Вениамин Гражуль

РОССИЙСКАЯ РАЗВЕДКА XVIII СТОЛЕТИЯ

ТАЙНЫ ГАЛАНТНОГО ВЕКА

ОТ ИЗДАТЕЛЬСТВА

История родного Отечества не может оставить равнодушным российского читателя. Особенно если она связана с деятельностью русской, советской, российской разведок.

Реальности современности не прошли мимо внешней разведки России. Большая открытость нашего общества и его государственных структур позволяет сегодня рассказать о многих событиях внешней и внутренней жизни нашей страны, о которых до недавнего времени знали лишь те, кто был допущен к документам с грифами «секретно» и «совершенно секретно».

Автор книги B.C. Гражуль, кадровый советский разведчик, в предвоенные годы находился на нелегальной работе. Во время войны был заместителем начальника РАШ — Разведывательной школы Первого главного управления НКГБ СССР. Школа была создана по решению ЦК ВКП(б) в 1943 году, и заместитель начальника РАШ B.C. Гражуль читал в ней лекции по специальным дисциплинам «История разведки» и «Основы разведывательной деятельности».

Предлагаемое читателю историческое исследование подготовлено в грозные военные годы и надолго стало одним из основных учебных пособий для молодых разведчиков — слушателей разведшколы. При подготовке книги к изданию мы стремились сохранить стиль и форму авторского изложения. Надеемся, что читателю интересно будет узнать, как воспитывался патриотизм у прославленных советских разведчиков.

В книге ярко показывается использование российскими монархами дипломатической разведки для решения внешнеполитических задач России XVIII столетия. Несомненный интерес для современного читателя представит исторический анализ многих описываемых событий, связанных с национальными, этническими, территориальными проблемами государств, возникших в XX веке на развалинах Российской империи.

Выдающийся историк академик Е. Тарле в своем предисловии отмечает глубину исторического анализа и полноту освещения излагаемых автором событий.

Написанная легкодоступным для восприятия языком, книга B.C. Гражуля, без сомнения, привлечет внимание широкого круга читателей.

ПРЕДИСЛОВИЕ

В работе B.C. Гражуля — две части, хронологически охватывающие большую долю XVIII века русской истории, два наиболее значительных царствования: Петра I и Екатерины И. Автор затронул вопрос, который еще ни разу не был даже поднят в нашей историографии, не говоря уже о монографической его разработке. Это вопрос о глубокой дипломатической разведке, производившейся по директивам от Коллегии иностранных дел, а иногда и лично от царствующего монарха как послами и поверенными в делах, аккредитованными в иностранных столицах, так и второстепенными агентами.

Автор положил в основу проделанной им очень серьезной и добросовестной работы обширную информацию — как рукописную (из Архива древних актов), так и опубликованную в многочисленных капитальных по своему научному значению «Сборниках» Русского Исторического Общества. Хотя его работы имеют непосредственной целью дать учебную книгу по истории русской разведки, но вследствие полного отсутствия литературы по данному вопросу ему пришлось положить много чисто исследовательского, вполне Самостоятельного труда. Некоторые части (о деятельности Паткуля при Петре, об Обрескове при Екатерине II, о Щербинине в Крыму и тд.) сделаны настолько хорошо, что уже это одно могло бы позволить приписать работе B.C. Гражуля и самостоятельное значение.

По моему мнению, эта работа является очень ценным и необходимым пособием.

Изложение — вполне литературное, работа читается легко.

Академик Е. Тарле

10/Х-1944 года

ЧАСТЬ I.

РАЗВЕДКА ПРИ ПЕТРЕ ВЕЛИКОМ

ВМЕСТО ВВЕДЕНИЯ

Широкое развитие русской дипломатической и политической разведки в полном смысле этого слова начинается со времен Петра Великого. Московское государство вступало в дипломатические отношения с другими государствами и значительно раньше. Посольства иностранных держав встречаются рано в России, намного раньше Петровской эпохи. По мере надобности цари, в свою очередь, посылали посольства за границу. Однако эти посольства носили временный характер: были, так сказать, дипломатическими миссиями с особыми поручениями. В некоторых странах были русские резиденты, отправлявшие дипломатические функции.

Но только с начала XVIII века Петр I устанавливает нормальные дипломатические отношения с европейскими дворами. Русская дипломатия становится на твердую почву, превращается в «регулярную» государственную службу.

Дипломатическая, или политическая, разведка, однако, не являлась тогда самостоятельной частью государственного аппарата, и тайное изучение (разведывание) чужих стран было возложено на дипломатическое ведомство — Посольский приказ, а позже на Коллегию иностранных дел и их представителей за границей — послов, посланников и резидентов. Впрочем, и в других государствах Западной Европы тогда еще не было отдельного аппарата зарубежной разведки.

Только в Испании была организована секретная агентурная служба, действовавшая параллельно с дипломатической. Позднее была попытка создания такого аппарата во Франции при Людовике XV («секретный кабинет»), попытка, закончившаяся трагически для самого короля. Некоторые историки утверждают, что Людовик XV умер от психической травмы, когда стало известно, что его «секретный кабинет» расшифрован.

Общая международная обстановка ко времени развития дипломатической деятельности Петра I была таковой.

На Западе началась долгая дипломатическая тяжба, перешедшая затем в изнурительную Войну за испанское наследство между Францией и Испанией, с одной стороны, и Австрией с Англией — с другой. В результате этой войны французская монархия ослабела и была вынуждена перейти от активной политики периода Людовика XIV к скромной роли второстепенной державы. Достижения кардиналов Ришелье и Мазарини не были закреплены, и при Людовике XV Франция начинает терять свое величие. Зато в Европе вырисовывается новая сила — Англия.

Эта морская держава, заинтересованная в торговле, старается держать открытыми все торговые пути и, раньше всего, коммуникации к североевропейскому «внутреннему» бассейну — Балтийскому морю.

Англия всеми средствами препятствует тому, чтобы допустить к балтийским берегам новую державу — Петровскую Россию.

А между тем балтийские порты принадлежат Швеции, владения которой простираются не только на северные берега Балтики (Швеция, Норвегия, Финляндия), но и на южные и восточные (Ливония, Лифляндия, Курляндия, Померания), т.е. на земли, некогда принадлежавшие России и Польше. На юге Европы господствует обширная Священная Римская империя германской нации, Венский двор которой стремился к удержанию в повиновении всех германских государств, чтобы направить их экспансию на Восток, на земли, заселенные славянскими народами. «Drang nach Osten» — этот агрессивный лозунг пангерманизма тогда хотя еще и не был теоретически обоснован и сформулирован, но уже осуществлялся на практике Венским двором. Поэтому христианнейший цесарь часто поддерживал антирусскую, антиславянскую политику Оттоманской Порты, владения которой распространялись на весь юг Восточной Европы, Крым и Кавказ. Но одновременно Австрия не прочь была опереться и на Россию в своей борьбе с Францией. Россия была тогда чисто континентальной державой, отгороженной от морских путей валом шведских и польских владений на западе и турецких на юге.

Польша, потерявшая свои владения на Балтике под давлением германских государств, искала компенсацию на Востоке, и все вожделения польской шляхты связывались с Московией, русскими землями. Но, раздираемая внутренними противоречиями, борьбой разных феодальных группировок, Польша становится понемногу добычей сильных западных и северных соседей.

В этой обстановке Петр I начал проводить в жизнь свой план преобразования России, чтобы направить концентрированную мощь огромного государства на расширение западных и южных границ, на возвращение исконно русских земель, захваченных шведами в Смутное время, на выход России к морям. Он начал «прорубать окно в Европу». Петр оказался не только энергичным администратором и полководцем, но и первоклассным дипломатом и умелым организатором разведки. Поистине приходится только удивляться его разносторонним дипломатическим и разведывательным комбинациям, которые давали ему блестящие бескровные победы.

Он сумел окружить себя преданными единомышленниками, отличными сотрудниками, талантливыми разведчиками-дипломатами, понимавшими своего умного шефа с полуслова. Таковыми были генерал-адмирал С.Ф. Головин, канцлер Головкин, вице-канцлер Шафиров, посол Петр Андреевич Толстой, Григорий Долгорукий, Брюс, Остерман, Украинцев и другие. История русской дипломатии и русской дипломатической разведки при Петре — это блестящая страница истории Русского государства на одном из важнейших этапов его развития.

РУССКО-ТУРЕЦКИЕ ОТНОШЕНИЯ

«Большие игры» вокруг Турции. — Французы подкупают крымского хана. — Кармелитский монах — осведомитель русских. — Возницын делает ставку на дезинформацию и… проигрывает. — Перевертыш Маврокордато. — Патриарх Досифей — резидент российской разведки

То, что интересы развития России требовали выхода к морю как на западе, так и на юге, ясно было и до Петра. Но только Петр сумел претворить историческую необходимость в действительность, и начал он, как известно, с Азовских походов. Его войны с Турцией имели своей целью обеспечить безопасность Русского государства и его дальнейшее расширение на юге и юго-западе.

Наряду с этими основными причинами военных действий против турок были и другие, второстепенные. Среди них немалую роль играли религиозные вопросы. Турки, как известно, владели «святыми местами» (Иерусалим, храм Гроба Господня), на которые претендовали как католики, так и православные. Пока восточное православное государство — Россия не вмешивалось в европейские дела, единственным христианским государством, пользовавшимся большим влиянием в Турции в течение ряда веков, была Франция.

Со вступлением России на путь широких международных связей вопрос о защите интересов православных славян в Оттоманской Порте приобретает для России известное значение. Под турецким владычеством пребывали греки, валахи, сербы, черногорцы, болгары и другие народы и народности. В своем стремлении к самостоятельности они искали в лице Петровской России силу, которая могла бы помочь им в борьбе с турецкой неволей. Следовательно, два идеологических фактора, если можно так выразиться, — православие и панславизм — начинают самодовлеюще влиять на русско-турецкие отношения. Патриарх Иерусалимский в переписке по политическим вопросам с русскими царями Петром и Иваном в сентябре 1691 года сообщает:

«Пришел в Адрианополь посол французской, принес от короля своего грамоту насчет святых мест, случился тогда там и хан Крымский; подарили французы визирю 70 000 золотых червонных, а хану 10 000 и настаивали, что турки должны отдать святые места французам, потому что москали приходили воевать в Крым. Взяли у нас святой гроб и отдали служить в нем французам…

Если вы, божественные самодержцы, оставите святую Церковь, то какая вам похвала будет… Французы завладеют святыми местами навеки, и нам вперед нельзя будет подавать на них челобитья. Так если хотите предлагать о Иерусалиме, то в случае отказа уже не заключайте мира, а начинайте войну. Теперь время очень удобное; возьмите прежде Украину, потом требуйте Молдавию и Валахию, также Иерусалим возьмите — и тогда заключайте мир. Нам лучше жить с турками, чем с французами, но вам не полезно».

Патриарх, как мы видим, прямо толкает русских царей на войну с Турцией. Он апеллирует к их религиозным чувствам, разъясняет им интересы России, но не ограничивается только этим. Он пытается разжечь и их самолюбие, прибавив:

«…в досаду вам, турки отдали Иерусалим французам и вас ни во что не ставят; смотрите, как смеются над вами: ко всем государствам послали грамоты, что воцарился новый султан, а к вам не пишут ничего. Татары — горсть людей, и хвалятся, что берут у вас дань; а так как татары подданные турецкие, то выходит, что и вы турецкие подданные»{1}.

Но распалять национальные чувства Петра и не надо было. Он и без того горел желанием попытать счастья в борьбе за Азовское побережье. И в 1695 году Петр выступил в поход на Азов, который закончился неудачно.

Эта неудача не обескуражила Петра, а послужила, как известно, стимулом к более тщательной подготовке. В 1696 году начался второй поход на Азов. В июле 1696 года крепость была взята, и Петр немедленно приступил к освоению Азовского побережья, чтобы стать твердой ногой в бассейне Черного моря для дальнейшей борьбы с Турцией. Турция в это время была в состоянии войны с Австрией, Польшей и Венецианской республикой.

Находясь меж двух огней — Петровской Россией и Священной Римской империей, — Турция, однако, больше всего опасалась России. Ибо, с одной стороны, русский царь опирался на своих единоверцев в Турции, а с другой стороны, нависал над владениями Порты по всему Черноморскому побережью. Готовясь к Азовским походам, Петр одновременно собирался наступать и на Крымский полуостров.

Н.И. Голиков в «Деяниях Петра Великого» сообщает:

«Взятие Азова было еще ничто: монарх желал овладеть всем Крымом, в каковом намерении и вышеупомянутый в Воронеже сооружался флот… и содержались две армии в готовности: одна в Крыму, а другая в окольностях Азова».

Потому нельзя считать, что Азовские походы «пробные», «учебные» мероприятия. Они являлись началом широко задуманного плана борьбы с Оттоманской Портой.

Наряду с военной шла и дипломатическая подготовка к войне с Турцией. Русское посольство, которое было направлено в Западную Европу в 1697 году и в котором царь Петр ехал инкогнито, имело в виду подготовить дипломатическим путем новое наступление союзников на Турцию, в равной мере как и наступление на Швецию. План Петра заключался, по-видимому, в том, чтобы использовать международную обстановку для направления удара против Турции силами союзников (Австрия, Венеция), с тем чтобы самому сосредоточить свои основные силы на борьбе с северным врагом — Карлом, королем Швеции. Этим надо объяснить тот интерес, который проявляли в России к турецко-персидским войнам. Будучи за границей в 1698 году, Петр получил сведения из Москвы: по сообщениям из Исфагани, где осведомителем работал кармелитский монах Конрад, персы согласились участвовать в коалиции христианских держав против Турции; шах уже выступил в поход и, двинувшись в Месопотамию, занял Бассару (порт в Персидском заливе). Голиков прав, когда заявляет, что если бы цесарь Леопольд 1 был подобен Петру I, то, вероятно, Оттоманская Порта не выдержала бы натиска объединенных сил европейских государств и Персии. Однако надежды и планы Петра по отношению к Турции были расстроены союзниками.

Первые сведения о сепаратных переговорах союзников с турками царь получил от польского короля, который жаловался на то, что цесарцы (австрийцы) с «венециянами» собираются на мирный конгресс с турками, что медиаторами (посредниками. — Ред.) выступают англичане и голландские штаты и что Россию и Польшу бросают на произвол судьбы.

Затем и сам цесарь сообщил Петру решение о мирных переговорах, хотя по договору с Россией Австрия не имела права вступать в переговоры без ведома Русского государства. Петр имел повод «досадовать». Не менее обидно было ему и то, что непрошеными миротворцами оказались англичане и голландцы, у которых он как раз в это время гостил и которые тайно от него вступили в переговоры с турками и цесарем. Вскрыл этот комплот (заговор. — Ред.) не кто иной, как русский дипломат — резидент в Польше Никитин. Он получил агентурным путем подлинные предложения англичан и голландцев на переговорах с Турцией. За эту работу Петр наградил его 500 червонными.

В обстановке явного недоверия между союзниками начались мирные переговоры в Карловичах. Русскому делегату Возницыну пришлось вести весьма сложную дипломатическую игру не столько с открытыми врагами — турками, сколько с «союзниками» и медиаторами.

Характерной чертой этого конгресса было то, что все участники переговоров хотели мириться, но так, чтобы не усиливать своих союзников.

Инициаторы мира — англичане и голландцы — стремились к тому, чтобы высвободить австрийскую армию, нужную им для назревавшей новой войны против Франции за… испанское наследство. Турки тоже были настроены мириться, но не верили в мирные намерения союзников.

Предыстория этого конгресса тоже интересна. Сложную обстановку использовал главный драгоман Турции — грек Маврокордато. Он явился к великому визирю Гуссейн-паше и заявил, что берется «уломать» союзных послов и склонить их к миру. Визирь, которому мир казался недосягаемым благом, согласился на его предложение.

Драгоман отправился к английскому и голландскому послам в Константинополе и предложил им свое посредничество в мирных переговорах между Турцией и цесарем, если последний сообщит ему условия мира и если они (послы) никому пока об этом не скажут, ибо иначе ему грозит смерть. Английский и голландский послы обрадовались такой оказии, подтвердили желание цесаря мириться и просили Маврокордато взять на себя миссию довести эти сведения до визиря. Этот хитрый драгоман, играя таким образом на неосведомленности сторон, стал в их глазах «ангелом мира».

Великий визирь увидел в нем спасителя Оттоманской империи и осыпал его наградами, а австрийцы, поляки, а затем и русские, в свою очередь, наперебой задаривали его.

Начались мирные переговоры. Русским делегатом был назначен Прокофий Богданович Возницын, путешествовавший с Великим посольством по Европе.

Он поставил себе задачу во что бы то ни стало помешать заключению мира и думал добиться этого только агентурными методами. Его надеждой был второй турецкий делегат, вышеупомянутый Маврокордато, с которым у него были давние связи. Задобрив его подарками, он развил перед ним такой план: русские, в отместку за нарушение цесарем договора, готовы прекратить войну с Турцией, и поэтому последняя имеет возможность рассчитаться с австрийцами, продолжив с ними войну, тем более что Австрия неминуемо должна в скором времени начать военные действия против Франции за испанское наследство. На два фронта Австрия не сможет бороться, и Турция может легко ее разбить. (Возницын действовал при этом на свой страх и риск.)

Комбинация его не удалась. Удивляться этому не приходится, ибо, как выше было сказано, у турецких правителей не было никакого желания воевать. Наоборот, они были заинтересованы в скорейшем мире с цесарем и Венецией.

Да и Маврокордато не был заинтересован в том, чтобы сорвать переговоры с западными державами. Хотя он и был православный и делал вид, что служит русским интересам идейно, но, по существу, как мы видели, всю свою карьеру построил на мире Турции с цесарем.

Словом, агентурно-дипломатическая комбинация Возницына оказалась обреченной на неуспех. Тогда он приступил к дальнейшим переговорам с турками о мире. Но союзники поставили его в тяжелые условия. Они не только не советовались с ним, не только не ставили его в известность о ходе переговоров, но старались еще и всячески помешать его переговорам с турецкой делегацией. В письме к Петру в октябре 1698 года он доносит, что турки везде заявляют: им известно непосредственно от союзников, что Возницын не хочет мириться. В ноябре того же года он жалуется, что австрийцы не позволяют ему сноситься с турками, что ему приходится вести переговоры с ними тайно.

Отвратительно вел себя на конференции польский делегат. Его главный интерес заключался не в выгодном мире с Турцией, а в… соблюдении этикета (?!). Он поссорился с Возницыным из-за того места, где ему сидеть во время заседаний: перед русским послом или позади него. Во время переговоров он так и не разговаривал с Возницыным, потому что его посадили, по его мнению, неправильно. В такой атмосфере трудно было ожидать успеха на переговорах.

Турецкие делегаты больше всех выиграли от раздоров в лагере союзников. Маврокордато до того обнаглел, что начал вымогать у Возницына подарки, а последний радовался, что его подарки хорошо приняты и что «сих тайных пересылок никто не проникнет»{2}.

В конце концов Турция заключила мир с Австрией, а Возницын добился всего лишь перемирия. Донося об этой неудаче Петру, он написал: «Помилуй грешного и убогого своего сироту, а лучше я сделать сего дела не умел»{3}.

Однако надо отдать ему должное: он был для своего времени одним из немногих разведчиков, советами которого Петр пользовался. Именно он подсказал Петру мысль послать к султану послов на корабле, который должен был разведать морской путь из Азовского моря в Царьград и составить первую русскую карту Черного моря. Петр снарядил по его совету делегацию во главе с Украинцевым и Чередеевым. Делегатов посадили на сорокапушечный корабль «Крепость»[1] под командой капитана Памбурга, снабдили их мехами, чаем и другими «предметами воздействия» на турецких чиновников и дали им задание: по дороге разведать все, что можно, описать турецкие берега и положить все это на карту. А прибыв в Турцию, добиться заключения мира.

В 1699 году послы двинулись из Таганрога морем в Царьград. Появление корабля в Царьграде произвело колоссальное впечатление. Все прибежали смотреть на первый русский военный корабль на Черном море. Начались весьма канительные переговоры. Украинцев, чтобы выполнить задание Петра быть в курсе дела турецкой политики, приступил к вербовке осведомителей. Обстановка к этому времени была сложная. Против мира с русскими выступали не только турки, но и поляки. Польский посол Лещинский уговаривал турок заключить с ними военный союз против России и помочь полякам отвоевать Киев и Левобережную Украину.

А Петр между тем торопил Украинцева с заключением мира и дал ему срок — закончить переговоры до января 1700 года («Зело нужно, чтобы мы про сие докончание ведали в генваре месяце; сие как наискорее делай»{4}).

При этом Петр не жалел средств на агентурные расходы. Он торопился потому, что по договору с Польшей и Данией он должен был начинать войну против своего основного противника — Швеции. Только в июле 1700 года был заключен с турками мирный договор на 30 лет.

В 1701 году Петр отправляет в Турцию князя Д.М. Голицына с заданием добиться согласия на свободное плавание русского флота по Черному морю. Однако он столкнулся с упорным нежеланием турок, которые ответили, что «лучше султану отворить путь во внутренность своего дома, чем показать дорогу московским кораблям по Черному морю».

«…Султан смотрит на Черное море как на дом свой внутренний, куда нельзя пускать чужеземца; скорее начнет войну, чем допустит ходить кораблям по Черному морю»{5}.

Агентурные сведения, собранные Голицыным, подтвердили твердость позиции турок. Патриарх Иерусалимский доносил: «Не говори больше о черноморской торговле, а если станешь говорить, то мир испортишь».

В ноябре 1701 года отправляется в Турцию Петр Андреевич Толстой — один из лучших русских дипломатов и разведчиков Петровской эпохи, заслуживающий того, чтобы подробнее остановиться на этой фигуре.

Он родился в 1645 году в семье окольничего и служил при царском дворе стольником. Во время Стрелецкого бунта Толстой выступил против Петра, что ему долго припоминали.

Пятидесяти пяти лет от роду Толстой изъявил желание поехать учиться за границу. Петр удовлетворил его желание и отправил в Италию. Он оказался достойным учеником Петра, успешно учился, жадно приобщаясь к западноевропейской культуре. С 1701 года он перешел на дипломатическую службу и назначен был послом в Турцию, где провел 14 лет. Мы еще встретимся с П.А. Толстым и его деятельностью в дальнейшем. Пока ограничимся указанием на то, что П. А. Толстой блестяще справился с труднейшими поручениями Петра: он привез в Россию сбежавшего царевича Алексея Петровича.

Петр Великий высоко оценил разведывательные способности Толстого и поставил его во главе Тайной канцелярии. Толстой стал одним из наиболее доверенных лиц Петра Великого и Екатерины I.

Однако карьера Петра Андреевича Толстого завершилась печально: после смерти Екатерины I, 82 лет от роду, он был сослан в Соловецкий монастырь за то, что выступил против кандидатуры сына царевича Алексея — Петра II на русский престол…

Отправляя его в 1701 году в Турцию, Петр дал ему наказ в виде «тайных статей», представляющих собой разведывательное задание из 17 параграфов. Задание это является важнейшим документом и ярчайшей иллюстрацией к истории дипломатической разведки. Оно достойно всестороннего изучения[2]. Петр предлагает Толстому «выведывать и описывать тамошние народы; состояние; какое там правление; какие правительственные лица; какие у них с другими государствами будут поступки в воинских и политических делах; какое устроение для умножения прибыли или к войне тайные приготовления, против кого, морем или сухим путем; какие государства больше уважают, который народ больше любят. Сколько собирается государственных доходов и как: в казне перед прежним довольство или оскудение. Сколько войска и где держат в готовности и сколько дается ему из казны; также каков морской флот и нет ли особенного приготовления на Черное море. В черноморской протоке, что у Керчи, хотят ли какую крепость делать, где, какими мастерами, или хотят засыпать и когда. Конницу и пехоту после цесарской войны не обучают ли европейским обычаям, теперь или впредь намерены так делать, или по-старому не радят. Города — Очаков, Белгород на Днестре, Килия и другие укреплены ль и как, по-старому или фортециями и какими мастерами. Бомбардиры, пушкари в прежнем ли состоянии, или учат вновь, кто учит, и старые инженеры и бомбардиры иноземцы ль или турки, и школы есть ли»{6}.

Из этого задания видно, во-первых, что Петр поставил перед Толстым очень широкие, говоря по-современному, разведывательные задачи, включавшие в себя экономические, политические, военные вопросы. Во-вторых, он предлагает ему расширить агентурную сеть и указывает, откуда черпать агентурные кадры — из близких к патриарху кругов или, во всяком случае, по его рекомендации. В-третьих, из этой инструкции явствует, что Петр намечает активную военную политику против Турции и ведет разведывательную подготовку. Для этого и был намечен Толстой.

Кандидатура оказалась более чем удачной. П. А. Толстой немедленно после прибытия в Турцию приступил к работе, связался с патриархом и привлек к агентурной работе его племянника.

Патриарх Иерусалимский Досифей был активным политическим деятелем. Он опирался в своей работе на значительное православное население Оттоманской империи и, будучи связан с московским царем, являлся, по существу, нелегальным резидентом его в Турции. Агентура Досифея состояла из православных, занимавших разные должности в турецких канцеляриях, главным образом в должности драгоманов; православных господарей — правителей славянских государств — вассалов Турции; турецких чиновников, которых легко могли завербовать проживавшие здесь славяне — вербовщики патриарха.

Вся русская дипломатическая деятельность в Турции сопровождалась агентурно-разведывательными комбинациями, которые проводил в Турции Досифей. Связь с Москвой патриарх поддерживал через специально подобранных курьеров-монахов, отправлявшихся из Константинополя в Москву. Так, мы находим в грамоте Петра к Досифею от 3 сентября 1701 года{7}, что письма из Константинополя доставлены архимандритом Хрисанфом.

Помимо этого, он пользовался также и посыльными, которые ездили в Москву из Валахии, Силистрии и других княжеств. Но основные материалы передавались Досифеем русским послам (Украинцев, Голицын, Толстой), которым поручались самые важные разведывательные задания. Петр высоко ценил сотрудничество патриарха и просил его помогать русским послам советом и информацией.

Когда Петр Андреевич Толстой уехал в Константинополь, вслед ему была послана грамота для Досифея{8}, в которой сообщалось о посылке «ближнего нашего стольника и наместника алаторского Петра Андреевича Толстого, которому указали, чтоб, будучи там, советы свои приобщил с блаженством вашим. А от блаженства вашего желаем, дабы к тому послу нашему был во всяких делах способником словом и делом»{9}.

По-видимому, отношения между ними наладились, и сотрудничество Досифея с Толстым оказалось весьма плодотворным. Так, например, мы находим в переписке Толстого с Головиным сообщение, что патриарху удалось получить весьма ценные контрразведывательные материалы. По приказанию Петра на Украине было начато строительство крепости Каменный Затон. Крепость эта привлекала к себе внимание турок, и они направили туда свою агентуру. Видимо, турецкой разведке удалось завербовать кого-то из строителей, ибо силистрийский Юсуп-паша прислал в Диван чертеж крепости. Патриарху удалось получить копию этого чертежа, каковой он передал П.А. Толстому. Он выполнял поручения, невзирая на смертельную опасность, и Толстой ходатайствовал перед царем о выражении Досифею благодарности{10}.

В августе 1703 года патриарх в письме к Петру сообщает, что ему удалось добыть агентурным путем копию султанской грамоты, посылаемой турками в Москву. Грамота содержала инструкцию турецкому послу. Досифей, понимая большую важность документа, решил, что медлить нельзя с доставкой важной информации, ибо необходимо, чтобы он стал известен царю до приезда посла Турции в Москву. И патриарх снаряжает специального курьера, посылает с ним шифрованный перевод грамоты, чтобы «прежде святое твое величество изволил увидать, чего ищут и какое намерение их есть»{11}.

С такой агентурой работал в Турции Толстой. Турки сразу раскусили в нем недюжинного разведчика. Это был первый постоянный русский посланник. Они окружили резиденцию русского посла кордоном, пытаясь изолировать Толстого: христианам запретили подходить близко к дому посла; чтобы установить связи Толстого с греками, турецкая администрация обязала греков носить особое платье, не похожее на платье мусульман.

Этот страх перед русскими ловко использовали противники России. Особенно отличались крымские татары. Они склоняли султана к превентивной войне. Положение было достаточно напряженным. Война могла вспыхнуть вновь, на сей раз по инициативе турок. И тут Толстой впервые в полной мере выказал все способности разведчика.

Основная опасность заключалась в том, что великий визирь Далтабан проводил протатарскую политику и, когда султан отказал татарам в выступлении против России, визирь пошел на соглашение с ними и предложил им инсценировать бунт против султана, который великий визирь и будет усмирять сам. Он (визирь) поедет-де в Крым с войском и, обманув султана, соединится с татарами. А потом пойдет с ними на Киев или Азов.

Татары начали выполнять план. Толстой, узнав об этом через агентуру, нашел подход к матери султана и рассказал ей обо всем. О том же он сообщил и муфтию. Султан возмутился. Немедленно было отдано распоряжение об аресте визиря. Его поймали и тут же задушили. На его место был назначен новый визирь. Опасность войны пока миновала. Признаем, что Толстой провел это дело как нельзя лучше. Он показал себя зрелым разведчиком, не останавливающимся ни перед чем, чтобы выполнить задания Петра во имя высших интересов Отчизны.

В 1704 году Головин, руководивший Посольским приказом, дает задание Толстому попытаться втянуть Турцию в вооруженный конфликт с Австрией (цесарем), чтобы отвлечь их от русского вопроса. Толстой немедленно приступил к выполнению этого поручения, используя разведывательные средства, и доносит Головину:

«Начинаю к тому приступать самым секретным образом через приближенных к султану людей, но еще пользы не вижу никакой; главное препятствие в том, что нечего давать и хотя бы было что дать, боюсь потерять… Сыскал я одного человека, самого близкого султану; человек очень проворен… однако не уверяет, что приведет его к концу…»

Пессимизм Толстого был оправдан: из этого ничего не вышло, как не удалось этого сделать и Возницыну. Турки хорошо понимали, где и кто их основной враг.

В 1705 году, после года передышки, на Толстого опять свалились неприятности. Вновь турки окружили его кордоном, заперли в посольском дворе и никого к нему не допускали. Опять нависла угроза политического разрыва. Толстой, донося об этом канцлеру, выражает опасение за русскую колонию, боится, не найдутся ли ренегаты среди его служащих:

«Нахожусь в большом страхе от своих дворовых людей: живу здесь три года, они познакомились с турками, выучились и языку турецкому, и так как теперь находимся в большом утеснении, то боюсь, что, не терпя заключения, поколеблются в вере, если явится какой-нибудь Иуда — великие наделает пакости, потому что люди моя присмотрелись, с кем я из христиан близок и кто великому государю служит… и есть хотя один сделается ренегатом и скажет туркам, кто великому государю работает, то не только наши приятели пострадают, но и всем христианам будет беда…»

Перед Толстым, как видим, впервые встала одна из труднейших разведывательных (точнее, контрразведывательных) проблем — как справиться с предателями; он знал, что один ренегат может провалить всю агентурную сеть, он знал, что предатель может вызвать осложнения для всех христиан. Но Толстой не растерялся. Меры он принял, прямо скажем, сверхрешительные, в духе времени. А время отсчитывало рубеж XVII и XVIII веков. Итак:

«У меня уже было такое дело: молодой подьячий Тимофей, познакомившись с турками, вздумал обусурманиться. Бог мне помог об этом сведать. Я призвал его тайно и начал ему говорить, а он мне прямо объявил, что хочет обусурманиться; я его запер в своей спальне до ночи, а ночью он выпил рюмку вина и скоро умер — так его Бог сохранил от беды…»

Вообще, надо отметить, что русские разведчики работали тогда лучше контрразведчиков. Если и имели место провалы, то виноваты в этом были главным образом русские чиновники и купцы, которые не умели держать язык за зубами, хранить секреты.

В сентябре 1703 года патриарх донес из Ясс, что турецкая контрразведка добыла материалы о двух русских агентах, которым грозит провал. Один из них, господарь Валахский Бранкован, а второй — его резидент в Москве, Чауш-Давыд Иванович Корбе; через русских купцов, болтающих все, что слышат в Москве, турки установили, что Давыд работает на русскую разведку.

Сераскер-паша послал своего агента в Киев, где «некоторые безумные ему о том сказали»; и как возвратился назад, сказал Сераскер-паше: «Сераскер, будучи господарю друг, умолчал о том, но ему известил». Из этого явствует, что слухи о работе Давыда на российскую разведку исходили из русских источников, да и сам Давыд, по сведениям Досифея, вел себя недостаточно конспиративно.

Л между тем Чауш оценивался Петром как человек «предоброй, верной и разумной», и Петр не хотел его отпускать от себя{12}. Тем не менее пришлось его отправить, и при этом была послана Бранковану «персона», т.е. портрет Петра Великого, украшенный алмазами стоимостью 6000 левков.

Толстой вел себя осторожно. Он знал, что среди греков, услугами которых он пользовался, были турецкие агенты.

Жизнь тогдашних разведчиков была достаточно тяжела. Жалованье им платили небольшое, да и то выплачивали не деньгами, а натурой. Толстому, например, выдавали на год жалованье соболями. Эта «валюта» имела, по понятным причинам, тот недостаток, что была неходкой в те времена. В самом деле, нетрудно себе представить, что соболий мех — (Дорогой, доступный только избранным людям. А турецкие потентаты (здесь: потенциальные покупатели, обладатели. — Ред.) старались досадить послу всем, чем могли. Так, вышло султанское решение, что никто, кроме него и визиря, не имеет права носить соболий мех. Вследствие этого Толстой остался со своим неликвидным фондом соболей без денег. Трудно было работать в таких условиях. Но тем не менее ему удавалось проводить весьма интересные комбинации.

В 1704 году в Москве были озабочены взаимоотношениями с турецким послом Мустафой. Он прибыл в Москву в отсутствие Петра, который находился в походе. Посла отправили к походному лагерю царя, где он был принят со всеми почестями: ему выдавали полагающиеся послам «дачи» (по тогдашнему обычаю, иностранные послы получали от двора, при котором они были аккредитованы, денежные «дачи» натурой или деньгами) и даже удовлетворяли его азиатские прихоти: по требованию посла ему доставили двух женщин из касимовских татар.

Однако отношение его к русским было резко отрицательное, причем он этого и не скрывал, грубил налево и направо. Федор Головин, руководивший Посольским приказом, жаловался, что Мустафа отказывался явиться к нему, что он не ведет никаких переговоров, уклоняется от деловых бесед.

Если бы его поведение ограничивалось только этим, то можно было бы не придавать его выходкам большого значения, особенно в те годы, когда Россия была заинтересована в мире с Турцией. Капризы Мустафы-аги выражались еще и в том, что он не желал писать письма своему повелителю — султану. В Турции это было расценено не как странность Мустафы, а как контрразведывательная мера русских. «Все не так просто», — считали турки у себя дома. Посол стал, мол, жертвой принудительных мер русской полиции, русские, скорее всего, не позволяют послу писать в Турцию. Из Константинополя понеслись требования, чтобы Мустафу скорее отпустили. А он-то вовсе не торопился!

Наконец, его удалось выпроводить из России. Причем Толстому послали доказательства его безобразного поведения в России. Случай этот сам по себе не такой уж значительный в дипломатической истории тех времен, однако расценивался тогда как весьма неприятный: Россия находилась в довольно натянутых отношениях с Турцией. Турки требовали удаления русского флота из бассейна Азовского моря, разрушения крепостей Таганрог и Каменный Затон, прекращения строительства флота.

Положение было столь напряженным, что в декабре 1704 года Толстому были направлены «статьи», по которым выражалось согласие в крайнем случае на разрушение крепостей и продажу части флота. И вот в это самое время возвратился в Турцию Мустафа. Всеми средствами требовалось нейтрализовать его вредное влияние на российско-турецкие отношения и не допустить разрыва, а тем более войны с Турцией.

За это снова пришлось взяться Петру Андреевичу. Каков он оказался в этом деле, видно из следующего письма.

27 апреля 1706 года он доносит, что Мустафа-ага благодаря его — Толстого — «стараниям» разорен, арестован и заключен в темницу в Адрианополе. Толстой на этом не успокаивается: «Обаче еще домогаюсь, чтоб ево лишили жизни, понеже не достоин жить на свете за злое свое дело»{13}.

Наряду с дипломатическо-разведывательной деятельностью Толстой осуществлял и немалую контрразведывательную работу. Турки разворачивали большую разведывательную работу в России и использовали для этой цели главным образом татар, которые проникали из Крыма, Кубани, Прикаспия в южнорусские области; нередко они засылали агентуру в Россию и из числа христиан из их дунайских владений, особенно из греков.

Константинопольская резидентура не могла освещать деятельность крымских татар, но благодаря хорошо поставленной контрразведывательной работе под руководством П.Л. Толстого ей удавалось сигнализировать русскому правительству об агентурных мероприятиях турецкой разведки. Так, в апреле 1703 года в директиве Петра Федору Матвеевичу Апраксину говорилось, что «Толстой уже в трех письмах подтверждает, что, конечно, шпионы не одни посланы на Воронеж и в Азов. Извольте гораздо смотреть того; обо всем извольте учинить, как Господь Бог вас заставит. И извольте дать о том ведомость Ивану Толстому[3], чтоб был також в великой осторожности… Зело берегитеся шпионов на Воронеже; а на Донское устье можно никого приезжава не пускать, кроме своих матросов, ни крестьян, ни черкас»{14}.

В 1706 году Петр Андреевич разработал новый план вовлечения Турции в войну с цесарем. На сей раз он предложил вступить в переговоры с французским послом, пожаловаться ему на необоснованное недоверие к нему турецких властей и попросить француза выступить в роли посредника между Россией и Турцией. Расчет строился на том, что Франция, заинтересованная сама во вступлении турок в войну против Австрии, поддержит всякий план, гарантирующий спокойный тыл туркам со стороны России.

П.А. Толстой продумал всю комбинацию. Предвидел он и возможность провала, если посол вдруг разгласит сведения о таких предложениях России.

«А если бы французский посол и захотел кому-нибудь об этом заявить, — пишет Толстой, — хотя бы самому Цесарю, — не поверяет, зная, что он этого желает и потому затевает из своей головы».

Однако из комбинации ничего не вышло, так как до начала переговоров французский посол открыл кампанию против России и по предложению своего правительства выступил вместе с крымским ханом за новую войну с Россией.

Французский посол «копал» и лично под самого Толстого. В своих письмах к султану он раскрывал его работу, разрабатываемые замыслы, указывал на его связи с единоверцами и разведывательную деятельность.

И все же в этой борьбе русской и французской дипломатических разведок победил Толстой: султан не только не согласился на татарский поход и военную помощь польским сторонникам Лещинского, но принял меры против крымского хана Казы-Гирея, сместив его. Эта победа была достигнута Толстым благодаря тому, что он поставил дело осведомления на должную высоту. Он имел осведомителей среди поляков, французов и не жалел средств на подкуп. Вот тогда-то пошли в ход залежавшиеся соболи. Муфтий получил от Толстого «два сорока соболей». Рейс-Эфенди — сорок соболей, а визирь тоже не остался в обиде. Толстой сообщает, что визирь задавил двух самых умных пашей. Это Толстому так понравилось, что он по этому поводу восклицает: «Дай Вышний, чтоб и остальные все передавились».

В тяжелый для России 1708 год, когда Карл XII с войсками вступил в украинские земли, перед Толстым поставили задачу: во что бы то ни стало сохранить мир с Турцией. Царь прислал визирю черных лисиц, обещал султану вернуть безвозмездно ранее взятых пленников, а Толстому приказано было не жалеть денег и «дачи» увеличить.

Толстой понимал, что от него требуется, но деньги на ветер не бросал. Он доносит, что всякую «дачу» стремится использовать, что всю французскую агентуру перевербовал, но что «если случится дело, требующее иждивений, то — хоть в одной рубашке останусь — ничего не пожалею, но теперь больших иждивений давать уже не для чего… черную шубу визирю подожду отдавать, она пригодится в каком-нибудь другом случае вперед». Но впереди маячили уже другие времена. Турки сами стали бояться русских. Они увидели, что Россия становится мировой державой. Ничто так не внушает уважения, как сила, и вскоре эта сила сказалась в Полтавской битве.

Полтава явилась кульминационным пунктом в Русско-шведской войне. Разгромленный под Полтавой, Карл XII вместе с Мазепой бежал в турецкие владения.

Разгром шведов под Полтавой поднял авторитет Петра на небывалую высоту. Европейские дворы начинают задумываться над необходимостью менять политическую ориентацию и спешат породниться с победителем. Австрийский цесарь Иосиф I прочит за царевича Алексея свою дочь или сестру.

В Оттоманской Порте Полтавская победа Петра и появление Карла XII в Турции вызвали замешательство. Этим воспользовался русский канцлер (тогдашний министр иностранных дел) Головин, который предложил послу в Константинополе Петру Толстому потребовать ареста Карла XII и Мазепы. Поначалу турки растерялись и не знали, что предпринять. Великий визирь обещал все уладить по-дружески, но, с другой стороны, не мог согласиться на выдачу пленников, ибо это запрещалось законом да и не отвечало интересам Турции. Больше всего они опасались, что Петр, получив свободу маневра после ликвидации шведской угрозы, возьмется за разрешение следующей задачи — вторжение в западные и юго-западные земли, принадлежавшие Порте или граничившие с ней. Мы увидим, что их опасения не были лишены оснований. Вот почему Карл XII становится объектом дипломатических торгов, и его судьба долго занимает русскую дипломатию и разведку.

Русский посол в Турции Петр Толстой был прекрасным дипломатом, умело пользовавшимся агентурной разведкой и всеми методами воздействия на турецких дипломатов и чиновничество.

В августе 1709 года Толстой предложил Петру совершить налет на лагерь Карла XII под Бендерами и украсть шведского короля. Для этой цели он рекомендует воспользоваться польской кавалерией, а не русскими войсками, чтобы отвести подозрение от России. Толстой знает, что в случае расшифровки или провала этого мероприятия ему грозит страшная турецкая тюрьма. Но это его не останавливает. Одновременно он принимает агентурные меры, чтобы заполучить в свои руки Карла XII. С этой целью он обращается к завербованному им муфтию с предложением повлиять на султана, чтобы он выдал шведского короля и Мазепу русским. За это он обещает Муфтию 10 000 червонных рублей и 10 000 соболей.

Но бывают задания, которые ни один агент не в состоянии выполнить. Муфтий ответил отказом, заявив, что даже заговаривать не может об этом, хотя заработать он не прочь и согласен помогать России. Эта помощь муфтия выражалась не только в информировании посла, но и в обработке султана.

Вопрос о Карле XII грозил превратиться в вооруженный конфликт, которого турки, как уже сказано, боялись, так как не были готовы к войне.

Они понимали, что Петр, «освободив» свою армию от шведских забот, после Полтавы, вместе со своим союзником — Польшей готов захватить Дунайские княжества, и без того постоянно восстававшие против Порты. Переговоры о судьбе Карла XII затянулись до октября 1710 года. Тогда Петр предъявил туркам ультиматум: «Удалить шведского короля из пределов Турции, или в противном случае он открывает военные действия». Но к этому времени турки успели подготовиться к войне и опередили Петра. Гонцы его, везшие ультиматум, не успели доехать до места назначения, как были схвачены и арестованы, а Петр Андреевич Толстой заключен в Семибашенный замок. Это было обычным явлением в Турции. Нравы в этой стране тогда сильно отличались от остальных европейских государств. С объявлением войны весь дипломатический состав миссии противной стороны турки заключали в тюрьму, имущество их присваивали себе и содержали узников в отвратительных условиях, пока война не кончалась. Петр Толстой — русский дипломат и разведчик разделил участь многих своих коллег и провел в Семибашенном замке почти полтора года (до апреля 1712 года).

Но даже и там он находил возможность связываться с агентурой и вел переписку с канцлером. Положение его было самым незавидным. Он жалуется Головину: «…сижу в тяжком заключении, и что день прибавляют мне турки бедственнейшую тесноту. Ради пресвятые Троицы благоволи возыметь о мне бедном и заключенном милостивое заключение, чтоб не умереть с голоду…»

А в письме Головкину, написанном после освобождения из замка, П.А. Толстой сообщает, что «когда турки посадили меня в заключение, то дом мой разграбили и вещи все растащили… а меня привезли в Семибашенную фортецию, посадили прежде под башню в глубокую земляную темницу, зело мрачную и смрадную, из которой последним, что имел, избавился» (ему удалось выйти оттуда только благодаря взяткам). Турки знали, что он не ограничился легальной политической деятельностью, а имел агентуру, и поэтому добивались от него, чтобы он выдал им свои связи. Вот как он описывает это:

«…к тому же на всяк день угрожали мучениями и пытками, спрашивая, кому министрам их и сколько давал денег на содержание покоя, и наипаче в то время, когда король Шведский был в Украине и Мазепа изменил».

Выйдя на свободу, Толстой хотел уехать в Россию, и Петр дал свое согласие, но турки не пустили его, оставив заложником до заключения мира. Зная, какого специалиста они оставили в Турции, они окружили его целым сонмом контрразведчиков. Толстой в письме к Головкину жалуется:

«Ныне в том наигоршая моя печаль, что уже я при сем Дворе, как видится, действовать по-прежнему не могу, понеже имеют ко мне турки великое подозрение и хотя меня освободили из тюрьмы, обаче вельми презирают…»

Но активный Толстой тем не менее тотчас же после освобождения связался с агентурой и начал освещать в своих донесениях двор султана, дипломатический корпус и правительство.

Возвратимся, однако, к событиям, развернувшимся в октябре 1710 года. Итак, турки разорвали договор с Россией и начали готовиться к войне. Петр сам не прочь был разрешить мечом вопрос о юго-западных границах России. Западнее Украины лежали польские земли и Дунайские княжества, населенные православными христианами (Молдавия, Валахия, Сербия, Черногория). Религиозные связи между русскими и западными славянами делали возможным политическое сотрудничество России с оппозиционными подданными Турции — христианами. Султан и его сателлит — крымский хан всегда смотрели подозрительно на возню господарей Дунайских княжеств с русскими властями и, играя на династических противоречиях и алчных аппетитах князьков, старались поссорить их между собой, чтобы тем самым внести разлад в лагерь славян.

Петр I ловко использовал эту ситуацию для разведывательных целей. Он знал, что «много веры нельзя давать князьям», посаженным на престолы султаном. Поэтому, не придавая большого значения их военной силе, Петр пользовался их связями в Царьграде для разведывательных целей.

В военной обстановке 1710 года русские вербуют ставленника крымского хана — молдавского господаря Кантемира, который сообщал Петру решения Дивана. С разрешения Петра он выполнял роль агента-двойника, дезинформируя турок. Через Кантемира была установлена связь с арестованным Толстым. Кантемир имел в Стамбуле своего посла, которому турки разрешили свидания с Толстым, а последний, воспользовавшись этим, наладил переписку с Россией.

В 1711 году Кантемир заключил с Петром настоящий договор о сотрудничестве разведок.

С согласия турецких властей был послан и в Россию посол Кантемира Стефан Лука. Порте было сказано, что Лука едет туда с разведывательным заданием для турок. В самом же деле Лука подписал с Петром секретный договор, по которому царь взял под защиту молдавского господаря — Кантемира, перешедшего в русское подданство, присягнув на верность Петру. Договор этот держался в тайне и не обнародовался до вступления русских войск в Молдавию.

Господарь же «…обязался показать царскому величеству всевозможную верную службу в корреспонденции и в прочем, как может тайно…». Тут прямо черным по белому написано, что Кантемир обязался наладить агентурную работу и помочь русской разведке.

И тем не менее, невзирая на все принятые Петром меры, разведка в данном походе сработала очень неэффективно. Надо признать, что Дунайские княжества не оправдали надежд Петра. О военном значении их он был информирован. Резидент-разведчик Милорадович, сербский полковник, которому разведкой было поручено организовать восстание черногорцев, писал Петру: «Все эти воины добрые, только убогие: пушек и прочих военных припасов не имеют». Но тем не менее они все призывали русские войска скорее вступать в их земли, обещая, что они тотчас же поднимут восстание против Турции, чтобы помешать турецкой армии занять эти территории. Петр считал, что при такой ситуации турецкая армия разбежится.

Поэтому он торопил фельдмаршала Шереметева скорее перейти Дунай, захватить мосты и помешать распространению турок. Но Шереметев не выполнил указаний Петра, и стратегический план государя рухнул. Петр рассчитывал, что русские войска 20 мая будут на Дунае; между тем они появились у Ясс 30 мая, а турки успели уже к этому времени перейти Дунай. На военном совете решено было наступать, русские войска перешли Прут, но оказались перед лицом превосходящего неприятеля, захватившего все запасы продовольствия, в то время как русская армия без необходимого снабжения обречена была на голод. Численность войск была такова: у русских — 38 246 человек, у турок — 189 666 человек, в том числе 70 000 татар. 7 июня натолкнулись на основные силы противника. Русские решили отступить. 9 июля 1711 года у Нового Станелища произошла жестокая битва. Русские дрались, как львы, и турки, несмотря на огромное превосходство, понесли серьезные потери. Янычары, потеряв 7000 человек, начали бунтовать. Петр, воспользовавшись этим, отправил великому визирю предложение о перемирии. Великий визирь тоже не был осведомлен о численности русских и под давлением янычар согласился.

В тот же день для переговоров в турецкий лагерь была послана делегация во главе с вице-канцлером Шафировым.

Положение русских было настолько безнадежно, что никто не считал возможным вырваться из кольца турецких войск. Сам Петр, равно как и главнокомандующий Шереметев, не верил, что визирь согласится заключить мир. Настолько очевидна была полная победа турок.

Русскому царю грозил позорный плен. В этой связи представляет значительный интерес нижеследующий документ, показывающий, как Петр относился к своим обязанностям вождя русского народа. Вот что он писал 10 июля:

«Господа Сенат. Извещаю вам, что я со всем своим войском без вины или погрешности нашей, но единственно только по полученным ложным известиям в семь крат сильнейшею турецкою силою так отгружен, что все пути к получению провианта пересечены и что я, без особливых Божия помощи, ничего иного предвидеть не могу, кроме совершенного поражения, или что я впаду в турецкий плен. Если случится сие последнее, то вы не должны меня почитать своим царем и государем, и ничего не исполнять, что мною, хотя бы то по собственному повелению от нас, было требуемо, покаместъ я сам не явлюся между вами в лице моем; но если я погибну и вы верныя известия получите о моей смерти, то выберите между собой достойнешаго мне в наследники».

Раньше всего позволим себе указать на то, что Петр признает в этом документе, что российская армия оказалась в серьезнейшем затруднении из-за отсутствия хорошо организованной разведки. Петр не знал численности турецкой армии, недооценивал ее мобильности и поэтому оказался в котле.

Он был введен в заблуждение союзниками — западнославянскими княжествами, которые к тому же не обеспечили его провиантом.

Но что особенно важно — это отношение Петра к возможному пленению его. Он знает, что любая разведка, и в том числе турецкая, постарается использовать пленение государя для оказания давления на него, на его народ, чтобы принудить его к максимальным уступкам, к капитуляции. Петр заранее отказывается от прерогатив власти на время плена, он заранее освобождает русский народ и русское правительство от необходимости считаться с влиянием враждебных сил. Это благородный жест, на который способны только люди большого ума и сильного характера. Величие Петра сказывается в этом поступке в трагический для России момент, как оно проявлялось у него и в моменты великих побед.

Русская делегация отправилась в турецкий лагерь с полномочиями уступить туркам по всем пунктам, лишь бы только султан «за шведа не зело старался». Петр знал, что иногда дипломатический акт является формальным изложением результатов, достигнутых недипломатическими путями. Петр любил разведку и широко ею пользовался. Он дает Шафирову задание широко использовать разведывательные средства. Великому визирю ассигнована была взятка в 150 000 рублей, Кегае-аге — 60 000, Чауш-баше — 10 000, янычарскому are — 10 000 и т.д.

Шафиров не преминул воспользоваться советом Петра, договорился с турецкими чиновниками о размерах взяток, и через пять дней деньги были доставлены ему в лагерь. Но не всем удалось воспользоваться ими. Визирь, однако, испугался крымского хана и не взял денег. Крымский хан ничего не получил. Он являлся наиболее рьяным врагом Петра, ибо уже в первые годы своего царствования царь отказался от ежегодных «дач» крымскому хану (т.е. от дани).

12 июля мир был заключен, но до исполнения русскими всех пунктов договора турки оставили у себя в качестве заложников Шафирова и сына фельдмаршала Шереметева.

Царь вынужден был согласиться и на это, и вице-канцлер Шафиров очутился в Царьграде пленником и заложником.

Но он не сидел там сложа руки: быстро нашел возможность установить связь с частью агентуры Толстого, завязал новые связи, привлек новых агентов и деятельно боролся за проведение линии своего царя.

По мирному договору Петр обязался разрушить все укрепления на Азовском море и срыть построенные крепости. Турки грозили новой войной, если Петр не выполнит этот пункт. Вторым спорным пунктом было наличие русских войск в Польше. Карл XII, имея солидную агентуру во дворце султана, старался втянуть турок в новый конфликт с Россией. Ему помогал в этом французский посол.

Шафиров принял контрмеры: он дал указания муфтию, чтобы тот противился возобновлению войны, за что получил 30 000 левков. Муфтий собрал улемов, дал им указания выступить против войны и тем обеспечил себе поддержку законников. После этого, не боясь, он способствовал тому, чтобы шведам было отказано в их просьбе дать благословение султану на возобновление войны.

Надо отметить, что при этом муфтием вовсе не руководили только корыстные мотивы. Шведы ему тоже обещали вознаграждение не меньшее того, что ему дал Шафиров. Следовательно, позиция муфтия в этом вопросе объясняется какими-то другими, вероятно идейными, соображениями и блестящей работой Шафирова.

Видя, что заодно с Карлом действует и французский посол в Царьграде, подговаривающий султана возобновить войну, Шафиров мобилизовал и другую агентуру. Он прибег к помощи английского и голландского послов. Те из кожи лезли вон, стараясь повлиять на султана. Противодействовать этому было нелегкой задачей, учитывая, что сам Шафиров, будучи на положении пленника, не мог свободно передвигаться и личным присутствием повлиять на турецких чиновников. Вот как Шафиров описывает ситуацию:

«Если бы не английский и голландский послы, то нам нельзя было бы иметь ни с кем корреспонденции и к вашему величеству писать, потому что никого ни к нам, ни от нас не пускали и, конечно, тогда война была начата и нас посадили бы по последней мере в жесткую тюрьму. Английский посол, человек искусный и умный, день и ночь трудился и письмами, и словами склонял турок к coxpaнению мира, резко говорил им, за что они на него сердились и лаяли: и природному вашего величества рабу больше нельзя было делать; при окончании дела своею рукою писал трактат на итальянском языке начерно и вымышлял всяким образом, как бы его сложить в такой силе, чтобы не был противен интересам вашего величества. Голландский посол ездил несколько раз инкогнито к визирю, уговаривал его наедине и склонял к нашей пользе, потому что сам умеет говорить по-турецки. И хотя мы им учинили обещанное награждение, однако можно было бы прислать и кавалерии с нарочитыми алмазами, также по доброму меху соболю, если кавалерии не изволите прислать, то, по крайней мере, хотя по персоне своей с алмазами доброй цены».{15}

Общими усилиями Шафирова и союзных послов султана и великого визиря удалось склонить к миру, и 5 апреля мирный договор был подписан.

Расходы на бакшиш, т.е. взятки, подкупы и подарки, достигли суммы в 84 900 червонных венецианских и 22 000 рублей. Из них муфтий получил 10 000 червонных, визирь — 30 000, английский посол — 6000, голландский посол — 4000, и многим еще были розданы подарки.

Однако и после заключения мира Шафирову предстояла огромная работа. Интриги шведов и французов не прекращались. Карл XII не переставал воздействовать на султана и его окружение, уговаривая его потребовать от царя немедленного выполнения статей мирного договора. А выполнение этих статей было крайне нежелательно Петру. Так, например, он обязался вывести свои войска из Польши, но он никогда этот пункт не выполнил, ибо продолжавшаяся Северная война, закончившаяся лишь в 1721 году, заставила его держать армию в этих землях. Эта армия вынуждена была проходить через Польшу. Во-вторых, обстановка в Польше, где, с одной стороны, шла борьба между шляхтой и саксонцем — королем Августом, а с другой стороны, выступали против Полыни сторонники Лещинского, вынуждала Петра держать армию в состоянии готовности вмешаться в спор. Поэтому Шафиров должен был принять контрразведывательные меры, чтобы быть в курсе работы шведов и французов и помешать их планам. Наряду с обычными дипломатическими методами — личным воздействием на великого визиря — применял и чисто разведывательные приемы.

Он завербовал агентов в окружении султана: Бастанжи-пашу, который передавал султану все предложения шведского и французского послов, ибо они не доверяли великому визирю после заключения им мира с русскими; переводчика шведской миссии, снабжавшего Шафирова документальной информацией (например, материалами переписки султана с Карлом XII).

Наряду с этим приняты были меры для оказания влияния на султана через его мать. Для этой цели пользовались услугами Кегая старой султанши, привлеченного еще раньше к сотрудничеству Толстым.

Кегай помог уговорить султаншу не принимать подарки от шведов, так как русские гарантируют ей более ценные, если она сможет убедить султана не помогать шведам. Султанша выполнила это указание и получила алмазное перо на шайку, кушак с алмазами и яхонтами ценою в 6000 левков. Сведения эти были проверены через вышеуказанного шведского переводчика и получили подтверждение.

Таким образом, Шафирову и Толстому удалось завербовать муфтия, визиря, старую султаншу и ряд более мелких чиновников. Это и дало возможность выполнять указания Петра. Надо сказать, что эта агентура хорошо выполняла разведывательные задания. Правда, они при этом преследовали и свои интересы, как личные, корыстные, так и групповые. Но для нас важно установить, что русские дипломаты-разведчики нашли пути к реализации планов и заданий правительства России и провели это разумными, умелыми разведывательными действиями.

ПОЛЬША И РОССИЯ

Обманчивое спокойствие. — Польское «межкоролевье» и костры религиозной нетерпимости. — Комбинации резидента Никитина приносят успех. — Русская разведка разыгрывает польско-шведскую карту. — Ефимки[4] делают свое дело. — Агентурная сеть И.-Р. Паткуля действует

Отношения между Россией и Польшей ко времени начала дипломатической деятельности Петра I были относительно нормальными.

Государственное устройство Польши было тогда своеобразным. По конституции Речь Посполитая являлась шляхетской республикой с избираемым королем. Это обстоятельство (отсутствие наследственной монархии) приводило к тому, что смерть короля сопровождалась всегда периодами междувластия («межкоролевья») и смутой. Между соседями Польши велась борьба за польский престол. Все государства стремились к тому, чтобы посадить на польский престол свою креатуру и этим обеспечить проведение своей политики.

Шляхтичи выбирали короля на заседании сейма. Борьба за голоса сопровождалась кровопролитными беспорядками и массовой коррупцией выборщиков.

Вторая особенность польской конституции заключалась в том, что наряду с королем существовал парламент-сейм, где все решения принимались единогласно; каждый депутат (посол) пользовался правом накладывать вето. Это право (Liberum Veto) давало возможность срывать любое предложение или голосование выкриком «Не позволям!». Подобной процедурой широко пользовались не только польские политические партии, но и иностранные государства: подкупить одного или нескольких депутатов было делом нетрудным.

Однако ко времени начала царствования Петра I Польша была еще соседом, с которым нельзя было не считаться. Польский король Ян Собеский только что одержал ряд побед (1674 — 1675 гг.) над турками, пользовался влиянием на Украине и не особенно считался с дипломатическими представлениями России, где обстановка тоже была достаточно неблагоприятной: Россия управлялась двумя царями — мальчиками Петром и Иваном, бунты стрельцов, заговоры царевны Софии, недовольство бояр, раскольничество — все это не могло способствовать усилению авторитета и влияния России в Европе. В отличие от западноевропейских государств Россия не имела еще своих постоянных послов, аккредитованных при иностранных дворах.

Дипломатические функции отправлялись резидентами — людьми малокультурными и неискушенными в политике. Два вопроса являлись предметом постоянных разногласий между Польшей и Россией: во-первых, вопрос о религиозной терпимости. В 1686 году между Россией и Польшей был заключен договор, по которому Польша обязалась соблюдать и уважать уставы православных монастырей и церквей на всей территории Польши и Литвы, не притеснять священнослужителей и не принуждать их к унии.

Однако поляки, верные сыны католицизма, вопреки этому стремились огнем и мечом искоренить православие в Польше и внедрить католичество среди довольно многочисленного русского населения в Белоруссии, Надднепрянской Украине и Червонной Руси. Орудием этой насильственной католизации являлись униаты.

Православное духовенство и миряне не переставали жаловаться русским патриархам и царским представителям на губительные меры насильственной католизации русского населения. Русские цари не могли отказать в покровительстве своим единоверцам в Польше, и это приводило к конфликтам.

Второй вопрос — Украина. Воссоединившееся после Переяславской Рады с Россией украинское казачество на Левобережье ко времени Петра еще не было достаточно крепко связано с Россией, и польская шляхта интриговала, поддерживала недовольство отдельных групп казачества, помогала дезертирам, повстанцам и сторонникам отделения Украины от России.

Таковым был общий фон отношений между Польшей и Россией ко времени начала царствования Петра.

Русские резиденты (Волков, Михайлов) имели в Польше своих осведомителей, главным образом среди православных. Иногда они привлекали к осведомительской работе и униатов. Через агентуру собирали сведения об интригах поляков на Украине, о бесчинствах католического духовенства, связях польских вельмож со всякого рода предателями на Украине. Так, например, мы встречаемся в 1692 году с донесением резидента Михайлова о том, что на Западной Украине за небольшой сравнительно срок присоединено к католичеству более 700 церквей, что поляки силою изгнали православных пастырей из епархий, что были случаи избиения попов, мирян и разрушения православных церквей. Петр предложил резиденту потребовать от польского правительства прекращения бесчинств, но не мог принять более эффективных мер, ибо был занят обороной южных окраин от татар и изменников — украинских казаков. Предстоял Азовский поход. Это было важнее, чем вопросы о единоверцах в Польше. Петр имел в виду сохранить поляков как союзников в борьбе с Турцией.

После взятия Азова в августе 1696 года русский резидент Никитин обратился к польскому сенату с предложением выполнить союзный договор и направить свою экспансию против Турции. (Надо отметить, что это было как раз после смерти Яна Собеского, т.е. в период межкоролевья.)

Паны отслужили благодарственный молебен в варшавских костелах, чтобы этим выразить свою радость по поводу победы над бусурманами, а втихомолку продолжали проводить свою предательскую линию на соединение не с русскими, а с турками и их вассалами — татарами, чтобы не допустить завоевания Крыма Россией. Так доносил из Польши резидент Никитин.

В июне 1696 года умер король Ян Собеский — враг Турции и Франции. Наступил период межкоролевья, внутри Польши шла борьба между разными партиями. На время межкоролевья по конституции наместником короля являлся гнезненский архиепископ, так называемый примас[5].

В это время примасом являлся кардинал Михаил Стефан Радзиевский, который ненавидел Собеского и его супругу и поддерживал сторонников французской партии. Голос примаса во время межкоролевья мог сыграть решающую роль. Французская партия выдвинула кандидатом на польский престол герцога де Конти. Петр I, узнав об этом, дал указания русскому резиденту в Варшаве Никитину начать борьбу против французской партии, так как победа де Конти привела бы не только к отказу Польши от антитурецкой коалиции, но и к переходу ее в лагерь врагов. Между тем Петр тогда уже вел дипломатическую подготовку и к Северной войне, в которой отводил Польше значительное место.

