперь, когда война закончилась? Я писала тебе в лагерь военнопленных вскоре после возвращения Йэна, но ты не ответил. Здоров ли ты?

Странно, но несколько месяцев назад мне показалось, что я видела тебя на дороге возле дома моих родителей. Я отвлеклась на мгновение, а потом то видение исчезло. Тебе ведь известно, что наш остров населен духами и призраками прошлого?

Йэн недавно скончался. Какая ирония: он пережил Фестюбер, немецкий плен и побег из лагеря, и все только ради того, чтобы умереть в своей постели от инфлюэнцы. Но надо сказать, что по возвращении домой он так и не окреп здоровьем и часто болел. Так что его кончина не стала неожиданностью.

Ты знаешь, мне кажется, он хотел умереть. Он всегда считал, что должен был погибнуть со своими друзьями в Фестюбере. Жизнь не радовала его, когда он снова оказался дома. Он как будто чувствовал себя не в своей тарелке. Никак не мог понять, что делать и как себя вести, особенно со мной. Мы старались изо всех сил. Для нас обоих все изменилось, но мы действительно старались.

Несколько лет я не могла сочинять. «Нега» стала одним из последних моих стихотворений. Я не понимала, в чем причина, но потом догадалась. Дело в тебе, Дэйви. До сих пор причина — это ты. В моей жизни без тебя нет поэзии. С самого начала ты был моей музой. До встречи с тобой я писала стихи рукой, и моим читателям они нравились. Но, узнав тебя, начала писать стихи сердцем, и тогда мне самой понравилась моя поэзия. Она стала моей жизнью.

Я понимаю, что ничего не знаю о твоей теперешней жизни. Прошло два года с твоего последнего письма. Возможно, ты женат, завел семью. Но я собираюсь последовать твоему примеру: закрыть глаза и взобраться на край траншеи.

Дэйви, я не могу без тебя. Я не могу жить без тебя. Ты помнишь все те обещания и мечты, которыми мы делились во время войны? Приезжай и сделай их явью.

Мы отправимся туда, куда ты захочешь, поселимся, где захочешь. Эдинбург? Скай? Урбана, Иллинойс? С тобой я поеду куда угодно. Буду твоей женой, твоей любовницей, твоей подругой. Главное — твоей.

Я заколачиваю свой коттедж и отправляюсь в Эдинбург. После того как Финли уехал, махэр места себе не находит. Может, он вернется, если меня не будет на острове. Хотя бы это я в силах сделать для махэр. Ты приедешь в Эдинбург? Заберешь меня оттуда?

Каждый день я буду приходить в собор Святой Марии и ждать тебя. Не знаю, когда ты получишь это письмо, но обещаю: я буду тебя ждать. Каждый день, столько, сколько потребуется. Однажды я отступилась от тебя — в тот раз, когда в дверь вошел не ты, а Йэн. Больше не отступлюсь.

Я никогда не переставала любить тебя.

Глава двадцать восьмая

Маргарет

Эдинбург

Вторник, 1 октября 1940 года

Уважаемый мистер Грэм!

Надеюсь, Вы не сочтете меня дерзкой. Я захотела написать вам, чтобы выразить восхищение вашей книгой «Любимые сказки любимым детям». Хоть я уже много лет назад выросла из детского возраста, кое-что заставило меня читать между строк. Каждая Ваша сказка — целая история. Несомненно, в них присутствует аллегория, но еще и магия и поэзия. Эти сказки не только для детей.

Особенно меня захватила последняя — «Жена рыбака». Она полна чувства, как будто написана сердцем. И так напоминает нашу жизнь, когда мы ломаем голову над сложностями любви, не ведая, что она гораздо проще, чем нам кажется.

Я обратила внимание на тот факт, что Вы изменили окончание «Жены рыбака». Изначально история завершалась тем, что дух воды жертвует собой ради того, чтобы рыбак живым вернулся домой. Очень благородный финал. Но в напечатанной версии Вы заставили духа воды бороться за любовь Люсинды. Он дает ей шанс сделать собственный выбор. Возможно, такой вариант не столь благороден, зато ближе к реальности и преисполнен сожаления и надежды.

