Дмитрий Савватиевич Дмитриев

Золотой век

Часть I

I

Было раннее зимнее утро.

На улицах Петербурга еще совершенно темно.

Несмотря на раннее время, к подъезду Зимнего дворца подкатила карета, скрипя своими огромными колесами по мерзлому снегу.

Рослый выездной лакей соскочил с запяток кареты, быстро отворил дверцу и помог выйти из экипажа князю Петру Михайловичу Голицыну.

Князь Голицын приехал недавно в Петербург с важным донесением из действующей армии от фельдмаршала Румянцева-Задунайского к императрице Екатерине Алексеевне.

Князь Петр Михайлович застал в приемной государыни молодого красивого генерала Григория Александровича Потемкина, который тоже находился в действующей армии и точно так же, как Голицын, был прислан фельдмаршалом Румянцевым-Задунайским к императрице с важным известием о победе над турками.

Генерал Потемкин, как вестник радости, был обласкан и награжден государынею.

Вместе с известием о победе Потемкин привез еще мирный трактат турецкого султана.

Государыня была очень обрадована трактатом о мире.

Этот трактат предоставлял императрице полное удовлетворение ее желаний; благодаря ему Екатерина становилась на пьедестал европейского величия и славы.

Императрица Екатерина и ее двор в то время находились в Москве.

Москва с большим торжеством отпраздновала этот славный мир; москвичи давали праздник за праздником, бал за балом один богаче и великолепнее другого.

Все эти празднества и балы императрица удостаивала своим посещением.

Генерал-поручик Григорий Александрович Потемкин, как вестник радости, был, как уже сказано, осыпан милостию и вниманием императрицы.

Счастливая звезда Потемкина появилась на горизонте, он вдруг стал большим человеком.

Перед Потемкиным теперь все изгибались; заискивали его расположения даже и приближенные к государыне лица, все искали случая ему угодить.

И все это более и более волновало честолюбивую душу Потемкина и заставляло его стремиться к большему.

Отпраздновав славный мир, двор выехал в Петербург. И вот в Петербург от Румянцева-Задунайского, фельдмаршала нашей армии, приехал к императрице новый посол, князь Петр Михайлович Голицын; он, по словам современников, с виду был красавец и богатырь в полном смысле слова: высокого роста, стройный, плечистый, с добрыми светлыми глазами и с нежными чертами лица.

Во время войны с турками князь Петр Михайлович командовал авангардом в армии фельдмаршала Румянцева-Задунайского, был его правой рукой и отличался мужеством и храбростью; он был лихой наездник, прекрасный стрелок, убивал на лету ласточек из пистолета, не менее искусно владел саблею и к тому же был большой силач. Недаром солдаты, без ума любившие ласкового и доброго князя Голицына, называли его «богатырем».

Князь Петр Михайлович, обладая телесной красотой, обладал также и душевной, он был добр, кроток со всеми, ласков и приветлив. Будучи 24-х лет женился он на княжне Екатерине Александровне Долгорукой; крепко и горячо любил князь Голицын свою молодую жену-красавицу, но не долго пришлось ему пожить с любимой женой. Как-то простудилась княгиня и умерла, оставив своего мужа молодым вдовцом с маленьким двухлетним сыном Мишей.

Князь Петр Михайлович, оплакав горькими слезами жену и сдав своего маленького сына на попечение своим родственникам, сам уехал в действующую армию, где скоро, благодаря своей храбрости и отваге, дослужился до генеральского чина и сделался любимцев фельдмаршала Румянцева-Задунайского. Фельдмаршал дал ему важное поручение к императрице.

Князь Голицын, умный, образованный, был любезно принят государыней; он умел красиво и увлекательно рассказывать. Подробно рассказал императрице о событиях недавно окончившейся войны с турками и заинтересовал ее.

Князь Голицын скоро затмил как своей красотой, так и мужеством Григория Александровича Потемкина. На Потемкина теперь уже стали обращать не такое внимание, как прежде, до приезда из армии Голицына; также не видно было прежнего к нему благоволения государыни.

У Потемкина явился сильный соперник в лице князя Голицына. Тщеславный Потемкин понял это и стал измышлять, как бы убрать с дороги Голицына, с которым он ранее находился чуть не в дружеских отношениях.

— А, дружище Григорий Александрович, рад встрече с тобою, — крепко пожимая руку Потемкина, радушно проговорил князь Петр Михайлович, встретив его в приемной у государыни.

— И я рад, — как-то сквозь зубы ответил Потемкин.

— Государыня изволила встать?

— Кажется, к государыне сейчас кофе принесли.

— О тебе не докладывали ее величеству? — спросил князь Голицын у Потемкина.

— Докладывали.

— Ну и что же?

— Обождать приказано, — хмуро ответил Потемкин.

— Послушай, Григорий Александрович, ты как будто не в себе, чем-то расстроен или встревожен… что с тобой? Скажи на милость.

— Да ничего… я нисколько не расстроен и не встревожен…

— Нет, нет… у тебя что-то есть неприятное, только ты не хочешь сказать.

— И говорить-то, князь, нечего…

— Ох, Григорий Александрович, не откровенен ты со мною, право, не откровенен.

— Да право же, князь, я…

— Полно, Григорий Александрович, я ведь не ослеп, вижу что ты чем-то расстроен.

Тут разговор князя Голицына с Потемкиным прервался — в дверях приемной показался камердинер императрицы. Он, окинув быстрым взглядом Голицына и Потемкина, скрылся за дверью.

«Кого-то первым примет государыня? Следовало бы меня, потому что я много раньше Голицына прибыл во дворец», — подумал Потемкин.

«Что это с Потемкиным? Чем он недоволен? Чем расстроен? Надо непременно разузнать и, если можно, то и помочь ему», — так думал князь Голицын, участливо посматривая на Потемкина.

Так прошло несколько минут в молчании.

Приемная императрицы, несмотря на раннее время, стала наполняться вельможами и придворными чинами.

Все они очень любезно и приветливо, а некоторые даже подобострастно здоровались с князем Голицыным и низко ему кланялись.

Здоровались и с Потемкиным, только уже не так, а некоторые даже взглядом не одарили его.

Предпочтение, оказанное Голицыну, удручало Потемкина.

— Ее императорское величество просит изволить вас, ваше сиятельство, — громко и вежливо проговорил вошедший в приемную камердинер государыни, обращаясь к князю Голицыну.

Потемкин побледнел и прикусил себе губу.

Находившиеся около него придворные переглянулись между собою.

II

Молодой и красивый собой, гвардейский офицер Сергей Дмитриевич Серебряков направлялся по «Невской першпективе» к дому известного банкира Сутерланда; банкир этот был очень богат, к его денежной помощи нередко прибегали и первые вельможи в государстве. Проценты Сутерланд брал огромные и через это еще более увеличивал свой капитал, и без того огромный. К нему-то за деньгами шел и гвардейский офицер Серебряков; шел он, понуря свою голову, видно, и за проценты нелегко было ему просить денег.

— А если не даст Сутерланд мне денег, откажет, тогда что делать? В Москву без денег не поедешь. А ехать мне необходимо, надо хлопотать о вводе во владение. А главное, в Москву поеду, увижу княжну Наташу. Видеть ее для меня составляет большое счастье.

Если и не даст банкир мне денег, а в Москву я все же поеду, заложу кое-что, продам, а в Москву поеду. Там, может, меня счастье ждет. Во что бы то ни стало я объяснюсь с княжной… открою ей свою душу… кто знает, может княжна-красавица порадует меня ответом… Одно горе: сам князь едва ли согласится за меня, бедняка, выдать свою дочь, не о таком зяте он думает, — таким размышлениям предавался Сергей Серебряков, маршируя по «Невской першпективе».

Вот и большой красивый дом банкира Сутерланда.

Но что это значит! У парадного крыльца квартиры банкира стоят с ружьями двое солдат; они молодцевато отдают честь гвардейскому офицеру.

Серебряков поднимается на лестницу, входит в переднюю и видит нескольких полицейских.

— Зачем вы здесь? — спрашивает он у одного полицейского.

— Не могим знать, ваше благородие, — отдавая честь, отвечает полицейский.

— Странно, ты даже не знаешь, зачем здесь находишься? — невольно улыбнулся Серебряков.

— Точно так, ваше благородие… не приказано сказывать…

— Кем не приказано?

— Высшим начальством.

Гвардеец офицер из передней направился в приемную, в надежде там встретить банкира или кого-нибудь из его домашних; но в приемной никого не было, только слышно было, что в следующей комнате кто-то говорит и громко плачет.

Серебряков приотворил туда немного дверь и увидал такую картину: жена банкира, его дочь и сын заливаются горькими слезами. Другие домашние стараются их утешить.

«Уж не умер ли банкир?» — подумал молодой офицер.

Увидя Серебрякова, сын банкира перестал плакать и подошел к нему.

— Что это значит, уж не умер ли господин банкир? — спросил Серебряков у молодого человека.

— Ах, господин офицер, лучше бы было, если бы умер мой отец…

— Что вы говорите? — удивился Серебряков.

— Совершенную правду говорю, господин офицер…

— Я… я вас не понимаю… вы… вы желаете смерти своему отцу?

— Да, господин офицер… я, мама, сестра, да и все мы желали лучше бы видеть отца умершим… не дожить бы ему до этой страшной минуты…

— До какой минуты? Что вы говорите? Объясните мне, ради Бога! — воскликнул Серебряков. Он был несколько знаком с самим Сутерландом, а в особенности с его сыном.

— Моего бедного отца, по приказанию государыни, скоро превратят в чучело, — захлебываясь слезами, ответил ему сын банкира.

Серебряков ничего не сказал на это, только с удивлением и жалостью посмотрел на молодого человека и подумал:

«Бедняга, он с ума сошел».

В этот же день утром петербургский обер-полицеймейстер бригадир Рылеев был с докладом у императрицы Екатерины Алексеевны.

И, окончив свое дело, хотел было откланяться, но государыня его остановила такими словами:

— Послушай, господин бригадир, у тебя при полиции есть, кажется, такой человек, который умеет искусно делать чучела из зверей и птиц?..

— Так точно, ваше величество, есть.

— Прикажи, пожалуйста, ему набить чучело из Сутерланда и отошли его от моего имени в кунсткамеру; пусть там поберегут это чучело как редкость… Слышишь?

— Слушаю… ваше… ваше величество, будет исполнено, — задыхаясь от волнения и удивления, ответил государыне обер-полицеймейстер.

— Можешь идти, господин бригадир.

Но Рылеев не уходил, а дрожащим голосом спросил:

— Смею спросить, ваше величество… вы изволили приказать из Сутерланда сделать чучело?

— Ну да, да!.. Ступай исполни сегодня же!

— Слушаю, ваше величество.

Обер-полицеймейстер Рылеев, отличавшийся необыкновенною исполнительностью и вместе с тем ограниченным умом, захватив с собою нескольких солдат и полицейских, отправился в дом банкира Сутерланда и, пройдя прямо к нему в кабинет, смущенным голосом проговорил:

— Я… я должен вам сообщить, господин Сутерланд, ужасную новость…

— Какую, господин бригадир?

— Я… я не знаю, как вам и сказать, господин банкир… на меня, пожалуйста, вы не претендуйте, я только исполнитель… мне приказывают, я исполняю…

— Да скажите, в чем дело, господин бригадир?

— А дело в том, что я, господин Сутерланд, из вас должен сделать чучело, по приказанию ее императорского величества.

— Что? Что вы говорите! Да вы, господин бригадир, видно, с ума сошли! — с удивлением и ужасом, посмотрев на Рылеева, воскликнул банкир.

— Я так вас господин Сутерланд люблю и уважаю, что желал бы лучше сойти с ума, чем сообщать вам решение государыни, сделать их вас чучело и отправить в кунсткамеру, — слезливым голосом проговорил обер-полицеймейстер.

— И вы, господин бригадир, говорите это серьезно? — побледнев спросил банкир.

— Совершенно серьезно, и я должен приступить к исполнению приказаний ее величества не мешкая.

— Мой Бог! Что же это? Чем прогневал я императрицу?

— Такая ужасная смерть, — с отчаянием воскликнул бедняга банкир.

Он упросил Рылеева отсрочить ненадолго исполнение приказаний государыни, написал письмо к императрице, в котором просил себе милосердия.

Это письмо взялся отвезти Серебряков к генералу-губернатору графу Брюсу и упросить его передать государыне.

— Я бы свез графу письмо и сам, но я не должен отлучаться, не выполнив приказаний ее величества, — проговорил исполнительный начальник полиции.

Офицер Серебряков понял, что здесь вышло какое-то недоразумение, да и нетрудно было догадаться, что императрица никогда не решится на такой бесчеловечный поступок.

Вскоре все объяснилось.

Граф Брюс, выслушав рассказ Серебрякова, подумал, что Рылеев сошел с ума, и с письмом банкира Сутерланда поехал во дворец.

Государыня пришла в ужас, выслушав рассказ Брюса о том, как Рылеев хочет из банкира сделать чучело и отправить в кунсткамеру.

— Боже мой, граф, какие ужасы вы мне рассказываете! Ведь этот сумасшедший Рылеев перепутал: у меня была маленькая собачка, ее назвала я Сутерландом, потому что мне подарил ее банкир. Собачка вчера околела, и я приказала Рылееву сделать из нее чучело и отправить в кунсткамеру. Поезжайте, пожалуйста, граф, успокойте, утешьте банкира. А сумасшедшему Рылееву дайте строгий выговор, чтобы он был осмотрительнее и внимательнее к моим приказаниям, — проговорила государыня. — Иначе нам с Рылеевым придется расстаться, — добавила она, отпуская графа Брюса.

И скоро печаль и скорбь в доме банкира Сутерланда сменились радостью и весельем.

Банкир рассыпался в благодарностях перед гвардейским офицером Серебряковым и без процентов, и без расписки, а на честное слово ссудил ему порядочную сумму денег на поездку в Москву.

На другой же день после происшествия с Сутерландом, которое сделалось в Питере притчею во языцех, он уехал в Москву.

III

— Не спорь, молодой человек, не спорь!

— Я и не спорю, ваше сиятельство, а только говорю.

— Что говоришь, что? Порицаешь прошлое и восхваляешь настоящее… Былое ставишь ни во что?.. Мы, старики, перед вами, молодежью, нуль, ничто! — не проговорил, а как-то запальчиво крикнул старый князь Платон Алексеевич Полянский, обращаясь к своему гостю, молодому гвардейскому офицеру Сергею Дмитриевичу Серебрякову.

Резкий тон князя Полянского нисколько не смутил молодого офицера, он привык к этим вспышкам и спокойно ответил:

— У меня и в мыслях, ваше сиятельство, не было того, про что вы говорить изволите.

— Мы устарели… Теперь мы не нужны… Молодежь нужна: выскочки, шаркунчики… А нас долой с дороги! И былая верная наша служба ни во что, и род наш славный тоже ни во что!.. Теперь из певчих — в первые министры, из пастухов — в полные генералы, в графы… Пастух, ваше сиятельство… особа! — проговорив эти слова, князь Полянский засмеялся желчным, злобным смехом.

— Что же, такова, видно, их фортуна.

— Полно, господин офицер, какая тут фортуна… По-твоему фортуна в люди выводит?

— А то кто же?

— Как будто не знаешь, не ведаешь?

— И то не знаю, ваше сиятельство.

— Ну, ну, оставим про то говорить. Не наш воз, не нам его и везти… Скажи мне лучше, надолго ли ты в Москву прибыл? — уже совершенно спокойным голосом спросил князь Полянский у своего гостя.

— Это зависит от того, ваше сиятельство, как я устрою свои дела.

— Ты приехал хлопотать о вводе тебя в наследство после твоего дяди, так?

— Тут хлопот не много… У меня есть другое дело, ваше сиятельство.

— Другое? Какое же?

— До времени о том не могу сказать…

— Стало быть, тайна… Или, сказать по-новому, по-теперешнему, секрет?

— До времени — секрет.

— И мне сказать нельзя?

— Нельзя ваше сиятельство, только теперь, а через несколько дней вы узнаете.

— Потерпим, господин офицер… Ну, расскажи, пожалуйста, что нового у вас, в Питере? Ведь я больше пяти лет с тобою не видался; скажи, что императрица Екатерина Алексеевна? Ведь, кажется, ты был свидетелем совершившегося переворота? — спросил князь Полянский у офицера Серебрякова.

— Я даже в том принимал некоторое участие, ваше сиятельство, — не без гордости ответил молодой гвардеец.

— Вот как, с чем тебя, господин офицер, и поздравляю, я этого не знал. Расскажи, любопытно послушать.

— Ах, ваше сиятельство, я никогда не забуду ту ночь, в которую случился переворот; в то время я был только еще портупей-юнкер. Почти вся гвардия собрана была на площади против Зимнего дворца, а конная гвардия стояла против дома графа Брюса, фронтом ко дворцу. Тишина могильная. Мы знали, зачем нас собрали, и в безмолвии ожидали появления среди нас императрицы; все взоры устремлены были на двери дворца; вот оне отворились, по лестнице быстро спускалась императрица, за ней братья — богатыри Орловы, Неплюев, Панин, граф Шереметев и другие вельможи. К крыльцу подают оседланную лошадь. На государыне, поверх ее платья, надет был мундир Преображенского полка. Как величественно-прекрасна была императрица в этом мундире, на коне, с обнаженною шпагою в руках! — с увлечением громко проговорил Сергей Серебряков, прерывая свой рассказ.

— Не увлекайтесь и не отставайте от нити своего рассказа, — наставительным тоном добавил князь.

— Ах, ваше сиятельство, если бы вы были свидетелем того, что видел я.

— Что же бы было? Я благодарю судьбу, что меня в то время не было в Питере. — Однако, господин офицер, продолжайте свой рассказ.

— Государыня выезжает к войску. Григорий и Алексей Орловы идут подле стремени государыни, остальные вельможи остались на подъезде дворца. Войска, увидя государыню, грянули «ура!», государыня кланяется с своей приветливой, чарующей улыбкой. Она что-то громко говорит, но что именно, я не мог расслышать. В ответ на царицыны слова опять слышится «ура!». Государыня заметила, что у нее на шпаге не было темляка. И темляк был поднесен императрице портупей-юнкером Потемкиным.

— Который теперь состоит в генеральском чине и находится в большом фаворе. Так я говорю? — с улыбкой промолвил старый князь Полянский, обращаясь к своему гостю.

— Стало быть, вы слышали, ваше сиятельство, про этот случай?

— Про то, чем и как Григорий Потемкин в люди вышел, слышал. Он пойдет далеко. У Потемкина есть догадка, есть ум. А с умом и догадкой можно дело делать…

— Вы желаете, ваше сиятельство, чтобы я продолжал свой рассказ?

— О чем? О «Петербургском действе»? Нет, голубчик, не надо, не трудись… довольно и того, что мне сказал… Я устал и пойду отдохнуть… Ты побудешь у нас или уедешь?

— Если позволите…

— Оставайся пить чай… я ведь природный русак, люблю русские обычаи, поэтому пойду всхрапнуть после обеда часок-другой, а там и за чай примемся… Подожди меня у княжны Натальи… Надеюсь, с ней тебе не будет скучно? Я сам сдам тебя ей с рук на руки, — проговорив эти слова, князь ударил в ладоши.

Этим князь имел обыкновение звать камердинера, который постоянно должен был дежурить у дверей кабинета.

— Что приказать изволите, ваше сиятельство? — низко кланяясь, спросил вошедший в княжеский кабинет камердинер; это был высокий, худой, чисто выбритый старик с седою головой, в шитой золотом ливрее. Звали камердинера Григорий Наумович, он был душою и телом предан своему господину, которому служил не один десяток лет.

— Попроси ко мне княжну Наталью Платоновну.

— Слушаю, ваше сиятельство, — старик камердинер исчез.

Скоро в кабинет отца вошла или скорее впорхнула княжна Наталья.

Это была семнадцатилетняя красавица в полном смысле слова: стройная, высокая, с глубокими большими глазами; пушистые черные брови резко выделялись на матово-бледном лице княжны; вся фигура ее представляла какую-то античную красоту.

— Вы звали меня, папа? — спросила тихо у отца Княжна, бросая украдкой взгляд на молодого и красивого гвардейца.

— Да, да… Наташа, препоручаю тебе нашего гостя, развлекай его и занимай… Постарайся, чтобы он не скучал… А я пойду соснуть.

— Постараюсь, папа, — слегка улыбаясь, ответила отцу княжна и, обращаясь к офицеру Серебрякову, добавила:

— Пойдемте, Сергей Дмитриевич, на мою половину.

— Наташа, смотри же, занимай гостя, ведь он питерец… не поднял бы нас с тобою на смех…

— Ваше сиятельство, что вы изволите говорить? — с легким упреком воскликнул Сергей Серебряков.

— Шучу, шучу… Ведь ты мне, господин офицер, не чужой… С твоим отцом мы большими приятелями считались… и хороший был человек твой отец, пошли Бог ему царство небесное, правдивый, честный… теперь таких людей днем с огнем не отыщешь… другое время, другие нравы, другие люди.

IV

Князь Платон Алексеевич Полянский жил давно уже в Москве в своем огромном, что твой дворец, доме на Знаменке; к его дому примыкал тенистый сад с парком.

Широко и привольно жили в Москве старые родовитые бояре, имея одних дворовых по нескольку сот, из этих дворовых были у них музыканты, актеры, певчие и балет.

А какие балы и пирушки устраивали эти бары: заграничные дорогие вина лились рекой, а какие яства подавали… Любили поесть и попить баре давно прошедшего времени.

Князь Платон Алексеевич жил как-то особняком: ни балов, ни пирушек он не устраивал; сам почти никуда не выезжал и к себе никого не принимал. Называли его — кто «спесивым», а кто «скупердяем-гордецом».

Князь Полянский, ведя замкнутую жизнь, давно уже был не у дел.

Он занимал видное положение при дворе в царствование Анны Ивановны и умел ладить с немцами, хотя в душе и ненавидел их.

Когда на престол вступила державная дочь Великого Петра Елизавета Петровна, князь Платон Алексеевич удержался и при новой государыне, но только ненадолго. Он не сошелся с Разумовским.

Старый, родовитый князь считал его себе неровней, и чуть не в глаза упрекал Разумовского его происхождением, смеялся над ним, называя его «голосистым певчим».

Также князь Полянский не поладил с другими приближенными особами государыни; благодаря этому князь Платон Алексеевич попал в немилость, ему нечего было больше делать при дворе.

Князю Полянскому не преминули дать понять, что он тут лишний.

И вот волей-неволей пришлось ему покинуть не только двор, но даже и Петербург. Князь продал в Питере свой дом и переселился в Москву, благо у него был родовой «угол», как называл старый князь свой роскошный дом на Знаменке.

Нрав у князя Полянского был прямой, говорить правду-матку он не боялся; не любил кривить душою, не умел льстить, благодаря этому он не ужился при дворе.

К Москве, к московскому обычаю ему привыкать было нечего, Москву он любил; здесь князь считал себя дома.

— И сколько ни жил я в Питере, все думал, что в гостях нахожусь, право… Москва мне родной город; здесь у меня свой угол… а Питер мне не по нраву пришелся, да и я не по нраву Питеру, — так часто со смехом говорил князь Платон Алексеевич своим приятелям, которых и в Москве у него было не много.

Недолюбливали князя Полянского и в Москве; слишком спесив и надменен казался князь. Еще не любили его за то, что он замкнуто жил, не любил вести хлеб-соль.

Дворовых у князя Полянского было множество и делать им было нечего. Лакеев, поваров и горничных девок, а также кучеров считали десятками, и все они слонялись без дела из угла в угол.

Неплохо жилось дворовым; да и вообще князь Платон Алексеевич не притеснял крестьян, которых у него была не одна тысяча. Управляющим и приказчикам своим он воли не давал и доверия большого не оказывал. Живя в Москве, он, князь, исключительно посвятил себя хозяйству и с управляющих и приказчиков требовал во всем аккуратного отчета, и горе тому, у кого отчет был неверен: в каждой копейке подай отчет.

Князь Полянский хоть и не был скуп, но все же знал счет деньгам и на ветер их не бросал, как делали другие.

«Кто не убережет рубля, тот не стоит и копейки», — эти слова, сказанные Великим Петром, князь Платон Алексеевич хорошо запомнил и любил их повторять.

Кроме дочери Наташи у князя Полянского жила его родная сестра девица-вековушка, княжна Ирина Алексеевна, она была моложе брата только на пять лет.

Ирина Алексеевна хоть и считалась старой девой, но не была ворчунья, а умна, добра, снисходительна, не любила сплетен, пересудов и без ума любила свою хорошенькую племянницу Наташу.

Да и нельзя было не любить такую девушку, с незлобливым, чистым сердцем.

Княжна Наташа со всеми была добра, ласкова и снисходительна, особенно добра была она с дворовыми, а также с другими людьми, ниже ее поставленными.

Дворовые просто чуть не боготворили княжну, называли ее не иначе, как «святой».

На князя Платона Алексеевича временами находили вспышки гнева, тогда от его гнева страдал и правый, и виноватый — всем доставалось… В эту пору к князю никто не приступайся, всех он гнал от себя; только одна княжна Наташа умела своею лаской благотворно действовать на отца, умела его успокоить… До того князь Полянский гневный, грозно кричавший на весь дом, вдруг утихал и успокаивался… Нежные ласки дочери так на него действовали…

А как любил, как лелеял князь Платон Алексеевич свою дочь! Он, кажется, и жил только для нее одной.

Тем же платила и княжна-Красавица своему отцу.

V

Княжна Наташа провела Сергея Дмитриевича Серебрякова на свою половину, которая состояла из нескольких роскошно отделанных и не менее роскошно обставленных комнат.

С Наташей жила ее тетка, княжна Ирина Алексеевна, бывшая фрейлина императрицы Анны Ивановны.

— Ну, Сергей Дмитриевич, хоть папа и велел мне вас занимать, но я, право, не умею и не знаю, боюсь, вам со мною будет скучно, — с милой улыбкой проговорила Наташа.

— Что вы говорите, княжна, с вами разве может быть скучно?

— Но я ведь совсем не умею занимать…

— И не надо, княжна.

— Так вы меня занимайте, рассказывайте что-нибудь… Гость будет занимать хозяйку, — княжна весело засмеялась.

— Княжна, мне с вами надо поговорить, — после некоторого молчания тихо промолвил гвардеец Серебряков.

— Что же, говорите, рада вас слушать…

— Я еду в армию, на Дунай.

— Как! Вы едете? — меняясь в лице, быстро переспросила Наташа у молодого гвардейца.

— Да, я получил назначение… и приехал к вам в Москву больше затем, чтобы с вами проститься.

— Разве необходимо вам ехать? Ведь война прекращена.

— Но все же, княжна, мне ехать необходимо… Того требует мой долг… Наши войска еще находятся на Дунае.

— Если необходимо, поезжайте, — тихо проговорила княжна, печально опуская свою чудную головку.

— Княжна, мне не хотелось бы уехать от вас так, чужим, посторонним… Вы, вы, княжна, понимаете, что я говорю.

— Нет, Сергей Дмитриевич, к сожалению, не понимаю!..

— Видите ли, княжна… я… я, право не знаю, как сказать?.. Я… я опасаюсь…

— Чего вы опасаетесь? — поднимая на офицера Серебрякова свои красивые лучистые глаза, спросила у него Наташа.

— Опасаюсь отказа, княжна…

— Вы хотите у меня что-то просить?

— Да, княжна, хочу…

— Что же?

— Взаимности…

— Какой, я не понимаю…

— Я… я вас люблю, княжна, люблю сердечно, горячо, — тихо, с волнением проговорил Серебряков.

— Вот что… Я… я не знала…

— О княжна, я был безмерно счастлив, если бы мог или бы смел рассчитывать хоть на малейшую взаимность…

Наташа задумчиво молчала.

— Вы молчите, княжна, вы не хотите удостоить меня ответом?

— Мой ответ, Сергей Дмитриевич, вам готов… Не стану скрывать, я тоже люблю вас, — твердым голосом и нисколько не смущаясь, проговорила Наташа.

— Возможно ли, княжна, вы… вы меня любите? — не сказал, а воскликнул молодой офицер голосом, полным счастья.

— Да, люблю…

— О, какое счастье! Какое блаженство!..

— Постойте радоваться, Сергей Дмитрич, мы любим друг друга — это правда, но о свадьбе нашей теперь не может быть и речи… папа никогда не согласиться назвать вас своим зятем.

— Почему же? Я… я хоть и не богат, но имею положение…

— Этого недостаточно.

— Что же еще нужно, княжна? — меняясь в лице, упавшим голосом спросил бедняга Серебряков.

— Разве вам незнакомы предрассудки моего отца?.. Чтобы быть моим мужем, надо быть титулованным… Графом, князем или иметь старинный барский род…

— Вот что… я… я не знал.

— Как это ни печально, но я должна была вам сказать, предупредить вас.

— Княжна Наталья Платоновна, я безмерно счастлив тем, что вы меня любите. Я молод, буду служить, поеду на Дунай, отличусь там… Благодаря мужеству и храбрости, которые у меня есть, я заставлю о себе говорить, получу награду и тогда… и тогда, наверное, князь Платон Алексеевич не пойдет против нашего счастья, — уже голосом совершенно спокойным проговорил Серебряков.

— Я буду вас ждать… Даю слово, что с другим под венец я не пойду, в том вот вам моя рука-порука, — проговорив эти слова, княжна-красавица протянула счастливому Серебрякову свою маленькую, как бы изваянную из мрамора, ручку, которую он стал страстно целовать. Влюбленные не заметили, как вошла старая княжна Ирина Алексеевна.

— Что это значит? — строго спросила она, увидя офицера, с таким жаром целовавшего руку у ее племянницы.

— Ах, тетя, милая, рекомендую: это мой жених, — счастливым голосом ответила ей Наташа, показывая на Серебрякова.

— Сергей Дмитрич твой жених? Что ты говоришь, Натали?

— Да, да, тетя, он мой жених… я дала ему слово…

— Возможно ли?… И мой брат, князь Платон Алексеевич, дал на то свое согласие?

— Нет, тетя… С папой мы еще про то ничего не говорили.

— Натали, что с тобой? Я тебя не узнаю… Как же ты решилась на такое дело без согласия отца? Я просто ушам своим не верю!.. Всему вы виной, милостивый государь… Это ваше влияние! — строго проговорила Ирина Алексеевна, обращаясь к Серебрякову.

— Тетя, выслушай меня…

— Нечего мне слушать, я пойду к брату и все ему расскажу…

— Тетя, да выслушай же меня, — со слезами проговорила Наташа.

— Ну, хорошо… Я готова тебя выслушать. Только, Наташа, успокойся, пожалуйста. Ты знаешь, я не могу видеть твоих слез.

Теперь в голосе старой княжны слышался не гнев, а просьба.

Она так любила свою хорошенькую племянницу, что ни в чем не могла ей отказать. Когда княжна Наташа была еще маленькой, стоит ей бывало только заплакать, как все ее желания, капризы моментально исполнялись теткой.

— Тетя, милая, я не стану от вас скрывать, Сергей Дмитриевич объяснился со мною. Мы, тетя, любим друг друга, и дали слово принадлежать друг другу. Просить папу о нашей свадьбе теперь нечего, он ни за что не согласится, мы решили выждать время. Мой милый жених едет на Дунай, он храбрый, отважный и скоро дослужится до большого чина, тогда он приедет к нам, прославленный своим геройством и верной службой, и тогда…

— Наташа, ты и твой жених, какие еще вы дети, право!.. Мечтатели… На вас нельзя сердиться. Милые, вы далеко загадываете. Мечтайте, мечтайте и будьте счастливы, — снисходительно проговорила княжна Ирина Алексеевна.

— Я твердо уверена, тетя, что наши мечты сбудутся и Сергей Дмитриевич приедет полковником.

— Вот как, даже уверена… Это мило… Но ты забыла, милая крошка, что твой папа никогда не согласится на этот неравный брак. Вы не обижайтесь, пожалуйста, молодой человек, на мои слова.

— Тетя, и вы! — с упреком воскликнула княжна Наташа, слова тетки ее обидели.

— Да, да, Наташа, я говорю правду. Если бы даже и осуществились ваши мечты, то я и тогда назову этот брак неравным.

— Что вы говорите?

— Что чувствую, мой друг. Хотите сердитесь на меня, хотите нет, ваша воля.

— Тетя, по крайней мере вы ничего не скажете папе?..

— Ни рассказчицей, а тем более сплетницей я никогда не была, — сухо проговорив эти слова, княжна Ирина Алексеевна села к столу на кресло, вынула из ридикюля свое вязанье и принялась за работу.

Она решила не оставлять одних влюбленных.

Старая княжна мешала беседе Наташе и ее возлюбленному.

Скоро княжеский камердинер, старик Григорий Наумович, показался в дверях и почтительно проговорил, обращаясь к княжнам и Сергею Дмитриевичу.

— Его сиятельство, князь Платон Алексеевич, изволил встать и просят вас чай кушать.

VI

Князь Платон Алексеевич Полянский служил раньше в военной службе, отличался храбростью и скоро дослужился до больших чинов. Начал он свою службу еще при Петре Великом; участвовал во многих походах. Государь-труженик любил и ценил верную службу князя Полянского и жаловал его чинами, орденами и вотчинами.

В начале своей службы князь Платон Алексеевич подружился с одним небогатым офицером — дворянином Дмитрием Ивановичем Серебряковым.

Дружба между ними была самая тесная, чуть не родственная.

На службе князю Полянскому, как говорится, «повезло», он уж был полковником, а приятель его Дмитрий Серебряков находился в то время только в офицерских чинах и очутился в подчиненных у князя Полянского, своего приятеля.

Сделавшись начальником, князь не переменил своего отношения к Серебрякову; во фронте он был его начальник, подчас даже требовательный, а в частной жизни опять становился искренним его приятелем.

Князь Полянский, дослужившись до полного генеральского чина, стал заботиться о своем приятеле, представлял его к чинам; с помощью князя Дмитрий Серебряков произведен был в полковники; ему дали полк, но недолго Серебрякову пришлось служить в этом чине; он как-то зимой, на смотру сильно простудился и, прохворав недели две, скончался, оставив жену и десятилетнего сына Сергея на волю Божию и на милость царскую.

По смерти Серебрякова князь не оставлял своим вниманием и его семью; выхлопотал вдове Серебряковой солидное пособие, а маленького Сережу, сына своего приятеля, определил в корпус.

Вдова Серебрякова уехала в свою подмосковную усадьбу и стала хозяйствовать.

Несмотря на свои молодые годы, замуж она не пошла вторично, а занялась воспитанием сына.

Сергей Серебряков, окончив с успехом образование, выпущен из корпуса подпрапорщиком и, прослужив некоторое время в полку, был произведен в офицеры и, благодаря своей молодцеватости и росту, скоро был переведен в Петербург в гвардию.

Взяв продолжительный отпуск, Сергей Серебряков поспешил к своей матери порадовать ее.

Но недолго бедной вдове пришлось пожить с любимым сыном: как-то осенью, заготовляя на зиму разные овощи и соленья, оступилась с лестницы и упала в погреб, получила сотрясение мозга, отчего и умерла, не приходя в сознание.

Только что произведенный гвардейский офицер Серебряков остался теперь на белом свете одиноким; оплакав непритворными слезами свою мать и сдав управление усадьбой старику приказчику, своему бывшему крепостному, Сергей Дмитриевич уехал в Москву — в то время его полк находился в Москве.

Молодой офицер стал часто бывать в доме князя Полянского, почитая князя чуть не благодетелем, каким он был его умершему отцу, а также и себе.

В то время княжне Наташе было только лет четырнадцать, но и тогда она блистала своей красотой.

Князь Платон Алексеевич радушно принимал сына своего умершего приятеля, смотрел на него не как на чужого, а как на близкого человека.

Началась война с турками, и гвардейский полк, где служил Серебряков, выступил из Москвы на юг, к нашей границе, но в войне с турками не участвовал.

По прошествии трех лет Дмитрий Серебряков, проездом в Петербург, прожил в Москве недели две-три…

Всякий день бывал он в доме князя Полянского; самого Платона Алексеевича в то время в Москве не было, он поехал ревизовать свои многочисленные вотчины и усадьбы.

Серебрякова принимали в доме князя как близкого человека, почти как родственника.

Княжне Наталье Платоновне было тогда семнадцать лет.

Редкая красота княжны совсем очаровала молодого офицера; он влюбился в нее со всею страстью молодого сердца…

Но мог ли он, бедный, почти безродный офицер, рассчитывать на взаимность красавицы аристократки, и притом с огромным приданым.

Серебряков волей-неволей таил свою любовь в сердце.

Быть в княжеском доме, любоваться красотою княжны Натальи Платоновны — стало насущной потребностью, его блаженством.

Княжна обходилась с Серебряковым более чем ласково, по-родственному.

Несмотря на то, что не было старого князя дома, Серебрякова принимали всякий раз, как он приходил: его оставляли «запросто» обедать; старая княжна Ирина Алексеевна и княжна Наташа совершали с ним прогулки, катались за город.

Время летело как вихрь; и пришла пора Сергею Дмитриевичу ехать в Петербург; срок его краткого отпуска давно уже окончился.

Молодому гвардейцу пришлось проститься с дорогим ему княжеским домом и с княжной Натальей Платоновной. Не легко было ему это сделать.

Долг, служба призывали его в Петербург.

Серебряков уехал.

Более года прожил он в Петербурге, подыскивая случай хоть ненадолго побывать в Москве.

«Хоть бы одним глазком пришлось мне еще взглянуть на княжну, одним бы словцом с ней перемолвиться», — таково было желание влюбленного Серебрякова.

Случай быть в Москве скоро ему представился.

У Дмитрия Серебрякова умер старик дядя, родной брат его отцу, можайский помещик, и оставил ему порядочную усадьбу.

Имея такой предлог, Серебряков взял отпуск и, заняв на дорогу денег у банкира Сутерланда, поспешил в Москву; не столько тянуло его туда наследство, сколько хотелось ему увидеть княжну Наташу.

Сергей Серебряков получил командировку на Дунай, к фельдмаршалу Румянцеву-Задунайскому в штат назначался он. Поэтому Серебряков недолго пробыл в Москве и, устроив наскоро свое дело о наследстве, он с неизменным денщиком Степаном поехал в главную квартиру нашей армии.

Прежде Степан был крепостным дворовым старика Серебрякова, а потом стал служить Сергею Серебрякову, который при производстве в офицеры взял Степана с собою в качестве денщика и камердинера.

Радостным и веселым ехал в армию гвардеец Серебряков: горячо им любимая княжна Наташа дала ему слово быть его женою; он надеялся на то счастие, которое ждет его впоследствии.

«Я завоюю то счастие… Княжна будет моей женой, может, и нескоро, а все же будет… Она дала слово и не изменит ему… И старый князь поборет свою спесь и назовет меня своим зятем» — таким радужным мечтам предавался Сергей Серебряков дорогою на Дунай, сидя в дорожной повозке.

VII

Несмотря на раннее зимнее утро, императрица Екатерина Алексеевна уже встала и сидела за письменной работой в своем кабинете.

Утро было морозное, и государыня сама затопила камин, не желая беспокоить слуг.

Несколько свечей, горевших на столе, освещали как императрицу, так и ее кабинет.

На государыне надет был гарнитурный шлафрок, легкая флеровая накидка на голове.

Государыня писала и, кажется, была очень увлечена своей работой; ее перо быстро скользило по бумаге… Временем она останавливалась, тщательно прочитывала написанное и опять принималась за свою работу.

Императрица Екатерина Алексеевна очень любила писать и часто произносила такие слова:

— Я люблю писать; по-моему, нельзя прожить целый день, не написав ни строчки. Результатом ее письменной работы были целые тома ее переписки; множество критических и беллетристических, драматических произведений на русском, французском и немецком языках.

Неутомимость к труду у императрицы Екатерины Алексеевны была изумительная: между многочисленными государственными делами она находила время писать всевозможные драматические произведения и вести большую переписку с известными энциклопедистами и философами.

Тепло, уютно в большом кабинете государыни, устроенном с таким изящным комфортом и разумностью.

Всякий, кто имел счастие входить в этот кабинет, чувствовал присутствие изящной женской руки, которая так умело и так тонко распоряжалась устройством своей комнаты, местом мысли и труда. Три изящных шкапа, наполненных книгами в роскошных переплетах, украшенных императорскими гербами, составляли библиотеку государыни. Любимые ею авторы были преимущественно философы, энциклопедисты и критики: Монтескье, Вольтер, Скюдери и другие мыслители и философы наполняли библиотеку императрицы. Далее шли книги, большею частью справочные, по всем отраслям знания.

Близ письменного стола, за которым занималась государыня, стояла искусной работы этажерка с настольными книгами, приготовленными для занятий дня; рядом с этажеркой находился особый небольшой столик с альбомами, таблицами, с географическими картами и рисунками и разными выписками; между ними красовались хронологические таблицы русской истории.

Государыня у письменного стола сидела в креслах, в ногах у государыни по мягкому пушистому ковру лежал мех от ангорской козы, здесь же, в ногах государыни, на бархатной подушке, спала маленькая английская собачка Том.

Вот императрица окончила свою работу, встала из-за стола и подошла к окну, выходившему на Дворцовую площадь.

Она подняла тяжелую портьеру и стала смотреть в окно. Было почти светло, и трудящийся Петербург проснулся.

Как величественна и прекрасна была императрица Екатерина Алексеевна. Как выразительны и прекрасны были ее глаза и необыкновенно чарующая улыбка.

Все писатели, хроникеры, частные лица в записках, письмах, преданиях говорят о необыкновенной выразительности глаз императрицы Екатерины и о необыкновенной подвижности ее улыбки. Когда она хотела кого обласкать, то светло-голубые глаза ее обдавали каким-то светом особой мягкости, особой доброты и производили чарующее впечатление; обаяние улыбки в это время было изумительно. Она как бы сияла от нежности, от сочувствия, от любви ко всему окружающему. За то, когда она хотела выразить чувства противоположные, когда ее охватывала досада, гнев, ненависть, то ее глаза как-то темнели, начинали отсвечивать сталью, получали какую-то непонятную неподвижность и из-под нахмуренных бровей императрицы смотрели так, что никто не выдерживал ее взгляда и долго не забывал его тот, кому случалось его вызвать. Недаром Петр III говорил, что боится глядеть в глаза своей жене, и он был справедлив. Взгляда ненависти Екатерины можно было бояться и его нельзя было забыть. Равным образом и ее улыбку. При чувстве неудовольствия ее нижняя челюсть подавалась несколько вперед и придавала выражению ее лица такую жестокость, такое тяжелое упорство, вызывающее даже легкое дрожание ее верхней губы, которые не забывались никогда.

Вот такое-то почти неудовольствие изобразилось на лице государыни, когда вошедший камердинер почтительно доложил ей о Потемкине.

— Так рано?

— Смею доложить, ваше величество, что генерал Потемкин давно уже изволил прибыть во дворец.

— Ну, пусть войдет.

Красивый, статный Потемкин молодцевато вошел в кабинет императрицы и, преклонив колено, тихо промолвил:

— Простите, ваше величество!

— Простить? Да разве вы, генерал, передо мною в чем провинились? — холодно промолвила государыня.

— Провинился, ваше величество!

— В чем?

— Не знаю, государыня.

— Кто же будет знать?

— Вы, государыня.

— Я плохо что-то вас понимаю, генерал. Я никакой вины за вами не знаю.

— Дозвольте сказать вам, государыня, все то, что есть у меня на сердце, — каким-то особенным голосом проговорил Потемкин, опускаясь опять на колена.

— Говорите, я вас слушаю, только, пожалуйста, без коленопреклонений.

— Матушка-царица! Дозволь твоему покорному рабу правду говорить.

— Не только дозволяю, но требую, генерал! Говорите, я вас слушаю.

— Я самый несчастный человек на свете, государыня.

— Вы? Чем же?

— Тем, ваше величество, что вы гневаться на меня изволите.

— Кто вам сказал?

— Никто, государыня, но я вижу сам, чувствую. Я не вижу того благоволения, которым вы прежде дарили своего раба, верного и по гроб вам преданного. Вы не дарите меня тою чарующею улыбкою, которою так часто вы дарили прежде. Я чувствую, что в чем-то провинился пред вашим величеством, но в чем, того не знаю. Я давно хотел пасть к ногам вашим и вымолить прощение, — с пафосом проговорил Потемкин.

— Вот что? Повторяю вам, что никакой вины на вас я не имею. А что касается до моей улыбки, не видя которой вы, по вашим словам, приходите чуть не в отчаяние, отвечу вам так: я не ребенок, у которого красивой игрушкой можно вызвать довольную улыбку на лице.

При этих словах у императрицы появилась улыбка, но только не та чарующая, которая заставляла благоговеть и преклоняться, а улыбка неудовольствия, жестокая, вызывающая легкое дрожание ее верхней губы.

Потемкину хорошо известно было значение такой улыбки.

«Все, все пропало! — подумал он, бледнея как смерть.

— Еще чего-нибудь вы не имеете сказать мне, генерал?

— Смею просить, ваше величество…

— О чем?

— Милостиво даровать мне какое-нибудь назначение: или в пограничную армию, или в какую-либо губернию, — дрожащим голосом проговорил Потемкин и хотел было опять опуститься на колена, но государыня движением руки не допустила того.

— Вот что, вы просите назначения? Петербург, видно, вам наскучил. Хорошо, хорошо, я подумаю. Назначение вы получите.

В голосе императрицы слышалось неудовольствие.

— Ваше величество…

— Довольно, генерал. Кажется, вы все сказали.

Государыня дала понять Потемкину, что аудиенция кончена.

VIII

Как ошеломленный вернулся Григорий Александрович Потемкин в свою роскошно отделанную квартиру, которую занимал он невдалеке от дворца, на Невском проспекте.

Войдя в свой кабинет, он чуть не со стоном промолвил:

— Прощай, все прощай! Всему конец. Я в опале! Безумец! А я думал, мечтал о звезде своего счастья. Увы! Звезда эта поблекла преждевременно. И кто тому причиной? Кто? И что тому причиной? Красавец, богатырь, князь, он стал поперек моей дороги, он отнял мое счастье! Он заставляет меня теперь отказаться от того счастья, к которому я так давно стремился! Что же мне делать? Уйти, оставить все и на веки похоронить себя в какой-нибудь глуши? Нет, нет. Не бывать этому. Своего счастья никому не уступлю. Я хочу славы, я хочу могущества и этого я достигну во что бы то ни стало. Прочь все преграды! Я ни перед чем не остановлюсь. Я достигну цели, достигну!

— Ваше превосходительство! — приотворяя немного дверь в кабинет, робко проговорил камердинер князя Потемкина.

— Что тебе надо? Как ты смеешь лезть, когда тебя не спрашивают! — вскакивая с дивана, грозно крикнул генерал Потемкин.

— Какой-то незнакомый господин просит дозволения видеть ваше превосходительство.

— Кто такой? Что ему надо? Дурак! Я тебе сказал: не принимать!

— Я докладывал, но меня не слушают.

— Что же он нахрапом, что ли, ко мне лезет?

— Почти что нахрапом, ваше превосходительство! Никакого резона не принимает. Я говорю: генерал никого не изволит принимать, а он говорит: не твое дело, пошел доложи, меня примут.

— И я говорил правду. Ведь ты меня, Гриша, примешь? Старого товарища, однокашника? — громким голосом проговорил какой-то странный незнакомец, быстро входя в кабинет Потемкина.

Потемкин был удивлен неожиданным появлением своего старого товарища по университету, Михаила Волкова, которого он узнал с первого взгляда, несмотря на то, что более десяти лет его не видал.

— Что ты на меня таращишь глаза? Обнимай старого товарища!

— Постой… постой, — холодно было заговорил Потемкин.

— Что стоять! Я сяду, я устал. Эй, скобленое рыло! Добрую чарку вина и кусок мяса: я чертовски проголодался, — удобно располагаясь на диване, громко проговорил вошедший, обращаясь к камердинеру Потемкина, который от удивления стоял с раскрытым ртом.

— Постойте, говорю вам, государь мой! Кто вам дал право распоряжаться моими людьми?

— Простите, ваше превосходительство, ваше высокопревосходительство! Я думаю, Мишка Волков имеет на это некоторое право, — насмешливо кланяясь Потемкину, проговорил вошедший. — Эх, брат, Григорий Александрович! Не хорошо забывать старых друзей! Может, ты меня не узнал? — добавил он.

— Нет, я вас узнал, государь мой.

— А если узнал, то к чему это «государь мой»? А ты чего тут торчишь, скобленое рыло? Брысь! — топнув ногой, комически крикнул Михаил Волков.

Дворецкий Потемкина моментально исчез.

На странном госте Потемкина была надета не менее и странная одежда.

На нем был надет не то казакин, не то суконный кафтан какого-то странного покроя, полупольский, полурусский, с нашитыми спереди снурами; полы и подол, а также рукава были обложены мерлушкой. Широчайшие шаровары впрятаны в огромные сапоги. В руках он мял меховую шапку или скорее какой-то шлык.

Собою он был богатырь-детина, рослый, плечистый, с круглым, отекшим и красным от частых возлияний Бахусу лицом и с таким же носом.

Серые глаза его, окаймленные широкою бровью, были хитры и проницательны. Вечно насмешливая и полупрезрительная улыбка не сходила с толстых и мясистых губ.

До черных лохматых волос и бороды, кажется, давным-давно не касались ни щетка, ни гребенка.

— Мне желательно знать, что вам угодно и зачем вы ко мне пришли? — не скрывая своего неудовольствия, хмуро проговорил Потемкин.

— Мне угодно первое: выпить и закусить, второе — посмотреть на тебя, а в третьих — занять у тебя денег, виноват: у вас, ваше превосходительство.

— Скажите, давно вы с ума сошли?

— Слушай, Григорий, если ты таким тоном будешь со мною разговаривать, то, клянусь, я тебя поколочу!

— Выйдите вон!

— Что такое?

— Вон, говорю вам!

— Ох, Григорий, не шути! Быть тебе битому! — вставая с дивана и выпрямляясь во весь свой огромный рост, полунасмешливо, полусерьезно проговорил Волков.

— Я позову людей.

— Зови! Пусть посмотрят люди, как я тебя «дубасить» буду.

— Это черт знает, что такое!

— Не петушись, Потемкин! Садись и слушай.

— Не слушать я тебя буду, а пошлю за полицией.

— Ой-ой, как страшно! Ох, Григорий, не дури! Садись и слушай. Садись, говорят тебе.

При этих словах Михайло Волков в охапку схватил Потемкина, не посадил, а бросил его на диван, и сам сел с ним рядом.

— Сиди смирно и слушай.

Волей-неволей пришлось Григорию Александровичу покориться, потому что тяжелая лапа «приятеля» крепко держала его за руки.

— Что тебе надо? — чуть не упавшим голосом спросил у него Потемкин.

— Я уже сказал тебе, вина, закуски и денег.

— Ни того, ни другого, ни третьего ты не получишь.

— Получу, Григорий, получу, ваше превосходительство! Сам ты будешь меня угощать, сам и денег мне давать, да еще спрашивать, довольно ли?

— Едва ли когда ты этого дождешься!

— Да и ждать нечего, сейчас все будет.

— Посмотрим.

— Смотри и слушай, какое слово тебе я молвлю.

— Какое?

— А вот слушай. Появился у тебя, Григорий свет Александрович, лютый ворог, который поперек твоей счастливой дороги стал. Загородил он тебе, сердечный друг, дорогу так, что ни тпру, ни ну: сворачивай назад! Сиречь: шел ты путем-дорогой и повстречался с силою богатырем могучим, и во веки веков тебе одному не спихнуть, Григорьюшка, с той дороги того богатыря могучего. А хочется тебе убрать его, да силенки не хватает! — быстро посматривая на Потемкина, насмешливо проговорил Волков. — И про то ты, Григорий Александрович, забыл, что где силой не возьмешь, можно взять умом да хитростью, да еще деньгами, — добавил он, не спуская своего проницательного взгляда.

— Как, Михайло, ты знаешь? — как-то глухо воскликнул Потемкин.

— Знаю, ваше превосходительство, все знаю: ведь я всезнайка. Чай, помнишь, такой кличкой обзывали меня товарищи, когда мы с тобой набирались уму-разуму в нашей alma mater?

— Ты знаешь, что князь…

— Договаривай! Князь Петр Михайлович Голицын — твой непримиримый враг. Я это хорошо знаю и тебе очень хочется отделаться от него, т. е. спихнуть его с дороги, да то лихо, что князь-то богатырь, орел! Ну, где тебе с ним сладить?

— Как ты узнал? Как мог проникнуть в тайник моей души?

— Колдун я, читать умею даже то, что в твоей душе написано.

— Я никому ни слова не говорил, я ни с кем не делился тем, что у меня есть на сердце. Как же ты узнал? Как проник в глубину моей души?

— Про то, приятель, после. Теперь скажи: крепко хочется тебе убрать князька с дороги?

— Что спрашиваешь?

— А если я спрашиваю, то ты ответ держи.

— Кажись, ничего бы не пожалел, — чуть не про себя, тихо проговорил Потемкин.

— Да уж, брат, за такое дело денег жалеть нечего. На твоем месте я или кто другой также ничего бы не пожалели. Говори, сколько дашь?

— Да ты, Михайло, что?

— Я — ничего. Спрашиваю: сколько дашь мне за работу?

— За какую работу? — притворно удивляясь, воскликнул Потемкин.

— А ты, ваше превосходительство, не ломайся! Не играй со мной «комед», говори сразу, сколько дашь?

— А ты скажи, Михайло, как выполнишь, как задумал убрать князя с моей дороги?

— Тебе не все ли равно?

— Ну, нет, не все равно. Убийства я не хочу, не желаю.

— Да ты что же, ваше превосходительство, за разбойника, что ли, меня принимаешь, за подкупленного злодея? За это надо бы тебя отдубасить, ну, да черт с тобой! Прикажи подать вина и закуски: я голоден, как тысяча чертей. За чарою зелена-вина мы с тобой, ваше превосходительство, и поговорим и пообсудим, как нам князька к рукам прибрать.

— Сейчас, сейчас. Подай вина и закусок! — приотворяя дверь, приказал камердинеру Потемкин.

IX

Неожиданный гость Потемкина, Михаил Волков, происходил из дворянского захудалого рода. Его отец, неслужилый дворянин, оставил ему порядочное состояние, которое он прокутил и промотал в самое короткое время.

Знакомство Потемкина с Волковым началось с университетской скамьи.

Потемкин, как известно, ходил на лекции в только что основанный (в июле 1755 г.) Иваном Ивановичем Шеваловым московский университет.

Там он познакомился или, скорее, подружился с Михаилом Волковым, разбитным парнем, веселым говоруном.

В то время отец Волкова присылал сыну на содержание в Москву порядочную сумму денег.

А между тем Потемкин, получая скудные средства от своих воспитателей, часто бедствовал.

Отец Потемкина, отставной подполковник Александр Васильевич, давно уже умер, мать — тоже, и в воспитании молодого Григория Потемкина принял участие родственник его по матери — генерал-поручик Загряжский.

Приятели Григорий Потемкин и Михаил Волков занимались науками довольно лениво и плохо, проводили больше времени в писании смешных сатир и эпиграмм на своих профессоров и на начальство. За невнимание и нерадение к наукам Потемкина и его приятеля Волкова поставили на степень последних студентов и наконец в 1760 г. обоих выключили из университета.

Карьера будущего «великолепного князя Тавриды», «наперстянка северной Минервы», баловня судьбы и счастья, казалась совсем испорченной, разбитой, и Григорию Потемкину одно оставалось, отдаться своему призванию — поступить в монахи.

Мысль эту он давно лелеял и делился ею с своим приятелем, Мишей Волковым.

— Пойду в монахи, буду непременно архиереем.

— Не мели пустого, Гришуха… Ну, какой ты монах? У тебя глаза и лицо не монашеские; с таким рылом в калачный ряд не ходят! — возразил ему Волков.

— Не архиереем, так важным министром буду.

— Еще кем не хочешь ли быть? Ведь ишь, что выдумал — министром!

— И буду, непременно буду!..

— В ту пору, Гришуха, как ты будешь министром, не забудь меня, многогрешного Михайлу.

— Зачем забывать… Ты, приятель, теперь меня из нужды выручаешь, а в ту пору я тебя стану выручать. Долг платежом красен.

— Никак, Гришуха, ты и на самом деле надеешься быть министром? — насмешливо удивляясь, воскликнул Волков.

— Всенепременно буду! — с полной уверенностью отвечает Потемкин.

— А следует, Гришка, за это тебя поколотить.

— За что?

— Не мели пустого… Тебе ли быть министром?

— И буду.

— Молчи, не то побью!

— Не министром, так архиереем.

— Молчи, Гришка, бить буду!

Первое время по выходе из университета у Волкова водились еще деньги, присланные ему из деревни отцом, и Потемкин жил на полном содержании своего приятеля. Потом Потемкин, бросив мысль о монашестве, простился с Волковым, уехал в Петербург и поступил на военную службу.

Вскоре началась война. Григорий Потемкин уехал в действующую армию и быстро пошел в гору. А его приятель, Михаил Волков, остался в Москве без всякого занятия; впрочем, у него было занятие — проживать деньги. Отец Волкова, дряхлый старик, звал сына в деревню управлять хозяйством, но он не поехал.

«Чего я не видал в деревне? Жить в глуши слуга покорный; мне и в Москве не плохо, только ты, батька, не задерживай, высылай почаще да побольше денег», — такими словами ответил в письме старику отцу Волков.

Скоро отец его умер, и Михайло, как единственный наследник, получил все движимое и недвижимое имущество после отца, что отец копил годами, то сын проживал днями.

Немного прошло времени, как у Михайлы от тысяч остались одни сотни, а от сотен одни рубли.

Богатая, доходная деревня продана и прожита.

И Михайло, очутившись без денег, на деревенской кляче, поехал в Питер искать счастья.

Своего приятеля Гришу Потемкина он давно потерял из виду и в течение многих лет с ним не переписывался и не знал, что с Потемкиным и где он находится.

В Питере Волков не застал Потемкина и пробыл там немного. Этот город ему пришелся не по нраву. Он уехал в Киев, но и там не ужился, и снова приехал в Петербург, промышляя средства к жизни разными «темными делами», обманывая и обыгрывая простачков.

Знакомство водил он с такими же людьми, как и он сам, не брезговал вести дружбу и с камердинерами важных министров, а также и с придворными лакеями.

От них узнавал Волков важные новости, что делается у министров и у придворных вельмож, а также и в самом дворце.

До Волкова стали доходить слухи, что его бывший приятель Григорий Потемкин обратил на себя внимание императрицы, находился уже в генеральских чинах.

— Ах, пес!.. Ну, Гришка! Да он и в самом деле, может, будет министром!.. Каков!.. А все же к нему на поклон я не пойду и выпрашивать помощи не стану, — так думал Волков про своего товарища по университету.

Но когда безденежье стало его порядочно донимать и жить ему положительно было нечем и не на что — тогда его стало тянуть к Потемкину.

К тому же до Волкова дошли слухи, что князь Петр Михайлович Голицын перешел дорогу Потемкину… Потемкина стали забывать…

Князь-богатырь стал входить в фавор.

— Вот и случай мне представился… Теперь я пойду к Гришке Потемкину и предложу ему свои услуги убрать с его дороги князя Голицына… И за сие трудное дело сдеру с Потемкина здоровый куш… Ради презренного металла теперь я ни перед чем не остановлюсь!.. На все пойду… Голод не свой брат, заставит делать то, чего и не хочешь…

И вот к генералу Потемкину, как снег на голову, свалился его старый приятель Михайло Волков.