Принятые Никитиным дипломатические и агентурные меры не дали, по-видимому, удовлетворительных результатов. Выявилась опасность победы французской партии. В это время Петр находился с посольством за границей. Получив информацию о состоянии предвыборных дел в Польше, он обратился с воззванием к примасу, всем послам сейма и вельможам Польши, в котором напоминал им, что Польша состоит в четверном союзе христианских держав против Турции, что этому союзу будет грозить опасность, если на польский трон будет избран француз де Конти, являющийся ставленником протурецкой «факции», что Россия не хотела вмешиваться во внутренние дела Польши и влиять на выборы короля и он, Петр, не хотел «заводить для того никаких партий, не употреблять ни пронырств, ни силы». Но что при создавшихся условиях царское величество «желает видеть на престоле польском королем такого, который бы пребыл с ними великими государствами в дружбе»{16}.

Царь не выдвигал пока никакой кандидатуры. Это отнюдь не значит, что русская дипломатия не имела своего кандидата. Таковым был саксонский курфюрст Август. Но до поры до времени решено было открыто не выступать с поддержкой этой кандидатуры.

Цитированное письмо было дипломатическим шагом, одним из многих в широко задуманной комбинации. Надо было поддерживать партию, противную французской, показать полякам, что и противники де Конти пользуются поддержкой крупных держав, и в том числе России. Поэтому, посылая вышеуказанную грамоту русскому резиденту в Варшаве, Петр предлагал ему не ограничиваться вручением ее примасу, а, размножив ее, «разсеять» широко по всей Польше.

В июне 1697 года состоялись выборы и победила партия сторонников Августа П. Сказалась поддержка России.

Но французские сторонники не успокоились. Они готовили вооруженное восстание в Польше. Войска должны были присоединиться к французским частям, которые должен был доставить морем де Конти, и изгнать Августа II из Польши. Тогда Петр предложил Никитину объявить, что Россия не допустит вооруженного вмешательства французов и что русскому корпусу, стоящему на литовской границе во главе с боярином М. Ромодановским, приказано быть готовым к интервенции, если де Конти посмеет войти в Польшу.

В этой связи интересно отметить, что уже в тот период русская разведка обладала материалами о координации французской политики в Польше с политикой Швеции.

Известно, что некоторые историки представляют Северную войну как немотивированную агрессию со стороны Петра против Швеции, которая-де ничего против России не замышляла. Такое изложение истории не соответствует действительности. Расстановка боровшихся тогда в Европе сил была такова, что Швеция склонялась к сближению с Францией. Это хорошо знал Петр. В октябре 1697 года к нему поступили секретные данные из Вены, что французы послали к Карлу XII посла Д'Афона с заданием получить помощь Швеции для де Конти. Французы намеревались нанести удар но Польше одновременно с севера объединенными франко-шведскими силами, а с юга — турецко-татарскими. Русские располагали сведениями, что Швеция склонна была принять французский план.

Вот почему Петр принял срочные меры к обеспечению безопасности польских границ и обратился к бургмистрам и ротманам Данцига с предупреждением, чтобы они не пропускали де Конти с войсками в Польшу. Еще раньше он обратился с грамотой к датскому королю по тому же поводу и просил помешать французам перевозить свои войска по Балтийскому морю. В результате такой активной поддержки Августа Петром француз де Конти и его партия потерпели поражение, и Август окончательно укрепился в Польше. Однако обстановка в стране не особенно изменилась. Король имел свою партию, польская шляхта имела свои партии, и внешняя политика Польши никогда не была представлена как единая политика государства. Мы видели выше, как вел себя польский министр во время Карловицких переговоров. В 1700 году, когда русские послы Украинцев и Чередеев вели в Турции мирные переговоры, они встретились с сопротивлением польского посла в Турции Лещинского, который уговаривал турок не заключать мира с Россией и при этом заявлял, что польский король — друг русского царя и поэтому скоро будет свергнут поляками. С такого же рода деятельностью польской дипломатии и разведки русским пришлось столкнуться и позже, когда началась Северная война со шведами. Русская дипломатическая разведка, с одной стороны, принимала срочные меры к закреплению отношений с Августом как с курфюрстом Саксонским и польским королем, а с другой — продолжала искать опору и в шляхетских кругах.

Основная задача русской дипломатии по отношению к Польше заключалась в том, чтобы не только сохранить Польшу как союзника против Турции, но и вовлечь ее в подготавливаемую коалицию против Швеции. Петр понимал, что без союзников он не сможет вести длительную войну с сильным противником. Именно в свете этой задачи нужно рассматривать деятельность русской дипломатии и дипломатической разведки в Польше в начале XVIII века.

В результате переговоров, проходивших в Москве в строжайшем секрете в ноябре 1699 года, был заключен тайный договор трех держав: России, Саксонии и Дании о войне против Швеции. Первыми выступили датчане, саксонцы вступили в начале 1700 года в Ливонию, а русские должны были выступить в Ингерманландии и Карелии, но не раньше, как после заключения мира с Турцией. Война, как известно, началась несчастливо для союзников. Датчане были разбиты и в августе 1700 года заключили со шведами мир. Как раз в это время русские объявили войну шведам и началась осада Нарвы. Но Карл XII сумел и здесь одержать победу, а затем обрушился всеми силами на польского короля Августа, которого он ненавидел лютой ненавистью.

Бездарность польского короля, внутренние неурядицы в Польше беспокоили Петра. Приходилось все время следить за тем, что делается в лагере у саксонцев и у поляков, и укреплять союз с Августом.

В феврале 1701 года в местечке Биржи Двинского уезда встретились оба монарха и после долгих пиршеств, на которые Петр не скупился, заключили договор, по которому Петр обещал королю военную помощь людьми и деньгами, а поляки обязались держать фронт в Лифляндии и Эстонии. При этом Петр вынужден был выложить королю 20 000 рублей, если можно так сказать, на секретно-оперативные нужды. В секретной статье говорилось: «Дабы некоторое награждение и милость показать тем из польских сенаторов, которые способы сыщут привести в поставленные союзы и Речь Посполитую».

План Петра достиг цели: шведы были вовлечены в длительную войну и увязли в Польше. На кого бы Карл ни делал ставку в Польше, можно было с уверенностью сказать, что при том хаосе, который царил в этой стране, ни одна из партий не сможет организовать и объединить польский народ под своим началом. Тем не менее перед русской дипломатической разведкой выдвинулась задача следить за поведением Августа и его отношениями со шведами. Этим был занят с 1701 года князь Григорий Федорович Долгорукий, посол при польском короле. Князь знал, что Август — ненадежный партнер, и вел за ним непрерывное наблюдение. Ему была очень хорошо известна личная жизнь Августа, его увлечения оперными певицами, на которых тот тратил не только сотни тысяч своих ефимков, но и средства из казны и финансы армии. Долгорукий организовал разведывательную и контрразведывательную службу и выявил шведских агентов среди польских министров и духовных магнатов. Он сигнализировал Петру, что «также и в самой высокой персоне крепости не много», то есть что король Август тоже не прочь переметнуться в шведский лагерь.

Наряду с чисто информационной работой Долгорукий вел большую работу по разложению враждебного России лагеря в Польше — сторонников Сапеги и примаса Радзиевского. Основным инструментом этого направления работы было оказание влияния на политику Августа II, укрепление позиций сторонников России, предоставление им всяких государственных постов, званий, привилегий наряду с прямым их подкупом.

Польские магнаты получали от русской казны деньги или в виде субсидных сумм на содержание польского войска, или в виде прямых вознаграждений за работу. Мзда выдавалась ефимками, медными деньгами и, как тогда выражались, «мягкой рухлядью», то есть дорогими мехами.

Работой разведки в Польше руководил лично царь Петр или же направлял ее через Федора Головина, а потом через Петра Шафирова. Так, мы находим, например, в переписке Петра письмо к Григорию Долгорукому от ноября 1702 года, в котором он предлагает последнему:

«Если возможно учинить, чтоб Вишневецкого учинить великим гетманом и о том королю донеси, как возможно»{17}.

Чтобы удерживать польских магнатов в лагере союзников, русские должны были выдвигать их на высокие посты, используя агентуру и приемы, присущие разведке.

Помимо Долгорукого как главного резидента русской дипломатической разведки из России разведчики направлялись со специальными заданиями. Так, в 1702 году в Литву был командирован урядник Преображенского полка Павел Никифорович Готовцев: его прикомандировали к жмудскому генеральному старосте Григорию Огинскому. Сначала задания носили только военно-разведывательный характер: он должен был снабжать русские войска сведениями о движении шведских войск, о шведском короле и отношении к нему польской общественности.

По-видимому, Готовцев проявил себя как хороший разведчик, ибо по повелению Петра ему потом поручили большую работу по дипломатической разведке. Его приставили при сенаторах Вишневецком и Огинском, снабдили шифром и предложили разрабатывать связи этих магнатов, особенно их отношение к шведам, так как русской разведке стало известно, что Карл XII и его агентура в Польше (Сапега, Радзиевский и др.) вели большую работу по привлечению польских магнатов на свою сторону. Готовцев должен был «обещать им неотменную милость и некоторое знатное число денег», если «до царского величества склонность свою оказывати будут».

Инструкция Готовцеву представляет значительный интерес для разведчиков. Она вскрывает размах петровской дипломатической разведки в Польше{18}.

Значительную разведывательную работу вел в Польше И.-Р. Паткуль, перешедший на русскую службу в 1702 году. В 1703 году с ним был заключен договор о принятии его на русскую службу в чине генерал-майора, тайного советника и чрезвычайного посла.

Паткуль, возможно, и сделал много ошибок и как дипломат может быть расценен по-разному, но с точки зрения разведки надо признать, что он своевременно сигнализировал Петру об опасностях, грозивших России от польского короля и поляков. Он писал:

«Я возвещаю вашему царскому величеству, яко правдивой человек, что зело б я себя обманул, есть ли бы верил, что поляки на надежном основании с вашим царским величеством в союз вступили».

По поводу воеводы Хелмского Дзялынь-Дзялынского, направленного в Россию с посольством, Паткуль писал:

«Он является, что приятель вашего царского величества, но сие да будет во уведомление, что он вашему царскому величеству здесь в государстве по сие число всякие удобомышленные злые услуги чинил, а войне против Москвы на собрании Мариенбургском и везде жесточайше кричал, от шведа деньги получил и постоянной единомышленник кардинальской и его фракции был»{19}.

Паткуль вел разведывательную работу не только в Польше, но и в Пруссии и Австрии и имел в этих странах своих информаторов. Ему удавалось перехватить переписку шведского двора с прусским, и, что особенно важно, он знал о тайных связях саксонцев со шведами.

В мае 1704 года Петр награждает Паткуля, дает ему звание генерал-поручика, а Ф. Головин благодарит его за работу в Пруссии.

Паткуль добился значительного влияния на прусских министров. Головин ему сообщил, что Петр перевел ему 27 000 червонных для оплаты прусских министров.

В декабре 1705 года Петр уполномочил Паткуля вести переговоры с прусским королем о медиации между Россией и Швецией и при этом обещать прусскому королю, что в случае удачи Россия не возражает против уступки медиатору польской Пруссии. Все это свидетельствует о том, что Паткуль пользовался доверием Петра, несмотря на то что и поляки на него клеветали да и его русские коллеги, например Долгорукий и Голицын, его обижали. Долгорукий считал, что Паткуль нечист на руку в денежных делах, Голицын же, сидевший в Вене, оставлял его (Паткуля) без денег, а между тем он командовал большим отрядом русских войск, которые очутились в Саксонии отрезанными от России вследствие позорной, по существу предательской, роли саксонцев.

Летом 1705 года Паткуль настойчиво просил Петра указать ему место, куда бы он мог явиться с личным докладом по очень важному делу. Петр указал на выбор три города: Вильно, Ковно, Гродно. Если же вопрос требует немедленного решения, то передать шифром.

Паткуль так и не встретился с Петром. О чем хотел говорить Паткуль с царем лично? Надо думать, что только об одном: о готовящейся измене саксонцев и польского короля.

Русская разведка информировала о ненадежности польского короля, и заслуга в этом должна быть признана за Паткулем.

В августе 1705 года Август II отправил к Карлу XII двух министров: Имгофа и Фингстейна — для переговоров о сепаратном мире. Паткуль вскрыл это агентурным путем и сделал представление королю. Это послужило, по мнению Голикова, основанием к тому, что саксонцы решили его ликвидировать.

Предательски его заманили на конференцию, арестовали и заключили в тюрьму Зонненштейн. Там ему предложили на выбор — или молчать обо всех делах саксонских, о чем он должен дать подписку, и тогда его освободят, или оставаться в тюрьме. Он отверг эту гнусную сделку, и саксонские министры выдали вскоре после этого Паткуля палачам Карла XII, которые колесовали его.

Долгорукий тоже видел, что положение с польским союзником критическое и что шведы их принудят к сепаратному миру. В 1703 году он установил, что польские магнаты — кардинал Радзиевский и князь Сапега — на шведские деньги развивали значительную активность, стремясь подкупить или завербовать сторонников Карла XII. Долгорукий, в свою очередь, пускает в ход деньги, но разве можно было усмирить аппетиты польских панов! Они просили еще больше. Поэтому Долгорукий предупреждал, что на поляков нельзя надеяться и союз с ними — плохая помощь, что если шведы закроют доступ к Гданьску (Данцигу), то «к такой тесноте приведет их, что они и Богу солгут, не токмо нам». Долгорукий не ошибся. Он донес Головину, что не худо было бы, если б «милостью царского величества обнадежить мягкой рухлядью» гетмана Вишневецкого, канцлера, епископа Варминского и вице-канцлера господина Шембека. Да просит не забыть и министра саксонского Флюка. На это предложение Долгорукий получил ответ от Ф.А. Головина, что для Вишневецкого выдано уже соболей на 3500 рублей и что он может прислать за ними человека в Смоленскую дачу и может рассчитывать «на милость великого государя»; что епископа Варминского и вице-канцлера Шембека надо обнадежить, что они сполна получат обещанные деньги и «мягкую рухлядь», а что «Радзивиллу — канцлеру литовскому пришлется противу того, что прислано было напредъ сего к милости твоей на дачу ему»{20}.

Агентура в Польше подрабатывала «на мягкой рухляди», но боеспособность армии польского короля не увеличивалась. В январе 1704 года Карл XII ввел войска в Варшаву и созванный им сейм «свергнул» Августа II, а к концу года Карл «выбрал» нового короля — Станислава Лещинского. Начинается дальнейшая борьба Карла XII с Августом как курфюрстом Саксонским, и наконец в 1706 году Август, окончательно побежденный, капитулирует, отказывается от польской короны и выдает шведам русские войска, находившиеся в Саксонии.

Надо сказать, что это предательство оказалось неожиданным для Петра. Ведь еще в августе 1704 года был заключен с послом Августа Дзялынским договор о совместной войне со Швецией; по третьему пункту этого договора ни одна из сторон не могла вступать ни в какие переговоры с противником без ведома другой стороны ни посредственно, ни непосредственно. Как же мог ожидать Петр, что свершится такой акт предательства со стороны Августа?

«Бог весть какую нам печаль сия ведомость принесла и только дачею денег беду себе купили», — писал Петр Головину по поводу этой измены. Он понял теперь, чем следовало объяснить арест Паткуля. Он понял, что они хотят уничтожить Паткуля как свидетеля их преступных «факций».

Август повел себя как настоящий изменник. Свою капитуляцию он подписал со шведами 13 октября 1706 года, русским ничего не сообщил, встретился с Меншиковым, и выпросил у него 10 000 ефимков, и вел себя с ним как невинный агнец. 18 октября русские войска и войска «союзника» Августа встретились у Калгана с армией Мардефельда в 28 000 человек и разбили ее. Шведы и поляки Лещинского потеряли 6000. человек только убитыми. В плен попал сам командующий генерал Мардефельд. И Август «праздновал» победу…

Как это случилось? Голиков описывает эту историю так: у Августа была душа зайца. Он боялся признаться Меншикову, что помирился со шведами, но не меньше боялся и мести шведского короля. Поэтому начал отговаривать Меншикова от наступления. Но тот был непреклонен. Тогда король-предатель тайно обратился к шведскому командующему Мардефельду и, сообщив ему, что он помирился с Карлом XII, рассказал все, что знал о расположении своих и русских войск, советуя и ему не вступать в сражение. Мардефельд, однако, не был предупрежден о том, что произошло несколько дней тому назад в замке Альтранштадт, где был подписан мир. Он не поверил Августу. Он счел это военной хитростью и бросился в бой.

Август чувствовал себя после этой победы не как победитель, а как преступник. Чтобы загладить свою вину перед шведами (за то, что он принимал участие в сражении), он выпросил у Меншикова пленных генералов якобы для обмена и… послал их Карлу XII в виде подарка. Затем двинулся сам в шведский лагерь и 16 декабря прибыл в Лейпциг, обедал с Карлом и своим противником Лещинским…

И еще один штришок к портрету предателя: по дороге в Лейпциг он заехал в Варшаву и принимал участие в торжественном богослужении по случаю победы над супостатами под Калишем…

Неудивительно, что после этого Петр Великий решил искать нового кандидата на польский престол. Такими кандидатами были Яков Собеский — сын Яна Собеского и семиградский князь Рагоци. Переговоры с ним, однако, не привели к желаемым результатам, и русская дипломатия главное свое внимание обратила на то, чтобы удержать в своих руках влияние на польскую общественность — шляхту. Поэтому Петр усилил разведывательную и дипломатическую деятельность в Польше. Новый руководитель Посольского приказа (а затем канцлер) Головкин вел переговоры с посольством генеральной конфедерации из Львова, приехавшей в Петербург требовать денег и возвращения Польше украинских территорий. Петр не поскупился на деньги, не стал с ними торговаться насчет территорий, отложив обсуждение этого вопроса.

Затем Головкин командировал в Люблин Емельяна Украинцева, имевшего уже достаточный опыт работы в разведке. Он повез секретный фонд для оплаты польской агентуры и вскоре донес, что выплатил «секретно ночным временем, как сами того желали, жалованье примасу Шембеку, епископу Куявскому и коронному вице-канцлеру. Маршалу же конфедерацкому не успел еще выплатить, ибо не было подходящей обстановки: потому, что в суете пребывает, многие у него и он у многих бывает».

Не всех магнатов, однако, удалось удержать. Некоторые из них последовали примеру своего бесславного короля-предателя Августа и переметнулись в лагерь врагов. Среди них оказались гетманы Вишневецкий и Синицкий. Как только Петр получил первые сведения о том, что они ненадежны, он дал указание иметь за ними неусыпное наблюдение, а в отношении Синицкого приказал путем комбинации заманить его на вечеринку, напоить «и взять его за честной арест, понеже в нем есть неверность царскому величеству…»

Синицкому нужно было предложить затем впустить в Быков русский гарнизон, а если он не согласится, то разоружить весь его отряд и отправить в Смоленск.

В борьбе за влияние на Польшу прошли весь 1707 и 1709 годы. До Полтавской битвы Лещинский и Карл XII могли считать себя хозяевами в Польше. После Полтавской битвы, когда жалкие остатки шведских войск переправились через Днепр и перешли в Турцию, шведские войска из Польши ушли в Померанию, а русские войска, с одной стороны, и саксонские с Августом — с другой, двинулись в Польшу. Осенью Петр и Август встретились у Торна и заключили новый союзный договор. Начался новый этап во взаимоотношениях союзников.

После Полтавской победы Петр сосредоточивает свое внимание на Юго-Востоке, и до 1711 года основная деятельность русской дипломатической разведки была направлена на разрешение кризиса в русско-турецких отношениях.

Но Петр не упускал из виду и северный театр военных действий, готовил там провиантские склады («магазины»), держал войска наготове. И как только мир с турками был окончательно подписан, он сообщил послу в Польше Григорию Долгорукому, что освободившуюся армию он собирается повести через Польшу в Померанию против шведов.

Основная задача Долгорукого заключалась в том, чтобы добиться от поляков согласия кормить проходящие русские войска. Это требование вызвало в Польше значительное сопротивление. Все польские партии объединились против требования русских и угрожали России войной. С трудом был улажен этот конфликт, когда в 1713 году стало известно, что Август ищет пути к соглашению со шведами при посредстве французского короля.

Головкин предложил русскому резиденту Дашкову срочно «разведкой секретно, через кого можешь, о королевских поступках и намерениях, которые могут повредить северному союзу, а что уведаешь или сам предусмотришь, о том давай знать обстоятельно».

У Дашкова была в Польше неплохая (знакомая уже нам) агентура: канцлер Шембек, епископ Куявский, коронный маршалок и другие. Они были абсолютно в курсе политических событий в Польше, но не знали точно, что делается у польского короля, который смотрел на Польшу как на поместье, а на поляков — как на своих данников. Саксонец до избрания на польский престол, не уверенный в своем завтрашнем дне, зная, что с его смертью всякая связь его «королевского» дома с Польшей закончится, не особенно жаловал польских сановников и правил Польшей через саксонских министров. Он полякам не доверял, и те ему отвечали «взаимностью». Поэтому сеть осведомителей в Польше не была достаточной для освещения королевской камарильи. Дашков знал, что агентурные возможности его сотрудников ограничены. Поэтому он предложил Головкину пока законсервировать часть своей агентуры. Он пишет:

«Бискуп Куявский хотя по-прежнему нам приятель, но никогда при короле не живет, приедет разве на неделю и опять уедет и уже от публичных дел начал отваливаться, а живет по своим деревням, строит и деньги собирает и ему давать не за что…»

Но Дашков знал, что при очередном польском конфликте, когда потребуется «разорвать» сейм или провести свою резолюцию, эти агенты потребуются. Поэтому он предлагает: «Когда бы пришло какое дело на сейме, то и тогда ему можно вексель дать».

В отношении коронного гетмана, который тоже не располагал большой информацией, он предложил временно приостановить оплату, тем более что он (гетман) держался на плаву только благодаря России. Но зато Дашков хлопотал о нужном человеке — о канцлере Шембеке и просил:

«Чтоб я вашему сиятельству донес о годовом ему жалованье, ибо уже год давно минул, а трудов его, правда, здесь много и об интересах царского величества имеет всегда старание и беспрестанно при короле живет…»

Одновременно Дашков начал расширять агентурную сеть, тем более что Август начал заигрывать с крымским ханом. Он завербовал переводчика крымского посла за 35 червонных, и тот информировал о переговорах Августа с посланником.

По его словам, крымский хан уверял, что султан дает согласие на войну с Россией, а Август обещал им помощь, ибо хочет отобрать у русских Смоленск и Киев.

Наступил 1715 год. Положение в Польше вновь привлекало внимание России. Разногласия между королем и польскими сановниками, с одной стороны, и между королем и Россией — с другой, потребовали усиления русской разведки в Польше.

Петр вторично направил в Варшаву князя Григория Долгорукого, а Дашков остался резидентом при коронном гетмане.

Долгорукий регулярно информировал Петра о положении в Польше. Перед ним была поставлена задача: использовать беспорядки, чтобы ввести туда русские войска, ибо если оставить поляков без присмотра, то смутой могут воспользоваться шведы и опередить русских. Лавируя между королем и польскими сановниками, Долгорукий одних уговаривал, других пугал и добивался ввода русских войск. Это мероприятие оказалось весьма целесообразным, ибо, как только король выехал в Саксонию, вспыхнуло восстание сторонников Лещинского, которое было усмирено стараниями Долгорукого и благодаря присутствию русских войск. Но сила русского авторитета настолько возросла, что российская дипломатия стала не только улаживать конфликты между королем и его подданными, но и диктовать свои условия обеим сторонам.

Конфедераты слушались царских советов, а от короля канцлер Головкин теперь в свою очередь потребовал, чтобы он вывел свои войска (саксонские) из Польши.

Авторитет русской дипломатии зависел главным образом от успехов русской армии, от побед над довольно мощными врагами России. В то же время оперативная сила русских дипломатов того периода заключалась в том, что они были прекрасно осведомлены о своих партнерах и их планах, ибо сумели создать и организовать хорошую сеть осведомителей, информаторов.

Это ярко проявилось в переговорах с Августом в 1716 году. Тот, окончательно запутавшись в своей лживой политике, оказался во вражде не только с поляками, но и со своим главным протектором — Петром. Испугавшись, Август в сложившейся обстановке фактически пошел в Каноссу и предложил Петру отбросить все подозрения и достигнуть взаимоприемлемых договоренностей при личном свидании с государем.

Однако русские дипломаты резонно ответили, что сначала надо прекратить двойную игру и дать удовлетворительный письменный ответ на русские обвинения, изложенные в так называемой «Мемории досад». Эта «Мемория досад» является замечательным документом, показывающим, насколько тщательно работали русские дипломатические разведчики.

Вот краткие извлечения из обвинений, содержавшихся в этом документе:

«1. Сношение Августа с французским двором и принятие посредничества французов в сепаратных переговорах о мире со шведами без ведома русского царя.

2. Заключение договора с Францией, содержание которого не довели до сведения царского величества.

Царское величество узнало содержание его со стороны.

3. Король Август посылал секретно эмиссаров в Бендеры к шведскому королю и крымскому хану с предложением заключить сепаратный мир. Такого же посланца-венгерца король послал в Константинополь к французскому послу. Этот посланец жил на квартире французского посла и вел антирусскую агитацию в Константинополе.

4. Частые свидания саксонского фельдмаршала Флемминга со шведским генералом Штейнбоком способны были возбудить сильные подозрения в царском величестве; следствие свиданий и посторонние ведомости показали, что подозрения были основательны. Флемминг имел свидания с Лещинским, причем подлинно известно, что на них трактовано о партикулярном мире между польским и шведским королями. Лещинский обещал быть посредником, за что ему была обещана дача с употреблением королевского титула по смерть, и, кроме того, у короля Августа были частые переписки с Лещинским».

Из этих извлечений видно, что русские разведчики имели хорошо налаженную агентуру в Польше, Саксонии, Турции и Франции. Ничто не ускользало от внимания российской дипломатической разведки. Петр знал слишком хорошо цену своему союзнику, чтобы оставить его без особого наблюдения.

«Мемория досад» интересна еще и тем, что показывает, как умело русская дипломатическая разведка пользовалась агентурными материалами. В этом документе перечислены до десятка фактических данных, полученных от агентуры. И тем не менее ни один агент не назван, ни одного провала не последовало.

Поляки, получив «Меморию досад», вынуждены были признать обоснованность и правильность основных обвинений, а о других только и могли сказать, что они-де основаны на неверных слухах.

Конечно же, добывание информации было только частью работы русской дипломатии в Польше: бесконечная возня с различными партиями, необходимость лавировать между различными группировками, считаться с гонористостью каждого польского крикуна в сейме и вне его стен — то был каторжный труд. Долгорукий, донося о своей тяжелой работе, писал Петру:

«Я, чаю, государь, лучше у Донских казаков в кругу, нежели в наших нынешних сессиях.

Больше тридцати человек депутатов от разных провинций и войск здесь на конгрессии заседают, и между ними таких немного, которые бы основание дела знали, только своевольно кричат».

Между тем благодаря наличию крикунов, которые из-за своих групповых интересов готовы были на любые сделки, российской дипломатической разведке удавалось держать в страхе Августа.

Курфюрст Саксонский, король Польши Август стремился изменить польскую конституцию, вытравить из нее демократические статьи, хотя и в них было много от псевдодемократизма. Король желал превратить Речь Посполитую в наследственную монархию. А если это не удастся, то, по крайней мере, добиться еще при своей жизни решения сейма о передаче польского трона своему сыну. Но без посторонней помощи добиться согласия шляхты на это было невозможно. На Россию он рассчитывать не мог, ибо убедился, что Петр не захочет усиливать своего строптивого соседа и «союзника», так как это было бы против интересов России.

Поэтому Август метался по Европе, ища поддержки то у цесаря, то у Турции, то у Франции, то у шведов. Но вместе с тем он не терял надежды на возможность сломить предубежденность к нему Петра. Для этого требовалось только осложнить международное положение России, к примеру в результате новой войны с Турцией, или как следствие затягивания на длительное время Северной войны, или путем внесения извне осложнений во внутреннюю ситуацию России. Пожалуй, именно поэтому на протяжении всей истории польско-русских отношений того времени мы встречаемся с непрекращающимися интригами Августа.

В 1718 году, когда началась мирная конференция на Аландских островах (русско-шведская конференция), поляки начали уговаривать Карла XII не спешить с миром, так как Россия-де накануне новой войны с Турцией и внутренних беспорядков. Князь Долгорукий получил достоверную информацию об этих намерениях и тут же предложил главному делегату России на Аландской конференции как можно скорее устроить против Августа другую конференцию, что должно было внести сумбур и беспорядок на аландских заседаниях. Это могло бы дать повод для ввода русских войск. А русские войска в Польше — лучшее средство для успокоения слишком ретивых политиков и в Пруссии, и в Австрии, и в самой Польше.

В России, наконец, начали раздаваться голоса о необходимости попросту выгнать Августа и посадить на польский престол другого короля. Отовсюду стекались сведения о двуличии саксонца Августа и его политики. По агентурным каналам Долгорукий получил из кругов дипломатического корпуса материал, свидетельствовавший о том, что Август все больше подпадает под влияние цесаря, который хочет объединить турок и поляков против России. Об этом ему рассказали в приватной беседе французский посол Базанваль, а еще семиградская княгиня Рагоци. Об этом Долгорукий немедля сообщил Петру и попросил поддержки. Петр, ознакомившись с полученными сведениями, ответил Долгорукому, чтобы он дал знать полякам, что «…мы о противных намерениях короля их и цесаря хорошо известны; наги общий с Речью Посполитою интерес не может допустить их до исключения их намерений».

А самому Долгорукому царь советовал:

«…примите заранее свои меры, чтоб будущий сейм разорвался, чтоб на нем ничего не было… поставлено ко вреду нашему и по желанию королевскому и цесарскому подушению. Соболей и камок на раздачу вам пришлем на две тысяч рублей…»

Четкая инструкция Петра, из которой видно, какими методами должен был действовать Долгорукий. Тем более что царь российский не был намерен править Польшей manu militari (вооруженной рукой). Войска в Польше надобны были только как барьер, преграда против шведов. Основным же оружием в борьбе с Августом и цесарем были дипломатически-агентурные мероприятия. Для этого и понадобились соболи и камки.

Итак, Август решил перейти к активной борьбе с Петром. Он надеялся на сейм, который предполагалось созвать в ноябре 1718 года, и истратил на «обработку* послов десятки тысяч. Королевские агитаторы сеяли повсюду семена ненависти к русским, которые, мол, держат войска в Польше и кормят их за счет поляков. Атмосфера настолько накалилась, что русская агентура, гетманы, боялись встречаться с Долгоруким. За ним король установил агентурное наблюдение. Наконец, сейм был созван. Король добился объявления «посполитого ружения» против русских, предъявил ультиматум России и ждал ответа русского царя.

Долгорукий имел задание сорвать работу сейма. Но как это сделать? Для этого нужно было, чтобы кто-то из депутатов (послов) воспользовался знаменитым правом Liberum Veto. Однако добиться этого в русофобской атмосфере было крайне трудно.

Лишь ценой больших усилий Долгорукому удалось заполучить такого агента. Посол Ошмянского повета (уезда) Корбута решился на такой, почти героический, поступок. Перед самым роспуском сейма он прокричал: «Не позволям!» — и скрылся в монастыре. Переполох в королевском лагере поднялся необычайный, за Корбутой началась буквально охота. Потом на него пытались воздействовать уговорами, призывали отказаться от вето и, наконец, заплатив ему большие деньги, уломали депутата, и он отказался от своего «Не позволям!».

Казалось, что король победил, так как хотя сейм и отложили, но Август уже получил право созвать «посполитое ружение». Но так могло показаться лишь на первый взгляд. Ибо Петр, с одной стороны, выбил почву из-под ног поляков тем, что вывел свои войска, а с другой стороны, русские втайне приступили к обработке поляков. Этим занялись князь Долгорукий и полковник Еропкин. Последний получил задание конспиративно встретиться со всеми вождями польского лагеря — гетманами коронными и окраинными. Гетманы Денгоф, Потей и Ржевуский заявили, что они готовы выступить против короля и примкнуть к конфедерации. Во всяком случае, они заверили, что никто из них не выступит против России. Сколько это стоило денег, в точности неизвестно. Имеется только свидетельство, что, например, Денгоф лично не получил ничего, 2000 червонных были оставлены для него его духовнику.

Третий путь к ослаблению польского сопротивления — переманивание военачальников. За это взялся опять-таки Долгорукий. Коронными польскими войсками командовал генерал-майор Миних. Долгорукий начал с ним переговоры о переходе на русскую службу, и в 1712 году Миних приехал в Россию.

Все это проделывалось втайне, конспиративно, ибо понятно, что князь был окружен польской агентурой. Нельзя было исключать и возможность нарушения дипломатического иммунитета со стороны поляков, стремившихся завладеть перепиской русского посла. Август II хорошо знал, что Долгорукий — не просто дипломат, но что он ловко и умело ведет разведывательную работу и тем, может быть, еще более опасен. Король явно боялся Долгорукого, он бы много дал за то, чтобы русского посла убрали из Польши. Для этого одно время был пущен слух, что король требует от сейма высылки Долгорукого из страны. Так совпало, что именно в этот период князь оказался в тяжелом финансовом положении. Выше уже упоминалось о том, как П. А. Толстой в Турции жаловался на отсутствие денег для оперативной работы и вынужден был платить соболями.

В польской резидентуре дела обстояли не лучше. Финансовое состояние России было крайне напряженным. Реформы, постоянные войны, активная международная политика требовали огромных расходов. И не всегда удавалось удовлетворить запросы резидентур. Долгорукий писал в это время Петру:

«В такое нужное время надобно, чтобы и я здесь был не без силы; известно вашему величеству, какая сумма ко мне к прошлому сейму прислана; но из тех 10 000 червонных еще перед сеймом дал стражнику Потоцкому 2000, и тем все королевские противные дела на сейме опроверг и вашего величества интерес удержал. Не изволите ли что в запас прислать также и для подарков из нарочитых китайских вещей».

Но, видно, денег не было и «в запасе». Послу ничего не прислали. И в разгар сеймовой сессии он вновь пишет Петру:

«У меня канцеляристы одиннадцать месяцев живут без жалованья, в великой нужде; что прислано ко мне из дому для моего пропитания, и то трачу для поддержания интереса вашего величества и всего государства. Кроме того, занимаю деньги. Во всю мою бытность в Польше редко когда мне было так трудно, как теперь».

И все-таки, несмотря на все трудности русских, король потерпел поражение. Сейм и на этот раз разъехался, ничего не решив. Август опять пошел на попятную, начал напрашиваться в друзья к Петру.

В 1721 году Григорий Федорович Долгорукий, видный российский дипломат и разведчик Петровской эпохи, вернулся на родину и через два года скончался. Он провел в Польше в общей сложности 18 лет, сумел приобрести там первоклассные связи, изучил страну как нельзя лучше и, выполняя волю и указания Петра, в сложнейших условиях, иногда без средств, сумел добиться превосходных результатов. Он во многом способствовал вовлечению Польши в фарватер русской политики. По тем временам это было большим политическим завоеванием Российского государства.

НАЗЛО НАДМЕННОМУ СОСЕДУ?..

Кому нужна Северная война. — Шведы: союзники или грабители. — Великое посольство: и дипломатия, и разведка. — Карл XII шпионит против России. — Гетман Мазепа: анатомия вербовки и предательства. — «Бабу шпионку… пытать и держать ради лутчего розыску да указу». — «Le coup de grace», или Отсечение головы Иоганн-Рейнгольду фон Паткулю. — Полтавская виктория — еще не победа… — Петр I «направляет» российскую разведку — вербовка на вербовке

Северная война (война Петра Великого против шведов) нередко представляется в западной историографии как война немотивированная, как своего рода агрессия Петра против «невинного агнца» — Швеции. Когда в подобных исследованиях говорится, что Петр прорубил окно в Европу, то создается впечатление, будто до этого Россия никакого выхода к морю не имела, что Петр впервые в истории Российского государства отодвинул границы России на запад до Балтики. Эта версия внедрялась в сознание широкой публики идеологами пруссачества, сторонниками признания Прибалтики зоной влияния пангерманизма, зоной, которую Петр-де аннексировал.

Это отнюдь не следует воспринимать как случайность. Такая пропаганда нужна была Пруссии для оправдания своего Drang nach Osten, своих волчьих аппетитов и устремлений, издавна ориентированных на славянский Восток.

Между тем побережье Финского залива — Ижорская земля и Карелия — входило в состав Русского государства с древних времен. В XII веке карелы вместе с войсками новгородскими воевали против финских племен. В XIII веке, уже будучи крещенными, они воевали против немецких грабителей-рыцарей под знаменами Александра Невского. Позже, когда нажим шведских захватчиков усилился, эти земли неоднократно превращались в военный плацдарм, где русские защищали свою независимость.

В конце XVI века, в 1594 году, Борис Годунов, тогдашний правитель Ингрии и Карелии, уступил Швеции Нарву и Ревель. Когда в начале XVII века Польша, воспользовавшись Смутным временем, двинула свои полчища на Россию, чтобы окончательно разбить Московское государство и ополячить Русь, шведы в свою очередь решили, что настал удобный момент для грабежа и утверждения своего окончательного господства на берегах Финского и Рижского заливов.

Смутное время… Россия переживала труднейшие дни: Смоленск в осаде поляков, в Тушине сидел Лжедмитрий II с крамольными боярами. Русских сил не хватало для борьбы с врагами. В этой обстановке Василий Шуйский обратился к шведскому королю Карлу IX, с которым у России был договор о союзе. «Союзник» милостиво согласился помочь, но потребовал в качестве компенсации Кексгольмский уезд и плату наличными деньгами за посланные войска. Русские были вынуждены согласиться на все условия.

Карл IX прислал помощь — 8000 кавалеристов и 4000 пехотинцев под командованием генерала Делагарди. Они были направлены в Смоленск на помощь русским, осаждаемым польским королем Сигизмундом. И что же? Прибывшее подкрепление вместо того, чтобы бороться с поляками, напало на русский обоз, разграбило казну и, соединившись с поляками, начало разорять русские земли.

Измена шведского войска в немалой степени способствовала поражению русских в войне с поляками, привела к пленению Василия Шуйского и дальнейшему разорению и упадку страны. Шведы же, воспользовавшись этим, прислали в Россию новые корпуса, которые заняли Новгород и начали бесчинствовать на Новгородской земле.

Борьба с ними продолжалась до 1616 года, когда по Столбовскому миру, навязанному Швецией России, шведами были оккупированы Карелия, Ингрия и города Ивангород (Нарва), Ям, Копорье, Орешек и Кексгольм. Россия оказалась отрезанной от балтийских берегов, которыми она владела на протяжении многих столетий. «Таков-то был трактат вечнаго со шведами мира!» — восклицает Н.И. Голиков, один из старейших историографов Петра Великого.

«Обязательство с Российской стороны, данное в храпении онаго трактата, подобно было данному от человека, впадшего в разбойническия руки, у которого они, отняв имения, взяли с него обязательство, чтобы никогда с них не требовать и не искать пограбленного, которое он для спасения своея жизни утвердил еще и присягою»{21}.

Россия задыхалась от отсутствия выхода на внешние рынки. Огромное государство от восточного океана и до Днепра не имело никакого выхода к морю, если не считать далекого замерзающего Архангельска. В России купечество стонало от того, что «за морем телушка — полушка, да рубль перевозу». Необходимость выхода к морю заставляла великую державу Россию еще в 1662 году при отце Петра I царе Алексее Михайловиче обращаться к курляндскому герцогу с просьбой допустить российские торговые корабли для промыслов. Канцлер курляндского герцога Фельгерзам ответил царскому посланнику Желябужскому в довольно прозаической форме: «…пристойнее великому государю заводить корабли у Архангельска». Это означало: «Нельзя ли для прогулок подальше выбрать закоулок».

Между тем без доступа к Балтийскому морю Россия не могла занять подобающее ей место в Европе. И заслуга Петра Великого заключается не в том, что он поставил проблему отвоевания русских прибалтийских земель, ибо до него тоже воевали со шведами, а в том, что он подошел к разрешению этой проблемы как крупный государственный деятель. Петр понял, что балтийская проблема не ограничивается рамками русско-шведских отношений, что проблема Балтики — это европейская проблема и поэтому она сможет быть решена только в сочетании со всеми остальными европейскими вопросами.

Грубо говоря, можно утверждать, что Петр I занимался в течение всей своей жизни двумя политическими проблемами:

а) балтийской, связанной с Северной войной;

б) черноморской, связанной с взаимоотношениями с Оттоманской Портой.

Он связал эти проблемы, выкристаллизовал из них одну задачу, и этой задаче он посвятил всю свою энергию и дипломатическое искусство.

Если к Азовским походам Петр готовился почти исключительно как полководец, ибо с точки зрения международной казалось, что обстановка была вполне благоприятной, так как Турция ко времени Азовских походов была в состоянии войны с Австрией, Польшей и Венецией, то к Северной войне Петр готовился раньше всего дипломатически. Война со Швецией вызревала медленно в дипломатических канцеляриях тогдашней Европы, и поэтому в подготовке ее играла значительную роль дипломатическая разведка.

Нет никакого сомнения в том, что еще до отъезда Великого посольства из России (1697 г.) во главе с Петром I у последнего уже созрела убежденность в необходимости в ближайшее время воевать со Швецией, и что эту войну следует вести России в союзе с другими странами Европы, и что к ней надо готовиться исподволь. Этим надо объяснить и маршрут, избранный царем для посольства. Если бы целью посольства было только посещение далекой по тем временам Западной Европы, то незачем было заезжать в Лифляндию и Курляндию. Поездка же через эти страны была дипломатической и разведывательной в полном смысле этого слова. Тем большим должно было быть разочарование Петра, когда он встретился с крепкой шведской контрразведкой, раскусившей все его намерения.

На базе неофициальной переписки дипломатических канцелярий и появилась версия о том, что Петр-де обиделся на шведского губернатора Риги Дальберга за то, что он встретил царя без должных почестей и помпы. Эта версия потому еще не выдерживает критики, что Петру чужды были всякие элементы этикета, формальных почестей и строгих придворных правил. Петр сам, по свидетельству современников, не выдерживал никакого этикета и ломал все правила. Он действительно горячо (наверняка болезненно) принял к сердцу прием, оказанный посольству в Риге, но потому только, что прием расшифровывал намерения этого посольства, помешал выполнению разведывательных задач, которые оно само себе и поставило.

Голиков пишет: «По вступлении в земли шведския, встретил посольство присланного от рижского генерал-губернатора Дальберга простой дворянин; к вящей же обиде, помянутый дворянин имел за посольством крепкий присмотр, особливо же за дворянами посольства, в числе коих ведал он находившагося самого Монарха, и так как бы содержал под частным караулом…

По приезде же в Ригу все посольство в город не пустили, а разместили в предместье, и, что особенно было неприятно, «поставлены вокруг квартир их не для чести, но для строгого за ними присмотра караулы, умножены разъезды и патрули, так как бы в неприятельское нашествие, и когда послы послали от себя сказать тому генерал-губернатору о приезде их и просить, чтоб поступлено было с ними по древнему обыкновению, по договорам и по-приятельски и дана была бы людям их свобода входить в крепость для покупок, то он присланного едва допустил до себя, под видом болезни, за которою будто и не может он сделать послам визита, а вход людям в крепость хотя и дозволит, но не более вдруг 6 человек, да и то за присмотром воинских людей, и с тем еще, чтоб близко крепостных валов не подходили, а инако он то запретить вынужден будет силою».

По прочтении приведенной цитаты не остается места для сомнения, что Дальберг принял это посольство за настоящую разведывательную партию и поэтому мобилизовал весь контрразведывательный аппарат.

Он обставил их наблюдением, запретил появляться в зоне фортов и предупредил, что за нарушение этих правил будет действовать силой. Казалось, что дело ясное. Но русские на этом не успокоились и потребовали от Дальберга объяснения его действий. Что было делать несчастному Дальбергу! Он ответил, что «имеет многия причины к подозрению, ибо уведомлен он в его предосторожность, что под видом посольства скрывается некое тайное намерение»{22}.

Яснее не скажешь! И тем не менее Петр не успокоился. Он не мог уехать из Риги, не выяснив того, что ему было нужно. И русские послы, и свита пустились в крепость для рекогносцировки. Шведы приняли драконовские меры: к каждому русскому при входе в крепость были приставлены двое солдат; каждому разрешалось пробыть в городе не более двух часов. И тем не менее есть основания полагать, что русских не устерегли. Ибо губернатор заявил, что ему известно стало, что русские, идя мимо крепостных сооружений, сняли чертеж и что в случае повторения подобных действий он прикажет стрелять. Есть основание предполагать, что в числе чертежников был сам царь — именно он (!) шел мимо тех самых сооружений в гавань, где хотел договориться с голландцами о корабле для дальнейшего следования российского посольства.

Великое посольство вело в Риге разведку открыто и, встретившись с решительным сопротивлением шведов, вынуждено было спешно ретироваться. Царь досрочно покинул Ригу. Трудно сказать, насколько оправданно заявление Голикова о том, что Дальберг намерен был арестовать Петра. Но то, что у него были основания для подозрения русских, явствует из краткого, но вразумительного письма Петра к Виниусу:

«…солдат здесь сказывают 2780 человек. Мы ехали через город и замок, где солдаты стояли па 5 местах, которые были меньше 1000 человек, а сказывают, что все были. Город укреплен гораздо, но только не доделан.

…Зело здесь боятся, и в город и в иные места с караулом не пускают, и мало приятны. Солдатам жалованья… в год, капралам по 12, сержантам по 24, да всем по три бочки хлеба.

Как я сюда ехал, и не доезжая Риги, в некоем шинку дворянин, подпив, говорил, что-де наш король в Польшу в короли прочит сына своего, да и войско к тому уже тайно будто для датчан готовят, и большим, чтоб сколько мочно в том спасли и не допускали б, хотя через резидента или нарочнаго посла».

Хотя и помешали Петру, он успел пересчитать солдат, оценить крепостные сооружения, выяснить материальное положение армии и собрать слухи о подготовке Карла к войне.

Дальберг преувеличил, но не намного. Свое пребывание за границей Петр использовал главным образом для дипломатической подготовки к осуществлению своих планов. И в Голландии, и в Англии, и в Австрии, и в Пруссии, и в Дании Петр занимался сколачиванием двух блоков — один против Турции, а другой против Швеции.

Петр видел, что русская армия, которую он еще не успел преобразовать и которая состояла в значительной части из старых формирований, в одиночку не сможет противостоять мощной, опытной армии Швеции. Азовские походы показали, что русские полки еще не могли мериться силой с самой передовой европейской армией. Отсюда вытекала необходимость искать себе в Европе союзников против Швеции. В этом заключалась дипломатическая деятельность Петра во время его первого путешествия по Европе.

Первая дипломатическая победа Петра в этой области должна быть признана довольно иллюзорной.

10 июня 1697 года в Королевце, в резиденции курфюрста Бранденбургского, были закончены переговоры между Россией и Бранденбургом (позднее Пруссия) по вопросу о наступательном союзе против Швеции. Пруссаки как будто бы согласились на оборонительный и наступательный союз «против всех неприятелей, а особливо против короля свейского — яко общаго обоих государств неприятеля и обидчика». Но подписать такой договор они отказались, чтобы швед не узнал, ибо это-де могло бы повредить Петру, пока он ведет войну с Турцией. Мотив явно несостоятельный, так как если швед не узнает об устных переговорах, то не узнает он и о договоре, подписанном монархами.

Пруссаки просто сманеврировали. Однако надо признать, что хотя договор и не был подписан, но Петр смог, по крайней мере, считать, что если Пруссия не пойдет войной против шведа, то она не пойдет и против русского царя.

Благожелательный нейтралитет Пруссии был ценен тем, что он уменьшал силы противного лагеря. Через два года — в августе 1699 года — был подписан союзный договор с Данией, по которому последняя обязалась помогать России, а через три месяца был подписан союзный договор и с Польшей. Оба этих договора были направлены против Швеции.

Русско-польскому договору следует, однако, предпослать следующее объяснение.

Лифляндия, как и другие балтийские провинции, была захвачена Швецией. В борьбе с местной аристократией Карл XII отобрал родовые земли у лифляндских дворян. Это вызвало сильную оппозицию с их стороны. В 1689 году была направлена в Стокгольм депутация к королю с просьбой о восстановлении нарушенных прав дворянства. В числе посланных был дворянин Иоганн-Рейнгольд фон Паткуль. Он так резко выступал против короля, что последний решил его ликвидировать. В 1694 году его приговорили к отсечению правой руки и конфискации имущества. Паткуль сумел бежать из Стокгольма. Энергичный человек, умелый организатор и крупный знаток международных отношений, Паткуль сумел войти в доверие к саксонскому курфюрсту и польскому королю Августу II и начал сколачивать антишведский блок. План его заключался в создании коалиции из Польши, России, Пруссии и Дании. Россия, по его плану, должна была устремиться на Карелию и Ингерманландию. Польша же должна была вторгнуться в Ливонию и захватить Лифляндию и Эстонию. Паткулю хотелось, чтобы его родина перешла под польскую корону. Конспиратор и прирожденный разведчик, Паткуль так сумел организовать переговоры, что никакая информация о них никуда не просочилась.

Когда король Дании согласился примкнуть к блоку, Паткуль поехал в Москву уговаривать русского царя вступить в войну (1699 г.).

Когда читаешь аргументацию, которую развили послы Августа II (Паткуль и генерал Карлович) в переговорах с русским канцлером Головкиным, то приходится признать, что они прекрасно разбирались в политических и экономических интересах России. Они знали, чем разжигать страсти Петра. Они говорили о Балтийском море как о средстве торговых связей и борьбе с Францией за гегемонию, о возможности создания военного флота на Балтике и получения военного опыта, необходимого для русской армии, и пр.

Как мы уже читали, Петра не надо было долго уговаривать: в ноябре 1699 года подписали тайный военный договор о войне против Швеции. Петру самому не терпелось вступить в войну. Но как раз в это время велись Украинцевым в Турции переговоры о мире. Нельзя было ввязываться в войну на Севере, когда на Юге армия еще была связана по рукам и ногам. Петр обещал выступить не позже апреля 1700 года, но обстановка в Турции не позволяла ему выполнить его обещание. Союзники начали военные действия, как и было условлено, не ожидая выступления русских. Наконец, 8 августа 1700 года Петр получил сообщение, что Украинцев мир с турками заключил, а 9 августа был отдан приказ войскам двинуться на Нарву. Нужно было оправдать эту войну в глазах общественного мнения, и тут же пригодился инцидент с рижским губернатором в 1697 году.

Запрещение осмотреть Ригу было признано как Casus belli: началась двадцати летняя война. Из предшествующих описаний и свидетельств должно быть ясно, что по договору с союзниками русские должны были вести войну в Карелии. Между тем Петр и не думал выполнять этот пункт. Ему нужны были раньше всего порты на Финском заливе. И он повел войска на Нотебург и Нарву, к чему готовился давно. Еще в марте 1700 года он направил директиву Головину: послать разведчика в Нарву и Нотебург. Он конкретно указал ему, чтобы послать стольника[6] Корчнина якобы для закупки в Нарве старых корабельных пушек. В самом же деле ему как инженеру было поручено «присмотреть города и места кругом также если возможно ему дела сыскать, чтоб побывал и в Орешке, а буде в него нельзя, хоть возле его. А место тут зело нужно: проток на Ладожского озера в море и зело нужно ради задержания выручки; а детина кажется не глуп и секрет может снесть. Зело нужно, чтоб Клипер тово не ведал, потому что он знает, что он учен»{23}.

Но северная русская армия еще не научилась воевать. Петр это хорошо знал. Только через девять лет после Полтавы он «за учителей своих заздравный кубок поднимает».

Первый поход на Нарву окончился поражением. Десять генералов оказались в плену у Карла XII, и тысячи воинов погибли. При этом была потеряна вся артиллерия. Победа, как молодое вино, ударила в голову Карла, и в угаре виктории он, вместо того чтобы развить успех и преследовать русских, избрал другой путь. Он отошел от Нарвы и стал ожидать резервы для дальнейшей борьбы с Августом II.Карл поздно, слишком поздно понял, что основной его враг — не стареющая шляхетская, разлагающаяся Польша, а обновленная, реформированная Россия.

Разведывательная тактика обеих армий в Северной войне представляет для нас значительный интерес. В ней отражается, с одной стороны, русская гуманность, широта размаха действий и удивительная на этом фоне конкретность. А с другой стороны, можно увидеть на примере разведывательных мероприятий Карла XII отпечаток авантюризма, жестокости и безыдейности.

Карл XII готовился к Северной войне не меньше, чем Россия. Допустить, что подготовка России проходила совершенно незаметно для Швеции, было нельзя. Это видно из поведения Дальберга в Риге.

Еще когда Петр с посольством был за границей, поступили сведения в Англию, что в Швеции готовят покушение на жизнь русского царя. И английский король посоветовал царю не ехать через Швецию.

В первой четверти XVIII века нападение на путников, даже если они являлись persona grata, было довольно обычным явлением. Поэтому можно было ожидать, что шведы инсценируют нападение разбойников на царя, ехавшего инкогнито и часто отдельно от остального посольства.

Когда Возницын возвращался с Карловицкого конгресса через Ригу, шведы умудрились «отбить» у русского посла часть его обоза, которая оценивалась по тогдашнему курсу больше миллиона рублей.

Активная дипломатическая и разведывательная деятельность Карла обнаружилась, как мы выше указывали, в помощи французскому претенденту на польский престол — принцу де Конти.

Когда началась война с Россией, Карл обратился с манифестом к русским, в котором он обещал «жаловать милостью» всех дворян, духовных, торговых и крестьян и освободить их от тягостных налогов, насилия и кормета, какие они терпят от воевод царских.

Совершенно ясно, что Карл XII пытался противопоставить царю и воеводам остальной народ. С точки зрения разведки это мероприятие давало возможность использовать недовольные царем и режимом элементы для шпионских, вредительских целей. Из числа дезертиров, недовольных стрельцов, беглых украинских и донских казаков можно было легко вербовать шпионов. Да так оно, собственно, и делалось.

Настоящие диверсионные акты были предприняты шведской разведкой по всей России: на Украину, в Воронеж и Азов были направлены Карлом XII группы поджигателей-диверсантов. Они должны были поджигать города и села, а в портах — русский флот. Этим агентам шведы выплачивали часть мзды при отправлении в русский тыл, а остальное — при возвращении после выполнения акта (задания). Руководство этими группами осуществляли сам Карл XII и некоторые генералы.

Шведы пользовались перебежчиками и агентурой, внедренной в войска союзников. Особенно легко шведским агентам было работать в Польше и польской армии, пользуясь внутренней борьбой шляхетских партий. Подобно тому как русских информировали Вишневецкий, Огинский и другие дипломатические (и не только) агенты, так и шведов снабжали информацией примас Радзиевский, Лещинский, Синицкий, Сапега и вельможи.

Надо отметить, что шведам нередко удавалось внедрять свою агентуру в ближайшее окружение польского короля.

В 1701 году в местечке Биржи состоялась встреча Петра I с польским королем Августом. Карл установил еще до свидания в Биржах, что такая встреча готовится, и отправил разведчика-офицера, родом из Шотландии, к саксонским войскам. Шотландец поступил на службу к полковнику кирасирского саксонского полка, который нес службу в Биржах при царственных особах. Подкупом ему удалось получить чин поручика, а став офицером, он легко познакомился с секретарями обоих государей, близко сошелся с ними и получал от них все сведения о решениях в Биржах.

Большую разведывательную помощь оказал шведам изменник гетман Иван Мазепа. Мы не ставим себе целью подробно останавливаться на истории измены Мазепы и только ограничимся двумя замечаниями.

Измена Мазепы не была случайной. Вся жизнь его — это история политических перебежек — перелетов. Родившись где-то на Правобережной Украине, тогда находившейся под властью поляков, он получил польское воспитание и княжество от польского короля Яна Казимира, и если бы не несчастная любовная история с польской панной, то он, вероятно, остался бы на службе у польского короля.

Мазепа был в связи с женой польского шляхтича Фалбовского. Последний узнал об этом от слуг, перехватил его переписку и, поймав его, когда он направлялся на свидание, раздел догола, привязал к лошади головой к хвосту и пустил лошадь. Опозоренный Мазепа бежал в Запорожье, пристал к Дорошенко, служившему тогда у татар и турок. Дорошенко его отправил с миссией в Турцию, но по дороге он был схвачен запорожцами и доставлен в Россию.

Здесь Мазепа дал откровенные показания о замыслах Дорошенко. Это понравилось Ромодановскому и Петру. Его оставили на русской службе и отправили к гетману Самойловичу, которого он путем интриг скоро низложил и сам сел на его место.

Хотя он и пользовался полным доверием Петра I и не мог пожаловаться на плохое отношение к нему со стороны Преобразователя, тем не менее его связь с поляками никогда не прекращалась. На протяжении всего пребывания в должности гетмана он был в переписке с польскими магнатами и «косил оком» в сторону Польши. Мазепа не был предан ни России, ни Петру. Карьерист, ловкий проходимец, он служил тому, кто казался ему сильнее. Победы Карла XII вскружили ему голову, тем более что Карл сулил ему престол независимой Украины.

Второе замечание относится к технике работы разведки шведов. Такая разработка, как вербовка Мазепы, не могла быть проведена молниеносно, хотя и были основания предполагать, что узы, соединяющие Мазепу с Россией, были, увы, некрепки. Шведы работали над этим делом в течение ряда лет и провели эту вербовку поэтапно.

Основным вербовщиком являлась мать князя Вишневецкого — княгиня Дольская. Вербовка началась в 1705 году. Сначала шведы подослали к Мазепе шляхтича Вольского, явившегося от имени Станислава Лещинского. Мазепа, по-видимому, заподозрив провокацию, приказал его арестовать и пытать. Показания его он отправил Петру и при этом написал царю целое послание, в котором вспоминал все искушения, претерпенные им от турок, поляков и шведов, и божился в том, что он верен русскому монарху. Петра это слезливое послание раздражило, и он ответил Мазепе довольно злым письмом, указав ему, чтобы впредь «свой и наш дух в покое оставили и труд свой употреблял бы на дело, а не на слезы»{24}.

После этого в работу по склонению гетмана на сторону поляков — а это была собственно вербовка! — вступила Дольская. О князе Вишневецком у русских были сведения, что он склоняется к измене — переходу на сторону Лещинского, и русские вели за ним наблюдение. Но за мамашей его «не доглядели».

В конце 1705 года Мазепа получил приглашение от Вишневецкого крестить его дочь. На этом семейном празднике Мазепа познакомился с Дольской, которая, видимо, была весьма эрудированной женщиной, хорошим вербовщиком. О чем она говорила с гетманом — неизвестно, но по возвращении домой в Дубно Мазепа послал ей шифр для дальнейшей переписки, и с тех пор между ними начался обмен шифрованными письмами, которые от княгини поступали к Мазепе в Дубно, Минск, Киев, и в этих письмах она мало-помалу приучала его к мысли о том, что ведет переговоры о нем с Лещинским и Карлом XII.

Мазепа якобы сердился на нее, выражал свой гнев перед Орликом, даже однажды написал ей, чтобы она не рассчитывала на него, ибо он-де верен царю. Но все эти заявления Мазепы ломаного гроша не стоили. Для себя он давно решил перекочевать в лагерь шведов и только искал удобный повод для этой измены.

Повод скоро дала Дольская. Она сообщила ему, что имела беседу с фельдмаршалом Шереметевым и генералом Репном и что оба они заявили ей, что скоро будет назначен гетманом Украины Меншиков, а его, Мазепу, низвергнут. Это явилось окончательным толчком. Мазепа вскоре вступил в переписку с Лещинским (через Дольскую) и подготовил свою измену.

Нельзя не признать, что техника вербовки Мазепы со шведской стороны была безукоризненной. Играя на честолюбивых, корыстных стремлениях гетмана, вербовщик действовал медленно, постепенно вовлекал жертву в свои сети и подготавливал ему почву для тайного сотрудничества в своих интересах. В чьих же? В дальнейшем мы это увидим.

Так что — на фоне разведывательной деятельности шведов — русской разведке приходилось заниматься не только собственно разведкой, но и контрразведкой, которая играла немаловажную роль в русской армии. Руководил контрразведывательной работой сам Петр. Донесения поступали к нему от генералов, командующих отдельными войсковыми формированиями. Ответы Петра всегда отличались конкретностью, лаконичностью и вместе с тем удивительной точностью указаний, которые сразу охватывали суть проблемы.

В феврале 1706 года фельдмаршал Огильви сообщил из Гродно, что ими задержана женщина, подозреваемая в шпионаже. Дело оказалось весьма запутанным и требовало терпеливого изучения. На допросе она заявила, что ее перебросили в русский тыл по личному распоряжению шведского короля, что ей удалось обмануть Меншикова, что она якобы потом жила на квартире у скорохода Меншикова — Францишека и что ее русские перебрасывали назад в шведский тыл с письмом «от немцев» к Карлу XII. После этого шведы вновь перебросили ее с письмами через фронт, и она-де жила у русского капитана, «веселилась и танцевала» и оговорила целый ряд лиц[7]. Огильви решил, что ее надо казнить, ибо это — просто-напросто проститутка, которая оговаривает людей{25}.

Царя Петра такое примитивное решение, похоже, возмутило. Кратко, ясно, в предельно разумной форме это отразилось в следующем его указании — ответе на письмо Огильви:

«Бабу шпионку, которая обличилась и разыскиваете, то зело изрядно, а что тут же пишете, что хощете оную казнить, то зело противно, ибо пишете, чтоб Францышку и прочих арестовать, а когда она казнена будет, то в ту пору что с ними делать будете и кто будет прав или виноват?

Також может быть, что еще и иные есть, которые все покроются ея смертью, и у нас враги внутрь останутся, которая тем ворам ослаба яко нарочно от вас им учинено будет. Чего для отнюдь не казнить, но пытать и держать еще ради лутчего розыску да указу»{26}.

«Ради лутчего розыску и указу» на языке Петра означало: вести тщательную контрразведывательную разработку.

Много работы выпало на долю русской контрразведки во время Северной войны по линии борьбы с вражеской пропагандой. В русской армии было много иностранных офицеров, особенно старшего ранга, которых Петр приглашал из всех европейских государств, платя им значительные суммы. Ксенофобия и национальная ограниченность, находившие себе приют среди заскорузлых бояр, выкорчевывались Петром безжалостно. Он поощрял все хорошее, все умное, все полезное, не спрашивая при этом, какой национальности человек, принесший пользу России. Одновременно же он боролся со лжеспециалистами и проходимцами, устремившимися в Россию за легким заработком. Изгонял их из России с позором.

В то же время Карл XII использовал таких людей, пригревал их и выпускал на арену как агитаторов против России. Они клеветали на Петра, на русский народ, на Россию.

Петр вел отчаянную борьбу с этой пропагандой. Один из наиболее известных «пашквилянтов» — Мартин Нейгебауэр, или Нейбауэр, — был приглашен царем в качестве воспитателя к царевичу Алексею. Но воспитатель оказался пьяницей, развратником и жестоким человеком. Его выгнали из России. Карл XII его подхватил, обласкал, и совместными усилиями ими была выпущена анонимная брошюра-пасквиль о плохом обращении в России с иностранными офицерами, которых русские намеренно заманивают к себе на службу.

Памфлет получил широкое хождение, и русская дипломатическая разведка получила распоряжение поймать автора. Головин дал директиву Паткулю. Одновременно были направлены грамоты германским князьям и бургомистрам отдельных городов бороться с «пашквилянтами» и лживыми «курантописцами» (журналистами). Петр настаивал, чтобы разоблаченные клеветники не оставались безнаказанными и чтобы неприятелей (шведов) лишали возможности распространять лживые сведения и книги под страхом телесных наказаний{27}.