Мне известно, что сказки в этой книге — не единственное Ваше творение. Более двух десятков лет назад Вы написали историю любви в письмах. Эта история любви столь же волшебна, как Ваши сказки, или даже более, поскольку она случилась в реальной жизни. Но у этой истории нет окончания. Она прерывается на очень благородной ноте, оставляя слишком много вопросов. Двадцать три года спустя вопросы по-прежнему без ответа.

Мне кажется, Вы бы могли дописать эту историю. Вы один из двух лучших писателей, которых я знаю.

С искренним восхищением,

Маргарет Данн.

Лондон, Англия

5 октября 1940 года

Дорогая мисс Данн!

С тех пор как я впервые написал эти три слова, прошла, кажется, целая жизнь. Эта жизнь вела меня через океан и окопы, в ад и обратно, однако труднее всего мне дался тот «благородный финал». Неудивительно, что в конце концов я передумал.

Первоначальный вариант существовал в единственном экземпляре. Прошу Вас, напишите: как она?

Дэвид Грэм

Эдинбург

8 октября 1940 года

Дорогой мистер Грэм!

Она задается вопросами и последние двадцать три года гадает, почему Вы перестали писать. Почему Вы не отвечали на письма, которые она посылала Вам после возвращения Йэна? Почему Вы исчезли? Моя мать никогда не рассказывала мне ни о Вас, ни о своей жизни до моего рождения. Но я видела, как давят на ее плечи бремя сожалений и годы вопросов и ожидания. Эта война потрясла маму. Заставила вспомнить ту, другую войну, так она сказала. Заставила вспомнить то, что нашла и потеряла. По ее словам, война импульсивна, и можно остаться ни с чем, кроме призраков.

Может быть, с моей стороны слишком большая смелость писать незнакомому человеку, но у меня такое ощущение, будто я знаю Вас. Это потому, что я прочитала все письма, которые мама прятала в стене с тех пор, как закончилась прошлая война. Мы с Вами никогда не встречались, но мне представляется, что мы похожи. Я так же любознательна, так же бесстрашна, так же ищу свое место в мире. Мне кажется, я понимаю Вас. И я могу понять, когда задают вопросы, но когда уходят, даже не оглянувшись на прощание, — не понимаю. Почему Вы так сделали?

С уважением,

Маргарет Данн.

Лондон, Англия

11 октября 1940 года

Дорогая Маргарет!

Я не переставал писать ей. Я не мог. О «благородном финале» я пожалел в тот же миг, как сочинил его. Я писал ей письмо за письмом, но безответно. Да и зачем ей было отвечать, когда к ней вернулся муж? Зачем, когда у них появился второй шанс? Зачем ей было отвечать, когда у нее появилась дочь — Вы?

Она никогда больше мне не писала, зато написал он, Йэн. Попросил прекратить. Попросил больше не слать ей письма.

В письме говорилось, что, когда он вернулся, она обрела счастье. Они начали все заново, оба очень стараются, и у них даже есть ребенок, чего она, по словам Йэна, очень хотела.

И все это звучало очень логично. К чему ей мальчишка вроде меня? Мальчишка, который никак не может успокоиться и повзрослеть? Который не хочет заводить семью, как хотелось бы ей? Разумеется, она обрадовалась, когда Йэн вернулся домой.

Но извиниться я все же попытался, причем лично. Пусть Йэн не хотел, чтобы я снова виделся с ней, пусть и сама она, как я думал, больше не хочет меня знать, но Сью стоила того, чтобы сделать попытку. После перемирия, как только меня освободили, я всеми правдами и неправдами насобирал денег, чтобы добраться до Ская. Я должен был услышать все от нее самой.

Мне подсказали, как добраться до коттеджа ее родителей. Подойдя к нему, я услышал смех. И этот смех заставил меня остановиться. Ведь я никогда не забывал, как смеется Сью. Я пошел на звук, обогнул коттедж и увидел ее. Она была с Йэном и маленькой девочкой. Йэн качал малышку над ручьем, и она заливисто хихикала. Этой девочкой были Вы. Вам втроем было так весело. Я заколебался. Сью вдруг оглянулась в мою сторону, и я подумал, что она увидела меня. Но потом опять раздался детский веселый визг. Больше я не смог сделать ни шага вперед. Я не посмел разрушать картину семейного счастья. Не посмел разрушить ее новую жизнь. А потом ушел и больше никогда не пытался связаться с ней.