X

— У меня с князьком свои расчеты есть, давнишние! — залпом осушив несколько чарок вина и набив рот закускою, проговорил Михаил Волков, обращаясь к Григорию Александровичу Потемкину.

— У тебя? Счеты с князем? — удивился тот.

— Да. Чему дивуешься?

— Странно.

— И ничего нет странного.

— Какие же у тебя с ним счеты?

— Думаю, что для тебя это, ваше превосходительство, все равно, и знать тебе нечего.

— Верно. Я в том не имею никакой нужды. Но только ты мне должен сказать, каким родом ты можешь освободить меня от ненавистного князя, или, как ты говоришь, убрать его с дороги? — пристально посматривая на Волкова, спросил у него Потемкин.

— Я думаю, тебе все равно, как бы я ни убрал.

— Ну нет. Ты должен сказать!

— Даже «должен»? Вот как! А если я не скажу?

— Тогда я посоветую тебе убраться от меня.

— Вперед давай сторгуемся, мой старый приятель, ваше превосходительство. Ведь дешево я не возьму.

— А я дорого не дам.

— Ну это ты врешь, ваше превосходительство.

— Послушай, Волков! Перемени свой тон, мне это не по нраву.

— Скажите, какие нежности! А помнишь былое время в Москве, когда у тебя в карманах посвистывало. Кажись, в ту пору мой тон тебе по нраву приходился, а больше того мои деньги.

— Никак ты попрекать меня задумал? Все, что я взял у тебя, я с лихвою готов отдать, — хмуря брови, проговорил Потемкин.

— Потрудитесь, ваше превосходительство, я сильно обнищал. Судьба переменчива. Когда-то я был чуть не Крез, а ты голяк, в теперь вышло наоборот.

— Сколько тебе?

— Странный вопрос. Давай больше.

— Сто будет?

— До большей получки хватит.

— А ты надеешься на большую получку, Волков?

— Надеюсь, ваше превосходительство.

— С кого же ты ее получишь?

— Слушай, Григорий! Оставь, говорю, со мною комедию ломать. Говори, что дашь, что заплатишь, и князька я уберу с твой дороги.

— Пять тысяч. Довольно?

— Дешево покупаешь, ваше превосходительство. Пятьдесят тысяч и меньше ни копейки.

— Да ты с ума сошел! У меня таких денег никогда и не бывает.

— Поройся, может и больше найдешь.

— Ты, Волков, дело говори. Таких денег я тебе не дам.

— И не надо. Пожалеешь десятки тысяч, упустишь миллионы.

— А если я тебе дам, что ты просишь, ты избавишь меня навсегда от моего ворога? — кладя руку на плечо Волкова, тихо спросил у него Потемкин.

— Навсегда. На веки вечные.

— Как, каким способом, ты мне скажешь?

— Отчего не сказать, скажу, когда сторгуемся.

— Может, ты думаешь князя на дуэль вызвать?

— Это князя-то, Петра Михайловича, на дуэль? Ну нет, ваше превосходительство, мне жизнь моя еще не надоела. В стрельбе князь не уступит самому Вильгельму Теллю, а шпагой владеет даже лучше его, в десяти местах насквозь меня проденет. С князем Голицыным на дуэль выйти, надо наперед себе отходную прочитать.

— Если не на дуэль, то как же?

— Вперед сторгуемся, а там скажу.

Долго еще промотавшийся дворянин Михайло Волков находился в гостях у Потемкина и, запершись в кабинете с хозяином, имел совещание.

И с веселым лицом, и с полным карманом денег, оставил квартиру будущего всесильного вельможи.

XI

Спустя дня три после описанного в предыдущей главе, весь Петербург был страшно поражен известием, что князь богатырь, Петр Михайлович Голицын, убит на дуэли каким-то мелкопоместным, никому неведомым дворянином, Михаилом Волковым, и что секундантом со стороны князя был не кто иной, как молодой генерал Потемкин.

Это известие произвело сильное впечатление на императрицу Екатерину Алексеевну.

Вся полиция была поставлена на ноги, чтобы отыскать дуэлиста, убийцу князя Голицына, но его, как видно, и след простыл, потому что сколько его ни искали, нигде не могли найти.

Государыня потребовала Потемкина для объяснения относительно дуэли, в которой он был секундантом.

Бледный как смерть переступил Григорий Александрович кабинет императрицы.

Строгим, проницательным взглядом встретила его государыня.

— Не думала я, генерал, что вы станете нарушителем моих постановлений, — значительно проговорила она.

— Простите… простите, всемилостивейшая монархиня, — опускаясь на колени, дрожащим голосом промолвил Потемкин.

— Разве вам не известно было постановление мое о дуэлях?

— Известно, государыня.

— И вы знаемо нарушили это постановление?

— Я… я не смел бы думать, не посмел бы нарушить вашу волю, если бы… если бы…

— Что «если бы»?..

— Покойный князь, Петр Михайлович, не упросил меня быть секундантом и никому про то не говорить. Он взял с меня слово дворянина. Своим непослушанием я заслуживаю ваш справедливый гнев, ваш суд, может быть и казнь.

— Кто убийца князя? Вы должны это знать.

— Он назвался, ваше величество, московским дворянином Михаилом Волковым. Вот все, что я о нем знаю.

— Скажу вам, генерал, этой дуэлью я удивлена, да и не одна я. Как князь — богатырь, прекрасный стрелок, а также прекрасно владеющий саблей, дал убить себя какому-то неведомому человеку? — задумчиво и тихо проговорила государыня, мерно расхаживая по своему кабинету.

— Смею доложить вашему величеству, что дворянин Волков обладает силой такой же, какой обладал и покойный князь, даже, может быть, и большею, он тоже прекрасный стрелок и, по его словам, отъявленный дуэлист, так что покойный князь Петр Михайлович не первая его жертва.

— Боже, Боже, какие дикие, невозможные нравы! Отнимать друг у друга жизнь, это драгоценнейшее сокровище, дарованное Богом. Какая жестокая несправедливость! Покойный князь… как мне его жаль! Я и подумать не могу без содрогания о том, что выискался какой-то негодяй, который осмелился лишить Россию ее лучшего гражданина. Князь был верный слуга русской земле. Его храбрость, его самоотвержение у всех на глазах. Он обладал и как гражданин гражданскими доблестями и как человек — человеческими. Я постараюсь отыскать убийцу и воздать ему должное за его преступление, — с волнением в голосе проговорила императрица и, останавливаясь около Потемкина, спросила:

— Вам известна причина дуэли?

— Точно так, ваше величество.

— Расскажите же.

Потемкин рассказал.

Дворянин Волков искал этой дуэли. Он немало измышлял, как вызвать на это князя Голицына, и удумал следующее:

Как-то вечером князь Петр Михайлович, прогуливаясь по Невскому проспекту, повстречался с неизвестным ему Михаилом Волковым, который нарочно сильно толкнул его.

Князь остановился, сердитым взглядом окинул толкнувшего его прохожего и проговорил:

— Что это вы?

— А что? — нахально ответил ему Волков.

— Вы меня толкнули.

— Может быть.

— Просите у меня извинения!

— Не желаю. Да, кажись, и обида-то невелика, что я толкнул вас: чай, вы не сахарный, не рассыпались.

— Я заставлю просить у меня извинения! — рассерженный, возвышая голос, проговорил князь Голицын.

— Едва ли. Да вы не кричите, ведь я не из робких.

— Нахал!

— От нахала слышу!

— Так вот же тебе! — последовала звонкая пощечина, от которой, как ни крепок был на ногах Михаил Волков, едва устоял.

Следствием этой пощечины и была дуэль между князем Голицыным и дворянином Волковым, окончившаяся предательским убийством Голицына.

Секундантом с его стороны был Потемкин, а со стороны Волкова секунданта не было. Он не пожелал его иметь.

Дуэль назначена была за Московской заставой, в лесу, на саблях.

Князь Голицын, решаясь на дуэль, сказал Потемкину, что он не убьет Волкова, а только немного его «поучит».

Когда князь Голицын с обнаженной саблей стал ловко нападать на Волкова, угрожая ему, последний совсем неожиданно как для Потемкина, так и для Голицына быстро вынул из кармана пистолет; раздался выстрел и, когда рассеялся дым, то Потемкин увидал князя Голицына убитым наповал. Пуля попала прямо в сердце. Ни одного стона, ни одного крика. Смерть была моментальная.

— Злодей, изверг! Ты убил его, как разбойник!

— Я только убрал, ваше превосходительство, лишнего человека с дороги! — каким-то демонским тоном ответил Волков и быстро исчез в кустах.

XII

Князя Петра Михайловича Голицына, погибшего от предательской руки, сожалел весь Петербург.

Да и нельзя было не сожалеть со всеми ласкового, доброго князя, готового всякому помочь.

Многие в этой дуэли видели что-то особенное, роковое.

Многие не могли понять, как такой силач, такой прекрасный стрелок мог быть убитым на дуэли никому неведомым человеком.

Смерть князя произвела на многих удручающее, тяжелое впечатление. Особенно это впечатление отразилось на молодом генерале Потемкине.

После смерти своего «приятеля» и сослуживца Григорий Александрович был неузнаваем. Он целые дни, никуда не выходя, пребывал в своем кабинете и никого не принимал.

Всегда мрачный, задумчивый, сосредоточенный, он никуда не показывался.

Гнусное убийство, совершившееся на его глазах, не могло не произвести на него удручающего, тяжелого впечатления.

В этом убийстве Потемкин почитал себя соучастником. Да оно так и было, хотя Потемкин и не знал, что Михаил Волков, так сказать, из-за угла порешит Голицына.

Он надеялся, что Волков будет действовать по правилам дуэли, а не как разбойник.

— Видит Бог мою душу, я не виновен в этом гнусном убийстве. Я искал дуэли с князем, это правда, но я не хотел убийства. С того самого часа, как упал, пораженный пулею, князь Петр Михайлович, какой-то неведомый голос всюду меня преследует: «Ты, ты убийца, ты подкупил на это злодея, такого же, как ты. Князь Голицын мешал тебе, мешал твоим замыслам, и вот ты для того, чтоб отделаться от него, подкупил убийцу. Проклятие тебе»! Да, да! Я и сам сознаю это. Я преступник, я совершил ужасное преступление, которое будет тяготить меня всю мою жизнь. Тень несчастного князя преследует меня. Он всегда, как живой, стоит предо мною, смотрит на меня с таким укором вместе с тем сожалением, как будто хочет сказать: «Безумец! К чему ты стремишься? Может быть и тебя самого ждет такая же участь, какая постигла меня!». Тяжко! Тяжело тому жить на свете, у кого совесть нечиста. Молиться буду я за покойного князя. Его именем буду творить добрые дела, может быть, и моей измученной душе тогда будет легче.

Таким-то размышлениям предавался Потемкин, ища себе уединения.

— Ваше превосходительство! — приотворяя немного дверь и прерывая размышления Потемкина, — робко проговорил его дворецкий.

— Ну что? Что тебе надо?

— К вашему превосходительству соизволил прибыть…

— Кто, кто пришел? Я тебе сказал, никого не принимать!

— Его сиятельство граф Григорий Григорьевич Орлов.

— Как, граф Орлов? Что ж ты мне об этом раньше не сказал? Скорей одежду мне.

— Не беспокойся, я не барышня, не покраснею, увидя тебя в халате! — проговорил богатырь граф Григорий Орлов, любимец императрицы, входя в кабинет.

— Граф, простите, ради Бога!.. Я в таком виде…

— Пожалуйста, без церемоний! Садись и давай разговаривать, — весело проговорил граф Орлов, располагаясь на диване и показывая место возле себя Потемкину.

— Чем прикажете, граф, вас угощать?

— Ничем. Я только что пообедал. А вот скажи-ка ты мне, Григорий Александрович, что с тобою происходит?

— А что такое, граф?

— А то, что ты на себя стал непохож. Сидишь дома каким-то затворником, никуда не выходишь. Куда девались твои остроты, твоя веселость? Лохматый, не бритый, не чесаный. Неужели на тебя подействовала так смерть покойного князя Голицына? Положим, он был твоим искренним другом, но нельзя же, братец, предаваться отчаянию. Все мы смертны, все, как говорят, ходим под Богом. Сознаю, тебе жаль князя, но что же делать? Такова его участь, судьба!

— Совершенно верно изволили сказать, ваше сиятельство, участь, судьба. Против своей судьбы не уйдешь. Такова наша жизнь человеческая на земле: не чаешь, не гадаешь, и вдруг всему конец, все прощай навеки, навсегда!

— Ну, вот видишь, ты сам знаешь это.

— Да, да, сознаю.

— А если сознаешь, зачем же предаешься отчаянию. Ведь отчаяние великий грех, Потемкин!

— Как же, как же! Большой грех, большой. Я молиться буду за покойного князя Петра Михайловича.

— Это ты можешь делать, сколько тебе угодно, только брось, братец, свою хандру! Будь по-прежнему таким, каким был. Государыня императрица соизволила мне приказать навестить тебя, узнать о твоем здоровье.

— Земно благодарю ее императорское величество за ее милостивое ко мне внимание, а вас, граф, всепокорнейше прошу тоже принять мою глубокую благодарность.

При этих словах Потемкин встал и низко поклонился графу Григорию Орлову.

— Послушай, Потемкин! Брось эту церемонию! Тебе ведомо, что я враг всяких церемоний. Лучше скажи, когда ты появишься во дворце? Мы все соскучились, не видя тебя давно. Императрица сама изволила о тебе спрашивать.

— Не замедлю явиться и лично принести к ногам ее величества мою верноподданническую благодарность, а также и просьбу.

— Просьбу? О чем?

— Об отставке, — тихо ответил Потемкин.

— Как ты сказал? — не спросил, а с удивлением воскликнул граф Орлов.

— После некоторого размышления, ваше сиятельство, я пришел к тому заключению, что на земле все тлен.

— Ну? И что же далее?

— А далее то, что я удумал покинуть, расстаться со всем мирским, и где-нибудь в отдаленной обители, под монашеским клобуком и рясой провести остаток дней моих.

— Как? Ты хочешь идти в монахи?

— Думаю: да.

— Потемкин! Да ты совсем с ума сошел. Ну, какой же ты монах? В тебе монашеского ничего нет; ни на одну йоту. Ты просто хандришь, и причиною твоей хандры эта неожиданная смерть покойного князя. Если так судить, как говоришь ты, то всем надо идти в монахи и «под клобуком» ждать, когда Господу угодно будет призвать нас к себе. Оставь, Григорий Александрович, полно! Я знаю, положим, что ты верующий человек, но ведь и я верую в Бога, и я ведь недаром зовусь христианином. А может, у тебя есть какой-нибудь особый грех, который влечет тебя в монастырь? И там ты думаешь замаливать тот грех? Так, что ли? — пристально посматривая на Потемкина, как-то значительно проговорил граф Орлов.

— Я… я не знаю, ваше сиятельство… Про какой же это грех особый вы говорите?.. Кажется, я… я… Может, вам что известно или сказали что? — подозрительно посматривая на Орлова, растерянно промолвил Потемкин.

— Ах, какой ты, братец, мнительный человек, я удивляюсь! Я только спросил тебя: что понуждает тебя оставить свет и затвориться в келье? Грех ли какой-нибудь особый, или данное обещание!

— Да, да. Обещание, обещание. Вам ведомо, граф, что я с самых юных лет имел ту мысль. Я не знаю как, но уверяю вас, граф, что я вопреки своему желанию поступил в военную службу. Моею давнишнею мыслью, даже больше, желанием моим была обитель суровая, отдаленная, отрезанная от всего мира!

— Фантазер-мыслитель! Полно, Григорий Александрович! Жизнь наша и так коротка. Надо пользоваться жизнью и брать от нее все, что можно взять, а если у тебя есть какой грех, то и в миру ты можешь его замолить, а если ты подлец, то клобук и ряса не укроют твоей подлости. Прости, что я немного резко с тобой выражаюсь. Ты знаешь, Потемкин, к тебе я расположен, поэтому с тобой так и говорю.

— А, пожалуй, вы, граф, и правы! Точно! Уж если на душе какая-нибудь подлость или какой-либо особый грех, то и в монастыре не схоронишься от него. И в том вы правы, что надо пользоваться жизнью, так сказать, ловить момент, — после некоторой задумчивости твердым голосом проговорил Потемкин.

— Ну, вот и давно бы так! А то сидишь, кислятничаешь здесь, да придумываешь разные охинеи… Собирайся живо.

— Куда?

— Во дворец поедем.

— Теперь поздно, граф. Да к тому же я чувствую нездоровье. А завтра буду иметь счастье лицезреть нашу монархиню-благодетельницу.

— Ну, ладно. Завтра, так завтра! Прощай. Смотри же не хандри! И думать о монашестве брось. Монастыри не для нас с тобой построены, — уходя, весело проговорил граф Орлов.

— Верно, верно он сказал! Точно: монастыри не для нас построены. Мы туда не годимся. Куда уж нам! С чистым, незлобивым сердцем туда люди идут. Любовь к Богу, любовь к ближнему, вот что их тянет в обитель! А с преступлением и в келье не найдешь себе покоя. Еще больше, еще ужаснее тяготить оно тебя будет там. Так будем брать от жизни то, что она нам дает. А ты князь, Петр Михайлович, прости меня! Прости, что я невольным твоим убийцей стал. Эй, кто тут?

— Что приказать изволите, ваше превосходительство? — входя в кабинет, почтительно спросил камердинер.

— Одеваться и послать ко мне парикмахера. Еще приказать готовить лошадей.

— Слушаю, ваше превосходительство.

— Порассеяться или кутнуть мне необходимо! Ну, былого не вернешь. Что ждет меня впереди, я еще не знаю, но если счастие, то от него я не побегу, а буду стараться, как можно больше ловить его.

XIII

Уже была глубокая ночь, когда вернулся в свою квартиру Потемкин. Он был в очень веселом настроении и шел по своим комнатам, слегка покачиваясь.

— Смею доложить вашему превосходительству, что в вашем кабинете дожидаются, — робко проговорил камердинер Потемкина, идя впереди и светя ему путь шандалом в несколько горевших свечей.

— Что такое? Кто меня дожидается?

— А тот господин, который еще недавно был у вас, с которым вы изволили долго разговаривать.

— Как, как он осмелился?..

— Я не пускал его, ваше превосходительство, да ничего не поделаешь, нахрапом влез.

— А, нахрапом! Ты говоришь, он в кабинете?

— Так точно, ваше превосходительство! Не пускал, ничего не поделаешь.

— Хорошо. Сколько у меня дворовых на лицо?

— Человек двадцать.

— Выбери из них человек десять, которые посильнее. Скажи, чтобы прихватили веревки и еще что-нибудь, какое-либо оружие. Скажи им, чтобы они ждали моих приказаний, не выходя из передней, слышишь?

— Слушаю, ваше превосходительство.

— Ступай, пока ты мне не нужен.

Потемкин вошел в свой кабинет и увидал там с комфортом расположившегося на турецкой оттоманке Михаила Волкова, который спокойно курил из любимой трубки Потемкина его же табак.

— Убийца! Как ты осмелился показаться мне на глаза?

— Пожалуйста, потише! Без громких фраз.

— Я сейчас прикажу моим лакеям связать тебя и отправить в полицию.

— Не горячись, ваше превосходительство! Ты этого никогда не сделаешь.

— Нет, сделаю. Зачем ты пришел? Что тебе надобно?

— Денег, — совершенно невозмутимо проговорил Волков, пуская клубы дыма кольцами.

— Я тебе заплатил.

— Только половину. А за остальными-то вот я и пришел.

— Ты их не получишь.

— Получу.

— Слушай, Волков, не выводи меня из терпения.

— А что же ты, ваше превосходительство, сделаешь?

— Я убью тебя как собаку!

— Фу, как грозно. Не убьешь, Григорий Александрович, мой милый сотоварищ и соучастник, если хочешь.

— Верно, убивать тебя я не буду, марать рук своих не стану. Ты будешь достоянием палача.

— Ой-ой-ой, какие страсти! Послушай-ка, ваше превосходительство: если я виновен в убийстве покойного князя, который стоял на твоей дороге, то столько же и ты в том виновен, за это убийство ты же мне денег дал, ты подкупил меня.

— Врешь, злодей, врешь. Ты убил князя как разбойник, как злодей, исподтишка. Будь ты проклят, дьявол!

— Аминь! Продолжайте, ваше превосходительство. А как вы наивны, Григорий Александрович! Вы сообразили, что я свою башку черт знает для кого и для чего подставлю под пулю или под шпагу покойного князя Голицына! Положим, что ты подкупил меня для того, чтобы я вызвал князя на дуэль. Но ведь через это ты бы не достиг своей цели. Князь бы убил меня как щенка какого-нибудь, и он был бы по-прежнему в славе, в фаворе, а ты прозябал бы где-нибудь, командуя полком.

— На, получай деньги и убирайся к дьяволу, — бросая чуть не в лицо большой пук новеньких ассигнаций Михаилу Волкову, крикнул Потемкин.

— Ну, туда мне не дорога. Я этой же ночью уезжаю за границу.

— Исчезни, и чтобы больше тебя я никогда не видал. Горе будет, если ты снова попадешься мне на глаза.

— Ох, как страшно! Недаром ты генерал, ваше превосходительство. А знаешь ли друг ты мой сердечный, Григорий Александрович, если бы ты приказал своим холопишкам меня удушить или связать и в полицию представить, то не прошло бы недели, как весь Питер узнал бы, что на убийство князя Петра Михайловича Голицына подкупил не кто иной, как генерал Григорий Александрович Потемкин. И узнали бы это из «Курантов», которые в Гамбурге печатаются. И те «Куранты» государыня очень аккуратно читает. В Гамбурге у меня приятель есть, задушевный приятель. Вот я ему и составил цедулку, разумеется, с подробным объяснением дуэли и о том, как ты подкупил меня. Если через неделю я не явлюсь в Гамбург, то это известие будет напечатано.

— Проклятая сатана!

— Фу, как вы меня пожаловали, ваше превосходительство. Исчезаю, только не в тартарары, куда бы вы меня так охотно отправили, а в вольный город Гамбург. Адью, моншер! — быстро удаляясь, насмешливо промолвил Михайло Волков.

Но он скоро вернулся и комическим тоном добавил:

— Проводите меня, ваше превосходительство, потому передняя охраняется вашими церберами, которые с дреколием стоят и ждут ваших приказаний!

— Пропустить! — крикнул не своим голосом взбешенный хладнокровием убийцы Потемкин.

Михайло Волков исчез.

Потемкин в бессильной злобе пустил ему вдогонку сильное проклятие.

XIV

А между тем молодой гвардеец-офицер Сергей Серебряков спешил на Дунай в армию в сопровождении своего денщика Степана.

К главнокомандующему нашей армией графу Румянцеву-Задунайскому он вез письмо князя Полянского, в котором князь просит главнокомандующего обратить особое внимание на гвардейского офицера Серебрякова как на «хорошего служаку, честного и старательного».

Князь Платон Алексеевич Полянский издавна был в хороших, дружеских отношениях с графом Петром Александровичем Румянцевым-Задунайским: оба были когда-то сослуживцами, близкими приятелями.

Граф Румянцев-Задунайский продолжал службу, а князь Полянский давно ее оставил и вышел в отставку; но это нисколько им не помешало оставаться в прежних дружеских отношениях и вести между собою частую переписку.

Офицер Серебряков без особых приключений прибыл в нашу армию на Дунае, и не мешкая, явился к главнокомандующему.

Граф Румянцев-Задунайский принял Серебрякова очень ласково, засыпал его всевозможными вопросами о разных «столичных» новостях, расспрашивал также о своем старом товарище и сослуживце князе Платоне Алексеевиче Полянском.

— Князь Платон Алексеевич человек достойный, нрав у него хотя подчас и крутенек бывает, но зато правдив. Он никому не боится в глаза правду-матку говорить, будь хоть тот первейший вельможа, поэтому он не ужился при дворе. Ну, а что дочка его, княжна Наталья? Поди, выросла, похорошела, а сам князь, чай, состарился. Ведь годов двенадцать я не видался с ним, переписываемся и только. А ты, господин офицер, князю Полянскому не с родни будешь? — обратился с вопросом граф Румянцев-Задунайский к Сергею Серебрякову.

— Нет, ваше сиятельство. Князь Платон Алексеевич был в хороших отношениях с моим покойным отцом.

— Постой-ка, постой, дай Бог память! Ведь твой отец, кажись, служил со мною? Так, так!.. И, сколько помнится, звали его Дмитрием Ивановичем?

— Так точно, ваше сиятельство.

— Эка память-то стариковская! Ведь я с твоим батюшкой покойным сослуживцем был, вместе с ним турок рубили. Теперь припоминаю. Храбрый он был офицер, отважный!

Только вот что-то на службе ему не повезло. А человек был хороший. Таких, пожалуй, редко теперь и найдешь. Я очень рад сына моего старого сослуживца иметь своим адъютантом и оказать ему, если потребуется, свое расположение.

— Я постараюсь заслужить вашу милость и расположение, ваше сиятельство.

— Служи, служи, молодой человек. Служба твоя не будет позабыта, о тебе князь Платон Алексеевич пишет много хорошего. Оправдай же его рекомендацию.

— Постараюсь, ваше сиятельство.

— Да, да, служи, но не прислуживайся. Крепко недолюбливаю я подлиз и говорунов, еще не жалую выскочек, которых теперь расплодилось у нас на святой Руси видимо-невидимо.

Гвардеец Сергей Серебряков остался служить в главном штабе и скоро назначен был состоять при особе его сиятельства, фельдмаршала графа Петра Александровича, Румянцева-Задунайского. Служба, хотя отчасти и хлопотливая, но довольно почетная.

Как-то однажды граф Петр Александрович потребовал к себе Сергея Серебрякова.

Молодой адъютант, войдя в кабинет фельдмаршала, нашел его чем-то сильно встревоженным. На глазах у старика заметны были слезы.

— Ты ничего не знаешь, ничего не слыхал? — такими словами встретил граф Румянцев-Задунайский своего адъютанта.

— Нет, ваше сиятельство. Разве что случилось особенное?

— Да, да, особенное, ужасное, потрясающее?

— Смею спросить, ваше сиятельство, что такое?

— Князь Петр Михайлович Голицын, боевой генерал, краса всей армии, убит.

Голос у старика фельдмаршала задрожал.

— Как? Кем убит? — воскликнул, пораженный этим известием Серебряков.

Он хотя лично почти не знал убитого князя Голицына, но слышал много о нем хорошего.

— Убит на дуэли каким-то проходимцем, никому неведомым, будь он стократно проклят! О, какая великая утрата для армии, и не только для армии, а и для всего государства. Восхвалять убиенного я не буду, действия его, его храбрость, его самоотверженность и христианская любовь ко всякому человеку ясно, красноречиво говорят, каков он был человек.

— Но как же это, ваше сиятельство? Как могла состояться эта дуэль?

— Вот состоялась же. И секундантом, как пишут мне из Питера, у князя был Григорий Потемкин, выскочка — генерал карьерист.

— Я все более и более удивляюсь, ваше сиятельство, этой дуэли. Я слышал, князь обладал необыкновенной силой, был прекрасным стрелком и искусно умел владеть саблей, — задумчиво проговорил Серебряков.

— А он все же убит, убит князь Петр, наш герой, наш богатырь! Господи, что же это? Покойный князь несколько раз глядел в глаза смерти. На войне, во время схватки, пули и ядра сыпались вокруг, а он оставался невредим. А тут проклятая дерзновенная рука злодея положила предел его жизни.

— Тут есть что-то, ваше сиятельство, таинственное, необъяснимое.

— Да, да, я сам так думаю. — Ты знаешь, Серебряков, какое я тебе хочу поручение дать.

— Приказывайте, ваше сиятельство.

— Ты нынче к вечеру или завтра утром выедешь в Петербург. Государыне императрице мною изготовлены некие грамоты. Ты их свезешь и передашь в руки ее величеству. Никому другому, понимаешь?

— Слушаю, ваше сиятельство.

— И, между прочим, останься на некоторое время в Питере, прислушивайся к суждениям о дуэли покойного Голицына, расспрашивай, одним словом, постарайся узнать все подробности этой роковой дуэли. Не спеши, повторяю, и когда все досконально разведаешь, вернись ко мне. Эту твою послугу я никогда не позабуду. Еще: ни единым словом не промолвись, что я тебе дал это поручение.

— Слушаю, ваше сиятельство.

— Пожалуйста, храни это в великом секрете. — Ты знаком с генералом Потемкиным.

— Видал, но лично не знаком.

— Постарайся, голубчик, познакомиться. Сие знакомство, может, тебе на пользу будет. Идут слухи, что Потемкин опять в малости находится, даже в фаворе. А чтоб иметь предлог познакомиться с Потемкиным, ты свезешь ему письмо, которое я изготовлю. Ну теперь ступай, готовься в путь. Повторяю, выполнишь все, что я сказал тебе, получишь награду. Письмо к Потемкину я тебе пришлю сегодня же, ступай.

Сергей Серебряков откланялся и вышел.

‘Оставшись один, граф Петр Александрович, заложив руки за спину и задумчиво опустив голову, принялся мерно расхаживать по своему обширному кабинету.

Думы князя были о дуэли. Неожиданная смерть его любимого генерала князя Голицына заставила фельдмаршала предаться следующим размышлениям:

«Непостижимо, просто необъяснимо: князь убит! Нет ли тут какого-нибудь подвоха, преступления? Случайное ли это убийство на дуэли, или просто убийство из-за угла? Против такого убийства никто не устроит. А на дуэли князь Петр Михайлович показал бы себя! Никакой противник против него не устоит. Я это знаю хорошо. Потемкин секундант и, как мне пишут из Питера, он несколько дней предавался чуть не отчаянию, оплакивая князя Голицына. Искренни были эти слезы, непритворны, или только одна комедия, то ведомо одному лишь Богу. Чужая душа темна. Покойный князь пересек дорогу Потемкину, это всем ведомо. Потемкина стали забывать. Голицын очутился на его дороге. Потемкину, честолюбивому и хитрому, оставалось одно из двух: или оставить в Питере службу, или убрать с своей дороги противника. А если Потемкин избрал последнее? О, Господи! Подумать о том страшно! При одной мысли холодеет вся кровь. Да нет, нет! Быть не может! Потемкин честолюбив, хитер, едва ли решится на преступление, на такое ужасное, потрясающее преступление. Памятуя смерть моего друга и сослуживца, князя Петра Голицына, я постараюсь во чтобы то ни стало распутать эту нить, добьюсь правды, в том мне поможет Серебряков. Он офицер дельный, смышленый. Наверное, кое-что поразведает».

XV

Сергей Серебряков, проезжая из армии с Дуная в Петербург, остановился дня на два в Москве.

Ему хотелось взглянуть на свою возлюбленную и, если удастся, поговорить с ней.

Подъезжая к роскошному дому князя Полянского, у него как-то особенно забилось сердце, замерло.

— Что это, перед добром или перед худом? — вслух проговорил он.

Вот и обширная княжеская приемная. Те же обитые кожей диваны. Его встретил камердинер князя, Григорий Наумович, и, приветливо кланяясь неожиданному гостю, проговорил:

— Его сиятельство князь Платон Алексеевич только что изволили откушать чай и находятся в своем кабинете. Я сейчас, Сергей Дмитриевич, о вас доложу.

— Да, да, пожалуйста. Надеюсь, у вас все здоровы?

— Благодарение Всевышнему, их сиятельство князь Платон Алексеевич находятся в вожделенном здравии.

— Ну, а княжна Наталья Платоновна?

— Тоже здравствует. Пожалуйста, Сергей Дмитриевич, к кабинету, я сейчас доложу.

Серебряков прошел с княжеским камердинером целую анфиладу комнат и остановился в маленькой гостиной, смежной с княжеским кабинетом.

— Где он? Давай его сюда! — раздался веселый голос князя Платона Алексеевича.

— Пожалуйте, просят, — с улыбкою проговорил Григорий Наумович, показывая на дверь кабинета.

— Честь имею кланяться вашему сиятельству, — низко кланяясь князю, проговорил вошедший Серебряков.

— Здорово, здорово, голубчик! Подойди, я обниму тебя.

Князь Полянский обнял молодого офицера и поцеловал его.

— Ну, садись, рассказывай. Ты ведь с Дуная?

— Точно так, ваше сиятельство.

— Небось, новостей столько привез, что в три короба не уложишь, так что ли?

— Какие же особые новости, ваше сиятельство? Война, как вы изволите знать, прекращена.

— Да, да. Только плохо я верю в мир. По-моему, это не мир, а скорее перемирение. С турками только тогда можно заключить вечный мир, когда их выгонят совсем из Европы. Но не в том дело. Ты едешь в Петербург?

— Так точно, ваше сиятельство, с письмом главнокомандующего государыне императрице. Письмо я должен передать в собственные руки ее величества, — не без гордости проговорил Сергей Серебряков.

— Ого, какая честь! Молодец! Граф Петр Александрович, стало быть, тебе доверяет и отличает от других?

— Благодаря вашему письму, ваше сиятельство. Вы изволили так меня аттестовать перед фельдмаршалом графом Петром Александровичем!.. Я просто не найду слов, как благодарить ваше сиятельство за отеческое ваше внимание.

При этих словах молодой человек встал и низко поклонился князю Полянскому.

— Ну, ну, что за благодарность! Я все готов сделать для сына моего лучшего приятеля и сослуживца. Я свято чту, государь мой, память твоего отца. Что у вас в армии думают о той загадочной дуэли, от которой погиб князь Голицын? — переменяя разговор, спросил у Серебрякова князь Платон Алексеевич.

— Все сожалеют о покойном князе и проклинают его убийцу. Особенно сильное впечатление произвела смерть князя Голицына на его сиятельство, генерал-фельдмаршала.

— Думаю. Ведь у графа Румянцева-Задунайского князь Голицын был правая рука. Такого боевого генерала, каким был покойный князь, и не найдешь, пошли ему Бог царство небесное! Вот уж про него точно можно сказать: из ранних да поздний! Годами молод, умом и храбростью стар. Если бы он был жив, то занял бы в государстве видный пост. Но не судил ему Господь… Однако довольно говорить о печальном. У меня есть кое-что и повеселее и порадостнее… о своей радости тебе, как близкому человеку, хочешь скажу.

— Удостойте, ваше сиятельство.

— Изволь, изволь. Дочку свою княжну Наталью Платоновну замуж выдаю.

— Как? Как вы изволили сказать, ваше сиятельство? — меняясь в лице, тихо переспросил гвардеец Серебряков у князя Полянского.

— Дочь замуж выдаю. Да ты что это, с чего побелел? — пристально посматривая на Серебрякова, спросил у него князь.

— Простите, ваши сиятельство. Это с дороги. У меня голова закружилась.

— Ах, сердяга!.. На, выпей воды, это тебя освежит..

— Не извольте беспокоиться, ваше сиятельство.

— Пей, пей, какое тут беспокойство.

Князь Платон Алексеевич налил стакан холодной воды и подал ее Серебрякову.

— Покорнейше благодарю, ваше сиятельство. Вот мне теперь и лучше. Так вы изволите княжну Наталью Платоновну замуж выдавать?

— Да, да, братец. Хоть и жалко мне с ней расставаться, да что делать, надо… при себе хочу пристроить дочку.

— Смею спросить, ваше сиятельство, за кого?

— Партия хорошая, за графа Аполлона Ивановича Баратынского. Знаешь? Слыхал? Богач, аристократ! Крепостных мужиков десятками тысяч считает!..

— Знать не знаю, ваше сиятельство, а слыхал…

— Ну кто же не слыхал про графа Баратынского, про его несметные богатства.

— Говорят, он польского происхождения, ваше сиятельство?

— Это точно. Дед его был поляк, католик, но граф Аполлон русский, православный.

— Кажется, он довольно пожилой человек, ваше сиятельство.

— Ну, какой пожилой! Лет сорока, не больше. Великан, богатырь. Я очень, очень рад иметь такого зятя.

— А как княжна, ваше сиятельство?

— Дочь? Что же, она слишком меня любит и сознает, что я забочусь о ее счастии, — как-то уклончиво ответил Серебрякову князь Платон Алексеевич.

— Стало быть, ваше сиятельство, княжна Наталья Платоновна изъявила свое согласие?

— Разумеется. Иначе и быть не может. Она послушная, покорная дочь. А я замечаю, господин офицер, тебе не по себе. Ты болен? — участливо спросил князь Полянский у Серебрякова.

— Это от продолжительной дороги, ваше сиятельство, пройдет!

— Тебе необходимо, голубчик, отдохнуть. Ты когда думаешь выехать в Питер?

— Завтра собираюсь.

— Куда же ты так спешишь. Погости, отдохни как следует.

— Нельзя, ваше сиятельство. Я должен доставить письмо государыне императрице.

— Разве спешное?

— Граф Петр Александрович наказывал скорее доставить.

— Ну, в таком случае я не могу тебя удерживать. Надо исполнять точно и аккуратно возложенное начальником поручение. А желательно бы, очень желательно иметь тебя гостем на помолвке моей дочери.

— Когда назначена помолвка? — замирающим голосом спросил Серебряков.

— Положим, не скоро еще. Недели через две-три. Наверно, ты к тому времени успеешь вернуться из Питера.

— Постараюсь, ваше сиятельство.

— Пожалуйста, голубчик, приезжай. Ведь я, да и дочь моя, а также и сестра смотрим на тебя как на родного.

— Всепокорнейше благодарю, ваше сиятельство.

— Ты не видался еще с княжнами?

— Нет, ваше сиятельство, еще не имел этого счастья.

— Ну так ступай на их половину.

— Сергей Дмитриевич! Какими судьбами? — проговорила старшая княжна Ирина Алексеевна, протягивая руку вошедшему гвардейцу Серебрякову.

— Мимоездом, еду в Питер, — почтительно целуя ее руку, ответил ей Серебряков.

— Слышали, у нас свадьба затевается?

— Слышал, — с глубоким вздохом промолвил Серебряков.

— А помните ваше предположение? Моя племянница, княжна Натали, так уверенно говорила, что кроме вас она не будет женою другого?

— Что вы хотите этим сказать, княжна? Упрекнуть меня, посмеяться надо мною?

— Что вы, что вы, Сергей Дмитриевич! За кого вы меня принимаете? Говорю из сожаления: мне жаль вас!

— Покорнейше благодарю, княжна! Дозвольте спросить у вас: княжна Наталья Платоновна охотно соглашается быть женою графа Баратынского?

— Этого не скажу вам: Баратынский стар для Натали. Любить его она едва ли может.

— Как же это? Без любви под венец? Это непонятно, княжна.

— О, непонятного тут ровно ничего нет. Тысячи выходят замуж не по любви, а по расчету. Я думаю, что вам известно.

— Брак по расчету! Стало быть, княжну неволят?

— Скрывать не буду. Натали благовоспитанная девушка. Чтобы не прогневить своего отца, она делает ему угодное…

— И губит себя, ведь это так, княжна? — перебивая княжну Ирину Алексеевну, желчно проговорил Сергей Серебряков.

— Уж и губит!

— Да, да. Вы это сами хорошо знаете, княжна. Брак без любви, по расчету! Боже мой!

— Ах, какой вы, Сергей Дмитриевич! Я сейчас пришлю к вам Натали. Она, наверно, не знает, что вы приехали и сидит в своей комнате. С некоторых пор моя племянница просто неузнаваема: побледнела, похудела, вы это сами сейчас увидите.

Проговорив эти слова, княжна Ирина Алексеевна быстро направилась в комнату своей племянницы.

XVI

Из своей комнаты вышла княжна Наташа к поджидавшему ее гвардейцу Серебрякову.

При взгляде на свою возлюбленную молодой офицер чуть не вскрикнул от удивления: так бледна и худа показалась ему княжна.

— Что с вами, княжна? Вы больны? — целуя руку Наташи, участливо спросил Серебряков.

— Да, больна… Душа у меня болит. Вы слышали? Я выхожу… нет скорее, меня выдают за ненавистного мне человека.

— И вы решаетесь, княжна?

— Что же делать? Приказывают.

— Но ведь вы погибнете, княжна! Жить с нелюбимым мужем… разве это жизнь?

— Знаю: мученье, даже хуже.

— Откажитесь, княжна, откажитесь!.. Умоляю вас! Если вы себя не жалеете, то пожалейте меня, пожалейте! Если вас у меня отнимут, ведь я тогда не знаю, что с собою сделаю. Разлуки с вами я не перенесу! — горячо проговорил Серебряков.

— Что вы говорите, Сергей Дмитриевич!

— То, что чувствую.

— Вы меня так любите, добрый, хороший!

— Я боготворю вас. Вы для меня все, все. Повторяю: без вас мне нет жизни. Расстаться с вами я не могу, не в состоянии!

— А все же расстаться нам придется!

— Нет, нет, этого не будет! Княжна Наталья Платоновна, вы мне дали слово быть моей женой. Я никому вас не отдам. Разлучить нас может Бог.

— Что же делать, что делать? — со слезами на глазах проговорила княжна-красавица.

— Вот что. Надо объяснить князю Платону Алексеевичу про нашу любовь.

— Вы думаете, что из этого выйдет что-нибудь? Это только рассердит папу. Теперь он вас любит, уважает, а тогда он запретит вам появляться в наш дом. Это непременно будет.

— Пусть что будет, то и будет, но у князя Платона Алексеевича я буду просить сегодня же, сейчас, вашей руки! — твердым голосом произнес Серебряков.

— Нет, Сергей Дмитриевич, вы этого не сделаете!

— Почему?

— А потому, что вы своею пылкостью можете и себе и мне повредить. До моей свадьбы с графом Баратынским еще далеко. Еще не было помолвки. Я упрошу папу отложить нашу свадьбу на год, он в этом мне не откажет. И не только свадьбу, но и благословение. Я только буду считаться невестой графа Баратынского. В течение года может многое перемениться. Знайте, Сергей Дмитриевич, я буду бороться до последней крайности. Слово, которое я вам дала, я помню. Будем же ждать более счастливого времени. Кто знает, может, как говорят, и на нашей улице будет праздник. Вы в Петербурге ведь не долго пробудете, да?

— Несколько дней.

— Приезжайте скорее, я буду вас ждать. Тогда мы поговорим, обсудим, что нам делать, а теперь папе вы ни слова не говорите. Пусть он покуда не знает ничего.

— Я готов исполнить все, что вы прикажете, княжна.

— Спасибо. Итак, успокойтесь: верьте и надейтесь. Хоть я в глазах папы и согласилась выйти за графа Баратынского, но едва ли это будет.

— Княжна! Ваши милые, дорогие слова, которые я запечатлею в своем сердце, укрепляют меня, одобряют и делают счастливым. Какое еще может быть счастье больше того, которым вы наделили меня? Ваша любовь, княжна, — счастье, большое счастье! — покрывая жаркими поцелуями руки княжны, проговорил молодой офицер.

— Итак, решено, Сергей Дмитриевич! Вы не скажете ни одного слова папе?

— О, конечно, конечно! Но княжна Ирина Алексеевна?

— За тетю не бойтесь: она слишком благородна и слишком любит меня и, делает то, что я хочу.

— Но объясните мне, княжна, что с вами? Ваша бледность, ваша худоба пугают меня.

— Когда я узнала, что папа хочет выдать меня за ненавистного человека, это слишком тяжело отозвалось на мне. Я много думала, много плакала… бессонные ночи… все это, как видите, отозвалось на мне. Но теперь я спокойна, совершенно спокойна. Папа отложит свадьбу, я это знаю. Я буду просить даже о том, чтобы и помолвка моя была отложена. Надеюсь, это вам, Сергей Дмитриевич, будет приятно, да? — с милой улыбкой спросила княжна-красавица у своего возлюбленного.

— Княжна, я с ума сойду от счастья, — целуя руку княжны, громко проговорил Сергей Серебряков.

— Я буду ждать, княжна, буду надеяться! — добавил он.

— Дожидайтесь и надейтесь; повторяю, что княжна Наталья Полянская сумеет сдержать свое слово. Поезжайте в Питер, исполните возложенное на вас поручение и приезжайте опять к нам в Москву. Постарайтесь сделать так, чтобы вы навсегда остались в Москве, понимаете?

— Но это не легко сделать, княжна.

— Постарайтесь, говорю. Нам необходимо быть ближе друг к другу.

— Придется выйти в отставку или взять продолжительный отпуск.

— Делайте как лучше, Сергей Дмитриевич, только, если вы меня любите, вам надо жить здесь, в Москве.

— Все, что вы приказываете, княжна, будет исполнено.

— Я не приказываю, а прошу, советую.

— Добавьте, княжна: как невеста жениху.

— Да, да! В качестве невесты, я, пожалуй, могу и повелевать вами, не так ли? — весело засмеявшись, проговорила красавица княжна.

— О! Вы — моя повелительница, а я — ваш раб.

— Повелительница хочет как можно чаще видеть своего раба.

— И это доставит ему неземное блаженство.

XVII

Молодой офицер Серебряков, выполняя приказание фельдмаршала, графа Румянцева-Задунайского, поспешил в Петербург.

В Петербурге, отдохнув с дороги, он отправился во дворец для того, чтобы вручить императрице Екатерине Алексеевне письменное донесение от графа Румянцева-Задунайского.

Императрица, ласково приняв посланного из армии, просила Серебрякова рассказать о состоянии наших солдат на Дунае и, удовлетворившись его обстоятельным рассказом, с своей милой, чарующей улыбкой спросила:

— Вы состоите в адъютантах при графе Петре Александровиче?

— Так точно, ваше величество!

— Сколько же времени вы состоите в этом звании?

— Только пять месяцев, ваше величество.

— Как? И в столь короткое время вы успели так хорошо познакомиться с положением нашей армии на Дунае? Это делает вам честь, господин адъютант. Графа Петра Александровича не премину поздравить с приобретением такого дельного и опытного адъютанта! — шутливым тоном проговорила государыня. — Надеюсь, вы еще проживете в Петербурге?

— Несколько дней, ваше величество.

— Так мало?

— Я должен спешить, ваше величество. На это такая воля его сиятельства, генерала-фельдмаршала.

— Граф Петр Александрович крут с вами и требует аккуратности в исполнении его приказаний? Надеюсь с вами еще увидаться, адъютант! — милостиво протягивая свою руку Серебрякову, проговорила государыня.

Счастливым, очарованным оставил кабинет великой монархии Сергей Серебряков.

Он благодарил случай, который дал ему возможность так близко видеть и говорить с императрицей.

— О, этот день будет счастливейшим в моей жизни, — думал он, возвращаясь в свою квартиру, которую он нанял на несколько дней на Невском проспекте.

Выполнив одно поручение своего главнокомандующего, Серебряков должен был выполнить еще другие два: то есть вручить письмо графа Румянцева-Задунайского генералу Потемкину и разузнать подробности о дуэли, происшедшей между князем Петром Михайловичем Голицыным и дворянином Михаилом Волковым.

Передать письмо в руки Потемкина не составило для него ни трудов, ни хлопот, но выполнить второе, то есть, разведать о роковой дуэли, было не легко.

Нельзя об этом спрашивать у самого Потемкина. К тому же Серебряков совершенно плохо его знал, да и станет ли Потемкин с ним разговаривать о дуэли?

Пришлось Серебрякову ограничиться только теми слухами, которые ходили в Петербурге об этом происшествии.

Эти слухи были совершенно различны: одни говорили, что убивший князь Петра Михайловича Голицына дворянин Волков обладал необыкновенною силою и ловкостью и был подобием Голиафа или одного из сказочных богатырей.

Другие говорили, только втихомолку, что, по их догадкам, князь-богатырь Голицын просто-напросто убит, и соучастником в этом преступлении называли Потемкина, который быстро возвышался и опять стал приближенным любимцем государыни.

С этим не мог не согласиться и сам Серебряков.

Он только не допускал мысли, что Потемкин соучастник в убийстве, и полагал, что произошла не дуэль, а убийство: в этом он был почти уверен по некоторым данным, слышанным им в Петербурге.

Отправляясь с письмом к Потемкину, Серебряков имел в мыслях вызвать его по поводу дуэли на разговор.

Не без спеси и гордости принял Потемкин посланного от графа Румянцева-Задунайского.

— Вы с письмом? — отрывисто спросил он у Серебрякова.

— Так точно, ваше превосходительство.

— Давайте.

Серебряков заметил, что Потемкин во время чтения письма менялся в лице.

Прочитав письмо, Потемкин сердито его скомкал и, бросив на пол, сказал:

— Слишком многого хочет граф Петр Александрович. В своих поступках я дам отчет Богу и государыне и больше никому. Вы слышали, господин офицер, мои слова? Передайте их графу.

— Слушаю, ваше превосходительство.

— Он слишком много берет на себя. Я, кажется, вышел из того возраста, чтобы нуждаться в наставлениях. Завистников у меня много. Я это знаю. Но до сего дня я не знал, что надо к ним причислить и его сиятельство графа Петра Александровича Румянцева-Задунайского. Как мне ни больно это, но я должен сознаться в этом. Насильно мил не будешь.

— Можно мне уйти? — спросил у взволнованно расхаживавшего по своему кабинету Потемкина Сергей Серебряков.

— Можете. Ваша фамилия, кажется, ведь Серебряков?

— Точно так, ваше превосходительство.

— Граф Петр Александрович в письме еще просит меня разъяснить ему причину дуэли, окончившейся смертью князя Голицына. Скажите графу, что эта роковая дуэль причинила и мне немало горя и печали. Покойный князь Петр Михайлович Голицын был хорошим моим приятелем и другом, и я проклинаю того человека, который заставил нас оплакивать смерть князя. Поверьте, государь мой, мне очень, очень тяжело вспоминать об этом, а тем паче тяжело рассказывать. Скажите только графу, что дуэль была по всем правилам и что князь пал, сраженный пулею в сердце. Стреляли вместе. Пуля князя никакого вреда не причинила противнику, а между тем пуля противника… повторяю: лишила нас лучшего человека, лучшего гражданина и моего лучшего приятеля.

Проговорив эти слова с глубоким вздохом, Потемкин с каким-то бессилием опустился на диван.

— Смею спросить, ваше превосходительство?..

— Спрашивайте, только не про дуэль. Понимаете ли вы, это мне тяжело, слишком тяжело.

— Я только хотел спросить относительно противника покойного князя…

— Да ведь это все то же, все то же! Ну, что вам угодно?

Я догадываюсь, что его сиятельство граф поручил вам делать подобные вопросы или скорее допросы. Я бы мог вам не отвечать на них…

— Ваше превосходительство…

— Ну так и быть! Я удовлетворю любопытного графа. Как мне это ни тяжело… Слушайте!

Серебряков видел, как Потемкин волновался и менялся в лице при разговоре. Ему стало жаль его.

— Ваше превосходительство! Если вам так тяжело, то не трудитесь говорить.

— Нет, нет. Уж если я начал, то надо досказывать. Убийца — будь он проклят, стократно проклят — бесследно скрылся, когда я, пораженный смертью князя, бросился к нему, думая, что князь только ранен, и старался привести его в чувство… Но увы! Передо мною лежал лишь один холодный труп. О, ужасная, тяжелая минута! Я как сейчас вижу его спокойное, без кровинки лицо с широко раскрытыми глазами… В этих глазах я прочитал… О, это ужасно! Потемкин с отчаянием закрыл лицо руками.

Серебрякову оставалось одно: молча поклониться и выйти из кабинета будущего всесильного вельможи.

«Что с ним? Это не может быть притворством, нет! Потемкин оплакивает князя Голицына искренними слезами, или же в этом надо понимать упрек себе, своей совести. Какие мысли! А молва многих, эти слухи, но нет!.. Ложь, клевета, зависть!.. Вот что породило эти слухи и эту клевету! Но что я скажу графу Петру Александровичу? Много переслушал я различных рассказов, предположений, догадок и только… Но истинного, правдивого, ничего не узнал… Скорее в Москву поеду, в Москве как-то проще и лучше живется. Возьму отпуск продолжительный или же переведусь из гвардии и стану жить в Москве, поближе к моей милой и дорогой моему сердцу княжне. Да, да! Скорее вон из Питера!».

Таким размышлениям предавался молодой офицер по дороге в свою квартиру.

Перед отъездом он еще раз имел счастие представиться императрице.

Государыня вручила ему письмо к нашему главнокомандующему на Дунае, милостиво обласкала Серебрякова и еще раз расспрашивала его о состоянии нашего войска, благодарила за объяснения и поздравила его с чином поручика гвардии.

Счастливый Серебряков, преклонив колена, в теплых сердечных выражениях благодарил за милости монархиню.

XVII

Вновь пожалованный в поручики гвардии, Сергей Серебряков не стал засиживаться в Петербурге: его, как магнитом, тянуло в Москву.

Там находилась горячо им любимая девушка.

В то время о железных дорогах и дилижансах еще не было и слыхано; как ни спеши, как ни лети на конях, а все из Питера менее четырех суток не проедешь, и то летя на перекладных день и ночь.

Но Сергею Серебрякову пришлось пробыть в дороге почти целую неделю, да в Петербурге пробыл он дней десять, и когда вернулся в Москву, то в доме князя Платона Алексеевича Полянского произошло такое событие:

Княжна Наталья Платоновна, вопреки ее желанию, помолвлена с графом Аполлоном Ивановичем Баратынским, и назначено было ей благословение.

Сергей Серебряков приехал накануне совершения этого обряда.

Молодой гвардеец, ничего не зная, с радостным сердцем и со счастливой надеждой отправился в дом своей возлюбленной.

— Могу ли я видеть князя? — входя в приемную дома князя Полянского, спросил Серебряков у старого камердинера.

— Не знаю. Надо спросить у его сиятельства! — как-то хмуро ответил камердинер князя Полянского, Григорий Наумович.

Хмурость старого камердинера удивила Серебрякова.

Не так прежде встречал его Григорий Наумович.

— Наверно, чем-нибудь расстроен старик, — подумал Серебряков.

— Пожалуйте, просят! — как-то сухо проговорил вернувшийся в приемную княжеский камердинер.

— Григорий Наумович, что с тобой? — спросил у него Серебряков.

— А что-с?

— Ты как будто не в себе.

— Помилуйте-с, я что!.. Пожалуйте, его сиятельство вас дожидается.

Более чем сухо встретил князь Платон Алексеевич сына своего старого приятеля.

Он не подал ему руки и, окинув его суровым и презрительным взглядом, проговорил:

— Удивляюсь я, государь мой, развязности современной молодежи; скажу даже более: нахальности!

— Я… я не понимаю, ваше сиятельство… — побледнев от такой встречи, промолвил Серебряков.

— А вот сейчас поймешь.

— После всего, что ты учинил в моем доме, ты еще смеешь являться ко мне на глаза, и так развязно?

— Ваше сиятельство!.. Я не понимаю…

— Опять? Опять не понимаешь? Бестолков же ты, государь мой!

— Покорнейше прошу: объясните, ваше сиятельство!

— Прежде я думал без всякого объяснения, как только ты придешь, выгнать тебя; это сделать я хотел приказать лакеям.

— Князь! — побледнев, как смерть, воскликнул Серебряков.

— Да, да… выгнать… и ты хорошо знаешь за что!

— Нет, князь, я не знаю…

— Скажи, какой незнайка! И ты думал, ты смел мечтать быть моим зятем, мужем моей дочери! Ты имел наглость придти ко мне в дом! — сердито крикнул князь.

— Стало быть, вам, князь, все известно?

— Да, да, известно… Неблагодарный! Чем ты отплатил за все то, что я делал и для тебя, и для покойного твоего отца. Я смотрел на тебя как на близкого родственника, как на друга моего дома, и чем же ты отплатил? Ты увлек мою дочь! Да, увлек. Любви я тут не допускаю. Для тебя княжна Наталья Платоновна завидная партия! Ты забыл, мой милейший, кто она и кто ты!

— Позвольте, ваше сиятельство…

— Ни слова. Теперь твоя очередь слушать, что я стану говорить.

Чтобы завтра же тебя не было в Москве, слышишь: завтра же! Иначе ты заставишь меня принять крутые меры. Ты думаешь, что опальный князь Полянский бессилен, и он будет рад теперь первого встречного назвать своим зятем? Ошибся, господин офицер: еще князя Полянского не все забыли… И найдутся сильные люди, которые вступятся за него!.. И вот даю тебе совет за благо убраться из Москвы, иначе… иначе… вместо армии ты попадешь в крепость, а может быть, и в Сибирь.

Проговорив эти слова, князь Полянский залпом осушил стакан холодной воды.

— Вы много говорили, ваше сиятельство… Дозвольте ж и мне вам сказать несколько слов! — задыхающимся от волнения голосом сказал Сергей Серебряков.

— Говори, только покороче.

— Ваше сиятельство!.. Я вас не узнаю… Вы ли родовитый князь Платон Алексеевич Полянский, добрый, снисходительный, гуманный… Вы ли угрожаете мне крепостью, Сибирью? За что?.. Что я сделал? Неужели за то, что я так крепко, так сердечно полюбил вашу дочь! Положим, я не пара княжне, род мой много ниже рода князей Полянских. Я беден, я не знатен… Да ведь разве любовь-то разбирает это, ваше сиятельство?!. Я терпеливо перенес, выслушал. Все это я могу забыть; но не забуду того вашего попрека, что вы изволили мне сказать, будто в вашей дочери я вижу для себя завидную партию! Князь, мне не нужны ни титул, ни богатство, а мне нужна чистая, святая любовь, которую мне ваша дочь, княжна Наталья Платоновна, и подарила…

— Как ты смеешь мне говорить про это? — побагровев от злости, крикнул князь.

— Да, князь! Ваша дочь меня любит, и я тем безмерно счастлив!..

— Негодяй!.. Я убью тебя!..

— Успокойтесь, ваше сиятельство, пожалейте себя! Вот вода, она вас успокоит! — хладнокровным голосом проговорил Серебряков и подал стакан взбешенному, разгневанному князю.

— Вон, вон! Говорю тебе!

— Не кричите, князь, я и так уйду. Прощайте!

Серебряков направился к двери.

— Стой!.. Слушай!.. Если ты кому скажешь или хвалиться станешь, что любит тебя моя дочь, то знай: я отыщу тебя на дне морском. Ты жизнью поплатишься мне за эту похвальбу! Помни: князь Платон Полянский слов на ветер не бросает, а как он скажет, так и быть тому.

— Напрасно вы пугаете меня, князь. Никаких ваших угроз я, право, не испугаюсь. Но хвалиться любовью ко мне княжны Натальи Платоновны я никому не буду и не потому, чтобы я испугался этих угроз, а потому, что я так люблю княжну, так благоговею перед нею, что делиться тем святым чувством, которое я имею к княжне, я ни с кем не буду, — с чувством ответил Серебряков.

— Ступай! — махнув рукой, с бессилием сказал князь Полянский.

— Прощайте, ваше сиятельство! На прощанье я вам скажу еще несколько слов. Не знал и не думал я, что ради предрассудка вы станете губить свою дочь. Неужели вы думаете, что вашей дочери нужны графство, богатство? Пожалейте ее, ваше сиятельство! Она молода и прекрасна, зачем же вы хотите губить ее жизнь, за что вы разбиваете ее счастие? Вы не любите своей дочери, ваше сиятельство.

— Вон, вон!.. Или я позову людей! — вне себя крикнул князь.

— Зачем кричать? Люди не нужны. Зачем срамить себя и меня? Я ухожу, и рассудит нас с вами Бог.