Интересен случай, имевший место в 1708 году. Будучи за границей, Петр заключил договор с голландцем Тисингом о предоставлении ему права издавать для России книги на русском языке. В 1708 году сын Тисинга вез партию шрифта в Россию. Шведы перехватили его около Данцига, отобрали шрифт и начали печатать «возмутительные письма», распространявшиеся в России через агентов. Для борьбы с этой пропагандой Петр приказал опубликовать об этом объявления и разослать указы, чтобы изымали все прокламации, чтоб не верить им, даже если указано будет в них, что они печатались в Москве, чтобы каждый случай появления листовки расследовать и разработать с целью обнаружения источников распространения их{28}.

Отличительной чертой военной разведки Петра является то, что она базировалась преимущественно на работе агентуры. Петр не предпринимал почти никогда обширных военных мероприятий без предварительной агентурной разведки.

Так, мы видим, что перед наступлением на Нотебург (Орешек) он пишет фельдмаршалу Шереметеву Борису Петровичу наказ. В присущем для Петра стиле — краткими фразами — он излагает суть разведывательной задачи и предлагает:

«1. Проведать о короле, где и сколько с ими (а по ведомостям Польши нет как 18 000) также и о Кропкорте, где и сколько.

2. В Калцах и в Орешке сколько людей.

3. Река Нева покрыта ли льдом или прошла и когда вскроется.

4. Послать для языка Орешку или к Калцам, чтоб достать самова доброва языка из которова города.

5. Все еже приготовление зело хранить тайно, как возможно чтоб никто не дознался».

Разведывательные задания выполнялись офицерами, которые нередко переодевались, чтобы действовать на неприятельской территории.

Петр никогда не довольствовался информацией из одного источника. Он всегда проверял материалы через параллельные каналы. Из вышеприведенного наказа видно, что численность шведских войск была ему известна по польским источникам. Но он этим не удовлетворился и предложил Шереметеву перепроверить эти данные. Подобное же задание встречается позже, в феврале 1706 года, майору гвардии Керхину. Когда поступили сведения, что Карл XII отошел от Гродно без боя, по другим сведениям, он якобы отошел в результате боя и понес потери, Петр повелевает Керхину:

«Разведать через шпионов, не пожалея денег, о главном неприятельском войске, где он ныне, что делает, стоят ли или идут и куда»{29}.

Агентурной проверке (через «шпионов») Петр придавал большое значение и, как мы видим, денег на разведку не жалел.

Наряду с агентурной разведкой, организованной фронтовыми учреждениями, Петр пользовался услугами союзников, и в частности польских магнатов — сторонников Августа и русской ориентации.

Вишневецкий, Огинский, князь Радзивилл снабжали Петра сведениями о передвижении неприятеля, о моральном состоянии его войск, о состоянии войск Лещинского и пр.

Петр при всяком случае благодарил их и вникал не только в суть информации, но и в технику самой разведки.

Не забудем, что это было начало XVIII века. Из средств сообщения тогда известна была только одна лошадь, трудно было добыть сведения, но не менее трудно было их доставить по назначению. Много агентов и курьеров погибали в дороге, добираясь до места назначения. Вот почему Петр пишет Радзивиллу письмо и просит присылать материалы всегда в трех экземплярах тремя разными курьерами, чтобы быть уверенным в том, что они дойдут до адресата.

Дипломатическая разведка во время войны сумела обеспечить также освещение положения в Швеции. Даже арестованный в Стокгольме в начале войны русский посол Хилков сумел наладить секретную переписку с русским послом в Дании Измайловым.

Нечего говорить о том, что русская дипломатическая разведка была хорошо поставлена в дружественных и нейтральных странах, где особенно удачно действовала после Полтавы.

Вернемся, однако, к военным событиям после нарвского поражения в 1700 году. Карл XII, как было сказано, перенес войну в Польшу против Августа П. Можно было думать, что поражение у Нарвы разочарует Петра. Но Петр немедленно приступил к подготовке новых армий и вооружения. В 1701 году были предприняты небольшие наступательные операции, носившие характер «репетиции». Карл XII преследовал Августа, одерживая над ним победу за победой. Но эти победы завлекали его все дальше от России и полностью были на руку Петру.

Первые победы над шведами одержал Шереметев над Шлиппенбахом в конце 1701 года под Эрестфером. Вторая крупная победа — 18 июля 1702 года при Гумшельгофе, где шведы потеряли до 6000 человек и всю артиллерию, а в октябре того же года был взят древний Орешек, переименованный в Шлиссельбург. Это был уже первый шаг к реализации плана войны. Ключ к Балтике был в руках Петра. И он, радостный, сообщает начальнику русской артиллерии Виниусу:

«Зело жесток сей орех был, однако ж слава Богу, счастливо разгрызен. Артиллерия наша зело чудесно дело свое исправила».

А через восемь месяцев, 16 мая 1703 года, заложен был у устья Невы город Петра — Петербург. Затем победоносные русские войска вошли в Ливонию и Эстонию, взяли Дерпт, Нарву, заняли Ингерманландию.

Петр считал, что цели войны достигнуты и если швед захочет, то можно и мириться. А швед завяз в Польше! Это предопределило его поражение. Несмотря на то что он принудил Августа к капитуляции, низложил его, сумел подкупить и увлечь Мазепу, кампания против России была проиграна.

Когда изучаешь историю Северной войны, не можешь не отметить, что в те годы седой старины русская армия вела себя как армия гуманная, что Петр Великий проявил себя и на поле брани с врагами как представитель великодушного великого народа, беспощадно борющийся с враждебной армией, но не поднимающий руки на безоружного пленника. Этого нельзя сказать ни о Карле XII, ни о его армии. Массовое истребление пленников, дорезывание и закалывание раненых отмечено рядом бесспорных документов. Кто-то, может быть, ответит на это, что, мол, король Швеции о них не знал. Но что сказать о совершенно дикой, звериной расправе с Паткулем, которую учинили по приказу Карла?

Паткуль хотя и был некогда шведским подданным, но в разное время находился на службе иностранных государств. А когда его арестовали поляки, он имел чин чрезвычайного посла России и был аккредитован — с царскими грамотами — при прусском и саксонском дворах.

Кроме того, Паткуль являлся генералом. По всем законам войны шведы должны были, по меньшей мере, содержать его как persona grata и не подвергать тюремному заключению.

Между тем Карл XII судил его как изменника и повелел колесовать и четвертовать. Паткуль принял эти мучения по-геройски. Муки его были неимоверны. Он так страдал, что шведский офицер, присутствовавший при казни, не мог выдержать этой картины и оказал несчастному пленнику жалость — то, что французы называют Le coup de grace, — он прекратил его мучения отсечением головы.

Карл XII выказал всю низость злобного, мстительного деспота — он наказал офицера за этот акт жалости и лишил его чина.

Знаменитый Вольтер, выдающийся мыслитель XVIII века, воскликнул по этому поводу: «Нет ни одного законоучителя, ни одного невольника, который бы не возгнушался бесчеловечныя сея неправды»{30}.

А Петр Великий в январе 1712 года получил агентурные сведения, что шведы, находившиеся в России в плену, организовали заговор. По всем божеским и человеческим законам он имел право их судить, казнить и пытать, тем более что пытка являлась тогда «нормальным» приемом следственного процесса.

Но Петр ограничился только приказанием взять под крепкий караул шведских генералов, полковников и министров и вывезти их из Москвы, разоружить шведов, состоявших на русской службе, и «чтобы русские чиновные люди смотрели за пленниками», принятыми в дома как слуги{31}.

Не бессмысленным истреблением невинных людей, а гениальностью своей и доблестью добился Петр победы. Под Полтавой он показал свое военное и политическое искусство. С жалкой кучкой воинов и с изменником Мазепой шведский король бежал через Днепр и скрылся в турецких владениях.

* * *

В 1709 году заканчивается борьба на территории России, но война еще не была закончена. Великие европейские державы только после Полтавы вступили по-настоящему в игру. Те же, что рангом пониже, немедленно изъявили свою радость по поводу победы. Польский король поспешил поздравить Петра и заключить новый договор, отрекшись от всех старых претензий. Датский король прислал срочно посланника предлагать оборонительный и наступательный союз против шведов. Французский король спешил сообщить через секретаря французского посольства в Копенгагене, что горит желанием вступить в союз с царем. Прусский король заключил оборонительный союз с Петром.

Англия же продолжала вести враждебную России политику, не оставляла своих попыток давления на Данию и других союзников. Неприязненно держалась и Австрия. Хотя и она пыталась после Полтавы заключить с Россией договор и даже породниться с царем. Этот второй период войны со Швецией характерен тем, что военные действия на севере Европы явились дополнением к дипломатическим битвам. Роль дипломатической разведки в этот период войны значительно возрастала.

Полтавская победа, разгром шведов, всеобщее признание и почитание не вскружили голову Петру. Он понимал, что это еще не полная реализация его планов. Он не стремился к мировому господству. Напротив, в его царских, если не сказать российско-имперских, амбициях скромность Петра кажется иногда непонятной. Он готов был поступиться даже многими из завоеванных территорий. Но только в одном он был неуступчив — России нужен порт на Балтийском море! Это было требование дня, эпохи, от которого он не отказывался никогда! В этом сказалась последовательность Петра во внешней политике, умение отстаивать основные интересы государства. Они требовали, чтобы Россия, вставшая на страже у балтийских вод, оттуда не уходила.

Петр считал, что, добившись выхода в Балтийское море, он достиг цели в войне, и поэтому стремился принудить шведов к миру. И он бы этого добился, если бы, с одной стороны, союзники (Дания, Пруссия) выполняли взятые на себя обязательства и действительно воевали в полную силу, а с другой — Англия не помогала бы Швеции, затягивая войну в надежде, что это ослабит Россию. До 1717 года тянулись бесплодные переговоры между европейскими дворами. За это время Карл XII успел вернуться в Швецию. Одним из последствий этого возвращения было изменение в составе шведского правительства. По представлению голштинского администратора Карл XII взял в качестве министра голштинца Герца, одного из талантливейших политических деятелей той эпохи.

Герц понял, что борьба Карла XII с Россией бесплодна. И поэтому он направил все свои усилия на прекращение войны с Россией. Но делал это очень умно, не умаляя значения короля, а, напротив, воспаляя его воображение возможностью путем политического маневра превратить Швецию в первоклассную державу и победить всех ее врагов. Карл окончательно подпал под влияние Герца.

Петр Великий, убедившись в умениях и ловкости Герца и видя немощь своих союзников, решился в свою очередь завербовать его (Герца) и добиться почетного мира дипломатическими или разведывательными средствами. В июне 1717 года Петр был в Западной Европе; из Парижа он выехал лечиться в Спа. С ним были канцлер Головкин, вице-канцлер Шафиров и князь Борис Иванович Куракин. В Спа Куракин встретился со сторонником Карла — поляком Понятовским, который заявил, что Карл XII ищет возможность заключить сепаратный мир с Россией. Куракин, который был в это время русским послом в Гааге, вернулся к месту своей службы, где продолжал переговоры с Понятовским. После трех встреч выяснилось, что за спиною Понятовского действует Герц, который предлагает начать секретные двусторонние переговоры без участия других участников войны. Местом переговоров он предложил избрать Аландские острова, занятые русскими. Когда предварительными переговорами достаточно подготовили почву, Герц встретился с Куракиным, договоренность была достигнута, и Куракин выдал Герцу — министру враждебного государства — паспорт на проезд через Россию в Швецию. Герц в это время был известен всей Европе по сенсационному делу о заговоре против английского короля. Но это особая глава истории…

Вся процедура переговоров с Герцем свидетельствует о том, что Петр тогда уже имел в виду завербовать этого дипломата. Поэтому, давая ему паспорт для проезда через русские провинции, он указал местным органам власти держать факт проезда Герца через Россию «в высшем секрете, чтоб никто не ведал».

Но Герц расшифровался сам: приехав в Ригу, он начал искать Шафирова. Наконец в ноябре он сообщил, что король назначил его и Гиллемборга делегатами на мирный конгресс, а в январе 1718 года Петр выделил своих делегатов — Андрея Ивановича Остермана и Брюса, предложив им сообщить министрам союзных стран, что они-де едут в Финляндию для предварительных бесед с представителями шведов о возможности мирных переговоров. Петр тщательно скрывал свои истинные намерения. В своем письме к Брюсу он предлагает ему сообщить союзникам такую версию:

«Мы велели ехать вам потому, что вам и без того надобно было ехать в Финляндию для приготовления к будущему воинскому походу».

И еще Петр подчеркивает:

«Объявите министрам, что вам велено только выслушать шведские предложения, не вступая ни в какие переговоры, что мы эти предложения сообщим союзникам и без их согласия ни в какие прямые трактаты не вступим».

В самом же деле Остерман и Брюс получили детальную инструкцию, как вести переговоры.

В ней Петр четко и недвусмысленно предлагает русским делегатам во что бы то ни стало форсировать переговоры, втянуть в них шведов, указать им, что сепаратный мир с другими участниками войны ничего Швеции не даст, что посулы английского короля беспредметны, ибо он (английский король) не может без санкции английского народа выполнять свои обещания, а английский народ не захочет терять коммерческие выгоды от торговли с Россией из-за шведского короля.

«И прочие резоны объявляйте, показывая, что мы с ними миру желаем, но и войны не боимся».

Наряду с этим Петр в особой инструкции, адресованной только Остерману, дал чисто разведывательное задание — завербовать главного уполномоченного шведов, фаворита короля и первого министра Герца. Вот как гласит это задание:

«Повелеваем вам особливо, чтобы вы частным образом трудились с бароном Герцем в дружбу и конфиденцию войти и старались с ним наедине разговаривать. При этих разговорах обнадежьте его в нашей к нему особенной склонности, что мы его доброжелательными и правдивыми поступками довольны и признаем, что этот конгресс состоялся одним его радением. Если усмотрите его склонность и рассудите за благо, то можете обещать ему в подарок хотя до ста тысяч рублей и вперед всякое награждение, только бы он трудился заключить мир по нашему желанию. Взявши с него честное слово соблюдать тайну, объявите ему, что мы желаем не только со Швецией мир заключить, но и обязаться дружбой…»

Подход к вербовке, широта вербовочной базы и размах обнаруживают в Петре знатока разведывательных методов, исключительное понимание необходимости приобретать идейную агентуру, работавшую на основе общности политических интересов. Глаз у Петра был наметанный, острый. Он понял, что голштинец Герц, состоя на службе у шведа Карла, преследует свои цели и поэтому должен пойти на вербовку. Петр не ошибся.

В июне Остерман сообщает Петру;

«Я старался войти с бароном Герцем в конфиденции и фамилиарную службу, в чем был не без успеха, применяясь к его нраву и великой амбиции. Барон истинную склонность имеет к заключению мира, как для своих собственных выгод, так и по своей собственной злобе на других».

Герц, надо отдать ему должное, старался изо всех сил уговорить короля, но еще труднее было ему бороться с теми антирусскими кругами в Швеции, которые стремились сорвать переговоры, доказывая королю, что без восточных владений Швеция не может существовать. Герц поэтому вынужден был время от времени выезжать в Стокгольм убеждать короля. Остерман об этом знал, поддерживал Герца и уговаривал его искать «аквивалент» (компенсацию) за утерянные восточные районы в другом месте.

«Перед отъездом Терц просил меня обнадежить ваше величество, что он будет делать все возможное, чтобы заслужить милость вашего величества; а я ему сказал, что он может надеяться на самую лучшую соболью шубу, какая только есть в России, и что до ста тысяч ефимков будет к его услугам, если наши дела счастливо окончатся…»

А из России шли указания развивать вербовочные действия. Остерман сообщил канцлеру, что наряду с официальными делегатами Герцем и Гиллемборгом на Аланды приехал и генерал-адъютант барон Шпар, ведущий переписку с самим королем.

Головкин и Шафиров тут же отвечают:

«Старайтесь войти в дружбу и конфиденцию с Шпаром; дайте ему из отправленных вам червонных, соболей и комок, сколько заблагоразсудите, дайте и Гиллемборгу; можете обещать знатные дачи хотя такую же сумму, как и Герцу обещайте; царское величество даст, только бы мир был заключен по его желанию».

Гиллемборг тоже был не случайно назначен делегатом на конгресс. Он был сотрудником Герца и вместе с ним проводил в течение ряда лет большую агентурную работу, о которой речь пойдет в следующей главе.

Гиллемборг не только ни в чем не мешал Герцу, но полностью поддерживал все его мероприятия.

Остерман работал неплохо. Герц помимо официальных переговоров информировал русское правительство «под рукой» о положении в Швеции и интригах вокруг короля. Из переписки Остермана с канцлером можно понять, что Герц давал ему материалы первостепенной важности. Так, например, 15 июля 1718 года Остерман сообщает канцлеру:

«Герц дал мне знать, что ему будет очень приятно, если я для получения скорейшего решения сам поеду, вам нельзя на письме донести обо всем, что надобно знать царскому величеству и вам, дабы решить дело, от которого зависит все благополучие Российского государства…»

Нет сомнения, что сведения, на которые намекает Остерман, — это агентурный материал, исходящий главным образом от Герца.

Помимо Герца Остерман завербовал секретаря шведской делегации Штамкена, который освещал работу шведских делегатов. Такое параллельное осведомление обеспечило русских послов полной информацией. Фактически вся шведская делегация получала директивы от русских коллег. Герц согласовывал с Остерманом все вопросы, подлежавшие обсуждению между шведскими делегатами и Карлом XII. Вместе они намечали линию поведения шведской делегации.

К сожалению, этот агент не мог претворить в жизнь планы Петра. История рассудила иначе. В декабре должен был закончиться конгресс. Герц честным словом обязался уговорить короля подписать мир, а 30 ноября 1718 года при осаде крепости Фредрикстен в Норвегии Карл XII был убит. Герц немедленно был схвачен либералами — противниками мира с Россией и казнен.

Так закончился первый этап Аландского конгресса, который тянулся еще до лета 1719 года, и после сепаратного мира Швеции с Англией русско-шведские переговоры прекратились.

Потребовались еще два года войны, чтобы привести шведов к сознанию, что им уже больше Петра не уломать. 30 августа 1721 года в Ништадте был подписан мир, но которому Лифляндия, Эстляндия, Ингрия, часть Карелии с дистриктом Выборгского лена со всеми ««аппартиненциями и депенденциями перешли в полное неотрицаемое, вечное владение и собственность царскому величеству и его преемников».

Так закончилась одна из самых блестящих страниц русской истории. Двадцать один год длилась война со шведами. Победа была завоевана упорным трудом русского народа, его правительства и организатора — Петра I. Этой победе немало способствовала русская дипломатическая разведка.

А ЧТО ЖЕ ТУМАННЫЙ АЛЬБИОН…

Визит в Англию — урок Петру. — Андрей Матвеев вербует герцога Мальборо (Мальбрука) и… неудача. — 100 000 ефимков на вербовку Витворта. — Шведский посол информирует русского резидента. — «В Европу твердою ногой…» — Герц ставит на Россию. — Лейб-медик Петра Великого — агент английского двора?

Англо-русские отношения уже в конце XVII столетия становятся напряженными.

Петр Великий, приехав с посольством в Англию в 1697 году, еще не был искушен в дипломатическом искусстве. Он изучал в Англии навигационное дело, но не это было главным его занятием.

Он готовился к большим дипломатическим и военным акциям, искал союзников против Турции, собирался воевать против Швеции. Иметь Англию в числе своих союзников было очень важно.

Думал ли Петр тогда, что именно Англия будет его дипломатическим противником? Возможно, что международные отношения тогдашней Англии во всей их широте не были ясны Петру. В противном случае он должен был бы предвидеть, что интересы России и Англии в бассейне Черного и Средиземного морей, равно как и в Северной Европе, не были идентичны.

Русская дипломатия в конце XVII века не была достаточно осведомлена о европейских делах. Дипломатическая разведка только-только становилась на ноги.

Петр в Англии не смог добиться никаких положительных результатов в смысле дипломатической поддержки планов России. Его принимали хорошо, давали возможность веселиться, показывали морские баталии. Но результаты дипломатических переговоров оказались мизерными, и это понятно: как раз в то время, когда Петр находился в Англии и Голландии и вел переговоры с их министрами, послы этих стран в Турции и Вене договаривались прекратить войну между Турцией и Австрией. Они готовились к Войне за испанское наследство. В этой войне Австрия была союзницей Англии. Чтобы обеспечить надежный и спокойный тыл своей союзнице, нужно было примирение Турции с Австрией и, более того, нужно добиться, чтобы Турция не могла и думать о войне с Австрией, чтобы она занята была другой проблемой. Англии было выгодно продолжение войны Порты с Россией, и только с Россией!

Этим объясняется поведение английского и голландского послов как медиаторов в Карловицах.

Первый дипломатический урок но англо-русским отношениям был для Петра хотя и неприятным, но весьма поучительным. Он сразу разобрался в традиционной политике коварного Альбиона и с тех пор маневрировал в дипломатическом мире весьма успешно.

По-настоящему Россия столкнулась с английскими интригами позже, когда началась Северная война. Как только обнаружилось, что русское правительство имеет намерение укрепиться в Финском заливе, Англия усилила свои враждебные акции против России. Петр Великий обнаружил это рано и старался, насколько возможно, использовать противоречия европейских держав для того, чтобы нейтрализовать Англию.

Он поручил русским дипломатам выяснить возможность использования английского посредничества для достижения мира на Севере. Русский посол А.А. Матвеев, однако, донес в 1702 году Петру, что от Нидерландских штатов и английской королевы «благопотребного посредства к окончанию войны нечего чаять; они сами нас боятся, так могут ли стараться о нашем интересе и прибыточном мире и сами отворить дверь вам ко входу в Балтийское море, чего неусыпно остерегают, трепещут великой силы вашей не меньше, как и француза».

Это заявление русского посланника в Голландии не было плодом досужей фантазии, а явилось выводом из агентурных материалов русской дипломатической разведки. Тот же Матвеев сообщил Петру:

«Недавно английский посланник имел со своими друзьями тайный разговор о северных делах, причем случился один мой знакомец. Посланник уверенно сказал, что скоро у шведа с Польшею будет мир. Знакомый мой заметил, что нельзя этому статься, потому что трудно будет уладиться с царем; посланник отвечал, что до мира с царем нет нужды; и когда другой кто-то заметил, что король польский никогда без России не помирится со шведом, то посланник прямо сказал: “Найдем мы способы короля польского, разлучив с царем, помирить со шведом”».

Из этого совершенно явственно следует, что Англия вела активную антирусскую политику по развалу блока союзных с Россией держав.

Польского союзника пугали русскими войсками, а датский двор уговаривали, что появление русских в Балтийском море угрожает интересам Дании.

Между тем английское правительство не выступало еще открыто против России. В 1705 году приехал в Москву английский посланник Витворт и всячески старался доказать, что английская королева готова выступить посредницей между Швецией и Россией в пользу последней. Россия не могла не считаться тогда с Англией, обладавшей мощным флотом. И поэтому в конце 1706 года Петр командировал в Англию Андрея Артамоновича Матвеева, поставив перед ним задачу реализовать обещание Витворта о посредничестве, и при этом предложил англичанам военный союз. Он готов был помогать Австрии, соглашался снабжать Англию сырьем, а что касается Балтики, то просил только одного — оставить России хотя бы один порт на Балтийском море.

Зная, как ревниво англичане относятся к торговле, Петр предложил послу убеждать их в том, что появление России на Балтийском море будет выгодно для Англии, ибо русские товары будут быстро доставляться в Англию и станут дешевле. Однако и Петр и Шафиров знали, как трудно обмануть английских дипломатов, и поэтому дали Матвееву указания попробовать добиться успеха разведывательными методами. Шафиров написал Матвееву детальное разведывательное задание: найти подход к герцогу Мальборо (Мальбрук), лорду-канцлеру Годольфину и секретарю северных посольских дел. В инструкции предлагалось осторожно разработать этих лиц, выяснить, могут ли они быть подкуплены, и, кстати, не швыряться деньгами и даром их не давать. Прочитав эту инструкцию, Петр от себя добавил:

«Не чаю, чтоб Мальбрука до чего склонить, понеже чрез меру богат, однакож обещать тысяч около 200 или больше»{32}.

Эти замечательные строки обнаруживают у Петра большое знание разведки. Он реально оценивал вербовочные возможности, учитывал все факторы, влияющие на вербовку, и, как увидим ниже, не ошибся в оценке возможности вербовки Мальборо.

Матвеев, надо сказать, не был искушен в дипломатической разведке, у него не хватало терпения «обхаживать» людей; выражаясь современной терминологией, он вербовал людей «в лоб», что и тогда, как и сейчас, не являлось наилучшим методом вербовки.

Приехав в Англию и встретившись с Мальборо, Матвеев прямо поставил перед герцогом вопрос: может ли царь надеяться на его помощь? Чем мог ответить Мальборо, как не вежливой, но ничего не обещающей фразой. Матвеев был весьма удручен своими неудачами на острове.

Ближе к делу подошел потом на континенте русский дипломатический агент Гюйсен. От Мальборо он добился согласия секретно помогать России, если ему будет дано в России княжество. Завязалась переписка с Петром по этому поводу, и царь предложил герцогу на выбор: Киевское, Владимирское или Сибирское княжество, если он сможет склонить королеву к медиации между Россией и Швецией в пользу России.

«Ежели он то учинит, то с онаго княжества по вся годы жизни его непременно дано будет по 50 000 ефимков, також камень-рубин, какого или нет, или зело мало такого величества в Европе, також и орден Св. Андрея прислан будет».

Но вербовка не состоялась, по мнению Соловьева, потому, что условия Петра оставить Петербург за Россией не могли быть приняты Англией. По-видимому, и момент для вербовки был выбран не совсем удачно: Мальборо в это время был на вершине славы и вряд ли был расположен рисковать расположением королевы в пользу сомнительных предприятий, выгодных России. Но что Мальборо был сребролюбец и мог, вообще говоря, при известных условиях быть агентом русской разведки, не вызывает сомнения.

Джон Мальборо — без малого «князь Киевский» — родился в 1650 году. При Вильгельме Оранском в 1689 году получил титул графа и назначение главнокомандующим во Фландрии. Благодаря связям своей жены с принцессой Анной, позже ставшей королевой Англии (1702 г.), граф был назначен главнокомандующим всеми вооруженными силами Англии против Франции в Войне за испанское наследство. Он разбил французскую армию и получил в 1704 году титул герцога, потом попал в немилость, эмигрировал и вернулся в Англию в 1714 году при Георге I. (История его вербовки Гюйсеном относится к 1705 — 1706 годам, т.е. к периоду, когда он купался в лучах славы.)

Таким образом, на том этапе русская дипломатическая разведка не смогла выполнить задания Петра. А. А. Матвеев просидел в Лондоне до 1708 года. Хотя он имел агентуру и информировал русского царя о происках Ганноверского двора и английской королевы, но общая оценка, данная ему Петром, была отрицательной, и в апреле 1708 года ему было предложено уехать из Англии.

Отъезд его не обошелся без скандала: накануне, вечером 21 июля, когда он направился в клуб дипломатов, в Соммерсет-хаус, на него напали агенты купеческого шерифа, избили и отвезли в долговую тюрьму якобы за то, что он не уплатил долгов — 50 фунтов. В тюрьме он пробыл несколько часов, пока его не выручил английский купец Стельс, имевший торговые дела с Россией. Интересно, что официальный чиновник министерства иностранных дел, извещенный о неслыханном оскорблении посла и явившийся в тюрьму к Матвееву, не нашел возможным освободить его, а посоветовал подождать до следующего дня, когда будет доложено статс-секретарю, который расследует дело, и т.д.

* * *

В 1713 году мы вновь встречаемся с попыткой русской дипломатической разведки провести крупную вербовку в Англии. На сей раз объектами являлись английский посол в Гааге лорд Страффорд и известный нам Витворт. Русским послом в это время в Гааге был князь Куракин, встречавшийся со Страффордом и достаточно его изучивший. Страффорд вел открыто антирусскую пропаганду и доказывал, что появление русских на Балтийском море означает упадок внешней торговли для всех европейских стран. В середине 1713 года Страффорд сообщил, что английское правительство настаивает на том, чтобы союзники (Россия, Дания, Саксония) приняли медиацию Англии и Голландии в переговорах о мире со Швецией. Датские и саксонские министры заявили Куракину, что они вынуждены согласиться и по указанию своих королей готовы дать Страффорду взятку в 40 000 червонных. Они предложили Куракину взять на себя часть расходов и внести 20 000.

Куракин сообщил об этом царю и получил указание: на медиацию не соглашаться, но принять Bona Officia (ни к чему не обязывающее посредничество). При этом ему дали инструкцию обещать Страффорду 20 000 ефимков, «если он к интересам царского величества покажет себя достаточно склонным».

Одновременно предложено было вербовать и Витворта, который был назначен английским уполномоченным для мирных переговоров. По сведениям русских дипломатов, он относился доброжелательно к России и северным союзникам. Интересно при этом, что в русской разведке тщательно изучали намеченных к подкупу лиц, следили за их политической эволюцией. Так, в директивах, касающихся этой вербовки, указано, что он, вероятно, согласится сотрудничать, в частности, еще и потому, что «хотя и ласкается к нынешнему торийскому министру, но сердцем виг; обещать ему тайно 50 000 ефимков, если он поможет заключению мира на желаемых условиях».

На всю же разработку ассигновано было 100 000 ефимков. Из Bona Officia англичан ничего не вышло. Да и сам Петр не особенно стремился теперь воспользоваться услугами Англии, ибо он получил информацию о том, что положение шведов ухудшилось.

Однако в 1715 году мы вновь встречаемся с указанием Петра вербовать английских министров. На сей раз он заинтересован в том, чтобы англичане не настаивали на передаче Польше Лифляндии и Риги. Петр в самом начале войны обещал Августу эти земли. Царь до времени не хотел отказываться от этих обещаний, но и не собирался их выполнять. Поэтому было предложено князю Куракину, ведшему переговоры с англичанами, сообщить по секрету тем английским министрам, которые «склонны к стороне царского величества», что царь не может уступить эти территории полякам, ибо они не выполнили договор и оставили русские войска без помощи во время турецкой кампании, в результате чего русские проиграли войну и потеряли Азов. Если же посол «увидит в министрах склонность, то должен предложить в конфиденции, чтобы рассудили, какая польза будет королю Великобританскому и обеим морским державам принуждать царское величество Ригу и Ливонию уступить польскому королю и Речи Посполитой».

Приводя политические и экономические доводы за оставление Ливонии в руках русских, авторы инструкции заканчивают указанием, что Куракин должен склонять английских министров «пристойными рациями по своему искусству и смотря по обстоятельствам, обещать им дачу даже до 200 000 ефимков, если они к тому короля, Англию и Голландию склонят…».

С отъездом Матвеева из Лондона русским посланником в Англии был барон Мак, остававшийся на этом посту до 1716 года. Его сменил бывший секретарь князя Куракина Федор Павлович Веселовский, назначенный русским резидентом в 1717 году. Ему не удалось добиться в Англии больших успехов в области разведки. Однако он сумел наладить освещение дипломатического корпуса и английского двора. Он постоянно информировал коллегию и Петра о работе послов враждебных России стран. Так, мы находим у него неплохую информацию о работе знаменитого аббата Дюбуа — французского посла. Он сообщил, что Дюбуа прибыл в Лондон с планом заключения сепаратного мира со Швецией, по которому Ганновер получал Бремен и Верден (курфюрстом Ганновера был английский король Георг I). Эти материалы тогда были весьма секретными и важными, ибо в это время (1717 г.) Англия вела переговоры с Россией о торговом договоре и общей линии по отношению к шведам. Веселовский получил эти данные агентурным путем. Позже они нашли полное подтверждение, ибо сепаратный мир был действительно заключен на этих условиях.

Еще раньше Веселовский смог наладить освещение деятельности шведского посла в Англии Гиллемборга. Последний имел в Англии обширную агентуру и вел активную работу против английского короля, за что был арестован.

Дело это представляет значительный интерес для истории разведки, ибо на нем можно проследить борьбу разведок и контрразведок целого ряда европейских стран того времени.

Когда Карл XII вернулся из Турции, то по рекомендации голштинцев он взял к себе в качестве первого министра барона Генриха фон Герца.

«Никакой проект не страшил Герца, никакое средство не казалось ему недостойным внимания, и равно расточал он подарки, обещания, клятвы, истину и ложь. Он объездил Швецию, Францию, Англию, Голландию, всюду испытывая пружины огромной машины, которую хотел привесть в движение. Он был способен столкнуть с места ветхую Европу и таил обширный замысел. Что Карл XII был среди своего войска, то Герц был в дипломатическом кабинете, и неудивительно, что он приобрел над Карлом XII такую власть, какой не приобретал ни один из его прежних министров»{33}.

Герц лучше многих других дипломатов увидел, что в 1714 году Европа кардинально изменилась. Во-первых, в Европу властно вступила Россия, которую больше оттуда удалить не удастся. Попытка Карла XII продолжать борьбу представилась Герцу жалкой потугой волка и грубейшей ошибкой политического деятеля. С Россией надо было помириться coute que coute, что было одним из оснований новой политики Герца. Но помириться с Россией, уступив ей все, что она завоевала у Швеции, значило бы просто капитулировать, отказаться от роли великой державы, каковой до войны являлась Швеция. Такая перспектива не нравилась королю Карлу и его министру Герцу. Что было делать? Герц видел в Европе еще одно важное изменение: в результате Войны за испанское наследство Франция стала второстепенной державой с малолетним королем — Людовиком XV, беспутным регентом — герцогом Орлеанским и развратным фактическим правителем — кардиналом Дюбуа.

Испания вышла из войны ослабленной, потеряла Сицилию, которую она должна была уступить герцогу Савойскому. Зато усилилась Англия, которая возглавила новый блок держав (Англия, Франция, Голландия). К этому блоку примыкали Дания и Австрия.

Иначе говоря, в Европе оказались только две великие державы: Россия и Англия. Во главе России стоял Петр Великий, преобразовавший страну, превративший ее в непобедимое мощное государство. Ориентироваться надо на Россию, решает для себя Герц, а компенсацию за потерю восточных районов Прибалтики надо искать в другом лагере — в англосаксонском.

И Герц разрабатывает такой план: объединить недовольные латинские страны (Испанию и Францию), соединить их союзом со Швецией и Россией, объявить войну Англии, Дании и Австрии и ликвидировать мощь Англии. Этот грандиозный по замыслу план Герц начал проводить в жизнь с ведома Карла XII. Реализовывать план было решено дипломатическим путем с использованием разведки на первом этапе и военными средствами — на втором.

План был разбит на несколько частей (английская, испанская и французская и т.д.).

Начнем с Испании. Там в это время во главе правительства стоял кардинал Альберони — умнейший дипломат. Герц с ним связался и добился его согласия на участие в осуществлении своих замыслов. Альберони должен был путем организации дворцового переворота во Франции устранить герцога Орлеанского и Дюбуа и предоставить регентство Испании. Конкретное выполнение плана было возложено на испанского посла в Париже герцога Целламара. В помощь ему Герц командировал шведского офицера — француза Целлара. Английский вопрос должен был решаться несколько иначе. Королем Англии был Георг I — немец из Ганновера. Решено было произвести в Англии дворцовый переворот и возвести на английский престол сына Иакова II, низвергнутого короля из династии Стюартов. Это претендент на английский престол, живший во время Войны за испанское наследство во Франции. После заключения мира он вынужден быть укрыться в Риме. Герц поехал к нему и договорился о плане реставрации Стюартов в Англии. Работа была крайне сложная. Герц разработал такой план. В самой Англии, пользуясь недовольством немецкой династией ганноверцев, нужно создать нелегальную партию из сторонников Стюартов. Эту работу поручили шведскому послу в Англии Гиллемборгу. Он должен был подготовить корпус повстанцев в 10 000 — 12 000 человек. Ко времени восстания шведский король должен был высадиться в Англии с корпусом в 12 000 человек и привезти оружие для английских повстанцев. Претендент взял на себя финансирование этого предприятия.

Машина заработала! Через несколько месяцев Гиллемборг собрал в Англии 80 000 фунтов стерлингов и доставил их Герцу. Кроме того, в Англии было приготовлено 300 транспортных судов для перевозки шведского десанта. Сам Герц закупил в Англии же шесть военных кораблей.

Подготовка зашла уже очень далеко, и Герц приступил к тому, чтобы замкнуть цепь — договориться с Петром, помириться с Россией, и по его повелению Гиллемборг сделал русскому министру в Лондоне мирные предложения, повторенные Герцем Куракину.

Но случился провал. Первым раскрыл все дело кардинал Дюбуа. У него была первоклассная агентура, и он натолкнулся на организацию, перехватил переписку Герца. Дюбуа сообщил об этом англичанам. В Лондоне поначалу этому не поверили, но вскоре из другого источника пришло документальное подтверждение.

Курьерская связь поддерживалась между Гиллемборгом и Герцем морем. Однажды к норвежским берегам прибыло судно, на котором оказался нелегальный курьер Гиллемборга. Датчане его захватили и обнаружили при нем переписку между Гиллемборгом и Герцем. Находка была ошеломляющей. Документы немедленно доставили в Лондон. Английское правительство заволновалось. Стало ясно, что Англия стоит на грани новой гражданской войны. Начались репрессии. В первую очередь был арестован Гиллемборг в Лондоне и Герц в Голландии. При обыске у Гиллемборга нашли большую переписку, которую англичане опубликовали. Самым пикантным обстоятельством оказалось то, что из переписки явствовало: к этому заговору причастен не кто иной, как русский царь Петр.

Из документов, изъятых при обыске, якобы было видно, что лейб-медик Петра Великого — шотландец по происхождению Эрскин (Areskin) находился в переписке с генералом претендента графом Марром и что русский царь обещал оказать помощь претенденту и восстановить его на престоле. Петр немедленно опроверг эти слухи и заявил, что его лейб-медик, служивший у него 13 лет, не имеет никакого отношения к политике, что его допросили и он категорически отрицает факт переписки его с претендентом, что Герц-де имя царя впутал в это дело напрасно. Историограф Петра Великого Голиков на этом основании считает, что Петр действительно не имел никакого отношения к этому «заговорному делу», хотя и был заинтересован в мире со Швецией. Однако тот же Голиков признает, что претендент обращался к Петру с просьбой о предоставлении ему шести кораблей и 4000 человек пехоты и что Петр, будучи прекрасно осведомлен о всех политических делах в Европе, вероятно, знал и о планах Герца.

Вольтер же утверждает, что Герц имел личные встречи с Петром и согласовал с ним план заговора.

Нам эта версия кажется вполне вероятной. Конечно, Петр должен был опровергать участие России в таком щекотливом для дипломатов предприятии.

Для оценки личности и позиции Петра в этом деле не так существенно, виделся Герц с ним или нет. Несомненно, Петр знал о существовании заговора и если и не предпринимал ничего, чтобы обеспечить Герцу выполнение плана, то и не предпринимал ничего, что бы могло помешать ему. Молчаливое участие Петра было логическим следствием кровной заинтересованности России в удаче этого предприятия, ибо оно было направлено своим острием против наиболее сильного в Европе лагеря — англо-германского блока. Важнейшая часть этого плана — установление мира Карла XII с Россией, а это было совершенно на руку Петру.

Далее по плану Герца из Польши следовало окончательно изгнать саксонца Августа II и посадить на престол Лещинского. На Данию должен был обрушиться удар шведского войска, и за счет Дании, Ганновера и других германских княжеств должна была усилиться Швеция. Европа была бы разделена на сферы влияния между Россией и Швецией. Контрразведки англо-французов оказались сильнее разведок Швеции и Испании. Этот конфликт, взбудораживший всю Европу, зако1гчился быстро и весьма прозаически. Карл XII и не думал оправдываться. Он приказал арестовать английского и голландского резидентов и заявил, что, пока не освободят его арестованных министров, он не освободит и арестованных им резидентов. Англичане сдались.

Надо думать, что русская дипломатическая разведка какими-то нитями была связана с этой интереснейшей в истории разведки эпопеей.

Вообще, русская дипломатическая разведка в Англии при Петре отличалась всесторонней активностью. Информацию она собирала попутно. Основой ее деятельности была активная работа, заключавшаяся в пропаганде, инспирации слухов, коррупции, использовании внутриполитических течений и т.п.

Для подтверждения этого тезиса достаточно процитировать выдержку из доклада князя Бориса Ивановича Куракина. Доклад относится к 1719 году, когда Англия заключила оборонительный союз со Швецией и грозила России своим флотом. Вот что он писал:

«Нам надо сблизиться с главами партии Тори и через них препятствовать в парламенте проведению предложений от Двора; побуждать английское купечество, заинтересованное в русской торговле, делать свои представления парламенту в форме писем от одного к другому, безымянно печатать в Англии для народного ведения о том, какие дальние виды министерство, получа Бремен и Верден, имеет к предосуждению английской свободы, какой вред произойдет для английской торговли и проч.».

Эта программа свидетельствует о блестящем знании всех тайных пружин, на которые может нажимать разведка. Этот доклад, кроме того, характеризует атмосферу или, если можно так выразиться, разведывательную философию при Петре.

Не важно, было все это выполнено или нет. Важно, что эта работа стояла в повестке дня, что она обсуждалась. Это достаточно для понимания характера дипломатической разведки при Петре.

АВСТРИЯ НА ОСТРИЕ ЕВРОПЕЙСКОЙ ПОЛИТИКИ

Цель — ослабить Россию. — «В Вене деньги берут все, и берут помногу». — Канцлер Кауниц готов работать на русского царя, но… у посла Голицына нет ни гроша. — Контрразведка сажает А.А. Матвеева «под колпак». — Компрометация: старо как мир. — Веселовский вербует жену обергофканцлера. — Сторонники и противники петровской перестройки. — Как П. Толстой «выкрал» царевича Алексея. — «Обмен дипломатическими ударами»: высылка дипломатов

Священная Римская империя германской нации (Венский двор), объединившая германские княжества и часть нынешней Италии, в начале рассматриваемой эпохи вступила в войну против Франции, которая претендовала на испанское наследство. После смерти бездетного испанского короля Карла II претендентами на престол оказались две его сестры, из них одна являлась супругой Людовика XIV, короля Франции, а вторая женой Леопольда I — цесаря Священной Римской империи. Оба монарха вступились за права своих жен и их потомков, и в результате вспыхнула разорительная война. Людовику XIV удалось посадить на испанский престол своего внука Филиппа Анжуйского (Филипп V). Наследство явно уплывало из рук цесаря, и поэтому все внимание Венского двора было поглощено этим вопросом. Австрия была заинтересована в том, чтобы иметь свободные руки в Турции, и поэтому стремилась затягивать русско-турецкий конфликт. Так Австрия превратилась из союзника России в ее противника. После победы над шведами и овладения Петром Балтийским побережьем казалось, что интересы России и Австрии совпадают, ибо австрийский двор тоже не любил шведского короля, который претендовал на территории Германии, то есть на сферу влияния цесаря. Австрия с удовольствием приняла бы поражение шведа. Однако активность Петра была ей не менее противна, чем завоевания Карла XII. Петровская Россия — это самый мощный славянский центр, оплот православия. Если бы она усилилась, если бы Петр стал ногой в Западной и Центральной Европе, то возникла бы цепь новых проблем, а именно:

Россия стала бы самой сильной сухопутной державой в Европе, и влияние ее на германские государства свело бы на нет роль империи;

славянская Россия стала бы притягательным центром для славянских народов Центральной Европы. А это прямо противоречило германским устремлениям на Восток;

сильная Россия добивалась выхода к Черному и Средиземному морям, где ее интересы сталкивались бы с Австрией. Поэтому Венский двор прилагал все старания, чтобы помешать усилению России. Тактика Австрии менялась соответственно данной исторической эпохе, но в общем она сводилась к следующему:

австрийцы старались ослабить Россию, отрывая от нее союзников (давление на Пруссию, Польшу, Данию, Саксонию). Это была откровенная борьба за влияние;

цесарь пытался сдерживать внутреннее развитие России и поэтому поддерживал и «подпитывал» оппозиционные Петру элементы;

цесарь заигрывал с Петром, стараясь обзавестись родственными связями с русским двором, чтобы влиять на русскую политику.

Таков общий фон тогдашних взаимоотношений между Россией и Австрией. В 1701 году в Вену был командирован дипломат князь Петр Алексеевич Голицын. Весь его опыт закордонной работы состоял в том, что он побывал в Италии, где обучался навигационному делу. Средств у него тоже не было. Трудно было ожидать от него успехов. Уже вскоре после приезда он жалуется, что ничего у него не получается, ибо нет денег. Между тем в Вене деньги брали все, и брали помногу. «Люди здешние вам известные не так мужья, как жены министров безстыдно берут. Все здесь дарят разными вещами, один только я ласковыми словами».

Так плакался Голицын. А между тем перед ним были поставлены серьезные задачи. Он должен был добиться заключения союза между Россией и Венским двором. Летом 1702 года в Вену к нему на помощь приехал Паткуль. Прибыв туда как частное лицо, он тем не менее быстро вошел в контакт с канцлером Кауницем и смог найти с ним общий язык. Кауниц дал ему принципиальное согласие работать в пользу царя. За это ему было положено жалованье. Конечно, Кауниц не мог за цесаря подписывать союзы. Можно было бы использовать его для более скромных задач. Но вербовка не была завершена главным образом из-за неаккуратности русской казны. Паткуль договорился с Кауницем и уехал. Голицын же остался в Вене, но не давал ему ничего. Кауниц постоянно напоминал о себе и требовал 5000 червонных, обещанных ему и его жене; а у Голицына не было ни гроша. В 1703 году он пишет канцлеру:

«…сотвори надомною божескую милость, высвободи меня от двора царского; ей государь, истинно доношу, весь одолжал и в болезнях моих больше жить не могу, опасаюсь, чтоб напрасно не умереть; нимало мне здешний воздух в здоровье не служит; великое удержание есть в делах монаршеских; посланники шведский и ганноверский своими деньгами 'не только министров, но и попов к себе приласкали»{34}.

Он понимал, что баснями соловья не кормят, тем более что Кауниц не стеснялся. И в сентябре того же года Голицын вновь пишет канцлеру:

«Кауниц беспрестанно говорит: когда пришлют деньги? Хотя бы па первый год исполнить обещание и прислать ему деньги! От этого-то дела наши так и коснеют. Сам изволишь рассудить: слишком год посулено, а ничего к нему не прислано: как можно им впредь нам верить?»

Но денег не присылали, ибо считали, что сначала нужно, чтобы Кауниц доказал чем-нибудь свою преданность царскому величеству.

Бесплодные переговоры и интриги со стороны австрийского двора продолжались и дальше, хотя после Полтавской победы русских наступило некоторое прояснение умов у венских дипломатов. Цесарь начал добиваться, чтобы русский царевич Алексей взял себе в жены его (цесаря) дочь (обещали даже сделать его наследником венского престола). Однако общая линия австрийцев оставалась антирусской.

В 1712 году в Вену резидентом (послом) назначается Л.А. Матвеев. Первое, что он доносит по приезде на место, — это сообщение о необычайной коррупции: «Фавориты цесарские заговаривали мне о мехах лисьих и собольих для цесаря, что ему будет приятно, равно как и прочим вельможам. Разсмотря, извольте их удовольствовать и обязать к нашим пользам. Здесь взятся за стыд неоставив, и без того криво глядят». Казалось бы, что обстановка для разведывательной деятельности была неплохая, однако Матвеев не смог воспользоваться ею для больших вербовок.

У него была агентура, он освещал вполне удовлетворительно дипломатический корпус и двор, но эта информация не сопровождалась активными агентурными комбинациями, которые могли бы повлиять на ход дипломатических переговоров.

Для освещения двора Матвеев завербовал фаворита цесаря — графа Столли. Неплохие отношения наладил Матвеев с женой цесаря — принцессой Вольфенбюгельской. Ее нетрудно было склонить к сотрудничеству: она была родной сестрой супруги русского царевича Алексея. Пользуясь этим родством, Матвеев часто оказывал нажим на цесаря, чтобы склонить его к союзу с Россией.

Из крупных связей Матвеева следует указать на ганноверского посланника, который тоже раскрывал перед Матвеевым интриги Венского двора, в частности принца Евгения Савойского.

Этот последний, не будучи австрийцем, тем не менее ревностно служил Священной Римской империи и вошел в историю как дипломат и полководец, разбивший французские армии во время Войны за испанское наследство. Петр Великий обратил свое внимание на него и тоже пытался организовать его вербовку: принцу Евгению была предложена польская корона. По-видимому, взаимоотношения с ним у русских послов были неровными. Матвеев неоднократно писал о том, что Евгений Савойский то принимает сторону шведов, то охладевает к ним. Однако к этим донесениям Матвеева надо относиться с известной осторожностью. Он пробыл в Вене до 1715 года, откуда вернулся в Россию и был назначен сенатором.

Интересно проследить работу иностранных контрразведок в связи с пребыванием Матвеева в Вене. Из Вены он должен был уехать в Польшу на дипломатическую работу. Вдруг в Коллегию иностранных дел поступила анонимка, адресованная из Вены царю. В ней доносили на Матвеева такие вещи, которые не могли способствовать его дипломатической разведывательной работе. Вот краткое изложение этого документа: Матвеев не умеет работать как дипломат. Он и слишком груб, и самолюбив. Вместо того чтобы расположить к себе иностранных послов, он их оттолкнул от себя. Он поссорился с венецианским послом из-за вопроса о ранге, а между тем этот посол пользуется значительным влиянием при дворе. Он также оскорбил принца Евгения, и последний отказался вести с ним дела. Матвеев не умеет вербовать людей, он не конспиративен. Он разглашает всюду, что вице-канцлер Шенборн находится у него в руках. Если бы это было так, пишут авторы, то было бы хорошо, но пока Матвеев только испортил дело тем, что слишком рано разгласил об этом. Матвеев в личной жизни ведет себя неприлично. У него есть любовница — некая Шперлинг, дочь лакея, шведа, обвиняемого в краже (лакей бежал в Швецию). На любовницу Матвеев тратил по 12 000 гульденов в год и сделал долги. Он вообще неразборчив в своих связях. Самым доверенным лицом его является авантюрист Фронвиль, именующий себя бароном, в самом же деле это парижский жулик, работавший лазутчиком у французов в Польше.

Как реагировал Петр на эту анонимку, нам неизвестно. (Матвеев поехал не в Польшу, а в Москву.)

Для нас здесь интересно другое. Анонимка эта несомненно была написана политическим противником Матвеева, человеком, хорошо разбиравшимся в международных вопросах и хорошо знавшим обстановку при Венском дворе и в дипломатическом корпусе. Таким человеком мог быть только или иностранный дипломат-разведчик, работавший в Вене, или чиновник венского кабинета. В том и другом случае мы являемся свидетелями хорошо поставленной разведывательной разработки дипкорпуса. Анонимные авторы — собственно контрразведчики, заинтересованные в дискредитации Матвеева, — по-видимому, окружили его агентурой (не исключено, что сама Шперлинг его «освещала»); собрав компрометирующий его материал, они в нужный момент пустили его в ход.

Историки занимались вопросом о том, кто же написал эту анонимку. Соловьев приходит к заключению, что это была работа саксонских дипломатов. Узнав, что Матвеева назначают послом в Польшу, что для них было нежелательно, они решили его скомпрометировать. Возможно, что догадка историка верна. Если это так, то саксонцы достигли цели. Но если верно, что Петр по этим причинам не послал Матвеева в Польшу, то, вероятно, многое из того, что сообщалось в анонимке, соответствовало действительности. Тогда становятся понятными отчасти и слабые результаты его работы в Вене. А.А. Матвеев был весьма образованным человеком, знал иностранные языки, писал историю Стрелецкого бунта, но тем не менее на дипломатическом поприще его успехи были невелики, а по дипломатической разведке в Австрии он не сделал чего-либо заслуживающего внимания.

Гораздо способнее оказался преемник Матвеева — Авраам Павлович Веселовский. Прибыв в Вену, он установил, что есть возможность завербовать обер-гофканцлера графа Цицендорфа. Злым роком этого графа была его жена, игравшая в карты и, естественно, проигравшаяся. Веселовский так докладывал об этой вербовке:

«Получив доступ к их дому, я предложил графине, не согласится ли ея муж, за известную пенсию, оказывать добрые услуги царскому величеству. Через три недели графиня объявила мне, что с большим трудом успела уговорить мужа, и свела меня с ним. Мы уговорились, что о наших сношениях, кроме царского величества, не будет знать никто; пенсия будет состоять из 6000 ефимков, за что Цицендорф обязался с полной откровенностью передавать о всех предложениях, которые будут делаться Венскому двору со стороны союзников или короля Шведского, также помогать во всех делах царских».

Вербовка была проведена по всем правилам разведывательного искусства: был найден верный вербовочный подход к графу, проведена предварительная обработка вербуемого, и в решающей стадии в дело вступил сам разведчик. С точки зрения техники вербовка безупречная. Однако русская разведка не согласилась на оговоренные условия сотрудничества. Причины? Может быть, сочли, что просят слишком много ефимков? Но Веселовскому еще предстояло выполнить большую разведывательную задачу, притом вместе со знаменитым русским дипломатом и разведчиком П.А. Толстым. Речь идет о бегстве за границу царевича Алексея Петровича.

Невозвращенчество как один из видов политической эмиграции сопровождает всегда социальные изменения, государственные перевороты и революции. Приход к власти Петра I нельзя назвать революцией: это и не было coup d'Etat в современном смысле слова, тем не менее это была по своим последствиям такая ломка твердо установившихся порядков, своеобразная «революция» сверху, что тогдашнее русское общество раскололось на два лагеря — сторонников Петра, его реформ, его активной внешней политики и преобразований, с одной стороны, и ревнителей старины, врагов реформы, противников западной культуры, экономических и политических преобразований — с другой. Это не могло не породить политическую эмиграцию и, конечно, невозвращенцев. Величайшей трагедией Петра как великого патриота и отца было бегство из России его родного сына, его наследника, его надежды.

Как могло случиться, что сын великого преобразователя — царевич бежал из России, от своего отца, от русского трона? На основании доступных нам источников история этой трагедии рисуется так.

Царевич Алексей Петрович родился в 1690 году от первого брака Петра с Лопухиной. В результате неправильного воспитания, дурного влияния попов, окружавших его неграмотных учителей и старых бояр Алексей рос ленивым, вялым мальчиком, склонным к комнатным забавам, а не к кипучей деятельности, как его отец.

Петр был прежде всего патриотом. Для него на первом плане стояли всегда интересы русского государства, а не династические амбиции. Он это выразил в письме к сыну в 1704 году, когда заметил, что сын не склонен следовать по его стопам. Вот что оно гласит:

«Ты должен любить все, что служит к благу и чести отечества, должен любить верных советников и слуг, будут ли они чужие или свои, и не щадить трудов для общего блага. Если советы мои разнесет ветер и ты не захочешь делать того, что я желаю, то я не признаю тебя своим сыном: я буду молиться Богу, чтобы он наказал тебя в этой и будущей жизни».

Петр писал это, когда мальчику было всего 14 лет. Вероятно, тогда уже он видел, что его наследник не пошел в него. Однако такие письма не могли успешно конкурировать с постоянным отрицательным влиянием окружавших царевича сторонников старых порядков, и скоро он становится надеждой оппозиции, знаменем старого, реакционного режима.

Это расхождение сына с отцом понемногу вырастает в ненависть к отцу. У Алексея появляется мысль (внушенная не без усилий окружения) удрать за границу. В 1714 году он собирается удрать во Францию, но неудачно. В 1711 году он женился, а в 1715 году от этого брака родился мальчик — будущий Петр II. Петр I тогда уже ясно видел, что Алексей не собирается быть продолжателем его дела. Он чувствовал, что с его смертью могут погибнуть и все плоды его трудов, его реформы; Россия, только что выведенная на путь прогресса, может быть вновь возвращена в Средневековье. Петр знал, что на него ложится ответственность за будущее России, поэтому обратился к сыну с «Тестаментом» — завещанием.

«Все я с горечью размышлял и, видя, что ничем тебя не могу склонить к добру, за благо изобрел сей последний тестамент тебе написать и еще мало пождать, аще нелицемерно обратишься. Если же ни, то известен будь, что я весьма тебе наследства лишу, яко уд гангренный, и не мни себе, что ты один у меня сын, и что я сие только в устрастку пишу: воистину (Богу извольшу) исполню, ибо за мое отечество и люди живота своего не жалели и не жалеют, то како могу тебя непотребнаго пожалеть? Лучше будь чужой добрый, неже свой непотребный».

«Непотребный» сын не подчинился отцу, а ответил ему, что отказывается от наследства и хочет уехать в деревню. Для Петра это было как удар молнии. Он понял, что сын — враг ему. Отказ от престола при жизни отца — еще не гарантия безопасности для государства. Он знает, что Алексей теперь орудие в руках боярской реакции. Поэтому он так отвечает сыну:

«…паче ненавидишь дел моих, которыя для людей народа своего, не жалея здоровья своего, делаю, и конечно, по мне разорителем оных будешь.

Того ради так, остаться, как желаешь быть, ни рыбою, ни мясом — невозможно; но или отмени свой нрав и немедленно удостой себя наследником, или будь монах, ибо без сего дух мой спокоен быть не может…»

И ничтожный сын на драматический призыв благородного патриота-отца отвечает несколькими строчками: он согласен уйти в монастырь.

Это было ужасно для Петра, который не знал еще тогда, что решение сына подсказано врагами, что сын уже изменник, ибо хочет усыпить бдительность отца притворным послушанием. Петр еще борется сам с собой и, будучи за границей, в Копенгагене, в августе 1716 года приглашает сына в последний раз одуматься, послушать его и приехать к нему в Копенгаген для участия в походе против шведов. Алексей хватается за это предложение и, вместо того чтобы поехать к отцу, удирает с любовницей Ефросиньей в Вену к своему шурину, римскому цесарю.

Этот жалкий, трусливый эмигрант не стеснялся возводить на отца самые гнусные обвинения: отец-де хотел его «запоить», заточить в монастырь, лишить его детей наследства и пр. Алексей стал на путь прямого предательства, рассказав подробно австрийцам о русской армии, о министрах, о боярах. Цесарь принял его, спрятал сначала в Вейербурге, а затем в Тироле в Эренберге. Вскоре Петр установил, что сынок его бежал и скрывается в Австрии.

Обнаружил его Веселовский, донесший царю, что царевич под фамилией Коханский живет в Тироле. На представления Веселовского принц Евгений ответил, что цесарь ничего не знает, а на письмо Петра ответил оскорбительным посланием.

Петр тогда отправил в Вену лучшего своего разведчика-дипломата Петра Андреевича Толстого и полковника Румянцева с поручением во что бы то ни стало доставить Алексея в Россию. Инструкция, данная Петром Толстому, является образцом дипломатического искусства. Она детально разъясняет послу, как он должен представить дело цесарю, как заставить его признать неправильность его действий, показать ему, что вмешательство в семейные дела царя России он рассматривает как посягательство на суверенитет Русского государства. И вместе с тем Петр, зная, что прямыми путями трудно будет заставить австрийцев выдать Алексея, вписывает в свое указание такой пункт:

«И ежели иной резолюции от него не получал, то о том доносить нам, не отъезжая; а при том разведать всякими образы сына нашего о пребывании и искать цесаря склонить к выше писанному всякие образы и через министров его, показуя из того злыя следования и прочая».

Что Петр подразумевал под «всякие образы», не нуждалось в расшифровке. Он знал, что Петр Андреевич прекрасно понимает язык петровских директив и не растеряется. Задание действительно было весьма трудным. Однако Толстой с ним справился. 26 июля он появился в Вене, был принят цесарем, который не дал прямого ответа на представления Толстого. Тогда последний начал действовать окольными путями. Герцогиня Вольфенбюгельская, теща цесаря и царевича Алексея, была тогда в Вене. Петр Андреевич явился к ней и припугнул, что Петр I собирается предать сына анафеме. Такое известие было для нее как удар обуха но голове, ибо это должно было отразиться на наследниках Алексея, то есть на ее внуках. Она немедленно призналась и заявила Толстому, что постарается примирить сына с отцом. Это уже был шаг вперед, хотя Толстой и не думал принимать чье-то посредничество в деле царевича. Он даже предупредил Петра, что, по его мнению, щесаря в посредстве такого примирения допущать не безопасно: понеже Бог ведает, какия он кондиции предлагать будет! К тому же между вашим величеством и сыном вашим какому быть посредству? Сие может называться больше насильством, а не посредничеством».

Австрийцы в свою очередь принимали меры, желая воспользоваться этим инцидентом, чтобы нажимать на Россию, но одновременно они боялись Петра. Они знали, что это не обычного склада человек, что, если они его выведут из терпения, он может двинуть войска в Богемию, поднять восстание угнетенных славян (чехов) и тогда католическое величество прогадает. Поэтому тайный совет, созванный цесарем в составе трех министров, постановил разрешить Толстому самому поехать в Неаполь для переговоров с невозвращенцем.

24 сентября 1717 года Толстой выехал в Неаполь, а 26 сентября уже встретился с Алексеем и прощупал его настроения. Оказалось, что тот перепуган, ждет и боится наказания и добровольно не вернется. Тогда Толстой пустил в ход агентурные комбинации. Он сумел расположить к себе вице-короля Неаполитанского графа Дауна и убедил его в необходимости и выгодности для него отделаться от такого неприятного гостя, как Алексей.

Затем был завербован секретарь вице-короля, который являлся посредником в сношениях между Алексеем и вице-королем. Обещав ему хорошее вознаграждение, Толстой дал ему задание терроризировать Алексея слухами, что он имеет точные данные о том, что цесарь не будет защищать Алексея, так как международная обстановка не позволяет австрийцам раздражать Петра.

С вице-королем он договорился о том, чтобы тот разлучил царевича с Ефросиньей и так как Алексей без нее жить не мог, то вынужден будет пойти на уступки. Сам же Толстой, увидевшись с Алексеем, заявил ему, что получил сообщения о том, что Петр лично едет к сыну и подготовил войска в Польше для похода на Австрию. Это окончательно сломило Алексея, и он согласился вернуться в Россию, выговорив себе право жениться на Ефросинье и жить с ней в деревне. 14 октября 1717 года Толстой увез его из Неаполя, а 31 января 1718 года его доставили в Москву.

Так бесславно закончился этот инцидент для внешних и внутренних врагов России. Толстой же показал себя во всем своем блеске как искусный дипломат-разведчик. Он не только выполнил поручение Петра, но проделал это без всяких дипломатических и военных осложнений, без скандалов, без больших затрат и поднял авторитет Петра и России на еще большую высоту.

Австрийцы не только ничего не выиграли. Напротив, в результате пострадал их престиж, ибо они перед всем миром показали себя виновными в интригах и вмешательстве в сугубо внутренние, даже семейные, дела царствующего в России дома. Разрешение дела царевича Алексея было значительной дипломатической победой Петра над австрийцами. Единственная потеря, которую понес Петр, — это русский посланник при цесаре А.П. Веселовский. Царевич, доставленный в Москву, был привлечен к следствию, выдал всех своих сообщников и лиц, причастных к его побегу. А.П. Веселовский оказался скомпрометированным и, боясь разделить участь других, предпочел не возвращаться в Россию. Он сам стал невозвращенцем.

Дело царевича имело еще одно последствие: австрийский резидент в России Отто Блеер оказался замешанным в деле; он был связан с оппозиционными элементами в России, «имел весьма непозволенные советы, касающиеся к возмущению».

Петр обратился к цесарю с просьбой отозвать своего резидента. В ответ на это представление австрийцы выслали без предупреждения всех русских консулов и предложили выехать в восьмидневный срок всем русским дипломатам. Петр в свою очередь ударил Австрию по самому чувствительному месту — приказал выслать из России всех миссионеров-иезуитов.