Все те письма, что я писал ей из лагеря, остались без ответа. И за столько лет она ни разу не захотела найти меня. Зачем что-то менять сейчас?

Дэвид Грэм

Эдинбург

Понедельник, 14 октября 1940 года

Дорогой мистер Грэм!

Я просмотрела все письма, которые она хранила. Они перестали приходить в тот день, когда Йэн вернулся домой. Вы говорите, что писали ей. Если бы она получила те письма, разве не сохранила бы и их?

Что, если мама никогда их не видела? Йэн мог уничтожить их. Их писали Вы — тот человек, который завоевал ее сердце с помощью всего лишь ручки. Конечно, он бы не допустил, чтобы письма дошли до нее.

Она говорила, что Вы всегда оставались для нее единственным. Вы были ее любовью, ее музой, ее поэзией. Когда умер Йэн, она рискнула так же, как рискнули в свое время Вы. Послала Вам письмо и скрестила пальцы. Она написала Вам, что переезжает в Эдинбург и что будет каждый день ждать Вас в соборе Святой Марии — там, где вы встречались раньше. Она была уверена, что Вы приедете. Получите ее письмо и приедете за ней.

Уверена настолько, что ждет Вас там и сейчас, как ждала каждый день все эти годы. Она не отступилась и не согласилась на благородный финал.

Маргарет Данн

Лондон, Англия

17 октября 1940 года

Дорогая Маргарет!

Ждет в Святой Марии все эти годы?

А знаете, я не удивлен. Она всегда отличалась завидным упорством. Элспет никогда не отступалась — даже когда ей следовало отступиться от меня.

То письмо, где она пишет о переезде в Эдинбург, не попало ко мне сразу. Я отыскал его лишь сейчас. Только мое ослиное упрямство помешало мне прочитать его раньше. Видите ли, Сью вложила это письмо в свою книгу «Из хаоса», которую послала мне. Название сборника — «Из хаоса» — относилось, как мне показалось, к тому, что случилось с Йэном. Это ведь он живым вернулся домой из окопов и плена, а его единственный соперник остался за колючей проволокой. Это ведь он вернулся из хаоса в мир и покой.

С того момента как мы с Йэном встретились в том лагере для военнопленных, все усложнилось. Он понял, что не все потеряно, пока я нахожусь в плену, а я понял, что у нас с Элспет возникли проблемы в связи с тем, что ее муж жив. Когда-то я пообещал ей, что не буду мешать, если Йэн вернется.

Я работал над планом побега с несколькими другими заключенными. Из подкладок, простыней, кусков одеял мы сшили несколько комплектов фрицевской формы. Наш план состоял в том, чтобы надеть эту форму и просто выйти из главных ворот. План отчаянный, но таков уж я был в те годы. Йэн прослышал о нашем плане и захотел участвовать. Мои единомышленники спасли меня от необходимости отказывать ему. Они сказали, что для него нет места. Они сказали «нет», чтобы этого не пришлось говорить мне.

Но на душе у меня было неспокойно. В то время как я писал Сью, мечтая о том дне, когда снова увижу свою любимую, ее муж все больше и больше замыкался в себе, зная, что теряет жену. Он вновь сдался. Смотреть на это и понимать, что причина — ты сам… Я не мог так поступить.

В ночь перед побегом я написал «Жену рыбака» с тем окончанием, которое Вы читали. Сказку я вложил в письмо, где напоминал Сью о своем обещании не стоять у них на пути, если Йэн снова придет домой. И письмо, и сказку я завернул в поддельную форму и сунул все под подушку Йэна.

Но когда он добрался до Ская и Сью написала мне, спрашивая, какое право мы имели решать за нее, я начал сомневаться в правильности того, что сделал. Я писал ей, о, сколько раз я ей писал. Продолжал писать, не получая ни одного ответа, до тех пор, пока Йэн не попросил меня перестать. Пока он не сказал, что она не хочет больше знать меня.

Почему я поверил ему? Не знаю. Его слова о том, что она счастлива с ним, звучали логично. Он через столько прошел, лишь бы быть с ней. Он выбрался из хаоса. И заголовок ее книги как будто подтверждал это. Читать стихи Элспет о Йэне и для Йэна я не мог. Ведь он забрал у меня то единственное, что в этом мире было мне дороже всего.