XIX

Как узнал князь Платон Алексеевич Полянский о любви своей дочери к Серебрякову.

Граф Аполлон Иванович Баратынский, старый холостяк, безвыездно проживавший в своей роскошной подмосковной усадьбе, страстно влюбился в красавицу княжну, увидя ее как-то на балу у московского генерал-губернатора.

Граф Баратынский давно был знаком с князем Платоном Алексеевичем и вскоре после бала приехал к нему с визитом.

Во время разговора старый граф с большим увлечением хвалил красоту княжны и говорил, что тот человек, который будет мужем Натальи Платоновны, — счастливейший человек в мире.

Князь Полянский, слушая похвалы, расточаемые графом его дочери, думал.

— Вот ты бы взял да посватался: я бы за тебя Наташу с радостью выдал. Лучшего жениха для дочери я и не желал.

Граф Баратынский, как бы угадывая мысли старого князя, проговорил:

— А что бы вы, ваше сиятельство, Платон Алексеевич, сказали, если бы я взял да посватался за княжну Наталью Платоновну?

Князь вспыхнул от удовольствия и, несколько подумав, проговорил:

— Я бы ответил, что с радостью с графом Аполлоном Ивановичем готов бы был породниться.

— И вы, князь, говорите это всерьез?

— Неужели шучу. Такими словами, граф, не шутят.

— Так вы, князь, согласны выдать за меня свою дочь?

— Я уже вам сказал про то.

— Знаете ли, князь Платон Алексеевич, а я ведь больше за тем к вам и приехал. Красота княжны Натальи Платоновны совсем меня очаровала. Положим, я не молод, но это нисколько не помешает мне любить с юношеским пылом красавицу княжну. Вам, князь, хорошо известно мое положение в свете, так же хорошо известно и мое богатство. Я постараюсь сделать вашу дочь по возможности счастливой. Я окружу ее большим вниманием, я буду предупреждать ее малейшее желание и надеюсь этим заслужить ее любовь.

Я буду рабом вашей дочери, князь, а она моей повелительницей, — с юношеским воодушевлением проговорил старый холостяк.

— Вы слишком многое хотите, граф, дать моей дочери взамен ее любви. Она воспитанная, благоразумная девушка, скоро привыкнет к вам, а от привычки один шаг и до любви.

— Только согласится ли княжна быть моей женою?

— Об этом не беспокойтесь. Повторяю, что моя дочь настолько благоразумна, что не выйдет из моего повиновения.

— Если бы это так было, князь!

— Так и будет, надейтесь. Я сегодня же переговорю с дочерью. Завтра вы приедете и получите ответ.

Граф Баратынский со счастливой надеждой оставил роскошный дом князя Полянского.

— Я должен с тобою говорить, Наташа.

— Я вас слушаю, папа.

— Ты знаешь, как я тебя люблю, как забочусь о твоем счастии, о твоем благополучии.

— О, да, папа, я это знаю и так вам благодарна.

Красавица княжна не могла не удивиться, для чего отец ей все это говорит.

— Я с тобой, Наташа, не хотел бы никогда, никогда расставаться…

— А разве это нужно? Разве мне предстоит расстаться с вами, папа? — от испуга меняясь в лице, спросила у отца княжна.

— Да, моя милая дочь, придется нам расстаться. Ты теперь в таких летах, что необходимо подумать и о твоей будущности; одним словом, ты должна выйти замуж.

— Как, папа, «должна»?

— Ну, да, как делают и другие девушки.

— Я не хотела бы, милый папа, с вами расставаться никогда, никогда.

— Да, но что ж делать! Девки — товар незалежий, — как говорят простые люди. Жениха я уже тебе подыскал…

— Как — уже подыскали?

— Точнее скажу тебе, Наташа: я и не искал его, он сам нашелся.

— Кто же?

— Ты его знаешь: ты еще с ним так недавно танцевала на балу у генерал-губернатора.

— Я со многими кавалерами танцевала…

— Граф Аполлон Иванович просит твоей руки, Наташа.

— Граф Баратынский? Возможно ли, папа? — испуганно воскликнула княжна Наташа.

— Да, он. Ты, вероятно, Наташа, сама сознаешь, что граф Баратынский — жених завидный и партия для тебя самая подходящая.

— Но, папа, ведь он мне в отцы годится: ему сколько лет?

— Сколько ему лет, доподлинно не знаю, потому я на крестинах у него не был, каши не ел. Одно только скажу: лучшего зятя, а тебе мужа я и не желаю. Граф богат, знатен: тебе неплохо будет жить с таким мужем.

— Папа, милый папа! Не невольте меня, я не хочу замуж, — умоляющим голосом, со слезами на глазах проговорила княжна-красавица.

— Что это такое? Слезы?.. Оставь Наташа, ты знаешь, я этого не терплю; будь благоразумна, дитя мое, и верь, что я забочусь о твоем счастии. Графа Аполлона Ивановича я нахожу для тебя блестящей партией; я уже изъявил ему свое согласие, тебе остается подтвердить его. Ни слез, ни возражений, чтоб я не видал и не слыхал! Завтра приедет граф, ты его примешь; он тебе сделает формальное предложение. Ты, как благоразумная девушка, предложение это примешь, это мое непременное желание. Слышишь ли, Наташа, — непременное!

— Хорошо, папа, я… я… исполню ваше желание.

— Я знал это, Наташа, ты послушная дочь. Ты будешь счастлива с графом Аполлоном.

— Папа, об одном я вас только прошу и умоляю, не торопитесь свадьбой. Дайте мне еще пожить с вами, не отталкивайте меня от себя.

— Бог с тобой, Наташа, кто тебя отталкивает? Повторяю, я забочусь о твоем счастьи. Относительно свадьбы: ее можно отложить на полгода и более.

На другой день приехал граф Баратынский и сделал официальное предложение княжне Наталье Платоновне.

Княжна, бледная, как смерть, дрожащим голосом ответила, что принимает предложение, и протянула старому графу руку, которую тот страстно поцеловал.

И таким родом граф Аполлон Баратынский и княжна Наталья Платоновна стали жених и невеста.

Князь Полянский хотел было отложить свадьбу на несколько месяцев, но жених-граф на это не соглашался и просил ускорить свадьбу.

— Не томите меня так долго, князь, нареченный мой тестюшка! К чему откладывать счастье, когда оно так близко?

Я покорнейше бы вас просил сыграть свадьбу в этом мясоеде, — промолвил граф Баратынский.

— Едва ли, граф, успеем: ведь мясоеда осталось только пять недель.

— Что же? Времени довольно. Через три-четыре недели назначаем свадьбу, а благословение хоть на днях.

— Ох, тороплив же ты, граф Аполлон Иванович!

— Повторяю, ваше сиятельство, зачем же откладывать счастье? Я так полюбил княжну, что ни сказать, ни описать своей любви я не в состоянии.

— И не надо, граф. Хорошо. Благословение мы назначим на этой неделе, ну а свадьбу, как ты хочешь, придется отложить.

— Зачем откладывать, ваше сиятельство?

— Не успеем. Да и княжна меня просила отложить свадьбу.

— Что делать? Придется немножко потерпеть.

Назначен был день обручения.

XX

Богатый и родовитый граф Аполлон Иванович Баратынский проживал, как уже сказано, в своей роскошной подмосковной усадьбе «Райки».

Усадьба эта находилась верстах в пятнадцати от Москвы и по-своему местоположению, весьма красивому и живописному, вполне оправдывала свое название.

Огромный каменный дом-дворец с колоннами, с портиками служил немалым украшением усадьбы.

Прямо от дома шла густая аллея до самых ворот графской усадьбы.

Ворота каменные со львами, которые в своих лапах держали герб князей Баратынских.

Чугунная решетка красивой работы отделяла огромный сад графа от парка, разбитого по-английски.

В саду было очень много мраморных статуй итальянской работы, много затейливых мостиков, перекинутых через рвы и ручейки, всевозможных архитектурных стилей беседок.

В саду же находился очень красивый и поместительный каменный театр, в котором графские крепостные, под руководством немецких и итальянских балетмейстеров и капельмейстеров, разыгрывали различные балеты и пантомимы.

Граф Аполлон Иванович был страстный балетоман. В корифейки обыкновенно выбирались самые красивые девушки из окрестных сел и деревень, принадлежащих графу.

Бедных Акулек, Машек и Сашек отрывали от семьи, увозили в графскую усадьбу и отдавали «в переделку» балетмейстерам.

И эти Акульки, Сашки и Машки по прошествии трех мучительных для них лет появлялись перед графскими гостями в позах различных воздушных фей, сильфид, пастушек и так далее.

Графские гости награждали их громкими аплодисментами, дарили им конфеты и прочие сласти. Но как горько становилось от этих сластей бедным отторгнутым от семей девушкам.

Из своих корифеек и балерин граф составлял себе гарем и угощал своих гостей различными вакханалиями и афинскими вечерами.

Грубый, требовательный в отношении к своим крепостным, он подчас даже бывал жесток.

Присутствуя на репетициях, он собственноручно хлестал длинным хлыстом своих корифеек и балерин за дурное исполнение какого-нибудь мудреного па, и нередко на репетиции звуки оркестра заглушались рыданием и горьким плачем.

Доставалось от графа и крепостным музыкантам за какое-нибудь малейшее отступление.

Вообще, граф Аполлон Иванович не любил баловать своих крепостных, и барская расправа на конюшне происходила чуть не всякий день. Граф Баратынский в царствование Елизаветы Петровны занимал довольно видное положение при дворе, и продолжалось это в течение многих лет.

В конце своего царствования Елизавета Петровна невзлюбила графа Баратынского.

Всесильные недруги графа воспользовались этим и стали наговаривать на него, находя во всем его недостатки, так что графу Аполлону Ивановичу пришлось проститься с Петербургом и с двором и, подобно князю Полянскому, уехать в Москву.

Старый холостяк, увидя юную красавицу, княжну Наталью Платоновну, «воспылал» к ней чуть не юношескою любовью.

Корифейки и балерины ему, как видно, прискучили, и вот граф Баратынский решил жениться на княжне-красавице.

Получив согласие князя Полянского, он сделал формальное предложение и самой княжне.

Вот какими словами ответила княжна Наталья Платоновна на выспреннюю, чуть не ораторскую речь своего жениха.

— Граф, я должна принять ваше предложение: этого хочет мой папа.

— А вы? Вы сами, княжна?

— Вы хотите, граф, чтобы я вам ответила откровенно?

— Ну, разумеется.

— Так знайте, что я становлюсь вашею невестою против своего желания. Я не могу вас любить, граф, простите. Вы желали услыхать от меня откровенность, вы узнали ее.

— Как ни тяжело отозвались ваши слова на моем сердце, но надежда на будущее укрепляет меня, ободряет! — меняясь в лице, проговорил старый холостяк.

Он никак не ожидал услышать от княжны такие откровенные слова.

— Вы надеетесь на будущее, граф? На какое? — после некоторой задумчивости спросила у него княжна.

— Я надеюсь заслужить вашу любовь, княжна Наталья Платоновна!

— Не надейтесь, граф.

— Как? — широко раскрывая от удивления глаза, воскликнул Баратынский.

— Я вас никогда не полюблю.

— Послушайте, княжна…

— Не сердитесь, граф. Вы сами вызвали меня на откровенность.

— Однако эта откровенность, княжна, заходит за пределы.

— Что делать? Я должна была вам это сказать.

— Но я все же надеюсь, княжна, заслужить вашу взаимность. Я сознаю, что стар для вас, но это нисколько не помешает любить вас и угождать вам. Я окружу вас своим вниманием, вы будете моею повелительницею. Малейшее ваше желание будет моим законом. И этим, княжна, я надеюсь заслужить хоть маленькое ваше расположение, а за расположением придет и любовь.

— Вы слишком самонадеянны, граф. Пока еще можно, граф, откажитесь от меня. Разве мало в Москве красивых, знатных девушек? Выберите себе другую.

— Вы жестоки, княжна! Я люблю вас, одну вас, а вы говорите о другой.

— Полноте, граф! В ваши лета серьезной любви я не допускаю. Вы любите меня как красивую вещь, как игрушку.

— Что вы говорите, княжна?

— То, что подсказывает мне мое сердце. Так вы не хотите, граф, от меня отказаться?

— Разве от блаженства отказываются?

— Повторяю вам: я не люблю вас.

— А я также повторяю вам, княжна, что я заслужу вашу любовь.

— Но что ж мне делать, что делать! — как-то беспомощно, со слезами на глазах воскликнула княжна.

— Покориться судьбе, княжна.

— Граф, уж я вам сказала, что не люблю вас, и вы все-таки хотите, чтобы я была вашею женою? — решительным голосом, как бы что-то обдумав, спросила княжна у Аполлона Ивановича.

— О, это мое непременное желание!

— Ну, так знайте ж, я люблю другого! — вся вспыхнув, резко сказала княжна.

— А кто этот другой, кто сумел завладеть вашим сердцем? — совершенно спокойно спросил у княжны граф Баратынский.

— Это вам все равно, кого бы я ни любила!

— Пожалуй, что и так! Я не буду, княжна, допытываться, кто мой соперник; также не могу вам приказать не любить его. Чтобы сделать это, надо иметь право мужа, которое, надеюсь, у меня и будет.

— Тщетная надежда, граф!

Спокойствие Баратынского, с которым он говорил, его хладнокровие, его самоуверенность и настойчивость — все это сердило княжну и вызывало на те резкие слова, которые она как бы против своей воли должна была высказать.

— Этой надежды я, княжна, не потеряю! — проговорив эти слова, граф Аполлон Иванович церемонно поклонился княжне и вышел.

Он торопился на половину князя Платона Алексеевича, чтобы сообщить ему все то, что он слышал от его дочери.

XXI

Рассерженный Аполлон Иванович от слова до слова рассказал князю Полянскому весь свой разговор, происшедший с княжною Натальей.

Князь Платон Алексеевич просто не верил своим ушам, как его дочь, «благонравная девица», кроткая, послушная, решилась говорить таким тоном с графом Баратынским.

— Признаюсь, граф, я удивлен, скажу более: я поражен вашими словами. Как! Моя дочь сказала вам, что не любит вас, а любит другого? — с волнением проговорил старый князь, чуть не бегая по своему кабинету.

При вспышке гнева или какой-нибудь неожиданности Платон Алексеевич начинал быстро расхаживать взад и вперед.

— Да, да, князь, так мне княжна Наталья Платоновна и сказала.

— Может ли это быть?

— Вы, кажется, князь, мне не верите?..

— Нет, нет… не то! Я, безусловно, верю вам, но повторяю, я так удивлен, так удивлен…

— Особенно удивляться, князь Платон Алексеевич, нечему: княжна в таких летах, а тут подвернулся какой-нибудь офицерик-франтик… Красивые глазки, красивые усики, красивый мундир, — вот и начинается любовь!

— Вы ошибаетесь, граф! Моя дочь не такова: красивые усики и красивый мундир не могут ее пленить. Тут что-нибудь да не так. Я постараюсь узнать, постараюсь.

— Хорошо бы проведать, кто пленил сердце вашей дочери.

— Я проведаю, проведаю! И сегодня же узнаю, не далее как сейчас.

— О, нет, князь Платон Алексеевич, не при мне, пожалуйста, не при мне! Надо вам сказать, что большого значения словам княжны я не придаю.

— И вы не отказываетесь от намерения жениться на моей дочери? — быстро спросил князь Полянский у Баратынского.

— Нисколько, нисколько. На ваши слова, князь Платон Алексеевич, я отвечу теми же словами, которые сказал вашей дочери: от блаженства не отказываются.

— Спасибо вам, граф Аполлон Иванович!

— За что? Мне вас надо, князь, благодарить, что вы мне отдаете такое сокровище, как ваша дочь! Об одном лишь вас прошу, князь, надо как можно торопиться, чтобы не дать, так сказать, разрастись увлечению княжны.

— Вы совершенно правы: через три дня будет ваше благословение, а через две недели свадьба. Довольны?

— О, князь!..

— Теперь уезжайте. Завтра утром вы приедете как жених.

— Я просил бы вас, князь Платон Алексеевич, не быть слишком, так сказать, крутым при объяснении вашем с княжною.

— Это уж, граф Аполлон Иванович, мое дело! — сухо проговорил князь Полянский и, проводив своего нареченного зятя, быстро направился на половину дочери.

Лицо его было бледно, взволнованно.

Старой княжны Ирины Платоновны в это время не было дома: она уехала на богомолье в один из ближайших окрестных монастырей.

— Ты что же это задумала, сударыня? — бросив гневный взгляд на дочь; крикнул князь.

Княжна Наташа побледнела, как смерть: она давно уже не видала отца таким сердитым и тихо промолвила:

— А что, папа?

— Как ты смела так говорить с своим женихом? В своем бесстыдстве ты дошла до того, что призналась ему в какой-то там любви!..

— Папа!

— Молчать! Отвечай мне, кто избранник твоего сердца? Впрочем, не надо: узнать не трудно. Тебя пленил, вероятно, этот прощелыга, молокосос, Серебряков, так? Что ж ты молчишь? Говори! — выходя из себя, опять крикнул князь Платон Алексеевич.

Слезы дочери были ответом ему.

— Перестань, пожалуйста, нюнить, ведь я не княжна Ирина, не тетка твоя, которая не может переносить твоих слез!

— Папа, папа, пожалейте меня!

— А ты меня жалеешь? Жалеешь? Ты осрамила меня, осрамила мою седую голову. Вот благодарность за мою нежную отцовскую любовь! Чем ты отплатила, чем? Хорошо, что еще добрый граф после всех твоих слов не отказывается от тебя; ну, а если бы он отказался? Тогда срам на всю Москву; граф не стал бы скрывать, что принудило его отказаться. О, что бы тогда было, что было! Повторяю: благодари свою судьбу, что граф тебя полюбил; на твои любовные интриги он смотрит сквозь пальцы.

— Папа, я не люблю графа.

— Про то я тебя не спрашиваю, любишь ли ты графа или нет, но женою его будешь.

— Быть его женою — ведь это та же погибель. И вы, папа… Да, нет, нет… Я не верю… Вы не хотите моей погибели…

— А ты, Наталья, брось. Своими жалостливыми словами ты меня не разубедишь. Мое решение твердо и неуклонно. Через три дня будет твое благословение, а через две недели — свадьба. Это мое желание, моя воля. Слышишь? Надеюсь, что ты не будешь непокорной дочерью и не заставишь меня принимать крутых мер?

— Папа!

— Довольно об этом. Дело решенное. Лучше скажи, назови мне избранника сердца, ха-ха-ха? Верна ли моя догадка, или другой еще кто пленил тебя, а не гвардеец Серебряков?

— Вы, папа, хотите знать, кого я люблю?

— Да, да. Поведай мне о том, княжна Наталья Платоновна.

— Вы отгадали. Я люблю Сергея Дмитриевича, и никто не в состоянии заставить меня разлюбить его! — твердым голосом проговорила княжна.

— Вот как! Поздравляю! Убила бобра, нечего сказать. И этот голяк, без роду, без племени возымел дерзость любить тебя, дочь князя Полянского? Пусть он только покажется. Я прикажу его моим людям со двора метлой прогнать! Какова дерзость! Вот уж подлинно змееныша около своего сердца пригрел. И что же? Вы предавались, вероятно, счастливым мечтам тронуть меня, старика, мольбами и слезами, вымолить мое согласие; как вы жестоко ошиблись! Да знаешь ли ты, дрянная девчонка, я лучше соглашусь видеть тебя в гробу, чем под венцом с Серебряковым!

Бедная княжна горько рыдала.

— Перестань! Будь благоразумна; тебе хорошо известен мой нрав: от задуманного я не отступлюсь, готовься быть невестой. Завтра приедет к нам граф Аполлон Иванович, ты извинишься перед ним, потому что ты наговорила ему Бог знает что, скажешь, что, став его женой, постараешься его полюбить.

— Не могу, папа!.. Не могу я этого сказать!..

— Скажешь! Я так хочу, так приказываю, сопротивления не допускаю.

— Как хотите!.. Ваша воля, папа, но я не могу, не могу!..

Рыдания заглушали слова бедной княжны.

— Ты будешь или графиней Баратынскою, или монахиней в какой-нибудь отдаленной обители. Предоставляю выбор тебе — монахиня или графиня!

Не сказав более ни слова и не посмотрев на рыдавшую дочь, князь Платон Алексеевич тяжелыми шагами направился на свою половину.

— Григорий, ты мне предан? — войдя в свой кабинет, спросил у камердинера князь Полянский.

— По гроб своей жизни, ваше сиятельство, — с низким поклоном ответил старик.

— Я тебе доверяю; ты должен знать все, что делается в моем доме, понимаешь ли: все?

— Я и то, ваше сиятельство…

— Ты, как крот, должен до всего дорываться: все узнать, все проведать… знать, кто у меня бывает, зачем, с какой целью. Верный ты мой слуга, это правда, но за старостью лет, что ли, у тебя не стало прежнего чутья.

— Точно изволили сказать, ваше сиятельство, устарел я, нет у меня прежнего чутья, а все же недругов от друзей моего господина отличить я могу.

— Так ли, Григорий Наумович, мой слуга вернейший? Как вы изволите думать, Сергей Дмитриевич Серебряков… Как мне на него смотреть: как на моего доброго приятеля или как на врага лютого, как на вора, который хотел украсть мою дочь?

— Ваше сиятельство?..

Старик камердинер был поражен.

— Да, вот ты, старый филин и проглядел! — чутья-то у тебя и не хватило!

— Помилуйте, ваше сиятельство!..

— Ну, ладно! — гнева своего я на тебя не кладу, стало быть, ни ты, ни все мои людишки не знают, не ведают, зачем в мой княжий дом повадился ходить Серебряков.

— Господин офицер Серебряков облагодетельствован вашим сиятельством!..

— Да! За мое благодеяние он знатную оплату хотел мне учинить! Его нога не переступит больше моего порога. Ступай. Постой! Прислушивайся к разговору моих дворовых, и, если кто из них будет говорить про Серебрякова, тотчас меня известить!

— Слушаю, ваше сиятельство.

— Ну, дочка, спасибо тебе! Уважила старика отца!

Князь Платон Алексеевич махнул рукой камердинеру, чтобы он его оставил.

XXII

Молодой гвардеец Серебряков находился в ужасном состоянии. Почти выгнанный князем Полянским из его дома, перенесший кучу упреков и брани, он, шатаясь, вышел за ворота княжеского дома и направился к Тверской, где он временно остановился на постоялом дворе.

Этот постоялый двор, со множеством отдельных комнат для постояльцев, содержал Иван Зорич, происхождением полуполяк, полурусский.

Свой постоялый двор, сравнительно с другими, Зорич держал опрятно. Его комнаты для приезжающих отделаны были для того времени даже комфортабельно.

В то время ни гостиниц, ни меблированных комнат еще не существовало, и приезжающим волей-неволей приходилось ютиться по постоялым дворам.

Сергей Серебряков, приезжая в Москву, всегда останавливался у Зорича, занимая у него отдельную комнату.

Иван Зорич умел всегда угождать своим постояльцам: стоит у него прожить два-три дня, как Зорич сходился с своим постояльцем, знакомил его с московскими новостями и нередко был путеводителем для приезжающих, которые не знали Москвы, конечно, получая за свою услугу известную плату.

Зорич умел из всего извлечь для себя выгоду и нередко злоупотреблял доверием своих постояльцев, попросту сказать, обирал их под благовидным предлогом и всегда умел выйти сухим из воды.

Таким-то способом он нажил себе порядочный капитал, не отказываясь увеличивать его и «темными делишками».

С Сергеем Серебряковым Зорич был давно знаком.

Он очень удивился, увидя своего постояльца с бледным лицом и чем-то сильно встревоженным.

— Что с вами, мой добрый пан? Вы чем-то так встревожены? — делая участливый вид, проговорил Зорич.

— Я… я… ничего, — входя в свою комнату в сопровождении Зорича и с бессилием опускаясь на стул, тихо ответил Сергей Серебряков.

— Как ничего? Да на вас лица нет, вы нездоровы. Не прикажете ли врача позвать? У меня есть хороший врач, он вас разом вылечит.

— Мне ничего не надо, ничего.

— С вами, господин офицер, делается что-то неладное, вы больны.

— Ну, да, да, я болен, — чтобы отвязаться от надоедливого ему содержателя постоялого двора, как-то нервно ответил молодой офицер.

— Больны? Так я зараз сбегаю за врачом.

— Не надо, говорю вам, никакой врач в мире не поможет моей убитой душе и разбитому сердцу.

— Матерь Божия! Какие пан страсти говорит. Кто же осмелился разбить ваше доброе сердечко? Неужели коханная красотка? Скажите, добрый пан, я, может, пособлю вашему горю?..

— Оставьте меня, Зорич, оставьте.

— Зачем оставлять в нужде пана, пан мне не чужой, пока он живет в моем дому.

— Мне надо успокоиться, Зорич, понимаете ли, успокоиться. Ведь от того, что я вытерпел, что перенес, можно с ума сойти.

— О, Матерь Божия, как мне вас жаль, добрый пан. Скажите, поделитесь своим горем с преданным вам по гроб Зоричем, не отталкивайте его: он может быть полезен вам, может помочь вам. Для пана — Зорич в огонь и в воду!..

— Да, да, вы говорите, что можете мне помочь, ведь так?..

— Ну, разумеется.

— Утопающий хватается за соломинку, вот так и я, Зорич. У меня отнимают все, все дорогое!..

— Дорогое, говорит пан? Может, усадьбу отнимают, крепостных?..

— Да нет, не то.

— Так что же, пан?

— Я люблю девушку, нет, боготворю ее!..

— Ну, ну.

— И ее-то у меня отнимают.

— А, понимаю! Коханную зазнобу, зачем? А ты, пан офицер, не отдавай ее, — сразу переходя на ты, воскликнул Зорич.

— Не отдал бы, да отнимают!..

— Беда поправимая: отнимают — еще не значит отняли! Рассказывай мне все по порядку. Клянусь чем хочешь: тебе я помогу и коханную отнять у тебя не дам!

— Зорич! Если бы ты мне только помог!.. Я в ту пору наградил бы тебя по-царски! Мало того — в кабалу к тебе пойду! — горячо воскликнул Серебряков.

— Зачем кабала, пан? Мне деньга нужна.

— Все, что я имею, отдам тебе, Зорич…

— Сторгуемся после. Рассказывай, господин офицер, все по порядку, что произошло у тебя с коханной, кто у тебя ее отнимает, только, чур, без утайки: всю подноготную, как говорят русские, выложи мне!

— Что говорить, что рассказывать? Ведь ты мне не поможешь…

— Плохо ж ты, пан, знаешь Зорича! Он силен и хитер: чего силой не возьмет, то хитростью. Не раз приходилось мне выручать молодых панов и коханных им предоставлять увозом.

— Ты говоришь, увозом? — как бы что обдумывая, быстро спросил Серебряков у содержателя постоялого двора.

— Да, увозом. Еще так недавно одному пану я этим услужил. Увез ему красотку от сурового отца и в награду получил от пана полный кошель с золотом. Рассказывай же, господин офицер, мне про свою коханную!

Сергей Серебряков рассказал с малейшими подробностями про любовь к княжне Наталье Платоновне Полянской и как ее отец, против ее желания, хочет выдать насильно замуж за богатого и родовитого графа Баратынского.

— Ты, пан офицер, говоришь, что княжна тебя любит? — выслушав рассказ, спросил у Серебрякова Иван Зорич.

— Да, да, любит. Она мне об этом сама сказала, слово дала быть моею женою.

— О, пан офицер, твое дело поправимое. Зорич тебе в том поможет. Твоя коханная княжна будет твоей.

— Зорич! Что ты говоришь! — радостно воскликнул Серебряков.

— Только на это, пан офицер, много надо денег, ух как много!

— За деньгами дело не станет: я продам усадьбу, продам все; хоть и себя продам, только бы княжна была моей!

— Твоею будет, пан! В том даю тебе слово. За что возьмется Иван Зорич, успеха жди! Только говорю: не жалей денег. На первый раз давай сейчас мне их.

— А сколько надо?

— Да сотни три рублевиков: наберется у тебя, пан?

— Сейчас таких денег нет, а дня через три-четыре найдется больше.

— Ну, давай, что есть, остальные — после.

Серебряков все деньги, которые имел, отдал Зоричу.

— Ну, а теперь, пан, садись и пиши цедулку.

— Кому?

— И чуден ты, пан офицер! Спрашиваешь кому!.. Своей коханной!

— А что писать?

— Бери в руки перо, научу.

Серебряков стал писать под диктовку хитрого Зорича следующее:

«Прелестная княжна! Ваш отец так безжалостно выгнал меня. Он хочет разрушить наше счастье. Княжна! Мы суждены друг для друга самим Богом. Умоляю вас о свидании, которое необходимо. Тому человеку, который передаст вам это письмо, вы скажете или напишете, когда и где могу я вас увидеть. Повторяю, княжна: от этого свидания зависит вся ваша и моя будущность. Не откажите, умоляю вас!»

— Теперь руку приложи, пан офицер, и конец любовному посланию!

— Кто же доставит это письмо? — спросил Серебряков.

— Я! — спокойно ответил Зорич, опуская в карман письмо.

— Ты, сам, но как? Ведь пробраться в княжеский дом не легко! Тебя едва ли туда допустят.

— Это, пан офицер, уж мое дело. Зорич — колдун. У него есть разрыв-трава, перед которой ни двери, ни запоры, ни замки не устоят.

— Ты говоришь: разрыв-трава?

— Да; иначе сказать, золото. Чай, сам, пан офицер, знаешь. Золото и невозможное делает возможным. Завтра жди от своей коханной ответ! — самоуверенным голосом проговорил хитрый содержатель постоялого двора.

Это несколько успокоило бедного Серебрякова.

XXIII

В хоромах князя Платона Алексеевича Полянского происходило что-то давно небывалое, из ряда вон выходящее. Какая-то печальная тишина, слуги ходят, едва ступая, говорят шепотом.

Сам старый князь, запершись, сидел в своем кабинете, никого не принимая. Княжна Наталья тоже не выходила из своей комнаты, и вот что тайком передавала ее любимая горничная Марфутка, в людской:

— И что с княжной-голубушкой подеялось, с того раза как ее помолвили со старым графом? Совсем стала на себя непохожа; побледнела, что мертвец, и все плачет, все плачет. До обеда, до ужина не дотронулась, сердечная!

Княжна Ирина Алексеевна, вернувшись с богомолья и узнав о происшествии, случившемся в ее отсутствие в доме брата, то есть о том, как старый князь выгнал от себя офицера Серебрякова, и как княжна Наталья, ее племянница, пришла в страшное отчаяние, решилась поговорить с князем братом, для чего и отправилась к нему в кабинет.

— Брат! Дозволь мне сказать тебе несколько слов? — тихо проговорила княжна Ирина Алексеевна.

— Говори, только пожалуйста скорее!

— Что ты делаешь, или скорее, что ты сделал?

— А что такое?

— А то: ты губишь свою дочь! Ведь Натали не осушает глаз от слез. Она захворает, непременно захворает? Ее хрупкое, нежное здоровье не перенесет этого удара.

— Ну-ну, сестрица-княжна, Ирина Алексеевна! Что же далее? — с злобной усмешкой спросил князь Полянский.

— А то, любезный братец князь Платон Алексеевич, что вы станете убийцей своей дочери! — таким же тоном ответила княжна.

— Так!., и ты хочешь быть моим судьею?

— Твоим судьей будет Бог и твоя совесть!

— Громко, возвышенно сказано. По-твоему выходит, любезная сестрица, что я мою дочь должен отдать за первого встречного и что я, князь Платон Полянский, этого первого встречного должен назвать своим зятем. По-твоему, так?

— Кто говорит тебе об этом?

— Ты, ты!.. — с гневом крикнул князь Платон Алексеевич.

— Послушай, брат! Если ты будешь кричать, я уйду. Я совсем уеду из твоего дома! Я не могу переносить твоей грубости и видеть несчастие твоей дочери!

— Делай, что хочешь! От своего решения я не отступлюсь. Я дал слово графу выдать за него Наталью и выдам!

— О, мой Бог, какой у тебя нрав, брат!

— Уж какой есть, любезная сестрица! С этим нравом я дожил до седых волос и с ним пойду в могилу.

— Поступок твой с Сергеем Дмитриевичем… ведь он ужасен! Серебряков — офицер, дворянин!..

— Что ж, этого офицера, по-твоему, я должен погладить по головке и поблагодарить за то, что он увлек мою дочь, как вор, хотел отнять… да, да! — как вор! — вне себя от гнева, стукнув кулаком по столу, крикнул князь Полянский.

— Нет, с тобой невозможно говорить!

— Сделай милость, не говори. По-твоему, этот Серебряков для Натальи самая подходящая партия, да?

— Я и не думаю говорить этого. Моя племянница достойна лучшей партии. Разве у нас мало богатой, родовитой молодежи? Можно выбрать более подходящую партию для княжны, но не навязывать ей старика, которого она терпеть не может!

— А этот старик, любезная сестрица, все же будет моим зятем. Да! да!

— Пожалуйста, князь Платон Алексеевич, не говорите со мной таким тоном!

— Простите, княжна, ваше сиятельство! — вскакивая с кресла и насмешливо кланяясь сестре, прохрипел старый князь.

— Вы имеете право над дочерью, это неоспоримо, но не забывайте и того, что у меня есть некоторые права на племянницу. Покойная княгиня-невестушка, ваша жена, умирая, препоручила моим заботам и попечениям свою малютку-дочь. Как теперь, помню ее предсмертные слова. Поднимая на меня свой угасающий взор, она заплетающимся языком проговорила мне: «сестрица! умоляю. Дочку мою, Наташеньку, не покинь! Хоть отчасти, голубушка, замени ей меня»… Страдалица скончалась. Ей, умирающей, дала я слово, и это слово, князь, мой братец любезный, я выполню: племяннице не дам погибнуть! Если надо будет, я поеду в Питер, все объясню императрице, слезно буду просить ее защиты для Наташи. Наша государыня правдива и милостива: она сумеет защитить от отцовской жестокости несчастную дочь! — твердым голосом проговорила княжна Ирина Алексеевна, направляясь к выходу из кабинета.

— Я не боюсь твоих угроз! Пока ты собираешься жаловаться на меня государыне, я успею выдать мою дочь за графа. Тебе меня не переломить, так ты и знай! — грозно послал ей вслед граф Полянский.

— Поди же, господин камердинер, доложи княжнам, что продавец пришел с заграничными кружевами. Будь добр, доложи. Рублевиком за это тебя поблагодарю! — обратился в людской к княжескому камердинеру Григорию Наумовичу какой-то «черномазый», не то цыган, не то грек, подавая ему серебряный рубль и низко кланяясь.

На нем был надет суконный казакин, подпоясанный широким красным кушаком, в руках небольшой деревянный ящик с товаром.

— Да не вовремя ты пришел, не вовремя, говорю, — мрачно ответил торговцу Григорий Наумович, однако, не отказываясь от рубля.

— Как не вовремя? Ведь слышал я, княжна-то ваша, молодая, замуж выходит? Приданое будут готовить, а на отделку кружева тут как тут. А какие кружева-то! Прямо из Брюсселя получил; искусной работы и не дорого продам, — расхваливая свой товар, проговорил торговец.

— А от кого ты слышал, что у нас в дому заводится свадьба?

— Слухом земля полнится, господин камердинер! Уж доложи, пожалуйста! Продам, — еще могарыч получишь.

— Ну, что с тобой делать! Подожди здесь, пойду доложу.

Спустя немного, продавца кружев потребовали на половину княжон.

Княжна Ирина Алексеевна, чтобы хоть немного развлечь и рассеять свою убитую горем племянницу, решилась подарить ей несколько кружев.

На самом деле, кружева у продавца были такой искусной, тонкой работы, что княжна Наталья невольно залюбовалась ими и выбрала себе куска три.

— Возьми, княжна, четвертый: кружева преотменные, благодарить будешь! — проговорил торговец, предлагая один кусок брюссельских кружев.

— Довольно и трех.

— Возьми, княжна, говорю: благодарить будешь! В кружевах письмецо от милого дружка. За ответом приду завтра, — улучив время, чуть слышно проговорил торговец.

Княжна вспыхнула и взяла предлагаемый сверток с кружевами.

— Сколько тебе за кружева? — спросила у торговца княжна Ирина Алексеевна.

— Завтра, княжна, с твоего дозволения, я принесу еще кружева; может, выберете, вместе и деньги заплатите.

— Разве, Наташа, тебе еще нужно кружев? — спросила у племянницы старая княжна.

— Да, тетя… Торговец говорит, что у него есть какие-то особые.

Торговец с кружевами давно ушел из княжеского дома, а бедная княжна Наташа, заливаясь слезами, долго еще перечитывала дорогие ей слова.

На следующий день утром торговец заграничными кружевами снова явился в дом князя Полянского.

На этот раз старик камердинер беспрепятственно допустил его на половину княжон.

Старая княжна выбрала еще для своей племянницы два куска дорогих кружев и заплатила деньги, а княжна Наташа незаметно сунула в руку торговца записку, аккуратно сложенную и запечатанную.

Это был ответ княжны Наташи своему возлюбленному, гвардейцу Серебрякову.

XXIV

Ответ княжны Наташи молодому гвардейскому офицеру Серебрякову был такого содержания: «постарайтесь быть сегодня вечером в нашем саду», и только.

Нечего говорить о той радости, с какою тысячи раз перечитывал эту короткую записку Сергей Серебряков.

Не менее рад был и Иван Зорич. Получив щедрую плату за свой «труд», он, переодевшись торговцем, передал княжне письмо Серебрякова.

— Ну, пан офицер, теперь дело наполовину сделано и богатую княжну вы можете считать своей…

— Если бы так было, Зорич.

— Так будет, только слушайте моего совета. Вы, пан офицер, пойдете на свидание и постарайтесь постепенно подготовить княжну к побегу с вами.

— Княжна на это никогда не решится, — возразил Зоричу Серебряков.

— Вы думаете?

— Я в том уверен.

— Ох, пан офицер, как вы еще неопытны в сердечных делах. Вы совсем не знаете влюбленных девиц. Знаете, пан, если ваша коханная в вас влюблена, то она пойдет за вами на край света: только ее поманите.

— Княжна не такова…

— Все девицы на один лад… повторяю, пан офицер, пользуйтесь случаем: рыбка сама идет в ваши руки. Не зевайте, иначе рыбка уплывет, и тогда уже ее вам не поймать… А куда жаль будет опустить такую рыбку, ведь не простая она, а золотая, — с гадкой усмешкой проговорил содержатель постоялого двора.

— Не болтайте глупостей, Зорич, вы лучше научите, посоветуйте, как мне пробраться в княжеский сад. Ведь в ворота мне нельзя войти, не пустят…

— Зачем, пане, в ворота!..

— А как же?

— Разве кроме ворот и дороги нет?

— Я не понимаю.

— Эх, пан офицер, все-то мне приходится вас учить! В ворота не пустят, так через садовую решетку перелезайте.

— Вы с ума сошли, Зорич. Разве я вор?

— Для своей коханной на все можно решиться. Ну, не хотите через забор, можно честь-честью в княжеские ворота войти: есть в кармане золото и везде есть доступ.

— Подкуп дворовых холопов? Нет, я и на это не решусь, — с негодованием проговорил Сергей Серебряков.

— А если пан будет так рассуждать, то коханную зазнобу у него отнимут. Переоденься, пан, в мой казакин и ступай на свидание… Дворовые в этом наряде тебя не признают; дашь рубль или два, так не только в сад, айв княжеские хоромы пропустят, — посоветовал молодому офицеру Иван Зорич, опять переходя с вежливого тона на «ты».

XXV

Была ранняя весна.

Природа, после долгой зимней спячки, стала просыпаться, оживляться.

Снег только что сошел в огромном княжеском саду; дорожки просохли, были расчищены, утрамбованы и посыпаны желтым песком; на куртинах показалась молодая, зеленая травка…

На расчистку сада, а также и парка, собраны были из подмосковных княжеских деревень сотни полторы крепостных.

В других садах лежал еще снег, а в княжеском его давно не было.

Весна выдалась теплая, солнечная; жаворонки и другие ранние птицы с утра до позднего вечера оглашали в княжеском саду воздух своим пением.

Вечером, когда на землю стала спускаться мгла, подошел к воротам дома князя Полянского гвардеец Серебряков.

К его счастью случилось так, что у незапертых ворот в это время никого не находилось, и Серебряков очутился на дворе, а оттуда не трудно было ему пройти в княжеский сад.

Как на дворе, так и в саду молодой офицер никого не встретил; в то время все дворовые находились в людской и ужинали.

Самого князя Платона Алексеевича не было дома; он находился в гостях у нареченного своего зятя графа Баратынского, в его усадьбе «Райки». Возвращения домой князя ожидали глубокой ночью или утром.

Как уже сказано, усадьба Баратынского находилась за Москвой; хоть князь Полянский поехал к своему нареченному зятю в карете, запряженной в шесть породистых лошадей, но все же доехать князю до своего дома из усадьбы «Райки» нужно было немало времени.

Дворовые, воспользовавшись отсутствием грозного князя, стали вольнее и уже не так аккуратно относились к своим обязанностям.

Отсутствием своего отца воспользовалась и княжна Наташа: тихо и незаметно вышла она в сад.

Старая княжна Ирина Алексеевна имела обычай рано ложиться спать, поэтому она не могла помешать своей племяннице выйти в сад на свидание.

Когда Серебряков прошел в сад, княжны там еще не было.

Мгла в саду стояла недолго: скоро из-за туч показалась луна и в саду стало светло.

Молодой офицер, идя по дорожкам, беспрестанно озирался; опасно было ему находиться в княжеском саду: дворовые могли его увидать.

Серебряков опасался еще встречи с князем Полянским; отсутствие из дома князя ему не было известно.

Подождать в саду княжну Наташу ему пришлось недолго.

Вот и она идет навстречу к своему возлюбленному.

Как прекрасна, как очаровательна княжна, объятая лунным светом, в своем одеянии. Как шла к ней шубейка на собольем меху, крытая светлым бархатом! Ее красивую головку покрывала белая турецкая шаль. Чем-то неземным, похожим на привидение, веяло от всей фигуры княжны-красавицы.

С каким-то необъяснимым восторгом смотрел молодой гвардеец на свою возлюбленную.

— О, княжна, как вы хороши, как хороши! — с восторгом произнес Серебряков, как-то невольно опускаясь на колени перед своей возлюбленной.

— Что вы, Сергей Дмитрич, к чему это, встаньте. Я вас едва узнала в этом наряде… Да встаньте же.

— Я… я преклоняюсь перед вашей красотой.

— Оставьте комплименты… теперь не до того… Пойдемте в беседку и поговорим.

Беседка, в которую вошли княжна Наташа и Серебряков, была небольшая, совершенно круглая, в мавританском стиле, с низкими мягкими диванами и круглым столом посреди; маленькие круглые окна были почти у самого потолка, дверь у беседки была стеклянная с цветными стеклами.

От лунного света в беседке было почти светло.

— Садитесь и станем говорить… Скажите, вас беспрепятственно пропустили в наш сад? — садясь на диван и показывая место Серебрякову, спросила у него княжна.

— Меня никто не видал, я прошел незаметно.

— Это хорошо, что не видали вас наши люди, а то бы пошли пересуды.

— Если бы меня увидали, то не пустили бы. Ваш отец, княжна, наверное, отдал приказ не принимать меня.

— Не сердитесь на папу, Сергей Дмитриевич, он бывает вспыльчив и раздражителен.

— Князь Платон Алексевич жестоко меня оскорбил… ну, Бог с ним, он все же был моим благодетелем, и этого я не могу забыть… но не в том дело, княжна, нам необходимо поговорить, посоветоваться… наше положение ужасно: вы это наверное сами сознаете?

— Еще бы не сознавать… я мучаюсь…

— Надо подумать, княжна, как нам выйти из такого положения…

— Нам надо расстаться… как это ни тяжело, как ни больно, а надо… — с глубоким вздохом проговорила Наташа, опуская свою чудную головку.

— Что вы говорите, что говорите! — с ужасом воскликнул Серебряков.

Слова княжны ударили его как ножом в сердце.

— Да, да… Сергей Дмитриевич… я долго думала и пришла к тому заключению, что расстаться нам необходимо… постарайтесь меня забыть… вы… вы такой милый, добрый… полюбите другую… а меня предоставьте моей несчастной судьбе, — с глазами, полными слез, промолвила княжна-красавица.

— Княжна, неужели вы решились пожертвовать собой и выйти замуж за человека, которого вы не можете не только любить, но даже и уважать! — с горечью воскликнул Серебряков.

— Что делать, я должна подчиниться требованию своего отца…

— Ведь вы губите себя, подчиняясь его капризу… жить с немилым человеком это мученье, большое мученье. Подумали ли вы об этом?

— Видно, такая моя судьба… против своей судьбы не пойдешь… надо покориться, когда нет другого исхода.

— Есть еще исход, княжна, — после некоторой задумчивости произнес молодой гвардеец, переодетый в простой кафтан.

— Какой, скажите?

— Уедемте далеко, далеко, где нас не может найти людская злоба… повенчаемся.

— Как? тайком? без благословения отца? — испугавшись, тихо спросила княжна.

— Нас, княжна, сам Бог благословит!

— Нет, нет… это невозможно…

— Почему же?

— Без согласия папы… я не решусь…

— Стало быть, вы меня не любите? — в голосе Серебрякова прозвучал упрек, досада.

— Я… я не люблю вас!.. Грешно вам так говорить, Сергей Дмитрич.

— Простите, княжна, простите; горе мое так велико, что я не помню, что говорю, что делаю… вас у меня отнимают, разлучают навеки… Ведь от этого можно с ума сойти! — голосом, полным отчаяния, проговорил Серебряков.

— Не отчаивайтесь, Сергей Дмитриевич, я буду просить папу отложить мою свадьбу, хоть она и назначена через две недели… я стану умолять отложить, отсрочить.

— Ни ваши просьбы, ни мольбы не тронут сурового князя, вашего отца… Одно вам остается: тайком со мной повенчаться.

— Это невозможно, невозможно!

— Повторяю, княжна, наше счастье зависит от вас самих.

— Папа предложил мне на выбор: выйти замуж за графа Баратынского или идти в монастырь… в крайности я соглашусь на последнее… жить с постылым мужем несравненно хуже, чем жить в монастыре… Ну, прощайте, Сергей Дмитриевич, мне пора… того и гляди приедет папа, хватится меня… прощайте, надеюсь с вами еще завтра увидаться… Приходите в такую же пору сюда, в сад. Придете? У ворот вас будет дожидаться моя горничная Маша, она мне предана. Проговорив эти слова, красавица-княжна протянула свою маленькую ручку Сергею Серебрякову, которую он стал страстно целовать.

Княжна Наташа и Серебряков хотели выйти из беседки, как вдруг, в самых дверях, как из земли вырос перед ними камердинер князя Григорий Наумович; лицо у старика было мрачно, гневно, глаза из-под нависших седых бровей сердито смотрели на влюбленных.

При неожиданном появлении старого камердинера княжна побледнела, а Серебряков каким-то растерянным голосом проговорил:

— Григорий Наумыч…

— Да-с, господин офицер, я… Узнать изволили? А вот я в этом кафтане едва вас признал-с, — полунасмешливо, полузлобно проговорил старик.

Княжна Наташа и Серебряков, занятые разговором, не заметили, что за ними следил княжеский камердинер.

Как только княжна вышла из дома и направилась в сад, Григорий Наумович тайком последовал за ней; он следил за княжной, исполняя на то приказ князя Платона Алексеевича.

Старый князь, уезжая в усадьбу графа Баратынского, обратился к своему камердинеру с таким приказанием:

— Смотри, старик, в оба, я весь дом на тебя оставляю. Чтобы раз установленный мною порядок не был нарушен ничем, при мне ли, или в мое отсутствие… Ты понимаешь меня?

— Так точно, ваше сиятельство, понимаю-с, — с обычным, чуть не земным поклоном ответил камердинер.

— Ты мне за все ответчик, так и знай! А главное: в мое отсутствие смотри за княжной… Куда она, туда и ты, следом за ней… только так, чтобы она не знала, что за ней следят… Смотри, чтобы офицеришка не проник в мой дом и не свиделся бы с княжной. Впрочем, этого и быть не может.

Я строго дал приказ дворовым не допускать его не только ко мне в дом, но даже и до ворот моих… Мой приказ и всем дворовым повтори…

— Слушаю, ваше сиятельство…

Князь Полянский уехал.

И вот, старик-камердинер, исполняя приказ своего господина, выследил наших влюбленных…

Как ни стары были глаза у Григория Наумовича, но все же он узнал гвардейца Серебрякова, хоть и надет был на нем кафтан вместо мундира.

Старик видел, спрятавшись в саду за толстое дерево, как встретились княжна Наташа и Серебряков и как они вошли в беседку.

Камердинер из сада поспешил в людскую, взял с собою пятерых здоровенных парней из дворовых и пошел с ними в сад.

Не доходя несколько до беседки, Григорий Наумович приказал дворовым ждать его, а сам направился к беседке; он прокрался к двери, которая была не затворена, и стал прислушиваться к разговору княжны и Серебрякова; из их слов немногое понял старик-камердинер; он явился перед влюбленными, когда те хотели уже выйти из беседки, и, загораживая рукою дорогу гвардейцу Серебрякову, проговорил, обращаясь к княжне:

— Пожалуйте, ваше сиятельство, домой. Князь, ваш батюшка, изволит скоро из гостей вернуться…

— Что же ты, старик, загородил мне дорогу, пусти! — проговорил камердинеру Серебряков.

— Не пущу, — спокойно и решительно ответил тот.

— Как не пустишь! — почти в один голос вскричали княжна и Серебряков.

— До приезда князя ты, господин офицер, будешь сидеть в беседке, под замком; прошу не взыскать.

— Да как ты смеешь, глупый старик! Прочь с дороги!..

— Не кричи, господин офицер, не срами себя и княжну… Будешь супротивничать, позову людей… у меня тут подмога есть… Не веришь, смотри… Гей, молодцы! — громко покликал Григорий Наумович.

На его зов к беседке стали приближаться с мрачными лицами пятеро дворовых.

— Видишь, господин офицер, стоит мне сказать слово и ты будешь связан.

— Проклятие, мы попали в засаду. Старик, вот возьми, только выпусти меня, — чуть не с мольбою проговорил Серебряков, подавая камердинеру кошелек с золотом.

— Никаким золотом не подкупишь меня, господин офицер, лучше и не трудись…

— Я… я тебе приказываю выпустить Сергея Дмитриевича! — повелительно проговорила камердинеру княжна, оправившись от неожиданности.

— Я выпущу его только тогда, когда последует на то приказание самого князя Платона Алексеевича, — твердым голосом ответил старик.

Вдруг со двора донеслись испуганные голоса дворовых:

— Князь, князь изволил приехать…

Эти голоса дошли и до наших влюбленных и заставили их побледнеть.

— Князь изволил вовремя вернуться. Пусть он сам рассудит… Гей, зовите его сиятельство сюда, в сад! — громко приказал Григорий Наумович дворовым, находившимся в саду.

XXVI

— Ну, что здесь такое? Зачем я тебе, Григорий? Зачем здесь люди? — быстро идя к беседке, громко спрашивал вернувшийся домой князь Платон Алексеевич Полянский у старого камердинера.

— И в такое позднее время! Сказывай скорее старик, что такое?

Он никак не думал встретить поздним вечером в саду свою дочь и ненавистного ему Сергея Серебрякова.

Подойдя же к беседке, старый князь увидал их вместе; он просто глазам своим не верил и был страшно поражен.

— Что я вижу… Наташа… ты здесь… и он, этот негодяй, мерзавец, с тобой, в мужицком казакине… Как ты осмелилась!.. Боже, что со мною… душно… голова кружится… воды скорей… умираю…

Если бы старый камердинер и один из дворовых не поддержали князя, то он непременно бы упал, — так на него подействовала эта неожиданность; от сильного потрясения кровь ударила в голову старому князю, лоб и щеки покрылись темными пятнами, ноги у него подкашивались, и слуги едва могли его удержать.

— Папа, милый папа, — княжна Наташа со слезами бросилась было к отцу.

— Прочь! Не подходи… ты мне не дочь… — грозно прохрипел князь Платон Алексеевич, жестом останавливая княжну.

Скоро принесена была холодная вода. Князь жадно глотал эту воду.

— Лейте на голову; на голову лейте, — распорядился Григорий Наумович. Этим он предохранил своего господина от удара…

Холодная вода благотворно подействовала на старого князя. Он, обращаясь к своему камердинеру и показывая на княжну, проговорил:

— Скажи, чтобы она сейчас же шла в свою комнату…

— Папа, папа…

— Молчать! Ступай!., иначе я прикажу холопам взять тебя и насильно тащить.

— Прощайте, Сергей Дмитрич, любовь к вам я уношу в своем сердце. Прощайте! — бедная княжна, горько рыдая, пошла от беседки по направлению к дому.

— А этого подлеца и вора, укравшего мою дочь, до времени оставить здесь в беседке, запереть на замок. — Гляди, Григорий, чтобы не убежал вор… ты головою мне за него ответишь, — прохрипел князь.

— Князь, вы не в праве лишать меня свободы… Я дворянин, — громко проговорил Серебряков.

— Ты дворянин!.. Ты вор, а не дворянин, а воров плетью стегают… И тебе будет от меня то же! Князь Полянский сумеет выместить на тебе свой позор. Сумеет воздать тебе, подлецу, должное…

— Вы, князь, отвечать за меня будете…

— За воров и подлецов не отвечают. Их безнаказанно бьют! — запальчиво крикнул князь, замахнувшись палкою; он ударил бы, но Серебряков успел вовремя уклониться.

— Предайте меня суду, если я виновен, но не самоуправничайте.

— Я… я твой судья! Втащите его в беседку! — приказал князь дворовым, безмолвно стоявшим около своего господина, показывая на переряженного офицера.

— К чему насилие? Я сам войду. Знайте, что ни вы, ни угрозы ваши мне не страшны, — проговорил Серебряков.

— Посмотрим, как ты заговоришь, когда попадешь в переделку к моим конюхам.

— Вы этого не сделаете, князь…

— А кто мне запретит?

— Совесть и здравый смысл… Я не холоп ваш, а дворянин. И если вы думаете меня судить, то судите не как холопа, а как дворянина.

— Молчать! Ты по своим воровским делам не достоин именоваться дворянином, сим почетным званием. Что же вы, псы, оглохли что ли? Тащите его! — грозно крикнул князь своим дворовым.

— Я покорюсь силе! — с достоинством проговорил эти слова Сергей Серебряков и вошел в беседку.

Дверь за ним была захлопнута и заперта на большой замок.

— Смотри, старик, если он убежит, то ты ответишь мне головою, — повторив свой приказ камердинеру, князь Платон Алексеевич, с помощью двух дворовых, с трудом переступая, направился к дому.

Старый камердинер, Григорий Наумович, поставил у беседки «сторожить» троих здоровенных парней из дворовых, так что Сергею Серебрякову о побеге и думать было нечего.

Дверь и стены беседки были очень крепко построены из дуба; круглые окна, как уже сказано, находились под самым потолком и достать их заключенному Серебрякову не было никакой возможности.

И, несмотря на все это, по приказу князя к двери беседки поставлена была еще «стража».

Серебряков, очутившись под замком в беседке, вынул из кармана пистолет, который был заряжен, и положил на стол.

— Пистолет может сослужить мне последнюю службу… Если князь, в безумии гнева, захочет выполнить свою угрозу… В ту пору я убью или себя, или его… но немцам ему измываться надо мною… Бедная княжна, что с нею теперь будет? О, как я проклинаю свое бессилие… А все же я и в несчастии своем счастлив… Меня любит княжна, а это безмерное счастие! — вслух проговорил бедняга Серебряков и стал тщательно осматривать свое невольное жилище.

В беседке был полумрак; лунный свет слабо проникал в круглые окна, да к тому же стекла в них были цветные.

Как обрадовался Серебряков, когда увидал у двери железный крюк, которым можно было запереть внутри дверь.

«Теперь я могу хоть соснуть, ко мне уж никто не войдет. О, как я измучился! Какую пытку перенес! Злодейка судьба не балует меня. Ну, делать нечего, надо покориться своей участи». Серебряков лег на диван, находившийся в беседке и, убаюканный могильною тишиной, скоро заснул тревожным, прерывистым сном.

XXVII

Князь Платон Алексеевич был сильно потрясен свиданием Наташи с гвардейским офицером Серебряковым, так что ему потребовалась помощь врача и уход.

Всю ночь провел князь без сна и только к утру несколько успокоился.

А какие ужасные минуты переживала княжна Наташа, запертая в своей комнате; ключ от ее двери князь приказал принести к себе.

Несмотря на глухую ночь, и на то, что в доме все спали, о сне княжна и не думала; до того ли ей, сердечной, было… Тоска, страшная, мучительная, на части разрывала ей сердце. Страдала она не столько за себя, сколько за своего возлюбленного.

«Со мною папа ничего не сделает. Покричит, поругается и только. А что будет с Сергеем Дмитриевичем, что его, бедного, ждет? Папа на него страшно зол. Недаром он грозил. В своем гневе папа страшен. Он на все пойдет, ни перед чем не остановится. Что будет с Сергеем Дмитриевичем, что будет? Господи, спаси его, сохрани от гнева моего отца».

Ночью княжна то молилась, то плакала, ни на минуту не прилегла она на свою постель, чтобы хоть немного успокоиться.

Утром вошла в комнату Наташи ее тетка, княжна Ирина Платоновна; она застала свою любимую племянницу, измученную и нравственно и физически, с бледным, как у мертвеца, лицом и с заплаканными глазами.

— Наташа, что же это? Что ты наделала? Я сейчас виделась с твоим отцом, он мне все рассказал. О, Боже, я никогда и думать не могла, что моя племянница, княжна Полянская, к офицеру на свидание пойдет. Как ты могла решиться? — с упреком проговорила старая княжна.

Она сильно волновалась; вероятно, ей нелегко было говорить эти слова.

— Тетя, что с ним? — тихо спросила молодая девушка.

— С кем? С твоим отцом?

— Да нет… С Сергеем Дмитриевичем?

— Сидит покуда в беседке, под арестом. А ты лучше, Натали, спроси про своего отца. Что с ним делается!

— Папа захворал?

— Да… и ты причиной его хворости. Доктор мне по секрету сообщил, что болезнь у брата довольно серьезная, требует безусловного покоя и хорошего ухода.

— Боже! Я… я сейчас пойду к папе…

— Напрасно; он тебя не примет… Да если бы и принял, то своим приходом ты еще больше его встревожишь…

— Я… я вымолю у него прощение…

— Едва ли… Ты своим необдуманным поступком сильно его огорчила. Как мне ни тяжело, а все же я должна сказать: твой отец не только не хочет тебя видеть, но даже не хочет о тебе и слышать… Натали, ты знаешь, как я тебя люблю, я со слезами за тебя просила, умоляла брата простить тебя. Ни мои слезы, ни моя мольба не тронули его жесткое сердце. Он сегодня же тебя отправляет.

— Куда? — быстро спросила у тетки княжна Наташа, меняясь в лице.

— В ярославскую усадьбу покуда. А если ты не согласишься выйти замуж за графа Баратынского, то брат решил отправить тебя в какой-нибудь отдаленный монастырь.

— Ну, что же, лучше монастырь, чем постылый муж.

— Это еще не все, Натали. Твой отец непременно хочет, чтобы в монастыре ты приняла постриг.