Формально иезуитам въезд в Россию был воспрещен и раньше, ибо Петр знал, что братство Иисуса не религиозная организация, а политическая, и еще в начале своего царствования высказался так:

«Знаю я, что иезуиты большею частью люди ученые, во многих художествах искусные и ко всему способные, но не для меня, ибо я знаю также и то, что сколь они не кажутся набожными, однако ж вера их служит только покровом к обогащению, так как их училища и художества орудием к проискам, к услугам и выгодам папы и к господствованию над государями»{35}.

Конфликт Петра с иезуитами нашел потом свой отклик и в других странах. Везде, где могли, они вредили Русскому государству.

* * *

Русская дипломатическая разведка получила широкое развитие в начале XVIII века. Отличительной ее чертой являются широкие масштабы работы. Впервые в истории Русского государства разведка распространяет свое влияние не только на всю Европу, но и на Азию. Отправляя в 1715 году в Персию Волынского, Петр дал ему подробную разведывательную инструкцию по всем вопросам государственного устройства, военного и политического положения страны и для лучшего выполнения заданий усилил личный состав посольства, придав ему в помощь ученых.

Всякий раз, когда посылали послов, купцов, ученых в Китай, им давали конкретные задания самого разностороннего характера. С такими заданиями, например, был послан в Китай врач Лоренс Ланг. С обширными разведывательными целями в 1692 году в Китай направили посланника Елизара Избранта, пользовавшегося в Китае услугами миссионеров-иезуитов, работавших там.

Впервые при Петре разведывательные партии отправили в Индию, на Каспийское море, Камчатку и Курильские острова.

Наряду с этим второй отличительной чертой разведки при Петре являлась ее активность. Мы уже видели, что Петр никогда не ограничивался только одной информацией. Русские дипломаты-разведчики пользовались очень широко агентурными комбинациями для оказания влияния на политику других государств и принимали агентурные контрмеры (репрессии) всегда, когда этого требовала обстановка.

Такой диапазон работы определял и характер агентуры петровской разведки. Мы видим, что это главным образом крупные политические деятели (министры, дипломаты, духовные лица). Агентурная сеть тогдашней разведки была сетью высокоценных агентов, а не массовой мелкой агентуры.

База вербовки агентуры во всех странах тогда была преимущественно материальная: в век коррупции русская разведка широко и умело пользовалась этим явлением. Но наряду с этим, как видно из многочисленных примеров, русские пользуются и идеологической базой для вербовок, особенно в Турции и Польше.

Надо отметить тот интерес, который проявлял лично Петр к разведке. Он понимал, что хорошо поставленная разведка помогает решать сложнейшие политические проблемы. Вот откуда любовь Петра к разведке. Он лично писал и корректировал разведывательные директивы, а в молодости и сам занимался разведкой, будучи за границей. Петр не упускал ни одного случая, использовал каждую поездку русских людей за границу для ведения разведки. Он не только отменил вредные тогда законы о воспрещении сношения русских с заграницей, но и способствовал развитию широких международных связей, посылал за границу множество людей и всегда требовал от них явного и тайного изучения чужих стран.

Впервые при Петре была поставлена задача борьбы с дезинформацией, клеветой, лжесвидетельством. Петр потребовал от русских контрразведывательных и судебных органов тщательной разработки, проверки и критического подхода ко всякого рода заявлениям (см. его ответ Огильви).

В 1715 году Петр повелел не обращать внимания на анонимные (подметные) письма. Всякое подметное письмо он приказал, не распечатывая, сжигать, «…понеже многим являются подметныя письма, в которых большая часть воровских и раскольнических вымышлений, которыми под видом добродетели яд свой наливают».

Еще в 1701 году Петр издал указ «о казнении смертною казнью ложных свидетелей».

Здесь интересно отметить, что русская контрразведка тогда пользовалась всеми данными науки для агентурно-оперативной разработки. Так, мы находим в переписке Петра Великого с Головкиным за 1706 год сообщение последнего, что так как секретарь фельдмаршала Огильви — некий Прейч заподозрен в написании подметных писем, то в целях разработки Прейча переписка его и подметные письма подвергнуты научной экспертизе.

Экспертиза включала в себя следующие меры: письма были предъявлены трем группам «экспертов»: а) писарям, присланным гетманом Мазепой; б) двум ученым монахам из Киево-Печерского монастыря; в) двум монахам из Братского монастыря. Все группы исследовали письма раздельно и дали отдельные заключения.

Не будем вдаваться здесь в оценку «научности» методов графологического анализа писем и почерков, которые получили на исследование писари и монахи. Важно отметить, что еще в те времена, когда «допрос с пристрастием» на Петровской (подчеркнем: на Петровской! — В. Г.) Руси доживал свой век, соратники его — служивые дипломаты, резиденты, разведчики — уже осознавали необходимость, важность и эффективность применения достижений науки в интересах тайной деятельности — разведки. Тут, как и во многом другом, Петр уловил тенденцию провидчески.

ЧАСТЬ II.

РАЗВЕДКА ПРИ ЕКАТЕРИНЕ II

ВМЕСТО ВВЕДЕНИЯ

Вторая половина XVIII века — период увеличения пределов России на юге, западе и на юго-востоке. Военно-феодальная, купеческая верхушка России искала новые стратегические пункты, боролась за расширение внешней торговли, за новые сферы влияния в Европе.

Задачи, поставленные Петром I, — овладение морскими коммуникациями на Западе и Юге, — не были полностью разрешены при нем.

Экспансия России столкнулась в Европе с германской экспансией. Пруссия и Священная Римская империя германской нации в своем стремлении на Восток натолкнулись на стратегические интересы России, и вся Центральная Европа стала ареной борьбы между германскими государствами, Оттоманской Портой и Россией.

Франция, которая к 70-м годам XVIII столетия потеряла свое прежнее могущество, тем не менее цеплялась за прошлое, не желая отказываться от ведущей роли в Европе. Вот почему она в 70 — 80-х годах взяла на себя роль лидера антирусской коалиции, поддерживая и организовывая враждебные России элементы в Швеции, Дании, Польше, Турции. Обладая мощной разведкой, опытом и кадрами ловких дипломатов-разведчиков, Франция на всех путях русского проникновения на Западе и Юге противостоит России часто как организатор антирусского фронта.

Англия в борьбе с французским влиянием в это время часто выступает вместе с Россией, но в то же время, сильно обеспокоенная растущей мощью России, все больше склоняется к ограничению русского влияния как в Прибалтике, так и в бассейне Черного моря.

Вот тот фон, на котором формировалась внешняя политика России во второй половине XVIII века. Неудивительно поэтому, если мы видим в этом периоде постоянные перегруппировки сил и встречаем Россию то в лагере австро-французов, то в лагере англо-пруссаков.

Французская революция объединила против себя все реакционные силы Европы в конце XVIII века, и дворянско-феодальная Россия играла немалую роль в деле поддержки контрреволюции во Франции и реакции во всей Европе.

Правившая в России военно-дворянско-феодальная верхушка умело пользовалась в борьбе со своими конкурентами и противниками в Европе всеми дипломатическими приемами, в том числе дипломатической разведкой.

Вторая половина XVIII века проходила, по существу, под знаком царствования Екатерины II. Немка по происхождению, она тем не менее, в отличие от некоторых своих предшественников, опиралась главным образом на русское дворянство и помещиков и боролась за интересы русских помещиков и купцов.

В отличие от недальновидных голштинских и брауншвейгских претендентов на русский престол она сделала ставку на Россию, а не на Пруссию и выиграла.

Екатерина II лично занималась организацией дипломатической деятельности и руководила дипломатической разведкой, выказав при этом большие талант, знания и опытность. Среди ее помощников — крупные дипломаты и организаторы дипломатической разведки, такие как И.И. Панин, Н. Репнин, Стахиев, Булгаков, С.Р. Воронцов, Л.И. Остерман, Н. Симолин, Обресков и другие.

ВСЕ КРУТИТСЯ ВОКРУГ КРУЛЯ

Панская свара и коридор для агрессии против России. — Саксонские притязания и ответ русской разведки. — Французский пасьянс в Польше. — Кейзерлинг организует агентурную сеть и выигрывает выборы короля. — Как сложно считать купюры, особенно для разведки. — Вербовка по указанию Екатерины II. — Граф Огинский информирует Петербург. — Полсейма за 260 тысяч рублей. — А королем избирают нужного!..

Уже при Петре I Польша, постоянно фрондировавшая против России, была низведена до положения второстепенной державы, существовавшей по милости Петра. Он дал Польше своего короля, ввел туда русские войска, насадил обширную разведывательную и политическую агентуру и тем нейтрализовал очаг постоянных угроз России с Запада. Но не все задачи, поставленные Петром по отношению к Польше, могли быть разрешены им. Из этих задач выделились следующие.

Воссоединение с Россией древних русских земель, населенных русскими, православными славянами-белорусами и украинцами. Эти земли в результате княжеских междоусобиц и смут на Руси были захвачены Польшей, и паны орудовали там огнем и мечом. Вопрос о судьбе единокровных братьев решался тогда не только в этнографическом и историческом плане, но и в религиозном.

Наряду с православными в Польше проживали сотни тысяч протестантов, которые, как и православные, были низведены до положения париев, их не только лишали права молиться Богу, но и всех гражданских прав. Петр I поднял этот вопрос, но не успел решить его радикально. Известно, что он послал в Польшу своего комиссара по делам православных и приказал полякам слушаться его. Но известно, что, по существу, речь шла не о том, как молиться диссидентам, а как вернуть Белоруссию и Украину, населенные белорусами и украинцами, к матери-родине — России.

Вторая задача, не менее важная, заключалась в том, чтобы лишить западных германских соседей возможности использовать Польшу как трамплин для войны против России. Самостоятельной и сколь-нибудь значительной роли Польша сама по себе в XVIII веке уже играть не могла ни по своему военному потенциалу, ни по своей политической структуре. Слабый всегда является не только приманкой и лакомым куском, но и орудием в руках сильного. Польша, окруженная Пруссией, Австрией и Турцией, всегда могла стать плацдармом, откуда эти державы могли направить агрессию против России. Надо было добиться безопасности западных границ.

Третья задача заключалась в том, чтобы не давать усилиться власти короля в самой Польше и сохранить там русское влияние как доминирующее.

В свете этих задач становится понятным, почему русские, с одной стороны, поддерживали свою креатуру — польского короля Станислава Понятовского, а с другой стороны, боролись с ним, когда он проявлял тенденции к усилению королевской власти в Польше и изменению существовавшей конституции — отсталой, архаической, мешавшей превращению Польши в сильное государство.

Дворянское правительство крепостнической России само боялось социальных реформ в Польше, ибо всякая реформа отсталой польской конституции могла усилить влияние передовых, прогрессивных элементов в Польше, чего русские помещики допустить не могли, ибо они боялись подобного влияния на Россию.

Но, с другой стороны, слабая Польша являлась коридором для германских и турецких агрессий против России. В этих противоречиях тогдашнее русское правительство запуталось и в конце концов согласилось на раздел Польши.

Обращаясь к вопросу о том, какими методами решались эти задачи, следует сказать, что в политике нельзя с точностью определить, какая мера в каждом конкретном случае подействовала: агентурно-разведывательная комбинация, дипломатическое представление, военная демонстрация или экономическое мероприятие.

Очень часто (чаще, чем мы думаем) в политике, как и в медицине, необходимо становиться на путь полипрагмазии, пользоваться многими средствами, ибо помогает совокупность мероприятий.

В совокупности политических мероприятий агентурно-разведывательные меры занимают свое место. Екатерина II и русские дипломаты-разведчики той эпохи, как будет видно в дальнейшем, прекрасно ими владели.

Политика Петра III по отношению к Польше была кардинально изменена русским правительством после свержения незадачливого царя. Буквально в первые же дни после переворота 28 июня 1762 года были направлены директивы из Коллегии иностранных дел и лично от Екатерины, резко изменившие внешнюю политику России в отношении Польши.

Впервые это сказалось в курляндском деле. После ссылки Бирона при Елизавете Петровне на престол курляндского герцога был посажен сын польского короля Августа III принц Карл. Екатерина, вступив на престол, приказала русскому послу в Митаве Симолину «фаворизировать под рукой» восстановление Бирона в правах герцога Курляндии. В чем заключалась цель? Ответом на этот вопрос может послужить анализ политики Августа III. Саксонская династия собиралась превратить польский престол в наследственный. Если бы план саксонцев удался, то Польша стала бы сильной державой, неограниченной монархией с немецким королем, которая давила бы на западные границы России. Польша, управляемая немецкими принцами, стала бы орудием германизации.

Интересы России настоятельно требовали, чтобы Польша была независимой от Саксонии или, во всяком случае, чтобы она не превратилась в германскую провинцию.

Уступку Курляндии Августом III принцу Карлу — своему сыну — надо было рассматривать как мероприятие саксонского дома в целях упрочения своего влияния в Польше на вечные времена, как способ к более легкому овладению польским престолом для саксонского курфюрста.

Екатерина с первых же дней своего царствования решила, что вопрос о безопасности русских западных границ связан с вопросом о судьбе Польши. Она рассматривала курляндский вопрос в связи с вопросом о польском наследстве вообще. Так как нельзя было допустить саксонцев в третий раз на польский престол, то нельзя было оставить их и на престоле герцога Курляндского.

С Карлом она разделалась быстро и довольно бесцеремонно. Бирон вернулся в Митаву, предъявил свои права, а русский представитель Симолин организовал партию Бирона, которая при поддержке русских выгнала Карла.

Второй вопрос — о польском престоле — был значительно более трудным. Если проблема Курляндии касалась только России и Польши, то вопрос о Польше был международным. За польский трон боролись французы, австрийцы, пруссаки, турки и русские. Было совершенно очевидно, что эта борьба из дипломатической может стать открыто военной. Россия меньше всех других стран была заинтересована в новой войне. Только что отгремела Семилетняя война. Русские войска еще не успели вернуться из Пруссии. Казна, по признанию Екатерины, была пуста. Поэтому русское правительство с самого начала решило вести борьбу в Польше исключительно дипломатическими и разведывательными методами.

Расстановка борющихся сил была такова: польский король Август III доживал свои дни и выставлял своим преемником своего сына — курфюрста Саксонского. Эту кандидатуру поддерживала в Польше часть чиновников и шляхты.

Из числа крупных феодалов-крепостников, отличавшихся враждебностью к России, этого кандидата поддерживали гетман коронный граф Браницкий, виленский воевода князь Радзивилл, саксонский премьер граф Брюль, воевода киевский граф Потоцкий, министр граф Мнишек и другие. За эту кандидатуру выступала и Франция, где у власти стояло правительство Людовика XV.

Организовав мощный разведывательный аппарат в виде «секретного кабинета», Людовик XV со своим канцлером Шуазелем опутал всю Европу паутиной своих тайных агентов, которые разжигали войну, особенно стараясь ослабить Россию, свести ее на положение второстепенной державы. Людовик XV вышел из Семилетней войны ослабленный, с расстроенными финансами. Виновником такого финала он считал Россию, которая не захотела таскать из огня каштаны для австро-французов. Вот почему Людовик писал своему послу в Петербург Бретейлю:

«…цель моей политики относительно России состоит в удалении ея, по возможности, от европейских дел. Не вмешиваясь лично, чтобы не возбудить против себя жалоб, вы должны поддерживать все партии, которые непременно образуются при этом дворе. Только при господстве внутренних смут Россия будет иметь менее средств вдаваться в виды, которые могут внушить ей другие державы. Наше влияние в настоящую минуту может быть полезно в том отношении, что даст благоприятный оборот всем польским делам и переменит тон, с каким Петербургский двор обращался к этой республике. Будущее влияние должно воспрепятствовать России принимать участие в войне против меня, против моих союзников и особенно противиться моим видам в случае королевских выборов в Польше. Вы знаете, что Польша есть главный предмет моей секретной переписки, и, следовательно, вы должны обращать внимание на все, что касается этой страны».

Следовательно, задача, которую поставил себе Людовик XV по отношению к России, — это ставка на оппозицию внутри страны и подготовка в Польше профранцузской антирусской партии, которой следовало вручить королевскую власть.

Русская дипломатическая разведка в Париже (Голицын) и Варшаве (Кейзерлинг) установила, что французы ведут переговоры с поляками, обещают им всяческую помощь, если только они войдут в фарватер французской политики. Одним из способов укрепления антирусского лагеря в Польше французы считали пропаганду государственных преобразований, то есть изменение польской конституции и уничтожение Liberum Veto. Наивно думать, что Людовик XV — образчик худшего представителя феодальной деспотии и разложения — заботился о судьбах польского народа. Сентиментальность никогда не была свойственна феодальным и буржуазным политикам, а тем более в ту мрачную эпоху во Франции, когда феодализм был накануне своего падения. Вот почему издевательски звучат слова Бретейля, что «необходимо сжалиться над ослеплением поляков и вывести знать из корыстного застоя». По существу, Франция относилась совершенно безразлично к интересам Польши и поляков, и это проявилось особенно ярко в докладе министерства иностранных дел от 8 мая 1763 года. Доклад определил основные линии поведения Франции в польском вопросе. Вот что мы там, в частности, находим:

«Не существует никакого прямого отношения между Францией и Польшей, а если и есть, то такое темное, неверное, зависящее от таких необыкновенных и отдаленных обстоятельств, что неразумно заниматься ими предпочтительно перед другими предметами, заслуживающими все внимание короля и его министерства и требующими издержек, действительно полезных и необходимых для сохранения французской монархии».

Следовательно, вылущив французскую политику из сентиментальных оболочек, можно обнаружить, что Людовик XV, проводивший свою политику, не зависимую от министерства иностранных дел и часто вопреки последнему, старался использовать поляков как орудие борьбы с Россией и русским влиянием в Европе. По вопросу о кандидатуре в короли он готов был поддерживать любого, только чтобы этот король вел антирусскую политику. Предпочтение же он отдавал саксонцу.

Австрийцы не менее французов были заинтересованы в поддержке саксонцев, ибо всякая борьба с Россией возможна была только при условии, если польский плацдарм будет использован против России. Венский двор открыто поддерживал антирусскую политику Августа III.

Турция в польском вопросе занимала неясную позицию. Она то выступала против вмешательства России в польские дела и подпирала католических венценосцев из Вены и Парижа, то под влиянием русских дипломатов отклонялась от этой линии, боясь союза всех католических держав. В конечном счете Россия должна была расценивать Турцию как враждебную державу.

Только Пруссия открыто боролась с австро-французским блоком и поддерживала русские планы относительно Польши. Фридрих II отнюдь не пылал любовью к России. Его позиция объяснялась тем, что он, во-первых, поддерживал в России антагонистов Австрии и Франции, а во-вторых, потому, что рассчитывал получить территориальную компенсацию в виде польских территорий. Позже его волчьи повадки проявились очень ярко (как, впрочем, и аппетиты Венского двора).

В такой обстановке Екатерина решила дать бой всем своим противникам за польское наследство, посадить на польский трон русского кандидата и раз и навсегда выгнать из Польши иностранных претендентов. Лозунгом было: «Король — поляк из древней династии Пястов!» Лозунг оказался весьма популярным раньше всего в самой Польше. На русскую сторону удалось перетянуть крупные дворянские силы из «фамилии» Чарторижских (они же Чарторыйские) и Понятовских.

Воевода русский Август Чарторижский, канцлер литовский Михаил Чарторижский и молодой талантливый граф Адам Чарторижский были большими авторитетами в Польше и новели за собой немало сторонников. В качестве русского кандидата на польский престол Екатерина избрала стольника литовского графа Станислава Понятовского. В самой России эта кандидатура встретила возражения. Бывший русский канцлер Алексей Петрович Бестужев-Рюмин, возвращенный Екатериной из ссылки (куда он был сослан при Елизавете), выступил за то, чтобы избрать на польский трон в третий раз принца саксонской династии, то есть сына Августа III. Новый же екатерининский советник Никита Иванович Панин был за короля из Пястов. Победила вторая точка зрения: выбор русского двора пал на Станислава Понятовского, принадлежавшего к «фамилии» Пястов. Русский кандидат был при Елизавете Петровне дипломатом при русском дворе и в качестве дипломата был весьма близок к Екатерине (тогда только великой княгине, супруге наследника Петра Федоровича). Это обстоятельство дало повод историкам немецкой школы заявить, что Екатерина возвела Понятовского на польский престол как своего фаворита. Справедливость требует, однако, сказать, что кандидатура Станислава Понятовского была указана ей Кейзерлингом.

Первоначальный выбор Екатерины пал на молодого князя Адама Чарторижского. Но Кейзерлинг заявил, что Адам слишком умен и богат и мечтает о спасении Польши путем преобразований, что не входит в интересы России. Россия была заинтересована в том, чтобы король был из «фамилии», но это должен был быть самый ничтожный кандидат — и это был Понятовский. Екатерина подхватила это предложение и сделала его своим.

Из дальнейшего повествования будет видно, что характеристика, данная этому горе-королю, вполне оправдалась. Но тогда спрашивается: как же могла Екатерина выбрать такого ничтожного кандидата в короли? На это она ответила, что избрала его именно потому, что он был наименее достойный…

В последние годы своего царствования Екатерина II читала историю Фридриха II, написанную аббатом Денином, в которой автор упрекал ее в том, что она не сделала Понятовского королем за его ум, красоту и таланты. Она на полях написала:

«Il fut choisi par la Russia, pour candidat à la couronne de Pologne, parce que de tous les pretendans c'etoit celui qui avait le moins de droit à у prétendre er par consequent il en devoit être plus obligé que tout autre à la Russia»[8].

Что эта фраза не является запоздалым оправданием, а вскрывает истинное, принципиальное отношение к будущему польскому королю, видно из письма Екатерины к русскому послу в Варшаве Кейзерлингу от 24 декабря 1763 года, т.е. еще до выборов короля. В реляции № 57 Кейзерлинг писал, что считает нужным иметь еще и запасного кандидата от Сената. Екатерина на это отвечает:

«…если бы это оказалось совершенно неизбежным, мне кажется, что следовало бы избрать самого глупого и по возможности самого ничтожного»{36}.

Польским кандидатом, кроме того, выступал еще коронный гетман граф Браницкий. По донесению русского агента — литовского писаря Огинского, Браницкий имел секретный договор с курфюрстом Саксонским о взаимной помощи. Сначала Браницкий должен был помогать кандидатуре курфюрста. Если бы этот последний провалился, то он обязан был, в свою очередь, помогать провести Браницкого в короли. Такова была обстановка в 1762 — 1763 годах накануне нового межкоролевья в Польше.

Русским резидентом в Варшаве был Ржичевский, к которому Екатерина относилась весьма настороженно: поляк по происхождению, он подозревался ею в связи с саксонским премьером Брюлем. Он не особенно рьяно отстаивал интересы лиц, рекомендованных ему русским двором. Это послужило основанием для следующей записки Екатерины в адрес Коллегии иностранных дел:

«…тесная голова Ржичевского не могла понять, что если ему приказано было у двора рекомендовать к произвождениям те персоны, о которых Чарторийские просили, он мог их также рекомендовать и у примаса и прочих; лучше всего видится, дабы вперед там не думали, что мы двоякую роль играем, приказать ему поступать по наставлениям Кейзерлинга; я сверх того вижу, что Ржичевский весьма влюблен в графа Брюля, а я желаю, чтобы не по собственным страстям, но по моим приказаниям поступлено было. В силе сего, однакоже без выговора и у меря слова, наставление ему дать надлежит для переду»{37}.

Позже в марте 1763 года она в переписке с Кейзерлингом вновь возвращается к этому вопросу. На просьбу Кейзерлинга оставить Ржичевского в Варшаве Екатерина пишет ему:

«…так как вы желаете сохранить Ржичевского, то я вам его оставлю, но берегитесь, чтобы он не оказался в руках графа Брюля»{38}.

Тут уже явно высказывается недоверие к нему. Вот почему еще в ноябре 1762 года направляется в Варшаву чрезвычайным послом граф Карл Герман Кейзерлинг, лично известный императрице, а через год в помощь ему отправляют князя Николая Васильевича Репнина. Наибольшим доверием у Екатерины пользовался Кейзерлинг, и до вступления в должность первоприсутствующего в Коллегии иностранных дел Н.И. Панина она сама вела все секретные дела Польши. Другими словами, лично руководила разведкой в Польше. В письме к Кейзерлингу от 1 апреля 1763 года она пишет:

«…граф Кейзерлинг, ваши № 26,27,28 и 29 с их приложениями были переданы мне Тиром; я читала с большим удовольствием секретные депеши; я очень рада, что вы вполне разделяете мое мнение относительно Польши. Я приказала запечатать эти депеши и запретила их давать кому бы то ни было, чтобы лучше сохранить секрет, и не держала совета и не буду его держать»{39}.

Волю Екатерины исполняли как русские дипломаты-разведчики в Варшаве, так и специально посылаемые из Петербурга разведчики.

Агентурно-оперативную подготовку к проведению выборов русская дипломатическая разведка начала еще при жизни старого короля Августа III, когда Кейзерлинг прибыл в Варшаву.

В рескрипте № 14 от 29 января 1763 года Кейзерлингу сообщают, что его просьба о предоставлении ему значительной суммы наличных денег на восстановление агентурной сети удовлетворена и ему послано 50 000 рублей.

Примерно через месяц состоялась конференция по польским делам в Коллегии иностранных дел. В повестке дня этого совещания под пунктом 12 значилось:

«Надобно иметь в наличности довольные суммы денег и па первый случай, например, до одного миллиона рублей для раздачи в Польше к преклонению тамошних дворян и магнатов в подкрепление здешнего кандидата».

По-видимому, такое решение было принято. Ибо в протоколе совещания в пункте 3 сказано всего лишь: «Указ в Сенат о деньгах». А в переписке Екатерины за январь 1764 года мы находим нижеследующий «указ секретнейший нашему Сенату»:

«…старость и болезненное состояние нынешнего короля польского заставляют нас помышлять, чтоб по кончине его избрана была королем польским доброжелательная к империи пашей персона, чего существительные и непременные государственные наши интересы необходимо требуют. Для достижения сего надобно всемерно в готовности иметь знатную сумму денег, чего ради повелеваем Сенату заблаговременно и без малейшего разглашения собрать сумму до пятисот тысяч рублев и оную содержать всегда в готовности до дальнейшего нашего определения, и нашему Сенату учинить по сему нашему указу, а какой дан указ же нашей военной коллегии о содержании в готовности корпуса войск наших, с онаго прилагается при сем копия для надлежащего иногда к тому исполнения»{40}.

Ошибочно было бы полагать, что этот указ относится к исполнению решения коллегии от февраля 1763 года. По-видимому, это разные фонды, разные статьи расходов казны.

Можно считать, что за один год было израсходовано на агентурную работу по Польше больше 1 млн. рублей.

Деньги высылались в Варшаву партиями в сумме от 20 000 до 100 000 червонных рублей, которые курьеры доставляли или деньгами, или векселями. Хотя в общем финансирование оперативной работы было обеспечено, тем не менее русская разведка иногда испытывала трудности: перебои в доставке денег возникали нередко вследствие финансовых затруднений. В письме к Кейзерлингу от 14 июля 1763 года Екатерина с горечью пишет следующие строки:

«…Я говорю только сущую правду, когда я говорю вам, что моя казна пуста и что она будет оставаться такою же, пока я не приведу мои финансы в порядок, что не есть дело минуты»{41}.

Иногда же разведка страдала от неповоротливости государственного аппарата. Кейзерлинг часто жаловался на неаккуратность, и Екатерина живо реагировала на его жалобы. Так, мы находим такую резолюцию на реляцию Кейзерлинга от 16 июля того же 1763 года:

«…надлежит в Сенат осведомиться, кому отданы 150 000, которые я приказала гр. Кейзерлингу чрез иностранную коллегию переслать и о которых уже Кейзерлинг писал, что их еще в получении нет»{42}.

А чтобы не заставить ждать периферию, пока повернется бюрократическая машина, она разрешила Кейзерлингу занять в Варшаве или Данциге сумму, потребную для работы, выдав векселя на имя Н.И. Панина и генерал-квартирмейстера князя Вяземского, и заверила его, что векселя будут оплачены в Петербурге в течение шести дней.

Не всегда был виноват аппарат в медлительности. Нам, современникам табуляторов, счетных машин, может показаться странным, как можно, например, задерживать выдачу оперативных сумм из-за того, что не успели сосчитать деньги, а в ту эпоху сосчитать деньги было сложным делом. Екатерина однажды потребовала от Коллегии иностранных дел объяснения, почему они не получают деньги из Сената для оперативных нужд. На это вице-канцлер ответил, что имеющиеся в коллегии счетчики в количестве 50 человек заняты подсчетом 100 000 рублей, ассигнованных на жалованье министрам, а медлительность в приеме объясняется тем, что деньги медные и в одной тысяче рублей «медною монетою 50 мешков перечесть должно».

Однако в общем финансирование разведывательных мероприятий в Польше было вполне удовлетворительным. Поставив себе задачу ликвидировать влияние немцев в Польше, Екатерина со свойственным ей размахом приступила к реализации плана.

Начало активной работы относится к началу 1763 года. В январе приступили к организации разведывательной резидентуры в Вильно. Туда был направлен полковник Степан Пучков. Основным его помощником и агентом являлся литовский подскарбий граф Флемминг, который получил указание помогать Пучкову «действом и советом». Задача состояла в том, чтобы не допустить в Литве организации помощи саксонской партии, в Курляндии. Для работы ему выдали 800 рублей и снабдили специальной инструкцией, в которой его предупредили, что он должен шифром доносить в Петербург о настроениях польской шляхты, стараться, чтобы в Виленский трибунал были выбраны только агенты и сторонники русских. Кроме того, коллегия поручила Пучкову вести активную работу по подготовке русской партии на случай смерти короля.

Основной же резидентурой по Польше являлась варшавская под руководством Кейзерлинга и Репнина. В январе же 1763 года Екатерина поставила перед Кейзерлингом задачу организовать сеть из крупной агентуры ввиду возможной смерти короля и необходимости подготовки выборов его преемника. Первую кандидатуру для вербовки Екатерина наметила сама. Это был примас князь Любенский. С точки зрения современной разведки документ, предлагающий эту вербовку, является образцом. По ясности и четкости задания, широте проблемы и разведывательной тонкости он не оставляет желать ничего лучшего. В нем есть все: и установочное задание, и ориентировка, и цель вербовки. Вот фрагмент этого документа:

«…по происходящим ныне в Польше нашим многим делам, усматриваем мы, что весьма лучший в оных успех мог бы быть, если бы примас князь Любенский, как имеющий особливую знатность и силу в республике, находился к нам во всегдашнем доброжелательстве и преданности, почему мы чрез сие прилежно рекомендуем вам всякими пристойными способами его, примаса, к тому преклонить, обнадеживая его при том непременным нашим благоволением и что в воздаяние показуемых нам от него услуг, мы охотно по примеру его предместников будем его награждать ежегодно денежною пенсиею. Но прежде имеете вы нам донесть, можно ли об нем, примасе, в том полагать совершенную надежду? И не находится ли он уже преданным иногда другой какой державе? Да и в коликой бы сумме даваемая ему от нас nericun состоять имела?»{43}

Идея вербовки примаса, как первого после короля лица в республике, была выражением чрезвычайной активности русской дипломатической разведки. Ее руководители знали, что это нелегкая задача, но это их не останавливало. Кейзерлингу систематически напоминают о необходимости завершения вербовки.

Он же, изучив обстановку, установил, что ему удастся выполнить задание, но это потребует солидной суммы.

В реляции от 4 февраля 1763 года он предлагает дать примасу 8000 рублей в год пенсии. Канцлер Михаила Воронцов пробует торговаться и советует Екатерине санкционировать выдачу только 3000 рублей. Но царица верила Кейзерлингу больше, чем Воронцову, знала, что он опытный дипломат, и поэтому пишет резолюцию о том, чтобы вопрос об оплате «отдать на рассмотрение гр. Кейзерлинга. Известно, что он по-пустому не раздает».

Екатерина в нем не ошиблась. Он деньгами не бросался, но вместе с тем понимал, что разведчик не торговец, а игрок. Риск для разведчика необходим, «ибо при подкупах невозможно наверняка рассчитывать на достижение предположенной цели».

Вербовка затянулась. Примас брал деньги от русских, но продолжал саботировать сотрудничество. Когда король умер и роль Любенского возросла, Екатерина потребовала, чтобы граф во что бы то ни стало «примаса к нам сделал преданным. Есть ли менее не можно, хотя до ста тысяч рублей дать можно».

Наконец пан Любенский, польский князь и вице-король, был завербован и получил от российской разведки подарок в виде двух мехов: черной лисицы в 2500 рублей и соболя в 2000 рублей. Однако корыстолюбие его беспокоило Екатерину. Она хотя и пользовалась широко вербовками на материальной основе и не гнушалась подкупать людей, но справедливо искала возможность перевоспитать агентов, сделав и их преданными себе слугами. «Примас, подающий столь дурные примеры, будет плохим вице-королем в течение времени, пока престол будет вакантным», — писала она Кейзерлингу.

Следующая крупная вербовка, осуществленная Кейзерлингом, — это князья Масальские, отец и сын. Отец Михаил Иосиф был гетманом Литовским, а сын Игнатий — виленским епископом. Они происходили из древнего рода русских князей и считались крупнейшими после примаса вельможами.

Екатерина указала на них Кейзерлингу, поручив ему привлечь их к сотрудничеству. Последний, изучив ситуацию в Польше, предложил отца-гетмана подкупить, назначив ему пенсию в 8000 рублей в год. Петербург санкционировал вербовку. Но Кейзерлинг, столкнувшись лично с объектами вербовки, обнаружил, что не так просто будет добиться их согласия на секретное сотрудничество. Деньгами соблазнить их было нельзя. Они просто отказывались от денег. И Кейзерлинг вынужден был прибегнуть к более мощным средствам: для облегчения вербовки он попросил у Екатерины II личные письма к ним, а в качестве компенсации за услуги они запросили «уступить» им за сходную цену имение, принадлежавшее Меншикову. Нужно было добиться от Меншиковых уступки их прав Масальским. Екатерина, которая обычно шла навстречу разведывательным комбинациям Кейзерлинга, на сей раз отнеслась осторожно к ним и ответила, что хотя письма к Масальским уже написаны, но она воздержалась от отсылки их, ибо располагала вещественными доказательствами (речь шла о перлюстрированных письмах) неискренности Масальских в деле Бирона. Что касается имения Меншикова, то она отказалась от давления на него по следующим мотивам:

«…о сем господа канцлеры могут говорить с князем Меншиковым. Однако я никак его к тому принудить или приневолить не желаю, но кажется, сумма денег лучше, нежели пустые претензии»{44}.

Такое заявление характерно для зрелой разведки, которой несвойственно превращать вербовку в цыганский торг. Разведка не может заниматься приискиванием каких-то особых «валют», услуг и исполнять любой каприз агента. Вот почему Екатерина правильно разрешила вопрос, заявив, что лучше всего заплатить «сумму денег». Масальские впоследствии согласились работать за деньги и на известном этапе оказали России значительные услуги.

В Литве, где они были крупными землевладельцами, орудовал враждебный России виленский воевода Карл Радзивилл. Он разъезжал по округе со своим отрядом и грабил имения лояльных поляков, сторонников русской ориентации. Одними из первых пострадали от этих налетов Масальские.

Игнатий, епископ Виленский, вследствие всего был вынужден обратиться к русским с предложением организовать в Литве конфедерацию против саксонской партии, и в частности против Радзивилла. Масальский потребовал от России 60 000 червонных и 4000 солдат. Это предложение встретило живейший отклик со стороны русского правительства, которое поспешило удовлетворить просьбу, поставив им только единственное условие, чтобы «сохранить гармонию» с руководителями русской партии — Чарторижскими. Руководство всем движением против короля Августа оставалось в руках Кейзерлинга и Репнина. Почему же Петербургу понравилось предложение Масальского?

Оно явилось демонстрацией чувств части польского общества, недвусмысленно высказывавшейся за ввод русских войск в Польшу.

Авторитет епископа сразу возрос. И русское правительство решило направить к нему специального комиссара майора А. Бандре с заданием организовать военную помощь Масальским, коль скоро конфедерация этого потребует, и обеспечить Петербург подробной и достоверной информацией о течении дел. А. Бандре получил для этого специальный шифр. Игнатия Масальского предупредили, что Бандре едет к нему с секретной миссией, и попросили его помочь майору. Позже, в апреле 1764 года, в порядке выполнения обещания императрицы Масальскому был введен в Литву корпус Ренненкампфа, к которому примкнули войска Масальского-отца — гетмана Литовского. Заслуги Масальских заставили Екатерину изменить свое мнение о них, и она была готова согласиться уступить гетману Масальскому Виленское воеводство, если бы оно до того не было обещано другому русскому агенту — графу Огинскому.

Этот последний, занимавший высокий пост писаря литовского, был рекомендован князем Чарторижским. Огинский был послан «фамилией» в Петербург с поручением добиваться конкретной помощи в деле борьбы с саксонцами. Он произвел в Петербурге хорошее впечатление и был привлечен к сотрудничеству. В рескрипте № 4 от 24 декабря 1763 года сообщается Кейзерлингу и Репнину:

«…прибывший ко двору нашему вольный писарь литовский граф Огинский оказывает себя крайне благонамеренным к нашей стороне и весьма единодушным со всеми своими сродниками в персоне избранного нами в корне кандидата, по сей причине и по общему нашему правилу подкреплять всячески друзей наших, охотно снизошли мы на представление его учиненное нам чрез нашего действительного тайного советника Панина о заготовлении в Риге некоторого числа ружей и военных припасов для перепущения им в случае нужды под предлогом продажи или другим каким по пристойности. Теперь упраздняется он в сочинении тачной ведомости, сколько чего именно потребно, дабы мы потому надлежащий меры благовременно принять успели. Вы можете о сем обстоятельстве знать дать тем, кому о том ведать нужно и кто в таком нашем снисхождении найдет для себя новое от нас одолжение»{45}.

В Петербурге Огинский осведомил русскую разведку о деятельности враждебной партии. Он оказался прекрасным сотрудником, и русская разведка решила сохранить его для работы в Петербурге. Поэтому Екатерина настаивала пред «фамилией» об аккредитовании его при русском дворе.

Наиболее крупными организаторами прорусской партии были князья Чарторижские. Сотрудничество их с Россией объяснялось тем, что они были во вражде и оппозиции к Августу III. Саксонцы не считались с ними, не давали им должностей, не допускали к власти. Естественно, что они в борьбе с германским влиянием в Польше обратились за помощью к России. Михаил Чарторижский, канцлер литовский, с самого начала царствования Екатерины занял прорусскую позицию. В споре между Россией и польским королем Августом за курляндский престол Чарторижский стал на сторону России, за что король хотел предать его суду.

Адам Чарторижский, сын русского воеводы, был наиболее близок к прорусской партии. Русское правительство видело в нем второго кандидата на место польского короля.

В секретнейшем рескрипте № 19 от 8 февраля 1763 года рукой императрицы были вписаны русские кандидаты на польский престол: стольник литовский граф Понятовский или князь Адам Чарторижский.

Примас Любенский, троица Чарторижских, Огинский, Понятовские, Масальские — это основные агентурные силы русской дипломатической разведки.

Надо отметить еще и тот небезынтересный факт, что в Петербурге считались с необходимостью перевербовки руководителей французско-саксонской партии.

В цитированном выше рескрипте № 25 от 21 февраля 1763 года можно найти по этому поводу следующие строки:

«…между тем, как известное дело есть, что гетман Браницкой по своему в Польше великому кредиту и власти много бы способствовать мог в достижении намерений наших, если бы он преклонен был к интересам нашим, то поручаем вам старание приложить удобными способами преклонить его к стороне нашей. Мы довольно причину имеем думать, что он от французского двора действительно получает знатную пенсию; чего ради можете и вы в случае его склонности обещать ему знатную же сумму денег, обнадеживая его, что она по сказуемому им доброжелательству к интересам нашим, конечно, ему не токмо выдана будет, но и впредь может он уверен быть о императорской нашей щедроте и покровительстве. Все сие предаем мы неутомленному вашему попечению, всевысочайше надеясь, что вы не пожалеете трудов ваших к преклонению сего знатного польского вельможи к интересам нашим»{46}.

Эта вербовка не удалась. Но зато к тайному сотрудничеству после смерти короля были привлечены такие фигуры, как министр граф Мнишек, министр граф Вессель, Воджицкий, епископ Перемышльский и другие.

Так сложилась агентурная обстановка в Польше и вокруг нее к концу 1763 года. Надо было решать, каким образом вести в дальнейшем дело подготовки победы прорусской партии. Агентура и руководители этой партии были склонны все партийные споры по чисто внутренним польским вопросам решать при помощи русского вмешательства и притом военной силой. Екатерина II, испробовав этот путь в случае с виленскими делами (борьба с Карлом Радзивиллом), убедилась в том, что простое военное вмешательство не даст нужных результатов. Оно только озлобляло польскую шляхту. Поэтому в августе 1763 года Кейзерлингу направляется подробнейшая инструкция, в которой обрисованы основные взгляды русского двора на методы разрешения польского вопроса. Кейзерлингу указывается на то, что интересы Российской империи должны быть на первом месте и поэтому нельзя втягиваться в междоусобную войну и военными демонстрациями усугублять ее. С другой стороны, нельзя оставлять безнаказанным и наглые поступки франко-саксонской партии, ибо если не обратить на это внимания, то «кредит и знатность» сторонников русской партии пострадают. Из совокупности этих соображений российский двор пришел к выводу, что все дальнейшие акции влияния должны носить дипломатический и разведывательный характер, и поэтому Кейзерлингу было приказано:

1. Заверить благонамеренных магнатов о покровительстве и твердом намерении помогать им в выборе короля, но что эта помощь будет выражаться в рассудительных, пристойных русскому интересу способах для утверждения и расширения влияния прорусской партии, равно как и в дипломатических актах (имелись в виду переговоры с Фридрихом II).

2. Добиваться максимального успокоения в Польше, для чего искать возможность нейтрализации противной партии («приготовлять духи и в противной стороне»), и добиться такого положения, при котором русский посол стал бы медиатором во фракционной борьбе польской шляхты.

В этих указаниях четко просматривается гибкая, осторожная политика русской дипломатии, которая не считала правильным ограничиваться только поддержкой одной фракции польской шляхетской верхушки. Руководители России понимали, что групповые интересы шляхтичей могут разойтись с интересами русской империи. Во всяком случае, выявилась тенденция решать задачу главным образом агентурными и разведывательно-дипломатическими методами, а не военными. Это очень важно для оценки последующих событий.

Некоторые историки пытаются сводить всю польскую политику России того периода к простой агрессии, военному вмешательству, аннексии Польши. Это неверно. Русское правительство в тот период не стремилось к завоеванию Польши. Корпус Хомутова состоял из одних инвалидов и был не способен к военным действиям. Корпус Салтыкова, возвращавшийся из Пруссии через Польшу домой и долженствовавший оказать моральное давление на франко-саксонскую партию, получил в августе приказание двинуться кратчайшим путем к русским границам. Речь шла не о завоевании Польши, а о нейтрализации иностранного влияния, об освобождении Польши от постоянной угрозы со стороны германско-католического блока (Саксония, Австрия, Франция). И эта задача решалась русскими преимущественно дипломатическими и разведывательными средствами.

5 октября 1763 года Август III скончался. С этого момента начался решающий период борьбы за польское наследство. Как тут быть? Как закончить эту борьбу без всеобщего вооруженного конфликта? Можно ли одними агентурно-дипломатическими комбинациями выиграть сражение? Все эти вопросы встали перед русским правительством уже на следующий день после смерти последнего короля саксонской династии. По велению Екатерины 6 октября на совещание собрались во внутренних покоях ее дворца все руководители важнейших государственных ведомств и департаментов. Граф А.П. Бестужев-Рюмин, бывший канцлер Елизаветы Петровны, умнейший дипломат и непримиримый враг Пруссии, новый руководитель дипломатической службы талантливый Никита Иванович Панин, пожалуй, лучший специалист по разведке во второй половине XVIII века в России, вице-канцлер князь Александр Михайлович Голицын, действительный статский советник, сенатор и конференцминистр Иван Иванович Неплюев, тайный советник, статс-секретарь императрицы, один из образованнейших людей в Европе Адам Васильевич Олсуфьев и, наконец, вице-президент Военной коллегии граф Захар Григорьевич Чернышев — таков состав этого интереснейшего собрания.

Бестужев-Рюмин, ненавидевший все прусское, готов был в третий раз пустить саксонцев на польский престол, лишь бы насолить Фридриху II и не разорвать отношений с австрийским двором. Его соперник Никита Иванович Панин поддерживал планы императрицы и являлся сторонником такого решения польской проблемы, при котором все русские требования были бы достигнуты путем ловких комбинаций и маневров. Если при этом потребуется на время объединить свои действия с Пруссией, то и это не страшно, учитывая, что Пруссия теперь «ходит на задних лапках» перед Россией.

Захар Чернышев имел свой план. То был реалистичный милитарист, военный дипломат. Ему казалось, что смерть короля должна раньше всего привести к изменению территориального статус-кво в Восточной Европе. Политика — это прежде всего безопасность границ и экономические выгоды; рассуждал он. Эти два условия требовали исправления русско-польской границы.

Захар Чернышев потребовал округления русских границ так, чтобы все земли, лежащие севернее Двины и восточнее линии Полоцк — Орша — Могилев — Рогачев и дальше по Днепру, перешли бы к России, чтобы безопасность русских границ базировалась на естественных рубежах: Двина — Днепр.

Интересным могло бы стать это совещание. Но ничего принципиально нового оно и не обещало. Позиции и линия поведения каждого его участника были предопределены: план Бестужева был отброшен; он не отвечал на данном этапе интересам России; план Чернышева был принят к сведению и отложен «до поры до времени». Его запечатали в конверт. Екатерина собственноручно написала на нем:

«…секретной план поднесенной от графа Чернышева С.(лучай) К.(ончины) К.(ороля) П.(ольскаго). Окроме меня никому не распечатоватъ»{47}.

А в § 9 протокола совещания записали:

«…читан поднесенный имп. величеству пред нескольким временем от него, графа Чернышева секретный проект о присвоении к здешней стороне для лучшей окружности и безопасности здешних границ реками Днепром и Двиною некоторых польского владения земель. И хотя великую сего проекта для здешняго государства пользу по многим обстоятельствам и уважениям более желать, нежели действительного опой исполнения легко чаять можно, однакоже положено, чтобы не выпуская оный проект из виду, первым здешних войск движениям быть со стороны тех мест, о которых в оном показано»{48}.

Принят же был план Екатерины — Панина, план возведения на польский престол одного из Пястов, и притом оговаривалось, что: «…сделать высочайшим ея императорского величества именем министрам и магнатам тамошним благопристойную и дружескую декларацию, что как ея величество по примеру предков своих, а наипаче и по собственной к республике искренней дружбе и доброму соседству, усердно желает, чтобы вольность ея и права, как всегда, так и в нынешнем случае избрание нового короля были сохранены ненарушимо…».

Это было важнейшим местом всего решения. Этим было сказано, что Пяст на польском престоле обеспечивает интересы России только в том случае, если он не пожелает стать самодержцем, если он будет сдержан и скован польской конституцией, если будут сохранены сейм с Liberum Veto, выборность короля, провинциальные сеймики, право конфедераций и т.д. В противном случае протокол предполагал необходимость военного вмешательства.

Из практических мер, предусмотренных на совещании, надо указать на решение отправить в Варшаву в помощь Кейзерлингу (он был уже стариком) князя Репнина. В предвидении затруднений со стороны Турции резиденту в этой стране Обрескову было предложено успокоить Порту в отношении русской политики в Польше.

Самыми действенными средствами претворения этого плана в жизнь посчитали дипломатические в сочетании с разведывательными. А посему последовало указание Кейзерлингу на необходимость усилить работу по созданию и укреплению прорусской партии. На всякий случай были приготовлены войска на границах с Польшей. Какие надежды Екатерина возлагала на разведывательные и дипломатические комбинации Кейзерлинга, видно из ее личного письма к нему от 20 октября 1763 года. Она пишет: «…имейте в виду, что то мнение, которое составится о моем царствовании в настоящее время, находится в ваших руках»{49}.

Собственно, это вопль души, мольба поддержать ее и — в то же время — строжайшее указание. Пожалуй, не найти подобного в переписке Екатерины ни с одним из ее политических соратников. И хотя это относится к первому году ее царствования, важно подчеркнуть, что ни Екатерина, ни Коллегия иностранных дел не собирались в этот период действовать в Польше иначе, как методами мирными. 6 ноября в Варшаву направляется наставление Кейзерлингу и Репнину, в котором официально русским кандидатом назван Станислав Понятовский. Тем самым было вновь подчеркнуто желание провести этот план без применения вооруженной силы. Кроме того, Кейзерлингу предлагалось организовать среди сторонников русской ориентации подачу петиции от польских магнатов и сейма русскому двору о взятии на себя торжественной гарантии конституции и свободных выборов, что требовалось Петербургу на случай, если нужно будет прибегнуть к введению войск в Польшу.

Подходил к концу период перед выборами короля, продолжавшийся около года. Это время ушло на то, чтобы проводить выборы в провинциальных сеймиках, укреплять влияние прорусской партии и разлагать противный лагерь. В провинциальных сеймиках русские разведчики непосредственно не могли действовать. Вербовка мелких шляхтичей, покупка голосов осуществлялись представителями «фамилии» и русской агентурой. В декабре 1763 года Екатерина сообщает в Варшаву, что она перевела на эти цели 260 000 червонных.

Наряду с этим, так как противная партия вела избирательную кампанию по свойственному шляхте методу — не агитацией и пропагандой, а саблей и кулаком, — с самого начала обнаружилась необходимость вооружения сторонников прорусской партии. С этой целью по предложению Панина в Риге было заготовлено оружие и боеприпасы, которые нелегально «под предлогом продажи» переправлялись в Польшу. Операциями руководил агент граф Огинский, командированный Чарторижским в Петербург.

В декабре 1763 года случился казус, облегчивший работу русским разведчикам: умер основной конкурент России курфюрст Саксонский. Второй претендент — гетман Браницкий, получивший под свое командование саксонские войска, использовал их для «избирательной» кампании. Чарторижские начали требовать, в свою очередь, военной помощи. В декабре последовало распоряжение ввести в Польшу 700 чугуевских казаков и 300 гусар. Однако руководство в Петербурге не хотело еще вмешиваться в избирательную кампанию штыками. Напротив, в январе 1764 года последовало указание Кейзерлингу на его предложение приступить к агентурной работе среди войск Браницкого. Оно гласило: «Конечно, вы не можете сделать ничего лучшаго, как развратить, если для вас это возможно, армию великаго генерала. Я не только одобряю это намерение, но даже уполномачиваю вас употребить на это всевозможные средства»{50}. Так писала Екатерина.

Наряду с этим были приняты меры с целью вербовки Браницкого, Потоцкого и виленского воеводы «зубра» Радзивилла. К последнему отправился в феврале 1764 года майор Бандре. Инструкция, данная ему, содержит подробные наставления: как он должен явиться к Радзивиллу, как его обрабатывать, запугивать репрессиями, если он откажется, и обнадежить большими благодарностями, если он согласится. Бандре поручается также завербовать попутно кого-нибудь из окружения Радзивилла, его фаворитов, которые смогут повлиять на самого князя. Екатерина написала личное письмо Радзивиллу. Одновременно его «обрабатывал» и князь Масальский — гетман Литовский. Но эта работа результата не дала.

Борьба все больше обострялась. На сеймике в Грауденце Браницкий и Потоцкий устроили кровавые беспорядки, сорвали прусский сеймик и чуть ли не спровоцировали военное столкновение с корпусом Хомутова. В результате в апреле в Литву был двинут корпус Ренненкампфа численностью 6000 человек, а в Варшаву корпус Волконского.

Сейм был созван и благополучно закончился. Он поблагодарил русский двор за помощь и направил в Петербург посланником коронного писаря графа Ржевуского. А 26 августа 1764 года сейм избрал королем графа Станислава Понятовского. При этом никаких военных операций, достойных внимания, русские не предприняли.

Ожесточенная борьба велась главным образом дипломатическими и разведывательными средствами и приемами. И в этой борьбе победила русская дипломатия и русская дипломатическая разведка. Это позволило нейтрализовать Турцию, ослабить Австрию, привлечь на свою сторону — хотя бы временно — Пруссию и дало возможность русскому правительству решить судьбу польского престола.

ДИССИДЕНТСКИЙ ВОПРОС, ИЛИ МАССОВЫЙ ПСИХОЗ НА РЕЛИГИОЗНОЙ ПОЧВЕ

Король избран — что дальше? — Диссиденты — это православные и протестанты в Польше. — Цена ошибки Панина. — «Бей диссидентов! Спасай католиков!» — Разведка берет свое: Репнин «взрывает» сейм. — Екатерина и маршал коронный обмениваются ударами. За кем очередной раунд? — Раздел Польши и роль дипломатической разведки

Выборы Станислава Понятовского, разгром саксонской партии, приход к власти «фамилии» Чарторижских с исторической точки зрения были значительной победой России над франко-австрийским блоком. Угроза наследственной монархии в Польше отпала.

Эта победа явилась не в последнюю очередь результатом гибкой дипломатической разведки, пользовавшейся в Польше поддержкой части шляхты. Но тот успех был только прелюдией к дальнейшей борьбе России за влияние в Восточной и Центральной Европе.

Никита Иванович Панин считал, что безопасность России должна базироваться на широких международных связях. Он видел одну возможность обеспечения длительного мира — создание Северной системы. Под этим он подразумевал блок России с Пруссией, Англией, Данией, Швецией и Польшей. В таком окружении Россия могла бы не бояться франко-австрийских интриг и турецкой опасности.

В свете этой идеи следует рассматривать и политику России в Польше в первый период деятельности Н.И. Панина на посту руководителя дипломатического ведомства. Что могла представлять собой Польша в «концерте» европейских держав? Какую роль она могла сыграть для России и в делах России?

Сильная Польша с неограниченной монархией, где все архаизмы в виде Liberum Veto и Liberum Rumpo были бы отменены, где король мог бы стать военным вождем нации, — такая Польша была бы опорой России на юго-западных ее границах против Порты и соответственно ее крымского сателлита.

Но такая Польша не была по нутру не только Турции, но и Пруссии — главному партнеру России по Северной системе. Фридрих II давно выжидал удобный момент для вмешательства в польские дела, чтобы спровоцировать конфликт и «прирезать» польскую Пруссию к своим владениям. Он ни под каким предлогом не согласился бы усилить Польшу, сделать ее способной к самостоятельной борьбе. Пруссия была самым ярым сторонником сохранения польских «свобод» как средства для политических интриг.

Екатерина II и Панин во имя сохранения Северной системы и союза с Пруссией, в свою очередь, не хотели соглашаться на реформы в Польше, которые усиливали бы власть короля. Кроме всего прочего, правительство России было заинтересовано в том, чтобы иметь в Польше политическую опору в виде партии, зависящей не от короля. И императрица и Панин прекрасно отдавали себе отчет в том, что a la longue нельзя опираться на властолюбивых Чарторижских и истерика Понятовского. Нужно было использовать их приход к власти для дальнейшего решения задачи создания в Польше солидной идейно-политической опоры. Такую опору русское правительство видело в национальных меньшинствах, проживавших в Польше, — православных и протестантах, которые назывались тогда в Польше диссидентами. Хотя по основным законам Речи Посиолитой (акт Варшавской генеральной конфедерации 1573 г.) все ее граждане пользовались одинаковыми правами, независимо от конфессиональной принадлежности, практическая политика и действия польских королей и крупных землевладельцев в течение нескольких столетий привели к возникновению атмосферы религиозной нетерпимости и исключительных правил по отношению к лицам некатолической веры.

Поддержанные на этом поприще папой римским и иезуитами, они насильно забирали у диссидентов их церкви, изгоняли священников, заставляли прихожан переходить в католичество, а непокорных просто убивали. Все шляхтичи-некатолики были лишены гражданских прав, не допускались к государственной службе.

Борьба диссидентов с польскими противниками встречала сочувствие у широких кругов в Пруссии, Дании, Швеции и России. Но пока они не имели реальной государственной помощи, борьба их с Польшей шла явно «не на равных».

На этих польских граждан и была сделана ставка русского двора. Перед широкими кругами общественности Екатерина мотивировала свой интерес к диссидентам человеколюбием, веротерпимостью и другими гуманными побуждениями. Польскому королю и Чарторижским доказывалась необходимость усилить Польшу, прекратив междоусобную борьбу католиков с диссидентами.

Нельзя отрицать гуманизма в требовании равноправия для всех граждан Польской республики. Но для русского двора это был не поход за гуманность, а широко задуманная дипломатическая комбинация. В депеше Панина князю Николаю Репнину, послу России в Польше, от 14 августа 1767 года эта политическая программа изложена так:

«…в ответ же на разныя его польского в-ства требования во взаимство полному восстановлению диссидентов положу я наперед следующее в том главное правило, которое как сначала было, так теперь есть, да и впредь должно быть непременным руководством всех наших намерений и подвигов, а именно: чтоб совершить диссидентское дело не для распространения в Польше наших и протестантских вер, но для приобретения себе оным через посредство наших единоверных и протестантов единожды навсегда твердой и надежной партии с законным правом участвовать во всех польских делах не по одному ныне от республики испрашиваемому ручательству ея имп. в-ства на целость ея конституции и форму вольного ея правления, но и по присвояемому еще нами себе в вечныя времена покровительству сих законников, яко слабейшей части в будущем правительстве польском, которая потому сохранение свое в оном должна всегда взаимствовать от того нашего покровительства»{51}.

Так для России стоял вопрос о диссидентах в Польше.

При этом не следует забывать, что если бы политика польских «зубров» не была такой тупой и ограниченной и если бы диссиденты получили равноправие из рук Польши, а не России, то Польская республика от этого только выиграла бы: единство польского народа, ликвидация экономического и политического неравенства значительной части польского населения привели бы к экономическому и политическому усилению Польши. Со всей очевидностью этого не понимали заносчивые шляхтичи, но прекрасно понял Н.И. Папин, который в цитированном выше документе высказывает опасение:

«..протестантские религии, обуздывая суеверие и сокращая власть духовенства, могут излишним своим в Польше распространением легко вывесть поляков из невежества, в котором они теперь от большей части погружены, а освобождением от онаго довести их еще по ступеням и до учреждения новых порядков, кои, концентрируя в одно место всю внутреннюю польскую силу и приводя ее тем в большую пред нынешним действительность, могли бы скоро обратиться в предсуждение России, покровительницы их в настоящее время и соперницы первой и главной в будущее; ибо между политическими обществами ни злоба за претерпенное, ни благодарность за прежния одолжения известным образом места иметь не могут».

Даже в отношении православного меньшинства требование русского двора об уравнении в правах было для Панина чревато опасностями. В самом деле, если бы условия жизни православных в Польше оказались хорошими, то каково должно было бы быть настроение русских крестьян в России, где они находились в условиях рабства?

Крепостные крестьяне западных районов России непрерывно убегали в Польшу, где их потом вылавливали русские отряды. Папин поэтому предупреждает Репнина о тех неудобствах, которые могут возникнуть от улучшения положения единоверцев в Польше, иначе… И далее читаем самого Панина:

«…привода их до излишняго распространения, так чтоб они сами собою независимо от нас могли в республике опираться и разделять правление ея, подвергнем мы себя хоть разного рода, но по меньшему однако ж неудобству в рассуждении и без того видя в Польше, при безопасности, большее в вере распространение с выгодами свободного во всем народа, долженствовали бы натурально усугубиться к несказанному вреду всего государства, из чего Россия могла бы еще иметь некоторыя для переду и будущих неизвестных случаев па несправедливый опасения и о самых своих пограничных провинциях, правами и обычаями с Польшею несогласующихся».

С такими мыслями приступил русский двор к реализации своей политики в Польше после выборов короля.

Панину казалось, что Станислав Понятовский, его дяди Чарторижские и все те шляхтичи, которые получили щедрые «дачи» от русских, должны немедленно приступить к проведению закона об уравнении в правах диссидентов. Но эти взгляды были ошибочными. Чарторижские приняли русскую помощь, вовсе не намереваясь выполнять все планы русского двора и вовсе не желая таких либеральных реформ, как отмена исключительных законов против диссидентов.

Станислав Понятовский, князья Чарторижские, Масальские и другие прорусские вельможи ничем не отличались от Радзивиллов, Браницких и Потоцких в их социальной программе. Если Панин боялся реформ в Польше как источника заразы, откуда могли просочиться идеи свободы в Россию, то польские правители боялись этих реформ не меньше. Причина? Они вовсе не хотели поступиться своими привилегиями; им виделись совсем другие реформы. Им грезилась идея великой Польши — неограниченной монархии с королем-марионеткой, ими же управляемым.

Поэтому когда Н.В. Репнин заговорил с Чарторижскими и королем о диссидентах, то обнаружилось, что они говорят на разных языках.

Панин вынужден был признать, что он ошибся: он не понял позицию Чарторижских, они его обманули. И в письме к ним от 4 июля 1766 года мы находим такие горькие слова:

«…я откровенно признаюсь, что при таких обстоятельствах мы не могли ожидать, как то оказалось впоследствии, что наши предложения были приняты, как предложения, которыя рассматривались не скажу, чтобы входящими лишь в наши интересы, но по крайней мере могущими интересовать нас в большей степени, чем касаться существенно и укрепления королевского трона и средств, которые желали употребить для большого усиления и энергии правительства республики»{52}.

«Мы не могли ожидать…» Эта ошибка очень дорого обошлась России. А случилось это потому, что, формируя прорусскую партию в 1762 и 1763 годах, русская дипломатическая разведка пользовалась в основном попутчиками-полуагентами, а не настоящей, преданной агентурой. Чарторижские и Масальские сотрудничали с Кейзерлингом и Репниным не как агенты с разведкой, а как политические партнеры. Они были против саксонской династии, выступали за кандидата из Пястов, но были за националистическую, католическую Польшу.

Когда это обнаружилось, русское правительство схватилось за голову и заговорило об измене короля и Чарторижских. Король действительно поверил в то, что он призван Богом спасать Польшу, что он-де полный суверен, и первым его шагом на пути к этой самостоятельности была попытка установить дипломатические отношения с Францией. Он отправил туда посла, не посоветовавшись ни с Репниным, ни с Коллегией иностранных дел в Петербурге.

Когда Репнину стало ясно, что с наличной агентурой и политическими «друзьями» не удастся «провернуть» дело с диссидентами, он предложил порвать с Чарторижскими. Петербург согласился с ним. Но одни репрессивные меры против бывших «друзей» не могли обеспечить достижение российских целей. Нужна была другая агентура.

К этому сводится теперь вся работа Репнина в Польше.

Между Чарторижскими и Репниным пробежала черная кошка — это стало известно в Польше. Тотчас же нашлись польские «патриоты», пожелавшие использовать эту размолвку в своих личных интересах. Одними из первых подали голос Потоцкие. Панин ухватился за этот графский род и предложил Репнину: «Изыскав пристойные способы, заготовляться к тому, чтобы фамилию Потоцких по их собственно оказанному желанию привязать к нашим интересам»{53}.

Были и другие добровольцы — охотники за «инфлюэнцией», «поверхностью», да и просто за деньгами. Но до 1766 года дипломатическое ведомство России колебалось еще — стоит ли окончательно рвать с Чарторижскими? Дело в том, что ни у Панина, ни у Репнина не было твердого убеждения в том, что Чарторижских окончательно надо списать со счетов. Поэтому из Петербурга идут подчас совершенно противоречивые указания. То предлагается рвать с ними, то предупредить короля, чтобы он их не слушал и не верил им. То вдруг появляется директива строить новую русскую партию при помощи Чарторижских.