Но я ошибался. Она все-таки написала мне снова. Написала не только то письмо, вложенное среди страниц рядом с «Негой», — вся книга была написана мне. Каждое стихотворение в ней было о нас. Если бы я открыл эту книгу тогда, я бы увидел, что она не отступилась от меня. Это был ее последний призыв, последняя молитва в переплете из кожи цвета красной яшмы. Она не забыла.

Все, что мне нужно было сделать, — это открыть книгу, прочитать то, что она написала для меня и обо мне за эти годы. Но я этого не сделал. Я снова подвел ее. Снова проявил себя трусом в самый важный момент.

Дэвид

Эдинбург

Суббота, 19 октября 1940 года

Дорогой Дэвид!

Я нашла в маминых тетрадках одно письмо, которое она так и не отослала. Она писала его в тот день, когда дверь ее дома открылась и на пороге появился Йэн. В этом письме открывается столько, сколько ни в одном другом. Прочитай его и потом приезжай в Эдинбург. Прочитай его и приезжай к нам, домой…

Люблю,

Маргарет.

Остров Скай

10 августа 1917 года

Дорогой Дэйви!

Я знаю, что давно тебе не писала, но, пожалуйста, поверь, у меня была на то серьезная причина. То, в чем я должна тебе признаться, может тебя рассердить, но прошу тебя не злиться. Я постараюсь все объяснить.

Я писала тебе, что потеряла ребенка. Но как говорит моя мама: «Как потерял, так и нашел». Выкидыша у меня не было. Я родила.

О, я пыталась прервать беременность. Получив от Харри письмо о том, что ты погиб, я не хотела рожать. Я не вынесла бы этой пощечины судьбы — постоянного напоминания о семье, которую могла бы иметь. Поэтому я делала все то, что не разрешается делать во время беременности: мыла окна, ходила по могиле самоубийцы, ела зеленые сливы, стояла под новой луной, пила виски, сидя в тазу с горячей водой. Ничего не помогло.

Потом оказалось, что ты жив, и все стало прекрасно. Я носила под сердцем ребенка, и у меня был мой Дэйви. Но я вспомнила, как отнесся ты к новости о моей беременности, как напуган был мыслью о предстоящем отцовстве. Я не могла признаться в том, что мысль о предстоящем материнстве пугала меня ничуть не меньше. И потому медлила с тем, чтобы рассказать тебе о будущем ребенке, откладывала это на потом снова и снова. И настал момент, когда я не могла открыть свой маленький обман без того, чтобы это не прозвучало до крайности фальшиво: «Надеюсь, моя посылка с продуктами дошла до тебя и ты хорошо питаешься. О, кстати, вчера я родила».

Жалею, что не сказала тебе. Я так хотела, чтобы во время родов ты был рядом со мной. Хотела, чтобы ты целовал меня в лоб и говорил, что я отлично справляюсь, что я твоя храбрая девочка. Я хотела, чтобы ты взял свою дочь на руки и стал первым человеком, которого бы она увидела в этой жизни.

Я назвала ее Маргарет, что означает «жемчужина». Она поистине настоящее сокровище.

Но мне приходится нелегко. Все соседи знают. Они видели, как растет мой живот под вдовьим платьем, и перешептывались у меня за спиной. Они видели, как несколько лет текли ко мне письма из Америки, и они запомнили те три раза, что Элспет Данн ступала на паром. Они не удивились, что год спустя после получения извещения о смерти Йэна у меня появился ребенок.

Я думаю о том, чтобы уехать. Привяжу Маргарет себе на спину и взойду на паром в последний раз. Покинув Скай, я смогу вырастить ее без ухмылок соседей. Покинув Скай, я, может быть, дам Финли шанс вернуться. Махэр так скучает по нему.

Когда-то ты сказал, что в той квартире в Эдинбурге ты почувствовал себя как дома. Не сможем ли мы сделать ее настоящим домом? Приезжай домой к Маргарет; приезжай домой ко мне. Приезжай домой в свою семью, Дэйви.

Жду,

Сью.