— Лучше я и на это решусь, чем быть женою графа.

— Как, Натали, ты хочешь принять постриг! — с удивлением воскликнула старая княжна.

— Если это необходимо. Если папа того желает, — печально опуская свою хорошенькую головку, ответила княжна Наташа.

— Успокойся, милая Натали. До этого еще далеко, да едва ли когда и будет. Пройдет гнев у твоего отца и он простит тебя. Непременно простит. Я буду за тебя просить.

— Милая, дорогая тетя, — княжна Наташа поцеловала у княжны Ирины Платоновны руку.

— А теперь, Наташа, давай собираться в дорогу, укладываться.

— Как, тетя, и вы со мной поедете?

— Неужели я тебя оставлю. Брат не хотел, чтобы я с тобой ехала. Но я упросила.

— С вами, милая тетя, никакая ссылка мне не страшна! Я с вами готова ехать хоть на край света.

— А знаешь, Натали. Находясь, так сказать, при тебе, я буду изображать твою тюремщицу. Да, да, твой отец этого хочет.

— С такой тюремщицей, как вы, и тюрьма не страшна будет… Тетя, голубушка, скажите, вы, может, слышали, знаете, что ожидает Сергея Дмитриевича… Умоляю вас, скажите…

Красавица княжна опустилась на колени перед старой княжной, целовала ее руки.

— Не знаю, милая Натали, право, не знаю. Но, думаю, хорошего ожидать ему нечего. Твой отец страшен и мстителен бывает в своем гневе. Он ни на что не посмотрит.

— Боже, Боже! — чуть не с отчаянием произнесла княжна Наташа.

— Успокойся, милая… Я, может, узнаю… я постараюсь узнать… Перед отъездом непременно спрошу у брата…

А теперь позови своих горничных и прикажи им укладывать твои вещи, а я пойду позабочусь о своих. — Проговорив эти слова, княжна поцеловала племянницу и вышла.

Князь Платон Алексеевич торопился отправить в свою ярославскую вотчину княжон — дочь и сестру.

Сборы их были непродолжительны.

Дорожная большая карета-возок, запряженная в шесть лошадей, ждала княжон, а также и две тройки, запряженные в телеги с верхом; одна телега предназначалась для княжеского камердинера.

Григорий Наумович должен был сопровождать княжон до усадьбы, с ним «для охраны» ехали четверо вооруженных дворовых; в другой телеге горничные девушки; в числе их находилась и любимица княжны Наташи Маша, преданная и готовая для княжны в огонь и в воду.

За несколько минут до отъезда в кабинет князя Платона Алексеевича вошла его сестра, старая княжна.

— Брат, кони поданы и мы через несколько минут должны ехать, — тихо и робко промолвила она, садясь на канапэ близ князя.

— Знаю… добрый путь, — коротко ответил старый князь.

— Перед отъездом ты, брат, не желаешь ничего мне сказать?

— Ничего особенного…

— А относительно Натали?..

— Относительно преступной дочери сделано мною письменное распоряжение, которое находится у моего камердинера.

— Что такое за распоряжение?

— Узнаешь, когда приедешь в усадьбу.

— Брат, ты не желаешь ли сказать несколько слов Натали… проститься с ней…

— Не желаю ни того, ни другого.

— Брат мой… смягчи свое крутое сердце… Пожалей дочь… она так несчастна…

— А меня она пожалела? Пожалела меня? — гневно крикнул князь, быстро вставая с кресла и принимаясь бегать по кабинету. Она, мерзкая девчонка, не пожалела моих седых волос… осрамила… Что теперь станут говорить в Москве. Княжна Полянская назначает свидание офицеришке безродному. Амуры с ним разводит.

— Не придавай тому большого значения, брат… Ведь это почти шалость…

— Хороша шалость… Нечего сказать! А знаешь ли, моя любезная сестрица, если бы та шалость зашла далеко, то я бы убил и подлеца-соблазнителя и мою опозоренную дочь…

— Ах, брат, какие ты страсти говоришь.

— Поверь, у меня не дрогнула бы рука сие выполнить.

— Кстати, что ты намерен сделать, или как поступить с Серебряковым?

— А зачем тебе то знать?

— Я так спросила, брат. Надеюсь, ты с господином Серебряковым ничего не сделаешь непозволительного, недостойного?

— По-твоему, любезная сестрица, его я должен погладить по головке, так что ли:?

— Никто этого тебе не говорит. В своем гневе, брат, не забывай, что Серебряков офицер и дворянин, и с людьми его ранга не обходятся как с крепостными.

— Прошу не учить меня обхождению.

— Брат, прошу тебя, прости свою дочь — она слишком неопытна. Не гневайся на нее… Она и то страдает.

— У меня нет дочери. Понимаешь ли, нет.

— А Натали?

— Она не дочь мне, не дочь… Так ты ей и скажи, так и скажи! — не проговорил, а как-то злобно крикнул князь.

— Какое у тебя жестокое сердце, брат.

— Ну, уж какое есть, сестрица. Прощай: время ехать вам.

— Неужели ты не выйдешь проститься с Натали? Благослови ее…

— Много для нее чести… Ступай, мне надо переговорить еще с камердинером; сделать ему несколько приказаний. Да вот он, легок на помине.

В кабинет вошел старик Григорий Наумович.

— Ну, сестра, оставь нас.

— Ухожу. В самый отъезд я зайду к тебе проститься, — проговорив эти слова, княжна Ирина Алексеевна вышла.

— Григорий, ты все выполнил, что я тебе приказывал? — оставшись вдвоем с камердинером, спросил у него старый князь Полянский.

— Все, ваше сиятельство.

—‘ И людишек допрашивал?

— Как же, ваше сиятельство… пыткой грозил; а некоторых и постегать на конюшне приказал для острастки, а еще, чтобы воли своему языку не давали. «Все, мол, что вы видели в княжеском саду, забудьте».

— Так, так! Чтобы и намека на то не было. Горе будет, если хоть единым словом кто из моих людишек обмолвится… Лучше бы тому и не родиться на свет.

— Будьте спокойны! никто слова не промолвит, жалея свою шкуру, ваше сиятельство.

— А сторожей, что плохо стерегут мой двор и сад, ты поучил? — спросил у своего доверенного камердинера князь Платон Алексеевич.

— Как следует поучил, ваше сиятельство, будут помнить… По полсотни всыпал.

— Еще мало… Большего они стоят, псы!.. Вот что, Григорий: свезешь княжон в усадьбу и сдашь мои «инструкции» приказчику, спеши в Москву, ты мне нужен.

— Слушаю, ваше сиятельство.

— Ну, медлить нечего. Доложи княжнам, что время в дорогу. Еще прикажи холопишкам, чтобы ко мне никого не допускали. Ступай. Старый князь заперся в кабинете.

XXVIII

Вы говорите, граф Петр Александрович, какие-то странности, — с волнением сказала государыня, обращаясь к фельдмаршалу Петру Александровичу Румянцеву-Задунайскому, который только что прибыл в Петербург с Дуная, после короткой остановки в Москве.

— А эти странности, ваше величество, все же совершаются, — почтительно ответил императрице Екатерине Алексеевне граф Румянцев-Задунайский.

— Странно, удивительно!

— Все удивлены, ваше величество?

— Вы, граф, посылали искать? Наводили справки?

— Самые тщательные розыски были произведены. Вся московская полиция была поставлена на ноги. И все без успеха! Мой адъютант как в воду канул, ваше величество.

— Странно… Поручик Серебряков в бытность свою в Москве, где останавливался, вы про это, граф, надеюсь разведали? — после некоторой задумчивости спросила у Румянцева-Задунайского императрица.

— К сожалению, нет, да и трудно узнать, ваше величество.

— Большого труда нет, граф; постоялые дворы, где останавливаются дворяне и военные, наперечет. Стоит только собрать содержателей сих дворов и расспросить их о поручике Серебрякове; у кого-нибудь из них он, наверное, останавливался. Впрочем, полиция, вероятно, наводила эти справки.

— По моем приезде в Москву, ваше величество, я спрашивал про Серебрякова у своего старого приятеля и сослуживца у князя Платона Алексеевича Полянского.

— Знаю; князь непомерно спесив, заносчив и гордится своим старинным родом.

— Смею доложить вашему величеству, что у князя Полянского есть много и хороших качеств.

— Только их не видно. Но не в том дело, граф. Вы говорите, что расспрашивали у князя про поручика Серебрякова.

— Расспрашивал, ваше величество.

— Князь с ним знаком?

— Как же, Серебрякову князь Платон был чуть не благодетелем; по его рекомендации я и взял Серебрякова к себе в адъютанты.

— Ну, что же сообщил ваш князь?

— А то, государыня, что Серебряков перед отъездом своим в Питер несколько раз у него был.

— Стало быть, Серебряков останавливался не у князя?

— Нет, государыня. Остановился он на постоялом дворе, только на каком, неизвестно, — ответил императрице граф Румянцев-Задунайский.

— Ну, мы это узнаем. Если, как вы, граф, говорите, князь Полянский был благодетелем Серебрякова, то почему же он не останавливался в княжеском дому?

— Думаю потому, ваше величество, у князя Платона взрослая дочь.

— У него есть дочь?

— Есть, государыня, и смею, сказать, княжна Наталья красавица на удивление.

— О, с каким увлечением и жаром, граф, вы проговорили эти слова. Уж не влюблены ли в эту «красавицу на удивление!» — императрица весело засмеялась. — Однако шутки в сторону. Исчезновение поручика Серебрякова меня удивляет, скажу более, пугает. Мною было написано к вам, граф, письмо довольно важное и секретное. Письмо это я вручила Серебрякову. Его, кроме вас, никто не должен был бы читать и, если письмо попадет в другие руки, может быть огласка. Во что бы то ни стало надо напасть на след Серебрякова. Это, граф Петр Александрович, я вам поручаю. Немедля поезжайте в Москву и распоряжайтесь полицией и другими нужными вам людьми по своему усмотрению… Повторяю вам, письмо, писанное мною, надо вернуть не вскрытым. Возьмите сыщиков, доройтесь, граф, допытайтесь, — значительным голосом проговорила государыня.

— Слушаю, ваше величество, я завтра же выеду в Москву, — с низким поклоном ответил фельдмаршал Румянцев-Задунайский.

— Да, да… Поезжайте… Расспросите потщательнее у своего приятеля князя Полянского… Постойте, граф, постойте. Какая мысль! Вы говорите, у Полянского есть дочь «красавица на удивление», как вы выразились. Ведь так?

— Так точно, ваше величество.

— Уж нет ли здесь романа?..

— Какой же может быть роман, ваше величество? — с удивлением промолвил Румянцев-Задунайский.

— Молодой красивый гвардеец и красавица княжна… вот и роман.

— Того не может быть, государыня…

— А почему, граф?

— Княжна аристократка, она никогда не решится завести амур с безродным офицером. Да и сам князь Платон сего никак не допустит…

— Что не допустит князь свою дочь до венца с Серебряковым, может быть; но также верно и то, что он не может дочери запретить любить, кого она хочет… Я вам, граф Петр Александрович, советую расспросить Полянского о поручике Серебрякове, даже допросить его. Так или иначе, а вы постарайтесь разыскать исчезнувшего Серебрякова и то письмо, которое я вручила ему для передачи вам.

— Слушаю, ваше величество.

— Ну, об этом довольно. Теперь поговорим с вами о наших делах на Дунае. Вот кстати пришел и Григорий Александрович, он не будет, граф, лишним в нашей беседе, — приветливо улыбаясь вошедшему Потемкину, проговорила государыня. Григорий Александрович Потемкин стал пользоваться большим фавором: он во всякое время входил без доклада в кабинет государыни.

Звезда счастия Потемкина быстро появилась.

Беседа императрицы Екатерины Алексеевны и её двух вельмож о ходе наших дел на Дунае продолжалась довольно долго. Прерывать эту беседу никто не мог.

Граф Румянцев-Задунайский и генерал Потемкин вместе вышли после совещания из кабинета государыни.

— Кстати, Григорий Александрович, не можете ли вы мне сообщить кое-что о моем бесследно пропавшем адъютанте, чем бы премного меня, старика, обязали, — останавливаясь в одном из зал дворца, обратился с такими словами Румянцев-Задунайский к Потемкину.

— С готовностью рад, граф Петр Александрович, только слишком немного. Сколько помнится, поручика Серебрякова вы присылали ко мне с письмом?

— Присылал, только не к вам, ваше превосходительство, а к ее величеству, государыне; а к вам так, между прочим, — рассерженный надменным тоном Потемкина, сухо промолвил ему фельдмаршал Румянцев-Задунайский.

— Это все равно, граф, ведь вы изволили же присылать его ко мне?

— Ну, да… «изволил», а содержание того письма вы помните, генерал?

— Кажется, что-то такое, вы, ваше сиятельство, желали от меня узнать о смерти… о дуэли покойного князя Голицына, — небрежно, но едва скрывая смущение, проговорил Потемкин.

— Да, государь мой, точно желал узнать о роковой дуэли всеми нами любимого и глубокоуважаемого князя Петра Михайловича. Я хотел узнать подробно о его преждевременной кончине… Покойный князь был моим лучшим другом, и права друга дают мне, государь мой, тоже некое право спросить вас, как секунданта убитого князя, как произошла дуэль?

— Вы заговорили со мною, граф, не о дуэли, а о своем пропавшем адъютанте, — хмуро ответил Потемкин.

— Уж одно, государь мой, к одному.

— О том, и о другом не место и не время говорить, граф, — весь вспыхнув, с неудовольствием промолвил Потемкин. — Простите, мне некогда, — добавил он и быстро пошел вперед.

— А, господин генерал, «знает, видно, кошка, чье мясо съела», — вслед удалявшемуся Потемкину громко проговорил старый фельдмаршал.

— Что вы этим, граф, хотите сказать? — остановившись, бледный как смерть, дрожащим голосом спросил Потемкин.

Слова Румянцева-Задунайского сильно его кольнули, задели за живое. Напомнили ему что-то страшное, ужасное, которое он старался всеми силами забыть, ничего не помнить.

«Граф знает, он подозревает», — эта мысль заставила едва совладать с собою Потемкина.

— Ничего особенного, государь мой, я только в пример привел поговорку…

— Какой пример? Кому? — несколько оправившись, спросил у фельдмаршала Потемкин.

— Вам в пример.

— Как., как… мне?..

— Ну, да… вам… вам… Впрочем, довольно об сем. Вы, государь мой, идите своей дорогой, а я пойду своей… Только гляди, господин генерал, не оступись.

Тут к графу Петру Александровичу подошел какой-то придворный вельможа и заговорил с ним.

А Потемкин, бледный, встревоженный словами графа, поспешил к дворцовому выходу, проклиная свою встречу с Румянцевым-Задунайским.

XXIX

Граф Петр Александрович Румянцев-Задунайский, исполняя на него возложенное поручение императрицей — напасть на след исчезнувшего неизвестно куда своего адъютанта Сергея Серебрякова и сам заинтересованный этим, принялся за самые тщательные розыски, имея себе помощником начальника московской полиции.

Нечего говорить о том, что вся полиция, все сыщики поставлены были на ноги. Кажется, в Москве не было дома, где бы не спрашивали или не разузнавали бы о поручике гвардии Серебрякове.

Искали, наводили справки не только в Москве, но и вне ее, по дорогам, по которым должен был проезжать Серебряков из Москвы к Дунаю.

Но все тщательные и продолжительные розыски ни к чему не привели.

О Серебрякове не было ни слуху ни духу; он как в воду канул.

Из всех сыщиков того времени выделялся один хитрый, пронырливый сыщик Мишка Жгут.

Мишка Жгут прежде был сам жуликом и вором; его не раз судили, наказывали и выпускали на свободу, он опять принимался красть, его опять наказывали.

Наконец Мишке Жгуту надоело это «ремесло», и он был принят на службу при полиции сыщиком.

Куда в то время плохо пришлось ворам и мошенникам.

Мишка Жгут, хорошо зная своих бывших товарищей по ремеслу, принялся их ловить и предавать в руки правосудия.

Разбои, воровство и грабежи стали в Москве много реже.

И все это благодаря труду Мишки Жгута. Какая ни случись в Москве кража или какое преступление, Мишка Жгут непременно отыщет преступника.

Начальник полиции, получив от фельдмаршала Румянцева-Задунайского приказ разыскать офицера Серебрякова, обратился «к помощи и содействию» Мишки Жгута.

— Выручай Мишка… услужи!.. Отрой живым или мертвым офицера Серебрякова; отыщи его на дне морском и за это получишь большую награду. Денег на расход и людей на подмогу — бери, сколько хочешь… только разыщи… ведь сама государыня императрица того хочет, — такие слова проговорил Мишке Жгуту обер-полицеймейстер, отпуская его на розыски.

Сыщик дал слово своему начальнику выполнить его приказ.

Мишка Жгут со всем пылом принялся за розыски: на успех он надеялся и ему не составило большого труда разузнать, где поручик гвардии Серебряков останавливается по приезде своем в Москву.

На Ивана Зорича, содержателя постоялого двора «для приезжих дворян и офицеров», полиция давно «сумнительно» посматривала, он находился у полиции в подозрении.

Но благодаря ловкости Ивана Зорича, а также и его «карману», его терпели и из Москвы не выселяли.

— Ну, пан, говори со мной начистоту, куда ты подевал своего постояльца офицера Серебрякова? Меня ты, пан, знаешь! От меня ничего не утаишь, ничего не скроешь! Я всю подноготную узнаю. Еще не вздумай отпираться: знать, мол, ничего не знаю, ведать ничего не ведаю. Не поверю, допытаюсь…

Так сразу начал свой допрос сыщик Мишка Жгут Ивану Зоричу, запершись с ним в чистой горнице постоялого двора. На столе перед сыщиком стояли вино и закуска.

— Я и не думаю отпираться, господин; офицер Серебряков всегда у меня останавливается… потому мой постоялый двор на всю Москву один; думаю, пан, и вам про это ведомо, — нисколько не смутившись, ответил сыщику Зорич.

— А когда у тебя в последний раз останавливался Серебряков?

— Да месяца два тому, как он ушел от меня, ни копейки не заплатив.

— Ушел, говоришь, а не уехал?

— Ушел, пан, и свои вещи у меня оставил. Горницу, в которой остановился офицер Серебряков, запер и ключ с собой взял… Недели две ждал я возвращения пана офицера, а когда его горница потребовалась для других постояльцев, я принужден был взломать замок.

— Ну, а ведомо ли тебе, куда от тебя пошел Серебряков? — не спуская своего проницательного взгляда с Ивана Зорича, быстро спросил у него сыщик.

Не сразу на это ответил ему Зорич, а несколько подумав, сказал:

— Не знаю…

— Вот и врешь, пан! — огорошил его Мишка Жгут.

— Как вру?

— Да так, как многие врут!..

— Я… я не вру…

— Не спорь со мною!.. Я говорю врешь, стало быть и врешь!.. Ну, сказывай, куда от тебя пошел офицер Серебряков, к кому? Да не виляй хвостом, дознаюсь…

— Право же, господин, не знаю… Не веришь, побожусь.

Иван Зорич не хотел впутывать себя в дело Серебрякова, поэтому и думал умолчать о том, куда пошел Серебряков с постоялого двора, хотя это Зоричу было и хорошо известно.

— Слушай, Зорич, мне не скажешь, палачам в застенке скажешь…

— Как, разве меня пытать будут? — побледнев, воскликнул Зорич.

— А ты думал, станут смотреть; по доброй воле не скажешь, лютая пытка тебе язык развяжет… Ведь граф Румянцев-Задунайский шутить не станет… Ну, говори!

— Да что же мне говорить, когда я сам не знаю, куда от меня пошел офицер Серебряков… Ведь постояльцы не обязаны мне о том сказывать, — попробовал было «отнекаться» содержатель постоялого двора «для приезжих благородных».

— Ох, пан Зорич, не вертись, не виляй, мол, хвостом… Иль дыбу захотел попробовать, — погрозил сыщик Мишка Жгут, выпивая чарку за чаркой крепкого вина.

— О, Матерь Божья! Что ты, пан сыщик, говоришь. За что меня пытать, я и так скажу, пожалуй.

— Вот и давно бы так. Ну, сказывай, пан Зорич, что про офицера Серебрякова знаешь! А винцо у тебя знатное. Ну, сказывай!

— Хоть и не говорил мне пан офицер, куда от меня он пойдет, а я все же знаю, что пошел он на свидание к своей коханной паночке, красавице княжне.

— К какой княжне?

— А к дочке ясновельможного пана, князя Полянского.

— Да ты не врешь, не морочишь! — с удивлением вскрикнул Мишка Жгут, приготовляясь залпом осушить чарку.

— Стану ли врать, когда пану офицеру я с княжной его коханной и свиданьице устроил, — хвастливо промолвил Иван Зорич.

— Сказывай скорее; все сказывай!

— А вот прослушай, пан сыщик. Тут Зорич с некоторыми прикрасами подробно рассказал Мишке Жгуту о том, как он, нарядившись продавцом кружев, проник в княжеский дом и как княжеской дочери передал от ее «милого дружка» любовную «цыдулку», в которой «коханная княжна, пану офицеру» назначила свидание.

Рассказал Иван Зорич и о том, как Серебряков пошел на свидание в княжеский сад и уж больше на постоялый двор не возвращался.

— Так, стало быть, по твоим словам, офицер Серебряков и застрял в княжеском дому? — выслушав рассказ Зорича, проговорил сыщик.

— Так, пан, и застрял.

— С того раза ты больше его не видал?

— Не видал… Все ждал пана, все ждал и принужден был сломать замок у горницы, которую у меня занимал пан офицер.

— Ладно, слышал это!.. Может сам сиятельный граф потребует, чтобы ему ты рассказал все то, что мне сейчас ты рассказал. Будь к тому готовым.

— Что же, я и самому ясновельможному пану графу рассказать готов.

— Только гляди, Зорич, что мне говорил, то говори и его сиятельству — не вертись, прямо все выкладывай. Не то худо будет!

— Все скажу, что сам знаю. А как же, пан сыщик, награду мне за свой правдивый рассказ ждать или нет?

— А за что про что, не слыхал?

— Как за что, а за…

— За то, что ты обманом вошел в дом и княжеской дочери сводчиком был?.. За это у нас, пан Зорич, знаешь, как награждают? На площади кнутом.

— О, Матерь Божия, что говорит пан сыщик, — меняясь в лице, — с испугом воскликнул Зорич.

— Правду говорю. Если ты не хочешь отведать батогов или кнута, то подари мне рублевиков пяток, я тебя как нибудь «освечу», от наказания отведу. Не то, пан Зорич, быть тебе битому нещадно, и этого мало, из Москвы выгонят.

— О, Матерь Божия, спаси! Пять рублевиков, какая уйма денег! Ох, ох, как много. Как не охал Зорич, а все же пришлось ему проститься с пятью рублевиками; в то время эта сумма была довольно порядочная.

XXX

Сыщик Мишка Жгут торжествовал; он почти напал на след гвардейского офицера Серебрякова; он предвкушал уже получить обещанную награду.

Мишка Жгут не преминул довести до сведения графа Румянцева-Задунайского о том, что разузнал о Серебрякове от содержателя постоялого двора Ивана Зорича. Вместо похвалы своему труду, вместо ласкового слова, которое ожидал сыщик услыхать от важного вельможи Румянцева-Задунайского, Мишка Жгут услыхал от него брань и грозный приказ не сметь оглашать показание поляка Зорича.

— И ты, и этот поляк — вы оба набитые дураки и негодяи! Оба вы заслуживаете палок! И ты смел подумать, что княжна, дочь родовитого, богатого князя Полянского полюбит и пойдет на свидание к офицеру, — кричал граф Румянцев-Задунайский на опешившего сыщика, стоявшего перед графом с разинутым ртом и с широко раскрытыми глазами.

— Как ты смел только подумать, безмозглая твоя голова!

— Я… я, ваше сиятельство…

— Молчать! Да знаешь ли, что князь Полянский мой искренний друг и благоприятель?

— Я, ваше сиятельство, что слышал…

— Что? Что ты слышал! Все это болтовня, сплетни и за эту сплетню твоего приятеля поляка Зорича посадят в острог. Я об этом сделаю сейчас же распоряжение! Если и ты будешь разглашать про амуры княжны Полянской, то острога и тебе не миновать. Слышишь ли, господин главный сыщик?

— Слышу, ваше сиятельство, — с глубоким вздохом ответил Мишка Жгут.

— Да ты, любезный, не вздыхай. Меня ведь, ни разжалобишь. Я и тебя в острог упеку.

— Помилуйте, ваше сиятельство.

— Помилую, если ты болтать не будешь и станешь свой язык держать на привязи.

— Никому не скажу, ваше сиятельство.

— Ну, то-то!.. Смотри у меня в оба. И помни, чтобы ни словом, ни делом не сметь припутывать князя Полянского и его дочь.

— Слушаю, ваше сиятельство.

— А поляка Зорича, за то, что он смел быть сводчиком офицера Серебрякова и княжны Полянской, посадить в острог. Об этом я сейчас напишу обер-полицеймейстеру, и ты снесешь ему мой приказ.

— Слушаю, ваше сиятельство.

Граф Румянцев-Задунайский написал приказ об аресте Ивана Зорича и отдал этот приказ сыщику Мишке Жгуту.

А тот, поклонившись чуть не до земли грозному вельможе, поспешил оставить его кабинет.

«Вот тебе бабушка и Юрьев день! Вот тебе и надежда на награду! Не думано не гадано, я чуть в беду не попал. За что же?

Мне приказали напасть на след пропавшего офицера Серебрякова, я и напал… и за это в ответ попал… вот где правда-то? Ищи ее, голубушку, по свету. Ох дела, дела! А прежде чем отдать приказ об аресте Зорича, я к нему зайду… побеседую с ним… и от этой беседы в мой карман бедно-бедно перепадет рублевиков сто, а может и больше», — таким размышлениям предавался сыщик Мишка Жгут, направляясь из дома, где на время остановился фельдмаршал Румянцев-Задунайский, не к обер-полицеймейстеру, а к постоялому двору Ивана Зорича.

Про что беседовали ловкий сыщик с не менее ловким Зоричем, осталось никому не известным, так как беседовали они, запершись в горнице. Беседа их была непродолжительная, а ее последствие было таково.

Иван Зорич, проводив сыщика Мишку Жгута, быстро собрался и так же быстро ушел со своего постоялого двора, сказав доверенному приказчику следующее:

— Я сейчас получил известие, что моя мать умирает, поэтому я и тороплюсь ехать на родину… В мое отсутствие будь ты хозяином и веди дело, а когда я вернусь, то потребую от тебя отчета.

И ловкий Зорич, взяв с собою деньги и драгоценные вещи, которые у него водились, покинул Москву, а скоро и Россию.

Спустя часа три после отъезда, или, скорее, побега Зорича, его пришли арестовывать по приказу начальника полиции.

А Ивана Зорича уже и след простыл. За ним снаряжена была погоня.

Но Зорич был и ловок и хитер: его не скоро догонишь.

Погоня, посланная за ним, вернулась ни с чем.

А между тем Румянцев-Задунайский, получив сведения, что его адъютант Сергей Серебряков, перед тем, как ему пропасть, отправился в дом князя Полянского на свидание с княжною Натальей, и что это свидание ему устроил хитрый поляк, содержатель постоялого двора, Иван Зорич, граф немедленно отправился к князю Полянскому за «разъяснением».

— А, граф Петр Александрович, здравствуй, дружище!.. Прямо из Питера? — такими словами встретил князь Полянский своего старого приятеля и сослуживца, идя к нему навстречу.

— Здравствуй, здравствуй, князь.

Старые приятели-вельможи обнялись и расцеловались.

— Дозволь тебе попенять, граф Петр Александрович, не хорошо, брат, забывать старых и преданных друзей.

— Я и не думал, что ты, князь!

— Уж не оправдывайся…

— Да право же, князь Платон Алексеевич, я и не думал забывать тебя.

— А почему у меня так давно не был? Говорят, в Москве ты которую неделю пребываешь, а ко мне ни разу и не заглядывал… Я бы сам к тебе приехал, да хворость останавливает.

— Да все недосуг было; дела много, вот выбрал время и прямо к тебе.

— Спасибо, граф Петр Александрович, спасибо, что не забываешь своего старого сослуживца и приятеля. Прибыл ты ко мне, граф, в самый раз… Ведь я теперь один.

— Как один, а где же княжна? — с удивлением спросил у князя Полянского граф Румянцев-Задунайский.

— В ярославскую вотчину уехала, — как-то хмуро ответил князь Полянский.

— Зачем?

— Так, погостить, побывать, проехаться.

«А это не спроста, в такую пору отправил дочь в глушь», — подумал граф Петр Александрович.

— А я все, князь, разыскиваю своего адъютанта, — проговорил он.

— Ну, и что же, не увенчались успехом, граф Петр Александрович, твои розыски?

— Успех хоть и небольшой, а есть, я напал на след, — как-то значительно проговорил граф Румянцев-Задунайский, не спуская своего пристального взгляда с князя Полянского.

— Не может быть, — быстро воскликнул тот, меняясь в лице.

Почему не может быть? Нет, князь, я напал на след офицера Серебрякова.

— С чем тебя, граф, и поздравляю; будь добр, расскажи, где и как напал ты на его след; ведь тебе ведомо, что офицером Серебряковым и я немало интересуюсь, — уже совершенно спокойным голосом проговорил князь Полянский; он овладел собой и старался скрыть свое волнение, не выдать себя.

— Рассказать возможно.

— Пожалуйте, граф Петр Александрович, это прелюбопытно.

— Изволь, князь Платон Алексеевич; мой адъютант Серебряков с постоялого двора, где он остановился по приезде из Питера, пошел к тебе и уж больше домой, т. е. на постоялый двор, не возвращался.

— Ко мне, говоришь, пошел? — стараясь овладеть собой, спросил князь Полянский.

— Да, князь, к тебе.

— Вот как! А зачем? Про то, граф, ты не слыхал?

— И про то, князь, слышал, — с ударением на слове «слышал», — ответил князю Полянскому его прежний сослуживец и старый приятель.

— Вот как, и про то слышал?

— Да, слышал, и хочешь, скажу, зачем Серебряков к тебе пошел.

— Тебе, граф Петр Александрович, ведомо, что офицер Серебряков вхож в мой дом?

— Да, прежде он был к тебе, князь, вхож, ты принимал его, а потом отдал приказ не принимать Серебрякова.

— Как, граф, тебе и сие ведомо?

— Да, ведомо.

— Если я отдал приказ своим дворовым не принимать Серебрякова, то зачем же он ко мне пошел?

— На свидание с княжной, твоей дочерью, — тихим, спокойным голосом ответил граф Румянцев-Задунайский.

— Граф, что вы говорите, вы… вы забываетесь! — сердито возвышая голос, весь вспыхнув, проговорил князь Полянский, переходя с дружеского «ты» на вежливое «вы».

— Полно, князь Платон Алексеевич, не волнуйся, не сердись; говоришь ты не с кем другим, а со мной, с твоим старым сослуживцем и сердечным приятелем, который тебе предан, как близкому родичу. Ни худа ни лиха я тебе и не пожелаю. — Успокойся, дружище, давай с тобой откровенно, по-приятельски, поговорим, начистоту значит, — добродушно проговорил фельдмаршал Румянцев-Задунайский.

— Я просто, граф, удивлен и, скажу более, я поражен твоими словами, — несколько успокоившись, промолвил князь Полянский, принимая в разговоре с графом опять дружеский тон.

— Что, приятель, поделаешь! И я был удивлен, когда услыхал, что будто Серебряков к княжне Наталье Платоновне на свидание ходил и уж больше к себе домой не возвращался.

— Что, граф, ты хочешь этим сказать?

— А то, что молодчика ты наверное застал на свидании и припрятал его, куда-нибудь в укромное местечко, чтобы он не хвалился своей амурной победой.

— Граф! Петр Александрович!..

— Да не горячись ты, пожалуйста, князь Платон Алексеевич… Ведь ишь, какая горячка!.. С тобой и говорить опасно… Пожалуй сгоряча прибьешь меня, старика, — с добродушной улыбкой, заметил своему старому приятелю граф Румянцев-Задунайский.

Он теперь точно был уверен, что офицер Серебряков куда-нибудь припрятан князем Полянским.

— Граф, ты, кажется, не знаешь, что своими шутками наносишь мне оскорбление…

— Я не шучу…

— Не шутишь? — притворяясь удивленным, переспросил у своего приятеля князь Полянский.

— Мне не до шуток, князь-голубчик… Сама государыня приказала розыскать пропавшего офицера Серебрякова…

— Вот как… Даже государыня знает?

— У Серебрякова было письмо секретное, относительно наших военных дел с турками, которое вручила ему государыня для передачи мне… Понял теперь, какое завязалось дело?

— Как не понять, граф, понял…

— Ее величество соизволила повелеть мне, во что бы то ни стало, то письмо вернуть не вскрытым… А где я возьму письмо, когда сам Серебряков исчез, пропал…

— Что же от меня ты хочешь, граф? — едва скрывая волнение, спросил князь Полянский.

— Хочу, князь Платон Алексеевич, чтобы ты сообщил мне что-либо про Серебрякова…

— Сообщить могу, граф, немного: скорее, повторю, потому я уже говорил тебе, что Серебряков бывал у нас прежде, а потом я, по некоторым причинам, не стал его принимать…

— Только и всего?..

— Да, граф, только и всего?..

— Мало же…

— Чем богат, — стараясь улыбнуться, промолвил князь Полянский.

— Князь, я думал, ты мне по-приятельски расскажешь все, без утайки… Не заставишь меня принимать никаких мер, а ты…

— Я, граф, все сказал… Больше я ничего не знаю, ничего…

— В голосе князя Полянского слышались неудовольствие, раздражительность.

— И про то не знаешь, что твоя дочь — княжна свидание назначила, посредством одного поляка, перерядившегося торговцем кружевами. Этого поляка я приказал схватить… Он наверное теперь сидит в тюрьме…

— Я… я решительно ничего не понимаю… Свидание посредством какого-то поляка… Серебрякову дочь назначила свидание… Удивляюсь, к чему все это вы мне говорите, граф Петр Александрович, — не произнес, а как-то нервно вскрикнул князь Полянский.

— К чему я говорю? А к тому, что жалею тебя; всеми силами стараюсь тебя выгородить из этого некрасивого дела…

— Какого дела? Какого? Ну, допустим, что моя дочь, по своему девичьему легкомыслию, назначила свидание этому мерзавцу Серебрякову… Так вам-то что же, граф, до сего?.. Вы ведь не жених моей дочери… ни сват, ни брат!..

— В том мне дела нет, князь… это верно. Я, исполняя волю нашей всемилостивейшей государыни императрицы, желаю только знать, что вы сделали с поручиком гвардии Серебряковым… он пошел к вам в дом, есть на то улика. Где он?

Граф Румянцев-Задунайский проговорил эти слова уже не дружеским тоном, а резко и возвышая голос.

— Я, повторяю, не знаю… я не сторож за вашим Серебряковым и не хожу за ним, — также резко и гордо ответил ему князь Полянский.

— Это последнее ваше слово, князь?

— Последнее, граф.

— Ну, стало быть, делать здесь мне больше нечего, — вставая и направляясь к двери, рассерженным голосом промолвил князь Петр Александрович.

Князь Полянский ни слова на это не сказал своему бывшему сослуживцу и старому приятелю.

Он сидел молча, с мертвенно бледным лицом, понуря свою седую голову. Между друзьями вельможами произошел раздор, размолвка.

— Князь, я должен принять некие меры, для вас неприятные, — в дверях проговорил граф Румянцев-Задунайский.

— Делайте, граф, что хотите…

— Я прикажу вашим дворовым произвести строгий допрос.

— Если, граф Петр Александрович, вам на то дана власть, то допрашивайте.

— Может, потребуется и обыск…

— Как! Обыск в моем доме! — с негодованием воскликнул князь Полянский.

— Что делать… вы, князь, сами, своим упорством доводите до сей крайности.

— Ну, что же! обыскивайте!., перешарьте весь мой дом… срамите меня!.. Мне уже заодно терпеть!.. Только никак я не думал и в мыслях своих не держал, что вы, граф Петр Александрович, мой старый сослуживец, мой сердечный приятель, станете моим недругом, — как-то желчно проговорил князь Полянский.

— Я… я, твой недруг?.. Эх, князь, не знаешь ты моих чувств к тебе… Я всеми силами стараюсь замять сие дело… Я приказал посадить в острог поляка Зорича только за то, чтобы он не оглашал про амур твоей дочери… я много о тебе скорбел, а ты своим недругом меня называешь. Впрочем, считай меня кем и чем хочешь, а я все же должен выполнить повеление государыни… Я считаю это за мой священный долг! — с большим достоинством проговорив эти слова, фельдмаршал Румянцев-Задунайский вышел из кабинета князя Полянского.

Оставшись один, Платон Алексеевич долго расхаживал по кабинету, потом позвал своего камердинера и, обращаясь к нему, проговорил:

— Тех холопов, которые были с тобой в саду, помнишь, когда Серебряков?..

— Помню, помню, ваше сиятельство… их я, по вашему приказу, отправил в Саратовскую вотчину, — с низким поклоном ответил Григорий Наумович своему господину.

— А здешние дворовые ведь ничего не знают про свидание княжны в саду с Серебряковым?

— Так точно, ваше сиятельство, никто ничего не знает… и не слыхал никто…

— Это хорошо… пусть им делают допрос…

— Как, ваше сиятельство, разве…

— Да, да… допрашивать станут моих дворовых, может и пытать будут, как в старину, не знают ли они, где находится офицеришка Серебряков… Пусть спрашивают, пусть пытают, никто из нашей дворни не знает, куда мы с тобой припрятали этого мерзавца, вора, укравшего мою дочь!.. Ведь так, никто не знает? — в упор смотря на своего старого, ему душой и телом преданного слугу, спросил у него князь Полянский.

— Никто не знает, ваше сиятельство, те дворовые, что про это знали — далеко.

— Да, да, пусть ищут, пусть допрашивают… Не найти им, куда я упрятал своего злого ворога…

— Где найти, ваше сиятельство.

— Пока жив, офицеришку я не выпущу из моих рук; сидеть ему, псу, в заключении до самой моей смерти!.. И если бы я не боялся греха, то приказал бы удавить его, как щенка паршивого, или уморить голодом!.. И не жаль бы мне его было, не побоялся бы я людского суда, но Божьего суда я боюсь… Посему решил, или осудил я поручика гвардии Сергея Серебрякова к вечному заключению… И никакая сила не спасет его от моей мести… Князь Платон Полянский сумеет постоять за свою княжью честь!.. А хочется графу Петру узнать, куда я припрятал его доверенного адъютанта!.. Государыня, вишь, ему повелела розыскать его… Ну, и пусть его ищет, пусть… Серебряков передо мной виновен и я осудил его своим судом, — громко проговорил князь.

— Как, ваше сиятельство, разве граф Петр Александрович узнал, что офицер Серебряков в заключении? — с удивлением спросил у своего господина Григорий Наумович.

— Узнал, проведал.

— Да как же это, как? — недоумевал старый камердинер.

— Граф Петр много говорил… какого-то поляка припутал, будто поляк устроил свидание в моем саду Серебрякову с княжной Натальей… граф этого поляка приказал в острог посадить… Говорил граф много, да многого я не понял от него, потому очень в тревожном состоянии находился в ту пору. Видишь, поляк-то под видом торговца проник в мой дом… Ты, Григорий Наумович, не припомнишь ли такого случая? — спросил князь Платон Алексеевич у своего камердинера.

— Нет, ваше сиятельство, что-то не припомню, — тихо ответил Григорий Наумович; но он солгал своему господину и, может быть, в первый раз.

Старик-камердинер вспомнил торговца с кружевами, с лицом, как у цыгана, которого он впустил за деньги в княжеский дом.

«Вот оно что выходит, виновник княжеской беды я, через меня и сыр-бор загорелся», — подумал Григорий Наумович и печально поник своей седой головой.

XXXI

«Ох, жизнь, жизнь! Вот, не было печали, так черти накачали!.. Сколько лет я в близкой дружбе находился с князем Платоном Алексеевичем. И вдруг всей нашей долгой дружбе конец. Из-за чего? И зачем я впутал себя в это дело?

Пропал без вести офицер Серебряков, ну и пусть его. Он мне ни сын, ни брат, ни сват. Может, князь Платон и не знает, где находится Серебряков. Положим, быть этого не может. Наверное, князь сам его припрятал, поди, в неволе держит? Нрав князя Платона мне хорошо известен. Его не тронь. Со свету сживет. Пощады от него не жди. Эх, ну, где теперь я искать стану Серебрякова? Не пыткой же мне выведывать у князя Платона, куда он подевал дочернина милого дружка?» — таким думам предавался граф Петр Александрович Румянцев-Задунайский, возвращаясь к себе, в роскошный дом-дворец, находящийся на Моховой, близ Кремля.

Граф Петр Александрович в своей приемной застал обер-полицеймейстера.

Судя по лицу, начальник полиции был чем-то сильно встревожен и озабочен.

— Вы что? — сухо спросил у него фельдмаршал Румянцев-Задунайский.

— Ваше сиятельство, имею честь отрапортовать…

— О чем, что?

— Исполняя приказание вашего сиятельства, я отрядил стражу с полицейским офицером, чтобы арестовать поляка Ивана Зорича и препроводить его в острог.

— Ну, ну? Да говорите скорей, сударь мой! — сердито проговорил граф Петр Александрович, — он недолюбливал начальника полиции.

— Зорич скрылся, ваше сиятельство, бежал, — робко произнес обер-полицеймейстер.

— Как, как бежал?

— На родину бежал, ваше сиятельство.

— А как же ты смел до сего побега допустить преступника! Как смел, спрашиваю я, государь мой?

— Помилуйте, ваше сиятельство.

— Нет, государь мой, миловать тебя я не намерен. О твоем упущении доведу до сведения государыни императрицы.

— Я не виноват, ваше сиятельство.

— А кто же? Может, я по-твоему, виновен? Ты начальник полиции, ты и отвечаешь. Я сейчас поеду к генерал-губернатору жаловаться, — кричал на начальника полиции граф Румянцев-Задунайский.

— Видит Бог, я не виновен, ваше сиятельство. Поляка кто-нибудь предупредил.

— А кто, кто предупредил? Наверное, кто-нибудь из твоих же подчиненных. Я отдал приказ об аресте поляка сыщику?

— Так точно, ваше сиятельство, сыщику Мишке Жгуту, он и доставил мне сей указ; я тотчас же отдал распоряжение об его исполнении.

— Хорошо исполнение, нечего сказать. Мне необходимо было сделать допрос поляку о пропавшем офицере Серебрякове. С кого же я теперь, государь мой, стану чинить допросы? Чтобы бежавший был разыскан. Слышишь?

— Слушаю, ваше сиятельство.

— Где хочешь, а отыщи мне его. Поставь всю полицию на ноги. Пошли по всем дорогам погоню.

— Погоня уже послана, ваше сиятельство.

— Повторяю, поляк Зорич чтобы был отыскан. Не худо допросить хорошенько сыщика, прямо ли к вам он принес мой приказ? — уже более спокойным голосом проговорил граф Петр Александрович.

— Сыщик человек испытанный, ваше сиятельство, исправный и до службы очень старательный.

— А все же допросить его не мешает.

— Будет исполнено, ваше сиятельство.

— Так или иначе, а поляк чтобы был розыскан и представлен мне.

— Слушаю, ваше сиятельство. Еще никаких приказаний не будет от вашего сиятельства?

— Никаких! Ступайте.

С низким поклоном оставил начальник полиции кабинет вельможи; вернувшись к себе, он потребовал немедленно Мишку Жгута.

— Ну, Жгут, выручай! — такими словами встретил начальник полиции сыщика.

— Рад стараться, ваше превосходительство, — вытягиваясь в струнку, ответил тот.

— Верни, розыщи. Вырой хоть из земли или роди мне поляка Зорича!

— Постараюсь, ваше превосходительство.

— Постарайся, Жгут. Иначе мне и тебе придется плохо. Фельдмаршал Румянцев-Задунайский со свету нас обоих сживет.

— Помилуйте, ваше превосходительство, за что же?

— Здорово живешь. Ведь граф не свой брат, с ним не заговоришь! Пожалуется генерал-губернатору, вот и пиши пропало, подавай в отставку. Так ты, Жгут, не доводи меня до такого положения. Выручай. На тебя одна надежда.

— Я, ваше превосходительство, живот свой готов за вас положить.

— Знаю, Жгут, знаю. Поэтому и говорю: выручай, старайся.

— Душою рад, только, ваше превосходительство, прикажите как выручать-то?

— Известно как, верни Зорича и предоставь его, каналью, в мою канцелярию.

— Трудно, ваше превосходительство.

— Что трудно?

— А вернуть поляка.

— Врешь, не трудно. Возьми тройку, мало — две, и лети по следам поляка; верни его во что бы то ни стало.

— Не вернешь, ваше превосходительство, — настойчиво проговорил хитрый сыщик.

— Я… я приказываю тебе!

— Можно, ваше превосходительство, и поляка Зорича не вернуть, а от беды и ответственности перед графом Румянцевым-Задунайским избавиться, — как бы что придумав, живо проговорил Мишка Жгут.

— Но как, как?

— Подложного Зорича предоставить к его сиятельству графу.

— Подложного? Как же это так?

— А вот как-с: ведь его сиятельство, граф поляка Зорича не знает, он ни разу его не видывал!.. Так ли?

— Так, так. Дальше!

— А дальше, ваше превосходительство, будет, что я предоставлю графу другого поляка, который будет называться Зоричем, и он при допросе ответит графу Румянцеву-Задунайскому все то, чему мы научим его говорить.

— Мишка, а ты гений! — весело воскликнул начальник полиции, радуясь находчивости и «смекалке» своего доверенного сыщика.

— Как вы изволили сказать? — не понимая, переспросил Мишка Жгут.

— Говорю, ты гений. Впрочем, слово тебе это неизвестно, объяснять нечего. А ты лучше скажи, у тебя на примете есть человек, который будет изображать перед вельможей графом поляка Зорича, если мы настоящего не поймаем?

— Есть, ваше превосходительство.

— Молодчина ты, Жгут! Право молодчина!

— Только, ваше превосходительство, надо денег дать подложному Зоричу, чтобы он выдавал себя за настоящего.

— Известно. Разве кто даром согласится принять на себя чужое имя.

— Это бы еще куда ни шло. А то ведь тому человеку придется в остроге посидеть, а может и пытку попробовать. Ведь вы сами изволили сказать, ваше превосходительство, что граф Румянцев-Задунайский шутить не любит.

— Верно, Жгут, верно! Кто попадет к нему в руки, тот натерпится муки.

— Вот видите, ваше превосходительство, стало быть без денег нельзя.

— За деньгами дело не постоит.

В тот же день, вечером, перед графом Румянцевым-Задунайским стоял какой-то сомнительной наружности человек, со связанными назад руками. С лица и по своему выговору он походил на поляка или скорее на цыгана, о чем говорил смуглый цвет его лица и черные, кудрявые волосы на голове и длинные такие же усы; ввел его в графский кабинет полицейский комиссар.

— Ты поляк? — пристально посматривая на стоявшего перед собою человека, спросил у него граф Петр Александрович.

— Так точно, ясновельможный пан, сиятельный граф.

— Сказывай свое прозвище.

— Зорич, по имени Иван, — не моргнув глазом, ответил вымышленный Зорич, подкупленный сыщиком Мишкой Жгутом, он был никто иной, как по роду занятий шулер, промышлявший, подобно Зоричу, темными делами. Зорич и Ветринский были друзьями издавна; Ветринский находился почти всегда у Зорича на его постоялом дворе; он так же, как и его приятель, был в сильном подозрении у московской полиции.

Мишке Жгуту не составило большого труда уговориться с Ветринским, чтобы он на время принял имя своего бежавшего приятеля Зорича.

Мишка-сыщик дал ему за это денег и предупредил, чтобы он не боялся, если на несколько дней посадят в острог, и научил, что ему отвечать, когда граф Румянцев-Задунайский будет ему делать «строгий» допрос.

— Допроса я не испугаюсь и к острогу мне не привыкать; у меня там место насиженное. Только денег дай мне побольше. Ради золота я готов предать себя хоть дьяволу! — такими словами ответил поляк Ветринский сыщику.

— С полицией я хочу жить в ладу и потому готов ей помогать, — добавил он.

Денежный торг был заключен, и вот поляк Ветринский преобразился в поляка Зорича.

— Тебя где изловили? — после обычных допросов спросил граф Петр Александрович у мнимого Зорича.

— Верстах в сорока от Москвы, — ответил спокойным тоном Ветринский.

— Зачем бежал?

— Ответственности испугался. Думал меня засудят, вот и сбежал.

— Если правду будешь сказывать, то бояться тебе нечего.

— Извольте спрашивать, ясновельможный сиятельный пан.

— Только, поляк, смотри, по правде, по совести говори… Не заставляй меня прибегать к помощи заплечных мастеров.

— И без них, пан граф, обойдемся.

— То-то, мол, смотри!.. Будешь упираться или неправду говорить, кнут у меня попробуешь.

— Изволь спрашивать, сиятельный граф.

— Офицера Серебрякова знаешь ли?

— Как же мне не знать пана офицера; он всегда у меня останавливается, когда в Москву приезжает.

— Говорят, ты ему свидание устроил с княжною Полянской, правда ли? — пристально посматривая на проходимца, спросил у него граф Румянцев-Задунайский, принимая его за Зорича, содержателя постоялого двора.

— Таиться не стану, то было мое дело.

— Так… Расскажи, как же ты устроил сие дело?

Поляк Ветринский рассказал графу все то, чему его учил сыщик Мишка Жгут.

Надо заметить, что полиция недолюбливала сурового и необщительного князя Платона Алексеевича Полянского.

Особенно же недоволен был князем начальник полиции того времени.

Обер-полицеймейстер несколько раз приезжал с визитом к князю Полянскому и ни разу не был принят.

И, желая, как говорится, «насолить» князю, полиция научила, чтобы поляк Ветринский, давая показание графу Румянцеву-Задунайскому, старался в исчезновении гвардейского офицера Сергея Серебрякова обвинить старого князя Полянского.

Проходимцу Ветринскому это было все равно, и вот он показал на князя Полянского как на виновника. По его словам выходило, что офицер Серебряков наверное посажен куда-нибудь князем Полянским.

— Ну, это ты, поляк, брось! Не моги про то говорить, чего сам не знаешь, — крикнул на Ветринского граф Петр Александрович.

— Простите, ясновельможный граф, я говорю то, что знаю, — с низким поклоном промолвил Ветринский.

— А что ты знаешь, что?

— Пан офицер отправился в дом князя на свидание с его коханной княжной.

— Ну, и что же?

— И больше пан офицер ко мне не возвращался на постоялый двор.

— А разве офицер Серебряков не мог попасть в другое какое место, а не в княжеский дом? — сердито возразил поляку Ветринскому граф Петр Александрович.

— Зачем, ваша ясновельможность, пойдет пан офицер в другое место, когда он пошел в княжеский дом на свидание?

— Молчать!.. Довольно!.. Уведите его, — приказал граф Румянцев-Задунайский полицейскому комиссару, показывая на пройдоху Ветринского.

— Куда меня увести, ясновельможный пан? Неужели в острог?

— А то куда же? Там твое настоящее место…

— Помилуйте, ваше ясновельможность, за что же?

— Уведите же его, — голосом не допускающим возражения, проговорил граф Петр Александрович комиссару.

Ветринский был уведен.

Граф Румянцев-Задунайский, недовольный тем, что впутал себя в историю об исчезновении Серебрякова, стал придумывать, как бы ему прикончить это дело и выгородить князя Платона Алексеевича Полянского, которого он и после размолвки считал за своего приятеля.

«Как ни как, а надо вступиться за старого приятеля и не доводить его до ответственности. Спесив, упрям князь Платон, не в меру горяч бывает, а все же в обиду его не дам и зажму рты тем, кто князя Платона обвиняет в том, что будто он упрятал Серебрякова. Может это и правда… я сам уверен, что князь Платон где-нибудь в неволе держит Серебрякова… Даже может его давно и в живых нет… А все же дело это надо прекратить и князя выгородить… Поляка пускай недели две-три в остроге подержат, покуда молва утихнет, а там прикажу его выпустить… Дня через два-три в Питер поеду с донесением государыне… А к князю Платону я больше не поеду, обидел он меня. Бог ему судья… Я за него, а он думает, что я иду против… А не хочется мне ехать в Питер, не узнав и не решив дело… Да нет, поеду… Мне страшно все это надоело, — так думал граф Румянцев-Задунайский и стал готовиться к отъезду в Петербург.

В Москве он ничего особенного не узнал про офицера Серебрякова, хоть за этим и приехал нарочно, исполняя волю государыни.

Ярославская вотчина князя Полянского находилась невдалеке от города Ярославля и расположена была на очень живописном крутом берегу царственной реки Волги. Вотчина большая, состоящая из села Спасского и двух небольших деревень.

Близ села, в начале густого, векового леса, идущего на несколько десятков верст, находился княжеский дом с усадьбой; как дом, так и другие жилые строения были деревянные, дубовые. Княжеский дом в усадьбе был очень поместительный, в два жилья, построенный по-старинному, т. е. в виде терема, с красивой резьбой и маленькими окнами; обстановка в доме была тоже старинная; печи из росписных изразцов, полы дубовые, штучные, стены тоже дубовые, строганные; скамьи, стулья, столы — все было резное из дубового дерева. К княжескому дому примыкал огромный фруктовый сад.

В летнюю пору в нем был большой урожай ягод; яблок и груш тоже росло много. Дом и сад обнесены были высоким забором.

Дубовые ворота усадьбы всегда находились на заперти.

Вотчиной княжеской управлял приказчик княжеских дворовых Егор Иванов, по прозванию Ястреб.

Князь Платон Алексеевич доверял ему безусловно.

В эту вотчину отправил князь свою дочь княжну Наташу в сопровождении сестры-княжны Ирины Алексеевны, под наблюдением в дороге камердинера Григория Наумовича, который и привез княжен в ярославскую вотчину благополучно.

Приказчик Егор Ястреб был немало удивлен неожиданным приездом в усадьбу княжен Наташи и Ирины Алексеевны. К их приезду не было ничего приготовлено, горницы стояли не топленые, не убранные. Приезд княжен произвел большой переполох и во всей усадьбе князя Полянского.

Сам старик-приказчик и дворовые слуги просто сбились с ног, убирая и приводя пустые горницы в порядок.

— Ах, ваше сиятельство, как же это вы так вдруг изволили нагрянуть, не уведомив меня, — запыхавшимся голосом проговорил Егор Ястреб, обращаясь к княжне Ирине Алексеевне.

— Так вот, собрались и приехали, — резко ответила ему княжна; она недолюбливала приказчика ярославской вотчины и, вопреки своему брату, не доверяла ему.

— Смею доложить вашему сиятельству, горницы не прибраны, не топлены.

— Прикажи прибрать и натопить.

— Будет исполнено, ваше сиятельство, только смею доложить, на это надо время.

— А ты поторопись, не оставаться же нам на дворе?

— Как можно, помилуйте! Смею просить, ваше сиятельство, пока будут прибирать и топить горницы, зайти часа на два ко мне в домик, — с низким поклоном проговорил старик-приказчик.

— И придется зайти, не оставаться же нам на дворе. Не правда ли, Натали? — обратилась княжна Ирина Алексеевна к своей племяннице, которая печальная, убитая горем, стояла с теткой, понуря свою красивую головку.

Как за последнее время переменилась княжна Наташа; ее едва можно было узнать: страшно похудела и побледнела.

Суровость отца, разлука, может быть, навсегда с милым сердцу человеком тяжело отозвались на княжне, к тому же дальняя утомительная дорога, ночи без сна с тяжелыми думами.

Княжна приехала в ярославскую усадьбу больной, усталой, она едва держалась на ногах, и рада была хоть какому-нибудь пристанищу.

— Мне все равно, я так устала, — слабым голосом ответила своей тетке княжна Наташа.

— Бедняжечка моя. Ну, веди нас, Егор, в свою горницу.

— Пожалуйте, ваше сиятельство, пожалуйте.

На крыльце домика приказчика с низкими поклонами встретили княжен старушка Пелагея Степановна и красавица Таня.

— Как здесь хорошо, уютно, — проговорила княжна Наташа, осматривая жилище Егора Ястреба.

И на самом деле в его домике, состоящем всего из трех небольших горниц, была необычайная чистота и порядок: везде видны были хорошие хозяйские руки. Старушка, жена приказчика, и приемыш Таня, как видно, не сидели сложа руки и наблюдали за своим жилищем.

— Неужели тебе понравилось?

— Да, понравилось, здесь так чисто. Вы не знаете, тетя, на долго мы сюда приехали?

— Это, Натали, зависит от твоего отца; сколько ему захочется или вздумается продержать нас в этой глуши — я не знаю, — со вздохом ответила своей племяннице княжна Ирина Алексеевна, — добровольно последовавшая за ней в изгнание.

— Знаете ли, тетя, я желала бы остаться в этой глуши навсегда, на всю жизнь.

— Что ты говоришь, Натали?

— Правду говорю, милая тетя. О, я была бы так благодарна папе, если бы он дозволил мне здесь остаться.

— И ты это говоришь серьезно? — с удивлением спросила старая княжна.

— Совершенно серьезно.

— Что за дикая фантазия жить здесь, в этом лесу… В этой глуши…

— Ах, тетя, в лесу лучше, чем с людьми.

— Ты отшельницей хочешь быть?

— Это только мне и осталось. — Княжна Наташа заплакала.

— Опять слезы?.. Полно, Натали, полно, милая. Сознаюсь, положение твое ужасно… Но что же делать? Слезами не поможешь, только больше себя расстроишь… Надо ждать время, не все же твой отец будет таким суровым. Может, и он смягчится… соскучится по тебе… Ведь он тебя любит, Натали, заботится о твоем счастьи. Полно же, не плачь. Что подумает жена приказчика и другие люди, если увидят тебя с заплаканными глазами.

— Тетя, милая, скажите мне что-нибудь о Сергее Дмитриевиче, — целуя руку у тетки, промолвила княжна Наташа.

— Что я скажу тебе, я ничего не знаю.

— Стало быть вам не известно, что задумал сделать папа, как поступить.

— С кем, Натали, с тобой?

— С Сергеем Дмитриевичем? Я так за него опасаюсь. Вы знаете, папа в своем гневе бывает ужасен.

— Бояться, Натали, тебе нечего. Гнев у твоего отца пройдет и он отпустит Серебрякова.

— Ох, милая тетя, едва ли?

— Что же твой отец станет с ним делать?

— Не знаю, что… только не думаю, чтобы папа кончил миролюбиво с Сергеем Дмитриевичем.

— Кто тебе о том говорит? Никакого миролюбия между ними быть не может!.. Но также я уверена, что твой отец не станет возиться с Серебряковым. Советую, Натали, лучше подумай о себе.

— Что мне думать о себе… Жизнь моя разбита, искалечена… Не живу я теперь…

— Как не живешь?

— Да, да, тетя, не живу!.. Что за жизнь, когда сердце разбито? У меня теперь одна дорога осталась…

— Куда же?

— В монастырь.

— В твои-то годы!..

— У меня другого пути нет.

Полно, Натали… Не все же будет преследовать тебя суровая судьба! Ты молода. У тебя целая жизнь впереди. Будут и счастье, и радости.