Только в октябре 1766 года Петербург убедился окончательно, что хрен редьки не слаще, и предложил Репнину:

а) не жалея ни денег, ни трудов, разорвать сейм и генеральную конфедерацию;

б) обратиться к противникам Чарторижских и предложить им свою помощь в борьбе с правительством;

в) создать новую партию.

«…как при открывающейся ныне перемене в поведении нашем с князьями Чарторижскими, уповательно многие из их соперников и других по сию пору многих без действия оставшихся, магнатов к вам адресоваться будут, чтоб заступить место сих князей, то и рекомендуем мы вам, разбирая свойство и качество людей, поколику который к чему способен, употреблять их по пристойности, стараясь наипаче составлять новую для интересов наших независимую партию, к чему вы и деньгами, когда нужда востребует, вновь немедленно снабдены будете»{54}.

Так гласит инструкция, данная Н.В. Репнину в именном рескрипте от 6 октября 1766 года.

Репнин развивает необычайную активность по организации новой партии. Основными деятелями новой агентурно-политической комбинации являются враги «фамилии», бывшие сторонники саксонцев, хотя сохраняются до времени некоторые старые «друзья».

Первым представителем нового движения является примас — князь Подоский. Он готов лезть в огонь и воду за Репнина и русских, ибо только благодаря Репнину он получил этот наивысший после короля пост — примаса. Король долго боролся с Репниным, но вынужден был уступить и назначить креатуру русского двора — агента Репнина первым чиновником Речи Посполитой. (Подоский всегда был почитателем саксонской партии, т.е. врагом короля Понятовского.) Вторым по важности новым деятелем русской партии оказался не кто иной, как князь Карл Радзивилл — тот самый, который так рьяно боролся с русским влиянием, Чарторижскими и королем Понятовским. Под угрозой репрессии он убежал в Саксонию. Решив создать новую партию, Панин вспомнил раньше всего про Радзивилла и написал Репнину:

«Переменившееся положение дел, отменяя в рассуждении нас резоны изгнания его из отечества, может ныне сделать его иногда полезным для новых наших видов орудием, а по крайней мере пугалищем для стариков Чарторижских; и для того отдаю я на волю вашего с-ва, при усмотрении в том какой пользы, вступить с ним чрез приятелей его в сношение и, есть ли вы согласитесь о нужном, постановить в таком случае, яко посол ея имп. в-ва, письменный договор, а потом и способствовать возвращению его в отечество, дабы его тут тем или другим образом употреблять»{55}.

«Непримиримый» Радзивилл немедленно по получении предложения Репнина смирился, вступил с ним в переговоры, согласился помогать России. Он вернулся в Польшу и был поставлен Репниным во главе коронной конфедерации (маршалом).

Дабы быть уверенным в прочности связи, Панин прикомандировал к польскому маршалу князю Радзивиллу русского полковника Кара в качестве политического комиссара, или, как он сам его назвал, «пестуна». Радзивилл сработался с «пестуном», как и с Репниным, и на посту маршала коронной конфедерации выполнял русские указания.

Затем следует назвать графа Мнишека, который был завербован Репниным и взял на себя руководство конфедерацией в двух воеводствах. Мнишек тоже усердно работал под руководством Репнина и удостоился милостивого отзыва о своей работе со стороны И.И. Панина, который хлопотал за него, чтобы ему разрешили продать некоторые его староства, а в 1767 году представил его к награждению должностью краковского каштеляна.

Большую роль в качестве русского агента сыграл коронный гетман граф Браницкий. Привлеченный к сотрудничеству в 1766 году, он честно выполнил свои обязательства, выставив на сейме пункты в защиту диссидентов. И его намеревались поставить во главе русской партии. Продолжал работать также подскарбий коронный Вессель, бывший министр при Августе III, завербованный значительно раньше. Таков далеко не полный список ведущей агентуры русских в Польше. Формой борьбы с королевской партией была избрана конфедерация. Началось с формирования диссидентской конфедерации. Подготовка к ней относится к декабрю 1766 года, а в марте следующего года она уже была создана. Ее возглавил барон Август Гольц, староста Грауденцкий. На организацию всей работы ему передали 20 000 червонных.

Диссиденты опирались на протестантские элементы польской Пруссии. Им было приказано вести себя весьма корректно в отношении короля Понятовского, дабы не прослыть революционерами. Особой поддержкой они пользовались со стороны Пруссии. По приказанию Панина Репнин добился солидарного выступления в пользу диссидентов и со стороны английского посла в Варшаве.

Конфедерация оказалась весьма действенным инструментом. Король и Чарторижские заметались. Они поняли, что диссидентская конфедерация — это только «цветочки», Впереди уже видны были «ягодки» общей конфедерации и угроза детронизации короля: начались поиски внешних союзников для борьбы с Россией.

В марте 1767 года перлюстрацией почтовой корреспонденции было установлено, что король секретно отправил курьеров в Вену и Константинополь. Панин в связи с этим предложил Репнину срочно проверить агентурным путем эти данные и усилить наблюдение за королевским двором, «стремясь для того изыскать себе надежные в кабинете его каналы, хотя употреблением на то нарочитой суммы».

Затем поступили донесения от Обрескова из Константинополя: поляки ведут большую антирусскую работу в Крыму, склоняя хана крымского к тому, чтобы подтолкнуть султана к вмешательству в польские дела. Панин почувствовал, что с этой стороны нависает серьезная угроза, и вновь повторяет Репнину указание:

«…усугубить ваше рачение иметь беспосредственные верные каналы, дабы благовременно открывать новые подвиги и намерения того двора; а чтоб надежнее на стезю оных нападать, надо с прилежанием собирать все разные во всяких обществах производимые разговоры и рассуждения, кои при их соображениях открывают тщательному министру те предметы, по которым он свои каналы для ближайшего разведания может употреблять с большею действительностью, когда, таким образом, в состоянии будет им сам точно индиковать то или другое, что они для его известия достать или разведать должны»{56}.

Зашевелился и Венский двор. Этот оплот католицизма начал подвигать войска к польским границам, что крайне насторожило русское правительство, которое в свою очередь ввело войска в Польшу и начало расширять конфедерацию.

Наряду с диссидентской (протестантской) были организованы и конфедерация православных и, наконец, конфедерации католические в Литве и коронной Польше. В июле 1767 года во главе коронной конфедерации уже действовал князь Радзивилл. Основным инструментом дипломатической разведки стали католические конфедерации, объединившиеся потом в генеральную конфедерацию. Работа в этих кругах была неимоверно трудной. Репнину приходилось все время лавировать между различными группками ясновельможной шляхты, действовать то лестью, то хитростью, то мздою, то грубым нажимом. Русские разведчики и дипломаты того периода пользовались замечательным выражением, определяя эту тактику: надо показывать врагам, говорили они, то волчью пасть, то лисий хвост.

Если это верно было по отношению ко всем странам, то в отношении польской шляхты это было во сто крат вернее. Коварство панов было притчей во языцех, Репнин постоянно жаловался на тяжелейшие условия работы и писал Панину:

«Извольте видеть со сколь честными людьми я дело имею, и сколь приятны должны быть мои обороты и поведение, истинно боюсь, чтобы самому, в сем ремесле с ними обращаясь, мошенником, наконец, не сделаться…»

А Петербург непрестанно напоминал Репнину, что если он добьется разрешения диссидентского вопроса, то имя его никогда не забудут, что он достигнет вершины своей славы.

Не веря полякам, Панин писал Репнину в августе 1767 года:

«…смотри, чтоб новые друзья поляки нас не провели и наконец не обманули так, как прежние. Для предостережения чего не можно ли вам еще до сейма шефов партии обязать каждого особо письменно к исполнению наших видов с обещанием с вашей стороны таким же образом каждому того, что они для своего собственного авантажа в рассуждении себе чинов, старосте или же какого установления в правительстве ценою нашим делам поставляют».

Да, в ход были пущены все средства разведки. Сторонников и союзников России привлекали материальными благами, соблазняли теплыми местечками, обещаниями политических выгод и высоких постов. Наряду с этим применялись и репрессивные меры ко всем противникам предначертаний русского двора. Не щадили особо никого.

Прежде всего эти репрессии направлялись против короля. В сентябре 1766 года польский посол в Петербурге Ржевусский пожаловался на бедность короля, который, мол, все свои средства истратил на организацию выборов в сеймиках.

Екатерина приказала выдать ему 50 000 рублей. Но Репнин не спешил исполнять это указание и оказался прав: через месяц, в октябре того же года, из столицы поступил приказ не только не давать королю денег, но и сообщить ему, что он не заслуживает доверия русского двора, что он ведет антирусскую политику и в таких условиях грешно было бы давать ему деньги, которые будут обращены против России.

Подверглись репрессиям и Масальские за то, что переметнулись в лагерь врагов. Было приказано разместить в их деревнях для постоя русские части. Такие меры били по карману помещиков, ибо лишали их доходов с имений. В августе 1766 года сформировали своеобразную оперативную группу в составе полковников барона Игельстрома и Василия Кара. Поручение группе в своей общей формулировке выглядело донельзя просто: объехать всех магнатов Польши и выяснить, кто из них намерен поддерживать планы России и кто против них. Инструкция же, подготовленная Н.И. Паниным и К. А. Голицыным в адрес полковников, гласит:

«А напротив того, тем, кои всему делу противны быть могут по корыстолюбным, или другим каким светским видам, что когда они в сем законном и как на самой конституции отечества их, так и на торжественных с соседями обязательствах основанном деле, успеху желаний наших препятствовать будут, то не возможет ея имп. в-ство обойтись почитать их не только явными отечеству злодеями, но и прямыми нарушителями священных союзов дружбы нашей к республике, а почитая их такими, пускай сами определяют они образ наших с ними поступков, о которых после, хотя и поздно уже, раскаиваться причину иметь будут, напротив чего можете вы им на случай, когда они, по представлениям нашим мысли свои переменяя, возьмутся чистосердечно способствовать возстановлению диссидентов, подать им сильнейший уверения о высочайшем ея имп. в-ства благоволения и покровительстве, в коих, конечно, никогда не ошибутся, испытав уже самым делом, сколь они сильны, надежны и достаточны к благополучию тех, кои онаго в них ищут»{57}.

Перед самым открытием сейма поступило указание самых отъявленных врагов России арестовать. Это и было сделано Репниным. Заседание сейма было назначено на 23 сентября 1767 года. Но не дремали и разведки французского короля и австрийского императора. Они тоже готовились к сейму и решили сорвать его, играя на национальном фанатизме поляков. Своим орудием они избрали Ватикан: пана назначил в Польшу интернунциуса Дурини и выступил с посланием против уравнивания в правах диссидентов с остальным польским населением. Таким образом, в Польше орудовала объединенная католическая клика в лице Ватикана, Австрии, Франции и фанатичной шляхты. Они представили дело так, будто русский двор выступает против католической религии. По всей стране распространялись листовки, сфабрикованные Дурини, выступали епископы и крупные землевладельцы.

23 сентября, в день открытия сейма, в доме князя Радзивилла в Варшаве собрались все послы (депутаты сейма). Внезапно туда прибыл Дурини и произнес зажигательную речь против диссидентов, призывая католиков драться до последней капли крови, запрещая послам вести переговоры с русскими и обещая им благословение папы и самого Христа.

Все здание, построенное Репниным, грозило рухнуть и похоронить под собою не только диссидентское дело, но и всю политику России в Польше.

Извещенный об этой трагикомедии, разыгранной разведкой противного лагеря, русский посол немедленно отправился в дом Радзивилла. Этот отчаянный шаг грозил Репнину смертью. Наэлектризованные до предела защитники Иисуса Христа готовы были убить его, справедливо усматривая в лице этого человека непосредственного организатора диссидентского дела. Репнина предупредили, что ему грозит смертельная опасность; но он пренебрег этим и, явившись к взбудораженным послам, сумел укротить их силой своей воли, убежденностью, своим спокойным видом и выдержанностью. Он заявил им, что приехал не к ним и не для переговоров, а в гости к Радзивиллу, что он с ними ни о чем трактовать не будет, ибо они никем не уполномочены, что он им рекомендует не входить в раж, ибо это никого не напугает, что не следует вставать в позу защитников религии, ибо никто на католицизм не покушается, а диссидентский вопрос — суть вопрос правовой, гражданский.

Заявление Репнина, его поведение стали ушатом холодной воды на разгоряченные головы польских шляхтичей. Они моментально успокоились, перешли от угроз к мольбам, и вся комбинация иезуитов лопнула, как мыльный пузырь. Панин в письме от 15 октября 1767 года одобрил действия российского посла и поблагодарил его за умное и мужественное поведение.

1 октября открылся сейм. В первый же день с заявлениями выступили епископы Киевский и Краковский, указав, что акт конфедерации о диссидентах — это дьявольское наваждение, а епископ Краковский Солтык крикнул знаменитое «Не позволям!», подхваченное большинством сейма.

Тогда Репнин решил покончить с вожаками католической оппозиции: ночью были арестованы и отправлены в Россию епископ Краковский Солтык, Киевский Залуский, гетман коронный Ржевуский и его сын староста Долинский.

Надо сказать, что обращение с арестованными панами было весьма мягким, вежливым и в ссылке им были обеспечены хорошие условия. По повелению Екатерины их доставили в Смоленск, где они жили в частных домах, специально снятых за счет Коллегии иностранных дел. Дома были специально меблированы. Для прислуживания арестантам велено было нанять на месте прислугу. Продукты, по инструкции, закупались для них на рынке, и на их содержание на первых порах было ассигновано 10 000 рублей, что по тем временам составляло огромную сумму. После арестов работа сейма протекала спокойно. Сейм избрал комиссию для выработки закона о диссидентах, а Репнин и Панин готовили новый договор с Польшей, где ясно была изложена позиция относительно диссидентов и польской конституции.

Сейм начал свою работу 1 октября 1767 года, а в августе 1768 года Репнин смог рапортовать, что диссидентский вопрос решен, что сейм принял закон о диссидентах и признал Россию гарантом диссидентских прав и основных законов республики. Несомненно, была проделана огромная работа, и Репнин заслужил награду. Он получил орден Александра Невского и 50 000 рублей деньгами. В какой обстановке ему приходилось работать и с какими кадрами, видно хотя бы из краткой характеристики основного его агента, если его можно так назвать, коронного маршала конфедерации князя Радзивилла. В письме от 11 декабря 1767 года Репнин пишет о нем:

«…он нам как теперь, так и впредь не инако может служить, как пугалищем против Чарторижских, а притом по имени и богатству своему представлять его можем как чучелу для подлости и самого мелкого дворянства, а дел делать он своей персоной нимало не в состоянии, и надежды в оном на него ни малой полагать не можно. Почтения он от резонабельных и знатных людей нималого иметь не может по образу подлаго его обхождения, которому и точное теперешнее его состояние явным доказательством, ибо он уже две недели так пьян, что с постели все то время не в состоянии встать, и лежучи всякой день сие безобразие продолжает. Какую же надежду на такого человека положить можно…»{58}

Таков был знаменитый князь Радзивилл — опора Речи Посполитой, вершитель судеб Польши, беспробудный пьяница, грубиян, бездельник, громила и продажная тварь, торговавшая собой поочередно то при саксонском доме, то русской разведке, при любом, кто давал больше, кто мог ему гарантировать нещадную эксплуатацию холопа, крепостного раба. Не многим лучше были и другие. Примас Подоский был плутом из плутов, продажнейшим из продажных иезуитов. Он торговал своей честью и родиной бесстыдно. Подскарбий коронный граф Вессель, подвизавшийся в русской партии, как было установлено перлюстрацией его корреспонденции, вел двойную игру.

Вообще, все магнаты, в том числе и диссидентские вожди, поглядывали одним оком на Петербург, а другим косили в сторону Пруссии, Саксонии и дальше — на Вену и Париж. Когда начались аресты оппозиционеров в сентябре 1767 года, все «сторонники» России бросились толпой к Репнину и Панину хлопотать об амнистии.

Большую игру пришлось вести Репнину со своим «коллегой{59}, прусским послом в Варшаве Бенуа. Фридрих II не был в восторге от того, что России удается проводить свою линию в Варшаве. Он был готов «поделить все тяготы» по диссидентскому вопросу, лишь бы стать вместе с Екатериной II коллективным гарантом решений сейма 1767 года. Но русское правительство, прекрасно понимая прусские маневры, очень ловко отвело притязания его прусского величества, не пожелав принимать его «жертвы».

О поведении польского короля нечего и говорить. Оценка, данная ему Екатериной II, а именно что он был наименее достойным кандидатом в короли, оказалась вполне справедливой. Это был тип истеричного фантазера, который, как самовлюбленный нарцисс, считал, что все может и что ему все простят. Не успел он надеть корону, как вступил в конфликт с Пруссией из-за таможен, и первые годы его царствования сразу омрачились таможенной войной с Пруссией. Затем он возомнил, что может вести собственную внешнюю политику, и обратил свои взоры на Францию — главного врага России, из рук которой он получил польскую корону. Когда возникла проблема с диссидентами, он вдруг воспылал любовью к своему католическому народу и заявил, что готов умереть, но не допустить диссидентов в сейм. Есть любопытный документ — его письмо к польскому послу в Петербурге графу Ржевускому от 26 сентября 1766 года:

«Пользуюсь свободою от занятий, которыя обстоятельствами все более осложняются для меня, чтобы излить вам мою душу. Последния данныя Репнину повеления возстановить диссидентов даже в законодательстве являются истинным громовым ударом для страны и лично для меня. Если только возможно, то поставьте императрице на вид, что корона, которую она мне доставила, станет для меня одеждою Несса: я буду сожжен ею и мой конец будет ужасен. Я не могу скрыть от вас, что я очень ясно предвижу ужасный выбор, на который я вскоре буду вынужден, если императрица будет настаивать на своих повелениях, ибо мне придется или отказаться от столь дорогой для моего сердца и столь необходимой для моего царствования и моего королевства дружбы императрицы, или пришлось бы мне оказаться изменником моему отечеству.

Невозможно живее чувствовать все потери, которыя я предвижу в случае утраты дружбы и поддержки российской императрицы. Но что делать, когда строжайший долг говорит во мне? Я знаю, что это может стоить мне короны и жизни. Я знаю это, но еще раз я не могу изменить моему отечеству, если у императрицы остается хотя малейшее чувство благоволения ко мне.

Я знаю, что сила все может, но разве ее употребляют против тех, кого любят, чтобы принудить их к вещам, которыя они считают величайшим злом? Я не мог решиться написать все это императрице. Я боялся, чтобы мое сокрушенное сердце и крайнее возмущение моего духа не внесли в мое письмо какого-либо выражения, которое вместо того, чтобы умилостивить ее, могло бы ее разсердить, но вы сделайте что можете. Дело идет обо всем для вашей страны и для вашего друга, который никогда не чувствовал сильнее всю горечь своего скорбнаго королевствования, как в этих ужасных обстоятельствах. Погибнуть ничего не значит, но погибнуть от руки, которою любишь ужасно»{60}.

Это «творение» типично скорее для истеричного любовника, героя провинциального романа, нежели для главы государства. На что может рассчитывать государственный деятель, посылая это слезливое, романтическое послание?

Екатерина, прочитав сие «произведение», продиктовала Панину ответ:

«Что она искренне скорбит о том положении, в какое ставит короля дух партий; что она не узнает более просвещенного мужа и искусного политика; что не во власти императрицы изменить, если король желает настаивать на своем мнении между двумя альтернативами — дружбой императрицы к нему и к республике и актом справедливости, собственной славы и прочного блага государства, который он решился в настоящее время рассматривать как измену своему отечеству, что после такого решения со стороны короля императрице останется лишь постоянное и весьма чувствительное сожаление, что она могла ошибиться относительно дружбы короля, его образа мыслей и его чувств»{61}.

Женщина-императрица и маршал коронный, король Польши… Сопоставьте эти два письма, и обнаружатся два уровня интеллекта, два уровня личных и государственных устремлений, пристрастий, ради которых они вершили свои дела, ради какого и чьего блага старались!

Нужно отметить, что по польским делам она лично руководила разведкой. Денежную отчетность по расходам на «довольствие» агентуры Репнин, как, впрочем, впоследствии и князь Волконский, направлял лично ей. Основные указания Репнину исходили от нее непосредственно или же через Панина. В особо важных случаях она вступала в личную переписку с теми поляками, для вербовки которых требовалось ее личное вмешательство. Сохранились ее письма к Радзивиллу, примасу и к Браницкому, многим другим. Переписка преследовала одну цель — привлечь польских магнатов к сотрудничеству. Значительный интерес представляют ее письма к Станиславу Понятовскому. Часто она в этих письмах поучает его государственной мудрости, указывает ему на взаимосвязь между внутренним состоянием государства и внешней политикой его. Так, например, узнав, что польский король вступил в конфликт с Пруссией, она пишет ему по этому поводу следующее:

«Для всех государств есть лишь две альтернативы для оценки и проявления их внутренняго веса относительно соседей — сила и с оружием в руках или посредством разумных и необходимых взаимных переговоров, которые установили бы доброе согласие и взаимную дружбу на взаимной пользе, которая определяет интерес каждого. Всякое среднее положение может и даже должно считаться ошибочным, и эта ошибка не может быть восполнена более или менее тесными связями с державами, внутреннее положение которых или другия соображения более важных интересов одинаково лишают их возможности повредить или оказать значительную помощь, и влияние коих в сущности служит лишь к поддержанию розни в умах и ко вреду интересов частных лиц.

Я весьма удалена приписывать в. в-ву и республике первое решение, но я считаю это изложение моих мнений нужным ввиду моих чувств столь же неизменной, сколь и искренней дружбы. Ввиду этого же соображения, а также и желания видеть вас мирно пользующимся удовольствиями короны, не подвергая себя огорчениям, которые она приносит с собою, я не могут скрыть от в. в-ва, что я как будто заметила в письме, которое вы мне написали, нечто вроде личных чувств, которыя определяют политическую систему более по склонности, чем по государственным соображениям. Полагаю, что это тоже движение душевное, под влиянием которого было написано вами и письмо к королю прусскому, и при нынешних обстоятельствах я бы предпочла, чтобы его не было. Да, государь, наше государство должно определять наши действия и наши поступки в делах, и всякая личность ему вредна»{62}.

Собственно, эта государственная деятельница прямо говорит незадачливому поляку, что его «лирическая» политика, основанная на чувствах, а не на интересах государства, суть не государственная политика. Так же она высказывалась и в 1766 году, а накануне созыва сейма в августе 1767 года, когда необходимо было, чтобы король явно или тайно, но помог Репнину, она пишет вновь Понятовскому личное письмо, в котором требует от него помощи. При этом объясняет, почему она лично так настойчиво проводит линию и дело диссидентов, и, ничуть не смущаясь, сочиняет такую легенду:

«Я не скрою от вашего величества, что на это возстановление я смотрю, как на дело, долженствующее решить вопрос о моей политической способности содействовать и общему благу республики, и вашему личному благосостоянию, что момент достижения этого требования обозначит собою и определит степень влияния, какое я могу оказать в пользу того или другого.

Слава моей короны, равно как и мое личное удовлетворение, ставят мне в этом отношении закон, от которого отступиться я не могу».

При ближайшем рассмотрении оказывается, что диссидентское дело было для русской императрицы только вопросом престижа. К чему понадобилась ей такая явная ложь? Да только для того, чтобы добиться своей цели у Понятовского. Она знала, что для него государственные соображения менее понятны и близки, чем чувства, честолюбие, престиж, ибо он не был политическим деятелем в собственном смысле этого слова. Для Екатерины же главным было не то, что написать, а то, чтобы это дошло до его понимания. Она с ним говорит «во имя дружбы» и просит его негласного «содействия внутренняго и искренняго» путем предоставления должностей, наград и чинов для лиц, которых будет ему рекомендовать Репнин.

Ближайший помощник Екатерины II, один из организаторов российской дипломатической разведки во второй половине XVIII века, Никита Иванович Панин тоже немало потрудился над решением польской проблемы.

Интересна манера поведения Н.И. Панина. Он артистически маскировал свои чувства. Реалист и циник, сторонник применения любых разведывательных методов, мастер политической интриги, специалист по всяким комбинациям, этот представитель крепостнической России менял свой тон в общении, как хамелеон меняет цвет. Образцом гибкости может служить его письмо о диссидентах к польскому королю:

«При просвещенном короле фанатизм и своекорыстие осмеливаются поднять голову и злоупотреблять легковерием народов, которые они наполняют тщетным страхом. Они одни насладятся злом, которое они приготовили; их торжество среди беспорядков и тревог войны. Что им до разорения граждан, лишь бы их мнения и их частный интерес торжествовали. Но первый подвиг монарха, наиболее служащий к его славе и наиболее полезный для его пародов, — это поразить эти гидры и заковать их в те же цепи, которые они держат всегда наготове против свободы и равенства»{63}.

…Невероятно! «Свобода и равенство»… И это из-под пера канцлера мощнейшей феодально-крепостнической империи?! Что, перевернулся мир?! В роли чуть ли не предвестника социальной революции под знаменами социальной справедливости выступает Никита Иванович Панин.

Все проще и сложнее: просто мастер политической игры и интриги, большой актер на дипломатической сцене тех времен, блестящий дипломат, большой радетель за благо России и русских людей, в какой бы земле они ни жили, и блестящий мастер разведывательного дела — таков Н.И. Панин. Можно упомянуть, что он состоял в личной переписке с Радзивиллом, Мнишеком, примасом Подоским. Иногда сам шел на вербовку польских агентов.

Со времени восшествия Екатерины II на престол поляки — довольно частые гости в Петербурге. Приезжали с поклоном послы всех партий и направлений. С послом республики король иногда направлял и отдельного посла. Конфедерации местные и генеральные, отдельные партии и даже отдельные вельможи также снаряжали послов: всем хотелось получить должности, звания, чины, повышения, награды, привилегии. Панин ловко использовал их пребывание в Петербурге для вербовки, а затем передавал их для связи и разведывательной работы Репнину.

С принятием диссидентского закона казалось, что наконец в Польше наступит успокоение, согласие, но… французская разведка уже готовила антирусский фронт, опираясь, с одной стороны, на Турцию, а с другой — на национально-реакционные, фанатичные шляхетские круги в самой Польше.

Французские разведывательные резидентуры в Крыму, Стамбуле, Вене и самой Польше не скупились на деньги, налево и направо вербовали агентуру и готовили вооруженное выступление против России и ее влияния в Польше.

Конечно, в результате деятельности русских в Польше были недовольства, повстанческие тенденции, использованные французской разведкой для организации движения против русских. Играли и на факте пребывания оккупационных войск, католическом фанатизме.

Русское правительство, зная об этом, указывало своим представителям, что смута в Польше происходит не от одного фанатизма, но действует еще тут и тот самый «нам и империи нашей всегда враждебный дух, который возбудил против нас и беззаконную войну от Порты Оттоманской. Франция не жалеет денег, ни трудов для размножения в Польше огня, дабы только наводить нам хлопоты и заботу. Главный ее инструмент епископ Камецкий Красинский сыплет везде деньгами и раздувает огонь где только может. Он имеет под собою множество эмиссаров, кои по земле шатаются и развозят его пастырская наставления».

В результате работы этих «пастырей»-разведчиков тотчас же после заключения Репниным трактатов с сеймом была организована конфедерация в местечке Бар на Подолии против этих решений. Началось вооруженное восстание, которое скоро распространилось на Литву, Краков и остальные воеводства.

Русские войска, которым приказали после окончания дела диссидентов вернуться в Россию, вынуждены были перейти к вооруженной борьбе с польскими мятежниками.

«Войска наши бегают по земле и, где только мятежников находят, везде их бьют, но во все концы не могут они по времени поспевать, следовательно же, и должны поневоле оставлять разные места без прикрытия и защиты»{64}.

Французская разведка развила бешеную деятельность и в Турции (на этом мы остановимся подробнее ниже).

С одной стороны, французы подготавливали общественное мнение в самой Турции, сея провокационные слухи о том, что Россия готовится к захвату всей Польши, с другой стороны, уверяли турецкое правительство в возможности легкой победы над русскими, ибо Вена-де обеспечивает Турции нейтралитет, фактически предоставляя Турции возможность разделаться с русской опасностью. В такой международной обстановке Барская конфедерация явилась ударом в спину России. Вместо желанного успокоения после принятия сеймом закона о диссидентах и гарантии России наступила полоса восстаний. Ни о каком выводе войск не могло быть и речи. Войска, как уже говорилось, должны были гоняться из конца в конец страны за неуловимыми конфедератами, снабженными деньгами и оружием французской, отчасти австрийской и турецкой разведок. Турки начали требовать от русского посла Обрескова обещания вывести войска из Польши. Обресков отказался выполнить это требование, и в сентябре 1768 года Турция объявила России войну.

Так случилось, что польская проблема оказалась не только не разрешенной, но еще и запутанной настолько, что привела к войне. В декабре 1768 года Репнин был освобожден от должности посла в Варшаве и направился в действующую армию. На его место прибыл князь Волконский, хорошо знакомый с польскими делами.

Русское правительство, опираясь на силу, на мощь русской армии и героизм русского народа, приняло вызов франко-австро-турецкого лагеря. Центр тяжести был перенесен на турецкий театр военных действия. Но вот в отношении Польши программа российских действий осталась прежней.

«Было бы неслыханным делом, если бы я добровольно согласилась покинуть то, что можно у меня отнять только силою оружия. Чем более сознаю я обязанности моего положения, чем более я старалась выполнить их в диссидентском деле, тем более я буду виновата, если я покину его».

Так писала Екатерина. Из этого совершенно ясно следовало, что борьба в Польше будет продолжаться. И действительно, Волконскому было предложено, сохраняя внешние приличия по отношению к польскому правительству, продолжать вести диссидентское дело в прежнем направлении и не допустить поляков к соединению с турками.

Волконский взял такую линию: короля он рассматривал как пешку, которой надо уметь пользоваться, но без которой можно и обойтись. Активной же силой он считал «зубров» — польских вельмож, поэтому предложил создать новую шляхетскую партию, назвав ее «патриотическою». Это были люди, настроенные враждебно по отношению к Чарторижским; такая конфедерация без короля и против короля должна была, по мнению Волконского, объединить элементы, хотя и не особенно преданные, но зато, будучи прельщенные большими деньгами, долженствующие из благодарности к России защищать решения сейма и трактат, которые повисли в воздухе вследствие вооруженного выступления конфедераций. Однако Екатерина воспротивилась детронизации короля, считая, что враги России расценят этот акт как признак ее слабости. Панин в свою очередь решил, что не стоит форсировать события в Польше.

Осторожность и скромность Панина в польском вопросе в тот период объясняется тем, что он еще в то время твердо держался за свою идею Северной системы, а в этой системе Польша играла роль буфера против католическо-мусульманского блока. Польша, неустроенная, политически слабая, опиралась бы на своего гаранта — Россию. Вот что нужно было Панину. Поэтому в письмах Волконскому он часто советовал ему не предвосхищать события, не форсировать их, а допустить процесс естественного политического разложения, не останавливая его. Основную борьбу предлагалось направить против Чарторижских.

Наиболее ценная и влиятельная агентура Волконского (он получил ее за связь от Репнина и Панина) была весьма впечатляющей: примас Подоский, коронный кухмистр Понинский, минский воевода Гюльзен, граф Флемминг, граф Туровский, Браницкий, Мнишек и другие.

Характерно и совсем необычно для работы разведки, что русское правительство сочло необходимым главным агентам написать личные письма с предложением связаться с Волконским и оказывать ему услуги и доверие. Так, Екатерина писала Флеммингу, а Панин — Понинскому, Браницкому, Гюльзену и другим. Все они получали деньги, подарки, должности. Даже женам их Екатерина присылала ценные подарки (табакерки, портреты с бриллиантами). Но вместе с тем никогда не упускала случая указать своим подчиненным и резидентам на все недостатки и упущения в работе с агентурой. Так, Панин предлагал держать примаса в ежовых рукавицах и следить за ним, ибо он связан был не только с русской разведкой, но и с саксонским курфюршеством. Поэтому, в частности, Панин советовал давать ему умеренные «дачи».

С королем у Волконского отношения не налаживались, точнее сказать, были исключительно плохими.

Международная обстановка, несмотря на успешный ход турецкой кампании, складывалась неблагоприятно для России. Этому в немалой степени способствовала катехизисная война в Польше. В связи с этим менялась и политическая тактика русского двора в этой стране.

Если в начале 1769 года Волконскому было приказано вести непримиримую политику в вопросе о диссидентах, то в сентябре 1770 года ему предписали воздействовать на агентуру как среди диссидентов, так и в новой «патриотической» партии, чтобы они пришли к полюбовному соглашению об ограничении прав диссидентов, как то: об отказе от допуска их в сейм; об ограничении допуска в сейм, трибуналы и т.д.

Панин стремился к сохранению рамок приличия и скрытости (секретности) того влияния, которое оказывалось на различные политические группировки в Польше через русскую агентуру в стране:

«Нам для сохранения пред публикой лица нужно то одно, чтобы соглашение в сем случае происходило и совершилось без видимого в оном соучастия нашего и чтоб еще диссиденты не всего и навсегда уже лишены были, ибо инако, совершенным их исключением от законодательства и судебной власти состояние их сделалось бы хуже прежнего… Ваше сиятельство можете из сего сами легко натуральное сделать заключение, что как с одной стороны вам не подобно будет в качестве посла ея имп. в-ва явно мешаться в то любовное соглашение диссидентов с католиками, но оставлять оное наружно собственному своему течению, так с другой тем не меньше способствовать оному для пользы дел искренними и приложенными к месту и к стате тем и другим внушениями, а особливо удержанием под рукою посредства и справедливой меры в требуемых и дозволяемых от диссидентов уступках.

Проницание и прозорливость вашего сиятельства откроют лучше на место ту дорогу, которую вам для сближения сил двух крайностей пестовать надобно будет без компрометирования ни качества вашего в публике, ни главного нашего дела пред легкомысленными польскими головами в скорейшем и совершенном успокоении польских замешательств, которые само по себе из дня в день нужнее становятся»{65}.

По существу, эта директива предлагает Волконскому разведывательными методами провести отступление от первоначально намеченного плана, уступить полякам по вопросу о диссидентах, лишь бы добиться успокоения в Польше.

Вопрос этот становится самым актуальным для русской политики в Европе. В ноябре Екатерина пишет Панину записку, в которой излагает свои соображения по проблеме. Она согласна истратить много денег, если бы только знала, что затеваемая Волконским реконфедерация принесет замирение. Она даже готова объявить амнистию всем участникам враждебных конфедераций и намекает, что если поляки согласятся на переговоры, то и она на это будет согласна.

Эта примирительная позиция русского правительства не встретила, однако, отклика у поляков. Все, что произошло позже, надо трактовать в значительной степени не только как результат злой воли или ошибочности политики русского двора, но и непонимания поляками (или их нежелания понять?) международной обстановки на тот момент, а может быть, и как итог совершенно нереалистичного увлечения великодержавными амбициями, планами, связанными с надеждами на поддержку австрийского двора и, не исключено, Франции. Все эти расчеты оказались пагубными для Польши.

Успокоения в стране не наступило. В январе 1771 года вынужден был отбыть из Варшавы русский посол Волконский. Но главное не в этом. Состояние Польши с начала XVIII века стало таковым, что все соседние с нею державы считали своим долгом вмешиваться в ее внутренние дела; Польша перестала быть упорядоченным самостоятельным государством.

Неудивительно поэтому, что немецкоязычные страны из окружения Польши вознамерились воспользоваться ее слабостью для территориальных приобретений за ее счет.

Фридрих II еще в начале 1769 года, видя, что Россия вовлечена из-за Польши в войну, результаты которой трудно было предвидеть, предложил России проект раздела Польши. Он боялся, что в России этот проект встретят возражениями, и поэтому переслал его графу Линару и велел своему послу в Петербурге осторожно преподнести его русским. При этом он предложил не просто разделить Польшу, а «вознаградить» Пруссию и Австрию за помощь, которую эти страны окажут России… в войне с Турцией. Другими словами, Фридрих II закамуфлировал свой проект раздела Польши планом союза трех держав — России, Пруссии и Австрии.

Панин ответил, что не возражает против союза трех держав, но считает, что целью такого союза должно быть изгнание турок из Европы и тогда Австрия получит компенсацию за счет Турции, а России не нужны польские земли. «У России и без того уже столько земли, что трудно с ней справиться; ей нужно только несколько пограничных областей».

Но Фридрих не успокоился. Он одновременно продолжал обрабатывать и Россию и Австрию, пугая одну другой. Осенью того же 1769 года он встретился в городе Нейсе с императором австрийским Иосифом II. Напугав его ростом могущества России, он подготовил его к мысли о необходимости разделить Польшу. Это план стал «альфой и омегой» политики Фридриха.

«Война между Россией и Турцией переменила всю политическую систему Европы: открылось новое поле для деятельности; надобно было не иметь вовсе никакой ловкости или находиться в бессмысленном оцепенении, чтоб не воспользоваться таким выгодным случаем, Я читал прекрасную аллегорию Боярдо: я схватил за волосы представившийся случай и, с помощью переговоров, достиг того, что вознаградил свою монархию за прошлые потери, включивши польскую Пруссию в число моих старинных областей».

Так впоследствии признавался Фридрих, раскрывая свои планы.

Австрию и ее императрицу Марию-Терезию с сыновьями долго упрашивать было не надо. Она сама стремилась разделить Польшу, а еще до раздела захватила в 1770 году 13 районов из комитета Ципса в Польше.

В таких интригах созревал план раздела Польши. Россия находилась между двух огней: с одной стороны, война с Турцией и угроза выступления Австрии вместе с Турцией, а с другой — непрекращающаяся вооруженная борьба в Польше.

Раздел Польши в таких условиях был одним из вариантов разрешения кризиса. России пришлось принять как факт раздел Польши после всех безуспешных попыток разрешить этот кризис другими путями.

Когда Волконскому не удалось потушить пламя восстания, действительный тайный советник Каспар Сальдерн выступил с предложением изменить всю политику по отношению к польскому королю, попробовать вновь опереться на Чарторижских, приласкав всех бывших сторонников этой партии. Екатерина ухватилась за это предложение и, решив еще раз поставить на этого коня, назначила Сальдерна послом в Варшаве, поручив ему приступить к реализации своего плана: борьбу с конфедератами, считал Сальдерн, нужно вести силами самих поляков, и добиваться успеха здесь необходимо разведывательными и агентурными мероприятиями и средствами, но не военными. Он намеревался создать руками агентуры из сторонников Чарторижских армию, которая выступила бы на борьбу с конфедератами, т.е. превратила бы войну против России в чисто междоусобную польскую войну. Ему отпустили на это 100 000 рублей, и Сальдерн приступил к работе.

План и образ действий Сальдерна вызвали разочарование среди кадров русской разведки, завербованных в прежние времена. Так, примас Подоский даже собрался бежать из Варшавы, и Панин был вынужден обратиться к нему с требованием подчиниться Сальдерну. В отношении Радзивилла, бежавшего за границу, были даны указания ни в коем случае не допустить его в Польшу и арестовать в случае появления на границе. Панин даже предложил не допускать никогда восстановления богатства Радзивилла. И — типичный представитель тогдашней дворянско-крепостнической России — канцлер царской короны мотивирует это ни мало ни много… социальными соображениями. Читаем:

«Частное лицо с такими значительными имуществами не годится для республиканского государства, вследствие опасного влияния своего кредита и своих богатств, которое даст ему возможность возбуждать или поддерживать там смуты и раздоры. Таким образом, унижемте и расстройство этого дома в интересах самой Польши и должны входить в состав наших мер касательно ея»{66}.

Такие повороты совершают с людьми — а политические деятели тоже люди — история и политика. Безнравственно? Не нам судить, если мы сами…

Результаты деятельности Сальдерна оказались плачевными: он быстро изучил короля и вскорости увидел, что имеет дело с истериком, опереточным героем, который умеет рыдать, кричать с пеной у рта, грозить и унижаться.

Интеллект, здравый смысл, элементарное соображение отсутствуют. Сальдерн так прямо и доносит о нем Панину:

«Сердце короля есть сердце хорошего человека, но голова его, к несчастию, испорчена, увижу — могу ли я ее поправить: трудно излечить радикально мозг, поврежденный постоянными иллюзиями».

Он решил воздействовать на короля испытанным приемом — кнутом и пряником. С одной стороны, Сальдерн, выслушав все его жалобы, приласкал его и заставил «со слезами просить милостыни… Я был сильно тронут, но не обещал ничего», — писал Сальдерн.

И только в день именин короля, когда граф Браницкий явился к нему и долго упрашивал, он отпустил 5000 червонных. С другой стороны, он в беседе с королем заявил, что Екатерина намерена лишить его своего покровительства, если он будет вести себя по-прежнему, и припугнул, что имеет указания бросить его на произвол судьбы, выехав вместе со всем войском в Гродно. Король испугался. И тогда Сальдерн заставил его дать подписку о полном послушании. Вот этот документ:

«Вследствие уверения посла ея величества императрицы Всероссийской в том, что августейшая государыня его намерена поддерживать меня на троне Польском и готова употребить все необходимые средства для успокоения моего государства вследствие изъяснения средств, какия, по словам посла, императрица намерена употребить для достижения этой цели, вследствие обещания, что она будет считать моих друзей своими, если только они будут вести себя как искренние мои приверженцы, и что она будет обращать внимание па представления мои относительно средств успокоить Польшу, вследствие всего этого, я обязуюсь совещаться с ея величеством обо всем и действовать согласно с нею, не награждать, без ея согласия, наших общих друзей, не раздавать вакантных должностей и старосте, в полной уверенности, что ея величество будет поступать со мной дружественно, откровенно и с уважением, на что я вправе рассчитывать после всего сказанного ея послом. 16 мая 1771 г. Станислав-Август Король{67}.

«Станислав-Август Король» потребовал от Сальдерна письменного подтверждения, что эта подписка не будет известна никому, кроме императрицы, Панина и Орлова.

Вскоре русский посол убедился, что и подписка не поможет и что, «король есть и останется всю свою жизнь слабым, пустым и глупым человеком». Сальдерн отказался от своего плана, став сторонником применения силы. «Мягкость портит головы в Польше и несовместима с достоинством и превосходством России».

На этом этапе, по существу, закончилась попытка разрешить польский кризис путем прямых сношений между русским правительством и Польшей.

Работа разведок враждебных России стран усиливалась. В апреле 1771 года поступили агентурные данные в Петербург о том, что Франция решила усилить свое проникновение в среду конфедератов. В месяц на это ассигновалось до 6000 червонных.

Во главе корпуса в 40 000 конфедератов поставили французского советника Дюмурье, которому надлежало продолжить формирование новых отрядов, обучать их и направлять. Штаб-квартирой французской резидентуры Дюмурье было селение Эпернеж в Венгрии. Там же были собраны вожди конфедератов, организованы склады оружия, амуниции; оттуда они должны были вторгнуться в Польшу в районе Ландскрона, укрепиться и приступить к избранию нового польского короля (саксонского принца Карла). Из этого сообщения следовало, что французская разведка действует в контакте с австрийской и что австрийская территория является не только убежищем для конфедератов, но и тылом, питающим их.

Панин сделал представление австрийскому послу в Петербурге князю Лобковичу, но последний, как водится, ответил, что, мол, «я не я и лошадь не моя», что ему кажется невероятным, чтобы в Венгрии вербовали и формировали конфедератов, и что Австрия даже не думает о поддержке Карла.

Панин передал эту информацию Сальдерну для сведения на предмет принятия мер предосторожности.

В августе поступили агентурные сведения из окружения прусского короля: французы собираются прислать в Польшу новый отряд офицеров числом 25 человек во главе с генералом Вноменилем. В переговорах герцога Эгильона с представителем конфедератов он якобы заявил, что Франция готова поддержать конфедератов главным образом присылкой в Польшу военных специалистов.

Когда в 1772 году Суворовым был взят Краков, там действительно попали в плен французские офицеры, которых Екатерина повелела отправить в Сибирь, рассматривая их не как пленных, а как преступников.

Не оставался в стороне от этих событий и кардинал Дурини, которого в какой-то момент под каким-то предлогом русская разведка предлагала арестовать. Но в Петербурге решили не трогать его и просили Ватикан напрямую и через сардинский двор убрать Дурини из Варшавы.

В такой обстановке вызревал план раздела Польши. Было бы ошибочным считать, что Россия явилась инициатором этого проекта, хотя такое впечатление и может возникнуть при ознакомлении с планом тогдашнего военного министра Чернышева, предложившего кандидатуру Станислава Понятовского. Ни один российский план не предусматривал ликвидацию Полыни как государственного образования. Подвижки русского двора в сторону раздела объясняются рядом серьезных причин, можно сказать, державного характера.

Во-первых, несмотря на значительные расходы и даже человеческие жертвы, в Польше не сложилась обстановка, позволявшая Петербургу рассматривать этого соседа в качестве союзника. Во-вторых, нависла угроза союза Австрии с Турцией против России. Отсюда озабоченное послание 5 декабря 1771 года Н.И. Панина русскому послу князю Голицыну в Вену, где он прямо указывает на то, что «здравая политика велит заранее готовиться на все возможные случаи», и прямо говорит о своем полном недоверии князю Кауницу и неверии в искренность его политики в отношении России{68}. В такой ситуации самым актуальным вопросом стала нейтрализация Австрии даже ценою согласия на предложение Фридриха разделить Польшу.

И наконец, третья — она видится главной в этом ряду — это внутреннее состояние России. Турецкая кампания истощила казну, легла тяжким бременем на крестьянство. Крестьянские восстания, как и движения «заводских крестьян», настоятельно требовали скорейшего прекращения войны. К тому же в 1770 году с театра военных действий занесли чуму, которая понемногу подбиралась к центру России. В декабре 1770 года появились первые чумные больные в Москве. 15 сентября здесь вспыхнуло восстание. Россия была накануне Пугачевского бунта. Н.И. Панин в начале 1772 года подает записку «Секретное мнение» о текущем положении:

«Каково есть настоящее положение дел наших, оное не требует никакого изъяснения, будучи само по себе довольно известно. Война с Портою Оттоманскою свирепствует еще в полном огне. Польша утопает в бедственнейшем междоусобии; дело независимости Крыма и прочих татарских орд не достигло по сю пору совершенства своего; а, напротив того, Венский Двор или, лучше сказать, первенствующий онаго министр князь Кауниц питает в сердце своем величайшую ненависть и явное недоброжелательство к успехам оружия нашего. Искры одной, так сказать, недостает к превращению оных из пассивного умозрения в сущий активитет. Все сии аспекты, сколь они в существе своем ни важны, не могли бы однакож ни частно, один без другого, ни все между собою совокупно столько значить, сколько они ныне начинают значить, по причине внутренняго нашего злоключения, которое распространением своим из Москвы в ближайшие уезды, а оттуда в самые отдаленные, может произвесть совершенную или, по крайней мере, весьма чувствительную остановку в разных государственных оборотах, нуждах и способах. Опасение сие не может быть почтено безвременным, когда уже и теперь многия неудобства ощутительны становятся в самом почти начале зла.

Обращаясь к сей неложной картине, нахожу я, что новыя в ней открывшаяся тени требуют и новых времени и обстоятельствам свойственных средств, а особливо подчинения их всех точным и исправно размеренным правилам, как по состоянию сил и ресурсов наших, так равным образом по количеству и важности опорствующих нам пружин»{69}.

«Секретное мнение» только подтверждает, насколько Н.И. Панин был обеспокоен внутренней ситуацией в стране. И пожалуй, только состояние дел внутри государства побудило его принять «свойственные средства».

Среди мер, призванных покончить с войной и усмирить восстания, буквально вздыбливался план раздела Польши. Для Панина — это якорь спасения в его дипломатической игре: сменить Северный союз на «новую систему» — русско-прусско-австрийский союз. В письме к Сальдерну от 11 июня 1771 года Панин пишет:

«В моем письме №4 заметил в. пр-ву, что сообщенное мною вам решение ея имп. вел-ва по польским делам является новою системою, согласно которой вам нужно будет вести нынешния ваши операции по замирению этого королевства; настоящим письмом я точнее объясню, в чем и каким образом ваш образ действий может и должен быть приспособлен к этому.

…Польша, как бы плачевно ни было положение ея дел, значительная держава по своему физическому положению. Несколько частей, которыя будут отделены от нея вследствие округления границ ея соседей, все-таки не помешают ей остаться в положении посредствующей державы, достаточно значительной для того, чтобы служить противовесом при соперничестве великих держав, и я соображался с этим, создавая этим округлением границ новое равновесие интересов и новую систему союза между тремя соседними с нею державами.

Поляки не могут ничего возразить против соглашений, к коим они сами подали повод непоследовательностью своего политического поведения относительно всех их соседей и своими бесконечными несогласиями, а Станислав Понятовский, будучи оставлен на своем престоле и на престоле народа, который всегда сохранит видное положение среди второстепенных держав Европы и который после испытанного им урока станет, быть может, благоразумнее и счастливее, не найдет свое будущее положение худшим, чем нынешнее или прошлое»{70}.

Ну что же, тут и горечь неудачи в Польше, и слабое утешение в том, что Польша-де еще достаточно велика, чтобы остаться «посредствующей державой». Но основная мысль послания заключается в том, чтобы новым тройственным союзом обеспечить себе скорейшее окончание войны.

Через два с половиной месяца — 28 августа 1771 года — Панин в переписке с Сальдерном вновь возвращается к этому вопросу и сообщает ему подробности плана осуществления раздела на основании своих переговоров с Пруссией:

«Мы должны отправляться от одного твердого и неизменного пункта — именно, что удастся ли убедить венский двор приступить к нашему соглашению с королем прусским, или же он останется в стороне, или формально воспротивится ему, во всяком случае, решено, что мы тем не менее будем его приводить в исполнение.

…Но как только дела назреют, вы будете об этом исправно и вовремя уведомлены, дабы ваши поступки были согласованы с ними к их успеху… Но главною вашею задачею будет — завербовать известное число лиц, которых мы могли бы пустить в дело, когда наступит к тому время… Если уж платить, то лучше платить ради наших интересов, чем их. Я полагаю, что весь этот огромный расход на конфедерацию, которая займется лишь замирением Польши, должен быть произведен лишь на такую конфедерацию, которая подчинится всем нашим условиям и наших союзников»{71}.

Из письма видно, что идея союза с Веной все еще не оставляет Панина.

Одновременно здесь даны ясные указания о том, как должна вести себя дипломатическая разведка. Перед ней поставлены три задачи: во-первых, вербовать новую агентуру. Пользуясь корыстолюбием польских магнатов, их предательскою натурой, Сальдерн должен был набрать новых сторонников расчленения Полыни. Это была главная задача. Во-вторых, надо было направить работу агентуры на «поселение раздоров в умах», т.е. усилить междоусобицу, царившую в Польше. В-третьих, готовиться к тому, чтобы придать разделу «видимость законности»,

Сальдерн строго выполнил предписания Панина, что видно из его благодарственных писем к первому.

В конце 1771 года были дополнительно введены в Польшу русские войска, сотрудничавшие с Сальдерном. Он снабжал их информацией о враждебных России польских помещиках, на имения которых налагалась контрибуция.

В начале 1772 года наконец договорились и с Веной о разделе, а в сентябре 1772 года представители трех держав в Варшаве вручили полякам ноту о разделе.

ИМПЕРАТРИЦА ИЩЕТ ОКНО В «ЧЕРНОМОРСКОЕ ПОДБРЮШЬЕ» РОССИИ

Черноморье — снова яблоко раздора. — Россия открывает консульство в Крыму и превращает его в резидентуру. — Петербург — Никифорову: «Завербовать крымского хана!» — На чем «погорел» Никифоров. — Агентура блокирует контакт Станкевича с визирем

О методах русской дипломатической разведки в Турции при Петре I уже много сказано. Особенность ее деятельности состояла в том, что, пожалуй, нигде, как в этой стране, русские не встречались с такими острыми контрразведывательными мерами противодействия. В рассматриваемую, Екатерининскую, эпоху положение мало в чем изменилось в сравнении с прошлым.

Осложнялось дело и характером, скажем сразу, крайне сложным, политических отношений России с Турцией при Екатерине II.

Развитие торговли и помещичьего землевладения в России требовало выхода на Юг, в Черное море, где до того существовал запрет на плавание русских кораблей. Петровские походы на Азов и последующий Прутский скандал не привели к удовлетворительному решению черноморской проблемы. Татары в Крыму, хотя и прекратили свои набеги на Украину и не получали больше дань с России, продолжали оставаться бастионом Оттоманской Порты на южных подступах к Русскому государству. Оттуда исходила постоянная угроза русским владениям, Украине и Польше.

Порта, впрямую граничившая с Польшей, активно вмешивалась в польские дела. На турецкую политику ощутимо влияли Пруссия, Франция, не в последнюю очередь Австрия, хотя к австрийцам, как к соседям, турки относились подозрительно и с опаской, закономерно не желая усиления влияния Австрии в Польше.

Но надо заметить, что в 1762 — 1768 годах, т.е. до начала первой Русско-турецкой войны, отношения между двумя империями развивались «нормально», без особых всплесков враждебности.

Однако в связи с Турцией императрицу заботили три проблемы. Первая: как быть с треугольником Россия — Турция — Польша. Вторая: обеспечение спокойного развития пограничных с Турцией областей (Киевское генерал-губернаторство, Приазовье, Дон, Задонские степи). Здесь интересы России напрямую сталкивались с турецким сателлитом — Крымом и его ханством.

Третья была, пожалуй, самой главной в расчетах екатерининской политики, дипломатии и в постановке задач российской разведке — обеспечение свободы торгового мореплавания.

Крымская проблема для России проистекала из того, что Крым был фактически подвластен Порте, а династия Гиреев крайне враждебно относилась к Русскому государству. Гирей, как известно, до Петра I даже получали дань от России. Русское правительство добивалось поэтому такого ослабления Крыма, которое лишило бы хана возможности проводить антироссийскую политику. Исходя из этого, Коллегия иностранных дел ставила перед русскими дипломатами в Турции и задачи разведывательного характера. Предпринимались попытки свергнуть неугодного хана, используя средства разведки.

Так, мы видим, что в рескрипте от 2 августа 1762 года русскому резиденту в Константинополе Обрескову предложено тайно стараться низвергнуть хана, пользуясь всеми возможными мерами и средствами, обещая заплатить щедро фаворитам султана или агентуре{72}.

Вторично предложено Обрескову заняться этим вопросом в октябре 1762 года{73} в связи с тем, что русская разведка установила, что крымский хан связан тесно с прусскими дипломатами, что при нем имеется прусский разведчик флигель-адъютант Гольц и другие прусские офицеры. Так как Пруссия вела тогда противорусскую политику и натравливала Порту на Россию, то связь прусской разведки с ханом представляла большую опасность. Поэтому канцлер Михаила Воронцов непрестанно предлагал Обрескову пользоваться всеми своими разведывательными возможностями для ликвидации хана.

Но наряду с этим Воронцов не оставлял мысли о возможности вербовать хана. Интересно, что наводчиком в этой операции являлся прусский посол в Петербурге Гольц — родственник разведчика Гольца в Крыму.

Воронцов принял этот совет и предложил киевскому генерал-губернатору командировать в Крым офицера для проведения этой вербовки, пользуясь услугами прусского консула в Крыму Боскампа.

Чего же добивалась русская разведка от хана? Помимо решения некоторых пограничных вопросов (постройка крепостей, организация торговли) основная задача, которую ставила перед Коллегией иностранных дел Екатерина, заключалась в получении санкции на учреждение консульства в Крыму. Киевский генерал-губернатор через влиятельных лиц в Крыму и Обресков путем всяких комбинаций в Константинополе должны были добиться этого. Из Киева в Крым поехал поручик Бастевик, и ему удалось получить от хана согласие на создание консульства. Он обещал ему за это 1000 червонных, карету с лошадьми и меха. Обрескову одновременно удалось повлиять на хана и Порту.

Екатерина, получив об этом его реляцию, написала резолюцию: «Бога ради, не упустите время», и тотчас же премьер-майор Никифоров был назначен первым русским консулом в Крым, с его выездом к месту службы начались задержки. Екатерина 9 мая 1763 году вновь пишет канцлеру записку:

«Михаила Ларионович, пожалуй, поспешите поездку Никифорова и сколько можно снабдите его всеми подарками, что они требуют, дабы для безделицы не испортилось столь великое и важное дело, я не могу довольно Бога благодарить за столь счастливый во всех делах успех. Продолжи Бог милость свою далее».

Это горячее стремление к организации консульства в Крыму находит свое объяснение в инструкции, которую получил консул Никифоров. В § 3 этой инструкции основная задача консула определяется так:

«И понеже главнейшая должность ваша состоять имеет в точных обо всем разведываниях, то и надлежит вам надежных приятелей из ханских фаворитов или служителей тамошней канцелярии пенсиею или временной дачей подарков для сообщения обо всем достоверных известий себе приискать, в сущую в том истину на месте отбирать и различать, по оным доношения и уведомления ваши куда потребно распоряжать с крайним осмотрением об осторожности, дабы по важным каким-либо случаям и, например, в будущих иногда хана Крымского недружеских намерениях к набегам, нашествиям на здешнюю сторону или соседние народы, о чем выше упомянуто, не нанесть здесь излишней тревоги и заботы, и тем не подать повода к мерам и распоряжениям вообще приемлемым, а на границах напрасного движения войск и изнурения их и казенных издержек обыкновенно до ныне бывших; в чем и заключается первый вид консульского в Крыму учреждения»{74}.

Итак, крымское консульство — это резидентура русской разведки.

Крым в глазах русского правительства — это непосредственный сосед России, откуда могли вторгнуться турецкие агрессоры. Крым — это клин в теле Русского государства, запиравший ему выход в Черное море. Крым — это и окна на Ближний Восток, он же — естественный перевалочный пункт для русской торговли, которая настоятельно требовала прямых связей со средиземноморскими странами.

А потому по замыслам российского правительства Крым должен стать русским. Знанию будущего театра военных действий в этих расчетах отводилось особое место. В § 5 упомянутой инструкции находим такие узловые моменты:

— выяснить точное количество боеспособных воинов, формы содержания армии, структуру военного бюджета;

— как рекрутируется армия;

— состояние крепостей и их вооружения;

— как производятся вооружения и боеприпасы и система снабжения ими, система перевозок и т.д. и т.п.

О крупномасштабности и глубине российского подхода к проблеме Крыма свидетельствуют и содержащиеся в инструкции требования демографического изучения населения полуострова в целях учета его военного потенциала. Задачи здесь сформулированы предельно четко: определить численность населения с разделением по полу; его социальный состав; долю сельского (видимо, оседлого) населения; уровень развития сельского хозяйства; систему сельскохозяйственного налогообложения; качество почв и земель; урожайность основных возделываемых культур; экспортные возможности сельского хозяйства полуострова; потребность ввоза каких именно продуктов.

Что нужно отметить особо — это обозначенные в инструкции виды на промышленное развитие Крыма. Российские правители, видимо, имели какие-то сведения о сырьевых богатствах полуострова. В частности, консулу-резиденту Никифорову предлагается изучить перспективы развития… «рудокопных заводов».

Авторы инструкции не обошли вниманием и чисто военно-топографические вопросы: очертания полуострова, возможные гавани и места сооружения морских портов, укрепленных районов.

Касательно политических настроений инструкция предлагает изучать отношение местного населения к России, Турции, к режиму внутри империи, к религии.

Итак, царское правительство ставит вопрос о полуострове в конкретную плоскость как о потенциальном театре военных действий. Из этого ясно, куда направлялась экспансия Петербурга и почему Крым должен интересовать Россию с позиций стратегической разведки.

Параграф 6 прямо предписывает Никифорову завербовать хана. Но не только для получения, так сказать, повседневной информации. Стремление императрицы выйти на черноморское пространство требовало более активных действий. Цель: внести раскол в стан татарских кочевников и склонить их к переходу в русское подданство. Никифорову пересылается для ориентировки характеристика кочевников, входящих в состав Крымского ханства, их связей с Россией. Документ говорит о том, что правящий хан самыми тесными узами связан с кочевниками, тяготеет по своим воззрениям к России; Порта относится к хану подозрительно, он ей нежелателен. Видя в хане человека умного и дальновидного, Петербург предписывает Никифорову изучить возможность «отпадения» Крыма от Оттоманской Порты и перехода хана в русское подданство.

Инструкция была действительно всеобъемлющей: Петербург в § 7 не забыл указать Никифорову, как вести разведку по линии внешней торговли. Михаила Воронцов не просто ставит перед ним задание, а еще и разъясняет, в чем сущность активного баланса, реимпорта, дает толкование других понятий внешнеторгового обихода.

Параграф 9 трактует, как нужно обслуживать дипкорпус. За консулами других держав «надобно пристойное и ласковое обхождение иметь, но за поступками и делами их прилежно примечать».

Бюджет резидентуры составлял 6000 рублей в год. Из них одна треть составляла жалованье консулу, а остальное шло на оперативные расходы и содержание агентуры.

Екатерина, ознакомившись с инструкцией, добавила еще от себя длиннейший и подробнейший пункт о взаимоотношениях крымских татар с другими мусульманами России и о том, что интересует русское правительство по этому вопросу{75}.

Инструкция представляет значительный интерес для истории разведки (и читатель может ознакомиться с ней в Приложениях).

Никифоров пробыл в Крыму около двух лет. Дипломат он был неопытный, а о его способностях разведчика пусть судит сам читатель. За время пребывания в Крыму он провел несколько солидных вербовок. Так, привлечение к секретному сотрудничеству ханского переводчика Якуба было не просто вербовкой, так сказать, в чистом виде: Никифоров привел агента к присяге на верное служение России. Якубу назначили 900 рублей в год пенсиона. Не ограничиваясь регулярной передачей информации о хане и его окружении, он обязался вербовать для российской разведки агентуру из числа ханских чиновников и действительно привел к Никифорову писца Ахмета. Тот заявил, что может передавать копии секретных документов, поступающих из Константинополя. Вербовка состоялась, и Никифоров начал выплачивать агенту 700 рублей в год.

С сожалением надо констатировать, что эти вербовки не были прочными, хорошо закрепленными, для разведчика, скажем так, счастливыми. Якуб, например, позже, во время конфликта с Турцией, сыграл довольно гнусную роль. Но нужно отдать должное умениям Никифорова — по всем статьям для того времени это были крупные вербовки.

Пребывание Никифорова в Крыму принесло и еще ту пользу, что из личных бесед с ханом он смог отследить существо разногласий между Портой и Крымским ханством, что послужило основой острой комбинации, в результате которой хан был низвергнут.

Но как ни прискорбно, преданность делу, решительность, изворотливость, напористость сыграли с консулом-резидентом злую шутку: от него сбежал крепостной мальчик Михаила Андреев (татары завербовали его и обратили в магометанство). И вместо того чтобы принять это как Fait accompli или же потребовать его выдачи дипломатическим путем, Никифоров захватил его самовольно. В результате турки потребовали отзыва Никифорова, что и было сделано русским правительством. Это было ударом по всем планам Екатерины. Больше не удалось уже внедрить консула в Крым. Понятно, как пострадала от этого разведка.

Одновременно разведывательную работу по Крыму и другим приграничным турецким областям вел киевский генерал-губернатор. Еще до назначения Никифорова ездил в Крым поручик Бастевик. Это он установил связь с Якубом и лейб-лекарем хана Мустафой.

После отзыва Никифорова Коллегия иностранных дел предложила императрице направить его для работы в Киев с тем, чтобы он оттуда поддерживал связь с Якубом.

Одновременно в Бахчисарай направляется поручик Климовский, который встречался с Якубом и завербовал поверенного в делах молдавского господаря в Крыму Николая. Последний, будучи православным, по существу, сам предложил свои услуги.