Глава двадцать девятая

Элспет

Эдинбург

25 октября 1940 года

Дорогая махэр!

Маргарет разыскивала «первый том» моей жизни. Тем временем я ждала, когда начнется второй.

Возвращаясь на поезде в Лондон, я решила, что ждала достаточно. Никакого второго тома нет и не будет. Что мне принесло мое ожидание? Девять тысяч визитов в собор, дочь, которая не знает прошлого, и брата, который не хочет его знать. В поезде рядом со мной сидел Финли, Маргарет ехала следом с письмами. Оба они для меня важнее, чем ожидание призрака.

Но вот Финли привез меня в Эдинбург, и все мои обещания самой себе оказались забытыми. Ноги сами пошли привычным путем к Святой Марии, и я не удивилась, когда подняла взгляд и увидела перед собой резные двери. Не могу сказать, чем является для меня мое ожидание, — наркотиком или привычкой, но одними лишь смелыми заявлениями конец ему не положить.

В среду вечером я опять была там, на своем обычном месте. На коленях лежала маленькая коричневая Библия с надписью «Дэвид Грэм» в уголке детским округлым почерком. Как всегда, я водила пальцем по буквам его имени и, как всегда, обещала себе, что этот визит будет последним. Девять тысяч дней ожидания — это много, но десять тысяч — уже чересчур. Я должна была покончить с этим. Потому что, махэр, мне стали видеться призраки.

Пересекая Йорк-плейс на пути к собору, я столкнулась на улице с каким-то мужчиной. И, махэр, у меня сердце чуть не выскочило из груди.

Те же волосы песочного цвета, те же вскинутые плечи, тот же большой палец, поднимающийся ко рту. И зеленовато-карие глаза того же оттенка, что наши холмы зимой. Я бы поклялась чем угодно, что это он. Но мимо прогромыхал грузовик, сердито сигналя, а тот человек прикоснулся к шляпе и заторопился переходить улицу. Я осталась стоять словно вкопанная, недоумевая, как можно было так ошибиться. Я была уверена, что это он. Но вокруг гудели машины, спешащие добраться до дома, прежде чем на затемненный город опустится кромешная тьма, и мне пришлось пойти дальше.

В соборе, водя пальцем по его имени в Библии, я опять обещала себе, что это последний раз. И намеревалась сдержать обещание.

Я сидела так, пока в церкви не стало темно. И тогда на сиденье рядом со мной кто-то скользнул — моя Маргарет в новой зеленой шляпке. Она недавно переехала, и я уже отчаянно скучаю по ней. На прошлой неделе на побывку приезжал Пол, и они поженились. Быстрая церемония, короткий медовый месяц в Скоттиш-Бордерс, и вот теперь она хозяйка собственного дома. В тот вечер, когда она нашла меня в соборе, на ее губах играла таинственная улыбка.

«Мне нужно кое-что передать тебе. — Она положила поверх моей Библии конверт, квадратный и жесткий. — Срочная доставка».

Конверты. В моей жизни столько их было. Меня затрясло еще до того, как я увидела надпись: «Кому: Сью».

Руки так дрожали, что я дважды уронила конверт, пока пыталась открыть его. Пришлось разорвать его почти напополам. Письмо было коротким, написанным на одной стороне листа, и почерк был мне знаком, как свой собственный.

Лондон, Англия

23 октября 1940 года

С писем мы начали; письмами закончили.

Может, с помощью письма у нас получится начать еще раз? Мне надо рассказать тебе о двадцати трех годах жизни, и я боюсь, что мне не хватит бумаги.

Я никогда не переставал любить тебя.

Дэйви

Слова расплывались.

Маргарет взяла меня за руку: «Мама…» Она кивнула в сторону бокового придела.

Девушка из Шотландского нагорья всегда готова увидеть призрак. Ты научила меня этому. И тем не менее, когда он шагнул в проход, где горели свечи, я перестала дышать. Я могла ожидать чего угодно, но не этого, не там, не тогда.

Это действительно был он. Те же глаза, широко раскрытые в тревоге. Тот же большой палец, уже начавший свое движение к подбородку. То же лицо, как при самой первой нашей встрече. Мой Дэйви. О махэр, он приехал. Приехал.