— Не утешайте меня, милая тетя, не видать мне ни счастья, ни радости. Всего этого я лишена, — с глазами полными слез проговорила княжна Наташа.

Разговор ее с теткой был прерван приходом Егора Ястреба.

— Ну, что, Егор, готово? — спросила у вошедшего приказчика княжна Ирина Алексеевна.

— Точно так, ваше сиятельство, все приготовлено, горницы прибраны и истоплены, — с низким поклоном ответил тот.

— И нам можно идти?

— Можно, ваше сиятельство, пожалуйте-с!

— Пойдем, Натали, на наше новоселье.

XXXIII

Княжнам были приготовлены в доме самые лучшие горницы.

Особым убранством дом Ярославской вотчины князя Полянского не отличался; сам князь Платон Алексеевич почти никогда не ездил в свою усадьбу, поэтому и его барский дом находился в запущении.

Обстановка в нем была простая, старинная. Ни статуй, ни картин или других каких-либо украшений и в завете не было; вся обстановка в нем, как уже сказано ранее, была дубовая, тяжелая.

Княжны рады были хоть какому-нибудь пристанищу; и усталые от продолжительной дороги они скоро заснули крепким сном.

В княжеской усадьбе ложились рано, особенно в зимнюю пору.

Дворовые, утомленные от уборки и приведения в порядок горниц для княжен, тоже поторопились пораньше на ночной покой.

И во всей усадьбе наступила тишина могильная, изредка прерываемая только ударами в чугунную доску, в которую усердный ночной сторож выколачивал часы.

Огни давно везде погашены, только в домике приказчика Егора Ястреба в одном из окон сквозь занавеску просвечивался огонек.

Старик-приказчик, запершись с Григорием Наумовичем, вел с ним продолжительную беседу.

По лицу Егора Ястреба можно было отгадать, что разговор с княжеским камердинером был ему неприятен и сильно его встревожил.

— Как же это так, брось все и поезжай такую даль; за что за такая немилость, за что! — чуть не плача, говорил старик-приказчик своему гостю.

— Что поделаешь! На то княжеская воля, — отвечает ему камердинер.

— Сам суди, Григорий Наумович, ведь у меня здесь гнездо насиженное. Сколько же годов управляю усадьбою, честно и правдиво служу его сиятельству, никакой вины за собою не знаю. Думал, гадал здесь, на службе княжьей, весь свой век скоротать, до самой смерти прожить и вдруг такая беда.

— Говорю, на то княжеская воля. Что поделаешь, куда пошлет князь, там и будем все мы — рабы господской воли.

— Так-то так… Да неужели у его сиятельства не нашлось послать в вотчину другого человека? — с тяжелым вздохом спрашивает Егор Ястреб у княжеского камердинера.

— Князь тебе доверяет и должен ты сим дорожить, — строго и наставительно отвечал ему Григорий Наумович.

— Я и то ради службы его сиятельству готов живот свой положить.

— А сам бежишь от княжеской воли.

— Что ты, Григорий Наумович, друг мой сердечный, что ты? Да я о том и мыслить, не смею. Мне только тяжело и горько с сим местом расстаться. Ведь сколько годов здесь живу. Здесь ведь мне все дорого, каждый кустик, каждое деревцо почти моими руками посажено. Расставаться-то и не легко.

— Что говорить, ты здесь в усадьбе господином живешь! Да и в Казанской вотчине тебе, Егор, не плохо будет.

— Привыкать придется долго.

— Привыкнешь…

— Знамо, ко всему можно привыкнуть.

— То-то и есть.

— Когда же ехать надо?

— Дня через два поезжай!

— А кто здесь-то останется?

— Мне сдашь усадьбу.

— Ты говоришь, Григорий Наумович, его сиятельство князь Платон Алексеевич изволил прогневаться на свою единственную дщерь, княжну Наталью Платоновну? — вдруг, меняя разговор, спросил у княжеского камердинера Егор Ястреб, каким-то таинственным голосом, вызывая его на откровенность.

— Ну, да…

— А за что?

— Да тебе-то, Егор, не все ли равно, за что наш князь прогневался на дочь?

— Мне известно, Григорий Наумович, все равно.

— А если все равно, зачем спрашиваешь?

— Любопытно узнать.

— Будешь все знать, скоро состаришься, у тебя и то вон голова-то седая.

— И шутник ты, Григорий Наумович, большой шутник. А как же мне быть на счет своей старухи и приемыша! — спросил у княжеского камердинера старик-приказчик.

— Оне покуда здесь останутся. Поживешь на новом месте, оглядишься, тогда и баб твоих к тебе отправим. А всего лучше спроси про то у князя.

— И что ты, Григорий Наумович, можно ли из таких пустяков беспокоить его сиятельство.

— Ну, как хочешь.

— Так я стану собираться, а послезавтра и в путь.

— Да, собирайся. В Москве князь тебя не задержит долго, а там и в Казань поедешь.

— Ох, какая даль-то, батюшки.

— Что делать, Егор. Князь прикажет и дальше поедешь.

— Это верно, Григорий Наумович, против воли княжеской не пойдешь.

— Где идти!.. Ведь наш князь орел! Его, кажись, и старость не берет. От него никуда не укроешься. На дне морском отыщет. Ну, спать пора, прощай, — проговорив эти слова, камердинер простился с приказчиком Егором Ястребом и ушел в княжеский дом.

«И скрытен же камердинер. Он него ничего не узнаешь. Ведь знает, старый пес, за что князь прогневался на свою дочь и прислал ее сюда вместо ссылки, знает и не говорит, а любопытно узнать, за что? Старая княжна, наверное, сюда приехала для надзора за племянницей. Как бы это мне все проведать от людишек дворовых? Да времени на то у меня не будет. Дня через два в Москву поеду я, из Москвы, вишь, князь пошлет меня в казанскую вотчину. Вотчина эта небольшая, стоит на самом берегу, с одной стороны река, а с других сторон леса непроходимые. И в такую-то трущобу мне придется ехать. Мало того — жить там. Да ведь это та же ссылка. За что же меня ссылать-то? Я так и самому князю скажу: за что, мол, изволите на меня гневаться, ваше сиятельство, за что в ссылку посылаете? Чем провинился? Чем не заслужил вашему сиятельству? — таким невеселым думам предавался старик Егор Ястреб, проводив княжеского камердинера. Он не ложился спать, видно не до сна ему было.

Сборы приказчика были недолгие; скоро настало время проститься Егору Ястребу с усадьбой, где он чуть не полным хозяином выжил не один десяток лет, управляя усадьбой по своему произволу, благо князь Полянский доверял ему. Этим доверием не злоупотреблял Егор Ястреб, служил князю честно, правдиво, заботясь о княжеском добре, как о своем.

С большой неохотой старик-приказчик расставался с усадьбой и не один раз тайком даже всплакнул.

А жена его, старуха Пелагея Степановна, не осушала от слез глаз, когда узнала, что на время придется ей расстаться с мужем, с которым она чуть не с полсотни лет прожила душа в душу.

— Ну, полно реветь-то, Пелагея, ведь не на век расстаемся. Скоро, даст Бог, опять будем вместе, — утешая плакавшую жену, проговорил ей Егор Ястреб.

— Да когда, Егорушка, ты меня к себе возьмешь, когда?

— Как придется, так и возьму и тебя, и Танюху. Поживу малость в казанской вотчине, осмотрюсь и за вами пришлю коней.

— Уж ты поскорее, Егорушка. А то лучше бы не ехал. Ты человек вольный. Поедешь — ладно, а не поедешь — князь силою тебя не заставит ехать.

— И дура же ты, Пелагея, как есть дура! — сердито крикнул на жену старик-приказчик.

— Ой, за что ты, Егорушка?

— А за то… Кто нам вольную дал, кто нас поит и кормит и угол дает? Кто, я тебя спрашиваю?

— Знамо, кто… чай, князь, — робким голосом ответила Пелагея Степановна.

— За сие и должны мы служить его сиятельству, не жалея своего живота. Поняла?

— Поняла, Егорушка, поняла…

— Ты бы вот лучше разведала, зачем, для чего в такую пору наш князь княжен сюда прислал? Ведь неспроста это?..

— Где спроста. Вишь, в чем-то провинилась молодая княжна.

— А ты почем знаешь; или кто про то тебе сказывал?

— Сказала, Егорушка, сказала.

— Кто?

— Анютка, девка дворовая, что из Москвы с княжнами приехала.

— А за что князь прогневался на дочь? Про то тебе девка не сказывала? — спросил у жены Егор Ястреб.

— Под большою тайною и про то Анютка мне сказала.

— Ну, ну… что сказала…

— Вишь, наш князь застал княжну в саду ночью с милым дружком, — таинственным голосом промолвила мужу Пелагея Степановна.

— Вот оно что… Не думает ли князь отсюда дочку-то в казанскую вотчину отправить, может для сего и меня туда посылает.

— Все может быть, Егорушка.

— Наверное так, — решил старик-приказчик; он остался очень доволен тем, что ему, наконец, удалось узнать, за что князь Платон Алексеевич выслал из Москвы свою дочь.

Приказчик Егор Ястреб выехал в Москву. Дворовые и крепостные мужики вздохнули свободнее и рады были его отъезду.

Не с сожалением и с хорошими пожеланиями проводили они сурового и требовательного приказчика, а с бранью и проклятием.

Не оставил Егор Ястреб после себя хорошей памяти, не добром его вспоминали мужики.

Невесела и однообразна текла жизнь княжен в ярославской вотчине; ни выходу, ни выезду им не было.

Да и куда им было ехать; с соседями княжны не были знакомы.

Кроме того, камердинер Григорий Наумович имел от князя строгий приказ никого из посторонних не принимать и не допускать в усадьбу и тем паче в дом.

Ворота усадьбы день и ночь были на замке, а ключи находились у Григория Наумовича.

Княжны могли гулять только по двору и по саду, для чего сад и двор были расчищены и посыпаны песком.

Княжна Ирина Алексеевна не особенно скучала и проводила время за чтением «чувствительных» французских романов.

Зато бедняжка Наташа скучала страшно: от скуки она просто не находила себе места; но вот на выручку княжне явилась веселая, беззаботная красавица Таня, которая своей веселостью и болтовней умела разгонять ее тоску.

Княжна Наташа как-то раз увидала Таню в саду, обласкала ее и разговорилась. Таня была любительница говорить и веселиться; она была не из робких и нисколько не стесняясь стала разговаривать с княжной как с ровней. Танина веселость и откровенность очень понравились Наташе.

Молодые девушки скоро сошлись и даже подружились; эта дружба предохранила княжну от отчаяния и заставила ее на время забыть гнетущее горе.

XXXIV

— Здорово, Егор, когда прибыл! — спросил ласково князь Платон Алексеевич у вошедшего в его кабинет старика-приказчика.

— Только сейчас, ваше сиятельство, — кланяясь своему господину чуть не до земли, ответил ему Ястреб.

— Поди устал с дороги; ведь не мало проехал.

— Ничего нашему брату не делается, не извольте беспокоиться, ваше сиятельство.

— Ну, как княжны?

— В вожделенном здравии находятся, — ваше сиятельство. Их сиятельство изволили прибыть вдруг, нечаянно… в дому непорядок застали.

— Какой?

— Горницы были не приготовлены для их сиятельств.

— Но ведь ты не знал, что княжны приедут, потому и не приготовил.

— Так точно, ваше сиятельство…

— Ты, Егор, слышал, зачем я потребовал тебя в Москву? — после некоторой задумчивости спросил у старика-приказчика князь Полянский.

— Слышал, ваше сиятельство.

— Я хочу послать тебя в мою казанскую вотчину… Ты будешь получать от меня жалованье вдвое больше того, которое получал, управляя ярославской усадьбой.

— Всепокорнейше благодарю, ваше сиятельство.

— Не в благодарности, старик, я нуждаюсь, но в твоей преданности, — возвышая голос, как-то значительно проговорил князь Платон Алексеевич.

— Я и то завсегда, ваше сиятельство, готов.

— Ладно, старик. Я знаю, ты верен мне и предан, то и другое я уже испытал и за сие тебе большое спасибо!..

— По гроб я верный раб вашего сиятельства.

Егор Ястреб, тронутый словами и ласкою князя Платона Алексеевича, повалился ему в ноги.

— Встань и слушай, Егор!..

— Слушаю, ваше сиятельство…

— У меня есть злейший враг.

— Прикажите, ваше сиятельство, я, как ваш верный пес, глотку ему перегрызу.

— Перегрызешь, Егор?

— Перегрызу, ваше сиятельство.

— Ну, этого покуда делать не надо… ты только будешь стеречь его, зорко стеречь.

— Слушаю, ваше сиятельство.

— В моей вотчине, что под Казанью, есть под домом каменные подвалы. В них мой дед покойный сажал непокорных и провинившихся рабов. Вот в одном из таких подвалов и буду я морить моего лютого врага. Я осудил его на вечное заточение. Он до смерти будет сидеть в подвале, не отличая дня от ночи… пищею его будет только хлеб и вода. Для всех он должен умереть… ты понимаешь, что я говорю, понимаешь ли? — не спросил, а как-то крикнул князь Полянский, пронизывая своим грозным взглядом Егора Ястреба.

Хоть и не робок и бесстрашен был старик-приказчик, а все же задрожал как-то невольно, при взгляде на князя, слыша его грозные слова.

— Понимаю, ваше сиятельство.

— Ты, старик, да я только будем знать, что в заточении находится у меня не крепостной мой раб, а некий дворянин, офицер… Дворовых, что в казанской моей вотчине находятся, да их и немного, кажись, только человек пять, ты заместишь теми дворовыми, которые с тобой поедут из Москвы. Их шестеро… они мне верны и преданы. Шестеро дворовых тоже будут знать, кого я держу в подвале. Управлять казанской вотчиной будешь ты. А главное, ты должен стеречь моего ворога… На тебя я полагаюсь…

— Будьте спокойны, ваше сиятельство, вашего ворога я из своих рук не выпущу, так и сгинет он у меня.

— Убийства я не хочу; пусть он умрет своею смертью.

— Зачем убивать, ваше сиятельство, и сам он скоро ноги протянет от жизни в душном, сыром подвале.

— В плотно закрытом возке ты повезешь его в Казань безостановочно; дорогою его никто не должен видеть…

— Слушаю, ваше сиятельство.

— Скачи во всю прыть… Коней не жалеть; для смены возьми, старик, три пары коней. Хоть всех их загони, но скорей доставь на место моего ворога. Шестерых дворовых в подручные тебе отдаю; они будут слушаться тебя как меня и исполнять твою волю как мою… Понимаешь?

— Так точно, ваше сиятельство.

— Еще, чтобы дворовые ни единым словом не обмолвились, что в подвале томится некий офицер. Скажи им, чтобы держали язык на привязи; и горе тому, кто из них проболтается…

— Помилуйте, ваше сиятельство, разве кто посмеет?

— Ты выедешь, Егор, нынче ночью и, как я уже сказал, скачи безостановочно. При малейшей попытке моего ворога бежать, убей его! То же скажи моим именем и тем дворовым, которые с тобой поедут.

— Слушаю, ваше сиятельство… Осмелюсь просить у вашего сиятельства…

— Что такое?

— Какое последует распоряжение от вашего сиятельства относительно моей старухи, жены? — робким голосом спросил у князя Полянского Егор Ястреб.

— Твоя жена приедет к тебе после. Кажется, у тебя есть дочь?

— Приемыш, ваше сиятельство.

— Все равно. Они спустя немного приедут, и все твое добро прикажу с ними отправить.

— Премного благодарен вашему сиятельству.

— Только гляди, старик, не моги доверять им мою тайну… Ни твоя жена, ни приемыш не знали бы и не ведали, что в подвале сидит офицер.

— Помилуйте, ваше сиятельство, разве можно про то бабам говорить; народ они куда болтливый.

— Ну, то-то, гляди! В великом секрете надо сие иметь. Узнает кто, проведает, что мы в плену держим офицера, тогда беда!.. И ты, и я… Будем строго отвечать за сие, — проговорив эти слова, старый князь замолчал и погрузился в размышление. Думал он о своем приказе держать офицера, Сергея Серебрякова, в подвале, в душном, сыром, куда никогда и ниоткуда не проникает дневной свет… В подвале вечная, непроглядная мгла… На такую-то ужасную жизнь им осужден молодой офицер.

Как ни суров был родовитый князь Платон Алексеевич, хоть имел он и железную волю, все же и в его неподатливом сердце шевельнулась жалость к некогда им любимому Серебрякову, которого он считает теперь своим злейшим врагом.

«Да и враг ли он мне? Скорее Серебряков себе враг, а не мне! Вся вина его в том, что он полюбил мою дочь… Полюбил без разбора. Он молод, а сердце не разбирает… Виновнее его моя вероломная дочь… Как она решилась, будучи невестой другого, идти на свидание к Серебрякову? Она должна была отклонить это свидание и тем спасла бы Серебрякова от мучительной жизни, которая предстоит ему впереди… Выпустить Серебрякова теперь я не могу, в охранение себя от большой беды… Если бы он и совсем не был виновен, то и тогда я не должен его выпускать… Жалоба Серебрякова на меня, во-первых, повлечет за собою мое окончательное падение и очернит мое, ничем не запятнанное имя; и еще через сие, моя единственная дочь, обесславленная, должна навсегда оставаться в девках… Нет… Я не допущу до сего ни себя, ни дочь… Пусть лучше погибнет Серебряков, если он сам на погибель пошел», — таким думам предавался самолюбивый князь Полянский.

Так прошло несколько минут в совершенном безмолвии.

Старик, Егор Ястреб, не смея прервать размышление князя, стоял молча.

— Я, кажется, старик, приказал тебе носить к заключенному суровую пищу — хлеб и воду, так ведь? — прерывая свое размышление, спросил у приказчика князь Полянский.

— Так точно, ваше сиятельство.

— Сей свой приказ я отменяю… Я, памятуя заповедь Христосу, не хочу быть жестоким и к врагу моему… Ты будешь давать пищу заключенному такую, какую будешь есть сам… Понял?

— Понял, ваше сиятельство, будет исполнено, — с низким поклоном ответил Егор Ястреб, удивляясь перемене князя.

— Будешь изредка давать ему для поддержания сил вина.

— Слушаю-с…

— Отменяю также приказ держать офицера в неволе…

— Как, ваше сиятельство?

— Слушай! В верхнем жилье моего дома, в казанской вотчине, есть горница, или скорее кладовая, в одно окно с железной решеткой… Мой покойный дед безвыездно жил в казанской вотчине, и горница с окном за железной решеткой служила ему кладовой, в ней стояли сундуки и укладки с разным добром. Теперь в той горнице, чай, ничего нет, вот в нее-то, старик, ты и посади офицера, — голосом, не допускающим возражения, проговорил князь Платон Алексеевич.

— Будет исполнено, ваше сиятельство.

— Но чтобы из той горницы его никуда не выпускать, понял?..

— Так точно, ваше сиятельство.

— И день, и ночь держи его под замком.

— Слушаю, ваше сиятельство.

— Ступай, старик, до ночи отдохни, а ночью в путь. Твои труды и служба даром не пропадут, ступай.

Была глубокая ночь, когда со двора князя Платона Алексеевича Полянского выехала наглухо закрытая, в виде кареты, колымага, запряженная в четыре лошади, позади колымаги ехала простая тележка с шестью дворовыми князя Полянского, к телеге были привязаны еще четыре лошади для смены.

В колымаге сидел бедняга Сергей Серебряков с бледным исхудалым лицом, с ним рядом помещался суровый и молчаливый старик Егор Ястреб. Под его охраной, а также и под охраной вооруженных дворовых везли гвардейского офицера в заключение в отдаленную казанскую усадьбу князя Полянского.

Несколько дней князь Платон Алексеевич томил Серебрякова в подвале своего дома, имея ключи от этого подвала всегда при себе.

Граф Петр Александрович Румянцев-Задунайский только погрозил обыскать дом князя Полянского, но не обыскал, а если бы он привел в исполнение свою угрозу, то, пожалуй, нашел бы своего злополучного адъютанта, сидевшего в подвале.

У Серебрякова, как уже знаем, находилось важное письмо императрицы Екатерины Алексеевны, писанное рукой самой государыни к графу Румянцеву-Задунайскому.

Граф не хотел позорить обыском заслуженного родовитого князя Полянского, еще не хотел полного с ним раздора и стал стараться «замять» дело об исчезновении гвардейского офицера Серебрякова.

«Надоело мне до смерти возиться с сим загадочным делом. С князем Платоном ссориться я не желаю, оглашать, что его дочь княжна бегала ночью на свидание к офицеру, тоже не хочу. Не хочу позорить девичье имя. Если Серебряков и попался в руки князя Платона, то убийства он не учинит, памятуя страшный, непрощенный грех, а только маленько его поучит. Да и за дело. Не смущай девок: я то же бы на месте князя Платона сделал; ни дочери, ни дочернину сердечному дружку повадки бы не дал, обоих бы поучил. Так и князь Платон, подержит Серебрякова в своих руках и выпустит на свободу. В ту пору и письмо, что изволила мне писать государыня, от него отберем, так я и ее величеству доложу: «офицер Серебряков, несмотря на все принятые мною меры, найден не был… Пропал, мол, бесследно… Подозрения в убийстве его я никакого не имею… Если офицер Серебряков жив, то он найдется, хоть и не скоро, а все же найдется… А если он насильственною смертию окончил свое земное поприще, то нам одно осталось: его поминать», — так вот я и доложу ее величеству… Знаю, погневается на меня государыня, ну да что поделаешь, «где гнев, тут и милость».

Так было решено дело о Серебрякове генерал-фельдмаршалом графом Петром Александровичем Румянцевым-Задунайским.

Перед своим отъездом в Петербург граф потребовал к себе сыщика Мишку Жгута.

Как ни храбр был Жгут, а все же, переступая порог важного вельможи, побледнел как смерть и, отвесив земной поклон графу Петру Александровичу, остановился в дверях как вкопанный.

— Ведаешь ли ты, господин важный сыщик, зачем я позвал тебя? — пристально посматривая на струсившего Мишку Жгута, насмешливо проговорил ему граф Румянцев-Задунайский.

— Никак нет, ваше сиятельство, — изгибаясь колесом, ответил дрожащим голосом сыщик.

— Да не кланяйся, ведь ты своим лбом не прошибешь в моей горнице пол.

— Я… я, ваше сиятельство…

— Ладно, слушай и наматывай себе на ус, что я стану говорить: поляк Зорич в остроге перед пыткой повинился…

— Как, ваше сиятельство? — побледнев как смерть, воскликнул Мишка Жгут.

Мы уже знаем, что Мишка взял с Зорича большую взятку и дал ему время бежать из Москвы, а на требование графа Румянцева-Задунайского разыскать и представить ему Зорича «живым или мертвым» хитрый Жгут «предоставил» графу для допроса подложного Зорича, т. е. поляка Ветринского, пропойцу и шулера, который ради денег готов на все.

Мишка Жгут потому-то страшно испугался, когда граф Румянцев-Задунайский сказал, что поляк перед пыткой во всем повинился.

— Ну да, Зорич показал, что он оклеветал дочь князя Полянского, облыжно на нее сказал и что офицер Серебряков пошел с постоялого двора не на свидание с княжной, как поляк говорил прежде, а неизвестно куда.

Это было и на самом деле: граф Петр Александрович, угрожая мнимому Зоричу лютою пыткою, заставил его показать так, как он хотел…

«Вот что!..» — у Мишки Жгута отлегло от сердца. Он думал, что мнимый Зорич из боязни перед пыткою не сказал ли свою настоящую фамилию и что он есть за человек.

— Негодяя поляка, который осмелился очернить князя Полянского и его дочь, я приказал в 24 часа выслать из Москвы, лишив его навсегда права жить в столицах. А ты, главный сыщик, подвергнешься еще большему наказанию, если осмелишься давать волю своему языку и взводить, подобно поляку, небылицы на многоуважаемого князя Платона Алексеевича Полянского, — погрозив на сыщика, внушительным голосом проговорил ему граф Петр Александрович.

— Помилуйте, ваше сиятельство, ни единого слова не промолвлю…

— То-то, смотри: «Ешь пирог с грибами, а язык держи за зубами».

— Больше никаких приказаний от вашего сиятельства не будет?

— Один мой приказ тебе: забудь, что княжна Полянская выходила на свидание к офицеру Серебрякову, ступай!

— Слушаю, ваше сиятельство, — Мишка Жгут, радуясь, что так дешево отделался от грозного графа, поторопился от него уйти.

А на смену сыщику в кабинет графа вошел своей величавой походкой князь Платон Алексеевич.

Граф никак не ожидал видеть у себя князя Полянского и очень обрадовался его приходу.

— Князь Платон Алексеевич, спасибо! Вот уважил!.. Спасибо! Не ждал, не гадал, а он тут как тут, — идя навстречу с распростертыми объятиями к своему старому приятелю, веселым голосом проговорил граф Румянцев-Задунайский.

— Я к тебе, граф Петр Александрович, пришел с повинной: погорячился я в ту пору, как ты у меня был…

— Мало ли что бывает, князь!.. Что старое вспоминать! Чай, тебе известна поговорка: «Кто старое помянет, тому глаз вон».

— Уж ты, пожалуйста, граф, не клади на меня гнева… Нрав у меня такой крутой.

— Да полно, полно, князь Платон Алексеевич, я все давно забыл, одно лишь помню, что ты мой старый друг и благоприятель.

— Стало быть, граф вражды между нами как не бывало?

— И спрашивать нечего, князь… место ли вражде, где искренняя дружба… А я думал сам к тебе поехать, проститься: ведь я в Питер еду.

— Когда?

— Да дня через два-три…

— Так скоро… А я было думал, ты, граф, на свадьбе попировать не откажешься…

— На какой свадьбе? — удивляясь, спросил у князя Полянского граф Петр Александрович.

— Да ведь я дочь замуж выдаю за графа Аполлона Ивановича Баратынского, разве ты не знаешь? Не слыхал?

— Где же мне знать… впервой слышу… и скажу тебе, князь Платон Алексеевич, откровенно, не посетуй на меня: ведь Баратынский совсем не пара твоей дочери, княжне Наталье… Годен ей он в отцы, но не в мужья. Сам суди, ну какой он будет муж…

— Знаю, верно, старенек он; да где же молодых подберешь… а граф Баратынский знатен и богат…

— Прибавь еще, стар и развратен, ведь у него в усадьбе чуть не гарем…

— То было прежде, может быть, но только не теперь, — в словах князя Полянского прозвучала нотка неудовольствия и раздражения.

— Ты, пожалуйста, князь, на меня не сердись. Ведь я привык всякому «резать в глаза правду-матку»… Если бы меня спросил и сам граф Баратынский насчет своей женитьбы: то я бы ему так ответил: «Не блажи, граф, не заедай девичью жизнь, или тебе не хватает крепостных баб да девок»? А за приглашение на свадьбу, князь, тебе большое спасибо!.. Попировал бы с радостью… да надо в Питер ехать, к государыне, — так проговорил своему старому приятелю граф Петр Александрович Румянцев-Задунайский.

Как решился спесивый князь Полянский ради примирения приехать в дом графа Румянцева-Задунайского?

С какою целью он то сделал?

А вот как.

Князь Платон Алексеевич приехал под предлогом пригласить графа Петра Александровича на свадьбу своей дочери; этой свадьбой он хотел графа окончательно сбить с толку и заставить не верить начинавшему ходить по Москве слуху, что княжну Наташу насильно отдают за графа Баратынского и что она любит другого.

— А скажи, князь Платон Алексеевич, мне откровенно: дочь твоя, княжна Наталья Платоновна, охотою идет замуж за Баратынского?

— Граф, а тебе разве это знать необходимо?

— Положим, необходимости нет. А все же любопытно.

— Изволь, граф Петр Александрович, я удовлетворю твое любопытство: моя дочь привыкла исполнять мою волю, мое желание.

— Из твоих слов, князь, видно, что княжна не с охотой идет за Баратынского.

— Не знаю, о том у ней я не спрашивал. Я только сказал дочери, что нашел ей в мужья графа Баратынского, — холодно ответил своему старому сослуживцу князь Полянский.

— Тебе, князь, не жаль дочери-то?

— Что за вопрос странный!..

— Странного в моем вопросе, князь, мало… Если бы я не имел расположения к тебе и к твоей дочери, то не спросил бы.

— За расположение, граф, тебе спасибо!.. А твой вопрос назвал я странным потому, что какой же отец не любит своих детей, не заботится об их счастии?

— Есть, князь, и такие отцы, которые ради пустого тщеславия или ради предрассудка губят, не сознавая сами того, своих детей.

— Надеюсь, меня к таким отцам ты не причисляешь?

— Прости, причисляю…

— Меня? — с удивлением воскликнул князь Полянский.

— Тебя, князь…

— Вот как… Впрочем, граф Петр Александрович, ты волен смотреть на меня какими хочешь глазами! — в словах Полянского прозвучала ирония и гнев.

— Ты, пожалуйста, князь Платон Алексеевич, на меня не претендуй. Говорю я с тобой как со старым моим товарищем и сослуживцем.

— Граф, я хорошо понимаю и ценю твои слова.

— Это, князь, уж твое дело.

— Оставим, граф, про сие говорить. Ты лучше скажи что-нибудь новенькое про своего адъютанта Серебрякова.

— Новенькое? — возвышая голос и пристально посматривая на князя Полянского, переспросил у него Румянцев-Задунайский.

— Да, граф… Напал ты на его след или нет? — совершенно спокойно промолвил князь Платон Алексеевич.

— Нет… Офицер Серебряков или угодил к своему недругу в руки, или его и в живых нет.

Граф Румянцев-Задунайский и верил, и нет, что его адъютант находится в руках князя Полянского, и опять поднимать об этом вопрос он избегал; как уже знаем, не хотел заводить спора или ссориться с князем Полянским.

Князь Платон Алексеевич, пробыв некоторое время у графа Румянцева-Задунайского и дружески с ним простившись, уехал к себе.

XXXV

В доме князя Полянского шло спешное приготовление к свадьбе княжны Натальи Платоновны.

В девичьей дворовые портнихи и белошвейки от ранней зари до позднего вечера сидели за спешной работой.

Готовилось приданое княжне; но ее самой в Москве не было: она с теткой, княжной Ириной Алексеевной, продолжала жить все в ярославской усадьбе, под строгим и бдительным надзором княжеского камердинера Григория Наумовича.

Князь Полянский торопился теперь свадьбою своей дочери; откладывать далее он не хотел.

Граф Баратынский был тому несказанно рад и считал дни и часы, когда назовет он красавицу княжну Наташу своей женой, единственную наследницу князя Полянского.

Несмотря на свое огромное богатство, граф Баратынский скуп был до скаредности; иметь красавицу жену и почти миллион приданого, хоть кого разохотит. Разумеется, граф ничего не знал про любовь своей невесты к молодому гвардейскому офицеру Серебрякову.

Княжна Наташа, как уже знаем, презирая своего жениха, прямо в глаза сказала ему, что его не любит и что любит другого; но не назвала, кого она любит.

Старик жених не придал большого значения словам своей невесты; ему очень не хотелось отказаться от миллионного приданого и от красавицы княжны.

Если бы даже он и знал, что княжна ходила на свидание к своему возлюбленному, то и тогда бы не подумал отказаться.

Но свидание княжны Наташи в саду с Серебряковым тщательно скрывали от старого жениха.

Граф Баратынский немало удивился, когда ему сказали, что его невеста уехала в ярославскую вотчину.

— Зачем? — не спросил, а как-то ревниво воскликнул граф Аполлон Иванович.

— В моей ярославской вотчине схоронена ее мать. Ну Наташа и поехала перед честным венцом помолиться на материной могиле и поплакать, — совершенно покойно ответил князь Платон Алексеевич своему нареченному зятю.

— Стало быть, княжна должна вернуться скоро?

— Разумеется, скоро.

— А как?

— Ну, пробудет там, в усадьбе, еще дней пять-шесть — не больше.

— Так много!..

— Не спеши, граф; успеешь еще намиловаться с молодой женой.

— Боюсь я, мой нареченный тестюшка…

— Чего?

— Пожалуй, княжна любить меня не станет?

— А ты так сделай, чтобы полюбила.

— Как сделать-то?

— Ты разве не знаешь, чем примануть девичью любовь?

— Не знаю и то, князь.

— Хочешь научу?

— Научи, князь Платон Алексеевич, о том прошу-усердно.

— А что, граф Аполлон Иванович, мне за науку дашь? — шутливо спросил у Баратынского князь Полянский.

— Все, что желаешь, князь, ничего не пожалею, только научи, как мне приобрести любовь княжны Натальи Платоновны, моей милой невесты, — несмотря на свои довольно пожилые годы, с юношеским пылом проговорил нравственно испорченный граф Баратынский.

— А ты, мой нареченный зять, тряхни мошной и хороший подарочек невесте приготовь, — посоветовал Баратынскому князь Полянский.

— За этим, князь, у меня не станет дела. Только едва ли за подарок княжна меня полюбит.

— А ты попробуй, не скупись…

— Да разве я скуплюсь, для моей милой невесты я все готов отдать.

— Ну, все-то не отдавайте, а подарите ей, граф, ожерелье из крупного бурмитского жемчуга, которое я видел у вас.

— Ожерелью тому, князь, ведь цены нет.

— Вот и жалко стало.

— Нет, нет… Стану ли, мол, я жалеть для любезной невесты? После матушки покойницы досталось мне то жемчужное ожерелье.

— И подарите его, граф, моей дочери, а своей невесте.

— Подарю, с радостью. Вы, нареченный тестюшка, пришлите сказать, когда приедет из усадьбы княжна Наталья Платоновна. И я в ту пору явиться не замедлю и ожерелье с собой прихвачу.

— В ту пору, граф, и невеста к вам станет поласковее и поприветливее. До нарядов и до камней самоцветных куда охочи девки-то было встарь, так и теперь, — весело проговорил князь Платон Алексеевич.

— Говорю, князь, ни за чем не постою, только бы полюбила меня княжна Наталья Платоновна.

— Полюбит, говорю.

— Однако, я, князь Платон Алексеевич, боюсь.

— Чего еще?

— Состоится ли моя свадьба с вашей дочерью?

— Граф Аполлон Иванович, за кого же меня вы принимаете? Данного слова я держусь!

— Простите, князь. Но с таким нетерпением жду я того счастливого дня, когда назову княжну Платоновну своей женой.

— Дождетесь. Приезжайте дней через пять и увидите свою невесту.

Радостным и довольным поехал граф Баратынский из дома своего нареченного тестя в свою подмосковную усадьбу.

В тот же день князь Платон Алексеевич послал нарочного в ярославскую вотчину с приказом к своему камердинеру Григорию Наумовичу «не мешкая, собираться и ехать в Москву; привезти с собою княжен Наталью Платоновну и Ирину Алексеевну».

XXXVI

Несмотря на раннее утро, императрица Екатерина Алексеевна была уже за письменной работой в своем кабинете: быстро скользило у нее перо по бумаге.

Государыня увлечена была работой; в такой работе время бежало быстро, незаметно. Наконец императрица положила перо и взглянула на часы, которые показывали девять.

Она встала, прошлась раза два-три по кабинету, помешала в камине дрова.

Камин государыня имела обыкновение зимою всякое утро сама затапливать.

Потом она села на свое обычное место в кресло, к письменному столу, и позвонила.

Вошел поспешно камердинер государыни.

— Рылеев приехал? — спросила у него императрица Екатерина Алексеевна.

— Так точно, ваше величество.

— Пусть войдет.

В кабинете появилась тучная и довольно неуклюжая фигура обер-полицеймейстера, бригадира Рылеева.

На нем, по обыкновению, был мундир Измайловского юлка, с высоким шитым золотом, срезанным воротником, напоминающим собой боярские воротники, называемые «козыри»; белый широкий галстук, черный шелковый, с серебряными полосами шарф и ботфорты. На его короткой и толстой шее крест св. Анны, украшенный бриллиантами.

Бригадир Рылеев остановился у двери кабинета, сделав низкий поклон государыне.

— Ну, что скажешь, господин бригадир? — сухо спросила у Рылеева государыня; она, очевидно, была им чем-то недовольна.

— В столице, ваше императорское величество, все обстоит благополучно, — глухо проговорил обер-полицеймейстер свою обычную фразу; при этом он опять низко поклонился государыне.

— Эту заученную фразу я слышу от тебя, господин бригадир, всякий день. Ты привык угощать меня одним благополучием. А между тем не говоришь мне о тех преступлениях, которые совершаются почти всякий день в Питере; а, может, ты господин начальник полиции, и сам про то ничего не знаешь ничего не ведаешь?

В голосе государыни слышалось раздражение.

— Ваше величество… — начал было говорить непуганым голосом Рылеев; но государыня жестом остановила его резко сказала:

— Ты вчера был в театре?

— Простите, ваше величество, не мог, по причине хворости.

— Не знаешь и не слыхал, что произошло вчера, в театр, в твое отсутствие?

— Знаю, ваше величество, на сцене давали оперу «Федул с детьми» и все окончилось благополучно — актриса Уранова преотменно пропела свою арию.

— Только и всего?

— Так точно, ваше величество.

— Плохой же, господин бригадир, ты начальник полиции, не видишь и не знаешь, что у тебя под носом делается.

От таких слов государыни у Никиты Ивановича Рылеева, бригадира и кавалера, холодный пот выступил на лбу, лицо покрылось пурпуровым заревом; он пыхтел и краснел, не зная, чем мог он провиниться и заслужить немилость императрицы.

А случилось в придворном театре следующее.

В то время славилась своею красотой, молодостью и искусством петь оперная актриса Уранова; она была страстно влюблена в оперного же певца Сундукова, который ей платил такою же любовью. Уже назначена была свадьба влюбленных, но, к несчастью Урановой, она сильно приглянулась Безбородко, одному из приближенных к императрице вельмож, который решил во что бы то ни стало завладеть красавицей актрисой. Но так как Уранова не льстилась на богатство и дорогие подарки и не отвечала Безбородко, тогда он решился силою завладеть Урановой, т. е. похитить ее и увезти в одну из своих отдаленных вотчин.

Об этом как-то узнала Уранова и в порыве горя и отчаяния решилась на довольно смелый поступок: играя в эрмитажном театре в присутствии государыни в опере «Федул с детьми», Уранова своим пением и игрою превзошла себя. Императрица была восхищена Урановой и по окончании последней арии бросила ей свой букет.

Уранова со слезами на глазах прижала букет к своему сердцу, подбежала на авансцену, опустилась на колени и с рыданием проговорила: «Матушка-царица! Спаси меня», — и подала государыне заранее приготовленную просьбу, в которой просила защиты, и изложила все интриги против нее Безбородко. Государыня была возмущена его поступком, также рассердилась она и на обер-полицеймейстера, не находившегося в театре.

А Рылееву в тот вечер непоздоровилось, поэтому он не поехал в театр и запретил его беспокоить; вот почему Никита Иванович ничего не знал о происшествии в эрмитажном театре в присутствии самой государыни.

— Слушай же, господин бригадир, чтобы через три дня непременно были обвенчаны артисты Сундуков и Уранова, непременно! Иначе я строго с тебя взыщу. Их обвенчают в придворной церкви.

— Слушаю, ваше величество, — не понимая в чем дело, ответил государыне с низким поклоном красный как рак бедняга начальник полиции.

— О происшествии, случившемся вчера в эрмитажном театре, ты спроси у своего помощника; он, может, тебе расскажет, — насмешливо проговорила Рылееву государыня и дала ему знак рукой, чтобы он вышел; тот кубарем выкатился. Оставшись одна, государыня опять быстро заходила по кабинету.

Поступок Безбородко с актрисой Урановой возмутил государыню.

Досталось от государыни и Безбородке; она «жестоким образом распекла страстного графа» и отбила у него всякую охоту ухаживать за молоденькими девушками и женщинами.

Ровно через три дня происходила свадьба счастливых Сундуковых.

Добрая монархиня одарила молодых дорогими подарками.

Только что обер-полицеймейстер Рылеев оставил кабинет государыни, как доложили ей о прибытии из Москвы фельдмаршала графа Петра Александровича Румянцева-Задунайского.

— А, граф приехал; очень приятно его видеть.

Государыня рада была приезду честного и правдивого фельдмаршала графа Румянцева-Задунайского.

— Здравствуйте, граф Петр Александрович, когда прибыли? — протягивая свою руку вошедшему графу Румянцеву-Задунайскому, ласково проговорила императрица Екатерина Алексеевна.

— Вчера вечером, ваше величество, — ответил граф, низко поклонившись государыне и поцеловав ее руку.

— Устали, граф, с дороги?

— Устал, матушка-царица: года дают себя знать… Был конь, да уездился.

— Ну, граф, вы еще бравый мужчина.

— Уж какое бравый… был когда-то и я молод и брав, только, государыня, это давно было… и былого не вернешь…

— Оставим это, граф… лучше скажите, успешно ли выполнили вы мое поручение.

— Вы, государыня, изволите меня спрашивать относительно офицера Серебрякова?

— Да, граф, надеюсь сей офицер нашелся?

— Нет, ваше величество, — с тяжелым вздохом ответил Румянцев-Задунайский.

— Как, граф, Серебряков не разыскан?..

— Он бесследно пропал, ваше величество.

— Странно! Не мог же он провалиться сквозь землю, — в голосе государыни прозвучали неприятность, досада.

— Несмотря на все мое старание, несмотря на самые тщательные розыски, офицер Серебряков как в воду канул…

— Странно и чудно, граф.

— Я и сам дивуюсь, ваше величество.

— Но Серебряков во что бы то ни стало должен быть разыскан, живой или мертвый… письмо, которое я ему вручила, должно находиться у меня или у вас, граф, так как оно к вам писано… Повторяю вам, письмо довольно важное и секретное… Если оно попадет в чужие руки…

— Оно попасть не может, ваше величество… Серебряков — офицер точный и аккуратный…

— Может, его и в живых нет, а письмо политического свойства очутится в посторонних руках; вот чего я опасаюсь, граф; пойдут разговоры, пересуды…

— Кто же осмелится оглашать содержание письма, писанного вашим величеством?

— Поверьте, граф, такие найдутся; я постараюсь, чтобы письмо было разыскано. Вас больше, граф, я не потревожу.

— Ваше величество, я всегда готов…

— Разыскивать офицера Серебрякова я препоручу другому лицу, а вам, граф, необходимо надо ехать к армии на Дунай… в мир с турками я плохо верю.

— Верно, ваше величество, с туркой мирись, а камень за пазухой держи.

— Вероломства со стороны турок я очень опасаюсь…

— Если турки нарушат мир, то мы, государыня, сумеем их наказать.

— На вашу опытность в военном деле я, граф, рассчитываю… Вы, так сказать, стоите на страже интересов России… своей долгой и верной службой, граф Петр Александрович, вы приобрели мое благоволение, любовь народа и солдат…

— Ваше величество, всемилостивейшая государыня, чем я заслужил ваше высокое ко мне расположение?..

— Повторяю, граф, вашей верной и преданной службой. Да, кстати, вы наводили справки у князя Полянского относительно офицера Серебрякова? — спросила государыня у графа Румянцева-Задунайского.

— Наводил, государыня.

— Ну и что же?

— Князь ничего про то не знает, — тихо ответил государыне граф.

Он дал себе слово выгородить князя Полянского.

— А дочь князя?

— Она выходит замуж, ваше величество.

— За кого же?

— За графа Аполлона Баратынского.

— За Баратынского? Припоминаю, знаю, слышала; только слышала я про Баратынского более дурного, чем хорошего.

— Я тоже дурного мнения о Баратынском, ваше величество.

— И, несмотря на это, князь Полянский выдает за него свою дочь?

— Так точно, государыня.

— Сколько мне помнится, вы, граф Петр Александрович, с Полянским находились в хороших, даже в дружеских отношениях?

— Совершенно верно, государыня.

— Почему же вы не отсоветовали Полянскому выдавать свою дочь за такого дурного человека, как Баратынский? — спросила у Румянцева-Задунайского государыня, заинтересованная участью княжны Полянской.

— Пробовал отговаривать, государыня-царица, пробовал.

— И что же?

— Самоправен князь Платон Полянский, не слушает, уж если он что захочет, то на своем поставит.

— Плохо дело ваше, граф.

— Княжну Наталью жалко, хорошая она девица, благовоспитанная, отцовской воле покорная.

Проговорив эти слова, граф Петр Александрович подумал: «Вот хорошо, если бы государыня вступилась за княжну и не дозволила губить ее девичий век, силою снаряжать ее под венец с немилым суженым».

— Стало быть, княжна не с охотою выходит за Баратынского?

— Доподлинно, ваше величество, не знаю, а думаю, что так, хоть князь от меня и скрывает.

— Боже, когда эта жестокость переведется у нас на Руси, когда отцы перестанут губить своих дочерей, выдавая их против воли, против желания! — с волнением проговорила государыня.

— Доколе невежество не переведется на Руси, матушка-царица.

— Знаете ли, граф, каким способом я хочу избавить известную вам княжну Полянскую от ненавистного замужества?

— Смею спросить, каким, ваше величество?

— Приятно, граф Петр Александрович будет вам, если я княжну назначу к моему двору фрейлиной? — милостиво спросила императрица у графа Румянцева-Задунайского.

— Ваше величество, я так рад. Здесь, в Питере, она скоро найдет себе жениха по сердцу.

— Делаю это я, как уже вам сказала, не для того, чтобы князю Платону Полянскому сделать приятное… я хочу спасти молодую девушку от неприятного ей брака — это первое; а второе — хочу вам сделать приятное: вы, граф, заинтересованы судьбою княжны Полянской, — с своей обычной, приятной улыбкой проговорила императрица Екатерина Алексеевна.

— Приношу вашему величеству великую благодарность и за себя, и за княжну Наталью, — с низким поклоном, радостным голосом проговорил граф Румянцев-Задунайский. Он любил и жалел княжну Наташу и, как уже знаем, много печалился о том, что князь Полянский просватал ее за графа Баратынского, про которого шли самые дурные слухи.

Назначение фрейлиной княжны должно было отложить на некоторое время свадьбу с немилым ей человеком.

— Когда, граф, думаете вы выехать на Дунай? — меняя разговор, спросила государыня у Румянцева-Задунайского.

— Жду на то приказаний вашего величества.

— Не спешите, погостите у нас… Через несколько дней пойдет новая опера с несравненной Урановой, впрочем, теперь уже Сундуковой, и я вас, граф, приглашаю в свою ложу.

— Примите, всемилостивейшая монархиня, мою верноподданическую благодарность, — граф Петр Александрович преклонил колено перед императрицей.

Находиться в императорской ложе в присутствии самой императрицы была большая честь.

Прошла неделя, как красавица Уранова была обвенчана с Сундуковым, назначен был в Большом театре парадный спектакль; шла опера, модная того времени и любимая «cosa rara». В театре присутствовала императрица и двор. В ложу государыни были приглашены граф Григорий Григорьевич Орлов, молодой генерал Григорий Александрович Потемкин и фельдмаршал Петр Александрович Румянцев-Задунайский. А граф Безбородко сидел, по обыкновению, в крайней ложе бельэтажа.

Первые ряды кресел занимали аристократия и генералитет; остальные места в театре были переполнены сверху донизу избранной публикой.

Когда Сундуковой надо было петь лучшую арию оперы, она ловко вынула из ридикюля кошелек с деньгами, подошла к самой рампе подняла кошелек кверху и, устремив на Безбородко свои красивые и лукавые глаза, с саркастической улыбкой пропела следующее:

«Перестаньте льститься ложно

И думать так безбожно,

Что деньгами возможно —

В любовь к себе склонить!

Тут нужно не богатство,

Но младость и приятство…

Еще что-то такое…»[1]

Взрыв гомерического хохота и громкие аплодисменты заглушили оркестр.

Граф Безбородко был умен и хитер, он тоже громко хохотал, аплодировал и первый потребовал повторения этого немудреного, но колкого для него куплета.

Куплет по общему желанию был повторен не один раз.

Императрица аплодировала и смеялась, смотря на сцену и на Безбородко.

Во время антракта государыня потребовала в свою ложу Безбородко.

— Ну, граф, как понравилась вам опера? — значительно посматривая на Безбородко, спросила у него императрица.

— Этой оперой я всегда восхищаюсь, ваше величество, — не моргнув глазом, ответил Безбородко.

— Ну, а как, граф, вам понравились слова либретто «перестаньте льститься ложно»? — говорила государыня улыбаясь. — Не правда ли, граф, что даже самые деньги не могут склонить к любви? По куплету видно, что на деньги все можно купить, только не любовь…

— Точно так, ваше величество, для любви «нужно не богатство, но младость и приятство», — подавляя в себе вздох, промолвил граф Безбородко.

— Советую вам, граф, этого не забывать.

— Слушаю, ваше величество.

На другой день после спектакля граф Безбородко прислал Сундуковой роскошную шкатулку с бриллиантовыми вещами.

Этот подарок был принят.

Но актриса Сундукова была умна: она поняла, что «за бриллианты сильных покровителей прекрасные женщины отплачивают иногда жемчугом слез», и сочла более благоразумным оставить Петербург и выхлопотала себе у императрицы перевод на московскую сцену.

XXXVII

Между тем княжны Полянские жили, или скорее, гостили, в ярославской вотчине и не особенно скучали. Княжен умела развлекать веселая и словоохотливая Таня, приемыш приказчика Егора Ястреба и его жены, доброй старушки Пелагеи Степановны.

Особенно красавица Таня развлекала княжну Наташу, рассказывала ей разные были и небылицы, забавляя убитую горем княжну своею веселостью, своими прибаутками и смехом.

С ней и княжна Наташа становилась веселее.

Молодые девушки, несмотря на огромную разницу в происхождении и образовании, скоро сошлись, подружились; княжна простую девушку считала чуть не подругой.

Княжна Наташа рассказала откровенно Тане про свою любовь к молодому гвардейскому офицеру Серебрякову и какое несчастие принесла им обоим эта любовь; не умолчала княжна и о том, что ее насильно снаряжают с немилым женихом под святой венец.

— А зачем, княжна, идти: ведь через такой венец жизнь свою погубите, — выслушав рассказ княжны Наташи, промолвила ей молодая девушка.

— И не пошла бы, Таня, да говорю, неволят идти.

— Кто неволит-то, отец? И его не слушайте, княжна. Право, не слушайте.

— Что ты говоришь, Таня? Разве можно отца не слушать? Ему я должна повиноваться…

— Княжна, голубушка… Знаю я, что отцу с матерью следует повиноваться; а также и то знаю, если вы пойдете под венец с немилым суженым, то себя погубите. Не жизнь ваша будет, а одна мука. Примеров тому, княжна, не мало.

— Видно, такова моя судьба, Таня… Надо покориться. Против своей судьбы не пойдешь! — с глубоким вздохом проговорила княжна Наташа.

— Что, княжна, пенять на судьбу, когда вы сами на погибель идете…

— И не пошла бы, Таня, да велят.

— Будь у меня отец, и, если бы он стал меня неволить под венец идти с постылым, не послушала бы я его, что хошь он, то со мной и делай, а не пошла бы.

— Против своей судьбы, милая Танюша, не след идти, — возразила молодой девушке княжна Наташа.

— Какая тут судьба, а просто запугали вас. Да еще скажу вам, княжна, любите вы своего друга милого, да не совсем.

— Я… я не люблю Сергея Дмитриевича! Что ты говоришь, Таня, да я живу им одним! — с легким укором проговорила княжна Наташа. На глазах у ней появились слезы.

— А если любите, то зачем же и себя, и его губите?..

Тут разговор молодых девушек был прерван приходом княжны Ирины Алексеевны; судя по веселому лицу старой княжны, нетрудно было догадаться, что она чем-то обрадована.

— Наташа, скажи слава Богу!

— Что такое, тетя?

— Конец нашему изгнанию.

— Как?

— Твой отец, а мой брат сейчас нарочного из Москвы прислал, чтобы, не мешкая, скорее в дорогу собирались.

— Нам надо ехать? Куда же, в Москву? — с волнением спросила княжна Наташа у своей тетки.

— Ну, разумеется!.. Наташа, никак ты не рада? — посматривая на племянницу, с удивлением воскликнула княжна Ирина Алексеевна.

— Чему, тетя, мне радоваться!

— А тому, что мы будем жить опять с людьми и не в этой трущобе, а в большом городе.

— Я уже, кажется, вам сказала, что здесь я чувствую себя гораздо лучше, чем в Москве.

— Наташа, ты какая-то непонятная, какая-то возвышенная, право…

— Здесь, тетя, я как-то свыклась… Еще мне не хочется расставаться с Таней, она такая милая, я так к ней привыкла…

— Я думаю, Танюша ничего не будет иметь против, если ты, Наташа, возьмешь ее с собою в Москву погостить… ведь так, моя милая? — спросила у молодой девушки княжна Ирина Алексеевна.

— Если меня отпустит матушка, то я с радостью. Мне больно хочется побывать в Москве, ведь я там ни разу не бывала, — ответила Таня княжне.

— Вот хорошо было бы, Таня… Поедем, милая, я сама попрошу тебя у Пелагеи Степановны, она такая добрая, отпустит, — сказала княжна Наташа.

— А если матушка отпустит, то я готова хоть сейчас с вами, княжна, ехать, куда хотите.

— Ступай, собирайся, Таня, я вместе с тобой пойду просить тебя у Пелагеи Степановны.

Княжна Наташа и Таня направились к домику жены приказчика Егора Ястреба.

Когда княжна Наташа стала просить Пелагею Степановну, чтобы она отпустила в Москву погостить Таню, услыхала от старушки такой ответ:

— Да я и сама с вами в Москву поеду; его сиятельство, князь Платон Алексеевич, наказ изволил дать к мужу мне с Танюшей ехать в казанскую вотчину… А я, княжна, удумала через Москву ехать. Хоть и сделаем мы большой крюк, да в Москве-то мне хочется побывать. В Кремль сходить, чудотворцам московским поклониться.

— Вот хорошо-то!.. Нам будет всем ехать весело! — радостно проговорила княжна Наташа.

Исполняя приказ князя Платона Алексеевича, стали быстро собираться в дорогу. И дня два спустя, после получения княжеского приказа, из ярославской усадьбы выехали княжны Наталья Платоновна и Ирина Алексеевна; с ними в одной карете ехали жена приказчика Егора Ястреба Пелагея Степановна и сиротинка Таня.

Позади их кареты ехали также подводы с дворовыми людьми и с имуществом.

Ехали под бдительным присмотром старого княжеского камердинера Григория Наумовича.

Старик был тоже рад, что пришлось ему недолго побыть в ярославской усадьбе, в этой «медвежьей берлоге»; не по нраву была Григорию Наумовичу ярославская вотчина, не знал он, как оттуда выбраться.

Старый и преданный слуга князя Полянского скучал по своем господине и очень обрадовался, когда получил приказ «собираться поспешно в Москву и везти бережно княжен».

XXXVIII

В роскошной усадьбе графа Аполлона Ивановича шли спешные приготовления к свадьбе; граф, несмотря на свою скупость, не жалел денег на отделку заново своего огромного загородного дома, похожего на дворец.

В графском саду стоял одноэтажный каменный флигель, состоявший из нескольких комнат; в этих комнатах вели уединенную жизнь бывшие фаворитки графа Баратынского, набранные из дворовых девушек, некоторые из этих несчастных жертв барской прихоти имели малолетних детей.

Баратынский содержал этих злополучных матерей и их детей очень скупо, как говорится «впроголодь», и немногим отличал он своих фавориток от прочих дворовых женщин и девушек: на них тоже лежали обязанности убирать в графском дому, шить на графа белье и т. д.; за неаккуратное исполнение граф нисколько не стеснялся наказывать их из своих рук нагайкой.

Задумав жениться на княжне, граф Баратынский волей-неволей принужден был распустить свой гарем, т. е. оторванных от семей крестьянских девушек водворить в недра родительского дома, и вот отцы и матери со слезами встречали своих опозоренных дочерей, проклиная в душе графа Баратынского, дочернина погубителя.

Очистив флигель в саду, граф переместил туда дворовых, садовников, кучеров, конюхов и охотников.

Из всех своих многочисленных фавориток граф Аполлон Баратынский был ближе других привязан к черноокой красавице Дуне, дочери зажиточного крестьянина, крепостного графа; Дуня всегда находилась при графе и попала на барский двор уже вдовою; отец рано ее выдал за московского лавочника, тоже крепостного графа Баратынского.

С мужем Дуня прожила не более года и овдовела: ее муж простудился и умер.

Молодая женщина, похоронив своего горячо любимого мужа, покинула Москву и поселилась у своего отца, в родном селе Ивановском.

Село это принадлежало графу и находилось близ его усадьбы.

Граф Аполлон Иванович как-то увидал красавицу вдову; молодость и свежесть Дуни произвели впечатление на сладострастного графа, Дуня ему понравилась, и этого было вполне достаточно, чтобы ей очутиться, разумеется против своего желания, в графском доме.

Несмотря на свои молодые годы, Дуня обладала умом, смелостью и даже хитростью, присущей многим женщинам.

Она сумела увлечь графа Баратынского, заставила его в себя влюбиться и мало-помалу стала забирать Аполлона Ивановича в свои руки.

Дуня одна только из всех крепостных и дворовых нисколько не боялась графа и обходилась с ним «по-свойски», т. е. говорила с графом как будто с равным себе человеком.

Прежде это обращение сердило графа, и он требовал, чтобы Дуня относилась к нему с должным почтением.

Дуня на это отвечала ему смехом.

Граф угрожал ей наказанием.

— Что же, наказывай, пожалуй… только в ту пору поминай меня как звали, — смело на угрозу отвечает Дуня разгневанному графу Баратынскому.

— Как это так? — не понимая, спрашивает у Дуни граф.

— Да так, возьму и убегу от тебя, старого… ищи тогда себе другую Дуняху на утеху.

— Я тебя прикажу изловить…

— Кому прикажешь, тем меня не изловить.

— А если изловят и ко мне представят, тогда тебя ведь плети ждут.

— Прежде чем ты, ваше сиятельство, отдашь приказ стегать меня плетьми, я тебе все глаза выцарапаю.

— Как ты смеешь? Умолкни, не то быть тебе драной! — кричал гневно граф Аполлон Иванович на свою любимицу.

— Ну, что ты кричишь, ваше сиятельство? Жила у тебя порвется… Долго ли до греха, — нисколько не сробев, насмешливо отвечает разгневанному графу красавица Дуня.

— Я… я убью тебя!

— Что же, убить — убьешь, а пригожее ведь не найдешь…

Такие сцены часто происходили между графом Баратынским и его любимой фавориткой.

Граф выходил из себя, кричал, ругался. Дуня на это отвечала одними насмешками.

Когда надо, Дуня умела скоро сменять свой насмешливый тон на нежный, вкрадчивый. Начинала ласкаться к графу.

Разумеется, ласка красавицы смягчала его гнев, и тогда победа была на стороне Дуни.

Граф Аполлон Иванович, задумав жениться на княжне Полянской, волей-неволей должен был убрать из своего дома черноокую красавицу Дуню; сделать это ему было не совсем легко; потому Дуня была, как говорится, баба с характером.

Остальных своих «местес» граф приказал водворить к их отцам и матерям, наградив каждую по два рубля.

А от Дуни двумя рублями не отделаешься. Для нее граф приказал поставить на краю своего села отдельный небольшой домик, чистенький, красивый.

Граф Баратынский имел намерение, женившись на княжне, не прерывать сношений с черноокой Дуней и заглядывать к ней в домик, секретом от молодой жены; так он нравственно был испорчен. Никто не знал, для какой надобности граф приказал на краю села выстроить домик как игрушечку.