Киевский генерал-губернатор Глебов предложил организовать агентурную сеть в Очакове, Бендерах, Могилеве (на Днестре) и в Яссах. В результате агентами русской разведки стали православный священник в Ягорлыке и переводчик с русского языка у очаковского паши Юрий Григоров.

Коллегия иностранных дел одобрила эту инициативу и назначила агентам оклады от 50 до 150 рублей в год с премиями за особо важные сведения.

Это было в феврале 1766 года, а через месяц были получены первые сведения от Григорова. Из них стало ясно, что Якуб не заслуживает доверия. Доносивший об этом Я. Елчанинов, в частности, сообщает:

«Конфидентно Григоров, не зная о Якубовым обязательстве, по одной только преданности и ревности предостерегает вашего имп. величества подданных от его хитрых и пронырливых умыслов».

И автор послания не ошибся: через два года Якуба, будучи дубоссарским воеводой, сыграл провокационную роль, ставшую одной из причин войны с Турцией.

С профессиональной точки зрения стоит заметить, что именно Елчанинов впервые (?) поднимает вопрос о различии между агентами, работающими на идейной основе, и теми, кто работает за деньги. Он пишет:

«Позвольте всемилостивейшая государыня, по сему пункту мое слабейшее представить мнение: я полагаю между обоими сими беспристранное и с рассудком сходное сратшние, по всем справедливым и неоспоримым резонам признаваю Юрия усерднейшим и предпочитаю его Якубу, ибо сей последний, яко природный турок, никогда с той преданностью и усердием вашему императорскому величеству служить не может, с какою единоверный служит, тем паче что он в таком случае поступает против своего закона, следовательно, от него и пользы ожидать не надлежит, а слыть ему конфидентом до времени, пока из следствий верность его не окажется»{76}.

Наряду с агентурой, завербованной за границей, киевский генерал-губернатор пользовался для добывания информации и «маршрутными» разведчиками, выполнявшими специальные задания Коллегии иностранных дел: офицеров посылали нелегально, под видом купцов. В рескрипте к резиденту в Константинополе от 22 февраля 1766 года можно найти указание киевскому генерал-губернатору командировать секретно в Очаков офицера, крупного специалиста для выяснения на месте характера и предназначения строящейся там крепости{77}.

Прикордонная разведка вплоть до 1768 года не играла большой роли. Но с началом войны пришлось перестраивать всю работу. Дело в том, что в первые годы царствования Екатерины, наряду с проблемой Крыма, перед российской разведкой стояла задача укрепления границ государства, а посему и контрразведывателыюй активности. Пользуясь тем, что по договорам Турции с Россией стороны не должны были возводить укреплений, турецкие власти вели себя напористо до наглости. Они предпринимали дипломатические демарши и протестовали даже тогда, когда русские строили карантинный блок или госпиталь. Конечно же, Россия остро нуждалась в крепостях, и русское правительство упорно искало лазейки, чтобы обойти запретительные положения договора, и готово было добиваться своего «дубьем и рублем». Русский резидент в Константинополе получил задание склонить турок к тому, чтобы они согласились на строительство крепости Святого Димитрия на Дону. Турки требовали допустить их комиссаров для осмотра предназначенного под строительство участка. Турецкие наблюдатели почти во всех случаях давали заведомо ложные оценки положению дел вокруг будущего строительства.

И в августе 1762 года Коллегия иностранных дел предлагает Обрескову провести ряд вербовок для решения проблемы строительства свято-дмитровской крепости. В указании коллегии речь шла о вербовке комиссара и подкупе визиря и Рейс-эфенди.

Трудная задача стояла перед русским резидентом — умелым, опытным вербовщиком, способным убеждением и личным обаянием склонить на свою сторону нужного человека. Но попробуй завербовать тогдашнего турецкого чиновника, который смотрит на свою государственную должность как на синекуру. Без денег — бакшиша — тут невозможно было ступить и шагу. Чиновники нахально выпрашивали подарки и деньги. И трудность заключалась тут не в том, чтобы суметь дать взятку, а чтобы получить реальный результат. Обрескову это удавалось: в рескрипте от 19 декабря 1762 года ему от высочайшего имени выражается благодарность за то, что он сумел добиться от визиря благосклонного ответа по вопросу о крепости, и предлагается произвести все расчеты со взяточниками, но только… после окончательного «решения дела», т.е. согласия турок на строительство крепости. (Ксгае визиря по этому предписанию была ассигнована тысяча червонных, Рейс-эфенди — пятьсот, а самому визирю — соболий мех «лучшей доброты».) Потому в рескрипте № 34 Обрескову «указуется»:

«Обещанныя вам предыдущим, под № 33 рескриптом для верховного визиря соболи, мех лучшей доброты ценою в 1000 руб. при сем посылая, рекомендуем вам оной мех ему, визирю, подарить не инако, но по совершенном к нашему удовольствию окончании известнаго о крепости святого Димитрия дела. Да при сем же в диспозицию вашу посылаем еще мех бобровый ценою в 800 руб., который можете вы употребить в подарок турецким министрам, кто более нам по тому делу услугу свою сделает, или в добавок помянутого собольего меха оному же верховному визирю или кому другому из них по вашему разсмотрению, престерегая при том, дабы сии и прочие определенные подарки отнюдь втуне употреблены быть не могли»{78}.

Надо заметить, что экономия средств вообще очень характерна для руководства русской дипломатической разведки той эпохи. Наступило время, когда России больше не нужно было задабривать Турцию. Петербург начинает активную политику, стремясь к тому, чтобы соседи ориентировались на российский курс и следовали планам русской дипломатии. Только в этом случае русские дипломаты-разведчики готовы выплачивать вознаграждения за выполнение заданий и политических услуг. Но именно вознаграждения, а не дань.

Особенно отчетливо это можно увидеть на примере отношений русской дипломатии с крымским ханом. Он нагло, без обиняков требовал от Никифорова подарков. Однажды ему вдруг дозарезу понадобился кречет. Никифоров направил об этом срочное донесение в Петербург, откуда Екатерина отписала хану краткий, но впечатляюще вразумительный ответ: «У нас все птицы померли». В интерпретации Н.И. Панина, содержащейся в указании консулу от 23 октября, эта отповедь крымскому наглецу выглядит уже так:

«…здесь от бывших немалых жаров без остатка почти все птицы померли, а как вам уже напредь сего рекомендовано было, сколько возможно, уклоняться от запросов и прихотей ханских, то и ныне вам еще оное подтверждается»{79}.

Через несколько дней Панин дает Никифорову дополнительные разъяснения «провинностей» хана:

«Здешний двор ведает, что он, хан, вместо употребления с своей стороны старания о укреплении взаимной между обеими империями дружбы, всячески напротив того проискивает повредить оную, не только сам подавая совершенную веру всем против России скареднейшим клеветам, но и употребляя еще все способы, чтобы оныя и у Порты акредитовать, то в рассуждениях таковых недоброжелательных и недружеских поступков с своей стороны, лишает сам себя многих награждений, кои инако были б следствием здешнего к нему благоволения, если б прямо старался он заслуживать оное и способствовать доброму согласию и что потому не прежде может он полагаться на какие-либо отсюда благодеяния, как по перемене поступков своих…»{80}

До начала Русско-турецкой войны в 1768 году главное внимание Обрескова было сосредоточено на выполнении трех задач.

Во-первых, сбор информации о политике Турции, ее взаимоотношениях с Пруссией, Австрией и Францией. Во-вторых, освещение деятельности европейских дипломатов в Константинополе. В-третьих, принятие мер, которые способствовали бы разрешению польской проблемы, т.е. мер, которые не позволили бы Турции вмешаться вооруженным путем в польские дела.

По-разному можно смотреть на местопребывание российского резидента: Константинополь представлял собой в те времена важнейший, узловой центр политики. Он был той кухней, на которой орудовали «повара» всех дипломатических школ Европы. В турецкой столице скрещивались политические шпаги Фридриха Великого и Марии-Терезии, Екатерины II и Людовика XV. Вот почему от успеха (или неуспеха) работы Обрескова, его разведывательных и дипломатических умений зависело многое в российской политике. Когда союз Фридриха II с Россией еще не определился, Обресков пытается поспособствовать тому, чтобы склонить Турцию к войне с Австрией. В этом его в свое время поддерживал и Петр III, который прямо приказал Обрескову «толкать Турцию в объятия Пруссии». Обресков, этот вдумчивый политик, опытнейший дипломат с прекрасным чутьем разведчика, интуитивно понял, что это не русская инициатива. И у него хватило мужества всеми правдами и неправдами не выполнять указание императора.

По вступлении на престол Екатерина II немедленно признала действия Обрескова правильными и 24 июля 1763 года в виде благодарности увеличила ему, как тогда говорилось, оклад жалованья.

Только через полтора года, 7 января 1764 года, Н.И. Панин сообщил Обрескову, что в польском вопросе Россия действительно расходится с Венским двором и что прусский монарх разделяет русскую точку зрения на выборы польского короля.

Здесь стоит отметить, что это еще не было переориентацией в российской политике. Совместные выступления России и Пруссии по польскому вопросу были только частным соглашением между двумя государствами и никак не означали, что Россия вошла в фарватер прусской политики. Доказательство тому — рескрипт № 3, подготовленный в тот же день — 7 января 1764 года и касающийся прусско-турецкого оборонительного союза. Фридрих открыто заявил, что намерен заключить с Портой оборонительный пакт против Венского двора.

Российская Коллегия иностранных дел предлагает Обрескову предпринять все возможное для предотвращения этого союза, информировать об этих намерениях австрийского посла и всячески помогать ему разрушить планы Фридриха.

Значительно позже, когда Австрия вкупе с Францией готовила вооруженное выступление Турции против России, Екатерина окончательно перешла на позиции союза с Фридрихом II.

В вопросе о выборе польского короля Турция колебалась между двумя лагерями. Франко-австрийский блок пугал Порту усилением мощи России, если польский трон перейдет к российскому ставленнику. Турция воспринимала это как серьезную угрозу. Русские же доказывали туркам, что «иностранный принц» на польском престоле отдаст Польшу католическому блоку и усилит Венский двор.

К этому нужно присовокупить и интриги самих поляков, боровшихся против России. Так, гетман Браницкий прислал в Константинополь своего посланника Станкевича под предлогом обсуждения татарских дел. Поняв, что «татарские дела» — только ширма, Михаила Воронцов в рескрипте от 17 марта 1763 года предлагает Обрескову следить за каждым шагом его в Турции, и если он начнет вести «предосудительную» для России работу, то принять контрмеры.

Изначально было ясно, что Станкевич приехал, чтобы действовать против России. Обресков решил дискредитировать Станкевича и его миссию и прибегнул к следующей агентурной комбинации.

Узнав о том, что Станкевич добивается аудиенции у визиря и намерен представить в его глазах в худшем свете политику России, Обресков задействовал всю свою агентурную сеть. Среди агентов российского резидента был и Гика, главный переводчик Порты. В свое время он получил титул князя и был назначен турками молдавским господарем. Сделав через своих агентов все, чтобы польский эмиссар не был принят визирем, Обресков направил Гику на переговоры со Станкевичем якобы от турецкой стороны. Поляк изложил ему все претензии Польши к России и заявил, что Екатерина собирается выйти замуж за… Понятовского (?!).

Гика составил доклад визирю и Рейс-эфенди, в котором выставил Станкевича лжецом и интриганом. Турки не замедлили подготовить ответ на претензии и жалобы Станкевича в таких выражениях, что не оставили камня на камне от польских претензий.

Вместо того чтобы проглотить пилюлю, Станкевич пошел, как писал Обресков, на «сродную полякам хитрость отрицанием», что он-де ничего подобного не говорил переводчику.

Рейс-эфенди, который славился своей грубостью, пожаловал Станкевичу «такой крепкий реплемант, что каждый, кроме поляка, через всю жизнь свою стыдился бы»{81}.

Станкевич не успокоился, прибег к помощи французского посла и добивался, чтобы ему такого ответа не давали, тем более письменно. Но российский резидент тоже не дремал. «Заполучить копии этих документов, чтобы доказать “противную России” работу Станкевича!» — такую задачу поставил перед собой Обресков. Он срочно встретился с агентом, имевшим большой вес в рейс-эфендии, и убедил его повлиять на Рейс-эфенди так, чтобы ответ Станкевичу был вручен непременно в письменном виде. «Сими примечаниями, — сообщал он позже в Петербург, — також и посулою достоинаго вознаграждения онаго конфидента преклонил, принципала его на все мною делаемое склонять»{82}.

Документ в конце концов вручили Станкевичу, а копию — через агента — получил в свои руки Обресков.

После нейтрализации Станкевича из Варшавы в Константинополь прибыл другой представитель Польши — Александрович, на сей раз кандидат российской Коллегии иностранных дел, получивший в Варшаве указание сотрудничать с Обресковым и подчиняться ему.

Конечно же, Гика сыграл весомую роль в истории со Станкевичем. Но на том его разведывательные заслуги перед Россией не закончились. Однако об этом ниже.

В секретнейшем рескрипте № 35 от 10 октября 1763 года Екатерина сообщает Обрескову, что Россия выдвигает на польский престол Пяста. От Обрескова императрица требует принять все меры, чтобы Порта не помешала возведению этого российского ставленника на престол. Уверенности в податливости турок не было. Поэтому Екатерина пишет:

«Но буде Порта в избрании королевском явною своею помощью или подкреплением той партии, которую она по проискам иностранных держав защищать похоже, большее участие воспримет, в таком случае нужно будет вам подкупить одного или нескольких кредит в султане или министерстве, имеющих персон, чрез которых бы вы надежно и с пользою до вышеобьясненнаго намерения нашего достигнуты могли; ради сего определяем мы кроме нужных товаров, как отчасти уже у вас имеются, а частию и отсюда к вам присланы будут на раздачу и нужные подарки 50 000 рублев, которые к вам отсюда неукоснительно и переведены быть имеют и в число которых можете вы па первый случай, буде вскоре и необходимая нужда востребует, занять некоторую сумму у тамошних греков или на вексель взять от европейских купцов платимой здесь, по в раздаче сих денег поступить с крайним осмотрением и осторожностию, наблюдая в этом экономию»{83}.

Не следует ли из этого, что практически все надежды Екатерина возлагала на агентуру, на «кредит в султане имеющих персон». И Обресков нашел такую персону — это был Гика, о котором уже шла речь. По заданию российского резидента он блистательно напугал руководителей Порты «перспективой» союза между Францией, Австрией и Польшей: Константинополь поспешил заявить о своем согласии с кандидатурой поляка на польский престол.

Еще когда Обресков докладывал в Петербург об успехе в деле со Станкевичем, он дал блестящую характеристику Гике и сообщил, что за работу дал ему соболий мех ценою в тысячу рублей и обещал Гике впредь годовой пенсион в 300 рублей, получив от него обязательство работать на российскую дипломатическую разведку и будучи на посту молдавского господаря.

Екатерина оценила работу Обрескова и его агентов следующей резолюцией:

«Быть по сему. А ревность искусства и усердия Обрескова довольно похвалить не можно. Да благословит Господь и впредь дела наши тако»{84}.

Но и после избрания Понятовского обстановку в Польше и вокруг нее нельзя было назвать благоприятной для России.

Не прекращались интриги со стороны Австрии и Франции. Неспокойно было и в самой Польше.

В реляции № 44 Обресков сообщает, что у него опять была конфеденция с Рейс-эфенди и ему пришлось отражать атаки против России в вопросе о Польше. Екатерина тут же направляет записку вице-канцлеру: «Переведите к ним хотя до тридцати тысяч и более, дабы они не с пустыми руками были».

А Обрескову одновременно указывается на необходимость продолжать пророссийскую обработку Рейс-эфенди.

Вербовочная работа в Турции просто не должна была прекращаться, ибо министры там менялись с калейдоскопической быстротой. Забота о бесперебойной работе агентуры и регулярном добывании информации тяжелым бременем лежала на плечах посла Обрескова. Бременем тем более тяжким, что сам он был серьезно болен.

И вот ко всему прочему в 1765 году добавилась еще одна угрожающая забота: резко нарушились отношения между российским резидентом (послом), с одной стороны, и послами Австрии и Франции — с другой. Австрия решительно начала склоняться на сторону Франции, а австрийский посол в Константинополе, по существу, пошел путем предательства своего бывшего «друга» и союзника Обрескова.

Переориентация в выборе союзников и противников — дело почти обычное в политике. Но такого резкого разворота событий ожидать было трудно. Непредсказуемость? Наверняка! Ибо виноват в том был и сам Обресков, хотя и отчасти. Л если рассуждать по большому счету, то вина в том и всей системы, и всей организации тогдашней дипломатической разведки: когда Россия была в союзниках с Австрией, Обресков не скрывал перед австрийским послом свою агентуру. Когда же интересы Австрии разошлись (вдруг?!) с интересами России, австрийский интернунциус (посол) стал расшифровывать (фактически — предавать) перед турками русских агентов.

Екатерина II, отличавшаяся в своей внешней политике не только реализмом, но и подчас цинизмом, была непомерно возмущена поведением посла Священной Римской империи и в рескрипте № 11 от 13 июня 1765 года написала Обрескову полные горечи и злобы следующие строки:

«Вероломное и преданническое поведение того двора министра открытием оной прежних ваших средств и каналов для тогдашних с наиобщих интересов не оставляет нам ничего более как единое, для пользы и успеха паше собственное уважение. И поэтому мы положили через сие вам точно предписать пашу императорскую волю и повеление, по которым вы имеете с дознанным вашим искусством и благоразумием потребить все возможные способы и все ваши силы, чтобы натягуемую австрийским домом тучу обратить на него самого»{85}.

Тучу так и не удалось обратить на австрийский дом. Но каково же было изумление, да и растерянность Петербурга, когда стало известно о, по существу, предательской деятельности посла дружественной Пруссии Рексина. Агенты донесли Обрескову, что его прусский коллега в Константинополе ведет секретные переговоры с Портой на предмет заключения военного союза против России. Более того, посол Пруссии разжигает вражду между Турцией и Россией описанием насилий, чинимых якобы русскими в Польше; он доносил туркам о военных приготовлениях России к войне против Турции, строительстве русскими крепостей на Днестре и т.д.

В Петербурге эта информация произвела эффект разорвавшейся бомбы. Екатерина указала срочно расследовать это «поносное дело», так как речь шла фактически не более и не менее как об измене Фридриха II Северной системе.

Панин немедленно строго конфиденциально встретился с прусским послом в Петербурге Сольмсом, который не преминул незамедлительно переслать информацию кайзеру. Тот, по-видимому, не ожидал, что разоблачение наступит так скоро, и ответил, что подобное невозможно. Но здесь Обресков переигрывает Фридриха: он присылает Панину копии документов, которые Рексин передавал Порте.

Прусский кайзер заюлил, заявив, что он никогда не давал своему послу таких директив и что Рексин никогда не сообщал ему о подобных своих демаршах в Константинополе, но, мол, может быть, это связано с тем, что он, Фридрих, послал в Турцию своего эмиссара «ревизовать Рексина» (?!).

Такие толкования происшедшего и вовсе вызвали, мягко говоря, скепсис у императрицы и Панина. В письме от 16 августа 1765 года руководитель российской дипломатии полагает «почти совсем невероятным делом, чтобы Рексин столь нагло и отчаянно мог изменить своему государству».

Дело приняло настолько серьезный оборот, что Обрескову по высочайшему повелению было предложено «умерить с сим настоящим нашим сумнением всевысочайшаго ея императорскаго величества именнаго по № 11 от 2 минувшаго июня рескрипта»{86}.

Тем временем Фридрих II понял, что если не поменяет своей позиции, а по существу, если не капитулирует перед Петербургом в деле с Рексином, то будет иметь в ближайшее время русские полки под Берлином. И он сдался, заявив, что Рексин, видимо, кем-то подкуплен, что он давно подозревал его, что он отзовет его в Берлин, где будет назначено расследование. Рексин, уверял кайзер, будет казнен. Но все это он просил держать в строжайшем секрете, ибо боится, как бы посол не стал невозвращенцем.

Многоопытного Панина трудно было провести на такой мякине: в письме к Обрескову он однозначно говорит, что Рексин, конечно же, переборщил, но действовал явно по директиве Фридриха И. Российский канцлер сообщает своему послу о просьбе прусского кайзера всецело доверять его новому послу в Константинополе, но сопровождает послание Обрескову такой характерной припиской:

«Предварительно прошу будущую вашу с тем новым прусским министром откровенность учреждать и размерять не инако, как по собственному вашему лучшему на месте усмотрению его собственных действий и правил, которым он следовать будет, дабы иногда разновременно или излишнею откровенностью не компрометировать собственные ваши каналы»{87}.

Что же, прав умудренный опытом Н.И. Папин: агентурой не делятся — дружба дружбой, а агентура врозь!

Кстати, информация и материалы Обрескова о Рексине вскорости подтвердились через другие источники. Английский посол в Турции Гренвил направил письмо своему коллеге в Петербурге лондонскому посланнику Макартнею. Письмо было перехвачено агентами русской дипломатической разведки. В своем послании Гренвил подробно информирует своего петербургского коллегу о деятельности Рексина против России.

Панин не замедлил вызвать на ковер прусского посла Сольмса и изложить ему в самой резкой, на грани дипломатического этикета, форме все то, что «наворотил» его коллега в Константинополе против России, дабы было Фридриху II известно, что русская дипломатия оперировала совершенно достоверными и неопровержимыми свидетельствами.

Конечно же, заключая эту историю, необходимо признать за Обресковым дар умнейшего дипломата, ловкого, изобретательного разведчика, одного из способнейших в Екатерининскую эпоху. Он своими талантами способствовал многим победам русской дипломатии в борьбе с турецкими политиками и германскими «друзьями».

Тем временем политическая напряженность в Юго-Восточной Европе нарастала. Польская проблема все более упиралась в так называемый диссидентский вопрос. Вчерашние друзья Чарторижские стали врагами России. Все антирусские стрелы целили в одну мишень — разжечь русско-турецкий антагонизм и довести дело до войны между двумя державами.

У каждого участника этой сверхкрупной политической игры был свой интерес: поляки надеялись отвлечь внимание России от Полыни; французы видели в предстоящей войне возможность ослабить Россию и вытеснить ее из Европы (они тогда Европу представляли себе по-своему); Австрия и уж вовсе намеревалась на такой волне завладеть Польшей. Все сосредоточилось на подрывной работе против России.

Вот небольшая иллюстрация к сказанному. В Крыму обосновался французский разведчик майор барон Тот, принятый крымским ханом в качестве консула. У Франции в Крыму никаких политических интересов, казалось бы, быть не могло. Не было у «консула» и никаких кредитивных (в нынешней дипломатии — аккредитационных) грамот к хану. Но подкуп, крупные подарки легко разрешили все вопросы. Майор-барон — консул? Да просто французский разведчик! Какие могут быть сомнения?!

Предвидя, насколько опасным будет для русских этот француз, Панин предложил Обрескову принять меры к тому, чтобы добиться от Порты высылки Тота. Сделать это российскому резиденту не удалось.

Международная обстановка все больше накалялась. В декабре 1767 года хан прислал в Константинополь агентурные данные о подготовке России к войне с Турцией. Обосновывал он это тем, что русские, мол, захватывают польские области. На самом же деле речь шла о территориях, на которых давным-давно находились русские войска.

Получив информацию хана, Рейс-эфенди потребовал от Обрескова обещания, что войска будут выведены после окончания сейма. Обресков, по его словам, не усмотрев в том требовании ничего несправедливого, согласился. Панин впоследствии писан Репнину, что считает этот шаг Обрескова ошибочным. Нам, с позиций сегодняшнего дня, трудно судить, прав или не прав был российский представитель в Турции. Но надо думать, что, если бы у талантливейшего Обрескова был другой выход из практически тупикового положения, он бы его нашел! Но дело шло к войне, и вряд ли можно было победить в такой большой игре только дипломатическими средствами.

В наступавшем 1768 году турки ждали вывода войск из Польши, обещанного Россией. Но в Польше в феврале 1768 года, вместо ожидаемого умиротворения в стране, началась Барская конфедерация (по названию местечка Бары на польско-турецкой границе) и вооруженное выступление поляков. Ни Репнин, ни Панин, ни сама Екатерина не могли уже выполнить обещание, которое Обресков дал в Константинополе. Да и сам Обресков понял, что теперь уже это обещание и повторять-то не следует. Что было делать?

Пожалуй, в такой ситуации только человек, подобный Обрескову, мог пойти на почти героический шаг: когда весной 1768 года на него начался новый нажим турок, он принял решение любой ценой завербовать Рейс-эфенди. У нас нет свидетельств, как ему это удалось. Но известно из его донесений, что, узнав о требовании улемов вооруженным путем вмешаться в польско-русские дела, Обресков после длительной конфиденциальной беседы вручил Рейс-эфенди 3000 червонных. От последнего незамедлительно пошла директива крымскому хану не только не помогать полякам, но и запретить французам вмешиваться в российско-польские дела под угрозой высылки французского консула из Крыма. Это была действительно замечательная работа! Она отсрочила начало Русско-турецкой войны на полгода. Истинное служение Отечеству!..

В том же феврале 1768 года в упомянутом местечке Бары, что называется, «взорвалась» конфедерация — практически восстанием. Панин в письме от 26 марта сообщает о происшедшем Обрескову и дает ему указание предупредить Порту о том, что, пока не будет покончено с польскими мятежниками (Панин запретил в переписке называть их конфедератами), русские войска не могут быть выведены из Польши. Панин предостерег Обрескова, что это очень рискованный шаг, так как турки могут посчитать, что это заявление вызвано испугом Петербурга. Поэтому по соображениям престижа русское правительство полагало необходимым выступить с таким заявлением, не уступать туркам и покончить с конфедерацией раз и навсегда. Важно отметить, что Панин раскрывает в письме суть конфедерации, характеризует ее не как простую вспышку патриотизма, а организованную, хорошо спланированную антирусскую акцию, инспирированную из-за рубежа при помощи франко-татарской и франко-турецкой разведок. Во всяком случае, план движения был разработан французской разведкой. Панин пишет:

«По такому французского двора плану, который весьма очевиден, без ошибки почти можно уверяться, что пребывающий в Крыму эмиссар его — Тот все хитрости и способы употребил к обольщению барских мятежников па бунт, маня их турецкою и татарскою помочью, не уважая того, что он сам непозволительными и неправедными предъявлениями компрометировал собственное достоинство Порты и что еще поляков из легкомыслия к видам его приступивших предал совсем в жертву»{88}.

Вот то-то и важно! Барская конфедерация получила, помимо всего прочего, организационную поддержку французов через их разведку.

Вскоре русские получили подтверждение тому: в апреле в плен к русским попал татарин Ахмед-Муха, показавший, что в местечке Бары сосредоточен татарский отряд численностью 500 человек, присланный ханом специально в помощь полякам.

Затем агентура донесла, что Порта приказала хотинскому паше увеличить гарнизон крепости до 10 000 человек и привести его в полную боеготовность.

Все свидетельствовало о том, что Турция в союзе с французами готовит в Барах крупную провокацию с целью вызвать войну. И вот в такой обстановке произошел Балтский инцидент.

На Правобережной Украине, находившейся под польским суверенитетом, шла борьба между поляками и запорожцами. Будучи спровоцированы на инцидент, запорожцы целым отрядом «перемахнули» через турецкую границу и, преследуя поляков, ворвались в татарское селение Балта, где те скрылись.

Татарским воеводой там был известный нам Якуб, бывший переводчик крымского хана и русский агент. Переговоры с ним о выдаче поляков не дали результата, и тогда запорожцы сожгли Балту и Дубоссары, вырезали поляков и местное население и вернулись в Польшу.

Якуб, который числился русским агентом, уже давно подозревался в двурушничестве. В результате инцидента он окончательно разоблачил себя как двойник, перевербованный французской разведкой. Вместо того чтобы предотвратить инцидент или, по крайней мере, подать все обстоятельства в истинном свете перед Портой, он описал его как нападение русского отряда да еще сильно преувеличил бесчинства запорожцев. Якуб действовал по заданию французского разведчика Тота и использовал этот инцидент для того, чтобы дать Турции повод к войне.

В тревожные предвоенные дни русская разведка работала блестяще: в Петербург регулярно поступала информация, и там знали, что дело идет к военному столкновению, однако всеми средствами старались не дать провокаторам разжечь пламя войны. Перед разведкой встала ответственнейшая задача: доказать всему миру и Порте в первую очередь, что инцидент в Балте — провокация. И разведка в Крыму блестяще справилась с этой задачей, добыв агентурным путем шифры и письма Тота к французскому канцлеру Жуазелю. Переписка неопровержимо свидетельствовала, что Якуб состряпал свое донесение о Балтском инциденте по указанию барона Тота. Панин немедленно направил добытые материалы Обрескову с предложением реализовать их, предъявив Рейс-эфенди. Панин надеялся еще, что сможет уговорить турецких чиновников не верить в причастность русских к Балтской провокации. Он пишет поэтому русскому послу, что нашел способ добыть шифры и теперь имеет возможность читать всю переписку французского министерства с резидентурой в Крыму. Поэтому он решил направить копии добытых материалов в Константинополь для предъявления Рейс-эфенди или другому высокопоставленному чиновнику и доказать тем самым, кто является истинным источником дезинформации о русских в Польше.

Равным образом этими сведениями Петербург разоблачал двурушника Якуб как агента французов. Панин надеялся, что эти документы могут послужить основанием и для изгнания французского разведчика Тота из Крыма, а также наказания двойника-предателя Якуб.

Панин идет так далеко, что предлагает даже план вмешательства во всю эту историю агентурно-оперативными средствами. Так как сотрудничество Тота с крымским ханом может быть без труда вскрыто путем захвата его переписки, он просит Обрескова предложить туркам сделать внезапный обыск у француза и изъять все его документы[9]. Панин надеялся, что турки согласятся на эту комбинацию. Не теряла надежды и Екатерина: по ее указанию Панин в середине августа вновь пишет Обрескову:

«Для придания в нужном случае словам вашим у турецкого министерства большей силы лестным блеском золота, изволила ея императорское величество повелеть отправить к вашему превосходительству семьдесят тысяч рублев, на которые здесь вексели следуют. Употребление сих проповедников поручает вам ея величество с полною достоверностию на вашу верность и усердие».

Россия стремилась предотвратить войну и готова была на уступки. Но войны хотели Турция и стоявшие за ее спиной европейские державы — Франция и Австрия.

25 сентября 1768 года под угрозой физического насилия турки предложили Обрескову подписать ультимативные требования. Больной, измученный работой и интригами, Обресков с достоинством отверг этот варварский способ ведения переговоров и пошел в темницу, еще раз продемонстрировав перед всем миром стойкость и мужество представителя Российского государства. Началась война.

РУССКО-ТУРЕЦКАЯ ВОЙНА (1768 —1774)

Екатерина II делает ставку на победу. — Распри в турецком стане. — Разведка «разлагает» Порту изнутри. — Три «линии» разведки действуют. — Павел Маруцци «освещает» Средиземноморье. — Екатерина предписывает «…посылать шпионов». — Концаревич просит о протекции народам Сербии, Боснии и Герцеговины, но получает отказ. — Стефан Малый: из самозванцев — в резиденты русской разведки. — Резидент граф Моцениго спасает русскую эскадру графа Орлова и греческих детей-христиан. — Панин лично вербует Шагинь-Гирея

Первая Русско-турецкая война при Екатерине II началась для России как чисто оборонительная. Русское правительство сделало все, чтобы избежать вооруженного конфликта с Турцией, ибо это мешало разрешению основных проблем в Польше и грозило России большими осложнениями в отношениях с ее юго-западным соседом — Австрией. Другими словами, эта война была навязана России против воли ее правителей.

Тем не менее уже с первых дней войны правительство и Екатерина II решили вести ее до победного завершения и использовать ее итоги для обеспечения дальнейших интересов правящих классов России. Эта целеустановка определила и содержание плана войны. Не останавливаясь на военных действиях, ограничимся рассмотрением военно-политической ситуации только для понимания целей и задач, которые ставились правительством России перед разведкой на период войны.

Русское правительство видело, что Турция уже перестала быть той военной силой в Передней Азии, которая могла бы успешно противостоять реформированной молодой русской армии. Помимо того что политическая обстановка внутри самой Турции была нестабильной (коррупция, групповая борьба правящих клик), слабость Турции заключалась еще в том, что в империи начали резко сказываться центробежные силы. В Египте были недовольные лидеры, стремившиеся к отделению; европейские владения Турции, населенные христианами, были очагами непрекращающихся волнений, восстаний, религиозных бунтов. Даже в Крыму имели место династические споры между Гиреями, и среди крымских ханов идея отхода от Турции не была новой.

Ко всему этому надо добавить, что повод, избранный Турцией для войны, — защита интересов польской шляхты, — был совершенно непопулярен. Для фанатичных мусульман поляк и русский были в одинаковой мере «неверными», и меньше всего пристойно было правоверным сынам ислама проливать свою кровь за каких-то христиан. Русское правительство учло все эти обстоятельства и поставило себе целью превратить навязанную России войну в войну наступательную, дабы решить таким путем ряд своих политических проблем.

В совете, состоявшемся 6 ноября 1768 года, были приняты решения, определившие цели войны с российской стороны так:

а) добиться свободного плавания для русского флота по Черному морю;

б) исправить границы со стороны Польши так, чтобы они гарантировали безопасность.

Эта программа представляла собой, собственно, преемственное развитие планов Петра Великого в бассейне Черного моря. Добиться этих целей можно было только путем такого ослабления военно-политической мощи Оттоманской Порты, которое вынудило бы ее принять мир на условиях, продиктованных Россией. Было очевидно, что такого ослабления можно добиться путем не только чисто военного поражения противника, но главным образом путем политического ослабления его как в международном плане, так и расшатыванием внутренних связей империи, т.е. путем се разложения.

Практически это означало, что наряду с организацией победоносной войны встала задача разрушить согласие между Турцией, Австрией и Францией, с одной стороны, и внести элементы внутренних раздоров, борьбы политических сил — с другой, но уже в самой империи. Как решать? Стало очевидным, что только тонкими дипломатическими и разведывательно-дипломатическими мероприятиями и средствами.

Первую задачу — внести разлад в австро-турецкий лагерь — русская дипломатия, не чураясь, естественно, средств разведки, выполнила полностью. Основой для этого стал первый раздел Польши. Сочетание умелой дипломатии и твердой, уверенной политики по отношению к Пруссии и Австрии привело к тому, что Австрия оставила Турцию на произвол судьбы, примкнула к русско-прусскому блоку и, связав себя территориальными приобретениями в Польше, устремила свои хищнические взоры на своего бывшего друга и соседа — турецкого султана. «Под общий политический шумок» Австрия отхватила солидный кусок турецкой территории в Молдавии и Валахии.

Вторая часть задачи — работа но разложению — будоражению настроений в самой Оттоманской империи — была возложена на русскую разведку. Наряду с обеспечением информацией правительства и главнокомандующих разведке вменялось в обязанность организовать активную работу путем создания агентурной сети, установления связей с идеологически близкими России кругами и активного ведения антитурецкой пропаганды. В соответствии с этими целями была реорганизована и деятельность разведки во время войны. Если представить дело сугубо схематически, то российская разведка была построена как бы концентрическими кругами, охватывающими всю Турцию.

Первый крут — это разведывательные организации в самой Порте, т.е. в Константинополе. Отсюда русская разведка черпала информацию о планах Сераля, о настроениях в руководящей верхушке, населения Константинополя. Надо отметить, что население столицы играло в тогдашней Турции существенную роль. Фанатизм толпы ловко использовался придворными интриганами, духовенством, улемами. Нередко взвинченная константинопольская чернь кровавыми демонстрациями добивалась смены политического режима.

Чтобы обеспечить Петербург информацией о положении и настроениях в Константинополе, но, конечно же, в первую очередь в высших турецких правительственных учреждениях, были созданы несколько параллельно действовавших разведывательных организаций, или линий.

Одна из таких линий шла из Турции через Вену, где послом состоял тогда князь Голицын. Осведомители в Турции направляли свои материалы в Вену, откуда они пересылались в Петербург.

Вторая линия шла через Венецию, где поверенным в делах России был маркиз Павел Маруцци, грек по происхождению, назначенный на этот пост уже во время войны. Вначале задача, поставленная перед ним, ограничилась разведкой в турецких областях, пограничных с Венецианской республикой, вербовкой агентуры из числа христиан — турецких подданных. Позже ему поручили вести разведку во всем бассейне Средиземного моря, в частности на Корсике, в Египте и в другом сопредельном Средиземноморье. Когда в Средиземное море прибыла балтийская эскадра, он обслуживал информацией и главнокомандующего русским флотом в архипелаге графа Алексея Григорьевича Орлова. При этом он пользовался отдельным шифром, присланным ему из Петербурга. Наконец, через Маруцци устанавливалась связь с нелегальными резидентами и агентами, работавшими в Константинополе. 16 января 1770 года Панин направляет Павлу Маруцци указание:

«# должен вас предупредить, что в самом непродолжительном времени к вам должно явиться одно лицо, секретно принятое на службу ея Величества, которое по нашему приказанию пробыло некоторое время в Константинополе и должно сообщить генералу гр. Орлову собранные им сведения о положении дел. Это лицо гр. Лефор, морской офицер, рекомендованный и отправленный бар. Штакельбергом и который будет к вам прислан г. Цегелином, прусским посланником при Порте. Прошу вас, не объявляя в Венеции о том, кто он такой, облегчить ему способы проезда к гр. Орлову. Вы выдадите ему деньги на его путевые издержки»{89}.

Через это письмо некоторым образом просматривается агентурный аппарат, которым пользовалась русская разведка в Турции. Цегелин — это прусский посланник, сменивший Рексина. Когда Фридрих посылал его в Константинополь, то сообщил русскому канцлеру, что Цегелину даны указания сотрудничать с Обресковым. Сотрудничество его с русской разведкой во время войны оказалось весьма плодотворным и эффективным для России. Он действительно снабжал русскую сторону материалами большой ценности.

Третья линия шла из Турции через Польшу — линия менее интенсивная, ибо турки относились к полякам с недоверием.

Четвертая линия — рсзидентура Моцениго с центром на острове Зант. (О ней подробнее ниже.)

Наконец, началась и прямая агентурно-разведывательная работа с территории, оккупированной армией. Осуществлялась она через засылку ходоков, что в ту пору не представляло особых трудностей.

В рескрипте главнокомандующему генерал-аншефу князю Александру Михайловичу Голицыну от 16 декабря 1768 года Екатерина предлагает ему:

«…посылать в Турецкие границы, а особливо к Хотину, шпионов для разведывания о тамошнем состоянии и движениях неприятеля, к чему вы в Польше уповательно и довольно людей найти можете, употребляя на то по вашему рассмотрению и верности вверяемую вам сумму, хотя без излишества, однакож так, чтоб получаемая из того польза, а не сбережение денег предпочитаема была»{90}.

Как видим, вопрос о разведке занимал серьезно русскую императрицу, и она, конкретно руководя этой сферой государственного аппарата, разумно инструктирует главнокомандующего о том, как сочетать экономию денежных и других средств с широкой разведывательной активностью.

Второй круг разведывательных организаций русские насадили в вассальных Турции странах, прежде всего в странах, населенных православными христианами, как то: Черногория, Греция, а затем в Крыму, на Кубани, в Кабарде и… Египте.

Созданные организации имели две задачи:

а) информирование о политическом, военном и мораль ном состоянии страны и армии;

б) активная подрывная работа среди населения, политическая диверсия.

Надо сказать, что в несколько меньших масштабах эта работа велась и раньше. Еще при Петре Великом православные народы, населявшие Дунайскую равнину и Балканский полуостров, тянулись к России, искали в российской империи помощи и защиты в своей борьбе с турецким игом. Екатерина только продолжала политическую линию Петра, когда опиралась в борьбе с Турцией на эти народы.

Новое, что внесла Екатерина в области активной разведки, — это работа по разложению самого мусульманского лагеря, разжигание борьбы между турками и татарами. Это были ее идеи, ее планы, и, как будет показано ниже, эти планы были проведены в жизнь и оказались весьма благотворными для Российского государства тех времен.

Третий круг разведывательных организаций собственно внешний. Это цепь разведывательных резидентур, которые насадила русская разведка во всех странах, граничивших с Турцией: в Австрии, Грузии, а равно и во всех странах, связанных с Турцией договорами и традиционной дружбой.

Из этих стран дипломатическая разведка передавала русскому правительству все поступавшие из Турции новости, информировала о взаимоотношениях между Турцией и этими странами. Учитывая, что при тогдашних средствах связи излишняя централизация могла бы губительно сказаться на деле, что ценность всякого разведывательного мероприятия и сообщения определяется временем реализации, Екатерина пошла на очень важный организационный шаг государственного формата: она, по существу, разделила свои прерогативы самодержицы в вопросах разведки с главнокомандующим и, впервые в истории российской дипломатии и разведки, дала право главнокомандующему непосредственно сноситься со всеми русскими дипломатическими представителями за границей. 15 декабря 1768 года указом Коллегии иностранных дел определено:

«Служба наша требует, чтобы назначенный от нас к командованию главной нашей армии противу Порты Оттоманской генерал-аншеф князь Голицын беспрепятственную корреспонденцию производил с министрами нашими при других дворах находящимися. Потребное в том наставление дано ему от нас самих, а Коллегии Иностранных Дел через сие повелеваем равномерно предписать и помянутым нашим министрам, дабы они о всем происходящем в их местах достойном и нужном к сведению его, генерала-аншефа, прямо от себя ему сообщили, а в чем нужда настоять будет, по его требованию при тех дворах, где который находится, и пристойныя представления чинили. Коллегия Иностранных Дел, исполняя сие наше повеление, собою при том усмотрит, что для безопасности такой корреспонденции цифирные ключи и потребные к тому канцелярские служители означенному генералу даны быть долженствуют купно с переводчиками польского и турецкого языков, поэтому что ему в них вседневгюя почти нужда предстоять будет.

Екатерина»{91}.

Беспрецедентно! Самодержица делится правом получать информацию и распоряжаться ею с кем-то на местах! А может быть, в этом глубокая государственная мудрость? Но нет никакого сомнения, что от такого непосредственного контакта главнокомандующего с информирующими органами общее дело только выиграло.

Наряду с этим Петербург в свою очередь направлял главнокомандующему все агентурные материалы о Турции, которые поступали из различных источников. Наибольший интерес из всей работы русской дипломатической разведки того периода представляет работа второго круга, т.е. работа нелегальных резидентур на турецких окраинах. С самого начала войны — 19 января 1769 года — русская императрица обратилась ко всем православным народам

Балканского полуострова с манифестом. (Поскольку этот документ определяет всю политику России того времени по отношению к славянским народам, позволительно привести его полностью в приложениях.)

Из манифеста следует, что русские надеялись на то, что угнетенные славяне поднимут вооруженное восстание против Турции. Эта идея не оставляла Екатерину в течение всего первого этапа войны. Назначая Алексея Орлова главнокомандующим русским флотом в Средиземном море, она в переданной ему инструкции вновь возвращается к вопросу о работе среди балканских христиан и пишет:

«Да будет первым и верховным вашим попечением приводить все тамошние народы или большую часть в тесное между единомыслие и согласие видов.,, распорядить все ваши меры и приготовления в непроницаемой тайне таким образом, чтобы принятие оружия, сколько возможно, везде в одно время или вскоре одного народа за другим, а с оным и па неприятеля с разных сторон — большими соединенными силами, а не малыми и рассыпанными каждого народа кучами, вдруг нечаянное нападение после давать могло»{92}.

Идея использования военного восстания этих народов в случае войны с Турцией «обкатывалась» в России еще до войны. В 1764 году в Петербург приезжал далматский епископ Симеон Концаревич, подавший в Коллегию иностранных дел прошение от имени славянских православных народов Сербии, Боснии и Герцеговины об оказании им протекции. Коллегия иностранных дел пришла к выводу, что не стоит входить в официальные сношения с ними, дабы не вызвать дипломатических осложнений с Турцией, но следует использовать приезд Концаревича для организации секретной связи с этими народами, ибо «они по единоверию с российским народом в случае будущей иногда войны с турками могут противу их здешней стороне немалую помощь подать и службу свою показать»{93}.

Симеона Концаревича оставили в Киеве, откуда стала осуществляться связь со славянскими народами на Балканах.

Когда началась война, в Черногорию направили князя Юрия Владимировича Долгорукого с заданием организовать восстание против Турции. Поездка его совершалась нелегально: он скрывался под именем купца Барышникова. Пробравшись в Черногорию, он должен был арестовать орудовавшего там босняка Стефана Малого, который выдавал себя за Петра III, вооружить черногорцев (оружие должен был доставить Маруцци) и выступить против Порты. Но план не удался. Черногорцев невозможно было подвигнуть на войну с Турцией. Подлежавший же аресту Стефан Малый, по заявлению Долгорукого, оказался единственным культурным человеком, понимавшим русского князя, и тот покинул Черногорию, оставив резидентом… бывшего самозванца Стефана Малого.

Не в пример Ю.В. Долгорукому значительных успехов добился в области активной разведки не русский князь, а венецианский гражданин граф Моцениго. Судьба этого разведчика весьма интересна. Он происходил из знатной венецианской фамилии, переселившейся на греческий архипелаг после Крестовых походов. Граф Моцениго пользовался уважением в правящих кругах Венеции, но не мог занять крупного государственного поста: не позволяло православное верование, но он категорически отказывался изменить свою веру, хотя сделать это ему предлагал не кто иной, как венецианский дож, в семье которого он воспитывался.

Ко времени Русско-турецкой войны он находился в своем имении на острове Зант (Закинф) на греческом архипелаге. В один прекрасный день к острову подошел русский фрегат, направлявшийся с боеприпасами к средиземноморской эскадре. Он сбился с курса, сел на мель и лишь благодаря помощи, снаряженной Моцениго, был спасен. Об этом узнал командующий флотом граф Орлов. Учитывая, что Моцениго имел крупные связи в Греции, Албании и Далмации, он предложил ему вступить в русскую службу и организовать разведывательные резидентуры в турецких владениях, обещав ему всякие блага от императрицы и выдав ему патент на звание подполковника.

Моцениго было тогда 43 года; казалось бы, ни по возрасту, ни по положению в обществе он не мог удовлетвориться чином подполковника. Но он принял предложение Орлова, так как был убежденным сторонником России. Он счел своим долгом помочь русскому флоту в борьбе с вековечным врагом православных славян — Турцией.

Моцениго оказался первоклассным разведчиком и крупным организатором. Он создал разветвленную агентурную сеть на территории Албании, Далмации, Греции, Венеции и в самом Константинополе. Граф аккуратно снабжал русский флот информацией о действиях турок, о передвижениях их эскадр. Мало кто знает, что этот никому не известный греческий гражданин спас русскую средиземноморскую эскадру от почти неминуемой гибели.

В 1773 году уже во время перемирия, когда русская эскадра стояла спокойно в одной из гаваней у острова Парос, турки собрали три эскадры в Дульцинье, Тунисе и Кандии. Задача эскадрам формулировалась предельно просто: соединившись, атаковать русскую эскадру в Паросе и сжечь ее. Основная часть турецких сил была в Дульцинье. Моцениго, получив агентурные сведения об этом, незамедлительно известил графа Орлова и посоветовал ему тотчас же вывести свой флот в открытое море, напасть на эскадру в Дульцинье и уничтожить ее. Орлов сначала не поверил этим сведениям, потом побоялся появиться в Адриатическом море, не очень-то разбираясь в положениях и параграфах международного права. Моцениго стоило большого труда убедить Орлова послушаться его совета и спасти русский флот. В конце концов здравый смысл одержал верх.

Русская эскадра подошла к острову Зант — резиденции Моцениго. Там он снабдил ее лоцманами и… последней агентурной информацией: турецкая эскадра из Дульцинье уже вышла в море для соединения с другими эскадрами «в видах предстоящей операции*. Русские выступили и действительно обнаружили и перехватили турецкую эскадру в Адриатическом море, навязали ей сражение и почти полностью уничтожили ее. Семнадцать больших кораблей было сожжено, а остальные одиннадцать, получив тяжелые повреждения, спаслись в порту Парос. До конца войны ни одна из этих турецких эскадр не смела носа высунуть в открытое море.

Помимо этого Моцениго всю войну снабжал российский флот картами, обеспечивал лоцманами и людскими ресурсами. Пополнение личного состава кораблей вдали от России было почти неразрешимой проблемой. Приходилось направлять людей морем из Балтики через Атлантический океан в Средиземное море, на что уходили тогда многие месяцы. Моцениго организовал вербовку христиан в Греции, Албании и Далмации и предоставил нашему флоту более 5000 вооруженных солдат, не потребовав за это ни копейки.

Его информация из Константинополя была первоклассной: он добывал документальные материалы — доклады венецианского баила (посла) в Константинополе. Граф Спиридов — адмирал флота — так оценил работу Моцениго:

«Ты наги спаситель, ты наш верный сторож, мы за твоею прозорливостью пребываем спокойны; не сомневайся о награждениях померных отличности служб твоих».

Моцениго проработал почти до конца войны. Последним его подвигом была организация вывоза в Россию детей греческих патриотов из Морей (южная часть Греции). Паши брали там детей христиан в качестве заложников. Моцениго организовал скрытый вывоз детей на остров Зант, а оттуда — на русские корабли.

Турки были в бешенстве. Они потребовали от венецианских властей ареста Моцениго. Венецианцы, отличавшиеся необычайной трусостью перед турками, поспешили исполнить требование последних, арестовали графа и заточили его в тюрьму на острове Корфу.

Ему грозила верная смерть, скорее всего от яда, ибо католические священники широко пользовались этим средством для устранения неугодных. Адмирал Спиридов донес об аресте графа императрице, а сам принял меры к тому, чтобы захватить заложников из числа венецианских купцов, и объявил, что если Моцениго умрет, то он покончит с заложниками. Венецианский сенат большинством голосов постановил не выдавать Моцениго русским, если последние его не затребуют. Только после официального представления русского правительства 20 февраля 1774 года он был освобожден из тюрьмы. В отместку христианские земляки Моцениго решили лишить его права жительства в венецианских владениях и разграбили все его имущество.

Позже благодаря вмешательству графа Семена Романовича Воронцова, одного из лучших представителей русской дипломатии XVIII века, Моцениго был принял на службу по ведомству иностранных дел в России и назначен поверенным в делах при тосканском дворе.

КРЫМ — КАМЕНЬ ПРЕТКНОВЕНИЯ ИЛИ РАЗМЕННАЯ ФИГУРА В БОЛЬШОЙ ИГРЕ

Совершенно особой главой в деятельности русской дипломатической разведки во время Русско-турецкой войны стала работа среди высшего слоя татар Крыма.

Как и раньше, русское правительство настойчиво добивалось учреждения консульства в Крыму еще до войны.

С уверенностью можно сказать, что Екатерина II с самого начала войны имела в виду вытеснение турок из Крыма. В официальных выступлениях нигде нельзя найти документа, свидетельствующего о том, что русское правительство преследовало цель аннексировать Крым. Однако можно предположить, что присоединение Крыма в 1783 году было реализацией плана, который возник значительно раньше, а именно во время Русско-турецкой войны. Об этом свидетельствует вся политика русского правительства во время войны. Основная цель войны — свобода русского мореплавания на Черном море — не могла быть достигнута без вытеснения турок из Крыма и овладения этим полуостровом. По существу, эта идея изложена Екатериной в рескрипте к командующему 2-й армией князю Долгорукому 18 декабря 1770 года:

«Стараться надобно будет, чтоб отобрать у турков занятые их гарнизонами крепости и получить оныя в свои руки, а через них и твердую ногу в Крымском полуострове, ибо всем небезизвестно, что в самом от нас на море постановленном плане освобождения его и прочих татар от турецкого властительства полагается за основание, чтоб достать себе и гавань на Черном море и укреплений в земле город для всегдашней с Крымом коммуникации и для охранения оного тем средством от нашествия впредь турков, кои бы инако сим полуостровом опять очень скоро и легко завладеть в состоянии были»{94}.

«Твердая нога» на Крымском полуострове — это план овладения Крымом. Но Екатерина предполагала осуществить эту акцию не насильственными средствами, просто захватом, а ловким маневром, основанном на дипломатическом разведывательном искусстве. Мыслилось не просто «ступить ногой» в Крым, а изгнать турецких властителей силами крымских татар, заставить их отделиться от Оттоманской Порты и создать самостоятельное татарское государство, которое будет искать опору в главном протагонисте этой комбинации — России. Проще говоря, русские решили бить турецкую карту козырем татарской самостоятельности. Если бы это удалось, то, конечно, турецкому владычеству в Европе был бы нанесен смертельный удар. Это был первый шаг к изгнанию Турции из Европы, ибо засим, как известно, последовало изгнание их из Дунайских княжеств, затем с Балканского полуострова и т.д. Но первый шаг был самый трудный не только потому, что он был первый. Речь шла об отложении от Порты области, населенной исключительно единоверцами турок — мусульманами. Религиозные связи в мусульманском мире, особенно тогда, были необычайно сильны. Преодолеть этот фанатизм надо было особыми мерами — в этом была трудность задачи, с которой, однако, справилась русская дипломатическая разведка.

План изгнания из Крыма предусматривал несколько этапов. Первым этапом являлось отделение от крымского хана кочующих орд, вышедших из ногайских степей кочевников, составляющих основные силы хана.

Второй этап — отпадение Крыма от Порты и объявление его самостоятельности.

Третий этап — ликвидация татарского государства. Самым трудным был первый этап. Руководитель русской дипломатии и дипломатической разведки Н.И. Панин вначале избрал для этой цели запорожцев. Они напрямую сталкиваются с татарами. В истории запорожцев были такие периоды, когда они вместе с татарами били ляхов. Вот почему 19 декабря 1768 года императрица шлет грамоту войску запорожскому, призывая его к совместной борьбе против Турции, а Никита Иванович Панин сопровождает эту грамоту своим письмом к кошевому атаману Кальнишевскому, в котором излагает подробно свой план раскола татарско-турецкого лагеря. В этом письме он предлагает, какими аргументами надо оперировать перед татарами. Он говорит о том, что турки пользуются татарами, как пушечным мясом, что турки их презирают, эксплуатируют и пр. Он обещает татарам свободу религиозных отправлений в России, уравнение их во всех правах с русскими, ссылается на то, что в русской армии имеются генералы-мусульмане и т.д.

А киевскому генерал-губернатору Никита Иванович так объясняет свое письмо к Кальнишевскому:

«Из приложенной при сем копии с письма моего к кошевому атаману Кальнишевскому ваше превосходительство усмотреть изволите, что ему препоручается татарское покушение к преклонению запорожцев на их сторону обратить в нашу пользу. Сие, мне кажется, столь наилучшее ему поручить можно, потому что он, получая прямо к себе таковые лестные татарские отзывы, может быть, скорее изыщет случай их в наши сети уловить».{95}

Вот вся программа — уловить татар в наши сети. Киевский же генерал-губернатор должен был выделить для этих целей асессора Чугуевца для руководства и нужную сумму денег, ибо доказано, что у таких скитающихся народов, как татары, «блеск злата гораздо большую силу имеет, нежели все доказательнейшие о их будущем благополучении резоны».

В какой-то мере «злато» повлияло на кочевников. После успешной кампании графа Румянцева в 1770 году четыре кочующих орды — Эдиссанская, Буджацкая, Эдичкульская и Джамбулицкая — отложились от Крыма и Порты, сложили оружие, заявили, что переходят в русское подданство, и покинули ряды турецкой армии. Русские разрешили им перейти через Днестр и кочевать в южнорусских степях. Этим была выполнена первая часть плана: удар был нанесен в самое сердце Сераля; русская нога приблизилась теперь к Крыму.

Кто же все-таки сумел так подействовать на татар? Это сделала русская разведка и, в частности, губернатор Слободской губернии генерал-майор Щербинин, а одним из агентов был наш знакомый — Якуб, дубоссарский воевода, вновь переметнувшийся на сторону русских, когда началась война.

Генерал-майор Щербинин, который непосредственно занимался татарскими делами, предложил использовать Якуба как человека весьма авторитетного среди татар для обработки татарских вожаков. Руководство дипломатического ведомства одобрило выбор Щербинина, но сообщило ему одновременно о том, что Якуб, по существу, изменник и что за ним необходимо наблюдать. Интересны мотивы русской разведки — почему она решила использовать заведомого провокатора. Вот как мотивируется это решение: Якуб «естественным образом чувствует внутреннее беспокойство, что о проступке его известно, чаятельно к свойственному подобнаго состояния людей средству, чтоб причиненное неудовольствие привесть в забвение и на том свое счастие основать и возымеет прибежище, то есть при приставившемся ему ныне случае поступать будет с рачением и верностию, искушению уже больше не поддержанною, когда получит одобрение и увидит себя навсегда здесь оставляемым. Таким образом, чтоб его и действительно как нужного человека для переду упрочить, а между тем и без нужды содержать себя он мог бы, дозволяется вам по желанию его не только привесть в присяге на вечное подданство, но и недоданную ему за два года пенсию по девяти сот Рублев за каждый произвесть и впредь, пока он при вашей комиссии находиться будет, потому ж производить, дав ему знать, что по окончании оной и точный для него этаблисимент сделан будет»{96}.

Русская дипломатическая разведка, как мы видим из этого, была не бюрократическим аппаратом, а гибким инструментом. Она оценивала агента не с точки зрения формальных его деяний, а конкретной пользы, которую он мог принести. Якуб перед войной предал и был достоин казни. Но в новой обстановке он оказался полезным, и руководители разведки, входя в психологический анализ настроения Якуба, понимают, что, будучи помилован, он будет работать с необыкновенным рвением, тем более что обстановка кардинально изменилась, ибо Россия теперь победительница и искушениям он уже более не подвержен. Такое отношение к агентуре со стороны высшего руководства (рескрипт подписан Екатериной) свидетельствует о больших разведывательных талантах.

Вторым агентом был руководитель Эдиссанской орды Джан-Мамбет-бей, который не только перетянул всю орду на сторону России, но и сам предложил свои услуги по работе с другими ордами, а позднее, в конце 1771 года, стал на защиту русских границ между Волгой и Доном, помогая русским постам отбивать набеги кубанских татар.

Солидная агентура была завербована и среди духовных руководителей и мурз. Для организации работы среди татар отпущено было Щербинину сразу 20 000 рублей, а сверх того было поручено тайному советнику Собакину закупить в Москве золотых, серебряных вещей, шелковой и суконной материи, мехов, всего на 10 000 рублей, и отправить Щербинину для поощрения татарской агентуры.

Перед агентурой была поставлена одна задача: проникать в Крым и там вести антитурецкую пропаганду, склонять целые татарские орды к переходу в русское подданство. Генерал-аншефу Долгорукову было предложено «рассевать» возможно больше манифестов к татарам, призывающих их к переходу на сторону России.

Агентура шла, так сказать, впереди русских войск, психологически готовя татар к необходимости помириться с русскими. Под давлением русских войск хан Селим-Гирей капитулировал и заявил, что готов отложиться от Порты. Однако оказалось, что это всего лишь маневр. Усыпив бдительность русских, он сбежал в Турцию. Вместо него был избран ханом Сагиб-Гирей, а брат его — Шагинь-Гирей — Калгою (наследником).

Обстановка созрела для реализации второй части программы отторжения полуострова от Порты. Эту операцию поручили провести Щербинину. По высочайшему повелению он отправился туда со штатом специалистов-разведчиков, будучи снабжен деньгами в сумме 20 000 рублей и подарками на 30 000 рублей. В инструкции Щербинину указывалось, что его задача — добиться от хана и крымских вождей формальной декларации о независимости Крымского ханства, чтобы показать всей Европе, что эта независимость вовсе не навязана Россией хану, а является естественным стремлением крымских татар. Наряду с этим Щербинин должен был добиться от татар заключения ими договора с Россией, по которому к ней переходила бы Керчь и Еникале и обеспечивалась бы свобода плавания на Черном море.

Эта инструкция с точки зрения разведки примечательна тем, что она подробно излагает процедуру поэтапной вербовки агентуры, вовлечения в агентурную деятельность. Вряд ли какая-либо другая дипломатическая служба так последовательно излагала когда-нибудь этот метод воздействия на партнера по дипломатической пертрактации — дипломатическим документом.

В самом деле, надо было уговорить мусульман, воспитанных в слепом повиновении султану, чтобы они изменили своим привычкам, обычаям, законам и помогли бы «неверным христианам» воевать против своего духовного вождя и начальника. Надо было заставить их добровольно уступить врагу своему — России — крепости и порты. Как добиться этого? Был пример, когда один из русских разведчиков, статский советник Веселицкий, без агентурной подготовки пошел на татар, что называется, «в лоб». Он не только не добился успеха, но и испортил отношения с татарскими вождями, и его пришлось дезавуировать. Как же рассеять страх и опасения крымцев, как побороть их естественную вражду к православно-христианской России?

Инструкция Щербинину отвечает на эти вопросы так:

«Приличныя внушения, изъяснения, настоятельства, соединенные с терпеливостью, с наружным уважением их взаимных вопросов и ответов, и с возбуждением собственного их рассудка и внимания суть те орудия, которыя в сих окрестностях полезны и удачны быть имеют»{97}.

Только путем приведения хана и крымских начальников в такое состояние, чтобы они поняли их интерес в необходимости сотрудничества с Россией, можно будет смягчить их, привести к желанию вести переговоры, разговаривать.

«Коль скоро вы приметите, что оныя в них действовать начинают, вступите в действительную негоциацию».

И не просто идти напролом, а подготовив почву агентурными средствами, через специально изученных лиц, после подкупа деньгами и подарками. Авторы вновь возвращаются к этому вопросу в § 13, чтобы подчеркнуть главное в задании:

«Сии суть средства, коих искусным употреблением стараться вы имеете преодолеть татар неподатность и как бы собственных мыслей их и рассмотрения следствием, по степеням происходящим подвигнуть хана Крымского с правительством не только на соглашение, но и на самое действительное и заботливое прошение, чтобы вышеозначенные два места, с окрестного землею, нашими людьми заняты были, внушая им, по пристойности времени и случаев для уничтожения затруднительств и от суеверства их, что и разность законов взаимной дружбе препятствовать не может и не долженствует; ибо никаким законом не запрещается искать своего благополучия, но паче каждому человеку такое побуждение врожденное есть. А между тем примечается вам здесь же, что преклонение на вашу сторону некоторых знатнейших и в обществе почтение имеющих из их духовнаго чина, также немалый дать может перевес в пользу ваших подвигов, будучи как известно, у всех магометан поповския изречения священны и почти одного с законом их достоинства, каковых людей весьма надлежало бы и ст. сов. Веселицкому, вступая в негоциацию с ханом, уловить предварительно; но он вопреки того, увидя от них затруднительства, попустился их поносить, что и не могло быть как весьма странно для слуха магометанского, а духовных их тем больше ожесточенными сделать, чтоб наши требования отвергать противностью в том их закона»{98}.

Щербинин вполне справился со своей задачей. Хан Сагиб-Гирей декларировал независимость Крыма и послал в Петербург своего брата султана Шагинь-Гирея.

Вторая часть плана таким образом была вчерне реализована. Турки из Крыма были изгнаны. Теперь перед разведкой стояла новая задача — удержать Крым в состоянии независимости, отбить все атаки турецкой разведки на крымскую самостоятельность.

Эта задача представляла ряд трудностей, заключающихся в том, что у Турции была прекрасная «идеологическая» агентура в Крыму, на Кубани и всем Кавказе. Надо было поставить турецкой агентуре не только контрразведывательный барьер, но самим организовать вербовку такой агентуры среди правящих кругов Крыма. Цель — не допустить турецкую агентуру к власти. Надо было также готовить агентурные силы для реализации третьей части плана — ликвидации крымской самостоятельности и окончательного присоединения Крыма к России.