Зеленовато-карие очи, такого же оттенка, как холмы в зимнее время, не отпускали моего взгляда. Мое зеркальное отражение. Внезапно я почувствовала себя молодой, как будто мы не расставались ни на день.

Я поднялась, не заметив, как падает с колен Библия. В моей руке хрустнуло смятое письмо. Я шагнула к нему, и Маргарет, война и весь остальной мир оказались забытыми.

— Здравствуй, Сью. — Он протянул ко мне руку. — Вот я и с тобой.

Я упала в его объятия.

— Вот ты и со мной, Дэйви. Ты со мной.

Благодарности

Хотя первый черновик «Писем с острова Скай» писался в секрете, поздними ночами, когда вся остальная семья крепко спала, книга не стала бы тем, чем стала, без поддержки и помощи со стороны очень многих.

Искренне благодарю: всех читателей, которые помогли моему роману взлететь, особенно Брина Гринвуда и Кристин Робертс; Элейн Голден за последнюю, прекрасную строчку; Сью Лейбург и Луиз Бреннан за то, что дали моим героям верные слова; Ришару Буржуа за чтение, ободрение и морских чудовищ; Кейт Лэнгтон за ее непоколебимую веру (да, я сделала это); писательской группе «Nanobeans» за их откровенность, поддержку и сырные трубочки (покинув Эдинбург, я пыталась воссоздать этот круг творческой энергии, живого интереса, сумасбродства и общения; увы, это невозможно); Даниэлю Льюэренцу за то, что был моим слушателем, моим болельщиком и моим другом (ты помог сделать Дэйва героем, в которого хочется влюбиться); Ребекке Баррелл за то, что была рядом (я все еще не понимаю, как писала книги до тебя).

Хочу сказать спасибо своему агенту, Кортни Миллер-Каллиган, за то, что она с такой уверенностью приняла мою рукопись и разослала ее по всему миру с такой убежденностью; своему издателю, Дженнифер И. Смит, за то, что она видела в моих словах ту же историю, которую всегда видела я сама, и за то, что помогла превратить их в настоящий роман. Я признательна всей команде издательства «Random House/Ballantine», особенно неутомимому отделу зарубежных прав.

Спасибо моим родителям и сестре Бекки за то, что никогда не сомневались во мне (надеюсь, что вы не разочарованы); Эллен и Оуэну за их терпение и за то, что не сердились, когда я забывала постирать белье (я люблю вас), Джиму за Шотландию и все остальное.

Меня до сих пор удивляет, что не только я, но и многие другие считают Элспет и Дэйви реальными людьми. Спасибо всем и каждому, кто помог вдохнуть в них жизнь.

Сноски

1

Корнет (фр. cornet) — духовой музыкальный инструмент в виде узкой трубки с небольшим расширением с одной стороны, получивший широкое распространение в XVI–XVII вв.; звук инструмента пронзительный, как у трубы в высоком регистре.

2

Махэр — мама (гэльское).

3

Французский Военный крест был учрежден для награждения как военных (офицеров, унтер-офицеров, солдат, целых воинских подразделений), так и гражданских лиц, особо отличившихся в военное время. Награды этой могли удостоиться также и иностранные граждане.

Content

Джессика Брокмоул
Письма с острова Скай

Глава первая Элспет

Глава вторая Маргарет

Глава третья Элспет

Глава четвертая Маргарет

Глава пятая Элспет

Глава шестая Маргарет

Глава седьмая Элспет

Глава восьмая Маргарет

Глава девятая Элспет

Глава десятая Маргарет

Глава одиннадцатая Элспет

Глава двенадцатая Маргарет

Глава тринадцатая Элспет

Глава четырнадцатая Маргарет

Глава пятнадцатая Элспет

Глава шестнадцатая Маргарет

Глава семнадцатая Элспет

Глава восемнадцатая Маргарет

Глава девятнадцатая Элспет

Нега

Глава двадцатая Маргарет

Глава двадцать первая Элспет

Глава двадцать вторая Маргарет

Глава двадцать третья Элспет

Глава двадцать четвертая Маргарет

Глава двадцать пятая Элспет

Глава двадцать шестая Маргарет

Глава двадцать седьмая Элспет

Глава двадцать восьмая Маргарет

Глава двадцать девятая Элспет

Благодарности

Сноски