Когда домик был готов и обставлен, граф Аполлон Иванович решился переговорить с Дуней.

— Тебе известно, Дуня, что я женюсь, — почти робко произнес граф Баратынский.

— Как же, знаю, слышали… тебе, ваше сиятельство, не привыкать заедать чужой век, девичий; мало тебе, видно, нашего бабьего сословия, стал до княжен добираться, — с грубым упреком промолвила красавица.

— Тебе, Дуняха, обижаться на меня нечего, я домик приказал для тебя построить…

— Благодарим покорно, ваше сиятельство… Только напрасно ты это сделал…

— Как так?

— Да так… Ты женишься на княжне — и я за какого-нибудь плюгавого мужичонка выйду замуж…

— Да ты с ума сошла…

— На зло тебе выйду, ваше сиятельство.

— Не моги этого и думать!

— А почему?

— Потому, я к тебе привык… и женившись, я не забуду тебя… буду приходить…

— Благодарим покорно, ваше сиятельство, — насмешливым голосом проговорила черноокая Дуня и также насмешливо поклонилась графу Баратынскому.

— Разве ты недовольна тем, что я приказал для тебя построить домик?

— Как недовольна?.. Премного довольна; только я к батюшке с матушкой пойду жить и стану их просить, чтобы они меня хоть за кого-нибудь выдали замуж…

— Ты это, Дуняха, оставь… Я не позволь выходить тебе замуж…

— Ну так я возьму и убегу куда-нибудь.

— Тебя поймают и воротят.

— Вот что, ваше сиятельство, если я пришлась тебе по нраву, отпусти ты меня на волю, в ту пору я по гроб буду твоей, — несколько подумав и как будто что сообразив, промолвила красавица, вызывающим взглядом посмотрев на графа.

— Ишь, что придумала, с тобой и сейчас сладу нет. Отпусти тебя на волю, в ту пору тебя и калачом не заманишь…

— Не отпустишь, ваше сиятельство, пеняй уж на себя… Не видать тебе Дуняхи.

— Ну, этим ты меня не напугаешь; убежишь, прикажу поймать…

— Ин ладно, ваше сиятельство, будешь меня помнить! — погрозила графу Баратынскому его любимица.

На эту угрозу граф не обратил никакого внимания.

Скоро Дуня поселилась на новом месте.

Не радовал молодую женщину красивый новый домик, хорошо отделанный и обставленный.

Граф скупердяй приехал к Дуне на новоселье; на этот раз он привез ей немало различных подарков.

Холодно красавица приняла эти подарки и так же холодно поблагодарила графа. Могла ли Дуня любить этого пресыщенного, развратного человека? Она только покорилась его воле; иначе граф силою заставил бы ее покориться.

Для Дуни не было другого исхода: отдаться старику-графу по доброй воле, или по принуждению…

Дуня, пользуясь привязанностью к себе графа, хотела выпросить у него вольную, но это ей не удалось; она хотела бежать от ненавистного ей человека, но мысль, что ее вернут — останавливала молодую женщину от побега; тогда она решилась отомстить графу Баратынскому.

План задуманной мести был такой: помешать его женитьбе следующим способом.

Дуня решила у графа просить, чтобы он отпустил ее в Москву, под предлогом «помолиться и поклониться угодникам московским», в Москве отыскать дом Полянских, — Дуня знала, что граф женится на княжне Полянской, — и, если удастся, объяснить князю или самой княжне, о том, какую развратную жизнь ведет граф Баратынский, ее сговоренный жених, и сколько он погубил «девок и баб молодых».

И, как увидим далее, Дуне удалось выполнить задуманное.

XXXIX

Не менее спешное приготовление к свадьбе шло и в доме князя Платона Алексеевича Полянского.

Свадьбу решили неотложно справить в две недели.

Был уж назначен день благословения жениха и невесты.

Накануне благословения прибыли из ярославской вотчины княжна Наталья Платоновна и старая княжна Ирина Алексеевна.

Обе они от продолжительной дороги сильно устали, в особенности же Наташа.

Ей очень не хотелось уезжать из ярославской усадьбы: хоть и немного она там пожила, но привыкла.

Полюбилась княжне-красавице постоянная тишина в усадьбе, покойная жизнь, без всяких треволнений.

Жаль было княжне Наташе расставаться с Таней, приемышем приказчика Егора Ястреба: привыкла и подружилась с ней княжна.

При расставании обе молодые девушки всплакнули и крепко обнялись и расцеловались.

— Прощайте, княжна-голубушка, прощайте!.. Не знаю, придется ли нам с вами свидеться. Я с матушкой уеду далеко, далеко, — со слезами проговорила на прощанье Таня: она, погостив несколько дней в Москве, принуждена была вместе с названой матерью ехать в Казань.

— Егор Ястреб ведь в казанскую усадьбу по приказу моего отца уехал, и ты, Таня, с Пелагеей Степановной к нему едешь? — спросила княжна Наташа у молодой девушки.

— Да, княжна; а как мне не хочется отсюда уезжать! Еще мне больно тяжело с вами расставаться. Вы такая добрая, сердечная, не гнушаетесь мною, безродной сиротинкой. Молиться Богу стану я за вас, княжна-голубушка…

— Таня, ты грамотная… пиши ко мне, в Москву. Егор Ястреб будет присылать нарочных с отчетом к моему отцу, а ты, милая, мне напиши.

— Что же, я кое-как писать смогу.

— Про все напиши, Таня… как ты живешь на новом месте, нравится ли тебе там в усадьбе. Про усадьбу напиши, я ведь совсем ее не знаю, ни разу не была… Говорят, казанская усадьба кругом в густом лесу стоит, на обрывистом берегу реки… Это должно быть, Таня, очень живописно… Пожалуйста, не забудь еще усадьбу описать.

— Хорошо, княжна, опишу, как умею.

— И я в ответ пришлю тебе письмо.

— Спасибо, княжна, большое спасибо…

— Ох, Танюша милая, догадываюсь я, зачем папа приказал нам в Москву приехать, — печальным голосом проговорила княжна Наташа.

— Зачем, княжна?

— Наверное, папа торопится выдать меня за графа Баратынского.

— Это за старого-то, за немилого? Неужели, княжна-голубушка, вы с ним под свят венец пойдете?

— Сама не знаю, не придумаю, что и делать.

— Не ходите, княжна: с немилым под венец пойдете, жизнь свою погубите…

— Моя жизнь и то погублена, — на красивых глазах княжны появились крупные слезы.

— Что вы говорите, княжна? — удивилась Таня.

— Был у меня суженый, милый, сердечный… отняли его у меня, с ним и все мое счастие отняли… На веки разлучили… несчастная я… Пожалей меня, Таня…

— Я и то жалею… И хотелось бы мне помочь вам, княжна-голубушка, только не знаю, как и чем, — с участием промолвила Таня.

— Чем же ты можешь мне помочь? За сочувствие и жалость спасибо тебе, Таня. Смотри же, пиши мне…

— Ждите, княжна, как только оказия будет, напишу непременно.

Княжна Наташа и сиротинка Таня расстались.

Суровый князь Полянский потребовал от дочери, чтобы она вышла к своему жениху, который накануне своего благословения с княжной Наташей приехал на нее «взглянуть» и «справиться о здоровье».

С бледным лицом вышла княжна в гостиную к поджидаемому ее графу Баратынскому; она чувствовала себя нездоровой.

— Княжна, я безмерно счастлив, что вижу вас здоровой, — элегантно расшаркиваясь перед своей невестой, проговорил граф Аполлон Иванович.

— Кто вам сказал, граф, что я здорова… Я совсем больна, — едва скрывая свое презрение, ответила княжна Наташа.

— Мой Бог!.. Больны!.. Я… я этого не знал. Простите, княжна… Но завтра назначен день нашего обручения, счастливый день… в моей жизни.

— Я больна и едва ли, граф, завтра может быть наше обручение…

— Но князь, ваш батюшка… назначил завтра…

— Повторяю, граф, я больна…

— Неужели придется отложить?

— Необходимо это, поверьте. Впрочем, если угодно будет папа…

— Я бы, княжна, убедительно вас просил…

— О чем, граф?

— Не откладывать моего счастья.

— Вы уверены, граф, что я принесу вам счастье? — гордо посмотрев на Баратынского, спросила у него княжна.

— Без всякого сомнения.

— Не обманитесь.

— Что вы, княжна, говорите?

— Что чувствую. Однако оставим это, граф, ведь вас не разубедишь. Я только бы вас просила дня на два, на три отложить наше обручение, я больна, устала. Хоть несколько мне дайте отдохнуть, поправиться.

— Извольте, я согласен, хоть и тяжело мне это. Но что скажет ваш папа.

— Его я тоже упрошу.

— Княжна, скажите, хоть немного вы чувствуете ко мне расположение?

— Зачем вам это?

— Как зачем?

— Я… я буду вашей женой, чего же еще вам надо, граф, — дрожащим от волнения голосом промолвила княжна Наташа.

Она теперь решила покориться своей судьбе и повиноваться отцовской воле; она не хотела возражать и прекословить и готова была отдать себя на жертву честолюбия своего отца. «Скользко ни прекословь, а все же надо покориться судьбе; неужели мне, слабой, бороться? Эта жестокая судьба разлучила меня с любимым мною человеком, и теперь судьба же бросает меня в объятия постылого».

Так думала бедная княжна Наташа.

По слабости здоровья дочери князь Платон Алексеевич на несколько дней отложил ее обручение.

XL

Каково же было удивление князя Платона Алексеевича Полянского, когда приехавший из Петербурга курьер привез ему пакет с официальной бумагой о назначении княжны Натальи Полянской фрейлиной к императрице.

Князь Платон просто был поражен этой неожиданностью.

— Что это значит? Что за особая милость императрицы к моей дочери? Я просто не понимаю. И как могла узнать императрица, что у меня есть взрослая дочь?.. Все это как-то загадочно, непонятно, — проговорил князь Платон Алексеевич, обращаясь к княжне Ирине Алексеевне.

— Непонятного я, право, ничего не нахожу… Наша императрица обладает умом, проницательностью.

— Ну, ну… Что же далее?

— Императрица назначает Натали фрейлиной. Кажется, она вполне того достойна.

— Объяснила, нечего сказать.

— Какого же тебе еще надо объяснения? Натали назначена фрейлиной… понятно почему?

— Почему? почему?

— Ах, как ты кричишь… Натали старинного княжеского рода… Я сама, как тебе известно, служила фрейлиной. Наконец, ты заслуженный генерал. Все это объясняет.

— Ничего это не объясняет, ничего!

— Если ты не перестанешь кричать и волноваться, я уйду, — решительным голосом проговорила старая княжна, направляясь к двери.

— Ну, хорошо… хорошо… Наконец, сестра, пойми ты мое положение.

— Я удивляюсь тебе, брат. Надо радоваться и гордиться, что Натали назначена фрейлиной, а ты…

— Не прикажешь ли, милая сестрица, от такой большой радости пуститься мне вприсядку?

— Никто вас к сему и не приглашает.

— Ты ребенок малый, что ли? Не понимаешь, что через это назначение свадьбу придется отложить?

— Лучше было бы отменить ее совсем. Ну, какой жених граф Аполлон Баратынский нашей Натали? Разве ей такой нужен?

— А какой же, какой? — опять гневно крикнул князь Платон Алексеевич.

— Молодой, красивый.

— Сама выходи, сама выходи за молодого.

— С тобой, брат, невозможно говорить.

— И не надо, не надо!.. Вы все здесь заодно? Все против меня. Одурачить меня вам не придется, не придется! — кричал на сестру раздражительный князь Полянский.

— Я лучше уйду.

— Скатертью дорога, уходи, уходи.

— Ах, мой брат, какой ты невозможный человек, — княжна Ирина Алексеевна, проговорив эти слова, вышла из кабинета князя Полянского.

Не менее был удивлен и поражен граф Аполлон Баратынский, когда, ничего не подозревая, он приехал к своей невесте, на другой день после получения официальной бумаги о назначении ее состоять фрейлиной при императрице.

— Как же это?.. Свадьба моя с княжной? — растерянным голосом проговорил граф Баратынский.

— Придется, граф, отложить.

— Зачем же откладывать?

— Как зачем? Да разве вы не поняли, что моя дочь назначена состоять фрейлиной при императрице.

— Разве брак может этому помешать?

— Разумеется…

— Я… я не знал.

— Дня через два я с дочерью должен буду выехать в Питер, чтобы благодарить императрицу. Месяца на два-три я останусь там жить. Потому должен некоторое время находиться при дворе.

— Как же это? А я думал…

— И я думал, как говорится, «скрутить» вашу свадьбу, граф. Да ничего не поделаешь, отложить придется.

— Неприятная история, — хмуро проговорил князь Баратынский.

— Ведь и у меня для свадьбы все приготовлено: приданое готово…

— У меня, князь, тоже все готово: дом отделан почти заново, своих родных и близких знакомых я к себе на свадьбу пригласил. Что я теперь стану делать? Стыд… Смеяться станут надо мною.

— Ну, смеяться, граф, не над чем.

— Как не над чем? Надо мною, говорю, станут смеяться.

— А вы, граф, не давайте себя на смех: объясните причину.

— Я все-таки, князь Платон Алексеевич, не теряю надежды назвать вас своим любезным тестюшкой. Ведь так? — после некоторого размышления спросил граф Аполлон Баратынский у князя Полянского.

— Разумеется, разумеется.

— Княжну я беспокоить не буду. Наверное, она Занята приготовлением в дорогу?

— Да, да, граф. Кроме того, моя дочь больна.

— Слышал, сердечно сожалею. Проститься с вами, князь Платон Алексеевич, я еще приеду, а также и с княжной.

— Приезжайте, будем рады.

Граф-жених уехал, недовольный назначением своей невесты в фрейлины.

В большом доме князя Полянского недавно только шло спешное приготовление к свадьбе; теперь шло не менее спешное приготовление к отъезду самого князя и княжны в Петербург.

Волей-неволей пришлось князю Платону Алексеевичу ехать в Питер благодарить императрицу.

Княжна Наташа спокойно приняла известие о пожаловании ее званием фрейлины, но никакой особенной радости она не изъявила.

— Я тебе удивляюсь, Наташа, право, удивляюсь, — проговорила племяннице княжна Ирина Алексеевна.

— Удивляетесь чему? — задумчиво спросила у нее княжна Наташа.

— Ты, моя милая, невозмутима. Тебя как будто не радует назначение фрейлиной.

— Чему же особенно радоваться, тетя?

— Ты говоришь, Наташа, точно так же, как твой отец. Он тоже нисколько не радуется твоему назначению. Он даже сожалеет, что, благодаря назначению тебя фрейлиной, придется отложить твою свадьбу.

— Скажу вам откровенно, тетя… теперь меня ничего не может радовать… Никакая радость для меня не существует.

— Я положительно тебя не понимаю, Наташа. Ты живешь какой-то особой жизнью. Чуждаешься развлечений, общества; и выглядишь ты не светской девицей, а какой-то монашенкой. В твою пору, моя милая, вести такую жизнь нельзя, — чуть не с укором промолвила старая княжна.

— Тетя, разве вы не знаете, что моя жизнь замерла?

— Какие глупости говоришь ты, моя милая!

— Правду, тетя, правду.

— Знаю. Ты никак не можешь забыть своего офицерика.

— Тетя, разве можно забыть любимого человека? — со слезами промолвила княжна Наташа.

— Серебряков просто свел тебя с ума.

— Вы правы. Я с ума сойду от думы, что с ним? Где он? Тетя, вы ничего не знаете, ничего не слышали?

— Что? Про кого?

— Про Сергея Дмитриевича.

— Разумеется, ничего. Да от кого мне слышать?

— Может, от папы что узнали?

— Поди-ка от него узнай! Я не раз спрашивала про Серебрякова у твоего отца. И на все мои вопросы он отвечал попреками и бранью.

— Боже, неужели папа решился…

— Натали, твой отец хоть и зол, и криклив, но на бесчестное он не решится. И тем более на убийство. Я уверена, что он держит Серебрякова в неволе, и только.

— В какой неволе? Где?

— Наверное, в одной из своих вотчин. Подержит месяц-другой и выпустит. — Доброй княжне было очень жаль свою племянницу; княжна принимала все усилия, чтобы ее утешить. Но что значит ее утешение перед страшным горем Наташи.

Неизвестность об участи любимого человека просто убивала ее.

О, как бы она обрадовалась, если бы хоть какую-нибудь весточку получила от него. Но вот уже прошло несколько месяцев, а об офицере Серебрякове — ни слуху ни духу. Пропал бесследно.

— Скажи, Натали, как твои отношения с отцом? — спросила у племянницы княжна Ирина Алексеевна.

— Папа со мной ни слова не говорит и всегда, когда я хочу поцеловать руку у него, отстраняет меня, — печально ответила княжна Наташа.

— Все продолжает сердиться. Ничего, обойдется. Отец тебя любит, Натали. Что сделаешь, нрав у него такой суровый, неподатливый. Но ты, пожалуйста, не придавай этому большого значения, а главное, не отчаивайся. Свадьба твоя с графом теперь, благодаря твоему назначению, отложена.

— О, это, тетя, меня очень радует.

— Вот видишь, а говоришь, что тебе нечему радоваться.

— Поймите, тетя, жить с нелюбимым человеком ведь мука, считать его своим мужем…

— Знаешь, Натали, мне думается, что твоя свадьба с графом никогда не состоится.

— Ах, если бы, милая тетя, так было!

— Так и будет. При дворе графа Баратынского недолюбливают. И знаешь, моя милая, какой я дам тебе совет: постарайся понравиться императрице, и тогда твоей свадьбе с графом не бывать.

— С восторгом, милая тетя, я принимаю ваш совет.

— В твоем назначении я вижу, Натали, для тебя большое счастье.

— Тетя, я еще ни разу не видала императрицу, но люблю ее и глубоко уважаю.

— Так и надо, Натали, наша государыня достойна любви и глубокого уважения.

Князь Платон Алексеевич все еще сердился на свою дочь и избегал не только с ней разговаривать, но даже и встречаться. Обед, ужин и чай подавали князю в его кабинет, в столовую он не выходил.

Москва искони любила всякие новости и слухи и изо всего делала свое заключение.

В Москве проведали, что князь Полянский едет в Петербург и что его дочь красавица княжна назначена или пожалована императрицею фрейлиной.

В этом москвичи увидали большую милость, оказываемую князю Полянскому государыней, и перетолковывали по-своему; говорили, что и сам князь Платон Алексеевич получает какое-то высшее назначение и что останется жить в Петербурге, для чего и покупает там огромный, роскошно отделанный дом.

Благодаря этим слухам в доме князя Платона Алексеевича перебывала перед его отъездом в Петербург вся московская знать.

Некоторых даже князь Полянский за «недосугом времени» и не принял.

Проститься с князем приезжал сам генерал-губернатор Салтыков, фельдмаршал и победитель Фридриха Великого.

Князь Полянский выехал «большим обозом».

Сам князь ехал в дорожном дормезе, запряженном в шесть лошадей, позади в таком же дормезе ехали княжны; за ними тянулся целый обоз телег, повозок с дворовыми и с «пожитками» которые князь нашел нужным взять с собой.

Во главе дворовых, в особой повозке, ехал княжеский камердинер Григорий Наумович.

XLI

Князь Платон Алексеевич давно не бывал в Петербурге и был немало удивлен переменам этого города.

Он с удивлением посматривал из окна своего дормеза на воздвигнутые по обеим сторонам Невского проспекта здания. Не таков был Питер несколько лет назад.

На Невском проспекте для князя Полянского и его семьи был снят на время довольно поместительный дом со всеми службами. Отдохнув с дороги, князь Платон Алексеевич с вновь пожалованной фрейлиной, княжной Натальей, отправился во дворец; на князе была полная парадная форма и все заслуженные им ордена.

Как чудно хороша была красавица Наташа в белом, шитом серебром, платье; это платье было ей сшито к венцу, но так как свадьба княжны была отложена, то она и надела это дорогое платье для представления государыне.

Князь Полянский, проходя залами дворца, встретился с генералом Потемкиным, который вышел из кабинета императрицы.

Потемкин, пораженный красотою княжны Натальи Платоновны, как-то невольно остановился и бросил на нее пристальный взгляд.

Смутилась княжна-красавица от этого взгляда и покраснела.

— Папа, кто это? — тихо спросила княжна Наташа, показывая на уходившего Потемкина.

— Я не знаю… Уж не Потемкин ли? Я сейчас спрошу, — князь Полянский спросил у сопровождавшего их придворного:

— Не этот ли генерал Потемкин?

— Так точно, это Григорий Александрович Потемкин, — вежливо ему ответил придворный.

«Вот какой Потемкин; вот кто теперь в большом фаворе состоит», — подумал князь.

Императрица Екатерина Алексеевна очень милостиво приняла князя Полянского; особенно же государыня ласкова была с его дочерью.

— Князь, и не грех вам такую красавицу скрывать от нас?.. Ведь ваша дочь затмит собою всех наших придворных красавиц, — ласково проговорила государыня.

— Ваше величество, вы так милостивы к моей дочери, что я не найду слов поблагодарить ваше величество, — низко кланяясь государыне, промолвил князь Платон Алексеевич.

— Мне ваша дочь, князь, понравилась, и я надеюсь, что мы с нею будем ладить. Не так ли, моя милая? — с своей чарующей улыбкой обратилась императрица к княжне Наташе.

— Ваше величество, — делая глубокий реверанс, только и выговорила княжна; она была слишком взволнована.

Внимание и ласки императрицы растрогали Наташу, она готова была расплакаться.

— Вам знаком Петербург? — спросила государыня у княжны.

— Нет, ваше величество, меня увезли отсюда маленькой.

— Вам покажут город. Я надеюсь, вы скоро привыкнете к Петербургу так же, как привыкли к Москве. А вы, князь, что здесь думаете делать? — обращаясь к Платону Алексеевичу, спросила у него государыня.

— Я… я еще сам не знаю, ваше величество.

Князь Полянский не ожидал подобного вопроса и невольно смутился.

— Вы не думаете служить?..

— Я… я право не знаю, ваше величество…

— Если не хотите военной службы, можно выбрать и гражданскую…

— Я устарел, ваше величество.

— О, князь, вы еще не так стары… мы постараемся найти для вас службу, достойную вас… Вы знакомы с графом Григорием Григорьевичем Орловым?

— Немного, ваше величество…

— Советую вам побольше с графом познакомиться. Вы ему скажите, князь, какой род службы выбираете. А с вами, милая крошка, мы будем видеться теперь часто, всякий день… Дашкова передаст вам ваши обязанности при дворе, — проговорив эти слова, государыня милостиво протянула свою державную руку князю Платону Полянскому и его дочери.

Доброта, ласка и простое общение императрицы произвели впечатление на князя Платона Алексеевича.

А княжна Наташа была просто очарована приемом великой монархини.

XLII

Для княжны Наташи в Петербурге началась новая жизнь. По обязанности фрейлины она должна была быть на всех придворных балах и раутах.

Ее отец, князь Платон Алексеевич Полянский, тоже был приглашаем на эти балы.

Княжна Наташа блестела своей красотой и затмевала собою всех петербургских красавиц и щеголих; князь не жалел денег на туалеты своей дочери.

Золотая молодежь того времени, конечно, обратила внимание на княжну-красавицу с миллионном приданым.

От поклонников у княжны Наташи не было отбою.

В числе их находился и красавец генерал Потемкин, фаворит императрицы.

Красота княжны вскружила голову страстному Григорию Александровичу. Он влюбился в княжну не шутя.

Потемкин был умен, скрытен; он ни с кем не хотел делиться тем впечатлением, которое произвела на него красота Наташи.

Однажды князь Платон Алексеевич был удивлен, когда около подъезда его дома остановилась роскошная карета, из которой вышел в полной парадной форме Потемкин.

Князь Полянский недолюбливал Потемкина, называл его «выскочкой», но, зная его влияние на государыню, принужден был затаить в себе это недружелюбие и принять гостя.

— Простите, князь Платон Алексеевич, что я к вам так вдруг собрался с визитом, — почтительно и ласково проговорил Потемкин, пожимая руку князю.

— Я очень рад, генерал, вас видеть! — сдержанно ответил князь.

— Мне давно хотелось, князь, покороче с вами познакомиться. Надеюсь, вы ничего против этого не будете иметь?

— Я. очень рад, генерал. Повторяю, я очень рад.

— Ну, как вам нравится наш Питер? Ведь вы, князь, давно в нем не бывали?

— Да, давно.

— Какое же впечатление произвел на вас Петербург? — повторил свой вопрос Потемкин.

— Он стал походить на большой город, пообстроился, украсился многими зданиями.

— Да, не в далеком будущем Питер будет одним из красивейших городов Европы.

— Он уже и теперь, генерал, много краше и лучше других европейских городов.

— Как? Вы находите, что Петербург лучше других европейских столиц? — с удивлением спросил Григорий Александрович у князя Полянского.

— Да, нахожу.

— Чем же?

— А тем, что в нем живет и царствует великая монархиня! — значительно ответил князь Платон Алексеевич.

— О, да, да! Вы правы, князь… Наша императрица величием своим затмила всех государей Европы. Народ наш счастлив, безмерно счастлив, что над ним царит Екатерина! — с пафосом проговорил Потемкин. — Кстати, князь Платон Алексеевич! Императрица поручила мне спросить вас, желаете ли вы избрать себе какой-нибудь род службы здесь, в Петербурге?

— Ее величество изволила о сем меня лично спрашивать.

— Ну… и что же вы, князь, ответили государыне?

— Сказал, что я устарел: довольно, не один десяток лет нес я службу земле родной, пора и отдохнуть.

— А я думал, князь, предложить вам…

— Что такое вы, генерал, хотите мне предложить? — перебив Потемкина, хмуро воскликнул князь Платон Алексеевич.

В нем задето было самолюбие: ему, родовитому князю, владельцу нескольких тысяч крестьян, Потемкин, «этот выскочка, молокосос», осмеливается предлагать чуть ли не свое покровительство?! я…

Потемкин растерялся.

— Что же вы хотите предложить мне, государь мой?

— Не мне, князь, а ее величеству угодно было предложить вам занять место, находившееся вакантным, в сенате; хороший оклад жалованья и не слишком трудное занятие.

— Всенижайше благодарен ее величеству за милостивое ко мне внимание, но от всякой служебной деятельности, за старостью лет, я уклоняюсь. О сем и прошу вас, генерал, доложить императрице. Относительно же ваших слов, в которых вы сулите мне большое жалованье, я вам так отвечу: князья Полянские искони, слышите ли, искони, не были жадны до жалованья, потому что у них всегда денег было много, — холодно проговорил князь Полянский.

Вообще, князь Платон Алексеевич начинал уже горячиться и если бы не вошла в кабинет отца княжна Наташа, то, может быть, этот разговор с Потемкиным обострился бы еще больше.

Княжна ласково и непринужденно поздоровалась с гостем.

Красивый, статный молодой генерал не мог не произвести на Наташу некоторого действия.

Любезность с нею Потемкина, его остроумный разговор, комплименты, которыми он так исправно угощал красавицу — все это не могло ей не нравиться.

Может, княжна Наташа, увлекшись блестящим придворным генералом, и полюбила бы его, но сердце у молодой княжны было занято.

Она не могла забыть своего избранника, которому она и отдала свою первую чистую любовь.

Блеск, роскошь, великолепие придворных балов, шумная жизнь, целая стая поклонников, и все же это не заставило княжну забыть Серебрякова.

Для него она готова была оставить такую жизнь и удалиться куда-нибудь в глушь и жить с ним только вдвоем.

Из всех ухаживателей, или поклонников, княжна Наташа несколько отличала от других Григория Александровича Потемкина. Это и подало повод последнему надеяться на взаимность его чувств.

Гордый, тщеславный Потемкин, не знавший себе ни в чем никаких преград, был твердо уверен, что княжна-краса-вица им увлечена, что она его любит.

Потемкин был слишком самонадеян и слишком избалован тем счастьем, которое плыло к нему отовсюду.

— Княжна, надеюсь, вы будете на завтрашнем балу во дворце?

— О, да, как фрейлина ее величества я быть должна.

— И вы, князь, тоже?

— И я получил приглашение, хотя, признаться, и не совсем я рад сему.

— Что вы говорите, князь?

— То, что чувствую, генерал. Эти беспрестанные выезды на балы утомляют меня, но ради дочери я принужден выезжать.

— Вы стали, князь, коренным москвичом. Москва любит рано ложиться спать.

— Да, точно, Москва спит ночью, а Питер — днем.

— Ну, а вас, княжна, не правда ли, наши балы восхищают, да?

— Не скажу особенно.

— Как, и вы тоже? — с притворным ужасом воскликнул Потемкин.

— Ведь я москвичка, генерал, — с милою улыбкою промолвила княжна Наташа.

— О, да! С вашим отъездом Москва многое, многое потеряла!

— Что вы этим хотите сказать, генерал? — спросил, насупя брови, князь у Потемкина.

— А то, князь, что в Москве едва ли осталась одна такая красавица, как ваша дочь!

— Вы вот про что! Извините, генерал, я ненадолго вас оставлю, у меня нужное дело.

— О, ваше сиятельство, пожалуйста, не обращайте на меня внимания.

— Надеюсь, Григорий Александрович, вы не будете скучать с моей дочерью, а ты, Наташа, сумей занять гостя!

Проговорив эти слова, князь Платон Алексеевич вышел.

Этому несказанно был рад Потемкин: ему хотелось поболтать с красавицей княжной, наговорить ей кучу комплиментов и всевозможных любезностей… Но, увы — это ему не удалось!

На смену князя Полянского вошла его сестра, княжна Ирина Алексеевна.

По приезде в Петербург княжна Ирина Алексеевна от перемены ли климата или от чего другого захворала и в течение нескольких недель не покидала постели.

Наконец княжна поправилась, но от всяких выездов в свет отказалась, ссылаясь на свое еще слабое здоровье.

Потемкина она не знала, но много слышала и так же, как брат, недолюбливала его.

Наташа познакомила свою тетку с Григорием Александровичем, который волей-неволей принужден был быть любезным и со старой княжной, а в душе он просто ненавидел Ирину Алексеевну за то, что она помешала ему оставаться с княжной-красавицей с глазу на глаз.

— Вы, княжна, как видно, большая домоседка? Я вас нигде не видал.

— Не до выездов мне, батюшка!.. Отвыкла я от вашего Питера, приехала и расхворалась, — сухо ответила Потемкину старая княжна Полянская.

— Причину вашего нездоровья, княжна, вы приписываете Питеру?

— Как хотите, так и судите. В Москве я была здорова, а сюда приехала хворать.

— Питер вам не по нраву, княжна?

— В Москве вольнее дышится, батюшка мой: отвыкла, говорю, я от Питера, а в былое время вот так же, как моя племянушка, Наталья Платоновна, по балам рыскала, от разных менуэтов ноги болели, также день в ночь, а ночь в день превращала, но только это было давно. Вас, государь мой, в ту пору, пожалуй, и на свете-то еще не было.

Потемкин, заметив холодные отношения старой княжны и поговорив еще несколько времени, уехал.

Князь Платон Алексеевич любезно простился с гостем, но снова его к себе не приглашал и «визита ему не отдавал».

Но это нисколько не помешало Григорию Александровичу бывать в доме князя Полянского.

Его притягивала туда чудная красота княжны Наташи.

XLIII

Как-то мрачно выглядывает большой каменный дом князя Платона Алексеевича Полянского в его лесной вотчине, которая находится на крутом, обрывистом берегу Волги, в нескольких верстах от Казани.

Дом этот, хоть и большой, но какой-то странной архитектуры, похожий или на средневековой замок, или на острог.

К дому примыкал огромный сад, спускавшийся прямо к Волге.

Как сад, так и двор окружены были каменным забором, или, скорее, оградой, высокой и толстой. Ворота и калитка были из толстого железа.

С трех сторон княжеский дом окружен был вековым лесом. Дом этот построен уже не одно столетие назад и отличался своею неприступностью.

Предок князя Платона Алексеевича Полянского во время Иоанна Васильевича Грозного участвовал с царем во время похода на Казань.

Своею храбростью и мужеством, а также своею распорядительностью над дружиной он приобрел особую милость и расположение царя Иоанна Васильевича.

И когда Казань пала от русского оружия, царь в благодарность сделал Полянского первым воеводой.

Князь Аника Полянский с царского разрешения выбрал на крутом, красивом берегу место и приказал построить из камня себе дом для летнего жилища.

Дом этот в течение двухвекового своего существования несколько раз переделывался и принимал совершенно другой вид.

Князь Платон Алексеевич унаследовал казанскую лесную вотчину от своего деда, князя Семена Григорьевича Полянского.

Князь Семен Полянский почти всю жизнь прожил безвыездно в этой усадьбе и отличался своею жестокостью с крестьянами и холопами, особенно же страдали от него дворовые.

Грубое обращение с дворовыми унаследовал от деда и князь Платон Алексеевич, но только не в таком размере.

Князь Семен Полянский за всякую провинность наказывал жестоко, а за более важные провинности сажал в каменные со сводами подвалы, сделанные вроде тюрьмы, с маленькими отдушинами, или оконцами, в которые едва мог проникнуть дневной свет.

Оконца эти находились почти на земле; пролезть в оконце заключенному и думать было нечего: в него едва могла пройти только рука, так оно было мало.

В таком-то подвале решил было морить офицера Сергея Серебрякова, «своего ворога лютого», князь Платон Алексеевич, но после некоторого размышления в нем заговорило человеческое чувство, и это чувство отвлекло его от жестокости.

В верхнем жилье каменного дома находилась отдельная небольшая горница с окном, железною решеткою, служившая кладовою, а прежде эта горница служила тюрьмой для молодой жены-красавицы князя Семена Полянского.

Жестокосердый старик муж в течение нескольких лет, до самой смерти, морил там свою молодую жену, княгиню Евпраксию Ильинишну, приревновав ее к своему крепостному садовнику.

По словам старожилов казанской вотчины, садовник этот, по имени Иванушка, а по прозванию Кудряш, был красоты неописанной: статный, рослый, широкоплечий, богатырь богатырем, белолицый, румяный, волосы на голове — чесаный лен, взгляд орлиный, поступь молодецкая, а песню запоет своим звонким чистым голосом, так та песня в душу проникала.

Дивовался народ: в кого княжеский садовник Иванушка Кудряш уродиться мог? Уж вот пословица-то правдива: «Не в мать, не в отца, а в прохожего молодца».

Мудреного не было, что молодая княгиня променяла своего старого, жестокого ворчуна-мужа на красавца садовника.

Сказывали, горькими слезами обливаясь, выходила Евпраксия Ильинишна за старого немилого мужа; вишь, отец и мать, казанские бояре, к тому ее неволили.

И стала боярышня Евпраксия, княгиня молодая, со старым, немилым жить, кляня свою судьбу злосчастную, что погубила ее молодую жизнь девичью.

А тут Иванушка Кудряш подвернулся, полюбила его княгиня молодая и началась у ней жизнь новая.

Перестала княгиня Евпраксия плакаться на свою судьбу: долго ли любили они друг друга, но только про их любовь проведал как-то грозный князь Семен.

И что тут было! Что произошло… от одного воспоминания волос дыбом становится у старожилов княжеской усадьбы.

Что вынесла бедная княгиня Евпраксия! Какая мука, какое страдание обрушились на нее от жестокосердого мужа! И очутилась она в верхней горнице под замком.

Князь Семен Полянский убил бы жену, да боялся огласки и ответственности; осудил он ее на вечное заточение.

После суда над женою стал он судить и женина полюбовника, Иванушку Кудряша.

Несчастный садовник умер под плетьми… Его молодое, упругое тело буквально было рассечено на куски…

А какую пытку страшную перенес Иван Кудряш!..

Грозный князь Семен Полянский в изобретении сей пытки превзошел даже Малюту Скуратова.

Добивался князь узнать от своего крепостного соперника, давно ли он слюбился с княгинею молодой и кто в том помогал им?

Как ни люта была мука, все же Иванушка выдержал и ни единого слова не ответил, никого не оговорил; хоть хотелось грозному князю узнать, не было ли у него сводчиков, которые свели его с княгиней молодой и помогали их любовным свиданиям.

Некому было заступиться за несчастную княгиню Евпраксию, хоть ее отец с матерью и другие родичи знали, что князь Семен держит ее в заключении, также знали и за что он держит ее: вступиться за несчастную боялись, потому что князь Семен Полянский был знатен и богат, от всякой ответственности было ему чем откупиться.

Не один год прожила в заключении злополучная княгиня Евпраксия. Как скелет высохла она, выхода за дверь ей никогда не было.

Грозный муж приставил к ней глухонемую старуху, которая и прислуживала княгине.

Зачахла княгиня Евпраксия в злой неволе; перед смертью потребовала было к себе мужа, по-христиански хотела она с ним проститься, прощение себе испросить, но у князя Семена Полянского было ледяное сердце, и в предсмертный час некогда им любимой жены он не пришел к ней, не простил ее.

Отлетела страдающая душа княгини Евпраксии на суд Божий; в простой дощатый гроб, как холопку какую-нибудь, приказал князь Семен положить тело жены своей.

Приказал попу отпеть ее в той же горнице, где и умерла княгиня.

В самой отдаленной части сада, на берегу реки Волги, нашла себе вечное успокоение страдалица княгиня Евпраксия.

Простой деревянный крест поставлен был на ее могиле.

У князя Семена был единственный сын Алексей, отец князя Платона Алексеевича.

С своим сыном, который безвыездно жил в Москве, состоял на службе государевой, князь Семен не ладил.

Раздор между отцом и сыном произошел оттого, что как-то молодой князь Алексей, приехав к отцу в усадьбу, потребовал, чтобы он выпустил из заточения и отпустил княгиню с ним жить в Москву.

Князь Семен чуть не с проклятием обрушился на сына и выгнал его от себя, отрекшись от него.

Перед своею смертью князь Семен, минуя сына, отказал свою казанскую усадьбу своему внуку, князю Платону Алексеевичу.

Князь Платон Полянский, вступив в управление усадьбой, приказал заменить на могиле своей бабки простой деревянный крест мраморным мавзолеем с надписью: «Здесь погребена княгиня Евпраксия Полянская».

Разумеется, князю Платону Алексеевичу хорошо известна была несчастная судьба его бабки, но он старался скрывать это от других и, обрекая на заточение офицера Серебрякова в ту горницу, где некогда томилась его бабка, он ни единым словом не обмолвился о том перед своим приказчиком Ястребом, которого он послал управлять казанской вотчиной и быть тюремщиком бедняги Серебрякова.

А старику Ястребу была хорошо известна история с молодым садовником княгини Евпраксии.

XLIV

— Егорушка, что я хочу у тебя спросить? — робким голосом обратилась Пелагея Степановна к своему старому мужу.

Старушка Пелагея Степановна, жена княжеского приказчика Егора Ястреба, недавно только с своей питомицей Танюшей прибыла к мужу в казанскую вотчину князя Полянского.

Пелагея Степановна и Танюша гостили в Москве в доме князя Платона Алексеевича.

Княжна Наташа никак не хотела расставаться с веселой и словоохотливой Танюшей, которую она, как уже сказали, почитала чуть не за свою подругу и поверяла ей все свои девичьи тайны.

— Ну, спрашивай.

— Да уж и право не знаю, как и спросить-то: боюсь, ты осердишься.

— А ты, старуха, не виляй, говори, что такое! — сурово промолвил жене Егор Ястреб.

— Видишь ли, Егорушка, в верхнем жилье княжеского дома есть горница отдельная, с окном за железною решеткою…

— Ну, ну?!

— Да ты не кричи, не пугай меня!.. Я, пожалуй, и замолчу.

— Нет, уж ежели начала говорить, то досказывай!

— Хочется мне, Егорушка, узнать, что в той горнице находится?.. И всегда она на замке.

— Узнать тебе хочется! — грозно крикнул на старуху Егор Ястреб.

— Очень любопытно.

— А знаешь ли ты, старая дура, что за это самое любопытство ты можешь на конюшню угодить, к конюхам в переделку?

— Ах, батюшки мои!.. Да что ты, Егорушка! Уж и на конюшню!.. Чай, я не холопка!..

— Ну и не барыня!..

— Да за что же, за что?.. Я только спросила.

— Не суй свой нос куда не надо!

— Уж и спросить нельзя, больно грозен!

— А знать-то тебе, старая, на что, на что?

— Так, из любопытства.

— Не в меру любопытна! Да ты слышала что али сама от себя мне такой вопрос задаешь?

— Люди говорят.

— Что? Что такое?

— Люди, мол, говорят.

— Да что говорят-то, глупая баба?

— А то, что в горнице той человек какой-то в неволе томится. По приказу князя привезли его сюда и посадили.

— Вот что! Так ты это слышала? — больно схватив за руку старушку Пелагею Степановну, не сказал, а как-то злобно прохрипел старый, верный слуга князя Платона Полянского.

— Знамо слышала, не от себя же я! Ох, да что ты? Пусти!

— От кого слышала?

— Да все говорят… Да пусти же, ведь руку сломаешь.

— А кто все-то? Людишки дворовые, так что ли?

— Не от них я слышала.

— От кого же? Не виляй, Пелагея! Ты мне скажешь, пыткою дознаюсь!

— Да ты рехнулся! Как есть рехнулся! Меня пытать задумал!

— Так и будет, если не скажешь!

— Ох, Егор, Егор! От злости ведь облик человеческий потерял… Бес в тебе! Уйти от греха.

Старушка Пелагея Степановна приготовилась было выйти из горницы.

— Стой, ни с места! — загораживая дорогу, крикнул ей Егор Ястреб.

— Да не кричи ты так, ради Христа! И смотреть-то на тебя страсть берет.

— Слушай, глупая баба! Ты мне должна все сказать, от кого ты слышала, что в нашем доме невольник появился? Кто этот слух распускает? Слышишь, все мне скажи! Знать то мне необходимо!

— Мало ль что болтают… Всего не перескажешь и не переслушаешь.

— Не виляй, говорю, Пелагея! Не мути меня, худо будет!

— И не знаю я, Егорушка, с чего ты вскипятился? Тебе ведомо, что в княжеском дому никакого невольника нет, а на болтовню людскую не обращай внимания.

— Ну, нет! Я хочу узнать, откуда появилась та болтовня?

— Да сторож Ипат болтал.

— Ипат, говоришь?

— Ну, да. Как-то в праздник старичишка был на селе в гостях, вернулся под хмельком…

— Ну, ну?

— Мы в ту пору в саду были…

— Кто это вы-то?

— О, Господи!.. И крикун же ты! Известно кто: я с Танюшей.

— Как, и Татьяна знает? И она слышала? — задыхающимся от волнения голосом спросил Егор Ястреб у жены.

— Известно, слышала, ведь и она со мной была.

— Так, так; ну, что же вам пьяный старичишка говорил?

— Говорил, что как-то, будто, поздним вечером, в закрытой повозке ты с другими княжескими холопами привез в усадьбу какого-то человека, глаза и лицо у него были завязаны платком. Двое холопов схватили его под руки и потащили прямо в княжеский дом… Следом за ним и ты пошел…

— Что же, старичишка пьяница видел это?

— Видел, говорит, он и ворота отпирал.

— Гм, а ты, глупая баба, поди, и поверила рассказу хмельного старика.

— Как же не поверить-то?.. Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке.

— А Татьяна что… она тоже поверила?

— Да она в ту пору больше гуляла по саду, не все слышала, а что и слышала, то не поняла…

— Ты это правду говоришь, Пелагея?

— Неужели ж врать стану?

— Так Татьяна половину того не слыхала, что болтал сторож?

— Ох, и надоел же ты мне… отвяжись, ради Христа!.. Вот пристал… как крючок судейский!..

— А ты слушай, Пелагея, и на ус себе мотай, что я тебе скажу.

— Сказывай, только поскорей… говорить с тобой, Егор, истома.

— Если наша Татьяна спрашивать тебя будет, кого наш князь в сем дому в заключении держит, то ты ответишь, что это все враки, что старичишка Ипат наврал все это спьяну и что в горнице с окном за железной решеткой никого, никакой живой души нет и не было. Слышишь, так ты ей и скажешь.

— Да ну тебя, вот привязался!..

— И сама также ты знай и ведай, что в той горнице, кроме княжеского добра, никого нет и быть не может. Поняла ли?

— Да поняла… отпусти ты меня.

XLV

Что было со старым сторожем Ипатом, какой разговор произошел между ним и грозным приказчиком Егором Ястребом, — осталось никому не известным, потому что Егор Ястреб, позвав в свою горницу сторожа Ипата, запер за ним дверь.

И когда дверь была отперта, то Ипат, бледный, как смерть, с взъерошенной бородой и волосами, кубарем выкатился из горницы приказчика.

А на другой день после описанного он был отправлен на подводе под охраною двух здоровых княжеских дворовых неизвестно куда.

Как ни таился старик приказчик Егор Ястреб, как ни скрывал он, а все же молва стала распространяться, что в княжеском лесном доме находится не ведомый никому человек, которого князь Полянский строго приказал держать взаперти.

Верстах в двух от усадьбы находилось большое село Егорьевское, принадлежавшее также князю.

Егорьевские мужики находились под непосредственным управлением старика Ястреба. С прежним приказчиком они ладили и жили мирно, а Егора Ястреба невзлюбили с первого раза за его крутой, неподатливый нрав. И вот между егорьевскими мужиками стала расти молва о том, что там содержится привезенный из Москвы под конвоем какой-то важный недруг князя. Слух этот перетолковывали на разные лады: одни говорили, что в княжеских подвалах прикованный к стене цепью томился какой-то родич князя Платона Алексеевича. Другие говорили, князь держит на цепи колдуна или чернокнижника, третьи тайком передавали, что князь, уличив в неверности свою полюбовницу из цыганского рода, прислал ее на исправление в руки Егора Ястреба.

Молва эта дошла до нелепости. Разумеется, это знали и слышали как сам приказчик Егор Ястреб, так и жена его Пелагея Степановна и приемыш Танюша.

Старик Егор Ястреб выходил из себя, ругался на чем свет стоит, грозил всех вралей перепороть на конюшне, а самих зачинщиков сослать на поселение с княжеского согласия.

Но эти угрозы не имели почти никакого влияния на избалованных и распущенных егорьевских мужиков. Небольно они боялись и самого приказчика Ястреба. Втихомолку ругали его и поносили всячески.

Егор Ястреб не знал, что делать, как подавить молву, какие принять к тому меры. Он помнил строгий приказ князя Платона Алексеевича, чтобы отнюдь никто не знал о том, что в его казанской вотчине находится в неволе гвардейский офицер Серебряков.

«Что же мне делать, как быть? Почитай, все село и усадьба как в трубу трубят о том, что я, исполняя княжеский приказ, держу в неволе княжеского недруга. Всех не заставишь молчать, «на чужой роток не накинешь платок», а князь требует, чтобы и думать о том никто не смел. Как же тут быть? Писать мне о том князю в Москву или нет? Да и в Москве ли еще князь, и то неведомо. С Москвы приезжий мужичонка сказывал, что князь в Петербург собирается: его дочку-то императрица к себе в фрейлины взяла. Вот тут как хочешь, так и делай. Ну, как эти слухи дойдут до губернатора? В ту пору всем ведь достанется, а мне больше всех. Как, мол, смел держать под замком важного офицера? А я что? Мое дело исполнять княжеский приказ, а не рассуждать. Будь что будет, а князю я о том сообщать ничего не стану. Что его тревожить? Сам постараюсь как-нибудь прервать ту молву».

Так решил Егор Ястреб и, призвав на княжеский двор выборных от мужиков, обратился к ним с таким решительным словом:

— Сами знайте и другим скажите, что от меня услышите. Пьянчуга сторож Ипат с пьяных глаз стал сказывать разные небылицы о том, что по княжескому приказу я томлю в неволе какого-то важного офицера. Эти слова — сущая ложь; хоть осмотрите сами весь княжий двор и дом — нигде заключенника не найдете. Старичишка сторож Ипат поплатился за свой язык; по княжескому приказу он сослан туда, «куда Макар телят не гонял». И всякого из вас постигнет то же, если вы не станете держать свой язык на привязи и не скажете своим бабам, чтобы и оне пустого не мололи, не то отведают плетей. Все, что говорил я вам, припомните.

Но эти слова старика приказчика не имели никакого желанного успеха, а, напротив, еще более дали пищу различным пересудам.

— Ишь, каков гусь, ровно за делом собрал нас!

— Запугать задумал.

— На воре шапка горит!

— Знает кошка, чье мясо съела!

— Вот, дайка-с, проведает губернатор, да с обыском нагрянет: в ту пору как ни вертись, а к ответу готовься.

— Нам что? Мы знать ничего не знаем, ведать не ведаем, — так самому и губернатору скажем.

— А он тебе сейчас и поверил.

— А мне что ж? Пусть не верит, плевать!

— Как спину-то взбарабанят, в ту пору не заплюешь!

— Да за что мне спину-то взбарабанят, дубина!

— А за то, не донес, что важного ахвицера ровно колодника в княжей усадьбе держать.

— А мне что: не я держу, старый пес приказчик, он и в ответе!

— Говорю: всем нам достанется!

— Было бы за что!

— Скажут за что, уж будь покоен. Станут бить, и станут говорить, за что бьют.

— Хошь говорить-то станут и это ладно. А то бить-то бьют, да не говорят за что.

— Эх, жизнь! Одно слово, братцы, каторга.

— Скоро ли мы от такой жизни избавимся?

— Кто знает, может и скоро, — вступил в разговор дотоле молчавший рыжебородый здоровенный мужик Демьян.

Между всеми мужиками в большом селе Егорьевском мужик Демьян пользовался худою славой: пропойца, бездомовный, к тому же он и на руку не чист был; знакомился Демьян и дружбу вел с такими же темными людьми, как и сам.

Хоть и все мужики егорьевские не отличались своими нравственными качествами, а Демьян много превзошел их.

— Демьян, а разве ты что слышал? — спросил у него старик-староста Пантелей.

Пантелей хоть и старый был мужик и богатеем считался, но тоже был под стать остальным егорьевским мужикам.

Про него шла молва, что он знаком с людьми, которые промышляют грабежом и убийством на больших дорогах; от того и деньгу большую старик Пантелей нажил. В своей просторной избе пристанище ворам делал, хлеб-соль с ними не гнушался водить.

— Ты слышал, мол, парнюга, что? — тихо повторил вопрос старик-староста мужику Демьяну.

— Слышал, — также тихо ответил Демьян.

— Что?

— Государь проявился.

— Какой?

— Знамо, наш, российский.

— Как звать-то?

— Аль запамятовал, как звали мужа нашей царицы?

— Кажись, Петром Федоровичем?

— Ну, вот он-то и появился.

— Да ведь тот помер? — недоумевал Пантелей.

— А ты на похоронах был?

— Так говорят.

— Мало ли что говорят! Говорят, что и кур доят, а петухи яйца несут. А ты, дед Пантелей, покуда помалкивай, язык на привязи держи! Главное, чтобы бабы ничего не знали; а то пойдет молва, и нас с тобой в ту пору по головке не погладят.

Так переговаривались егорьевские выборные из мужиков, возвращаясь с княжеского двора по своим домам.

А между старушкой Пелагеей Степановной и красавицей Танюшей происходила такая тайная беседа.

— Матушка! Скажи ты мне, ради Христа: стало быть, дед Ипат правду сказывал про полоняника-то, про невольника?

— Про какого еще там невольника?

— А про того, что в княжеском дому под замком сидит.

— Что ты мелешь? Опомнись! Смолкни! — зажимая рукой рот у девушки, с ужасом проговорила Пелагея Степановна.

— Стало быть, правда, матушка, правда? — спрашивает у ней молодая девушка.

— Опомнись, говорю, не пикни! Егорушка услышит — беда: поедом заест и нас, как заел он беднягу-старика Ипата. Сказывают, князь-то на поселение сердечного услал. Туда ему и дорога: не болтай лишнего!

— Полно, матушка, притворяться-то! Ведь ты не такова, как мой отец названый. Твое сердце податливо на людское горе. Старика Ипата жалеешь ведь, хорошо я знаю.

— Ох, девонька, и то жалею, крепко жалею: за язык пострадал.

— Голубушка ты моя! До всех ты жалостливая, вот сердце-то золотое у кого! — с чувством проговорила Таня и принялась душить в своих объятиях Пелагею Степановну.

— Ох, задушила!., пусти!., пусти родная!.. Подчас я сама не рада, что сердце у меня такое жалостливое: всех-то мне жалко!

— И того офицера, что в неволе здесь, жалко? Так ведь, матушка?

— Его-то жалостливее всех. Натко-ся бедняга! Ни за что, ни про что под замок угодил! Ахти, я дура старая! Да что я это тебе говорю-то такое! Про какого-такого офицера! — спохватившись, проговорила быстро добрая старушка.

— Вот, матушка, и выдала ты себя мне! Теперь я знаю все.

— Ничего ты и не знаешь!.. А ты, егоза, на словах меня не лови.

— Знаешь, матушка, знаешь, только от меня хочешь скрыть.

— Наладила, как ворона, знаю, да знаю! Столько же и я знаю, сколько ты, по слухам.

— А слухи-то, матушка, идут!.. Как ни грозит отец, а ничего не сделает. По всему селу, ровно в трубу трубят, на что Фенька, дворовая девка, и то мне вчера такой вопрос задала, барышней еще меня назвала: скажи, барышня, полонянина-то княжеского ты видела али нет?

— А ты бы ее, Танюша, за косу!

— За что? Правдой не задразнишь. «Шила в мешке, матушка, не утаишь», всех за волосы не перетаскаешь.

— Дай срок, узнает Егорушка, тогда достанется Феньке на орехи.

— Узнать-то не от кого, матушка, я отцу не скажу, ты тоже.

— Зачем говорить! Затиранит девку.

— Вот то-то же и есть; ведь говорю, ты старушка добрая, податливая, только вот одно горе, правды ты мне сказать не хочешь.

— Да что сказать-то, глупая!.. Сама ничего не знаю… Намедни вздумала спросить у Егора, так он так зыкнул, плетьми грозился!.. Меня-то, на старости лет!.. Ядовитый он человек!.. Да муж ведь, а муж-то глава!.. Бессердечный он!.. Нет в нем к людям жалости!.. Я так ему и в глаза сказала, так и отрезала.

— Неужели, старушка Божия, сказала?

— Сказала, вправду сказала, не побоялась!..

— Так ты, матушка, не знаешь, кто в угловой комнате «под замком сидит?

— Говорю — не знаю, вот пристала. Знала бы, не утерпела, тебе, егозе, первой бы сказала.

— Ну, так я узнаю.

— Что? Да ты ополоумела никак?

— Узнаю, матушка, все узнаю. Уж я догадываюсь, кого наш грозный князь в неволе держит.

— Ну, девка!.. Ох, беда с тобой, Татьяна! Егор узнает, в ту пору живой ложись в могилу.

— Полно, родимая, волков бояться — и в лес не ходить! А правду-матку я все же выведу наружу, — решительным голосом проговорила молодая девушка.

XLVI

Бойкая, разбитная Танюша задалась мыслью во что бы то ни стало разведать, кто посажен в княжеском доме под замок.

Задуманное решилась она привести в исполнение. Для этого, выбрав время, когда ее воспитатель или названый отец находился в хорошем расположении духа, что с ним бывало редко, — обратилась к нему с такими словами:

— Батюшка, больно хочется мне осмотреть княжеский дом.

— А зачем, не слыхать? — ответил приемышу старик Егор Ястреб.

— Так, из любопытства…

Княжеский дом в казанской усадьбе князя Платона Полянского он строго охранял и никак не дозволял туда никому из дворовых ходить.

Сидевшему там взаперти офицеру Сергею Серебрякову он сам два раза в день носил пищу и питье, а ключи от дверей дома всегда имел при себе, так что проникнуть в княжеский дом не было никакой возможности.

— Не в меру, девка, ты любопытна.

— Неужели и взглянуть нельзя?

— Нечего там смотреть. Узоров никаких нет.

— Батюшка, голубчик, дозволь осмотреть мне княжеский дом, — не унималась молодая девушка.

— И думать не моги.

— Да почему же!

— Не моги, говорю, и думать! — грозно крикнул на Танюшу Егор Ястреб.

— Ну, ну, не надо… чего кричать?

— Не кричать на тебя надо, а бить!

— За что?

— А за то, не суй свой нос там, где его не спрашивают!.. Я знаю, откуда у тебя, девка, припала охота осмотреть княжеский дом… Это все Ипатка, дьявол, наделал… его штуки! Намолол с три короба небылиц, а ты с матерью и развесили уши, поверили… Вот дурья-то порода! Право.

Ругая и угрожая Тане, старик Егор Ястреб думал, чем отучить молодую девушку от любопытства, но он ошибся. Этим он еще больше возбудил в ней любопытство. Таня дала себе слово как-нибудь проникнуть в княжеский дом и все узнать. Но так как туда проникнуть, как уже сказано, было довольно трудно, то она решила действовать по-другому.

И вот однажды, в лунный поздний вечер Таня, крадучись, вышла из своей девичьей горенки и направилась в сад.

Окно угловой горницы, за железной решеткой, выходило в сад и невдалеке от этого окна стояла высокая, кудрявая липа.

Таня еще маленькой научилась ловко влезать на высокие деревья; росла она на деревенском просторе без всякого надзора и выросла бойкой и сильной девушкой; как ни будь дерево высоко, влезть на него для нее не составляло труда.

Таня ловко влезла на липу, с которой ей хорошо было видно окно за железной решеткой.

Так как вечер был лунный, то ей не трудно было видеть и то, что делается в горнице..

Молодая девушка пристально посмотрела в окно той запертой горницы, которая ей представлялась такой таинственной, загадочной.

Она теперь твердо была уверена, что в той горнице кто-то томится в неволе, но кто именно — не знала.

Тане видно, что в окно кто-то смотрит: ей ясно видно бледное, истомленное, но красивое лицо молодого человека; как печально он смотрел своими выразительными глазами.

— Какой молодой да красовитый… Сердечный… Мне жаль его! Чем он заслужил такую немилость князя? Легко сказать, равно колодник, в неволе томится. Уж не он ли и есть дружок сердечной княжны Натальи Платоновны? — так подумала молодая девушка.

Любопытство ее было удовлетворено только наполовину: Тане непременно хотелось узнать, поговорить, кто это томится в заключении, чем «молодой красавчик» навлек на себя гнев князя? Он ли возлюбленный княжны?

Таня, никем не замеченная, сошла с дерева и вернулась в свою горенку. В княжеской усадьбе все давно крепко спали.

Но молодой девушке было не до сна; она обдумывала, как проникнуть в княжеский дом и узнать у заключенного, — кто он и за что посажен князем под замок.

Но как ни обдумывала Таня, как ни ломала свою любопытную головку, ни к какому выводу не пришла и волей-неволей принуждена была ждать случая, который поможет ей удовлетворить любопытство.

— Если это возлюбленный княжны, то надо ему непременно помочь, из неволи его освободить во что бы то ни стало… Княжну я крепко люблю и уважаю и всегда рада сделать ей приятное, — таким размышлениям предавалась молодая девушка.

XLVII

У одного из важных сановников императрицы Екатерины II блестящий бал.

Дом-дворец сановника горит тысячами огней. Роскошная отделка дворца, роскошные костюмы гостей, многочисленных и важных. Среди гостей немало находилось и влиятельных.

Ждали императрицу, но она, по причине легкого нездоровья, не могла осчастливить своим присутствием этот великосветский бал.