Этим занялся Щербинин еще будучи в Крыму. Он завербовал ханского секретаря и ряд других крупных чиновников. Затем этой работой занялся статский советник Веселицкий, оставленный в Крыму поверенным в делах. Но самая крупная вербовка по татарскому делу была проведена в Петербурге самим Н.И. Паниным: вербовка султана Шагинь-Гирея. Он позже сыграл огромную роль в деле присоединения Крыма к России.

Будучи послан из Крыма послом в Петербург, этот вельможа вначале повел себя весьма неучтиво по отношению к двору императрицы. Дело чуть не дошло до конфликта из-за вопросов протокола. Но Н.И. Панин сумел разглядеть в нем недюжинную личность, крупного организатора и решил пойти на вербовку султана. Его начали обхаживать, давая деньги, сколько он требовал. Помимо 100 рублей в день на содержание, он получил наличными 27 000 рублей. Кроме того, ему дали дорогую шубу, шапку, саблю с золотом и бриллиантами ценою в 20 000 рублей, табакерку, дорогостоящий перстень и бриллиантовое кольцо лично от Панина. Все эти расходы Панина не смущали, и в письме к Щербинину он пишет:

«А он к восприятию всяких понятий не неспособным видится, и буде устоит в своих обещаниях, кои он сделал, и разставаясь со мной, то кажется с пользою и содействовать нам будет, чтоб грубых татар вразумить о прочности нашего с ними союза»{99}.

Вначале Шагинь-Гирею не удалось убедить татар, и он, отверженный ими, остался в России на содержании русского правительства. Потом переехал на Таманский полуостров, куда перекочевали ногайские орды, и по приказу русского двора занимался там разведывательной деятельностью и борьбой с турецким влиянием. В 1773 году туркам удалось поднять бунт кубанских татар, который грозил распространиться на Кабарду и ногайские орды. В рескрипте на имя Щербинина Петербург предложил усилить агентурную работу, активизировать работу Джан-Мамбет-бея, вербовать среди духовенства и начальствующих лиц, чтобы действовать против Порты ее же методами, т.е. методами разведки. Рескрипт Щербинину гласит так: Шока однакоже помянутые татарские народы с сообщниками своими кабардинцами и другими горскими жителями представляются только еще сумнительными и колеблющимися, то приняться за их алчность и корыстолюбие для уничтожения всех их противных замыслов, т.е. те же самые сильно действуемые способы употребить к удержанию их в спокойном состоянии, какие Порта Оттоманская ко всем известиям не оставляет употреблять по их соблазну. По сим основаниям всемилостивейше апробуя мы сделанный вами весьма кстати поступок, в обещании Эдиссанскому главному начальнику Джан-Мамбет-бею умножить производимое ему жалование, препоручаем вам равным образом, сколько допустит пристойность и удобность, и другое легко-мысленными татарами и всеми кубанскими и горскими народами весьма уважаемое лицо, а именно Казьь-Тирей-Султаиа, которого и по содержанию предыдущего нашего рескрипта от 4 ноября минувшего года предписано вам было стараться приобресть в нашу сторону, и действительно, как наискорее, подобными и Джан-Мамбету поощрениями и дачами обратить на склонныя мысли, а наконец и всех татарских начальников и чиновных людей, кои в ордах имеют силу и доверенность и в состоянии находятся по своему произволу руководствовать оными, приласкать подарками же…»{100}

Попутно же в Петербурге решаются на весьма важный шаг — назначают Шагинь-Гирея главой над всеми ногайскими ордами.

Так как управляющий Крымом брат Шагиня Сагиб-Гирей не пользовался доверием русских и не было надежд повлиять на него, было решено готовить ему преемника, посадить со временем на ханский престол русского кандидата, повторить польский опыт; другими словами, приступить к подготовке татарского варианта «Понятовского» в лице Шагинь-Гирея.

На первых порах он стал главой ногайцев, чтобы затем, по обстоятельствам, или отделить ногайцев полностью от крымцев, или, представив их основной силой крымского государства, навязать Крыму их кандидата — Шагинь-Гирея.

Назначение его состоялось в феврале 1774 года. Ему от императрицы было положено 1000 рублей в месяц содержания, и 30 000 рублей было отпущено Щербинину на разведывательные расходы. В качестве же непосредственного руководителя работой Шагинь-Гирея назначен был «приставом» бригадир Бринкин.

Реализация плана внедрения Шагинь-Гирея в качестве вождя ногайцев требовала большого такта как по отношению к ногайцам, так и по отношению к Шагинь-Гирею. Ведь надо помнить, что русская разведка проводила эту операцию во время войны, что ногайцы только что были оторваны от Порты, что среди них была сильная протурецкая прослойка. Шагинь-Гирей был весьма активный человек, волевой, энергичный, храбрый. С ним нельзя было обращаться как с вульгарным агентом, работающим за мзду.

Русская разведка все это учла, и в рескрипте В.М. Долгорукову от 26 февраля 1774 года указывалось:

«…и как из сего видно, что мы при всем Калге-Султану пособии деньгами и войсками, желаем однакоже по самому существу сего дела и предприятия, чтобы искательство им власти над ордами Ногайскими не малейшаго вида принуждения не имело, но приведено было к совершению с соблюдением всей наружной свободности»{101}.

Большой интерес представляет письмо Н.И. Панина к Шагинь-Гирею, в котором он дает ему советы и рекомендации. Это образец вежливости, такта, уважения, тонкого внушения человеку, который, будучи, по существу, на жалованье у разведки, не должен, однако, быть оскорбляем даже намеком.

Н.И. Панин добивался в работе с агентурой прекрасных результатов и при этом всегда умел щадить человека в агенте.

Письмо Панина к Шагинь-Гирею мы позволяем себе привести здесь полностью не только как образец прошлого искусства, но и как поучительный материал для нашего времени. Вот оно:

«Сиятельный Калга-Султан, мой почтенный приятель! Полученное известие при высочайшем дворе Ея Императорского Величества, моей всемилостивейшей Государыни, о восприятом вашем сиятельством намерении переехать в Ногайские народы для начальствования над оными, произвело великое удовольствие.

Вы, мой почтенный приятель, сами предовольно ведаете, по бывшим поныне и многократным опытам и доказательствам и можете наилучше удостоверены быть к истинному вашему утешению, коликая здесь отдается справедливость вашему благоразумию и прочим достохвальным вашим качествам.

В состоянии быв. Ваше с-во при первом уже случае вообразить и представить себе всю пользу для татарских народов из тех распоряжений и мер, кои в разсуждении их по случаю войны настоящей употреблены с высочайшей Ея Императорского Величества стороны и вы же продолжая оным поныне при всяких обстоятельствах с должною благодарностию и сообразоваться без сумнепия потщитесь вы, знаменитый и просвященный султан, при бытности вашей в ордах Ногайских и толь вяще, по подающимся лучшим там для вас способам, отечеству вашему и всем народам татарским учиниться благодетелем и наставником.

Природа ваша и добродетели отличныя достойны того, чтобы пароды татарские, избавленные великодушным Ея Императорского Величества подвигом по единому человеколюбию из поносного рабства и неволи и в независимом состоянии здешними попечениями и стражею сохраняемые, но к удивлению и крайнему сожалению, по малой своей разборчивости почти не чувствующие выгодности и превосходства настоящаго своего жребия пред прежним, презрительным, тяжким и бедственным во всем том были вразумлены и приведены в прочный для них порядок через Ваше с-во и что таким образом слава вашего имени и в будущее их потомство распространилась для примера и подражания.

Ея Императорское Величество, моя всемилостивейшая Государыня в совершенном надеянии находиться изволит, что вы, почтенный султан, где когда ваше пребывание ни будет, всегда однакож поведение ваше быть имеет истинную к стране здешней доверенность вашу доказывающее, т.е. самое тож, которое приобрело уже вам столько монарших Ея Величества милостей, по вашим превосходным заслугам к отечеству вашему и ко всем татарским народам для руководствования коих к прямому благоденствию все поныне ваши старания и труды направлены и устремлены были.

Непостижимый Всевышнего промысл, возбудивший Монархиню воззреть милосердия оком на татар в такое время, когда они наименьше ожидать могли принятия их в союз со Всероссийскою Империею, но вопреки того поражения и конечного истребления от меча вознесяннаго и внушивший великодушному Ея Величеству сердиту стать содетельницею настоящей их участи, свойственной их происхождению и образу жизни, колико ощутителен вам мой истинный приятель, толико и поощрением служить вам долженствует к продолжению подвигов, на то употребляемых, чтоб преодолеть татарские мечты и предубеждения, привычки, препятствующие им вникнуть в существо оказанного им в свете почти безпримернаго благодеяния, и к чему, по-видимому, действующей деснице того ж всеблагого и милосердного Бога наилучшая и откроется уже удобность, по установлении вашего пребывании по средине Ногайских орд и перенятия на себя главного над ними начальства.

Я по точному Ея Императорского Величества повелению сообщаю вам чрез сие, мой почтенный и искренний приятель, что для достижения всего вашего намерения, в следствиях своих весьма полезным быть могущаго, и по здешнему разсуждению, как для вас самих, так еще паче для оных народов, вы не только деньгами, но и войсками воспособствованы будете, а сверх того, и те 12 тысяч рублев, кои вам назначены ежегодно для вашего в здешних границах пребывания, такожде производимы вам будут, пока благонамеренным останетесь, и в чем, конечно, нет никакого сомнения, и что если б и по случаю какой-либо для вас опасности вы долее между ногайцами быть не могли, тогда можете по-прежнему восприять прибежище в здешнюю Империю и ожидать всякого пристойного уважения.

Итак, усердно желаю Вашему с-ву наилучших успехов, при вступлении вашем в новый подвиг, и чтобы дарования ваши и достоинства восприяты были в настояшей их цене от пародов Ногайских, и тем совершилось ожидание увидеть их, наконец, вообще всех таковыми, каковыми быть они должны для собственной пользы и славы и в благодарность дозволенного им от Ея Императорского Величества покровительства, я с моей стороны и впредь всегда к Вашему сиятельству прибуду и доброжелательным и во всех ваших обстоятельствах истинное участие приемлющим.

Ея Императорского Величества

первенствующий министр

гр. Н.И. Панин.

В С.-Петербурге, 26 февраля 1774 г.»..{102}.

Впоследствии история полностью оправдала ставку России на Шагинь-Гирея. После долгих перипетий он все-таки стал ханом Крымского государства, вел борьбу с Турцией. При нем в 1783 году была выполнена третья часть Крымского плана — татарское государство было ликвидировано, а полуостров перешел в русское владение. Шагинь-Гирей же был убит в Турции при невыясненных обстоятельствах.

* * *

Такова вкратце история деятельности русской дипломатической разведки в Турции во время первой Русско-турецкой войны, которая закончилась миром в Кучук-Кайнарджи 10 июля 1774 года. Основные цели войны были достигнуты. Крым и все татарские племена на Кубани получили полную самостоятельность. Кроме того, Россия получила крепости на Черном и Азовском морях: Керчь, Еникале, Азов и Кинсбург, а также свободу торгового мореплавания на Черном море.

Этим победам способствовала и русская дипломатическая разведка, и ее руководитель Н.И. Панин.

ЧАСТЬ III.

ИЗ СЕКРЕТНЫХ АРХИВОВ XVIII ВЕКА

ПРИЛОЖЕНИЕ 1

419. ТАЙНЫЯ СТАТЬИ, ДАННЫЯ ПЕТРУ АНДРЕЕВИЧУ ТОЛСТОМУ (1702 АПРЕЛЯ 1)

Статьи тайные, по которым, будучи при дворе салтанова величества, столнику Петру Андреевичу Толстому чинить со всяким радением, и наведываться втайне по сим нижеписанным статьям, данным в нынешнем 1702-м году апреля в 1 день.

1

Будучи при салтанове дворе, всегда иметь прилежное и непрестанное с подлинным присмотром и со многоиспытанным искуством тщание, чтоб выведать и описать тамошняго народа состояние, а паче началнейшие и глазные в правлении их и каковыя в том (управлении) персоны будут, и какие у них с которым государством будут поступки в воинских и политических делах и в государствах своих устроения ко умножению прибылей или к войне тайныя приуготовления и учредителства и противного (sic), и морем ли или сухим путем.

2

О самом салтане, в каком состоянии себя держит и поступки ево происходят и прилежание и охоту имеет к воинским ли делам или по вере своей х каким духовным и к домовым управлениям, и государство свое в покое ли или в войне содержать желает, и во управлении государств своих ближних людей кого над какими делами имеет порознь, и те его ближние люди о котором состоянии болши радеют и пекутца о войне ли или о спокойном житии и о домовом благополучии, и какими поведениями дела свои у салтана отправляют, чрез себя ль, какой обычай во всех есть государей, или что чрез любовных его покоевых.

3

Ис пограничных соседей, которые государства в первом почитании у себя имеют, и которой народ болши любят, и впредь с кем хотят мир держать или войну весть, и для каких причин, и х которой стороне чем приуготовляютца и какими способы, и кому не мыслят ли какое учинить отмщение.

4

Доходы государственные, с которых стран и коликим числом в салтанову казну збираютца, и против прежняго ль, как у них до войны бывало, и денгами ль или иными какими платежи, кроме денег, и что всего бывает в году, и ныне ль у них в денежной и во всякой казне доволство ль, или пред предками их в чем осуждение и от чаго, и впредь ко прибавлению казны какия у них чинятца радения, или наипаче ко оскудению належат и попечения о том никакова не имеют. Также особо наведатца о торговле Иерсицкой, как шелком и иными таварами куды вяще торгуют, и кто тот шелк примает и через которые городы идет, морем ли или сухим путем, с которыми месты в Турецкие городы болшой привоз тем таваром бывает и коликим множеством.

5

О потреблении войск какое чинят устроение, и сколько какова войска, а где держат в готовности, а салтановои казны по сколку в году бывает им в даче, и по чему каким чинам и порознь, и впредь ко умножению войск есть ли их попечение, также и зачатия к войне с кем напред чаять по обращению их нынешнему.

6

Морской флот (корабли и каторги) какие и многочисленно ль имеют, и флот старой в готовности ль, и сколь велик, и сколко на котором корабле и каторге пушек, и каким поведением ныне его держат, с прибавкою ль и что на том флоте во время войны ратных людей бывает и какие чины порознь, и что им даетца салтанской казны помесячно или погодно, и вновь в той старой флоте какая прибавка строитца ли, и буде строитца, сколь велика та прибавка, и на которое море в год та прибавка делаетца, и каков нынешней у них капитан — паша, и к чему вящее склонен, и нет ли особливо предуготовления на Черное море, и наступателно или оборонително предуготовляютца. Конечно сие со всяким подлинным описать известием и чрез подлинных ведомовцов или верных людей писать почасту о сем состоянии их.

7

В восточных странах все ль дела их идут по их воле, или где есть какая противность от подданных салтанских, или от Персян и от иных народов, и в которых местех, и от какова народу, и за что, и каким поведением ту противность имеют, и впредь в том от них какова чаять продолжения, и не будет ли в том государству их какой утраты и упадку, или салтан может их усмирить какими способы, и как они поступают, и лехко ль их то усмирение будет.

8

При салтанове дворе которых государств послы и посланники, и кто из них на время, или живут не отъезжая, и в каком почитании кого имеют, и у которого государя дружбы или какой себе прибыли болши ищут, также и к народам приезжим в купечествах склонны ль, и приемлют дружелюбно ль, и которого государства тавары в лутчую себе прибыль и употребление почитают.

9

В Чернаморской протоке (что у Керчи) хотят ли какую крепость делать и где (как слышно было), и какими мастерами или засыпать хотят и когда: ныне ль или во время войны?

10

Конницу и пехоту, после цесарской войны, не обучают ли Европейским обычаем ныне или намеряютца впреть, или по старому не радят?

11

Городы Ачакаф, Белгород (на Днестре), Кили и протчия укреплены ль, и как по старому или фартециами, и какими мастерами те городовые крепости утвержены.

12

Бумбардиры пушкари в прежнем ли состоянии или учат внофь, и хьто учат какова народу, и старыя инженеры бумбардиры иноземцы ль или их, и школы тому есть ли?

13

Бумбардирския карабли (или Италиански поландры) есть ли?

14

По патриархе Иерусалимском есть ли иной такой же желательной человек? О таких чрез него проведывать и спознаватца.

15

С чюжестранными министры обходитца политично, и к ним ездить и к себе призывать, как обычай во всем свете у министров, при великих дворах пребывающих; толко смотрети того, чтоб не навести каким упрямством или каким невоздержанием, ко умалению чести Московского государства не учинить.

16

Будучи когда в розговорах с министры Турецкими, говорить (есть ли в подозрение какое сему быти не част) чтоб поставить до Киева почту, дабы удобнее ко всякому делу писать скоростию, либо какия ссоры на Украине явятца от каких своеволпиков, что чрез скорую обсылку удобнее разорватися могут, и наипаче ж всегда бывает от Татар наезды тайные и грабеж подданным царского величества; и естли на сие поступят, чтоб быть почте, то писать о том от себя в Киев к губернатору, а указ великого государя к нему о том послан.

17

О Запорожцах, какие ссоры ныне явились, и какой грабеж подданным салтановым Греком от тех своеволников произошел, и что за сие учинено Запорожцом, и какое в том доволство показано, о всем о том дан ему список с того дела подлинно.

Все сие чинить по вышеописанному, проведывая о всем подлинно, и записывать у себя тайно, и о том писать к великому государю с кем верными людми. А буде что нужнейшаго будет, писать с нарочным посылщиком, и держать сие ему у себя тайно под опасением себе великого государя жестокого гнева и смертныя казни.

СТАТЬИ, КОТОРЫЕ ПОДАЛ ПЕТР АНДРЕЕВ СЫН ТОЛСТОЙ, ТРЕБУЮЩИЕ УКАЗУ, И ЧТО НА ТЕ СТАТЬИ УКАЗУ, И О ТОМ ПОДПИСАНО ПОДО ВСЯКОЮ СТАТЬЕЮ ИМЯННО

1

Желаю ведать: есть ли в тех странах верной человек, в котором бы мне полагать надежду о тайных делех, чтоб мне имя ево объявлено было.

Указ. Иерусалимской патриарх, которой и прежде сего во многой верности явился, мочно объявлять и советывать, что и по списком з дел явилось, которые даны ему прежде бывших посланников.

2

Ежели позовет случай с кем чинить разговор чрез переводчика о нужнейших делех, и в том секрете перевотчику Моисею Арсеньеву мочно ли верить?

Указ. Для того дан; а иное что можеш самому говорить.

3

О посылке к Москве тайных писем какову быть состоянию, с кем их посылать, и где и кому велеть отдавать, понеже почты нет, а ездоки до Москвы бывают по случаю и не часто, а когда прилучатца ездоки, и тем иногда в таиностях и поверить будет невозможно; и для того не благоволит ли великий государь учинить почты до Киева явственно, а от Киева под образом купцов, или как великий государь укажет.

Указ. Почта до Киева есть, и о том чтобы пересылать секретно, указы пошлютца: а прежь сего чрез кого посылки писмам были, и о том явилось в статейных списках с которых ему даны для ведомости списки ж. А с нужными делами мочно и нарочно посылать кого пристойно, за что на Москве платить будут, и особливая статья о почте ему дана с тайными статьями.

4

В мирных договорех в 13-й статье положено принять им резидентам с подобающею честью против иных резидентов; и мне в приемности и в тамошнем пребывании просить себе порятку и почтения против которого посла?

Указ. Быть и хранить честь государственную против прежняго обычая посла нашего.

5

Ежели начнет в разговорех спрашивать, для чего карабли и каторги и иные суды морские проводят под Таганьрог и вводят в порт, а ныне суть состояния мира, — мне в том какую отповедь чинить?

Указ. Сказать: сие не для чего иного, токмо для опасности от них незапного нападения и для частых премен, которые быть у них в государстве обыкли; а [с] стороны царского величества никогда никаковаго злого начинания не будет. А то зачали прежде учинения миру оныя строить для войны, — и есть ли и опастно, что вы разрывать станете, нам како, опасая себя, не готовить? — и для всегдашней от вас опастности, а понеже со всеми у вас есть мир, а есть на малая флота и всегда готовят. Токмо царское величество никогда начинать войны и мир разрушати не будет, которой утвержен нынешними мирными, при помощи Божий, договоры.

Письма и бумаги императора Петра Великого,

т. II (1702 г.), с. 30-36.

ПРИЛОЖЕНИЕ 2

392. ГРАМОТА К ИЕРУСАЛИМСКОМУ ПАТРИАРХУ ДОСИФЕЮ (1701 СЕНТЯБРЯ 3)

Хотя и прежде сего чрез архимандрита вашего блаженства Хрисанфа доволно писали и отвещали на те письма, что и нам писаны чрез посланника вашего Емельяна Укра-инцова, и на те письма чрез тогоже вашего архимандрита Хрисанфа писаны, и не токмо на письме, но и на словах чрез тогоже о всяких делах, к нам писанных, приказали объявите блаженству вашему, да и чрез великаго посла нашего, что належало к блаженству вашему к делам, обо всем ему прилежно наказано, о которых делех чаем, что по се число чрез тогоже посла нашего вашей святости ведомость подлинная учинена. Однакожде и ныне, будучи благополучный случай через посланного владетеля Мултянскаго Петра, паки подвижны есмы писати к блаженству вашему, аще и краткое, понеже мы блаженство ваше имеем паче протчих всех о Христе возлюбленнаго отца и пастыря и великодушнаго мужа, и тем паки призываем блаженство ваше, дабы как прежде сего в богоугодных молитвах своих нас никогда запомнил и в делах наших приключающихся всегда пособника имели есмы, такоже и ныне по тому ж от блаженства вашего желаем аки от возлюбленного отца и пастыря, яко да во всяких делех наших, покаместь наш великий посол в тех краях пребудет, был бы ему блаженство ваше советник истинный, а мы, великий государь, наше царское величество, к тебе, возлюбленному отцу и пастырю нашему, поколико возможно, не токмо словом, но и делом и во всех богопроходимых местах святых склонны есмы щедрою рукою способляти, токмо и блаженство ваше, как и прежде сего, всегда честными грамотами своими нас посещать благословити и молитвою не оставляй. За сим вручаем себе богоугодным отеческим молитвам вашим, желая вам от Господа Бога крайнее спасение и совершенное здравие на многая и глубочайшия лета улучити. Писан государствия нашего во дворе, в царствующем велицем граде Москве, лета от Рождества Спасителя нашего Иисуса Христа 1701-го, сентября 3-го дня, государствования нашего 20-го году.

Письма и бумаги императора Петра Великого,

т. I, с. 470-471.

ПРИЛОЖЕНИЕ 3

В ПИСЬМЕ ПЕТРА ТОЛСТОВА НАПИСАНО:

«Приехал в Андрианополь господарь Мултянской, и приезд его является безбеден, понеже зело не щадит богатства своего и довольствует всех, кого належит.

Чертежи Шлиселбурския, кому надлежит, объявлены будут.

Просит, чтобы от лица великого государя писать ко святейшему Иерусалимскому патриарху благодарение за многое ево к великому государю усердие: истинно, презирая смертныя страхи, работает великому государю во всяких случаях. И ныне прислал к нему чертеж новопостроенному в Каменном Затоне городу, которой чертеж прислал к Порте Силистрийской Юсуп-паша; и с того чертежа святейший патриарх, по прошению ево, достал от Порты список, с которого списка равною мерою написав он чертеж посылает ныне при сем писме. Да от него ж к нему в писме написано, что ныне от Порты послано к хану Крымскому 40 000 золотых червонных, да сабля и кинжал, с таковым указом, чтобы Крымских Татар 60 000 человек пошли войною на прежде бывшаго хана Крымского, который ныне укрываетца в Черкесах, и чтобы равно с ним и Черкес воевали за их к нему потачку, и того де ради и флоту на Черное море выводит, чтобы Татар совершенно устрашить, понеже Татары еще злобу на Турков в сердцах своих вкорененну имеют, и Турки их зело опасны. Из Ан-дрианополя, дня 4-го июня 1703-го».

Письма и бумаги императора Петра Великого, т. II (1702-1703 гг.), с. 228.

ПРИЛОЖЕНИЕ 4

«Перевод с Еллино-греческаго цыфирного писма с списка, каково писал Иерусалимский патриарх кир Досифей к великому государю, царю и самодержцу, без титлы, августа 17-го дня 1703-го, из Адрианополя. — Из Шлотембурга святое писание достойнаго вашего царского величества, писаное майя 22-го дня, приняли есмы. И перво убо в Троице святаго Бога прославихом, что здравствует святое ваше самодержавное величество с победами и со светлыми и преславными поражениями на враги, второе же благодарствуем премного, что между многими и царскими вашими попечениями изволишь еще утешати и нас, молебников своих, особливым воспоминовением, за что не можем сотворити иного благодарения, окроме что денно и нощно с теплыми слезами молимся Господу Богу, еже сохранити тя вышша всякого противления на лета многа и покорити под царския ваши нозе всякаго врага и супостата. Изволит святое твое царствие, что как даже доныне, так и впредь советывал бы я и способлял честному вашему послу в нуждных делех; и о сем изволь ведати, царское твое величество, что в сем всегда обретаемся, как и прежде сего писах, и несть такого дела, которое бы мы ведали, что оно нуждно послу вашему знати, и не объявляхом ему, ниже отлучаемся когда, чтоб ему не советовати в нужных делех. И тако будем действовати, покамест живем, понеже не токмо есмы богомолцы теплейшия вашей державы, но и работники усерднии, а наипаче указ твой имеем яко слово святое и глас Божий. Назначили есмы и прежде сего, что послан посол от страны Турецкия к величеству вашему, а наипаче получили мы и список с султанской грамоты, и послан чрез друзей, обыкновенною цыфирью, нашего по духу сына Георгия Кастриота; сие глаголет писанное, чтоб прежде святое твое величество изволил уведать, чего ищут и какое намерение их есть. Тогда же возвестили есмы подробну и о деле Святаго Гроба и о протчих честных поклонений, и молим святое твое царствие: попекися о сем деле, как и прежде сего с прошением писахом. А что учинилося здесь в Турках, сиречь великия мятежи, которые имеют меж собою, извержение прежняго султана и о постановлении брата его на султанский престол, о побеге везиря, который учинил мир, и иных многих из болших и прочая вся доносят обще друзья. Мы токмо едино глаголем, что, будучи здесь посреде такого мятежа, на всяк день умираем, понеже общее войско Турское, имеючи волность, не токмо на всяк день, но и на всяк час чинить угодное очесем их; и Бог токмо попечитель о нас и о протчих братии христиан, чтоб не впасти нам в какую беду. Посол царствия твоего обретается здесь без страха, понеже даны ему янычане и иные доволные люди, чтоб он не опасался ни в чем. Имеют намерение итить в Царьгород вкупе и с новым султаном. И Бог да устроит что полезнее для рода християнского. Который да сохранит ваше державное и святое самодержавное величество здраво, долгоденственно и благополучно на лета многа и да покорит под нозе твои всякого врага и супостата во славу и похвалу всего православного народа» (Московский главный архив Мин. иностр. дел. Греческие дела 1703 года, № 1).

Письма и бумаги императора Петра Великого, т. II (1702-1703 гг.), с. 552-553.

ПРИЛОЖЕНИЕ 5

749. К ИЕРУСАЛИМСКОМУ ПАТРИАРХУ ДОСИФЕЮ (1704 НОЯБРЯ 30)

Всесвятейший и всеблаженнейший владыко кир Досифей, святого града Иеросолима и всеа Палестины патриарх.

Грамоты вашея святости, писанные к нам из Ясс и присланные чрез гетмана нашего, мы восприяли в целости и выслушали оных с любовию, и о достойном прошении, чтобы учинить к вам о возвращении святых мест от Французов, како послу Турскому, тако и нашему говорити о том повелим. Что о силе трудов ваших к нашим посылаемым в Константинополь, такожде и к послам нашим бывшим и будущим, извесны подробну, и имеем надежду, в помощи Божий, яко по разности христианской, по елику возможно, подобное и впреть чинити изволите. Мы же никохда, яко доброму нашему о Святем Дусе отцу и ревнителю православия, милостивно воспоминати присно не отрицаемся. В протчих известно вашей святости будет чрез писма посланных к вам по повелению нашему. О господине Давыде исполним в пришедших днях отпуском его к вам; толко зело требует время, чтоб приказати с ним подлинно к нам о всем, усмотря обращательное предуготовление впретьсия зимы [сь] страны противно[й] к предбудущему лету вооружающеся. А понеже помянутый Давыд человек есть предоброй, верной и разумной, того ради прошу святость вашу, да изволите о том, советовав или в неприсутствии своим писмом, утвердити господина его, дабы такожде оный Давыд, восприяв от нас отпуск и о всем тамо известия, паки к нам возвращен был, не мешкая, с потребною ведомостию, чего зело требуем; и о сем бы вы к нам соответствование учинили не замедля. По сем предая святость ващу в сохранение все[мо]гу[щаго] Бога, желая вашего к себе благославления, яко истинный сын и послушник святые апостолские церкви.

Приписано рукою государевою:

Петр.

* * *

Примечание. В письме к Головину патриарх Досифей писал о том же чауше: «Присем еще Давид тот чауш, сиречь человек, господаря Унгровлахийского со увещеванием нашим послан тамо, а наипаче мы приказали ему словесно, что говорити и что зделати тамо; но не вышло на добро двух ради причин: первая есть, что не живет разумно, но похваляется и одному и другому о тех, которым довелось быти зело тайно; вторая есть, что торговые люди, которые приходят от Батурина даже до Царьграда, межь иными вестми, что сказывают, говорят и сия: что на Москве есть при царе некоторый Давид чауш, резидент господаря Мултянского, говорит так, делает так, действует так. Сия слышана и у Порты и у него самого, везиря.

И хотя люди господаря Мултянского и сам он, господарь, отговариваются всячески и отрицаются многими способы, однакож не может болши способляти отрицание, потому что зело многия о том говорят, а наипаче пришел Юсуф, сераскер паши человек, в Киеве, и некоторые безумные ему о том сказали; и как возвратился назад, сказал сераскирю, а сераскер, будучи господарю друг, умолчал о том, но ему известил. Ныне следует тому делу, чтобы на господаря Мултянского пришла великая беда, и наипаче последняя, потому что кажется он, что будто изменник есть Порте, и сие никакого исцеления не имеет. И сего ради просим, дабы чауша того прислали всеконечно, и как скорее прийти сюды за какою нибудь пристойною причиною; и не скажите ему ничего, ниже чтобы познал он, что мы писали о том, чтобы вы послали его сюда».

Письма и бумаги императора Петра Великого, т. 3 (1704-1705 гг.), с. 201-202, 725.

ПРИЛОЖЕНИЕ 6

В 1702 году Готовцов был первоначально отправлен к Огинскому 5 февраля для наблюдения за действиями состоявших под его начальством войск и сообщения сведений о шведском короле, движении шведских войск и отношениях к Швеции польских и литовских сенаторов; ему велено было оставаться при Огинском до 15 марта. После возвращения Готовцова в Россию, он был снова отправлен в Литву в конце июня. При этом ему был дан следующий наказ: «Статьи, по которым, будучи Павлу Готовцову при господах сенаторех Вишневецком и Огинском, чинить тайно. 1. Ехать ему, как возможно наскоро, чрез Смоленск или куда податнее, и быть в войсках, или где обретатися будут, при вышеписанных особах, чтоб о всяких делех ему ведать: какие поступки имеют между себя, также и к неприятелю, и не ослабевают ли в начатой своей войне, которую они имеют против Свейской короны. 2. И естли в старой силе своей вышеписанные чины обретаютца, и войска при себе нарочитое число имеют и с неприятелем к миру склонности не имеют, и ему, Павлу, их всякими меры обнадеживать его царского величества милостию и вспоможением как войсками, так и денгами, как о том ему в прежних ево, великого государя, указех было написано. 3. А естли король Шведцкой и Сапега над ними какое разорение будут чинить и станут скланивать их к миру, и они будут от тоя войны с ними успокоиватца, а ведомость он, Павел, приимет подлинную, что король Шведцкой хочет учинить Сапегу по старому гетманом или выше каким в Литве владетелем, то ему, Павлу, предлагать им от его царского величества имени тайно, дабы они тоя войны как наивяще не оставляли; и ежели пожелают, то царское величество их такими ж учинит, как и Сапеги, и в службе им тягости никакой не будет, толко оных как от короля Шведцкого, так и от их неприятеля Сапеги всеми своими силами оберегать будет и Литву в разорение никако не допустит; и чтоб они на то отозвались сами чрез писма свои со обещанием к царскому величеству и ему, Павлу, сказали, и о том писать будет к царскому величеству и обещать им неотменную милость и некоторое знатное число денег (что возможно оную Литву от неприятелского нападения, за помощию Божиею, удержать) и предлагать им, что уже они гораздо как от Сапеги, так и от иных в вящую погибель приходят, а егда до царского величества склонность свою оказывати будут, то им токмо всякая премногая и богатая милость от его царского величества станет чинитца, и самовластии будут, и в разорение никому допущены не будут, и наивыщими самыми чинами застанут, и все крепости, от неприятелского нападения в Литве дабы оныя безопастны были, ко укреплению, как настоит, приведены будут вспоможением его царского величества, також и волности их и нривилеи не токмо что умалятся, но еще наивяще от его царского величества умножены будут. 4. Живучи ему, послу, всячески наведыват(ь)ся от них и от иных, что королевское величество Полской намерен ли неприятеля из Варшавы выгонять; и войскам ево Саксонским от Речи Посполитой и коликим числом (как ныне в вестях явилось) позволено ль для обороны и выгнания ис Полши неприятеля входимым быть, и буде повелено, то сколко оных будут; и коронные шляхта к той войне какое склонение свое имети будут, и в коликом числе войск, и кто над которыми войски правитель, и какое действо чинити будут над неприятелем, и кто из сенаторей Полских приклонен к стороне королевской. 5. Также неведыват(ь)ся ему втайне, коронные с Шведом какова союзу не учинили ль и под какими обстоятелствы, також и к ним, господам сенаторем Вишневецкому и Огинскому, от короля Шведцкого для каких факцей в присылке ково нет ли, и пересылки писмами и миротворения с Сапеги им не чинят ли и какия обещания, и кто ныне ис Поляков с Шведцкую сторону факцыю держат. 6. Також наведыват(ь)ся ему, како король Шведцкой намерение свое имеет против королевского величества, оного вовсе ль изогнать, согласясь с речью посполитою, и не намерен ли кого иного королем Полским учинить, или какой союз с ним, королем Полским, хочет учинить на сторону его царского величества, и к тому речь посполитую не склоняют ли, и королевское величество Полской к тому какое свое склонение имеет ли, и их, господ сенатореи, к тому призывать не станут ли; и держать сие во всякой тайности и никто б сего не ведал. 7. Объявить им, господам сенаторем, что царское величество уже давно указал к ним на вспоможение иттить войскам своим конным и пехотным из Смоленска, которые под правителством господина генерала-маеора Богдана Корсока, также и его царского величества войск Запорожских гетману повелено некоторое знатное число войск к ним послать, и самому итти и сообщитца, и над неприятелем поиск чинить и Литву в разорение не допустить, как достоит, остерегая волности их; но однакож их желание уведав, что в третей статье изображено, и еще всеми своими силами к тому воздвижение чинить повелит. — Все сие чинить ему, Павлу, втайне и добрым порядком и неумалёнием чести великого государя, под опасением себе от его, великого государя, гнева, и что проведает по вышеписанным статьям, о том писать ему цыфирью, которая ему дана напред сего.

Писано у города Архангелского, июня 22-го дня 1702-го. Таковы статьи закрепил диак Михайло Родостамов».

Письма и бумаги императора Петра Великого, т. II (1702-1703 гг.), с. 434-436. 278

ПРИЛОЖЕНИЕ 7

ПИСЬМО ОГИЛЬВИ

«К государю февраля в 9 день из Гродни от фелтмаршала писано.

…Во шпионстве за караулом имеющая баба не кажнена, хотя оная вину свою и показала, понеже примечено, что оная из злобы и, по всему знатно, от научения неприятелского такие особы в неверение привести хотела, которых от роду не знала и, когда оных перед нею ставили, не могла познати, и, по всем обс(т)оятелствам знатно, между простыми людми блядовала и злобу свою управляла и, может быть, со Шведцким женским полом свои факции употребляла, которым (понеже никогда склонения к своему народу теряли) верити не надлежит».

Письма и бумаги императора Петра Великого,

m.IV,4.II, c.591,593.

ВТОРОЕ ПИСЬМО ОГИЛЬВИ

«Из Гродня 2-го февраля. Женщина, которая в дозрении была, что от короля Швецкого шпегом прислана, при допросе сказала, что ее муж в Стародубском полку служил и к Шведом пошол. А как прошлого лета под Варшавою Шведы Сасов збили, король Шведкой, при бытности Лещинского и Сапегов, ее призывал и ей богатую награду обещал, ежели шпегом в Руские полки пойдет, на что по ее воли от Крачинскаго до Венгрова отвезена, оттуды Жид ее проводил до Тикотина, ис Тикотина отвезена, х князю Александру Даниловичю в Гродню. Князь ее к себе призвал и спрашивал, ежели она не в шпегах прислана, отчего она запиралась и сказала, что муж се прапорщиком в Горбове полку. Дале не спрашивана и отдана за варту.

Вскоре после того паки ее княз Александр к себе призвал и жестоко допрашивал, но она постоянно всего запиралась, и после того к скороходу Францышку в дом отдана. В некоторые дни после того жестоко плакать почала, на что Францышкова жена причины сего плачю спрашивала, и она отвечала, что опасается смерти или полону мужа своего, а после б сего совершенно разсуждали, что она шпегом прислана; на что Францышкина жена ее тешила и печаль сию по взятым в полон росказывала, на что женщина смеляя стала, дозналась, что от короля Швецкаго нарочно прислана, дабы писмо, которое под подошвою имеет, в дому князя Александра Даниловича бросила, и оное писмо отдала Францышке, и он принял то писмо, будто немного на оном иисме надлежит, однакоже з двемя лекарями и с малым Францышком и с одним малым музыкантом прочли. После сего Францышка и жена ево оную шпеонку в лутчем поведении держали и несколько разов с собою кушать заставливали; и обещал Францышко, что ее уволнит, и дал ей денег 5 рублев, а сказал, что князь Александр ей приказал дать на платье. При сем вручил ей с 10 писем с приказом, дабы о тех писмах никому не сказывала; а те писма писали некоторые Немцы. После сего подстароста на дворе Сопежинском воз и лошади ей дал, и некакой обручник отвез ее в добро Иерусалско в Щуску. Той же шляхтич до Шумятичь, Сапегам надлежаще, оттоле до Рожичь и до Варшавы доехала и королю Швецкому оные имеющие у себя писма отдала, каторой гораздо ожелел о Шведцких полоняниках, что в жестоком поведении у Руских держатца. Вкратце пред Рожеством паки ее король Швецкий, при бытности Лещинскаго и Сапеги, с 6-ю писмами послал и приказал обнадежить богатою наградою оных, которые писали прежде сего, и она отъехала и фалшивой проезжей лист имела. Приехав х капитану Кругликову, и лошади у него просила, но тот капитан ее отогнав и бить хотел. После отошла и сыскала трех Волохов, которые ее на ту сторону реки к замку привели, а сами остались в лесу. Она же пошла х капитану Филипу Богдановичу Ингермоланского полку, которой ее велел отвесть, и с оными Волохами говорил. Она же ево знала, егда еще к Быкове у Сапегов служил. Вечером тот капитан призвал Францышка, лекарей и музыкантов к себе и, писма им роздав, весь вечер веселились, пили и тонцовали. Некоторые Немцы паки писма писали и показали ей некоторых, оказываючи фелтьмаршала, иново генералом Реном и прочее, они же имеющий на себе вывороченные шубы. Она же около 2-х недель у капитана Богдановича, пребывала, которой ей жаловался, желая, чтоб ево вскоре в полон взяли и еже, служа, в 4 года толко 3 простых кафтана выслужил. После некоторых дней князь Александр паки в Тикатин поехал, и капитан послал к маеору своему, которыми он ему должен был двума ефимками, и, взяв оные, отдал ей и велел се чрез денщика Маказина отвесть. Другово ж денщика, который у них в договоре слышал, от себя отогнал, женщину паки повтратил (sic) и сказал, что тогда отпущена будет, как Волохи приедут. Якоже Волохи в ево, капитанской, квартир приехали, и оную высоко х королю отвезли. Как король Швецкий сюда прощол. Волохи по уговору имели оного капитана Богдановича с собою взять, но ево в квартире не застали и весь ево квартир в разорении обрели. Прошлой суботы паки в деревне, где короля Швец-кого квартир обретался, была, и оттуда сюда послана, но писем никаких ей не дано, а дано полуполковнику Лехеру, которой напред сего сюда отослан. Тот же Лехер указ имел все здесь прилежно осматривать: сколко батарей и но многу ль пушек на оных обретаетца. Вчера она того Лехера на мосту видела, и сказал ей за собой итти; и она ево сыскала у князя Александра во дворе, з 2-мя лекарями говорят, и Лехер ей приказал итти меж гвардию и тамо осматриватца: как де назад поворотитца, тогда ей кушать дадут. Один ис тех лекарей, высок, в красном кафтане, дал ей руку и с (sic) 18 копеек, говоря, дабы на ночь к нему пришла. И после пришла в гвардию, где и за караул взята. Избрант, лекарь князя Александра, взят и показан той женщине; и она ево узнала и в лицо ему говорила, что он у Францышка был, как она плакала и признала, что она шпегом прислана, також был капитана Богдановича в ево квартире в танцах, и помогал писма честь и писать, и вчерашняго дни при Лехере на лошади был. Тот лекарь признал, что он вчерашнего дни на дворе у князя Александра на лошади был, но женщины не приметил; там же все лекари обретались, а Лехера он не знает; а у капитана Богдановича в доме не бывал и не танцывал, сколь долго в Гродне обретается; также и писем никаких не знает, не ведает, не читал и не писал, всево запираетца. И отпущен за вартою. В Гродне вефраля 3-го дня, при бытности генералов Репнина и Брюса, допращиван лекарь Петр Крус, и скаска женщины ему прочтена. На что он отвечал, что женщину на дворе князя Александра видал, но о бытности или приезде ее не спрашивал, и писем никаких не ведает, а у капитана Богдановича в квартире не бывал и не танцывал, ибо ево не знает, толко под Ригою как он, для вишневого дерева, поссорился; полуполковника Лехера не знает и не ведает; женщины вчерась не видал, и руки и денег ей не давывал, и веема ничего не знает. Чего ради отпущен за (а)рестом. Капитана Богдановича денщик, Макар Старошков, что он женщину оную знает и у Богдановича на дворе ее видял, а писма какие она принесла ли, того он не ведает, и говорил ли капитан с Волохами, того он не знает; а как у капитана танцовали, и от двора Александра Даниловича нихто не был, толко габоисты, а был порутчик Кофел с подпоручиком своей роты, и еще один офицер в красном и с позументами кафтане, да лекарь из Нарвы, а женщина в другой избе была, где жили люди; он же, денщик, в выворотной шубе никого чтоб за фельтмаршала и за генерала Рена не видал. И как женщина з две недели у Богдановича прожила, и он приказал ему женщину ее до деревни отправадить, и он ее отпроводил; и как пришли к реке, и она ево отпустила, сказав, что провожателя не требует. Пришедши назад, сказал сие капитану, но что ему отвечал, что дармо; а дал ли ей денег, или нет, того он не ведает. И Волохов також у ней не видывал, толко некоторых Поляков, что приходили салва о гвардии спрашивать; денщика от себя отогнал, и то брата сего скащика, а для которой причины, того он не ведает, и вяще ничего не знает. Михайло Соколов, денщик капитана Богдановича, сказал, что ево капитан девку к себе из деревни взял, и она опять ушла от него, и после приведена женщина к нему, которую капитан у себя две недели держал, и она всегда волно в город ходила; в прочем ничего не знает. Андрей Данилов сказал, что был денщиком у капитана Богдановича и видял однажды драгуна, спрашивающаго драгуна, сказал о том капитану и капитан тростью ево гораздо бил и от себя отогнал; прочего ничего не ведает. Порутчик Кофелть Ингермоланского полку сказал, что ничего не знает. Филип Ян, капитан Ингермоланского полку, сказывал, что ево денщик Михайло Соколов из бани оную женщину к нему привел, и он, капитан, употреблял ее за блятку, а как проведал, что она у генерала Репнина была, опасался он оного генерала, дабы противности от него не иметь, отпустил ее, и денщику велел отпроводить; с Волохи не говаривал, и писем никаких не видал. После того признал он, капитан, что скаска ево неправдива, а правду говорил денщик Михайло Соколов, а он за стыдом того не хотел сказывать. В прочем сей женщины не знает и ничего не ведает. И оставлен за арестом до далнего распросу. — P. S. Особо. Фелтьмаршал Агилвий своею рукою пишет: Всемилостивейший государь. Чрез особливое призрение Божие зело шкотливую корешподенцыю проведали, в каторой многие Немецкие афицеры, лекари и иные люди, особливо от двора Александра Даниловича и полку ево, обретаются, и те, отменяя одежду, сказывались иной фелть-маршалком, иной генералом Реном и протчее, писма х королю Швецкому в палате супротив, где ваше царское величество обретался, отпускали, против допросу, каторой заключенно здесь посылаю. Чего ради вашего царского величества советую всех в женской и мужеской одежде пребывающих Шведов, также и камордимера Францышка и всех прочих у князя Александра за арест взять и опасение от них иметь. Ламберх такоже из глаз пропал. Прошу верно вашего царского величества, дабы Француским и Шведцким обоево народа людем не столь много верить и оных при себе не держать, иноземцов же лутче трактовать и заплату давать, дабы оным в отчаяние не приттить, ибо много зла с того может происходить. Еще не можем подлинно ведать, ежели женщина оная всех помянутых людей правдою обносила, или нет, понеже она блятка и з досады много говорити может; а то правда, что пятью в Гродню от короля Швецкого прислана, что она признала, и для того ее для обрасца казнить велю».

(Помета о времени получении письма: «В Оршу в 20 день того же месяца». Государственный архив. Кабинет Петра Великаго, отд. II, кн. № 5, л. 666 — 672.)

Письма и бумаги императора Петра Великого. Т. IV, ч. II (1706 г.), примечание к № 1067, с. 595-600.

ПРИЛОЖЕНИЕ 8

832. ИНСТРУКЦИЯ ИЗ ГОСУДАРСТВЕННОЙ КОЛЛЕГИИ ИНОСТРАННЫХ ДЕЛ МАЙОРУ АДОЛЬФУ БАНДРЕ (НА КОНЦЕПТЕ:)

Быть по сему[10].

По указу ея имп. в-ства отправляетесь вы ныне в Литву к виленскому воеводе князю Радзивиллу как для подачи ему слсдующаго при сем в оригинале ея имп. в-ства письма, так и для учинения при том некоторых со стороны здешняго двора представлений, клоняющихся к преклонению его в российские виды при будущем выборе новаго в Польше короля; и для того надлежит вам:

1. Ехать отсюда немедленно через Ригу в то место, где помянутый князь находиться будет. По приезде вашем туда имеете вы к нему явиться и при вручении ея имп. в-ства письма испросить себе впоследствие онаго времени к особливому между вами свиданию.

2. По получении на то часа и когда вы наедине без свидетелей будете, сделать ему от себя пристойный комплимент, а потом сказать, что вы от особы ея имп. в-ства нарочно присланы к его светлости для осведомления о его мнениях и о причинах чинимых им вооружений, потому что генерально приписываются ему от всех такие виды, будто бы при будущем выборе короля польскаго намерен он не только вопреки намерению ея имп. в-ства действовать, но и озлоблять еще вооруженною рукою преданных ей и истинно о пользе отечества своего усердствующих вельмож, жертвуя в том партикулярной своей к ним вражде тишиною и благосостоянием сограждан своих; что ея имп. в-ство желала бы иметь причину сумневаться о подлинности сих неприятных подробностей, но имея с разных сторон многия и подтвердительныя известия, не может обойтиться подавать им к сожалению своему совершенную веру; что потому для предупреждения народных бедствий и угрожаемых ему самому князю напастей, ея имп. в-ство, памятуя совершенно похвальную и непременную отца его к российским интересам преданность, а особливо по человеколюбию своему предпочитая всегда кроткие способы насильственным, изволить ему милостиво советовать, дабы он от вредных предприятий и от сообщения с противниками вовсе уклонился, а вместо того приступил к стороне друзей российских и тем заслужил себе милость и щедроту ея имп. в-ства, которым тогда скоро увидит существительные опыты; чтобы он разсудил, что, будучи знатностию рода, чина и богатства один из первейших членов республики, не может гражданскою войною, в которой натурально Россия участие принять должна будет, ничего выиграть, а все невозвратно потерять, тем больше, что лучшия его деревни лежат в близости от российских границ, следовательно и были бы первою здешняго возчувствования жертвою; что больше всего может он и собственную свою персону подвергнуть опасности, ибо в военное время нужда и необходимость приводит часто неволею на самыя жестокия меры; что даваемые ему вопреки советы происходят от людей коварных, которые на иждивении его в мутной воде рыбу ловить хотят; или от самых врагов, кои льстя ему теперь и приводя до крайности, копают падению его ров; что конечно из сих советников, когда его напасть постигнет, ни один при нем не останется, но каждой предая его тогда злому жребию, благовременно возьмет к спасению своему меры, а иной может быть и самым предательством потщится еще заслужит* себе от неприятелей его мзду, и что впрочем ея имп. величество, есть ли он в нынешних своих мыслях упорно пребудет и пренебрегая полезные ему советы, вздумает раздражать ея имп. в-ство до конца, хотя и с крайним сожалением, но принуждена будет дать ему возчувствовать всю тягость своего гнева, которой теперь время еще упредить, и основать благосостояние свое на твердом начале, то есть на покровительстве и защищении ея имп. в-ства.

3. На память вам и для большей точности в отзывах ваших к воеводе виленскому, дабы оные всегда одинаковы и согласны быть могли, прилагается при сем на французском языке записка, которую вы ему как при первом свидании, так и после при удобных случаях сами читать можете, не выпуская ея однако никогда из рук и дополняя впрочем словесными изъяснениями по точной силе предыдущаго втораго артикула.

4. Естьли толь сильными увещаниями убежденный, будет он приведен в некоторое колебание, то дабы первым импрессиям больше еще придать силы и одним разом решить дело, можете вы ему сказать именно, что во взаимство его к здешней стороне приступления, поручено вам наведаться, каких он для себя выгод желает; что вы имеете повеление донести о том без замедления двору ея имп. в-ства, равно как и российским в Варшаве министрам, которые по имеющей полной мочи может быть и собою в состоянии будут показать ему всякое удовольствие; что естьли бы паче чаяния не могли они того без описки с двором учинить, то может он уже собственно от ея имп. в-ства милости и щедроты желаниям своим исполнения надежно ожидать.

5. Буде князь Радзивилл поступит на объявление тех желаний своих, за которыя он мысли и поведение свое переменить захочет, то имеете вы действительно как сюда, так и в Варшаву к министрам ея имп. в-ства без потеряния времени об оных писать и по полученным из одного или другого места наставлениям неотменно исполнять.

6. В бытность вашу при князе Радзивиле имеете вы, равно как и в проезд ваш к нему, отзывы и разговоры ваши распоряжать со всякою умеренностию и не делая никаких угроз, ниже вступая в подробныя изъяснения, естьли в то время российския войска где-либо в Польшу или Литву вступять, но отговариваясь совершенным в том неведением.

7. Что напротив того случится вам сведать примечания достойнаго о видах противной партии, о приемлемых ею мерах и о вооружениях ея, о том имеете вы и сюда, и в Варшаву графу Кейзерлингу и князю Репнину обстоятельно доносить употребляя для надежности переписки следующий при сем цифирный ключ, который равномерно и в Варшаву сообщен.

8. Впрочем не оставите вы во время пребывания вашего при князе Радзивилле стараться спознать персональной его карактер и окружающих его людей, также и состояние нынешних его военных людей, дабы по тому располагая поступки ваши, и здесь после обстоятельное обо всем описание сделать могли.

9. Буде из посторонних людей станет к вам кто с какими либо предложениями адресоваться, оныя имеете вы принимать единственно на доношение, сообщая и в Варшаву, что к тамошнему сведению нужно быть может.

10. Как здесь да и вам самим известно, что князь Радзивил будучи человек нравов развращенных руководствуется во всех своих поступках советами и внушениями окружающих его людей, то для надежнейшаго в комиссии вашей успеха, поручается вам употребить всевозможное старание, дабы из первых его фаворитов, буде бы другие способы не помогли, хотя обещанием некоторой суммы денег преклонить кого нибудь к подкреплению ваших представлений и к приведению князя на лутчия мысли.

11. Пребывание ваше при нем не определяется точно здесь, потому что оное зависит от успеха, который вы в комиссии вашей иметь будете и от сопряженных с оною обстоятельств, по которым вы во свое время без наставлений оставлены не будете, но если по первой вашей попытке и тем и другим образом удостоверитесь вы о сущей невозможности обратить на здешнюю сторону князя Радзивила, в таком случае, не теряя больше времени напрасно, имеете вы с ответом его сюда возвратиться.

12. На проезд вам определяется в оба пути две тысячи Рублев, которые имеете вы получить из Коллегии иностранных дел.

Н. Панин

К. А. Голицын

В С.-Петербурге,

февраля 4 дня 1764 года

Приложен перевод на французский язык.

Сборник Императорскаго Русскаго Историческаго Общества, т. 51, с. 190-193.

ПРИЛОЖЕНИЕ 9

543. ИНСТРУКЦИЯ ИЗ ГОСУДАРСТВЕННОЙ КОЛЛЕГИИ ИНОСТРАННЫХ ДЕЛ ОТПРАВЛЯЮЩЕМУСЯ В КРЫМ КОНСУЛОМ ПРЕМЬЕР-МАЙОРУ НИКИФОРОВУ

Из давних лет здешний императорский двор прилагал прилежное старание при Порте оттоманской и при ханах крымских о содержании в Крыму при лице ханском одной под именем консула уполномоченной персоны как для подлиннаго и надежнаго разведывания о тамошних обращениях, так и ради других полезных политических намерений, не меньше же и для того, дабы посредством такой уполномоченной с здешней стороны и при хане обретающейся персоны пограничныя спорныя дела и обыкновенно случающиеся тамо безпорядки сокращены, а тишина и спокойствие толь наилучше сохранено и утверждено, здешние ж подданные за торгами и промыслами в ханских владениях находящиеся от обид и утеснения защищены, а российская коммерция вообще в пользу здешняго государства и подданных по возможности была обращена, и вследствие таких здешняго имп. двора долговременных стараний и домогательств, наконец, ныне владеющий хан крымский за обещанное ему и фаворитам его, известному доктору Мустафе и переводчику Якубе Are, денежное награждение и подарки оказал действительно к учреждению в Крыму консула свою склонность и о надобности такого учреждения представил и Порте, которая в угодность ему или и собою подала на то согласие, и здешнему резиденту Обрескову учинила о том формальное уже объявление; почему дабы время втуне не уронить и оказуемою ныне хана крымскаго и Порты оттоманской склонностью отныне и поелику возможно вскоре пользоваться, за потребно и нужно разсуждено одну достойную и способную персону к исправлению консульской должности к хану крымскому немедленно отправить, а к сему вы достаточным признаны. Дабы сим делом толь наилучше ускорить, отправлен ныне по указу коллегии иностранных дел от киевскаго ген.-губернатора Глебова к хану крымскому с письменным и формальным об учреждении в Крыму российскаго консула требованием поручик Бастевик, который по сему делу в обсылках и переговорах между ханом и ген.-губернатором Глебовым неоднократно употреблен был; сего требования и сам он, хан крымский, иметь желал повидимому для того, дабы оному учреждению порядочное основание положить. Означенному ж поручику Бастевику велено хана уведомить, что отсюда один достойный человек в консульском чине и звании с потребными подарками к его светлости неукоснительно отправится; також хана предупредить и о том, что определяемому отсюда консулу поручено будет с его светлостью согласиться и постановить за взаимными от Порты оттоманской и от здешняго императ. двора ратификациями письменный акт, на каком основании и при каких преимуществах тому консулу здешнему при его светлости пребывать и содержану быть, а в чем именно оный акт главнейше состоять имеет, о том Бастевику приказано хана чрез упомянутых же фаворитов словесно предуведомить и тем его к снисхождению на сие заблаговременно приуготовить, как усмотрите из приложенной при сем сокращенной выписки обо всем происхождении сего дела.

Для будущаго о том акте с ханом крымским соглашения и действительнаго заключения онаго, прилагается при сем сокращенной выписки обо всем происхождении сего дела.

Для будущаго о том акте с ханом крымским соглашения и действительнаго заключения онаго, прилагается при сем полная мочь от ея ими. в-ва канцлера, а для акредитования вас при хане в консульском звании следует при сем же верющее от ея ж имп. в-ва канцлера письмо.

Вы по получении оных, сей инструкции и прочаго к вашему отправлению потребнаго, имеете не мешкав ехать в Киев к тамошнему ген.-губернатору Глебову и от него ожидать своего дальнейшаго отправления к хану, а ему, ген.-губернатору, повелено, придав к вам одного достаточнаго на турецком и татарском языках переводчика и двух надежных толмачей и потребный до татарских границ конвой, вас к хану при особливом письме своем отправить в силу приложенной при сем копии с указа к нему же, ген.-губернатору отправленнаго.

Вы потому имеете следовать в Бахчисарай или туда, где хан крымский обретаться будет, и поступать по нижеследующему:

1. По прибытии вашем в определенное вам место, надобно вам чрез поручика Бастевика, которому при хане прибытия вашего ожидать велено, снестись к ханским переводчикам Якубом и доктором Мустафою и объявить им, что вы присланы туда при письме от главнаго киевскаго командира в достоинстве уполномоченнаго от высочайшаго ея имп. в-ва двора консула для бытия в Крыму при лице его ханской светлости, и при себе имеете о том верющее письмо от ея. имп. в-ва первенствующаго министра, при чем поручено вам постановить с его светлостью письменный акт, состоящий в некоторых статьях, кои бы служили прочным и порядочным основанием делу об учреждении консульском; а до чего точно те статьи касаться имеют, о том надлежит вам тому доктору и переводчику знать дать по содержанию следующаго при сем проекта, с котораго и перевод на татарском языке при сем же приобщается, равно как и примечания на оный акт, кои хранить вам в тайности для единаго собственнаго знания и употребления вашего. Вы потщитеся при сем случае того доктора и переводчика, а чрез них и самого хана крымскаго по возможности склонять не токмо на постановление того акта, но и к тому, дабы он, хан на себя перенял исходатайствовать на оный и ратификацию от Порты оттоманской. Вы можете доказывать и объяснять им, что его светлости от сего акта не имеет последовать ни малейшаго вреда или предосуждения, ниже от Порты оттоманской какого-либо зазрения и нарекания, ибо в том акте не включается ничего такого, что бы его светлости и Порте оттоманской во вред и предосуждение вменяемо и истолковано быть могло, и чего бы и сама она, Порта, другим державам, да и здешнему императорскому двору в ея собственных владениях уже не дозволила; что оное постановление для издешней стороны весьма нужно и необходимо, инаково ж росс, консул порученную ему должность согласно с декором высоч. двора своего исправлять не может, ниже о поручаемых ему делах его светлости свободно представлять посмеет, не выговоря о себе и состоянии своем никакой надеждости и находясь тамо во всегдашней неизвестности, и якобы партикулярный человек всяким случаям подверженный, а не публичныя персона под защитою народных прав, и которой довлеют как в разсуждении соседства и знатности росс, державы, так и характера, которым тот консул прямо от двора снабден и уполномочен, весьма отличныя пред другими преимущества, и что здешний двор примет себе сие особливым знаком искренней дружбы и благонамере-ния его светлости. Вы можете притом отозваться им, доктору и переводчику, что о благонамерении их и полезных услугах по делу учреждения консульскаго здешнему имп. двору уже довольно известно, и что вам велено оказать им за то достойное признание, да кроме сего без награждения они не останутся, а особливо, если хана склонять, как на постановление упоминаемаго акта, так и на исходатайство-вание от Порты ратификации на оной, и к тому с успехом употреблять свое посредство и старание; что впрочем с вами присланы отсюда к хану по желанию его (о котором отзывались они к поручику Бастевику) подарки, кои вам ему и доставить велено, а именно: деньги, меха и карета со всем прибором и с лошадьми, тайно и без малейшей огласки, потому что публичных и никаких подарков от здешняго двора и к самой Порте оттоманской никогда не делается, а в сем разсуждении она, Порта, может в подобном поступке российский имп. двор зазрить и осуждать и делать из того предосудительныя толкования. И когда вы от них доктора и переводчика, уведомлены и обнадежены будете, что хан крымский на требование и домогательство ваше согласен, то надлежит вам испросить себе от хана аудиенцию и на оной при письме от киевскаго ген.-губернатора Глебова подать ему верющее письмо от ея имп. в-ва канцлера, також проект известнаго акта на татарском языке и перевод с полной мочи к заключению онаго; а потом не оставите на письме положить по содержанию того проекта и подлинный акт в двух равногласящих экземплярах на российском и татарском или турецком языке и один из них на российском языке заручить с приложением своей обыкновенной печати, напротив уж того другой экземпляр на татарском или турецком языке от хана принять за его подписанием и печатью ж, и оными разменяться на особливой конференции. А коль скоро сие последует, то крайне нужно домогаться вам, чтоб хан крымский тот размененный российский экземпляр отправил неукоснительно к Порте для утверждения онаго с ея стороны ратификациею. Вы же сами немедленно татарский экземпляр для того ж сюда отправите, також и обо всем обстоятельно уведомите с нарочным и резидента Обрескова, которому отсюда поручено будет всевозможные способы в его месте употребить к тому, дабы как сия ратификация тамо совершенное действо свое и исполнение возимела, так и размена б оной на здешнюю во свое срочное время учиниться могла в Константинополе или в Крыму, где Порта сему за потребно и пристойно быть разеудит.

Но если хан от постановления акта с исходатайствованием от Порты ратификации совершенно уклонится под какими нибудь резонами и затруднениями, или в оном пожелает учинить какия либо отмены, о чем вам наперед чрез известнаго доктора и переводчика сведать должно, то в первом случае не надлежит уже вам ни полной мочи ни проекта ему на аудиенции подавать, но такмо упомянутыя письма вручить и оставаться в молчании, отлагая сие дело впредь до удобнейшаго времени и обстоятельств, когда усмотрится об успехе онаго лучшая надежда; а дотоле можете довольствоваться одним патентом, который здешним резидентом Обресковым при Порте на чин ваш исходатайствован и к вам прислан будет, при чем не оставите вы подробно сюда донести обо всем том происхождении. В последнем же случае надобно вам, отобрав от хана мнение его, в чем бы оныя отмены точно состоять имели, представить сюда немедленно с нарочным и ожидать отсюда резолюции, между тем однакож вступить в консульскую должность и чрез ханскаго переводчика или доктора послать ему, хану, подарки от имени и стороны киевскаго ген.-губернатора Глебова приватно по росписи при сем прилагаемой, також и награждение сим фаворитам его, каждому по одному горностаевому и бельему меху и по сту турецких червонных, и прочим тамошним чиновным людям по оной же росписи означенные подарки раздать.