На бал получил приглашение и князь Полянский с дочерью.

Красота и грация княжны Натальи Платоновны затмила всех великосветских красавиц.

Золотая молодежь просто не могла оторвать своих глаз от княжны.

Она была царицей бала.

Великосветские девицы и их нежные маменьки готовы были лопнуть от зависти, так неприятно было им то преимущество, которым пользовалась княжна Наташа.

— Посмотрите, посмотрите, как увивается наша молодежь около этой княжны-«москвички», — с завистью и злобою говорит одна великосветская дама, мать шести взрослых дочерей, другой, у которой тоже было изобилие в дочерях, показывая ей на княжну Полянскую.

— Да, да, удивляюсь…

— Скажите, что привлекательного молодежь нашла в этой москвичке?

— Ну, положим, привлекательное у нее есть…

— Что, скажите?

— А миллион, который дает за ней отец…

— Ах, да… ну, до этого молодежь падка. А то ведь наши дочери нисколько не хуже этой москвички-княжны, не правда ли?

— Без сомнения… Моя Олечка в несколько раз красивее этой княжны.

— А моя Мари, разве чем ей уступит? Разве только тем, что за ней я не могу дать миллиона.

— И я тоже…

— А миллион, моя милая, много значит.

— Еще бы…

— Видите, видите, к ней подходит Потемкин.

— Да, да…

— Как он жадно смотрит на москвичку своим одним глазом. А другой-то глаз у него вставлен, вам, надеюсь, это известно?

— Еще бы, еще бы.

— Смотрите, она ему глазами делает.

— Неужели?

— Смотрите, как кокетничает…

— Попробуй только сделать это моя дочь.

— И моя тоже…

— И Потемкин хорош… Даже смотреть противно. Так и вешается…

— Потемкин мужчина, его винить нельзя, моя милая, не подай она повода… Вот к нашим дочерям он так не льнет…

— Посмел бы он только…

— А что бы вы с ним сделали?..

— Последний бы ему глаз выцарапала…

— И я тоже…

Не только молодежь не спускала глаз с красавицы-княжны, но даже пожилые сановитые люди не уступали им в этом.

А старички-звездоносцы, облизываясь и присюсюкивая, делали свое суждение о ее редкой красе и грации.

А Григорий Александрович Потемкин почти в течение всего бала не отходил от княжны и танцевал только с ней одной, на большую еще зависть и досаду находившихся на балу девиц и их маменек.

Бал кончился.

Гости, простившись с радушным и хлебосольным хозяином, стали разъезжаться, великолепные залы мало-помалу стали пустеть…

И когда генерал Потемкин направлялся к выходу, к нему подошел рослый, широкоплечий мужчина, одетый по-штатски, с гладко выбритым лицом.

Протягивая Потемкину руку, он тихо проговорил:

— Здорово, старый приятель!..

— Я… я вас, — останавливаясь, с удивлением заговорил было Григорий Александрович.

Но незнакомец в штатском не дал ему договорить.

— Хочешь сказать, что меня не узнал?

— Я совсем, государь мой, вас не знаю.

— Ну, это ты врешь.

— Как вы смеете!..

— Не кричи, на нас и то внимание обращают. Ты, ваше превосходительство, ведь в карете отсюда поедешь?

— Что ж из этого, государь мой?

— А то, что в карете мы и поговорим.

— В моей карете?

Потемкин удивлялся все более и более.

— Разумеется, в твоей, я ведь прибыл на сей великий бал на своих: двоих. Вот ты, ваше превосходительство, меня и подвезешь.

— Мне приходится удивляться, государь мой, вашему нахальству.

— Можешь удивляться чему тебе угодно, ваше превосходительство.

В голосе, в манере говорить и в самих жестах была слышна насмешка, ирония.

В таком быстром разговоре Потемкин и сопровождавший его незнакомец спустились с мраморной лестницы и вышли к подъезду.

Выездной лакей Потемкина накинул на него дорогой плащ и крикнул его карету.

Карета с гербами Потемкина, запряженная в четыре лихих коня, быстро подкатила к подъезду. Лакей распахнул дверцу кареты и помог своему господину сесть в нее.

За ним хотел сесть и незнакомец, но Потемкин загородил ему дорогу и грозно крикнул:

— Прочь! Или я позову полицию и прикажу вас, нахала, арестовать.

— Этого ты, ваше превосходительство, не сделаешь из приязни ко мне, к своему старому приятелю и собутыльнику Мишке Волкову.

— Как… как разве ты… ты?

Потемкин изменился в лице. Он никак не ожидал встретиться с убийцей покойного князя Петра Голицына. Потемкин стал было совсем забывать это тяжелое преступление, в котором он был не без греха. И уже реже стали мучить его упреки совести. Потемкин не думал, что у Волкова хватит смелости вернуться из-за границы в Петербург.

— Не хорошо, ваше превосходительство, забывать старых приятелей, не хорошо, — с насмешливой улыбкой проговорил Михаил Волков.

— Как ты осмелился вернуться сюда, в Питер? — гневно промолвил Григорий Александрович.

— И не вернулся бы, если бы у меня не перевелись деньги.

— Так ты сюда за деньгами прибыл?

— А то зачем же? Не на тебя же приехал я смотреть?

— Так, так… На какие же деньги, Волков, ты рассчитываешь? — горячась, спросил Потемкин.

— На твои, ваше превосходительство, — совершенно спокойно ему ответил Волков.

— Вот как… Дозволь узнать, я должен тебе?

— Нет, не должен, ты со мной рассчитался, ваше превосходительство.

— Так какие же тебе нужны деньги? — запальчиво крикнул Потемкин.

— А ты не кричи… Могут услыхать твой кучер и холоп… Для меня и услышат, я не испугаюсь, терять мне нечего. А вот ты, ваше превосходительство, многое можешь через сие потерять.

— Выходи из кареты.

— Зачем? Мне и тут хорошо.

— Сейчас же выходи! Не то я прикажу силою выбросить тебя.

— Не кричи и не горячись, Григорий Александрович… Я тебя ни капельки не боюсь… Ты мне не страшен.

— Стоит сказать мне слово, и ты очутишься в Сибири.

— Не спорю, ваше превосходительство. Только ведь если ты станешь говорить, то и я молчать не стану.

— Тебе не поверят.

— Может и не поверят, могут и в Сибирь сослать… А все же, ваше превосходительство, в ту пору и тебе не сдобровать. Мне, говорю, терять нечего, потому у меня ничего нет… А вот ты, старый мой приятель, потеряешь многое… Я очистил тебе дорогу к славе, к почестям… Грех тебе, ваше превосходительство, забывать меня, — упрекнул Михайло Волков Григория Александровича.

— Что тебе от меня надо?

— Денег.

— Сколько?

— Да не мало.

— Сказывай сколько? — нервно вскрикнул Потемкин.

— Ах, Гриша, какой ты стал крикун.

— Не сметь меня так звать.

— Слушаю, ваше превосходительство… Вы спрашивать изволите, сколько мне нужно денег? Я отвечаю: сорок тысяч.

— Что такое?.. Да ты очумел.

— Денег мне надо, ваше превосходительство, ни больше ни меньше, сорок тысяч.

— Ты и пятой доли того от меня не получишь.

— Получу и сорок.

— У меня таких денег нет.

— Поищи — найдешь и больше.

— Я дам тебе пять тысяч и чтобы духа твоего в Питере не было.

— Далеко торговаться, ваше превосходительство.

— Сколько же? — не спросил, а как-то простонал бедняга Потемкин.

— Сорок тысяч.

— Ну, так ничего не получишь… и очутишься в тюрьме.

— Знаю… Сие в твоей власти, ваше превосходительство… Только ведь ровно через неделю от сего дня, в гамбургских «Курантах» будет напечатано следующее: «Подкупленный генералом Потемкиным убийца князя Петра Михайловича Голицына, наконец, арестован… За его преступление скоро последует ему и возмездие… Также, вероятно, придется поплатиться и вынести кару наказания и подкупившему убийцу» и так далее. В Гамбурге у меня есть закадычный приятель. Он будет ждать моего возвращения ровно неделю… и если я не вернусь к нему через неделю, то он и похлопочет напечатать те слова, которые я только что сказал тебе, Гришуха… А императрица любит читать гамбургские «Куранты».

После этих слов, произнесенных Волковым, в карете водворилось молчание.

Потемкин, как-то беспомощно опустив голову, молчал.

Молчал и Михайло Волков, он только пытливо посматривал на свою жертву.

— Долго ли ты будешь, негодяй, меня мучить? — после некоторого молчания глухо промолвил Григорий Александрович.

— Смотря по обстоятельствам… А ты, Гришуха, дай мне не сорок, а восемьдесят тысяч, тогда, может, больше никогда меня не увидишь, — с наглым смехом проговорил Волков.

— Разбойник, злодей… убийца.

— Ругайся, ругайся! А денежки все же готовь; брань на вороту не виснет.

Карета подкатила к роскошному дому-дворцу, подаренному Потемкину императрицей.

Лакей быстро растворил дверцу, приготовляясь помочь своему господину выйти из кареты; Потемкин махнул лакею рукой, чтобы он отошел от кареты, и, обращаясь к Волкову, голосом полным презрения, проговорил:

— Завтра вечером приходи за деньгами.

— Вот за это спасибо! Давно бы так! Только не вздумай устроить мне, ваше превосходительство, какую засаду… помни гамбургские «Куранты»! Я погибну, да уж и тебе несдобровать… Прощай, покуда…

Проговорив эти слова, Михайло Волков быстро вышел из кареты и исчез во мраке ночи.

XLVIII

Григорий Александрович Потемкин обладал большим недюжинным умом, но также был очень нервным и мнительным, верил в различные предрассудки, подчас был рабом своих страстей.

Угроза такого отъявленного негодяя, каким был Волков, сильно подействовала на Потемкина. Ему бы не составило больших трудов стереть с лица земли, раздавить Волкова, но он этого не сделал из опасения, что роковая дуэль покойного князя Петра Михайловича Голицына может опять всплыть наружу, благодаря напечатанию об этом в гамбургских газетах.

«Что если напечатают, назовут меня участником в убийстве Голицына? Тогда все пропало… всему конец, и я погиб!.. Нет, до этого нельзя допускать… Надо принять меры к ограждению себя от этого подлеца Волкова… но как это сделать, как от него отделаться?.. Мне ничего не стоит упрятать его в тюрьму, даже в Сибирь… так бы я и сделал, если бы не проклятые гамбургские газеты. В тех газетах всякие пасквили охотно напечатают… Ну, князь Петр Михайлович, судьба мне мстит за тебя!.. Сколько мучительных часов пережил я с того времени, как ты упал бездыханным к моим ногам!.. Какую муку нравственную я перенес и переношу!.. Я кажусь покойным, веселым, а на душе у меня временем бывает мрачно, холодно… Говорят, тяжело тому жить на свете, у кого совесть нечиста… А Волкову придется дать денег, золотом заплатить за его молчание… Проживет он, подлец, эти деньги и опять ко мне… и так всегда. Это ужасно!» — говорил вслух сам с собою Григорий Александрович, поджидая поздним вечером к себе прихода Михаила Волкова, который и не замедлил прибыть в его роскошный дом-дворец.

Потемкин отдал приказ своим людям допустить его беспрепятственно, но все же доложить ему, когда придет Волков.

Дворецкий Потемкина при взгляде на Волкова, конечно, не узнал его, так как он был без бороды и без усов.

— Как об вас доложить прикажете его превосходительству? — окидывая недоверчивым взглядом Волкова, спросил у него дворецкий.

— Как угодно вашей милости, так и докладывайте. Пожалуй, скажи, что пожаловал его старый приятель! — насмешливо ответил ему Волков.

— Слушаю-с, — сквозь зубы промолвил дворецкий и пошел докладывать.

Михаил Волков вошел в кабинет Потемкина, озираясь по сторонам. Он опасался засады.

— Бери, и чтоб духа твоего не было! — такими словами встретил Григорий Александрович своего бывшего товарища по университету.

— Неласково встречать меня изволишь, ваше превосходительство!

— Вон, говорю!

— Дай хоть деньги пересчитать.

— Считай и убирайся!

Потемкин чуть не в лицо бросил ему деньги.

— Сейчас, не гони, ваше превосходительство! Уж больно ты возгордился! Смотри, не оступись.

— Слушай, Волков! Я даю тебе деньги с тем, чтобы больше с тобой на этом свете не встретиться. Если ты по своей наглости опять вздумаешь ко мне пожаловать за деньгами, в ту пору ты попадешь в каземат крепости и сгниешь там. Не думай, что я угрожаю тебе только. Свою угрозу я постараюсь выполнить! — грозно проговорил Потемкин.

— Не стращай, ваше превосходительство! Тебе ведомо, ведь я не из робких! И скупенек же ты, старый мой приятель! В былое время за тобой этого греха не водилось. К скупости еще присоединилась неблагодарность.

— Что такое?.. Неблагодарность, говоришь?.. Уж не тебя ли, отъявленного негодяя, мне благодарить?

— А то кого же! Знамо меня. Или мою услугу ни во что не ставишь, ваше превосходительство?

— Убийство ты называешь услугой?

— Для кого как! А через убийство мною князя Голицына я тем сделал тебе большую услугу, ваше превосходительство! Будь жив князь, разве ты был бы на такой высоте, на которой теперь стоишь? Я очистил тебе дорогу к почести, знатности, к богатству, а ты мною недоволен? Ох, государь мой милостивый, Григорий свет Александрович! Не плюй в колодец, не привелось бы тебе водицы той напиться. Кто знает, может, опять моя услуга потребуется.

— Никогда!

— Ох, генерал, не зарекайся, я не в тебя, опять готов тебе служить, разумеется, только не даром.

— Говорю, мне твоей услуги не надо, ‘убирайся.

— А хотел бы я тебе, Гришуха, удружить, и любушку твою сердечную к тебе приворожить.

— Что такое?.. Какую любушку?..

— Твою сердечную, княжью дочь — раскрасавицу.

— Как, разве ты знаешь? — меняясь в лице, с удивлением воскликнул Потемкин.

Он понял сразу, какие намеки делал ему Волков.

— Если говорю, так знаю.

— Кто тебе сказал? Как узнал ты?

— Я всезнайка: знаю, как ты увиваешься да уплясываешь около дочери князя Полянского, приехавшего из Москвы.

— Скажи мне, Волков, кто ты: человек или дьявол? Как ты мог проникнуть в тайник моей души?

— Говорю тебе: я всезнайка, колдун! Чего ж тебе еще надо, ваше превосходительство?

— Ты, может быть, заключаешь по тому, что я на балу, на который ты, не знаю как мог попасть, только, разумеется, без приглашения…

— Вот что верно, ваше превосходительство, то верно: приглашения я не получал, а на бале был. Уже очень мне захотелось посмотреть на тебя; много раз я у тебя был, да людишки твои не допускали. Вот я и ухитрился, чтоб на бал попасть.

— И на бале увидал меня, что я с княжной часто танцевал, и из этого заключил, что я в нее влюблен?

— Откуда б я ни узнал, тебе все равно, а если хочешь, чтоб я тебе помог, то заплати и жди успеха.

— В чем помог?

— Княжною завладеть.

— Ну, в этом едва ли ты мне поможешь.

— Помогу; знаешь, Григорий свет Александрович, что Волков есть за человек?

— Как не знать! Отъявленный негодяй, которому места не найдется и в Сибири.

— Ой-ой! Сибирь далеко — не поминай.

— Ее ты, приятель, не минуешь.

— Может быть, не отрекаюсь ни от тюрьмы, ни от сумы. Одну суму получил я от тебя, ваше превосходительство, и другую надеюсь от тебя скоро получить. Ты вот говоришь, что завладеть тебе княжною трудно, а Мишка Волков тебе поможет. Чего черт не сможет, то я сделаю. А хороша княжеская дочь! Куда как хороша! На что уж я, и то, кажись, жизнь свою бы отдал за одну ее ласку.

— А как ты сделаешь, как поможешь?

— Говорю: у меня приворотный корень есть.

— У княжны Полянской есть уже жених.

— А разве ты прочишь себя ей в женихи? Тебе, ваше превосходительство, не выгодно жениться, — нахально улыбаясь, промолвил Михайло Волков.

— Ах, какой ты гадкий, презренный человечишка!

— Не раз про то уж я слышал… Скажи что-нибудь новенькое.

— Изволь, скажу, — если ты сейчас не уйдешь, то я прикажу тебя выбросить, как паршивую собаку! — выходя из себя от гнева, крикнул Потемкин.

— Не больно грозно, ваше превосходительство!.. Уйду! смотри, жалеть бы не стал.

— Я жалею об одном, что не могу вот этим пистолетом размозжить тебе голову, проклятый! — снимая со стены пистолет, не сказал, а крикнул Григорий Александрович, взбешенный хладнокровием и нахальством Волкова.

— На то у тебя духа не хватит. Ну, прощай. Хотел было я помочь твоему сердечному амуру, — не хочешь — твое дело; была бы честь предложена! — проговорил спокойным голосом Михайло Волков и направился к двери.

— Помни, чтоб завтра же духу твоего в Питере не было, не то в каземате очутишься! — послал ему вслед Потемкин.

Злобным и презрительным взглядом ответил на это Волков.

«Что же я! До чего дожил?.. Нахожусь в зависимости и от кого же?.. Как он узнал, что я люблю княжну? Да и я хорош: не могу скрыть свои чувства. Одного я опасаюсь, чтобы эта молва не сделалась общей; дойдет до государыни с различными прибавками и прикрасами… злые языки страшнее всякого оружия. Помочь мне хотел!.. О, если бы на самом деле существовал приворотный корень! В старину говорят, зельем каким-то привораживали к себе красавиц и зелье это добывали у колдунов… Какие бы большие деньги я заплатил за это зелье! Но ведь я не знаю: может быть, княжна меня тоже любит. На последнем бале она была со мною так мила и ласкова. Дарила меня своей чарующей, благосклонной улыбкой, даже поселила во мне надежду на ее взаимность. О, если бы это так было! Всю почесть, всю славу, весь этот блеск я отдал бы за любовь ее. Вдали от всех, в укромном, уютном уголке я жил бы с ней, и ту жизнь, тихую, покойную почитал бы за блаженство. Разве попробовать посвататься? Князь Полянский спесив, горд, пожалуй, откажет. Да и я сам могу ли расстаться с этим блеском, оставить свою карьеру!.. Не малых трудов мне стоило проложить к тому дорогу, чтобы достичь своей цели, я не остановился даже перед самым преступлением. Нет, нет! Мечты о тихой семейной жизни надо оставить. Не к тому я рожден! Я иду к славе, к могуществу, и не остановлюсь на полдороге, не достигнув того, к чему я так стремлюсь»!..

Таким размышлениям предавался молодой генерал Потемкин, задумчиво сидя в своем кабинете. Не смотря на глубокую ночь, он не думал еще о сне.

XLIX

Бедняга Сергей Серебряков все еще находился в заключении; выходу ему из его горницы-тюрьмы никуда не было; дверь и день и ночь всегда была назаперти.

Зорко сторожил княжеский приказчик Егор Ястреб молодого офицера-гвардейца, выполняя данный княжеский приказ; никаких пособлений заключенному он не делал; сам, как мы уже сказали, носил ему пищу и питье.

Редко Егор Ястреб вступал в разговор с Серебряковым; неохотно, отрывисто отвечал на его вопросы.

Как-то однажды Сергей Серебряков, вызывая на разговор княжеского приказчика, спросил у него:

— Скажи, старик, долго ли князь будет морить меня в заключении?

— А я почем знаю, — грубо ответил ему Егор Ястреб.

— Чай, тебе известно…

— Ничего мне не известно; я выполняю только приказ его сиятельства.

— За что князь держит меня в заключении? Что я сделал?

— Если князь держит тебя, господин офицер, в неволе, стало быть, находит какую-нибудь вину за тобой.

— Никакой вины нет. Понимаешь ли ты, старик, никакой…

— И понимать мне нечего… Дело не мое.

— Нет, ты будешь за меня в ответе! — запальчиво крикнул Серебряков.

— Я то тут не при чем.

— Ты не смеешь держать меня в неволе, я — дворянин, офицер. Императрица и с тебя, старик, и с твоего князя строго взыщет, вас обоих предадут суду. Государыня соизволила вручить мне важное письмо для передачи фельдмаршалу Румянцеву-Задунайскому, это письмо и посейчас при мне находится; вы оба за меня будете в ответе.

— Я что, я только выполняю господский приказ, мне приказано стеречь тебя, господин офицер, я и стерегу.

— Если тебе князь прикажет меня убить? — не спросил, а сердито крикнул на старика-приказчика Серебряков.

— И убью, — спокойно ему ответил Егор Ястреб.

— Злодеем, убийцей станешь?

— Что же поделаешь, такова моя служба рабская. Только сего, господин офицер, ты не бойся, приказу на то не было, да и не будет.

— Я и без тебя, старик, знаю, что князь никогда не решится на убийство разом, вдруг, а вы убиваете меня постепенно, медленно…

— Как так?

— Вы томите меня в неволе, вы лишаете меня воздуха, я ведь здесь задыхаюсь, — чуть не плача проговорил бедный Сергей Серебряков.

На самом деле, без воздуха постоянно в душной горнице, он сильно изменился, похудел, как-то осунулся; только одна сытная пища и подкрепляла его.

Егор Ястреб, строгий исполнитель княжеских приказаний, приносил заключенному здоровую, хорошую пищу.

— Отдушину в окне можно устроить, — несколько подумав, промолвил старик-приказчик; на него, как говорится, нашел «добрый стих».

— Устрой, старик, пожалуйста, устрой, иначе я, право, задохнусь. Ты лишаешь меня воздуха, этого небесного дара!

— Да не я, а князь, а я что. Ты думаешь, господин офицер, мне валандаться с тобой охота? По-своему я бы давно тебя выпустил.

— Зачем же дело стало?

— За княжеским приказом.

— Сам князь, наверное, про меня уже забыл.

— Ну, едва ли; плохо же, господин офицер, знаешь ты князя. Его сиятельство никогда не позабудет своего недруга, он долго его будет помнить.

— Недруг! Я недруг князю Платону Алексеевичу. Господи, какая несправедливость! Я всегда князя почитал за своего благодетеля, мало того, я смотрел на него, как на своего второго отца. — Тебе, старик, чай, ведомо, за что в неволе здесь морит меня князь? — вновь спросил Серебряков у Егора Ястреба.

— Ничего мне не ведомо, разве князь про то станет со мною разговаривать. А ты будь покоен, завтра же я тебе сделаю в окне отдушину, — проговорил Егор Ястреб, оставляя заключенного.

Опять загремел замок, и опять Серебряков остался один.

«Господи, когда же эта мука кончится? Неужели нет того человека, чтобы заступился за меня, несчастного? Который месяц томят меня в неволе, ровно колодника какого… и за что? Что я полюбил княжну, и княжна тоже меня полюбила? Никакая пытка, никакая мука не вырвет у меня любви к ней! А княжна, поди, забыла меня. Может, она уже замужем? Нет, помнит меня княжна Наталья Платоновна… Неужели она жена графа Баратынского, этого гадкого, развратного старичишки? Хорош же и князь Платон Алексеевич! Кичится своим родом, а дочь свою отдал на жертву… И спросить-то не у кого! Сколько раз спрашивал у старичишки-приказчика, только и ответ: не знаю. Не ласкова, не приветлива ко мне судьба. Что же делать? Покориться ей надобно! А как душно в этой горнице? Голова у меня кружится, во рту сохнет. Хотя бы на часок на волю, на воздух выпустили, а то я задохнусь здесь. Неужели князь решил до смерти меня здесь держать. Знает ли государыня, что меня князь Полянский ровно колодника или своего холопа под замком держит? Где, чай, знать. Государыня мне письмо вручила для передачи графу Румянцеву-Задунайскому, при этом изволила сказать, чтобы я то письмо аккуратнее и скорее доставил. Я стал невольно ослушником царской воли!.. Положим, я в том не виноват: меня схватили, заперли… Ох, ведь это не жизнь, а мука!.. А все же я князю Платону Алексеевичу прощаю… Потому прощаю, что он отец княжны. Пусть судит его Бог».

Таким размышлениям предавался злополучный гвардейский офицер Серебряков, находясь в своем заключении.

Егор Ястреб сдержал свое слово, и на другой день, принеся обед заключенному Серебрякову, принялся делать в раме стамеской и молотком небольшую форточку, которая была скоро готова.

L

Воздух был теплый, приятный… На дворе стояла весна, снег давно уже стаял и на деревьях появились почки. Грачи и жаворонки давно уже заливались в княжеском саду. Яркое солнце не сходило с голубого небосклона, кругом все было весело и радостно.

Стало веселее на сердце у Серебрякова. Здоровый весенний воздух благотворно подействовал на него и Серебряков не отходил от окна, впитывая в себя этот оживляющий аромат. Из окна ему видна была только часть сада.

Старик-приказчик строго запретил заглядывать в сад не только дворовым, но даже жене своей и приемышу Танюше.

Но молодая девушка не очень обращала внимание на это запрещение, и как только укладывался спать Егор Ястреб, она тихо выходила из своей девичьей горенки и направлялась в сад.

Тянуло ее туда не оживляющая после зимней спячки природа, а тот таинственный невольник, которого так строго стережет ее названый отец.

И в тот же вечер, когда Егор Ястреб устроил отдушину в окне горницы Серебрякова, Таня с обычной ловкостью влезла на дерево, которое, как уже сказали, росло в нескольких шагах от окна за железной решеткой. Не мало удивилась молодая девушка, увидев в окне отдушину, а также смотревшего на нее исхудавшего молодого человека.

«Так вот он заключенник-то! Бедняжка, какой он худой, да бледный… И го сказать: неволя-то не красит, — думала она, не спуская своего пристального взгляда с Серебрякова.

— Кто ты, и зачем влезла на дерево? — донесся до слуха Тани из отдушины голос Серебрякова.

Он удивился, увидя на дереве молодую девушку.

— Чай, видишь кто, а зачем влезла на дерево, отвечу: чтоб на тебя взглянуть, — ответила заключенному Таня.

— Что же на меня глядеть?

— Да уж больно любопытно!

— Смеешься ты надо мной?

В словах Серебрякова слышался некий укор.

— Что за смех, я тебя жалею, — ответила Таня.

— За жалость спасибо.

— Как звать тебя, скажи, — спросила у Серебрякова молодая девушка.

— Зачем, разве тебе не всё равно?

— Нет, скажешь, — в ту пору я тебе поклон передам, — с улыбкой промолвила Таня.

— От кого? — быстро спросил у ней Серебряков.

— Вперед ты скажи, как звать тебя по имени, по прозвищу, в ту пору и я скажу, кто шлет поклон.

— Имя мое Сергей, по прозвищу Серебряков.

— Сергей Серебряков! Господи!.. Так это ты, сердечный дружок княжны Натальи Платоновны?

— Разве ты знаешь княжну?

— Пора не знать! Она-то и шлет тебе свой поклон низкий. — Теперь я знаю, за что наш грозный князь тебя, доброго молодца, под замком держит.

— На поклоне тебе, красавица, большое спасибо. — Ну, твоя очередь сказать, кто ты и как спозналась с княжной?

— Изволь, скажу, хоть и не время теперь. — Татьяной меня зовут. Егор-приказчик и жена его призрели меня, убогую сиротинку, спаси их Бог за это. В Москве, слышь, недавно я гостила на княжьем дворе; княжна немало мне про тебя говорила.

— Скажи, пожалуйста, Танюша: где княжна, что она, неужели вышла замуж?

— Это за старика-то графа? Нет, не вышла, да и не выйдет. Тебя княжна любит. Теперь, говорят, что в Питере с отцом. Слышь, государыня вытребовала ее к себе на службу.

— Как, неужели? — удивился Серебряков.

— Да, да, отец нам про то сказывал. — Ну, прощай покуда, мне пора.

— Куда спешишь? Я так рад, так рад.

— Чему?

— А тому, Таня, что ты мне столько радостных слов сказала, спасибо тебе!..

— Покуда не за что. Вот тогда скажи спасибо, когда я придумаю помочь тебе.

— Ох, Таня, ничем помочь мне ты не можешь, — со вздохом промолвил заключенный офицер Серебряков.

— Кто знает, может, и помогу.

— Едва ли.

— А ты, господин офицер, не отчаивайся, — никто как Бог!

— Из заключения меня ведь ты не выпустишь?

— Давно бы выпустила, если бы это было в моей воле: сама я, барин, почитай, подневольная, что мне прикажут, то и делаю…

— Вот то-то же и есть.

— Меня самое названый отец ровно невольницу держит… выходу только в сад, да на двор. А за ворота ни-ни… ворота у нас и днем и ночью на замке, а ключи у отца, а через стену не перепрыгнешь, высока… так вот и сижу я в четырех стенах, ровно в монастыре каком, право!.. Ну, мне пора, завтра приду, жди!

— Одно только слово, Таня.

— Спрашивай, только скорее… боюсь, отец не хватился бы, ведь беда будет, да еще какая беда-то.

— Ты говоришь, меня княжна любит?

— Любит, любит.

— Что же, княжна о том сама тебе сказала?

— Известно сама, а то кто же? И чуден же ты, господин офицер, вот чуден, — молодая девушка весело засмеялась; она быстро спустилась с дерева и, никем не замеченная, направилась в свою горенку.

Несмотря на то, что в домике старого приказчика все давно спали, Таня не легла, а стала ходить по своей горнице, обдумывая, как бы ей помочь молодому офицеру и выручить его из неволи.

Сколько ни думала Таня, сколько ни ломала она свою голову, ничего придумать не могла.

Освободить Сергея Серебрякова было почти невозможно.

Пробраться в княжеский дом можно было не иначе, как сломать у входной двери два замка, внутренний и висячий. Сделать это Тане было невозможно. Да и сломать ли ей тяжелые замки, на это, не хватило бы у ней силы.

А хотелось доброй девушке помочь молодому офицеру, хотелось из неволи его выручить; знала Таня, что тем и княжне большую услугу окажет.

И после долгого размышления молодая девушка пришла к тому заключению, что необходимо выждать время, а теперь об освобождении офицера Серебрякова и думать было нечего.

«Придется выждать время… может, куда отец уедет,, а при нем и думать нечего об освобождении офицера. Хотелось бы ему помочь, да нечем; случая ждать надо. Рано ли, поздно ли, а все же из неволи я его выручу, во что бы то ни стало… Послала бы я княжне весточку о ее друге милом, да не с кем» — таким мечтам придавалась Таня, вернувшись из сада в свою горенку.

LI

Старик-староста села Егорьевского — Пантелей вел у себя в избе вполголоса с мужиком Демьяном разговор.

Сидели они в горнице только вдвоем; дверь в сени старик Пантелей запер на крючок из предосторожности.

— Неужли, Демьян, царь-то, Петр Федорович, проявился? — тихо и как-то таинственно спросил староста Пантелей у своего соседа.

Избы Пантелея и Демьяна находились рядом, и оба эти мужика считались приятелями «по винной части», т. е. оба они крепко любили зелено вино; мужик Демьян был много моложе годами старосты Пантелея, но это не мешало им быть приятелями.

— Давно проявился, — также тихо ответил мужик Демьян.

— Неужели, правда?

— Врать не стану.

— Где проявился-то государь? И где он сейчас находится?

— В Яицке, а теперь его царское величество Петр Федорович в Казани сидит в заключении…

— Как в заключении? — удивился староста Пантелей.

— В острог упрятали нашего батюшку; ровно колодника или пленника под караулом держат! — с глубоким вздохом ответил ему Демьян.

— Да за что же? За что?

— А здорово живешь!..

— Как же смеют государя в заключении держать?..

— Стало быть, смеют. Губернатор да судьи неправедные осудили его посадить в острог.

— Это царя-то!

Старик Пантелей все более и более удивлялся.

— Судьи-то, вишь, и царицыны вельможи не признают его за царя.

— А за кого же?

— Беглым казаком его величают, раскольником Емелькой Пугачевым.

— А, может, он и вправду не царь?

— А кто же?

— Да самозванец!

— Эх, дядя Пантелей, если бы эти самые слова да не ты сказал, а кто-нибудь другой, какую бы я ему затрещину дал по морде, — сердито проговорил мужик Демьян.

— Да ты сам видел царя Петра Федоровича или про него от кого слышал? — после некоторой задумчивости спросил у Демьяна староста Пантелей.

— Где видеть… не видел, — ответил Демьян.

— Так слышал, мол?

— Известно, слышал…

— От кого?

— От Божьего странника, что в нашем селе появился.

— Какой такой странник?

— Странник-то! Да бог его ведает, лицом благообразен; власы на голове и бороде седые, одеяние иноческое, звать его отче Пафнутий.

— Стало быть, он монах?

— Инок…

— Эх, Демьянка, и дурья же голова у тебя на плечах. Чай, все едино, что монах, что инок.

— Разве все едино?

— Известно. Где же теперича этот самый инок?

— Да в моей избе…

— Что же он говорит?

— Говорит, что в Казани, в остроге «амператора» Российского морят.

— Что же он сам видел, что ли?

— Сам удостоился… И тельные, вишь, царь страннику знаки показывал.

— Какие еще там тельные знаки?

— Вишь, на груди и на спине у императора Петра Федоровича знаки есть… А какие, доподлинно не знаю. Потому странничек Божий мне про то не рассказывал.

— А ты бы, Демьян, у него расспросил.

— Хочешь, дядя Пантелей, странника-то я сам к тебе пришлю, ты у него и порасспросишь.

— Не надо, ишь что выдумал… С твоим странником как раз в беду попадешь. А ты вот что, Демьян, гони-ка своего странника. Потому я как здешнее начальство должен у этого странника скрутить руки, да в город к губернатору его представить.

— Что ты, что ты, дядя Пантелей, за что же? Разве странничек что сделал? Ты послушай-ка, как он складно про императора Петра Федоровича рассказывает, ты заслушаешься…

— Пожалуй, приведи его ко мне, послушаю. А то я, Демьян, к тебе приду.

— Что же, прошу покорно, приходи…

— Приду, приду, только бы лишнего народа у тебя не было…

— Кроме моей бабы да ребятишек в моей избе никого нет…

— А ты, Демьян, свою хозяйку на время вышли куда-нибудь… Сам знаешь, каков бабий язык.

— Что говорить! У бабы язык длинен — что наше село.

— Вот то-то же и есть. Так я к вечерку загляну к тебе, и поговорим с твоим странником, поразузнаем, поразведаем… Только не забудь на время убрать свою бабу…

— Уберу, будь спокоен.

— Вечером жди, приду.

LII

В 1773 году, летом, в казанском остроге содержался беглый казак-раскольник, Емельян Иванович Пугачев, бежавший из войска, давно покинувший свою жену и детей.

Арестанту Емельяну Пугачеву в то время было лет 30, но на взгляд ему было много больше; дурная жизнь состарила его преждевременно; небольшого роста, широкоплечий, мускулистый; смуглое лицо у Пугачева было несколько рябовато; небольшая, но окладистая черная борода и быстрые, черные глаза делали его похожим на цыгана.

Пугачев 17 лет был зачислен на службу в казаки войска Донского: женившись на дочери казака Недюжева, Софье Дмитриевой, он прожил с молодой женой всего только неделю, был послан с другими казаками в Пруссию, где и поступил в отряд, находившийся под начальством графа З. Г. Чернышева.

В Пруссии Пугачев участвовал в некоторых сражениях. По вступлении на престол императрицы Екатерины II казаки вернулись из Пруссии на родину, в числе их и Пугачев.

В то время по всем станицам был опубликован манифест о кончине императора Петра III.

Во время войны с Пруссией Емельян Пугачев находился в казацком полку и участвовал при осаде Бендер, по взятии Пугачев был отправлен на зимние квартиры. Пугачев заболел, у него «гнили грудь и ноги», и его как больного отпустили домой «на поправку», но недолго Пугачев пробыл дома, он поехал в Черкасск хлопотать об отставке.

У Пугачева было другое намерение, он решил бежать на Терек; вольная жизнь манила его туда, «но не найдя дороги на Терек», Пугачев волей-неволей вернулся в Зимовейскую станицу и как беглый был арестован.

Но Пугачеву удалось бежать в Яицк, он укрылся в доме своего приятеля казака Пьянова. Между яицкими казаками упорно держался слух, что император Петр Федорович III жив и находится или скорее укрывается у казаков.

Этот нелепый слух произошел от того, что некий казак Федот Богомолов, будучи «безмерно пьян, объявил себя императором Петром III». Это быстрее молнии распространилось в казацком войске; многие приходили взглянуть на «объявившегося императора». Начались сходки и совещания, поднялись вопросы: похож он или не похож на бывшего императора?

Кто поумнее, тот, разумеется, не находил никакого сходства пьяного казака с почившим императором Петром III. Федота Богомолова схватили и осудили наказать плетьми, вырезать у него ноздри, заклеймить и сослать на вечную каторжную работу в Нерчинские заводы; дерзкий самозванец Богомолов не дошел до Сибири и умер в дороге; но молва, что император Петр III жив, осталась еще между казаками… И вот Емелька Пугачев задумал быть подражателем умершего казака Богомолова, т. е. выдать себя тоже за государя Петра Федоровича…

Пугачеву известен был мятежный дух казаков и его недружелюбие к правительству императрицы Екатерины Алексеевны; Пугачев хотел осуществить эту свою заветную мечту и увести яицких казаков на Кубань или на Терек и жить там «на воле».

— А что здесь слышно про государя Петра Федоровича? — спросил Пугачев у своего хозяина, казака Пьянова, посиживая с ним за «горилкою».

— Да, говорят, что император жив и проявился в Царицыне, — тихо ответил своему гостю казак Пьянов.

— А ты веришь тому слуху или нет?

— Да как тебе сказать, Емельян Иваныч, и верю, и нет. Ведь того, что назвался Петром Федоровичем, плетьми нещадно наказали и в Сибирь угнали.

— Это неправда… Император Петр Федорович находится в добром здравии… Он спасся, а замучили не его, а другого…

— Да неужели? — с удивлением воскликнул казак Пьянов.

— Верь моим словам… — утвердительно проговорил Пугачев.

— А разве ты знаешь или видел императора? — таинственно спросил у него Пьянов.

— И знаю, и видел.

— Неужли! А где же теперь государь Петр Федорович находится?

Пугачев, прежде чем ответить, залпом осушил полный ковш горилки, потом встал и, устремляя свои черные быстрые глаза на казака Пьянова, громко и с расстановкой проговорил, громко ударив себя рукою в грудь:

— Я император Петр Федорович!

Казак Пьянов так и застыл от испуга и неожиданности.

Пугачев, с усмешкою посмотрев на пораженного неожиданностью казака Пьянова, проговорил:

— Дивуешься?

— Да как же, неужели ты…

— Да. Я твой царь-государь Петр Федорович.

— Ох, да ты не шутишь? Может, потешаешься надо мной? — несколько оправившись от неожиданности, спросил у Пугачева Пьянов.

— Вот шутника нашел! Встань и преклонись предо мной! — повелительно проговорил ему Пугачев.

— Да как же это так?

— Встань, говорю тебе, и преклонись.

Казак Пьянов, охая и отдуваясь, распростерся на полу перед Емелькой.

— Преклоняюсь перед твоим царским величеством! — проговорил он, вставая.

— Жалую тебя к руке.

Пугачев протянул казаку свою здоровенную, мускулистую руку, которую тот волей-неволей принужден был поцеловать.

— Кажись, ты, казак, плохо веришь мне? — пристально и вместе с тем грозно посматривая на Пьянова, спросил у него Пугачев.

— Нет, нет, я верю, верю.

— И верь, Пьянов. Я тебя своим министром поставлю.

— Неужели министром?

— Право, министром.

— Из простых казаков да министром? Вот так диво! — усомнился Пьянов.

— Дивиться нечему: что хочу, то и делаю. На то я и царь-государь. А ты мне помогай, служи верно и получишь награду.

— Готов служить твоему царскому величеству!

При этих словах Пьянов отвесил поясной поклон Пугачеву.

— Ладно. Сказывай, как вам, казакам, теперича живется?

— Плохо и худо. Мы разорены от старших, и все наши привилегии нарушены, — ответил Пьянов.

— Как не стыдно вам терпеть, храброму лыцарству сии притеснения?

— Ничего не поделаешь.

— А вы пристаньте ко мне, у меня житье привольное: вина и горелки сколько хошь пей. Поведу я вас в турецкую облась покуда. А там, как соберется у меня воинство, я и двинусь с ним на Русь-матушку, отнять престол у моей жены Екатерины. Стану сам царить, и вас, моих слуг верных, пожалую и чинами, и деньгами, и вотчинами. Только служите мне верой и правдой, а забыты мною не будете…

— Наши казаки, государь, будут рады к тебе пристать, да только как же мы пройдем татарские орды? — промолвил казак Пьянов.

— О сем не беспокойся. Орда, которая здесь кочует, рада будет нам: с почетом встретит и проводит нас.

— Бежать-то нам не с чем. Народ — беднота, голытьба.

— Я денег дам.

— Ой ли? Неужели у тебя деньги есть?

— Деньги у меня есть и еще будут! — хвастливо промолвил Пугачев.

— А коли так, мы рады служить твоему царскому величеству. Только скажи, как это тебя Бог-то сохранил? — спросил у Пугачева казак Пьянов.

— А тебе знать что ли хочется?

— Знамо.

— Бог и добрые люди спасли меня. Вместо меня засекли караульного солдата, я бежал в Польшу, был в Царьграде, а оттуда к вам прибыл на Яик, к моему верному казацкому лыцарству просить вашей помощи.

— Хорошо, государь, я поговорю с нашими стариками.

— Старайся, Пьянов, старайся, награду большую получишь.

LIII

Спустя несколько дней, на базаре, Пугачев встретил казака Пьянова и опять с ним разговорился.

— Ну, что, говорил ты со стариками? — спросил Пугачев у Пьянова.

— Говорил.

— Что же они?

— Казачество радо идти с тобой, государь. Да только пообождать надо, потому, говорят, дело это великое, обдумать его хорошенечко нужно.

— Ладно, пусть думают. Только ты, Пьянов, до времени об этом никому ни слова.

— Будь покоен, государь, не пикну.

Прожив еще с неделю в Яицком городке, Пугачев с своим спутником Филипповым накупил рыбы, выдавая себя за торговца-рыбника, и поехал обратно в Мечетную станицу.

Филиппова он тоже посвятил в свою тайну, то есть открылся ему, что он ни кто иной, как царь Петр Федорович.

Филиппов мало верил этому и, боясь ответственности, решился известить о том московские власти.

Случай к тому скоро представился: Пугачев уехал ранее, оставив Филиппова с обозом рыбы.

Филиппов, по приезде в Мечетную, тотчас же отправился к смотрителю Фадееву и сотскому Протопопову и рассказал им все то, что от Пугачева слышал. Узнав, что Пугачева нет в Мечетной и что он вместе с Косовым поехал в Малыковку, Фадеев отправил туда сотского Протопопова с несколькими человеками, которые арестовали Пугачева и представили к Малыковским управительским делам.

Пугачев признался, что он беглый донской казак Зимовейской станицы, что, действительно, «смеючись и пьяный» советовал казакам бежать на Лабу, но безо всякого дальнего намерения, что, возвратившись из Яика, он сам приехал в Малыковку, чтоб явиться для определения к жительству на реке Иргизе, в симбирскую провинциальную канцелярию, но не мог этого сделать, потому что был арестован.

Канцелярия дворцовых правительских дел не поверила этим словам, освидетельствовала Пугачева, заметила на теле его знаки, как бы от кнута и потому, признав его подозрительным, 19-го декабря 1772 г. отправила в симбирскую провинциальную канцелярию. По дороге Пугачев пытался было подготовить своих конвойных отпустить его, но попытка эта не удалась, и он, скованный, был привезен в Симбирск.

Отсюда Пугачева отправили в Казань и 4-го января 1773 года он был принят в казанской губернской канцелярии. Губернатор генерал-поручик фон Брандт приказал содержать его под крепким караулом, «освидетельствовать и допросить, чем он был наказан, кнутом или плетьми, и о причине его побега в Польшу».

Пугачева допросили; он показал тоже, что и в Малыковке, прибавив, что ни кнутом, ни плетьми сечен не был, а сек его полковник Денисов за то, что упустил лошадь. Показание это было признано удовлетворительным и Пугачев вместе с другими арестантами помещен под губернскою канцелярией в «черных тюрьмах». Здесь он не оставался праздным и, зная о тесном единении раскольников, их готовности поддержать своего единоверца, Пугачев стал выдавать себя за раскольника и говорил всем, что не знает за собой никакой вины, а страждет за «крест и бороду». Этого было достаточно, чтобы приходившие в тюрьму для подаяния раскольники приняли в нем участие[2].

Пугачев, находясь в тюрьме и выдавая себя за раскольника, надеялся на их помощь.

В Казани находилось немало купцов-старообрядцев, между ними находился один богатый старообрядец Щелоков, который принял участие в Пугачеве. Благодаря Щелокову или скорее его деньгам с Пугачева сняли кандалы и перевели его из тюрьмы на тюремный двор.

Тут колодники пользовались большою свободой. Пугачев с другими арестантами ходил по городу на работу. Он воспользовался этим в самых широких размерах и понемногу подготовлялся к бегству и чаще других арестантов ходил на Арское поле на работу.

В тюрьме он старался казаться набожным, скромным и послушным. Он сумел расположить начальство в свою пользу, также любили его и арестанты.

Он был судим как «казак безызвестный Емельян Иванов по губернаторской экспедиции». Такая отметка в списке была сделана в ожидании решения участи Пугачева на представление губернатора, полагавшего бить его кнутом и сослать в Сибирь. Императрица 6-го мая приказала наказать Пугачева плетьми и послать «как бродягу и привыкшего к праздной и предерзостной жизни в город Пелым, где употреблять его в казенную работу такую, какая случиться может, давая за то ему в пропитание по три копейки на день».

10-го мая князь Вяземский письмом на имя казанского губернатора сообщил высочайшее повеление, но пока оно достигло по назначению, преступника не было уже в Казани.

Пугачев бежал не один, а с другим арестантом, по прозванию Дружининым.

У Пугачева в голове давно уже зрела мысль бежать, он выжидал к тому случая и сговорился с Дружининым.

Однажды, сидя в остроге, Пугачев и Дружинин были поражены ужасным видом проведенного мимо них только что наказанного кнутом за смертоубийство колодника Новоселова.

— Что, брат Емелька, — говорил Дружинин, того и смотри, что нас с тобою так же выведут да пороть станут.

— Что же делать, — ответил Пугачев, — разве бежать отсюда?

— Да как же бежать-то и куда?

— А вот как бежать: нас для работы гоняют на Арское поле, а теперь в реке полая вода, так, когда караул будет не велик, сядем мы в судно да и были таковы.

— Ну, а куда же мы побежим?

— Прямехонько выедем на Иргиз, — отвечал Пугачев.

Дружинин согласился и решился воспользоваться тем, что к нему допускали в острог для свидания семнадцатилетнего сына Филимона и жену Домну Степановну, поселившуюся в Казани и проживавшую в разных семействах родственников, преимущественно же у свояка Дружинина, священника Благовещенского собора Ивана Ефимова.

Объявив им о своем намерении бежать из острога, Дружинин поручил сыну купить лодку, и хотя последний исполнил приказание отца, но арестанты не могли найти удобного случая к побегу, а между тем вода в реке спала, и намерение их осталось неисполненным. Желание вырваться на волю и избежать наказания было, конечно, настолько сильно, что Пугачев и Дружинин стали изыскивать средства, как бы бежать сухим путем.

— Пешим бежать никак нельзя, — говорил Пугачев, — а надобно непременно купить лошадь.

— Конечно, надо, — отвечал Дружинин.

— А деньги-то где?

— Лошадь-то я куплю; только, когда мы уйдем из острога, куда денемся?

— Мало ли места, куда можно бежать: на Яик, на Иргиз, а не то на Дон… Об этом ты уж не пекись, найдем дорогу, лишь бы только отсюда выбраться. Только вот что: не под-говоря с собой каторжного солдата, уйти нам будет не только трудно, но и невозможно.

Дружинин разделял мнение своего товарища, и тогда же решено было, что он купит лошадь, а Пугачев подговорит к побегу одного из караульных солдат. Выбор пал на солдата Григория Мищенку, недавно зачисленного на службу из числа выведенных из Польши беглых дезертиров.

— А что, служивый, — говорил ему однажды, посмеиваясь и как бы шутя, Пугачев, — служить ли ты здесь хочешь или бежать на волю?

— Я бы давно бежал, — отвечал Мищенко, — да не знаю куда… Видишь ли, далеко ушел я от своей стороны-то.

— Бежим со мной, да вот с этим человеком, — говорил Пугачев, указывая на Дружинина.

— Пожалуй, я готов с вами бежать, куда хотите, — отвечал Мищенко.

LIV

Все было подготовлено Емелькой Пугачевым к побегу. Одно ему осталось — купить лошадь.

Соучастник Пугачева Дружинин поручил это дело, то есть обзавестись лошадью, своему сыну, Филимону.

— А зачем тебе, батя, лошадь? — спросил семнадцатилетний Филимон у Дружинина.

— Аль не знаешь?

— И то не знаю, батя.

— Ведь я с Пугачевым бежать задумал, вот и нужен нам конь.

— Ох, батя, не дело ты задумал.

— А ты поучи отца-то.

— Не дело, говорю, батя; ведь бежать вам не дадут, изловят обоих. Вы в ответе будете и я, и с меня взыск. Нет, как хочешь, коня покупать я не стану, — решительным голосом проговорил молодой парень Филимон.

— А я прикажу тебе! — крикнул на него отец.

— Приказа твоего, батя, я не послушаю.

— Я заставлю! — грозно крикнул на него Дружинин.

— Эх, батя, батя, не по Божьему ты живешь, на худое сына учишь.

— Молчать, пащенок! Ты должен исполнять мою отцовскую волю.

— Кажись, я и исполнял всегда, жаловаться тебе на меня, батя, нечего. Доселе я тебе послушным сыном был, все твои приказы исполнял нерушимо.

— Исполни и теперь, Филимон, помоги отцу из неволи выбраться, — уже мягким голосом проговорил Дружинин, стараясь уговорить сына относительно покупки лошади.

Филимон не соглашался. Тогда Дружинин стал грозить ему проклятием.

— Страшной клятвой прокляну, если не купишь коня.

Филимон был богобоязненный парень: угроза проклятия страшно его напугала.

— Батюшка, родной, не кляни. Все по твоему сделаю, только не кляни ты меня.

На другой день Филимон, придя в острог, сказал отцу, что конь и телега приготовлены и стоят на дворе у попа Ивана Ефимова. Дружинин сообщил о плане своего побега Емельке Пугачеву.

План этот был принят, и Дружинин, отдав соответствующие приказания сыну, приказал жене с остальными детьми ехать не в пригород Алат, а в лежавшую вблизи от него татарскую деревню Черши.

— Ну, Пугачев, — говорил он дня через четыре, — я сыну своему приказал, чтобы сегодня приезжал к церкви и нас бы смотрел у попова двора, так попросимся мы теперь у офицера.

— Хорошо, — отвечал Пугачев, и оба арестанта в 8 часов утра, 29-го мая, отправились к караульному офицеру, прапорщику Зыкову.

Арестанты просили отпустить их к священнику Ивану Ефимову, для прошения милостыни, но так как большая часть конвойных была отпущена на работу с арестантами и в остроге оставалось мало солдат, то Зыков отказал в их просьбе и обещал отпустить после, когда колодники возвратятся с работы. Часу в десятом утра Пугачев и Дружинин снова обратились с просьбой, и тогда прапорщик Зыков, назначив к ним конвойных Дениса Рыбакова и пожелавшего сопровождать их солдата Григория Мищенко, приказал им далее объявленного священника с теми колодниками никуда не ходить и через полчаса быть обратно на тюремном дворе. Приказание это не было исполнено, и трое из отпущенных не возвратились, а четвертый пришел в девятом часу вечера совершенно пьяный.

Придя в дом священника Ефимова и поздоровавшись с ним, Дружинин вынул несколько денег из кармана и просил попа послать за вином, пивом и медом, говоря, что желают выпить от тоски. Выпив по две чарки вина и по стакану пива и меду, Пугачев и Дружинин подпаивали больше солдата Рыбакова, как человека, не знавшего о намерении их бежать. Когда Рыбаков совсем опьянел, тогда они попрощались со священником и сказали, что пойдут на тюремный двор.

Проводив гостей до ворот, священник запер их и возвратился домой, а они четверо отправились далее и, отойдя несколько шагов, увидели кибитку с лошадью: которою правил сын Дружинина, Филимон. Чтобы Рыбаков не догадался, Дружинин закричал сыну:

— Эй, ямщик, что возьмешь отвезти в кремль?

— Пять копеек.

— Ну, постой, отвези.

Филимон подъехал, а Пугачев и Дружинин посадили сперва пьяного Рыбакова в телегу, потом сели сами с Григорием Мищенко и, закрыв кибитку рогожей, поехали по большой казанской дороге. Как ни был пьян Рыбаков, но, отъехав верст восемь от Казани он очнулся?

— Что, брат, так долго едем? — спросил он у Пугачева.

— А вот видишь, — говорил Емелька шутя, — кривою дорогою везут.

Отъехав еще с полверсты, кибитка остановилась не далеко от дворцового села Царицына. Дружинин взял в охапку пьяного Рыбакова, высадил его из кибитки, а сами они, ударив по лошади, поехали по большой дороге. Пьяный Рыбаков добрел до села Царицына и упал близ управительского дома. Здесь он пролежал до тех пор, пока управитель Петр Кондратьев, растолкав его, спросил, какой он команды и как попал в село?

Не понимая, где он находится, Рыбаков отвечал только, что идет в Казань, но не знает дороги и просил дать ему подводу.

Кондратьев подводы ему не дал, а советовал идти пешком по большой дороге.

— Там, — сказал Кондратьев, — за беспрерывно едущими разными людьми тебе легко будет дойти до Казани, — ты к команде явиться можешь.

Рыбаков побрел и в 9 час вечера явился к тюремному караульному офицеру, который лишь на другой день донес о побеге двух арестантов.

Известие, полученное в Петербурге о побеге Пугачева, произвело более сильное впечатление, чем в Казани, и было оценено по достоинству.

Граф Чернышев в ту же ночь сделал необходимые распоряжения, и утром 14-го августа были подписаны им указ оренбургскому губернатору генералу Рейнсдорпу и грамота войску Донскому.

«Как содержащийся в Казанской губернии, — писал Чернышев Рейнсдорпу, — войска Донского казак, раскольник Емельян Пугачев, с часовым, бывшим при нем солдатом, из Казани бежал, то государственная военная коллегия и не оставляет вам, генерал-поручику, рекомендовать с тем, не шатается ли объявленный беглый казак Пугачев и с ним солдат, бывший при нем на часах, в селениях вашей губернии, а особливо Яицкого войска в жилищах».

Рейнсдорпу, точно так же и донской войсковой канцелярии предписано было употребить все меры к отысканию Пугачева по хуторам и станицам, и, если он будет пойман, то заковать в крепкие кандалы и «за особливым конвоем» отправить в Казань.

В войске Донском Пугачева нечего было и искать — там его не было, и генерал Рейнсдорп 18-го сентября донес военной коллегии, что принял должные меры, но пока беглые еще не отысканы.

Рапорт свой Рейнсдорп подписывал в тот самый день, когда Пугачев уже с титулом императора Петра III и окруженный значительной толпой вооруженных яицких казаков, овладел бударинским форпостом и подходил к яицкому городку[3].

Прошло несколько месяцев, и у Пугачева была уже не одна тысяча людей, которые признавали его за императора Петра Федоровича.

Правда, эти люди были ненадежны, они состояли из беглых казаков, из беглых крепостных мужиков, из воров и так далее; но сила Пугачева все росла, — что ни день мятежная шайка его все увеличивалась.

К нему шли со всех сторон, всех принимал Пугачев, никем он не брезговал.

Дружинина он назначил своим генералом; жена Дружинина с малолетними детьми осталась в шайке Пугачева, но старший сын его, Филимон, не решался на это.

— Отпусти меня, батя! — как-то раз голосом, полным мольбы, проговорил он, обращаясь к Дружинину.

— Куда ты?

— Пойду куда глаза глядят.

— А здесь тебе, Филимон, что же не живется! Мать твоя здесь, братья, сестры… а ты куда собрался?

— Отпусти меня, отец: нет мне мочи здесь жить.

— Куда ж, мол, ты пойдешь?

— В какой-нибудь монастырь.

— Да ты рехнулся? — крикнул на него Дружинин.

— Не держи меня, батя, пожалуйста, не держи; в святой обители я молить за тебя Бога буду, у Бога просить прощения твоей грешной душе!

— За молитву спасибо, только и дурак же ты, Филимон, большой дурак: от счастья своего бежишь.

— От какого счастья, что ты? От погибели, я, батя, бегу, от погибели.

— Эх, дурья у тебя голова! Государь Петр Федорович жалует тебя: в свои адъютанты хочет произвести, а ты, дубина стоеросовая, бежишь.

— Какой он государь? Что ты, отец, опомнись: беглого острожника государем называешь.

— Нишкни, Филимон! — прикрикнул Дружинин на сына.

— Заблуждаешься ты, батя, право, заблуждаешься; сам пойми: разве безграмотным может быть государь? Пугачев ведь и грамоте-то не знает, я видел «патрет» покойного государя Петра Федорыча.

— Ну так что же?

— Никакого сходства между ним и Пугачевым нету. О, Господи, какой грех-то, грех-то! Беглого острожника, убийцу нечестивого за царя православного принимают. Беззаконие-то какое! Сколько через то бед Русской земле будет!.. Сколько крови прольется!.. Знаешь, батя, ты не держи меня, скорее отпусти, а то я не стерплю, я убью проклятого самозванца. Хоть и грех на свою душу возьму… рука у меня не дрогнет, батя.

— Да, смолкни, пес!.. Ну, услышит государь?

— Это острожный-то Емелька?.. Не боюсь я его, злодея, не боюсь.

Едва молодой парень проговорил эти слова, как дверь в избу, где остановился Дружинин, быстро отворилась, и Пугачев с искаженным злобою лицом неожиданно появился в избе.

— А храбер же ты, паренек!.. Не по летам храбер!

— Ну, Дружинин, сказывай, какую казнь мне назначить твоему сыну?

— Прости его, государь: он по малоумию своему говорит. Видно, ты слышал наши слова? — меняясь в лице, промолвил Дружинин, низко кланяясь самозванцу.

— От слова до слова все слышал, и твой сын должен быть казнен.

— Ради моей послуги прости его, государь!

Дружинин повалился в ноги Емельке Пугачеву.

— Я не злопамятен и готов простить Филимона, помня твою услугу, если только он преклонится предо мной, как пред своим законным государем. Мы ради его тупоумия не прочь милость свою оказать.

— Слышишь, Филимон? Кланяйся скорее, кланяйся, — толкая в бок сына, проговорил ему дрожащим голосом Дружинин.

Молодой парень стоял спокойно. Он бесстрашно смотрел на Емельку Пугачева. Презрительная улыбка появилась на его губах, когда отец, показывая ему самозванца, сказал: кланяйся!

— Кому кланяться, батя?

— Как кому: его царскому величеству.

— Что ты, отец! Тут государя нет.

— А я кто, по-твоему? — сверкая злобным взглядом, крикнул Филимону Пугачев.

— Мятежник, самозванец.

Эти слова молодого парня были последними в его жизни.