2. В бытность вашу в Крыму при хане надлежит вам возможное прилагать старание о сыскании себе любви его и доверенности, а о случающихся пограничных делах с ним, ханом, сноситься и когда от границ получите известие о каких либо обидах здешним подданным от татар приключенных, или о каких либо поступках ими в противность и в нарушение имеющагося между Портою и здешним имп. двором мирнаго трактата учиненных о том имеете вы неукоснительно хану представлять и от него удовольствия суще обидными и поправления требовать во всем том, что в нарушение трактата последовало; а если бы случилось на границах споры и дела о землях, крепостях, селениях и сему подобных случаях, кои подлежали бы крайней важности или сумнительству, об оных, не вступая с ханом крымским в дальнейшие изъяснения, надлежит вам доносить сюда, в Коллегию иностранных дел, требуя от оной в том наставления; но о прочих пограничных спорах и делах можете вы но сношению с киевским ген.-губернатором Глебовым и на месте с ним, ханом, изъясняться и оныя решить по справедливости. Требования же ваши и изъяснения учреждать на содержание с Портою заключеннаго трактата и конвенции разграничения, о коих всех, також и с трактата 1700 года и последующей по нем конвенции 1706, яко сопряженных с последними мирными договорами, прилагаются при сем копии с ландкартами разграниченных земель восточной и западной стороны реки Днепра и Азовского края, и о всем том, что бы по делам здешним тамо ни происходило, не меньше ж того о тамошних обращениях: например о будущих иногда походах или восприятиях хана крымскаго, до какой бы стороны оныя не касались, а толь наипаче о восприемлемых иногда им противу здешней державы набегах или вредных намерениях предуведомлять с возможным поспешением чрез нарочных Коллегию иностранных дел доношениями, також киевскаго ген.-губернатора Глебова, которому ныне пограничныя дела и кореспонденция поручены, и обретающагося в Константинополе резидента Обрескова, а в нужном и потребном случае запорожскаго и донскаго атаманов и прочих пограничных начальников письмами; ради сего приобщается при сем цыфирный ключ для кореспонденции с резидентом Обресковым и для доно-шения сюда в Коллегию иностранных дел по делам тайности подлежащим, а для писем к киевскому ген.-губернатору Глебову имеется особливый цыфирный ключ в киевской губернской канцелярии, из которой вам оный и дан будет.

3. И понеже главнейшая должность ваша состоять имеет в точных об всем разведываниях, то и надлежит вам надежных приятелей из ханских фаворитов или служителей тамошней канцелярии или временною дачею подарков для сообщения обо всем достоверных известий себе приискать и сущую в том истину на месте отбирать и различать, и по оным доношения и уведомления ваши куда потребно распоряжать с крайним осмотрением и осторожностию, дабы по важным каким либо случаям и, например, в будущих иногда хана крымскаго недружеских намерениях к набегам и нашествиям на здешнюю сторону или соседние народы, о чем выше упомянуто, не нанесть здесь излишне тревоги и заботы, и тем не подать повода к мерам и распоряжениям вотще приемлемым, а на границах напраснаго движения войск и изнурения их и казенных издержек обыкновенно доныне бывших; в чем и заключается первый вид консульскаго в Крыму учреждения.

4. Дела здешния в разсуждении хана крымскаго натурально и главнейше касаться имеют: 1) до жалоб, обид и ссор между запорожскими и донскими казаками и вообще здешними пограничными подданными и между крымцами и другими татарами, в похищении людей и имения, в отгоне скота, в смертоубийствах и других самовольствах между сими соседними и свирепыми народами обыкновенно происходимых; и 2) до освобождения российских пленных и выдачи беглецов поныне удержанных в Крыму или в других ордах ведомства и владения хана крымскаго.

Что надлежит до перваго пункта, то для разбирания обосторонних исков и претензий, а особливо сомнительных, соглашенось и учреждено в 1761 году с обеих сторон содержать на границах повсегодно при наступлении весны нарочную комиссию, на которой все таковые сомнительные и другие накопившиеся в один год взаимные иски обоюдными комиссарами на общем съезде разсматриваются и к концу и решению приходят чрез добровольную генеральную письменную сделку, иногда заметно одни на другие, а иногда и денежным платежем за остающияся на которую нибудь сторону претензии. Сия комиссия отныне и впредь продолжаться имеет, однакож надлежит вам, не запуская дел в ожидании ея погодняго срока, прилагать прилежное старание о сокращении и совершенном искоренении всяких происходимых на границах ссор, злодейств и безпорядков и ради сего при самом начале их с ханом изъясняться, о будущих же обидах от татар здешней стороне приключаемых, ему, хану, представлять и у него скорой управы и удовольствия обидимым требовать; напротиву того, если здешними подданными турецким и ханским подданным в самом деле будет приключен какой либо вред, обида в похищении людей, скота и имения, или убийство и в том изобличены будут сами злодеи, или окажутся поличные и другие достоверные тому доводы, а сие дойдет до знания вашего, или хан крымский о сем вам отзовется с жалобою, то во всех таковых случаях имеете вы при отсылке тех злодеев под конвоем и при обстоятельном описании дела, немедленно давать знать киевскому ген.-губернатору Глебову и в другия из пограничных команд по близости и принадлежности, и в том требовать тамо строгаго с винных взыскания и наказания, а обидимым удовлетворения, не допуская подобные безпорядки до дальнейших следствий и формальных от Порты оттоманской жалоб, о чем вам всевозможное попечение прилагать надлежит во всю тамошнюю бытность и особливо при начале оной, дабы Порта оттоманская чрез сие видеть и удостовериться могла, что от консульскаго в Крыму учреждения происходит не токмо для здешняго государства, но и для нея собственно существительная польза, и она, Порта, от пограничных хлопот и докук пред прежним наипаче освобождена, а пограничные народы в лучшем порядке и тишине противу прежняго содержатся.

По 2 пункту, с пленных и здешних всякого звания беглецах, надобно поступать вам и требовать освобождения первых по 7 статье мирнаго трактата, а выдачи других по 8 статье онаго, и если бы поныне оставались еще в Крыму и в прочих хана крымскаго владениях в полону и в порабощении здешние подданные от начатия последней войны и после оной, кои бы магометанскаго закона не приняли, таковых надлежит вам отыскивать и отбирать безплатежно и без выкупу, а какие беглые российские и к здешней державе принадлежащие люди ханами крымскими и в противность последняго мирнаго трактата приняты и по многократным здешним жалобам и требованиям поныне сюда не выданы и в татарской стороне удерживаются, о том пришлется к вам роспись впредь; но в сих обоих случаях при самом начале бытности вашей надлежит вам поступать с умеренностию, дабы хану крымскому излишне не надокучить и не обратиться ему в тягость.

Но кроме сего продолжаются еще и другие пограничные споры между ханом крымским с Портой оттоманскаго и между здешним имп. двором, а именно:

1) о новостроющейся здесь на Дону при устье реки Темерника крепости святаго Димитрия;

2) о жилищах запорожских казаков, учиненных будто во владениях Порты оттоманской, о чем хан крымский ей, Порте, приносил напредь сего неоднократныя жалобы;

3) о селениях здешних заведенных будто в азовской барьерной земле, о которых он же, хан, пред сим Порте же представлял;

4) о едичкульских татарах, кои по указу ханскому в 1759 году поселены близь реки Днепра и самих владений запорожских казаков в противность древнему обыкновению, а некоторым образом и противу трактатов, и

5) о строении крепости святыя Елисаветы.

Дело крепости святаго Димитрия и о жилищах запорожских, також и о селениях в барьерной земле ныне почти уже решено, потому что хотя Порта по жалобам и наветам хана крымскаго требовала нарочных комиссаров для осмотра местоположения той крепости и тех мест в барьерной азовской земле и в других турецких владениях, где б жилища запорожских казаков или здешния селения заводились, и ради сего от здешней стороны оные комиссары уже и определены были, но потом получено здесь из Коушан и из Константинополя известие, что хан крымский для того ли чтоб здешнему двору показать услугу, или для того, чтоб жалобы и наветы его о упомянутых жилищах и селениях изобличены быть не могли, как он, хан, так и Порта, чаятельно в угодность ему, к тому осмотру нарочных посылать не желает, а притом она Порта намерена о признании здешняго права в строении той крепости учинить резиденту Обрескову формальное объявление, и следовательно когда в оной посылке нарочных остановка происходит не с здешной, но с турецкой и ханской стороны, то сие самое обстоятельство, а паче упомянутое формальное будущее резиденту Обрескову объявление ея имеет служить достаточным доказательством правости двора здешняго по сим всем делам; но если бы против чаяния оныя дела еще возобновились, или бы Порта предала их на хана крымскаго решение и разсмотрение и о том бы хан крымский к вам отзываться стал, в таком случае имеете вы изъясняться, утверждать и доказывать в оных право здешнее по резонам изображенным в копии с инструкции, изготовленной определенному пред сим для осмотра крепости святаго Димитрия и барьерной земли здешнему комиссару, також и в копии с двух указов к киевскому ген.-губернатору Глебову отправленных, кои для известия и наставления вашего при сем прилагаются.

О деле же крепости святыя Елисаветы, если хан крымский отзываться вам станет, надобно вам отзыв его о том принять на доношение двору и ожидать отсюда наставления.

А елико касается до отводу едичкульских татар от реки Днепра, о том хотя бы желательно было отныне ж чрез вас у хана домогаться, но при первом случае за потребно не разсуждается сим ему докучать, а можете вы при удобных обстоятельствах и времени об отводе тех татар, яко заселенных по реке Днепру вопреки древняго обыкновения и доброй соседственной дружбы, не меньше жив противность 1705 года конвенции, которая в мирном трактате о границах за основание принята, и в которой селение подвластных Порте оттоманской народов по Днепру именно запрещено ему, хану крымскому, представлять и в том удовольствия от него требовать, доказывая между иным, что от ближняго соседства обоих сих диких и степных народов, кроме пограничных неспокойств и безпорядков, никакого добра ожидать нельзя, ибо они между собою никогда в тишине ужиться не могут.

Впрочем обращаются еще с ханом крымским и другия здешния дела о Кабардинцах, Темиргойцах и сему подобных пограничных народах, но каким образом вам в разсуждении их поступать, о том пришлется к вам отсюда наставление впредь.

5. Между тем нужно вам разведывать о состоянии Крыма вообще, и во первых о форме тамощняго правительства, — совершенно ли безпредельную власть хан крымский в том имеет, или с соучастием тамошняго дивана или совета? Доколе простирается соучастие сего совета и по каким делам и случаям? В коликом числе оный совет составлен и из каких людей и чину? Может ли хан крымский собою что нибудь важное воспринимать?

…2) О тамошних княжеских и мурзинских фамилиях, — в чем состоят пред прочими их преимущества, и какия между ими из древнейших остаются ныне в знатности и кредите у народа? Сколь многочисленна фамилия Гиреев, из которой нынешние ханы происходят, и много ли у нынешняго хана крымскаго имеется детей и принцев ближних к наследству его и преемничеству?

3) О гражданских законах: постановлены ль тамо порядочные и прочные и по оным ли, или иначе отправляется тамо правосудие?

4) О военной тамошней силе, — в каком она ныне состоянии, сколько действительных бойцов из всех орд генерально в случае нужды в поле выступить может, на каком находится содержании то войско, с тимаров ли и займов, т.е. с поместий и сему подобных земских складов военные люди отправляют тамо свою службу, или из жалованья? Сколь многочислены тамо военные расходы и казна? В каком состоянии ныне тамошния крепости, а паче Перекоп, Еникале, Керчь, Кафа и Козлов? В довольном ли запасе хан крымский в военных снарядах и других потребностях, яко то в пушках, свинце, порохе и в прочем, и откуда все сие получает, от Порты ли оттоманской и иных областей, или из домашних своих заводов, и не заводятся ли в тамошних гаванях вооруженныя и другие суда, и к какому употреблению оныя служить могут? Також сколько тамо ныне по крепостям и гаваням сухопутной турецкой силы и галер или других военных судов?

5) О числе татарского народа вообще, — сколько исчисляется по примерной смете, или по имеющейся тамо иногда переписи всех жителей обоего пола в Крыму и в прочих ордах, подвластных хану крымскому? Из того числа за военно неслужащими, також гражданами, купцами, художниками и разночинцами, многоль земледельцев? Из какого состояния сии последние, — из природных ли татар, или из пленников и оружием покоренных греков и других христиан? Какие полагаются на них погодные сборы и подати; наличными ли деньгами по оценке с земли и скота, или натурою берется с них от земных плодов и прочаго десятая часть, так как сие обыкновенно чинится в турецких владениях, или по окладу с душ, домов и имения? И какую во всех чинах и званиях льготу и выгодность имеют природные татары пред христианами?

6) О казенных доходах хана крымскаго собственных и государственных, — откуда они главнейше и из каких источников в казну входят и в коликом числе? Також сколько на содержание ханскаго двора определено и доколе простираются обыкновенныя государственныя издержки погодно?

7) О положении полуострова Крыма, — окружен ли он отьсюду с поморья горами и трудными проходами, как сие по многим географическим картам приметно? Где и какия в нем находятся гавани удобныя к содержанию купеческих и других вооруженных судов от Азовскаго и Чернаго моря? Також нет ли мест способных к укреплению между ущелинами в тех горах и на других поморских урочищах, дабы трудно было наружному неприятелю с морской стороны высадить многочисленное войско, и можно ли такую высадку сделать тамо неудобною, или оный остров от сего случая по существу своему находится без закрытия?

8) О изобилии тех земель и недостатке: какия главнейше бывают земныя тамо произращения и в чем наипаче состоит их богатство и недостаток?

Известно здесь, что полуостров Крым и оконечныя онаго места не оскудны хлебом и скотом, разными фруктами, виноградным вином, медом, воском, шерстью, солью и прочим, что только от скотоводства и хлебопашества происходит; но вам надлежит обстоятельно сведать, какой сорт хлеба та земля наипаче произносит и становится ли онаго токмо на пропитание тамошних обывателей, или за излишеством и в отпуск выходит в турецкия и другия азиатския области? Також нет ли в каком другом сорте и недостатка и нужды для тамошняго обихода, и чем сей недостаток награжден бывает? И не имеется ли тамо рудокопных заводов и других минеральных руд, годшк на какия-нибудь потребности?

9) О нравах татарского народа генерально: пребывает ли оный в прежней свирепой и грубой жизни, или склоняется к умеренной и благоустроенной? Имеет ли склонность к трудам, а паче к земледелию, и прилагается ли старание о приведении земледелия в лучший порядок и совершенство? Заводится ли художество, рукодельное ремесло и фабрики, и в чем сии последния состоят? Також сколь великое от вращение тот народ являет противу христианского имени вообще, а особливо противу России, и какого об ней мнения и разсуждения? Имеет ли действительно к туркам любовь по единоверию, или примечается в нем внутренняя к ним ненависть, и что мыслят о правлении, силе и состоянии турецком?

Вы о всем вышеписанном и о прочем к знанию здешнему потребном не оставите сюда доносить, и хотя о некоторых из означенных обстоятельств здесь уже довольною частию известно, однакож вы, будучи тамо на месте, об оных с лучшею подлинностью и точностью и о сущей истине разведывать можете.

6. Надобно ведать вам, что едисанская орда бывшая издревле под здешнею державою, чрез нарочных депутатов, а именно в 1756 году чрез присланнаго в С.-Петербург ногайца, называемого Кутлуакай Хаджи, а в 1759 году чрез присланнаго ж в Киев называемого Казнадар-Ага-Османа, и во время последняго возмущения своего прибегала с прошением к ея имп. величеству о принятии ея в протекцию и подданство; а как нынешний хан крымский Крым-Гирей находился тогда и счислялся между сею ж едисанскою возмутившеюся ордою и оною напоследок против воли и намерения Порты возведен, и потому он, хан, сколько известно, турецкою Портою ненавидим, да и сам он взаимно к ней не весьма благонамеренным себя оказывает, опасаясь от нея, Порты, себе низвержения, к тому же крайне восприимчиваго и отважнаго нрава, проницательнаго и остраго разума есть и на все способы готов к сохранению себя в ханском достоинстве, то надлежит вам прилежно, но с крайнею осторожностью и осмотрением примечать, не покусится ли он желанием быть в здешнем подданстве, или отступить от Порты и учинить себя самодержавным и ни от кого независимым государем? В каких обращениях и коннексий он ныне с Портою пребывает? Что мыслит о ея состоянии? В какой сам он силе и кредите у едисанской и других крымских орд и у тамошних мурз, и на которую орду более полагает свое утверждение?

И если б он к вам собою прямо о том отзываться стал с требованием здешняго на то мнения и подкрепления, токо отзыв примите вы на доношение сюда, не вступая с ним в дальнейшия разсуждения, дабы тем себя не обязать к чему излишнему и здешний двор не подвергнуть нечаянно остуде и вражде с Портою оттоманскою, и в том имеете ожидать отсюда резолюцию.

Но если и без прямого отзыва ханскаго вы приметите в нем подобныя мысли и склонность, или стороною чрез верных друзей сие дойдет до знания вашего, то не оставите немедленно и в подробности о сем Коллегию иностранных дел с нарочным уведомить.

7. Что надлежит до распространения тамошних торгов, о том прислана к вам будет особливая инструкция из здешней коммерц-коллегии, между тем надлежит вам высматривать, в чем бы можно было оную распространить в пользе здешних подданных. А дабы коммерция в пользе здешней обратиться имела, то за главнейшее и первоначальное правило поставлять вам должно перевес оной на здешнюю сторону, а по крайней мере баланс или равновесие, т.е. чем превосходнее будет число отвозимых отсюда продуктов и вещей в Крым, против отпуска продуктов и вещей отсылаемых оттуда в российския границы, тем выгоднее и прибыточнее будут торги для здешняго государства вообще; и потому надобно вам точно разведать, какие российские товары и произращения служат к нужде, знатнейшему расходу, или и роскоши тамошних обывателей, и какие крымские товары и произращения за действительным их здесь недостатком и оскудением годны будут к единому необходимо нужному употреблению и обиходу в границах российских; и понеже коммерция отсюда рекою Доном и Днепром в Трапизонд, Ангору и другая азиятския области Черным морем распространена быть может, то надлежит вам с торгующими в Крыму армянскими, греческими и другими азиатскими купцами ознакомиться и от них потребное получить сведение, нельзя ли из упомянутых мест завесть полезную и прибыточную торговлю прямо с Россией, ибо известно, что те области, а особливо ангорская провинция, изобилуют шелком, хлопчатого бумагою, наилучшим гарусом и ароматами, а сие все можно б было иногда частию на здешния нужды употреблять, а частью и за границы в прочия европейския государства отсюда отпускать с пользою и прибытком; и что по сему осведомлению вашему произойдет, о том не оставите вы сюда доносить, дабы здешнею коммерц-коллегиею надлежащее старание и меры к сему употреблены быть могли.

Из девятаго артикула мирнаго с Портою трактата усмотрите вы, что здешнему купечеству в Оттоманской империи в отправлении торгов дозволена такая же свобода, какую тамо имеют прочие европейские народы, а понеже те европейския нации, а особливо англичане, французы и голландцы по силе своих купечественных с Портою трактатов, имеют в империи ея многия преимущества и выгоды, которыми и здешним купцам по содержанию упомянутаго артикула равномерно пользоваться следует, то и не оставите вы возможным образом при хане домогаться, дабы тамо излишняго взыскания пошлин с здешних торгующих подданных более требовано и им никаких обид, утеснения, напрасной остановки и убытка приключаемо не было, как сие обыкновенно в Крыму над ними случалось под единым неосновательным предлогом и отговоркою, будто действие упомянутаго артикула до владения хана крымскаго касаться и распространяемо быть не должно, и будто и сама Порта к тому хана принудить не может, яко в деле принадлежащем до внутренних его распорядков, в которых он самовластен и в которые и Порта не мешается, вам надлежит у хана настоять и прилежно стараться, дабы здешние купцы и подданные не токмо в подобных случаях, но и во всем прочем, яко в судах, тяжбах и спорах с его подданными по торгам своим в крымских областях содержаны были на таком точно основании и при тех привилегиях, какия позволены французам, англичанам и голландцам в империи Оттоманской; а в чем состоят именно те привилегии, о том усмотрите вы из приобщенной при сем для известия и наставления вашего копии с купечественных трактатов Портою заключенных с французскою и английскою короною и с голландскою республикою. Впрочем имеете вы сами давать суд и расправу здешним купцам в междуусобных коммерческих делах их и спорах по силе купеческих обрядов и регламенту и будущей о том особливой инструкции из здешней коммерц-коллегии. А дабы 9 артикул мирнаго трактата имел свое полное действие и в крымских владениях, и ханы бы крымские к соблюдению онаго директно и с своей стороны были обязаны и ни чем более от исполнения того артикула отговориться не могли, то сей артикул, також и прочее, что к полезнейшему истолкованию и разумению онаго служить бы могло, внесено будет в особливой статье проектованного письменнаго акта, если тот акт постановить вы предуспеете.

8. Известно здесь, что ныне владеющий хан крымский запрещает плавание из турецких областей по Черному морю рекою Днепром в Запорожскую Сечь, а оттуда обратно торговым судам, принуждая их приставать для нагружения товаров в крымских гаванях в надежде, что сим способом не токмо может он налагать и получать с них пошлины по своему произволу и прочий от коммерции прибыток, но и полуостров Крым учинить центром торгов российских с турецкими, из чего неминуемо последовать имеет здешним подданным в коммерции ущерб и отягощение, а особливо, когда они по такому ханскому запрещению принуждены будут товары свои сухим путем до крымских портов для отпуска в турецкия владения привозить, а не водою по реке Днепру и прямо в определенное им место, минуя Крыма.

Ради сего не оставите вы при хане с твердостию настоять и требовать о немедленной отмене того запрещения, представляя ему в резон между прочим, что пока постановленное трактатами как обеим империям, так ему, хану, предосудительное запрещение здешним купцам на своих собственных торговых судах по Черному морю столь обеим нациям прибыточную навигацию иметь отменено не будет, а между тем ходящия в Сечь и оттуда тем морем турецкия суда с товарами, кои здешним подданным принадлежат, или на счет их нагружены бывают, от него, хана, воспрепятствованы и запрещены будут, то уже коммуникация в торгах между российскими и турецкими владениями необходимо остановиться имеет, толь наипаче, что здешним подданным в разсуждении знатных издержек, да и по самой неудобности, а при том и по дальнему разстоянию, сухим путем товаров своих в Крым для отпуска далее Черным морем и оттуда к себе обратно доставлять отнюдь несходно и не можно; и следовательно сия остановка противная будет не токмо соседней дружбе, но и статье последняго освященного вечномирнаго трактата, по силе которой дозволено здешним подданным торговать на турецких судах безпрепятственно и с такою же свободою, с какою и других держав подданные в областях оттоманской империи торгуют.

9. С консулами других держав, кто тамо ныне обретает ся или впредь обретаться будет, надобно вам пристойное и ласковое обхождение иметь, но за поступками и делами их прилежно примечать; також будет к хану от польской республики и вельмож, или горских владельцев и прочих народов присылаемы будут посланцы и нарочные люди, то о прямой причине таковых присылок надобно вам надежные известия сюда присылать и о том же, смотря по нужде и материи, уведомлять и киевскаго ген.-губернатора Глебова, також и резидента Обрескова; а когда бы хан крымский, по высылке ныне от себя прусскаго резидента Боскампа, вновь ему при себе пребывание дозволить похотел, от того имеете пристойными способами и внушениями отвращать его, хана, и воздерживать.

10. В бытность вашу в Крыму надлежит вам во всем содержать и вести себя согласно с декором здешняго императорскаго двора неоскудно и непостыдно; ради чего определяется вам с имп. в-ва ежегоднаго жалованья 2000 рублев, на проезд ваш туда и на исправление экипажа 1000 р., на отправление курьеров и кормовыя им деньги 1000 р., на канцелярские расходы и на наем дома, ежели вам от хана безплатежной квартиры дозволено не будет — 500 р., на чрезвычайные расходы, подарки и дачи приятелям 1000 р., да на содержание сейменов и их караула 500 р., всего 6000 рублев, но из определенной суммы на чрезвычайные расходы тысячи рублев можете вы дачи производить приятелям за получаемыя от них важныя и верныя известия, представя о том наперед в Коллегию иностранных дел и истребовав на то резолюцию, или не описываяся в оную, смотря по нужде и по таким случаям, кои бы к донесению сюда не терпели времени, и о всех тамошних издержках присылать сюда по третям подробный счет; а кроме сего для исправления канцелярских дел и переводов определены к вам будут из киевской губернской канцелярии один переводчик, да один канцелярский служитель отсюда из коллегии; також два толмача и шесть человек гренадер из Киева.

11. Для известия вашего прилагаются при сем копии с циркулярных указов к здешним пограничным командирам, а именно в Киев к ген.-губернатору Глебову, командующему ныне украинским корпусом ген.-поручику Олицу, в Астрахань к тамошнему губернатору, в крепость святаго Димитрия к ген.-майору тамошнему коменданту Сомову, в крепость святыя Елисаветы к ген.-поручику Нарышкину, к донскому войсковому атаману Ефремову и с рескрипта к резиденту Обрескову о содержании с вами корреспонденции письмами по делам здешним, принадлежащим до их команд и места, и дабы они по будущим от вас представлениям и требованиям чинили во всем потребное исполнение; да при сем же следует к исполнению вашему копия с указу 1724 года о делах тайности подлежащих, а впрочем чего не достанет в сей инструкции, на первый случай ныне вам даваемой, оное наградите вы собственным искусством вашим и знанием.

12. Сию инструкцию надлежит вам хранить в крайней тайности, для единаго собственнаго знания вашего и употребления, и если бы нашлись вы в каких-нибудь опасных обстоятельствах по нечаянному случаю войны, высылки вашей и прочаго сему подобнаго, то не оставите вы во первых оную и прочие секрету подлежащие насылаемые вам отсюда указы истребить, дабы оные отнюдь и никаким образом до знания теста вашего или Порты оттоманской дойтить не могли. О всех же тамошних обращениях надлежит вам помесячно давать знать ныне киевскому ген.-губернатору Глебову, или тому, кому пограничныя дела и корреспонденция впредь поручены будут, а о важных делах и в Коллегию иностранных дел доносить чрез нарочных курьеров из определенных к вам шести человек гренадер и присылаемых к вам из Киева рейтар и толмачей, и сим последним давать на проезд обыкновенную в путь их дачу, також рейтарам и толмачам кормовыя деньги на день по 6 коп., а будущим иногда из полону освобожденным пленникам кормовых же денег по 4 коп. с половиною на день.

Граф Михаила Воронцов.

К. Александр Голицын.

В Москве, 14 мая 1763 года.

Сборник Императорскаго Русскаго Историческою Общества, т. 48, с. 489-505.

ПРИЛОЖЕНИЕ 10

1705. ПИСЬМО ГРАФА ПАНИНА В КОНСТАНТИНОПОЛЬ К РЕЗИДЕНТУ ОБРЕСКОВУ

В С.-Петербурге, 11 августа 1768 года. Мы нашли способ не только получить копии с нескольких писем французскаго в Крыму эмиссара Тота к статскому секретарю дюку Шоазелю, но и разобрать еще шифры взаимной их корреспонденции; я прилагаю здесь одну с самой последней депеши, по содержанию которой уверитесь, ваше прев-во, что она есть подлинная.

В настоящем критическом положении дел наших с Портою разсудил я за нужно сообщить вам сию пиесу для предъявления, но в крайней однакож конфиденции, Рейс-эфендию, или кому другому из министерства нам доброжелательному, в той, кажется, справедливой надежде, что оное, открывая турецкому министерству всю связь и прямой источник доходящих к нему ложных и злостных известий о нашем в Польше поведении, достаточно будет убедить его внутренним признанием, что не дела наши и вынужденныя движения войск наших в Польше долженствуют беспокоить Порту, но что взаимные недоброжелатели и ненавистники общаго нашего покоя и согласия, а особливо действующий в том г. Шоазель, изыскивают и находят не позволенные способы к тревожению ея собственными турецкими начальниками, а наипаче крымским ханом.

При сообщении сей депеши, как я выше сказал, прошу ваше прев-во препроводить ее пристойными внушениями, коих довольно найдете вы в собственном вашем проницании, а я, полагаясь на оное и на испытанное ваше в делах искусство, удовольствуюсь присовокупить здесь следующия только разсуждения.

Судя по всем обстоятельствам, можно кажется без ошибки полагать, что Порта с последних ея с вами изъяснений, кои толь горячи были, долженствовала между тем чрез полученныя от вас из писем посла князя Репнина подлинныя известия о происшедшем в Балте совершенно удостовериться, что та ея горячность была невмесна, и что мы не подали ей никакой законной причины к жалобам и неудовольствию; но как с другой стороны, по известному невежеству и высокомерности турков нельзя же ожидать, чтобы она в том призналась и остановила начатыя свои военныя распоряжения потому одному, что побудительная к оным причина открылась после неосновательною, то и надобно нам с своей стороны, применяясь к политическому ея сложению, стараться дать ей приличные способы к исправлению той горячности без обнажения однакож себя пред своею зараженною публикою.

Тут, кажется, может уже с пользою употреблена быть означенная депеша барона Тота, ибо из нея получит Порта справедливый повод приписать волнение свое ложным к ней присланным известиям известнаго балтского воеводы мошенника Якуба, который от посторонних ненавистников общему нашему согласию обольщен и подкуплен был, а примерным сего мошенника наказанием и выгнанием из Крыма подкупителя его барона Тота, оправдаться пред публикою своею и дать нам некоторое удовлетворение в неосновательном и противу нас принятом сумнении, что мы сочтем еще за удостоверительныи опыт дружеских ея мнений и склонностей к продолжению мира и добраго согласия.

Не неуместа еще, думаю я, будет остеречь Порту способом Тотовой депеши от хана крымскаго и вселить иротиву него недоверку, внушая, что без воли и повеления Порты ищет он завесть между обеими империями хлопоты и явную войну не для скрытных ли каких и ей самой предосудительных видов, и не полагает ли случай разрыва тем сроком, где их в действо произвести может, когда он себе дозволил в противность повелений Порты подавать повод тому Тоту к внушению ему всяких коварных вымыслов, приглашая его на сообщение себе новизн.

Равным же образом будете вы тою же депешею иметь случай довести мошенника Якуба до праведнаго наказания за двойную его измену, что особливо и поручаю я вашему прев-ву, как дело нужное для страха и получения другим его подобным.

В протчем пребуду, и т.д.

Сборник Императорского Русского Исторического Общества, т. 87, с. 146-147.

ПРИЛОЖЕНИЕ 11

1800. МАНИФЕСТ К СЛАВЕНСКИМ НАРОДАМ БАЛКАНСКАГО ПОЛУОСТРОВА

«19» Января 1769 года.

Божиею милостию мы, Екатерина Вторая Императрица и Самодержица Всероссийская, и протчая, и протчая, и протчая.

Объявляем всем славенским народам православнаго исповедания, в турецком подданстве находящимся.

Крайняго сожаления достойно состояние древностию и благочестием знаменитых сих народов, в каком они ныне находятся под игом Порты Оттоманской.

Свойственная туркам лютость и ненависть их к христианству, законом магометанским преданная, стремятся совокупно ввергать в бездну злоключений, в разсуждении души и тела, христиан живущих в Молдавии, Валахии, Мунтянии, Болгарии, Боснии, Герцоговине, Македонии, Албани и других областях.

Всему свету известно, какия все христианское правоверхных сословие принуждено претерпевать везде в Турецкой державе беды и напасти: неудобоносимыя подати, разпыя суровости, обиды, удручения, частые и безвинныя убийства, утеснение святыя церкви, лишение христианскаго учения соблазны от магометанства. Все сии обстоятельства и по себе, и по следствиям своим суть уже самыя зловредныя; но есть еще и горшия сих.

Многия тысячи удаляясь несносных зол для сохранения природнаго своего благочестиваго закона, лишась рода, отечества и имения, принуждены по всей вселенной странствовать, нсисчетное же множество християн (о чем паче всего страждет и сокрушается святая Церковь Божия и мы с нею), не стерпя лукавых искушений и тяжких мучительств, отторгнуты насильно от лона православныя веры и впали в Магомстово нечестие. Сколькож ни достоин похвалы поступок первых, а других хулы, обоими однакоже свет православнаго християнства погашается в землях, где прежде в полном был сиянии, и обращаются в небытие народы храбростию славные.

При последних двух войнах, происходивших между Всероссийскою Империею и Портою Оттоманскою, во время достохвальнаго владения деда нашего, блаженныя и вечно достойныя памяти государя Императора Петра Всликаго и тетки нашей, государыни Императрицы Анны Иоашювны, приемлемо было намерение к освобождению оных из такого томительства, но Всевышний не благоволил по неиспытанным своим судьбам, чтоб толь далеко распространились тогдашния предприятия и совершилось утешение христиан, от нечестия магометанскаго и от свирепости варварскаго правительства бедствующих.

Порта Оттоманская по обыкновенной злобе ко Православной Церкви нашей, видя старания, употребляемыя за веру и закон наш, который мы тщилися в Польше привести в утвержденныя трактатами древния его преимущества, кои по временам насильно у него похищены были, дыша мщением, презрев все права народныя и самую истину, за то только одно, по свойственному ей вероломству, разруша заключенный с нашею империею вечный мир, начала несправедливейшую, ибо безо всякой законной причины, противу нас войну, и тем убедила и нас ныне употребить дарованное нам от Бога оружие.

И сие есть то самое время, в которое христиане, под игом ея стенящие, еще больше почувствуют угнетение. Что все соображая, горестное благочестивых сих сынов Церкви Божия состояние приемлем мы ныне во всемилостивейшее разсуждение, и желаем сколько возможно избавлению их и отраде споспешествовать. Остается только, чтобы при производимых нашими армиями военных действиях и они сами содействовать потщились.

В успехах сей войны к обороне нашей империи и всего христианства, следовательно по причине необходимой и против природной нашей склонности предприятой, полагаем мы совершенную надежду на правосудие Божие и всесильное его известной войск наших храбрости способствование, а православные народы, вступая при том в виды до собственнаго их избавления касающиеся, найдут также при Божием благословении премногия к тому средства в своем мужестве, ревности, единодушии и свойственном туркам смущении, каким варвары обыкновенно поражаются при непредвиденных ими важных предприятиях.

Подвиг сей заслужит похвалу пред Богом и пред светом.

Возстановление в прежнюю честь и благосостояние целых народов сколько имеет быть достопамятно, столько и производители онаго будут и ныне, и у потомства почтенны и славны. Самая смерть не долженствует устрашать, когда за сохранение отечества и благочестия подъемлется; сверх вечной и любезной памяти в роде и род еще, и венец мученический и блаженство небесное каждаго в таком случае ожидает.

Мы по ревности ко православному нашему христианскому закону и по сожалению к страждущим в Турецком порабощении единоверным нам народам, обитающим в помянутых выше сего областях, увещеваем всех их вообще и каждый особенно, полезными для них обстоятельствами настоящей войны воспользоваться ко свержению ига и ко приведению себя по прежнему в независимость, ополчаясь где и когда будет удобно, против общаго всего христианства врага, и стараясь возможный вред ему причинять.

Наши армии вступая, при даруемых от Всевышняго праведному нашему оружию победах, в земли и места сих народов, и подкрепя их в похвальных предприятиях, совершать, когда Провидению Божию угодно будет, благополучие всех тамошних земель, при чем старание употребится, чтоб ни малейших обид жителям показывано не было, которые хотя по необходимости должны будут войскам наши делать вспомоществование во пропитании, и для того заблаговременно все к тому нужное приготовлять, но и в том ни малейшей трудности не произойдет, ибо поселяне останутся в полной свободности отправлять свои работы, равно как бы в мирное время. А сверх того за все, что поставят для войск наших, будут немедленную получать плату.

Трудно поверить, чтоб из православных християн славенских поколений, в турецком подданстве живущих, нашлись такие, которые не восчувствовали б всей цены и важности преподающихся им способов к возведению своего отечества на прежнюю степень достоинства, и к избавлению своих единоплеменных и единоверных горестию и бедствиями изнуренных; напротив того мы совершенно упбваем, что все приимут с должною благо-дарностию всемилостивейшее наше об них попечение и, припомня славу предков своих из России туда переселившихся, царства разныя основавших, и вселенную звуком оружия наполнивших, а потому справедливо и славянами нареченных, докажут в самом деле, что и они, при всех постигших их несчастиях, наследственной храбрости и высокости мыслей однакож не лишились. И так каждый по своему состоянию, силе и возможности с охотою и усердием употребит себя к тому, в чем и когда возспособствовать может общему благому делу, а чрез то и собственному своему жребию, котораго прочность и на предбудущия времена свято и ненарушимо утвердится при заключении с Портою Оттоманскаго мира, когда высокопомерный неприятель принужден будет искать онаго от нас, увидев и почувствовав претерпеваемый им в продолжение войны сильныя поражения.

Наше удовольствие будет величайшее видеть христианския области, из поноснаго порабощения избавляемыя, и народы, руководством нашим вступающие в следы своих предков, к чему мы и впредь все средства подавать не отречемся, дозволяя им наше покровительство и милость для сохранения всех тех выгодностей, которыя они своим храбрым подвигом в сей нашей войне с вероломным неприятелем одержат.

Впротчем все, которые отличат себя при том храбростию, предводительством, благоразумными советами и стараниями, обнадеживаются и особливою от нас отличностию и императорским благоволением.

Дан в Санкт-Петербурге, 19-го генваря 1769 г.

Екатерина.

Сборник Императорскаго Русскаго Историческаго Общества, т. 87, с. 322-326.

ИСТОРИЧЕСКИЕ ЛИЦА, ПОРТРЕТЫ, БИОГРАФИИ

Головкин Гавриил Иванович (1660 — 1734), граф. Один из достопримечательнейших дипломатов в России, около 27лет занимавший должность Государственного канцлера при Петре Великом и его преемниках. Сын боярина Ивана Семеновича Головкина. Сначала служил при дворе в должности спального и постельного. Участвовал во многих походах Петра, проявлял незаурядные усердие и храбрость. Он в 1709 году после смерти графа Головина назначен на его место — первенствующим министром по сношениям с иностранными державами. За время его деятельности на этом посту Россией заключено 55 трактатов весьма выгодных либо самой России, либо ее союзникам. Титулом графа Российского пожалован 16 февраля 1710 года. В 1726-м, при учреждении Тайного совета, граф Головкин был пожалован третьим его членом. Головкин умело лавировал в дворцовых интригах, не примыкая ни к одной партии. В 1731 году был пожалован Сенатором и первым членомучрежденного Анной Иоанновной Кабинета.

«Отечественная портретная галерея знаменитых особ в Российской истории от начала XVIII века до наших времен», тетрадь II. СПб. 1837. С. 33-36.

* * *

Долгорукий Григорий Федорович (1656 — 1723), князь, Чрезвычайный и Полномочный посол при короле Польском, наместник Черниговский. Кавалер орденов Св. Андрея Первозванного, Польского Белого Орла и Прусского Великодушия. Действительный тайный советник, а затем сенатор. Сын окольничего князя Федора Федоровича Долгорукого и родной брат знаменитого Якова Федоровича. При учреждении Петром I Преображенского полка назначен в него капитаном и в этом чине участвовал в Азовском походе. Находя в Долгоруком человека прозорливого, верного и искусного в дипломатии, Петр Iприсвоил ему звание министра и направил в 1700 году к польскому двору. В течение шести лет на посольском посту с Польшей было заключено три разных договора. В 1707 году совместно с графом Головкиным и Шафировым князь Долгорукий успешно справился с поползновениями шведского короля Карла XII поставить на польский престол своего ставленника. В 1708 году, после измены гетмана Мазепы, Долгорукий столь же успешно способствовал избранию в Малороссии нового гетмана — Скоропадского. Дальнейшие годы вновь были связаны с дипломатической деятельностью в Варшаве. Долгорукий пользовался безграничным доверием Петра I и выполнял поручения самой большой государственной важности.

Бекетов П. Собрание портретов россиян знаменитых. М., 1821. С. 237-242.

* * *

Шафиров Петр Павлович. Барон, сын переводчика Посольского приказа, он еще в детстве отцом был обучен иностранным языкам: немецкому, французскому, испанскому. Юношей он работал в лавке московского купца Евреинова, был замечен молодым Петром во время прогулки за ловкость и услужливость и знание языков, призван ко двору. Петр брал его затем в зарубежные поездки. В 1704 году он был пожалован чином тайного секретаря. В 1706 году получил в управление Посольский приказ, равнявшийся по нынешним меркам Министерству иностранных дел. После знаменитого Полтавского сражения пожалован чином вице-канцлера. В мае 1710 года пожалован баронским титулом и тайным советником. Шафиров прибегал к умелым дипломатическим уловкам, находясь в Турции в целях сохранения Прутского мира, подписанного в июле 1711 года. Однако, поддаваясь интригам шведского короля Карла XII, турки нарушили договор. Шафиров и сын фельдмаршала Шереметева даже были заключены турками в Семибашенную крепость. Не обошлось без угроз их жизни. И все же Шафирову удалось склонить на свою сторону нового визиря и мать султана и заключить на 25 лет новый мирный договор с Портой (действуя дарами и разоблачениями интриг Карла). В последующем барон Шафиров участвовал во многих успешных дипломатических переговорах (с Данией, Голландией, Францией, Пруссией). В 1722 году стал действительным тайным советником.

Все историки отмечают корыстолюбие и непомерную вспыльчивость Шафирова, что послужило основой для бескомпромиссной его ссоры со светлейшим князем Меншиковым. Особая комиссия, назначенная Петром, нашла виновным Шафирова не только в ссоре, но и в нарушении многих законов Российского государства. Он был лишен всех чинов и приговорен к смертной казни — публичному отрублению головы. Петр подтвердил приговор в феврале 1723 года, но, когда Шафиров уже находился на лобном месте, было объявлено ему от имени государя за оказанные в прошлом многие заслуги о помиловании и замене казни ссылкой в Сибирь (но и это решение было смягчено — его удалили под присмотр в Новгород), Екатерина I, вступив на престол, даровала ему свободу и вновь приблизила к двору. При императрице Анне Иоанновне исполнял посольские обязанности. Умер в 1739 году в чипе действительного тайного советника. Оставил после себя ряд трудов на исторические темы,

«Отечественная портретная галерея знаменитых особ в Российской истории от начала XVIII века до наших времен», тетрадь III. СПб. 1837. С. 53-56.

* * *

Толстой Петр Андреевич, граф. Потомок знаменитой фамилии, отличившейся своими заслугами перед государством более трех столетий до него. По общему заведенному порядку с ранних лет находился в придворной службе (комнатным стольником) у царя Федора Алексеевича, Иоанна Алексеевича, При молодом Петре поспешил вступить в Преображенский полк и, обратив на себя внимание Петра, начал быстро делать карьеру, особенно на дипломатическом поприще, В 1702 году он назначен послом при Оттоманской Порте (считалось важмейшим дипломатическим назначением) и пробыл там семь лет с большой пользой. Разбитый при Полтаве, Карл XII укрылся в Турции, Петр I поручил Толстому добиваться его выдворения. Однако попытки были безуспешны. Мустафа II объявил войну России и заточил на четыре года посла в Семибашенную крепость, В 1714 году вернулся в Москву — получил звание сенатора. Его дипломатическая служба продолжена была в Голландии, Франции, Австрии (способствовал возвращению в Россию царевича Алексея), Пруссии, принимал участие в Персидском походе. В 1724 году был пожалован графским титулом, Екатериной I был назначен членом Верховного тайного совета. Участвовал в заговоре против князя Меншикова и стал его личным врагом, но Екатерина I оберегла его. Однако по вступлении на престол Петра II Толстой по наущению Меншикова был лишен чинов, знаков отличия, заточен в 1727 году в Соловецкий монастырь вместе с сыном, где оба и скончались.

«Отечественная портретная галерея знаменитых особ в Российской истории от начала XVIII века до наших времен», тетрадь IV. С. 65 — 67.

* * *

Остерман Андрей Иванович (Генрих Иоганн, Фридрих) (1686 — 1747), граф, русский государственный деятель. Выходец из Вестфалии, приехал в Россию в 1704 году, служил в Посольском приказе. Особо отмечен Петром I во время Прутского похода на мирных переговорах с турками. В дальнейшем участвовал на многих переговорах (Аландский и Ништадтский конгрессы). В 1723 году стал вице-президентом Коллегии иностранных дел, а в 1725 году — вице-канцлером, еще через год членом Верховного тайного совета. В 1734 году назначен первым кабинет-министром. В постпетровские годы активно подключался в дворцовые интриги (способствовал возведению на престол Анны Иоанновпы). После дворцового переворота 1741 года и восшествия на престол Елизаветы Петровны Остерман был обвинен в сокрытии завещания Екатерины I, арестован, разжалован и сослан в Березов, где и скончался.

БСЭ. II изд. Т. 31. С. 331.

* * *

Возницын Прокопий Богданович (годы рождения и смерти неизвестны). Выходец из владимирских мелких служащих людей стал одним из виднейших русских дипломатов последней трети XVII века. Исполнял дипломатические задания в Вене, Венеции, Варшаве. В 1681 году получил чин дьяка и был направлен в Константинополь для ратификации Бахчисарайского мирного договора. В 1688 году направляется резидентом в Польшу. Входил в состав Великого посольства при поездке Петра I в Европу. Выступал в качестве русского уполномоченного на Карловицком конгрессе, умело ориентируясь в закулисных интригах союзников в турецком вопросе. По возвращении на родину принял деятельное участие в подготовке бумаг и наказов для направляющегося в Константинополь для заключения мирного договора с Турцией посольства Е. Украинцева.

Богословский М.М. Петр I. Материалы для биографии. Т. 3-4. М., 1946-1948.

* * *

Головин Федор Алексеевич (1650 — 1706), граф, видный русский государственный деятель и дипломат, генерал-фельдмаршал. Знатность рода, образование и личные способности помогли ему занять высокие государственные посты. В 1686 году от имени России вел переговоры с Китаем, завершившиеся Нерчинском договором. Получил за это титул боярина и сибирского наместника. Пользовался большим доверием Петра I, участвовал в его Азовских походах. С1699 года в качестве президента посольских дел ведал внешней политикой, провел дипломатическую подготовку Северной войны, заключил Константинопольский мирный договор с Турцией, руководил деятельностью русских послов за границей.

Бантыш-Каменский Д.Н. Словарь достопамятных людей русской земли. Ч. I. СПб., 1847.

* * *

Брюс Яков Вилимович, граф. Родился в Москве в 1670 году. Умер в 1735 году. Знатного происхождения. Двое из его предков были шотландскими королями, а отец в правление Кромвеля покинул отечество и поступил на российскую службу. Граф Брюс Я.В. с 18 лет на военной службе. В 1698 году уже в чине полковника сопровождал Петра I в зарубежных поездках. За выполнение особых поручений пожалован званием генерал-майора. Был губернатором Новгорода. В 1704 году назначен «Главным Начальником над всею Российской Артиллериею>. После смерти Петра I в 1726 году в чине генерал-фельдмаршала уединился в свое подмосковное имение и весь отдался научным занятиям. Человек редких познаний, тонкого ума, граф Я.В. Брюс оставил после себя большое научное наследие в физико-математических науках, инженерном деле, картографии. Именно он является автором известного столетнего Брюсова календаря.

«Отечественная портретная галерея знаменитых особ в Российской истории от начала XVIII века до наших времен», тетрадь IV. СПб., 1837. С. 57-59.

* * *

Украинцев Емельян Игнатьевич (1641 — 1708), думный дьяк Посольского приказа, русский дипломат. Родом из небогатых провинциальных дворян. Принимал участие почти во всех русско-польских переговорах вплоть до подписания «вечного мира» 1686 года. В 1689 — 1699 годах возглавлял Посольский приказ, участник всех важнейших мероприятий молодого Петра I. Русский посланник в Константинополе. Вел долгие и изнурительные переговоры с турецким султаном. Он выехал из Керчи 28 августа 1699 года на корабле «Крепость» и вернулся в Москву лишь 10 ноября 1700 года с подлинным экземпляром мирного договора на 30 лет. За посольскую заслугу Украинцев получил от Петра I в 1702 году вотчину в Каширскому уезде — Жерновскую дворцовую волость, В 1707 — 1708 годах был посланником в Польше,

Богословский М.М. Петр I. Посольство Украинцева в Константинополь. Госполитиздат, 1948.

* * *

Панин Никита Иванович (1718 — 1783), граф. Сын генерал-поручика Ивана Васильевича Панина, пользовавшегося особенным благоволением Петра I, Близкое родство с князем А.Б. Куракиным позволило войти в дворцовое окружение. При императрице Елисавете Петровне был произведен в камер-юнкеры (1741 год). В 1747году определен Чрезвычайным посланником в Данию. В 1748 году переведен в Стокгольм. Его стараниями был заключен договор со Швецией 1758 года. По возвращении из Швеции в 1760 году получил важную должность обер-гофмейстера при воспитании великого князя Павла Петровича, имел к этому времени чин генерал-поручика. При Петре III произведен в действительные тайные советники. Особого императорского благоволения Панин заслужил при Екатерине II, В 1763 году ему было поручено управление Коллегией иностранных дел, в 1767 году возведен в графское достоинство, В 1773 году получил ранг фельдмаршала, пожалован имениями и щедрым денежным вознаграждением. Па дипломатическом поприще его служба отмечена многими, как отмечают историки, «к славе России событиями». Его отличали честность, бескорыстие, здравый ум, твердый нрав.

Бантыш-Каменский Д.Н. Словарь достопамятных людей русской земли. М., 1836. С. 96-108.

* * *

Репнин Аникита Иванович (1668 — 1726), князь, генерал-фельдмаршал, президент Военной коллегии, генерал-губернатор княжества Лифляндского, кавалер орденов Св. Андрея Первозванного, Св. Александра Невского, Датского Слона и Польского Белого Орла. Сын ближнего боярина и приказа Казанского Дворца первого судьи князя Ивана Борисовича Репнина. Он начал службу в рядовых в потешной роте Петра I, в чине капитана участвовал во втором Азовском походе (1696 год), а в 1698 году был уже генералом. Многое сделал для формирования регулярных войск в России по поручениям Петра I. Участвовал во многих сражениях и показал себя искусным полководцем. Рассказывают, что в одной из битв против превосходящих сил шведского короля Карла XII он предложил Петру I отдать приказ казакам и калмыкам, находившимся в арьергарде колоть всех, кто посмеет отступить, не исключая и самого Репнина. Петр! был восхищен такой решимостью. Приказ был отдан, и победа была одержана.

Бекетов П. Собрание портретов россиян знаменитых. М., 1821. С. 257-263.

* * *

Обресков Алексей Михайлович (1718 — 1787), видный русский дипломат. Окончил шляхетский корпус. Около 30 лет проработал в русском посольстве в Константинополе (большую часть — резидентом). Осенью 1768года после объявления Турцией войны России Обресков был арестован и брошен в Семибашенную крепость. Освобожден по требованию русского правительства лишь в 1771 году. В последующих русско-турецких мирных переговорах 06-рескову удалось добиться согласия Порты на многие русские условия, большинство из которых в 1774 году вошли важными пунктами в Кючук-Кайнарджийский мирный договор. Последние годы своей жизни Обресков оставался одним из влиятельных членов Иностранной коллегии.

Дружинина Е.И. Русский дипломат A.M. Обресков // Исторические записки. М., 1952. Т. 40.

* * *

Воронцов Семен Романович (1744 — 1832), русский дипломат и государственный деятель. В 1764 году — советник посольства в Вене. Участник Русско-турецкой войны 1768 — 1774 годов. Умелыми дипломатическими шагами (в частности, впервые в европейской дипломатии использованием общественного мнения — оппозиции в парламенте, прессы, отражающих интересы торговых кругов) предупредил возникновение войны между Англией и Россией. Натолкнувшись на внутреннее сопротивление, правительство Питта Младшего не решилось на конфронтацию с Россией и вынуждено было смириться с отказом Екатерины II уступить Турции земли между Бугом и Днестром. Англофильская ориентация Воронцова вызывала у многих из царского окружения враждебное к нему отношение. В 1800 году в связи с разрывом отношений с Англией, он был смещен со всех постов, имение его было конфисковано. Однако вскоре это решение было отменено Александром I. В 1806 году Воронцов вышел в отставку.

1) История дипломатии. Т. 1. М, 1941.

2) Бантыш-Каменский Д.Н. Словарь достопамятных людей русской земли. Ч. 1. М, 1836.

* * *

Маврокордато-Скарлат Александр. «Тайных дел секретарь» и переводчик турецкого султана в конце XVII века, дипломат, писатель и философ, доктор Болонского университета. Вел при турецком дворе сложную политическую игру, завязывал свои интересы на Турцию, Россию и Запад.

Маврокордато Николай. Генеральный переводчик на конференциях турок с русскими послами (конец XVII — начало XVIII века). Сын Александра Маврокордато.

Богословский М.Б. Петр I. Посольство Украинцева в Константинополь. Госполитиздат, 1948.

ИЛЛЮСТРАЦИИ

Петр Великий. Художник Ж.-М. Натье

Взятие Азова. Гравюра XVIII в.

Семибашенный замок в Стамбуле. Старинная гравюра

П.А. Толстой. Художник Г. Гзель

Димитрий Кантемир. Гравюра XVIII в.

Вид на бывший Кантемировский дворец

Г.И. Головкин. Художник И.Н. Никитин

Ф.А. Головин. Неизвестный художник

Б.П. Шереметев. Неизвестный художник

Ефимок XVII в.

И.-Р. Паткуль. Неизвестный художник

П.П. Шафиров. Неизвестный художник

А.И. Репнин. Неизвестный художник

Я.В. Брюс. Гравюра XVIII в.

А.И. Остерман. Неизвестный художник

Карл XII. Неизвестный художник

Шведская армия сдается в плен после Полтавской битвы. Художник А.Д. Кившенко

Шведский король Карл XII и гетман Мазепа при переправе через Днепр. Художник Г. Седерстрем

Ян Собесский. Художник Е.-Э. Шимонович-Семигиновский

Август II. Неизвестный художник

Станислав Понятовский. Художник М. Баччарелли

Екатерина II. Художник П.С. Дрождин

А.П. Бестужев-Рюмин. Гравюра XVIII в.

Г.-К. Кейзерлинг. Неизвестный художник

Н.И. Панин. Неизвестный художник

С.Р. Воронцов. Художник Ж.-Л. Вуаль

З.Г. Чернышев. Художник А. Рослин

Примечания

1

Н.И. Голиков называет этот корабль «Ласткой» («Ласточкой») и пишет, что на корабле были 200 гвардейцев.

2

См. Приложения.

3

Иван Андреевич Толстой — брат Петра Андреевича — был в это время азовским губернатором.

4

Ефимки — русское название талеров. Имели хождение до середины XVIII века.

5

Примасом в католической церкви называют первого архиепископа. Он соответствует титулу патриарха православной церкви. В Польше примас являлся не только духовным лицом, но и светским правителем.

6

Стольник — придворный чин у русских князей и царей. Выполнял особо важные поручения, присутствовал при приемах царей, служил в приказе.

7

См. Приложения.

8

«Он был выдвинут Россией в качестве кандидата на польский престол потому, что из всех претендентов он имел меньше всех право на этот престол и поэтому должен был быть обязан России больше других» (фр.).

9

См. Приложения.

10

Помета: В С.-Петербурге, 31 января 1764 года. Копия сообщена гр. Кейзерлингу при рескрипте № 13 от 5 февраля 1764 года. .

Ссылки на источники

1

Соловьев С.М. История России с древнейших времен. Т. XIV. Книга III.

2

Голиков Н.Л. Деяния Петра Великого. Т. 1. С. 589.

3

Соловьев С.М. Указ. соч. Т. XIV. Кн. III.

4

Письма и бумаги императора Петра Великого. Т. I. С. 320.

5

Соловьев С.М. Указ. соч. Т. XV. Гл. 1.

6

Письма и бумаги императора Петра Великого.

7

См. Приложения.

8

Там же.

9

Письма и бумаги императора Петра Великого. Т. И. С. 54 — 56.

10

См. Приложения.

11

Там же.

12

См. Приложения.

13

Письма и бумаги императора Петра Великого. Т. IV. С. 695.

14

Письма и бумаги Петра Великого. Т. II. С. 152 — 153.

15

Соловьев С.М. Указ. соч.

16

Голиков Н.И. Указ. соч. Т. 1. С. 344-346.

17

Письма и бумаги Петра Великого. Т. П. С. 110 — 111.

18

См. Приложения.

19

Письма и бумаги Петра Великого. Т. П.

20

Письма и бумаги Петра Великого. Т. II. С. 647.

21

Голиков Н.И. Указ. соч. Т. I. С. 150.

22

Голиков Н.И. Указ. соч. Т. I. С. 109.

23

Письма и бумаги Петра Великого. Т. I. С. 398.

24

Письма и бумаги Петра Великого. Т. III. С. 474,1012.

25

См.: Письма и бумаги Петра Великого. Примечание. Т. IV. С. 595 — 600.

26

Письма и бумаги Петра Великого. Т. IV. С. 59.

27

См.: Письма и бумаги Петра Великого. Т. III. С. 350.

28

См.: Голиков Н.Л. Указ. соч. Т. III. С. 279.

29

Голиков Н.М. Указ. соч. Т. И. С. 109.

30

Голиков Н.И. Указ. соч. Т. II. С. 264.

31

Там же. Т. V. С. 66.

32

Письма и бумаги Петра Великого.

33

Полевего Н. История Петра Великого. СПб., 1843. Т. IV. С. 28-29.

34

Соловьев С.М. Указ. соч. Т. XV. С, 1309.

35

Голиков Н.И. Указ. соч. Т. I. С. 512.

36

Сборник Русского исторического общества (далее — Сб. РИО). Т. 51. С. 163.

37

Сб. РИО. Т. 48. С. 185.

38

Сб. РИО. Т. 48. С. 394.

39

Там же. С. 407.

40

Сб. РИО. Т. 51. С. 497.

41

Сб. РИО. Т. 48. С. 549.

42

Там же. С. 567.

43

Сб. РИО. Т.48.С. 261.

44

Сб. РИО. Т. 48. С. 398.

45

Сб. РИО. т. 31. с. 151.

46

Сб. РИО. Т. 48. С. 338.

47

Сб. РИО. Т.51. С.9.

48

Сб. РИО. Т.51. С8.

49

Сб. РИО. Т. 51. С. 65.

50

Сб. РИО. Т. 51. С. 170.

51

Сб. РИО. Т. 67. С. 409.

52

Сб. РИО. Т. 67. С. 12-13.

53

Сб. РИО. Т. 57. С. 502.

54

Сб. РИО. Т.67. С. 146-149.

55

Сб. РИО. Т. 67. С. 158.

56

Сб. РИО. Т.67.С. 349.

57

Сб. РИО. Т. 67. С. 53-54.

58

Сб. РИО. Т. 67. С. 138-139.

59

Сб. РИО. Т. 87. С. 280-281.

60

Сб. РИО. Т. 67. С. 139-141.

61

Сб. РИО. Т. 57. С. 259-260.

62

Сб. РИО. т. 67. с. 162.

63

Сб. РИО. Т. 67. С. 381.

64

Там же. С. 380.

65

Сб. РИО. Т. 87. С. 147-148.

66

Сб. РИО. Т. 87. С. 355.

67

Соловьев С.М. История падения Польши. М., 1863. С. 119.

68

Сб. РИО. Т. 97. С. 518.

69

Сб. РИО. Т. 118. С. 2-3.

70

Сб. РИО. Т. 97. С. 341-343.

71

Там же. С. 413-417.

72

Сб. РИО. Т. 48. С. 38.

73

Там же. С. 154.

74

Сб. РИО. Т. 48. С. 494.

75

Сб. РИО. Т. 48. С. 513.

76

Сб. РИО. т. 67. с. 6.

77

Там же. С. 260.

78

Сб. РИО. Т. 48. С. 232.

79

Сб. РИО. т. 57. с. 60.

80

Там же.

81

Сб. РИО. Т. 51. С. 360-363.

82

Сб. РИО. Т. 51. С. 360-363.

83

Сб. РИО. т.51. с. 25-26.

84

Там же. т. 57. с. 67.

85

Сб. РИО. Т. 57. С. 272-273.

86

Сб. РИО. т. 57. с. 326.

87

Сб. РИО. Т. 57. С. 354.

88

Сб. РИО. т. 87. с. 65.

89

Сб. РИО. Т. 97. С. 15.

90

Сб. РИО. Т. 97. С. 235.

91

Сб. РИО. Т. 87. С. 223.

92

Соловьев С.М. Указ. соч. Т. 28. С. 584.

93

Сб. РИО. Т. 57. С. 82.

94

Сб. РИО. Т. 97. С. 186.

95

Сб. РИО. Т. 87. С. 245.

96

Сб. РИО. Т. 97. С. 199-200.

97

Сб. РИО. Т. 118. С. 74.

98

Сб. РИО. т. 118. с. 80-81.

99

Сб.РИО. Т. 118. С. 286.

100

Сб. РИО. т. 135. с. 31.

101

Сб. РИО. т. 135. с. 51.

102

Сб. РИО. Т. 135. С. 53-54.

Content

Вениамин Гражуль
РОССИЙСКАЯ РАЗВЕДКА XVIII СТОЛЕТИЯ
ТАЙНЫ ГАЛАНТНОГО ВЕКА

ОТ ИЗДАТЕЛЬСТВА

ПРЕДИСЛОВИЕ

ЧАСТЬ I. РАЗВЕДКА ПРИ ПЕТРЕ ВЕЛИКОМ

ВМЕСТО ВВЕДЕНИЯ

РУССКО-ТУРЕЦКИЕ ОТНОШЕНИЯ

ПОЛЬША И РОССИЯ

НАЗЛО НАДМЕННОМУ СОСЕДУ?..

А ЧТО ЖЕ ТУМАННЫЙ АЛЬБИОН…

АВСТРИЯ НА ОСТРИЕ ЕВРОПЕЙСКОЙ ПОЛИТИКИ

ЧАСТЬ II. РАЗВЕДКА ПРИ ЕКАТЕРИНЕ II

ВМЕСТО ВВЕДЕНИЯ

ВСЕ КРУТИТСЯ ВОКРУГ КРУЛЯ

ДИССИДЕНТСКИЙ ВОПРОС, ИЛИ МАССОВЫЙ ПСИХОЗ НА РЕЛИГИОЗНОЙ ПОЧВЕ

ИМПЕРАТРИЦА ИЩЕТ ОКНО В «ЧЕРНОМОРСКОЕ ПОДБРЮШЬЕ» РОССИИ

РУССКО-ТУРЕЦКАЯ ВОЙНА (1768 —1774)

КРЫМ — КАМЕНЬ ПРЕТКНОВЕНИЯ ИЛИ РАЗМЕННАЯ ФИГУРА В БОЛЬШОЙ ИГРЕ

ЧАСТЬ III. ИЗ СЕКРЕТНЫХ АРХИВОВ XVIII ВЕКА

ПРИЛОЖЕНИЕ 1

419. ТАЙНЫЯ СТАТЬИ, ДАННЫЯ ПЕТРУ АНДРЕЕВИЧУ ТОЛСТОМУ (1702 АПРЕЛЯ 1)

СТАТЬИ, КОТОРЫЕ ПОДАЛ ПЕТР АНДРЕЕВ СЫН ТОЛСТОЙ, ТРЕБУЮЩИЕ УКАЗУ, И ЧТО НА ТЕ СТАТЬИ УКАЗУ, И О ТОМ ПОДПИСАНО ПОДО ВСЯКОЮ СТАТЬЕЮ ИМЯННО

ПРИЛОЖЕНИЕ 2

ПРИЛОЖЕНИЕ 3

ПРИЛОЖЕНИЕ 4

ПРИЛОЖЕНИЕ 5

ПРИЛОЖЕНИЕ 6

ПРИЛОЖЕНИЕ 7

ПРИЛОЖЕНИЕ 8

ПРИЛОЖЕНИЕ 9

ПРИЛОЖЕНИЕ 10

ПРИЛОЖЕНИЕ 11

ИСТОРИЧЕСКИЕ ЛИЦА, ПОРТРЕТЫ, БИОГРАФИИ

ИЛЛЮСТРАЦИИ

Примечания

Ссылки на источники