В избе раздался выстрел, и бедняга Филимон, как-то странно взмахнув руками, грохнулся на пол: пуля угодила ему прямо в сердце.

Из маленькой раны на груди засочилась кровь.

Мертвенная бледность покрыла его лицо.

Это была жертва искупления за грех его отца.

— Государь! Мужичонка какой-то желает видеть твои пресветлые очи! — входя в дорогой раскинутый шатер самозванца Пугачева, проговорил ему один из его казаков-прислужников.

— Какой еще там мужичонка? — лениво потягиваясь на пуховике, грубо спросил только что проснувшийся Пугачев.

Лицо его от безмерного пьянства отекло и опухло; волосы на бороде и голове были взъерошены.

Поверх суконного казацкого кафтана красовалась голубая лента через плечо; кафтан был подпоясан парчовым кушаком, на ногах были широкие шаровары и невозможных размеров сапоги.

— Ну, пусть его войдет!

— Слушай, государь.

Казак-прислужник хотел было выйти из шатра, но Пугачев остановил его.

— Стой, дьявол, куда спешишь?.. Вперед дай мне квасу!

И, осушив залпом ковша два холодного кваса, самозванец поднялся с пуховика и сел на золотое кресло, добытое им в одной разоренной им усадьбе.

— Введи мужичонку! — крикнул он.

В шатер самозванца робко, дрожа всем телом, вошел знакомый нам егорьевский мужик Демьян, крепостной князя Полянского.

Казак, введший в шатер Демьяна, ткнул его в шею, проговорив:

— Преклонись пред его царским величеством!

Демьян растянулся во весь свой рост.

— Чей и откуда? — коротко спросил его самозванец.

— Из крепостных, из села Егорьевского, что под Казанью, — глотая слова, ответил Демьян.

— Та-ак. Зачем пожаловал?

— На службу к твоей царской милости.

— Беглый, что ль?

— Беглый, кормилец, беглый.

— Какой я тебе кормилец… я твой государь.

— Прости, не обессудь на моем убожестве!

Мужичонка Демьян опять растянулся перед самозванцем.

— Из-под Казани говоришь?

— Из-под Казани, царь-батюшка, из-под Казани прямехонько. Сбежал, житья не стало от приказчика, поедом ест проклятый, кровопивец наш… Жену и ребятишек махоньких оставил, сбежал.

— Что ж ты один-то? Тащил бы с собой и других: народ мне нужен.

— И другие наши мужички, батюшка, придут, с радостью придут на службу к твоему царскому величеству. Вот я пообживусь маленько, пойду за другими мужиками в наше село и их приведу. А то будет лучше, если твоя царская милость сам на село-то к нам пожалует.

— Что ж, можно, побываю. Пойду в город Казань в гости, и к вам на село зайду.

— Зайди, царь-батюшка, зайди. Усадьба у нас богатая, княжая, добрища там много всякого, а в хоромах-то князя, слышь, батюшка, наш приказчик-то какого-то важного человека в неволе держит, под замком, значит.

— Какого такого человека? И за что он под замок-то угодил?

— Вот чего не знаю, царь батюшка, не знаю, и врать не хочу.

— А как ваше село прозывается?

— Егорьевское, батюшка-царь, егорьевское, большое село, богатое.

— Ладно: по дороге, мол, в Казань и к вам зайду в село, мужики-то там подготовлены, что ли?

— Подготовлены, царь-батюшка, подготовлены: отчет Пафнутий у нас на селе-то был, слышу в избе у старосты про твою царскую милость рассказывал. Уж больно он тебя хвалил, царь-батюшка.

— Странника Пафнутия знаю; я его архиереем сделаю за его послугу. Тебя как звать-то?

— Демьянкой, царь-батюшка, Демьянкой.

— Жалую тебя к своей руке, преклонись и целуй, — величественно до смешного проговорил Емелька Пугачев, протягивая свою загрубелую, красную ручищу мужику Демьяну.

LV

— Я решительно не понимаю, что у нас происходит? Беглого казака-раскольника принимают за императора Петра Федоровича… Этот самозванец угрожает спокойствию государства! — взволнованным голосом проговорил князь Платон Алексеевич Полянский, обращаясь к своей сестре, княжне Ирине Алексеевне и к дочери.

В этой главе мы застаем князя Полянского с его семьей опять в Москве.

Не долго прожил князь в Петербурге. Несмотря на милости, которые оказывала государыня императрица ему, а также и его дочери, князь Платон Алексеевич просил государыню дозволить ему жить в Москве.

Не мил ему был сырой, туманный Питер, в родную Москву тянуло его.

— Видно, князь, не по нраву пришлась вам наша столица, скучаете вы здесь? — с благосклонной улыбкой спросила у князя Полянского государыня.

— Не привык я к Питеру, ваше величество, или скорее, отвык от него. В Москву меня тянет, там есть у меня свой угол.

— Останавливать, князь, я вас не буду. Поезжайте, только жаль мне расстаться с вашей дочерью… Я к ней привыкла.

— Если прикажете, ваше величество, моя дочь здесь останется.

— Нет, зачем же… Я не хочу разлучать вас с вашей милой дочерью. Пусть она едет с вами. Но, я надеюсь, князь, вы будете временами отпускать дочь в Петербург.

— Когда прикажете, ваше величество. Я и моя дочь, мы всегда верные и преданные слуги вашему величеству, — с низким поклоном проговорил князь Полянский.

— Я это знаю, князь, спасибо! — государыня милостиво протянула князю Платону Алексеевичу свою руку, которую тот почтительно поцеловал.

С какою поспешностью собрался князь Полянский из Питера.

Хоть и не долго пробыл он в столице, но все же она, видно, успела ему насолить.

Частые приезды или визиты фаворита государыни Потемкина не нравились князю Платону Алексеевичу. От этих визитов князь старался отделаться.

От князя Платона Алексеевича не ускользнуло, что Потемкин ездит к нему неспроста.

«И зачем Потемкин ко мне повадился? Кажись, не больно ласково я встречаю и провожаю его… Как-то особенно посматривает он на Наташу… Тут что-нибудь да есть! Нет, надо ехать из Питера, и чем скорее, тем лучше», — и князь Полянский поторопился исполнить задуманное.

Он с семьей уехал в Москву, оставив свой роскошный дом под наблюдением крепостных.

Отъезд князя был большою неожиданностью для всех, а в особенности для Потемкина; он никак не ожидал, что князь Полянский уедет и увезет с собой Наташу. Для Потемкина видеть княжну, говорить с ней — стало насущной потребностью; красота княжны его пленила, очаровала.

Потемкин был просто вне себя, когда узнал, что Полянские покинули Петербург; он заперся в своем кабинете и никого не принимал; он в течение нескольких дней никуда не выходил и не выезжал, сказавшись больным.

Генерал Потемкин только тогда решился оставить «свой затвор», когда за ним прислала государыня.

От наблюдательности государыни не скрылось, что с ее фаворитом происходит что-то особенное; до нее доходили слухи об ухаживании Потемкина за княжной Полянской, но императрица не придавала особого значения этим слухам, принимая их за простую сплетню.

С неохотой княжна Наташа покинула Петербург, она привыкла к шумной столичной жизни; ей нравился блеск двора славной императрицы Екатерины II, и толпа блестящих поклонников, между которыми был и Потемкин, льстила ее девичьему самолюбию.

Княжне-красавице еще не хотелось ехать в Москву потому, что там находился ненавистный ей граф Баратынский, который все еще продолжал считаться ее женихом.

Князь Полянский строго держался своего княжеского слова. Щепетильный и отчасти своенравный, он не хотел разрыва с графом Баратынским и думал все-таки выдать за него свою дочь, несмотря на те упорные слухи, которые далеко были не в пользу графа Баратынского.

Мы уже знаем, что даже сама государыня была против этого брака, она не считала графа Баратынского достойным княжны Полянской и не советовала князю Платону Алексеевичу выдавать за него свою дочь.

Живя в Петербурге, князь Полянский как будто бы и готов был отказать Баратынскому, но в Москве он совершенно изменил свое решение и опять заговорил о возможности брака своей дочери с Баратынским.

Разумеется, старая княжна Ирина Алексеевна по-прежнему стала доказывать всю несообразность выдачи Наташи за старого развратного графа.

Протесты старой княжны нисколько не повлияли на Платона Алексеевича; он, как бы назло своей сестре, стал чаще говорить о свадьбе дочери.

Бедная Наташа волей-неволей принуждена была покориться отцу. Она, может быть, скоро сделалась бы женой постылого мужа, если бы случай не избавил ее навсегда от графа Аполлона Баратынского.

А случай был такой.

Мы уже знаем, что граф Аполлон Баратынский, задумав жениться на княжне Полянской, принужден был проститься с своим гаремом и распустить его, оставив только себе «на утеху» одну молодую вдову-красавицу Дуню.

В конце своей усадьбы он для нее построил хорошенький домик и решил не прерывать с нею сношения даже и тогда, когда он женится на княжне Полянской.

Но когда его невеста получила назначение быть фрейлиной при императрице и уехала с отцом в Петербург, тогда женолюбивый граф опять завел при своем доме чуть не гарем и, между прочим, увлекся одной красивой деревенской девушкой Пелагеей, которой он оказывал больше своего внимания, чем вдове Авдотье.

Этим он возбудил сильную к себе ненависть молодой вдовы.

Красавица Авдотья никак не могла забыть, что граф предпочел ей Пелагею, и решилась ему отомстить.

Теперь она решила привести в исполнение давно ею задуманное, — то есть идти в Москву, пробраться в дом князя Полянского, будущего тестя своего «погубителя», и все ему рассказать.

В то время у Авдотьи был ребенок, прижитый ею с графом Баратынским.

В Москве молодой вдове не составляло большого труда отыскать дом князя Полянского. Со слезами упросила она дворовых, чтобы допустили ее к князю.

Произошло это вскоре после приезда князя Полянского в Москву.

С ребенком на руках Авдотья бледная, взволнованная, вошла в приемную и стала дожидаться, когда ее допустят к самому князю.

Княжеский камердинер, Григорий Наумович, ввел ее в кабинет.

Князь Платон Алексеевич, окинув быстрым взглядом красивую молодую женщину с ребенком, спросил ее:

— Что тебе нужно?

— Дозволь мне говорить, ваше сиятельство.

— Говори, я слушаю.

— Скажу я твоему сиятельству прямо: пришла я рассказать правду-истину и предостеречь тебя, ваше сиятельство.

— Предостеречь меня? От чего? — с удивлением воскликнул князь Платон Алексеевич.

— Рассказать тебе про беспутство твоего нареченного зятя, графа Баратынского, и предостеречь тебя, чтобы ты не губил свою дочь, княжну молодую.

— Да ты с ума сошла!

— Ох, князь-батюшка! Легче мне теперь ума лишиться или живою лечь в могилушку! — с глубоким вздохом промолвила молодая вдова.

— Да кто ты такая?

— Я-то? Графская полюбовница, а это вот его ребенок, — смело ответила Авдотья, показывая на младенца.

— Не может быть! Как ты смеешь? Ты облыжно на графа говоришь.

— Чего уж тут облыжно, князь, ваше сиятельство! Спроси у любого графского мужика, — всяк тебе то же скажет.

— Ты врешь, врешь!..

— Не вру, князь-батюшка, а правду-матку говорю. Да не одну меня сгубил злодей-граф; десятками считать и то не сочтешь молодых баб да девок несчастных, которые угодили к графу-старику на утеху.

— Неужели правда? — упавшим голосом спросил у молодой вдовы князь.

Он начинал верить в искренность ее слов.

— Правда, князь-батюшка, истинная правда! Как пред Богом говорю: не губи ты свою дочь, не выдавай ее за развратного графа старого! Ведь не один десяток нашей сестры держал он в своих хоромах, а как услыхал, что ты изволил из Питера домой вернуться, всех баб и девок распустил домой; оставил только Польку, беспутную девку, да меня, вдовицу горькую.

— Ты говоришь, этот ребенок графа?

— Его, князь-батюшка, его со мною прижил.

— Ты сама… или кто послал тебя с такими словами? — после некоторой задумчивости спросил князь Полянский у Авдотьи.

— Сама, князь-батюшка, сама; никто меня не посылал.

— Зачем, или с какою целью ты это сделала?

— Из любви к княжне.

— Ну, это ты врешь, моя милая! Мою дочь ты не знаешь, поэтому и полюбить ее не могла.

— Княжну я не знаю, а все же мне ее жаль.

— Врешь, говорю! Ко мне тебя толкнуло что-нибудь другое. Если ты не скажешь правды, то я прикажу тебя связать и отправить к графу Баратынскому как негодную доносчицу.

— Ох! Скажу, скажу всю правду, как попу на исповеди, только не отправляй меня к мучителю, лучше сам убей, — повалившись в ноги с плачем проговорила молодая вдова.

— Что ты болтаешь! За что я тебя стану убивать? Ты не в себе!

— И то не в себе, князь-батюшка! Прости ты меня, бабу глупую! Уж больно меня изобидел злодей-граф! Я ль ему не служила, старому, постылому! Я ль его не ублаготворяла? Не один год со мною жил, как с женой, и от других своих полюбовниц меня отличал. А тут наткось! Девка Полюха, вишь, больше ему, старому, приглянулась. А чем она краше меня? Сухопарая, бледнолицая! Ничем не уступит моя вдовья краса против ее девичьей! — с плачем причитала Авдотья.

— Умолкни! Перестань реветь! Ладно, теперь я понял, что привело тебя из графской усадьбы в мой дом! Ты задумала отомстить графу Аполлону Ивановичу за то, что он предпочел тебе какую-то девку… Так?

— Так, князь-батюшка, так! Справедливы твои слова!

— Ты отместку ему задумала учинить?

— Задумала, князь, ваше сиятельство, задумала! Уж больно мне обидно.

— Так ты говоришь, граф девку-полюбовницу при себе держит?

— При себе, князь-батюшка, при себе… в своих хоромах; а я-то живу на краю усадьбы, в отдельной избе… Прежде-то граф ко мне часто похаживал, а как приглянулась ему, старому псу, Полюха, и меня забыл, и в горенку мою не заглядывает.

— А ты, баба, и решилась выместить свою злобу на нем, так?

— Так, батюшка-князь, ваше сиятельство, так! Слезно прошу: не погуби меня, ваше сиятельство! Графу-то не изволь рассказывать про меня горемычную: ведь лют наш граф в гневе, мукой замучит… У живой душу во мне вытащит.

При этих словах Авдотья снова земно поклонилась князю Полянскому.

— Полно валяться на полу; встань и слушай! — сурово проговорил ей князь Платон Алексеевич.

— Слушаю, ваше сиятельство, слушаю.

— Сама ты не проболтайся! А я ни единого слова не скажу про тебя графу… Ступай домой. Постарайся незаметно туда вернуться, и твой донос на графа я принимаю как услугу мне… А за услугу я плачу. Вот возьми и ступай.

Князь дал горсть золотых молодой вдове и повторил ей свой приказ уйти.

LVI

«Что же это такое, что мне рассказывала эта молодая баба. Если только одна половина правды из ее слов, то и то я должен не принимать у себя графа Баратынского, а не только отдать за него Наташу. Я не верил тем слухам, которые ходили про него, но теперь убедился воочию. И за такого человека я думал отдать свою дочь. Надо положить конец этому сватовству. Написать графу или подождать, когда сам приедет?»

Таким мыслям предавался князь Платон Алексеевич вскоре после ухода молодой вдовы Авдотьи. Простой, бесхитростный рассказ произвел на графа удручающее впечатление.

Он благодарил судьбу, которая открыла ему глаза и указала, что за человек граф Баратынский.

В тот же день доложили князю о приезде графа.

Князь Платон Алексеевич принял его довольно сухо.

Это замечено было гостем. Граф Аполлон Иванович не привык к такому приему. Он приехал узнать день свадьбы его с княжной Натальей Платоновной и был немало удивлен таким приемом со стороны своего нареченного тестя.

— Князь, вы, кажется, мною чем-то недовольны? — спросил он у Платона Алексеевича.

— Я? Нисколько, — коротко ответил ему тот.

— Но мне показалось, князь… Я… я… приехал узнать…

— О чем, граф?

— Когда вы изволите назначить день нашей свадьбы?

— О свадьбе не может быть теперь и речи, — совершенно спокойно ответил князь Полянский сиятельному жениху своей дочери.

— Как! Что вы говорите?

— То, что надо было вам сказать.

— Возможно ли, князь? Вы… вы мне отказываете?

— Да, если хотите, отказываю.

— Но, ваше слово? — заносчиво воскликнул граф Баратынский, багровея от волнения.

— Я беру его назад.

— Вы… вы берете данное вами мне слово назад?

— Пожалуйста, граф, не возвышайте голоса и не заставляйте меня повторять вам одно и то же.

— Но вашему отказу должна же быть причина?

— Разумеется.

— Какая же, скажите? Я вас прошу, князь.

— К чему же? Я думаю, для вас все равно.

— Нет, зачем же! Я хочу знать! Хочу знать, за что мне отказывают? Вы должны, князь Платон Алексеевич, сказать причину вашего отказа, которого я никак не ожидал.

— Я вам ничего не скажу, граф. Спросите почему, отвечу — из простой деликатности.

— Вот как! Это для меня что-то новое и странное! — с саркастической усмешкой злобно проговорил граф Баратынский.

— Может быть.

— Я догадываюсь, да и не трудно догадаться: вам кто-нибудь наговорил, насплетничал! И вы, князь, поверили. Желательно бы мне знать, кто это на меня наговорил? Кто смел очернить меня в ваших глазах?

Граф Аполлон Иванович заметно горячился все более и более.

— Этого-то вот вы и не узнаете, — совершенно спокойным голосом возразил ему князь Полянский.

— Стало быть, между мною и вами, полный разрыв, так?

— Повторяю вам, избавьте меня от неприятных ответов.

— Но должен же ведь я знать, князь Платон Алексеевич, за что меня выгоняют из дома?

— Вы преувеличиваете, граф. Вы посватались за мою дочь, я, не спрося согласия Наташи, дал вам утвердительный ответ…

— Ну, и что же далее, князь?

— А то: дочь моя решительно сказала, что не желает вас иметь мужем. Простите, граф, вы сами вынудили меня на это, — я не хотел вам говорить, — но вы сами так настойчиво требовали…

— Постойте, постойте, князь! Это не ответ.

— Какого же еще вам надо?

— Вашей дочери, княжне, я был несимпатичен давно, это я уже знаю, об этом говорил и вам; вы сами уверяли меня, что если ваша дочь не любит меня теперь женихом, то, может, полюбит, когда я буду ее мужем. Надеюсь, вы это помните? Повторяю: я хорошо знаю, что княжна дарит симпатию не мне, а другому человеку, — злобно посматривая на князя Полянского, значительно проговорил граф Баратынский.

— Что вы этим хотите сказать? — переменившись в лице, глухо проговорил князь Платон Алексеевич.

— А то, что княжна, ваша дочь, любит другого.

— Как вы смеете?

— Пожалуйста, не горячитесь, князь!.. — отвечу вам вашими же словами: вы вызвали меня на откровенность, ну так и слушайте!

— А! Вот как!., вы ловите меня на словах. Хорошо, допустим: моя дочь любит другого, — так зачем же вы хотели на ней жениться?

— Я… Я… думал… предполагал…

— Вы предполагали завладеть миллионным приданым вашей невесты, так?

— Князь!.. — как-то взвизгнул граф Баратынский.

— Вам не нужна любовь моей дочери, но нужен ее миллион, а для любви у вас много молодых баб да девок, — совершенно невозмутимым голосом проговорил князь Платон Алексеевич, вставая и давая тем знать, что больше говорить он не намерен.

— Вы забываетесь, князь!.. Этого я безнаказанно не оставлю.

— Вот как, дуэль?..

— Да, это необходимо, — запальчиво воскликнул граф Аполлон Иванович.

Он то бледнел, то багровел; он никак не ожидал отказа, такого быстрого и решительного.

— Даже «необходимо», вот как! — Вы забываете, государь мой, что мы живем в Российской Империи, в которой дуэли запрещены властью самой государыни, и я, старый служака, не хочу быть нарушителем сего. Не думайте, граф, что я сробел: несмотря на свои лета я, пожалуй, еще сумел бы наказать вас за дерзкие слова, касавшиеся чести моей дочери и меня самого!

С достоинством проговорив эти слова, князь Платон Алексеевич нашел удобным выйти из своего кабинета, оставив одного графа Баратынского.

Этим он сразу положил предел неприятному объяснению.

Графу Баратынскому не оставалось ничего, как поспешить оставить дом князя Полянского, проклиная в душе самого князя и его дочь, свою бывшую невесту.

Он быстро пробежал апартаменты княжеского дома и также быстро вскочил в поджидавшую его у подъезда карету, предварительно грубо толкнув своего лакея, который хотел ему помочь в этом.

«Нет, нет! поступка со мною князя я так не оставлю!.. Я не потерплю, я дознаюсь и выведу наружу те интриги, которые кто-то против меня имеет. Князь упрекнул меня в любви к бабам и девкам молодым. Стало быть, об этом ему кто-нибудь сказал? Кто осмелился? Неужели кто из моих людишек! У-ух! если бы только мне проведать!.. Да нет, быть не может: князь не станет слушать болтовню людишек. Кто-нибудь другой позавидовал мне, наговорил на меня… А жалко! княжна для меня не так интересна, а миллион, который уплывает у меня из рук. Девичьей красотой меня не прельстишь, а вот что касается миллиона, об нем придется пожалеть мне! Я немножко пересолил. Не надо бы мне упоминать про амуры княжны с каким-то черноусым офицериком, о котором идет молва, что его князь припрятал далеконько. Гм! — отказ форменный! Никак не ожидал я такого афронта»!.

Таким размышлениям предавался граф Баратынский, сидя в экипаже и направляясь в свою подмосковную усадьбу.

А между тем князь Платон Алексеевич направился на половину княжен. Здесь он бывал очень редко: раза два-три в год, не более, — в именины своей сестры, а также и дочери, которым он приносил поздравления непременно в их комнатах.

— Брат! — каким это тебя ветром занесло? Вот удивил! — воскликнула княжна Ирина Алексеевна, широко раскрывая глаза от удивления.

— Где Наташа? — вместо ответа спросил князь Платон Алексеевич у сестры.

— А что такое? Разве что случилось?

— Да, случилось, любезная сестрица.

— Что? Что такое?

— Графа Баратынского я сейчас прогнал из дому.

— Что? Что ты говоришь?

— Графа, мол, Баратынского выгнал.

— Может ли быть?!

Удивлению доброй княжны не было предела.

— Что? рада?

— Братец! Милый!.. Да неужели правда?

— Правда, правда, милая сестрица.

— Брат! дозволь обнять тебя.

— Нет уж, сестра, пожалуйста, без этих нежностей, а лучше позови Наташу.

— Сейчас, сейчас!.. Натали!..

— Вы меня звали, тетя?.. Папа?! — удивилась и княжна Наташа, увидя своего отца.

— Я пришел тебя порадовать, Наташа. Ну, что же ты стоишь? — спрашивай: чем? — весело проговорил князь Платон Алексеевич.

— Чем, папа?

— Брат! не говори. Пусть Натали узнает… Узнай Натали, с чем пришел папа тебя поздравить.

— Я, право, тетя, не знаю.

— Твоему жениху, Наташа, графу Баратынскому, я сейчас отказал в твоей руке и данное мною слово взял назад. Надеюсь, ты не будешь меня расспрашивать: почему и для чего я так поступил?

— Нет, нет, милый, дорогой папа! я только буду вас благодарить сердечно!

У княжны Наташи дрогнул голос, и на красивом ее лице появились слезы. Она бросилась целовать у отца руки: кажется, ее счастию не было предела.

В этот день во всем княжеском доме была только одна радость. Князь сам был рад, что отделался от нареченного зятька и на радостях приказал своему камердинеру Григорию Наумовичу раздать всем дворовым по полтине серебра и угостить их вином и пивом.

Такие подарки для дворовых в княжеском доме случались очень, очень редко.

Дворовые, принимая княжескую награду, не знали, за что их награждают: про разрыв князя Полянского с графом Баратынским они ничего не слыхали.

LVII

Емелька Пугачев, прикрывшись именем покойного императора Петра III, окружил себя преданными ему казаками; из них Дружинин, Михаил Толкачев и Зарубин, которого называл Пугачев — Чика, были ему преданы. Они-то и помогали самозванцу мутить казаков, рассказывая разные небылицы про батюшку царя Петра Федоровича.

Приехав на хутор казака Толкачева, Пугачев со своими спутниками на время остановился у него.

Толкачев был казак старый, заслуженный. Чика сказал ему, что царь желает, чтобы к нему собрались все казаки, жившие в окрестности.

На другой день утром собралось немало казаков: их подстрекало любопытство посмотреть, каков царь-батюшка и какую речь будет держать.

Те, которые пришли очень рано утром, успели пробраться в дом Толкачева и нашли Пугачева сидящим за столом, а возле него свиту, стоящую в отдалении.

— Опознайте меня, — говорил самозванец входящим, — и не думайте, что я умер. Вместо меня похоронили другого, а я одиннадцатый год странствую по матери-земле.

Пришедшие с любопытством смотрели на Пугачева и затем, по приказанию Чики (Зарубина) и вместе с ним, отправились на сборное место, где собирались казаки, не успевшие пробраться в хоромы Толкачева.

— Зачем ты нас созвал? — спрашивали Чику, — и кто с тобою незнакомый нам человек?

— Братцы, — отвечал Чика, — нам свет открылся, государь Петр Федорович с нами присутствует, вот смотрите на него, государя!

С удивлением слушали собравшиеся речь Чики и с почтением встретили Пугачева, вошедшего в средину толпы.

— Я ваш истинный государь, — говорил Пугачев; — послужите мне верою и правдою, и за то жалую вас рекой Яиком, с вершины до устья, жалую морями, травами, денежным жалованьем, хлебом, свинцом, порохом и всею вольностию. Я знаю, что вы всем обижены, что вас лишают преимуществ и истребляют вашу вольность. Бог за мою прямую к Нему старую веру вручает мне царство по-прежнему, и я намерен восстановить вашу вольность и дать вам благоденствие. Я вас не оставлю, и вы будете у меня первые люди.

Все присутствующие пали на колени.

— Рады тебе, батюшка, служить до последней капли крови, — слышались голоса. — Не только мы, но и отцы наши, царей не видывали, а теперь Бог привел нам тебя, государя, видеть, и мы все служить тебе готовы.

Пугачев приказал принести образ и привел всех к присяге, состоявшей в безмолвном целовании креста без Евангелия.

— Есть ли у вас, други мои, лошади? — спросил Пугачев.

— Есть, — отвечали собравшиеся.

— Ну, теперь, детки, поезжайте по домам и разошлите от себя по форпистам нарочных с объявлением, что я здесь.

— Все исполним, батюшка, и пошлем как к казакам, так и к калмыкам.

— Завтра же рано, сев на коня, приезжайте все сюда ко мне. Кто не приедет, тот моих рук не минует.

— Власть твоя — что хочешь, то над нами и сделаешь.

Толпа разошлась, а на другой день собралась вновь и была усилена еще казаками, прибывшими из разных мест.

Емелька Пугачев вышел к ним «во всем параде», окруженный своими «министрами»; некоторые из них были бежавшие из каторги, клейменые и с прорванными ноздрями.

— Здравствуйте, детушки, здравствуйте! — приветствовал Пугачев собравшихся казаков.

— Будь здрав, царь-государь, на многи лета! — гаркнуло ему в ответ казачество.

— Послушайте, детушки, мой «манифест». Чика, читай!

Казак Чика начал гнусаво вычитывать безграмотное послание Пугачева.

В этом послании самозванец обещал казачеству горы золотые, волюшку вольную, просил служить ему, «амператору Петру Федаровичу» до последней капли крови, как деды и отцы служили, и за сие пожалует он казачество своею великою милостию.

Безграмотное чтение было окончено.

— Ну, что, детки, хорошо ли? — спросил Пугачев, самодовольно улыбаясь и посматривая на казаков.

— Гоже, гоже, государь-батюшка! Все мы служить тебе рады; веди нас, куда хочешь.

— Гей! господа министры! разверните мои знамена! — повелительным голосом проговорил Пугачев, обращаясь к своей рваной свите.

Развернули знамена с нашитыми на них восьмиконечными крестами. Самозванец и его «министры» сели на лошадей и торжественно, с музыкой и с распущенными знаменами тронулись к Яицкому городку.

По дороге к нему приставали взбунтовавшиеся казаки. Сила Пугачева была немалая.

В числе казаков и голытьбы, шедшей за самозванцем, находились и два приятеля-мужика Пантелей и Демьян.

У старика Пантелея за плечами болталась пика, а у Демьяна за кушаком заткнут был топор.

Оба они уверены были, что Емелька Пугачев настоящий царь-батюшка и идет за правое дело против царицына войска.

Яицкий казачий городок находился на левом крутом и высоком берегу реки Яика; эта река, по повелению императрицы Екатерины II переименованная в Урал, выходит из гор. Течение Урал имеет к югу — вдоль цепи гор, до того места, где прежде хотели основать город Оренбург и где находится Орская крепость. Урал течет на протяжении двух с половиною тысяч верст и впадает в Каспийское море.

Казачий город укреплен был четырехугольною высокою бревенчатою стеной с батареями для двенадцати пушек; в городке было более трехсот казачьих домов.

Казаки эти были приписаны к яицким, но прав на рыбную ловлю не имели, а занимались хлебопашеством и скотоводством, подчинены были своему атаману, который, в свою очередь, был подчинен яицкой комендантской канцелярии.

Прежде яицкие казаки жили самостоятельно, и кроме своего атамана никому не подчинялись, добывая себе пропитание набегами, но окруженные неприязненными племенами казаки принуждены были искать покровительства и защиты у России, и в царствование Михаила Федоровича послали в Москву посольство просить государя, чтобы он принял их под свою «высокую руку».

Царь Михаил Федорович обласкал своих новых подданных и «пожаловал им грамоту на реку Яик, отдав им ее от вершины до устья и дозволя им набираться на житье вольными людьми».

Яицкие казаки послушно несли службу русскому государству, но дома строго соблюдали первоначальный образ своего правления. Права у них были для всех равны: атаманы и старшины избирались народом. Все дела решались «кругом», каждый казак имел свой свободный голос. Все дела решались на «кругу» большинством голосов. Никаких письменных постановлений не было.

Суд у казаков был короткий: за измену, трусость, убийство, воровство — в куль да в воду.

Петр Великий, преобразовывая Русь, обратил внимание и на яицких казаков, введя и там систему общего государственного управления.

В 1720 году казацкое яицкое войство было подчинено военной коллегии, и воля их значительно поубавлена. Это сильно не понравилось казакам: они возмутились, сожгли свой городок и задумали было бежать в киргизские степи; но труженик-царь умел смирять непокорных: казаки за свое своеволие жестоко поплатились.

Императрицы Анна Иоановна и Елизавета Петровна шли по стопам Петра I и не давали своеволия казачеству. При восшествии на престол императрицы Екатерины II яицкие казаки стали жаловаться на притеснения, которые будто бы терпят они от членов военной коллегии, но их жалобы остались без последствий.

Казаки возмутились, но были скоро усмирены посредством оружия и казней. Но ненадолго усмирено было казачество. Они, пользуясь в 1771 году тяжелым положением России (в Москве в то время, как известно, свирепствовал страшный мор), снова восстали.

Мятеж сделался общим. Для усмирения его государыней из Москвы был послан генерал Фрейман с ротою гренадер и артиллерией. Мятежники, в числе трех тысяч человек, выехали к нему навстречу.

Генерал Фрейман разогнал их картечью. Тогда казаки, вернувшись в свои дома, забрали жен и детей и задумали бежать к Каспийскому морю; но их вернули.

В Оренбурге учредилась следственная комиссия судить мятежников; в тюрьмах недоставало места; их рассадили в оковах по лавкам Гостиного и Менового дворов.

Начался суд. Следствие того суда таково: прежнее казацкое управление было совсем уничтожено; начальство над казаками поручено яицкому коменданту полковнику Симонову. Зачинщики бунта были наказаны нещадно кнутом, многие сосланы в Сибирь, другие отданы в солдаты; некоторые прощены и приведены ко второй присяге.

Мятеж утих, но ненадолго: распространился слух, что между казацким войском проявился император Петр Федорович. Яицкие казаки обрадовались и вот решили сделать торжественную встречу мнимому императору Петру III, который шествует к ним в Яицк с своими «вельможами».

Емелька Пугачев, как уже сказали, своих приближенных казаков преобразовал в фельдмаршалов и в министров. Так, своего приближенного Зарубина, иначе Чику, закоренелого злодея, Пугачев назвал фельдмаршалом и графом Чернышевым; второго своего «сподвижника» Шигаева, Емелька прозвал графом Воронцовым, третьего Овчинникова — графом Паниным и, наконец, четвертого своего «сподвижника», отъявленного разбойника Чумакова, произвел в графа Орлова.

Некий Подадуров заведовал у безграмотного Пугачева письменными делами, вел строгий порядок и наблюдал повиновение в шайке Пугачева.

Емелька с своею ватагой приблизился к Яицкому городку; по дороге к нему приставали другие казаки.

Полковнику Симонову донесли, что к Яицку приближается Пугачев. Симонов имел в своем распоряжении части 6-й и 7-й легких полевых команд, в которых вместе с нестроевыми считалось 923 человека и 112 человек оренбургских казаков с их старшинами. При полевых командах находилось несколько орудий, но с весьма ограниченным запасом зарядов, а прислуга, «кроме капрала, да и того из не практикованных», состояла все из рекрут. Зная, что большинство населения Яицкого городка сочувствует самозванцу и готово при первом удобном случае передаться на сторону Пугачева, полковник Симонов не решился оставить Яицкий городок без гарнизона и выйти со всею своею командой навстречу приближавшейся толпе мятежников. Он составил отряд из трех некомплектных рот пехоты и приказал всем выезжать, чтобы разогнать толпы Пугачева. Удаляя таким распоряжением сомнительный элемент из городка, Симонов решился защищаться с оставшеюся командой и готовился к встрече Пугачева.

А между тем казаки Яков Почиталин, Андрей Овчинников и другие передались на сторону Пугачева, который скоро и появился у Яицкого городка.

Не доходя до городка, Пугачев с своей оравой остановился, заметив отряд пехоты и отряд казаков, под начальством секунд-майора Наумова. Тогда самозванец отправил к казакам своего посла, вручив ему «указ», в котором, по обыкновению, обещал войску яицкому большие льготы и большие милости.

Посланный Пугачева, держа воззвание высоко над головою, подскакал к казацкому старшине Окутину и проговорил:

— Вот указ от государя Петра Федорыча, прочтите!

— Государя Петра Федоровича давно в живых нет, а есть у нас государыня императрица Екатерина Алексеевна! — грозно крикнул Окутин и не стал читать послание самозванца.

Казаки стали требовать, чтобы указ был прочтен, но Окутин категорически отказал. Тогда многие казаки отделились от него и перешли к Пугачеву.

Старшина Окутин, видя, что дело плохо, отступил к городу; казаки же, один за другим, стали переходить к самозванцу.

Пугачев отступил от городка Яицка и направился в Илецк; там был казацким атаманом Портнов, человек, преданный государыне и правительству. Он приказал разобрать мост и спокойно ожидал появления самозванца.

— Какой он государь? Он беглый казак Емелька Пугачев! Останьтесь верными присяге и за это вам будет царская милость, — говорил он казакам.

Но эти его слова плохо влияли на мятежный дух казаков. Они с большим нетерпением ожидали своего батюшку-царя Петра Федоровича. Ни угрозы, ни обещания атамана Портнова не остановили казаков, и как только около Илецка появился Пугачев, ему устроена была торжественная встреча.

Атаману связали руки и посадили его в избу под замок. Илецкие жители исправили мост и в предшествии духовенства с крестами и образами, а также с хлебом-солью вышли встретить самозванца; всем городом признали его за государя.

Емелька важно остановился перед духовенством, слез с своего коня и приложился ко кресту. Мятежные казаки преклонили пред ними знамена. Духовенство и казаков Пугачев допустил до своей «государевой руки».

Это была первая торжественная встреча самозванца.

— Я подлинный государь ваш, — сказал он, — служите мне верою и правдой; за верную службу я буду награждать, а за неверную — казнить смертию; умею я жаловать, умею и наказывать.

Приняв хлеб-соль и обласкав жителей, самозванец пешком, в сопровождении духовенства и при звоне колоколов, отправился в церковь, приказал служить молебен и на ектениях упоминать имя государя Петра Федоровича. — Когда Бог донесет меня в Петербург, — говорил Пугачев окружающим, — то сошлю я свою жену Катерину в монастырь и пускай за грехи свои Богу молится. А у бояр села и деревни отберу и буду жаловать их деньгами, а которыми я лишен престола, тех безо всякой пощады перевешаю. Сын мой молод и меня не знает. Дай Бог, чтоб я мог дойти до Петербурга и сына своего увидеть здоровым!

По окончании молебна началась присяга. Первым присягнул поп, который затем, по приказанию самозванца, стал приводить к присяге и всех илецких казаков.

Выйдя из церкви, самозванец приказал отворить питейный дом, обещал народу избавить его от «утеснения и бедности» и затем, при пушечных и ружейных выстрелах, производимых казаками в честь «государя», Пугачев отправился в приготовленный ему Овчинниковым дом казака Ивана Творогова, один из лучших в городке.

— А где здешний атоман, Лазар Портнов? — спросил самозванец, обращаясь к Овчинникову.

— Я его арестовал, государь.

— За что?

— Ты, государь, приказал, чтобы он посланный от тебя манифест прочел казакам, а он читать не стал его и положил в карман. Он же приказал разломать через Яик мост и вырубить два звена, чтобы вам с войском перейти было нельзя, а напоследок хотел бежать.

Едва Овчинников окончил свою обвинительную речь, как несколько буйных голов пожаловались Пугачеву, что Портнов их постоянно обижал и вконец — разорил.

— Коли он такой обидчик, — сказал Пугачев Овчинникову, — то прикажи его повесить.

Приказание было немедленно исполнено, и несчастный Портнов был повешен.

Прошло несколько времени и у Пугачева образовалось сбродного, разнохарактерного войска несколько тысяч. Городки, населенные казаками, сдавались ему, а крепости, в которых находились гарнизонные солдаты, были большею частию разбиваемы Пугачевым, и все те несчастные, которые не хотели признавать его за государя Петра Федоровича, были повешены.

Пугачев стал грозить и большим губернским городам. Так, он направился к Оренбургу и грозил ему, а также и Казани.

LVIII

Императрица Екатерина Алексеевна принуждена была пресечь зло и принять строгие меры для поимки дерзкого самозванца и уничтожения его многочисленной шайки. Государыне нужен был человек, на которого бы она могла положиться. Выбор ее пал на генерал-аншефа Александра Ильича Бибикова.

Генерал Бибиков принадлежал к числу замечательнейших лиц, которыми умела окружить себя императрица Екатерина II. Он был известен, несмотря на свои еще молодые годы, своими гражданскими и военными доблестями.

Во время Семилетней войны, сражаясь в рядах доблестной русской армии, он обратил на себя внимание Фридриха Великого.

На Бибикова не раз были возлагаемы важные поручения. Так, в 1763 году он был послан в Казань для усмирения взбунтовавшихся заводских крестьян.

Твердо и быстро восстановлен им был порядок.

В 1773 году, во время морового поветрия, Бибиков был главнокомандующим в Польше, где ему удалось устроить дело, усмирив недовольных, и привести запущенные дела в надлежащий порядок.

Генерала Бибикова хорошо знал главнокомандующий граф Румянцев-Задунайский, находившийся в Турции. Бибиков готовился было ехать к главнокомандующему, как вдруг совсем неожиданно получил назначение в Казань и другие губернии, где свирепствовал со своими шайками самозванец Пугачев.

Бибиков, по словам современников, имел правдивый, открытый нрав, был смел в своих суждениях, не боялся говорить правду всякому, кто бы он ни был. Он пользовался прежде вниманием и благосклонностью государыни, у него было немало завистников, которые сумели очернить его в глазах государыни. Царская благосклонность сменилась холодностью и Александр Ильич совсем было решился покинуть Питер и просил о назначении себя в Турцию к главнокомандующему нашей армией.

За несколько дней до отъезда он вдруг получает приглашение на придворный бал.

— Вот так штука! Что бы это значило? Не было ни гроша, да вдруг алтын! Ведь я питерцам не по шерсти пришелся; долго меня старались отсюда выкурить и достигли цели. Я думал, меня ко Двору на пушечный выстрел не допустят, а тут — на! — на придворный бал приглашение получил! Это неспроста! Тут что-нибудь да кроется.

Так рассуждал генерал Бибиков, получив приглашение от Двора.

Бибиков приехал на бал поздно, когда уже почти все собрались и ждали из внутренних покоев появления императрицы.

Александр Ильич заметил, что приближенные к государыне вельможи смотрели на него уже совсем другими глазами; некоторые прямо подходили к нему, любезно улыбались, пожимали руки и чуть не комплименты говорили ему, припоминая все его заслуги государству.

«Чудо из чудес!.. Откуда сия метаморфоза? Давно ли все эти сиятельные господа рыло от меня воротили, а теперь — натко-сь — уплясывают за мной, слащавато улыбаются, крепко жмут руку, а все же я им не поверю: на языке у них хоть и мед, а на душе яд. Эх, скорей бы мне выбраться отсюда, из этого Питера! И насолил же он мне!»

Так думал генерал-аншеф Бибиков, едва отвечая на любезности присутствующих.

Появилась императрица во всем блеске своего величия; милостиво улыбаясь и раскланиваясь на обе стороны, государыня обходила ряды приглашенных.

Она остановилась против Бибикова и, отвечая на его низкий, почтительный поклон, сказала:

— Александр Ильич, мне с вами надо говорить!

— Я весь превращаюсь в слух, ваше величество! — опять низко поклонившись, отвечает Бибиков.

— Следуйте за мной.

Императрица направилась к приготовленному ей в зале креслу и, опустившись в него, промолвила:

— Вам известно, что появился неведомый мне мой муж, который грозится отнять у меня царство и запрятать меня в монастырь. Александр Ильич, пожалуйста, избавьте меня от этой суровой участи. Я, как видите, молода и не желаю затвориться в келье. Поезжайте в Оренбург и постарайтесь выполнить просьбу вашей монархини.

— Ваше величество! Всемилостивейшая государыня! Я… я готов служить, не щадя жизни своей для вашего величества и земли родной, но я боюсь: смогу ли, сумею ли?

— Сумеете, Александр Ильич! Предсказываю вам, что вы избавите меня от непрошенного мужа, а Россию от ужасного бедствия.

— Смею доложить вашему величеству, что среди приближенных к вам, найдутся более достойные, чем я.

— Генерал-аншеф Бибиков, я вас нашла достойным, — голосом полным величия и власти проговорила великая монархиня.

— Я готов для службы вашему величеству и отечеству, только дозволь мне, матушка-царица, одну побасенку сказать.

— Говорите, Александр Ильич, я слушаю.

— Вот моя побасенка, царица-матушка:

Сарафан ты мой дорогой,

Везде ты пригожаешься!

А не нужен, сарафан,

И под лавкой лежишь!

— Побасенка, ваше величество, верная и правдивая.

На другой же день после придворного бала генерал-аншеф Бибиков с огромными полномочиями отправился ловить вора Емельку Пугачева.

LIX

Александр Ильич Бибиков, получив полномочие усмирить мятеж, поднятый Емелькой Пугачевым, остановился проездом на несколько дней в Москве.

Эту древнюю столицу нашел он в большом унынии и страхе. Москва еще не поправилась от ужасного мора, следы которого остались в ней, и теперь поражена была известием о самозванце Пугачеве, который с своей огромной ватагой, состоящей из нескольких тысяч, угрожает Оренбургу и Казани.

Бибиков давно был знаком с князем Полянским, и первым его делом по приезде в Москву было поехать в дом князя.

Платон Алексеевич принял дорогого гостя с распростертыми объятиями.

— Вот не ожидал-то! Каким ветром занесло вас, генерал, в Москву? — встречая Бибикова, проговорил князь Полянский.

Он ничего не знал о назначении Бибикова.

— Не ветром, князь, занесло меня к вам, а государыниным словом, — с улыбкой ответил Бибиков.

— Как так?

— Еду усмирять Емельку Пугачева.

— Как, вы получили назначение?..

— Получил, князь, лично от матушки-царицы.

— Государыня не могла сделать лучшего выбора, Александр Ильич. Я наперед радуюсь и поздравляю нашу родину с успехом. Никто другой, а вы с корнем вырвете эту поганую траву, которая, к несчастью, так быстро разрослась. Надо сожалеть только о том, почему вас раньше не послали усмирять мятежников.

— А потому, князь, что у меня при дворе много друзей и приятелей, они-то и сумели отдалить меня от государыни.

— Знаю, знаю, Александр Ильич, вы любите говорить правду, а правду в наше время недолюбливают.

— Пусть, пусть, меня им не переделать! Правда выше солнца, говорит простой народ. А знаете ли, князь, что я вам скажу. Думается мне, что я вижусь с вами в последний раз.

— Что вы говорите, Александр Ильич!

— Не знаю отчего, кажется, я всем здоров, а как подумаю, что надо мне спешить унимать эту буйную, необузданную толпу, поднятую проклятым самозванцем, и сердце у меня замрет, и грусть тяжелым камнем падет на сердце, — со вздохом ответил Бибиков.

— Какие мысли, генерал! Вы молоды, здоровы; усмирив мятежников, вернетесь к нам славным героем, увенчанным лаврами побед. Государыня и народ оценят вашу услугу по достоинству.

— Ох, вернусь ли, князь? Не думайте, что я боюсь этой толпы безумцев; скажу вам — я даже сам уверен в своем успехе, я с помощию Божией надеюсь подавить мятеж и с корнем вырвать, как вы говорите, эту поганую траву. И думается мне, что эта моя послуга последняя будет, ну да и то сказать: от своей судьбы не уйти, не уехать. А вот что, князь!

Кажись ведь около Казани у вас усадьба есть? — меняя разговор, спросил Бибиков.

— Да, есть.

— Известно ли вам, что Пугачев грозит и волжским городам? Кто знает, может злодей и к Казани подойдет.

— А вы-то на что, наш храбрый генерал. Теперь мы за вами, как за каменною стеной.

— Так-то так, а все бы князь не мешало вам сделать распоряжение, что поценнее вывезти из усадьбы.

— Особенно ценного, Александр Ильич, в моей казанской вотчине ничего нет. Там я не помню, когда и бывал.

— Так-так. А далеко, князь, ваша усадьба от Казани?

— Не далеко, всего верст пятнадцать, может быть, больше, а может и меньше; столбовой дороги нет, а дорогу ту баба клюкой мерила.

— Жаль, очень жаль, а ведь я имел в мыслях, князь, Платон Алексеевич, с вашего соизволения на время поселиться там, так сказать, сделать в вашей усадьбе свою главную квартиру, да неудобно, далеко от города, а в Казани-то, по правде вам сказать, мне жить не особенно-то охота; время летнее, жаркое, в Казани пыли много, а я слаб глазами.

— Да, да, генерал, к сожалению, вам неудобно жить в моей усадьбе, и притом дорога от города до усадьбы ужасная, а особливо в дождь и не проедешь — глина. А то бы я рад был, дом у меня огромный, места для вас и для вашего штаба хватило бы! — как бы сквозь зубы промолвил князь Платон Алексеевич и подумал:

«Вот еще что! В моей усадьбе поселиться! Этого еще не доставало! Нет, надо поскорее убрать или выпустить на волю Серебрякова, а то, того и гляди, беду наживешь!».

Генерал Бибиков после продолжительной беседы с князем Полянским радушно простился и уехал.

Оставшись один, князь потребовал к себе своего доверенного камердинера.

Старик Григорий Наумович «степенной походкой вошел в кабинет княжеский и, отвесив низкий поклон, проговорил:

— Что прикажете, ваше сиятельство?

— Выручай, Григорий Наумович, выручай!

— Приказывайте, ваше сиятельство! Всегда, по гроб значит, покорный раб вашего сиятельства.

— Знаю, знаю, потому и говорю, выручай! Дай совет, как быть, куда нам девать нашего арестанта?

— Вы насчет офицера Серебрякова изволите говорить, ваше сиятельство?

— Да, да, просто не знаю, что с ним делать? Держать его в казанской усадьбе теперь никак не возможно.

— Я только что о том хотел доложить вашему сиятельству.

— Ну вот, видишь, и ты со мной согласен!

— Смею доложить, приказчик Егор Ястреб прислал нарочного с письмом к вашему сиятельству и словесно велел передать, что в казанской вотчине неспокойно-с.

— Где же письмо?

— Сейчас предоставлю, мне письмо вручили тогда, когда у вашего сиятельства был гость, я не посмел тотчас же передать его.

— Неси его скорее, что там еще такое?

Князь Платон Алексеевич прочитал письмо вслух и, окончив чтение, с волнением не сказал, а крикнул:

— Слышал? Бегут к Пугачеву!.. Как это тебе нравится?.. Что ж Егорка-то делает, старый леший, чего смотрит? Зачем допускает до побега. Вернуть разбойников, запороть их! Ну, времячко, нечего сказать! Дожили, одна беда за другой! Давно ли был мор, который отнял у меня тоже не одну сотню крепостных, а тут еще злодей проявился — тот отнимает. Может быть, и все мужичонки к нему побегут! Удивляться надо бездействию казанского губернатора!

Князь Полянский в волнении заходил по своему кабинету.

— Ну, что ж ты стоишь! Говори, советуй, что мне делать? — крикнул он на своего камердинера.

— Вы изволите спрашивать относительно офицера, надо его выпустить, ваше сиятельство, или…

— Ну, ну, что или?

— Прикончить, — опустив голову, тихо промолвил Григорий Наумович.

— Да ты что, в уме или рехнулся? «Прикончить!» Да что ты меня за Малюту Скуратова почитаешь, что ли, или за разбойника подорожного? Что я, душегуб? — кричал князь Платон Алексеевич.

— Так соблаговолите, ваше сиятельство, приказать выпустить офицера.

— Выпустить, выпустить! И без тебя знаю, но как! Ты сам знаешь, что чрез это может произойти большая для меня неприятность. Сознаюсь я, круто поступил с Серебряковым, и всему виною мой нрав: спесив я больно. Впрочем, что же это я все тебе рассказываю? Советоваться задумал! Пошел!

Князь Полянский был сильно взволнован, известие из казанской усадьбы произвело на него тяжелое впечатление: он не знал, что делать, на что решиться, что предпринять.

— Ну, что же ты тут торчишь? Убирайся, говорю!

— Слушаю, ваше сиятельство.

Григорий Наумович направился к двери.

— Стой! Или, Григорий Наумович, вы изволили на меня прогневаться? — иронически промолвил князь Полянский.

— Помилуйте, ваше сиятельство, смею ли я? Я ваш верный и преданный раб.

— Да, ну хорошо! Слышал, слышал. Погоди! Дай мне собраться с мыслями, прийти в себя… Это все так неожиданно! Выпусти я теперь Серебрякова, он зевать не будет, подаст на меня жалобу, дойдет до государыни-императрицы, меня привлекут к суду, к ответственности… Срам, позор! Князь Полянский под судом! Как быть? Как поправить дело? — не говорил, а как-то нервно выкрикивал князь Платон Алексеевич, чуть не бегая по своему кабинету.

— Не погнушайтесь, ваше сиятельство, моим рабским советом, — низко кланяясь своему господину, тихо и робко промолвил старик-камердинер.

— Ну, ну, что за совет? Сказывай.

— Не худо бы вашему сиятельству проехаться в казанскую вотчину.

— Что такое? Мне ехать? Да ты, Григорий Наумыч, с ума сошел! Зачем я поеду?

— Затем, ваше сиятельство, что лично изволите приказать выпустить господина офицера, а во-вторых, изволите с ним примириться.

— Что же мне, по-твоему, у Серебрякова прощения просить?.. Мне, заслуженному генералу, офицеру в ноги кланяться?

— Помилуйте, ваше сиятельство, вы только изволите сказать ему…

—, Ну, ну? Что я должен сказать?

— Дело кончить миром.

— А если Серебряков этого не захочет… Это было бы хорошо, но ведь ты пойми: я не один месяц держал его под замком, как арестанта…

— Смею доложить, ваше сиятельство, господин Серебряков человек добрый, миролюбивый-с.

— Добрый, миролюбивый! Почем ты это все знаешь, Григорий Наумыч?

Как же мне не знать? Много лет знаю я господина Серебрякова, привык-с к ихнему нраву.

— Это верно, Серебряков человек хороший, он, вероятно, не забыл то добро, которое я ему когда-то оказывал; но едва ли все же он согласится на мир со мною, и ни в каком случае в казанскую усадьбу я не поеду.

— Так дозвольте мне, ваше сиятельство, туда съездить?

— Вот что дело, так дело! Поезжай, привези прямо ко мне Серебрякова, только уж не как арестанта… Понимаешь?

— Понимаю, ваше сиятельство…

— Скажи Серебрякову, что, мол, князь Полянский просит у вас, господин офицер, извинения, так и скажи.

— Слушаю, ваше сиятельство.

— Скажи ему, что я прошу забыть всю вражду, которая между мною и им была. Князь, мол, просит вас, господин офицер, убедительно к нему в Москву приехать; в Москве-де мир у вас полный последует; а если Серебряков паче чаяния не захочет этого мира, то скажи — я готов ему дать удовлетворение такое, какое он хочет, так и скажи.

— Слушаю, ваше сиятельство.

— А главное, не забудь сказать убедительно: его сиятельство, мол, просит вас пожаловать к нему. Что делать, — придется смириться мне, родовитому князю и заслуженному генералу, чуть не прощения просить у мальчика-офицера! Другого исхода нет, надо, как можно скорее, замять это дело. Если Серебряков со мною окончательно примирится, то придется ему выдумать какую-нибудь сказку про то, что с ним было и где он находился. Государыня лично Серебрякова, знает, она препоручила даже разыскать его графу Румянцеву-Задунайскому; производили следствие, разумеется, Серебрякова не разыскали.

— Где им, ваше сиятельство! Он у нас под семью замками был припрятан, — промолвил старик-камердинер.

— Итак, Григорий Наумович, не откладывай в долгий ящик, поезжай завтра же в мою казанскую усадьбу, устрой мне это дело и получишь от меня большую награду.

— Всепокорнейше благодарю, ваше сиятельство, я и то изыскан вашей милостью.

— Помоги мне выпутаться из этого дела, старый и верный мой слуга!

— Будет исполнено, ваше сиятельство.

LX

Камердинер Полянского, всегда верный и точный исполнитель воли княжеской, на другой же день после разговора своего с князем Платоном Алексеевичем рано утром поспешно выехал из Москвы в Казанскую вотчину.

Ехал он в дорожном тарантасе с двумя дворовыми, которых велел ему взять с собой князь. Григорий Наумович спешил. Останавливался он только для ночлега. Так достиг он Казанской губернии.

Проезжая по губернии деревнями и селами, старый камердинер заметил между крестьянским людом какое-то необычайное оживление, суету, ожидание чего-то хорошего, радостного. Не доезжая верст 50-ти до усадьбы, Григорий Наумович остановился для ночлега в одной деревушке, состоявшей всего из семи дворов. Как деревушка, так и ее обитатели были, как говорится, «голь перекатная».

Старик-камердинер разговорился с мужиком Вавилой, в избе которого он остановился на ночлег. Из этого разговора он понял, что как Вавила, так и другие ожидают прихода самозванца Пугачева, которого они признают за «батюшку-царя белого российского, Петра Федоровича». Его-то, государя, питерские «енаралы» с царства сверзили, и он-то, «пресветлый царь», более десяти годов жил за морем, укрываючись от своих недугов; а теперь проявился и с своим воинством идет, забирая города, на Москву златоглавую, где и будет царить.

Услыхав такие слова, Григорий Наумович вспылил на мужика Вавилу.

— За эти твои непотребные слова срубить бы тебе руки, да в город к губернатору на его суд и расправу.

— А что мне теперича губернатор? Плевать я на него хотел. Вот придет батюшка, царь Петр Федорыч, в ту пору всем губернаторам конец; нам мужикам воля и деньги, а барам капут! — задорно проговорил Вавила.

— Ох, мужик, привяжи язык! Не то у тебя его вытянут да вокруг шеи обмотают!

— Не стращай, не робок я!

— Робок не робок, а так не моги говорить!

— Что ж, али на мои слова ты запрет наложишь.

— И наложу! Ах, ты, чурбан стоеросовый! Ты, стало быть, властей не хочешь признавать?

— А что мне власти? Плевать я на них хочу! Батюшка белый царь теперь нас в обиду не даст; было да проехало. Да-кась придет он, свет милостивый.

— Да кого ты ждешь-то, дурья твоя голова?

— Знамо кого — «ампаратора».

— Ах ты, неотес-дубина! Вот вздуют тебе спину, вспорют хорошенько и забудешь про своего «ампаратора», — сердито передразнил старик-камердинер мужика Вавилу.

— А ты чего лаешься-то, чего лаешься-то!.. Ишь ты, старый пес! В гостях у меня, а сам глотку дерет.

— Потому я тебя и ругаю, что ты возмутитель окаянный.

— Не лайся, мол, старый пес, а то тресну!

— Попробуй-ка!

Может быть, между расходившимся Григорием Наумовичем и озлобленным мужиком произошла бы драка, которая могла бы кончиться далеко не в пользу старого камердинера, но подоспевшие двое княжеских дворовых успели их примирить и успокоить.

Все-таки Григорий Наумович не стал ночевать в этой деревне и тронулся далее. И хорошо сделал, потому что другие мужики, по примеру Вавилы, недружелюбно отнеслись к проезжим дворовым князя Полянского.

Старый камердинер с своими спутниками переночевал в другой деревне. Ему и тут также пришлось убедиться, что общее настроение мужиков было за Емельку Пугачева.

Приход «батюшки-ампаратора» ожидался с большим нетерпением. Григорий Наумович не стал уже разговаривать и спорить с мужиками за Пугачева из опасения, чтобы не навлечь на себя мужицкий гнев, который бывает так страшен.

Старый камердинер спешил в усадьбу, но каково было его удивление, когда он въехав в село Егорьевское, которое находилось близ княжеской усадьбы, увидал, что все это село теперь представляло из себя одно сплошное опустошение и пепелище: страшный пожар истребил несколько десятков крестьянских изб, уцелела только одна каменная церковь и каким-то чудом небольшой домик сельского священника, старца отца Алексея.

Старик-камердинер с бледным испуганным лицом приказал скорее гнать в усадьбу; он предчувствовал что-то недоброе, и это предчувствие было не ошибочно: огромная богатая барская усадьба была так же подвергнута страшному опустошению и так же была наполовину выжжена.

У Григория Наумовича замерло сердце при взгляде на усадьбу, а на глазах невольно выступили слезы: что было, и что стало: огромный княжеский дом-дворец стоял с выбитыми окнами, двери его были настежь растворены, все деревянные постройки, примыкавшие к дому, были выжжены, везде виднелись следы грабежа и опустошения.

Старик-камердинер поспешил в дом и там увидал полный разгром: все было перебито, переломано, уничтожено. Григорий Наумович, дрожа всем телом, поспешил к горнице, в которой томился в заключении молодой офицер Серебряков. Дверь была настежь отворена, а в горнице никого не оказалось.

— Господи! Что же это такое, что же это все значит? Разбойники верно побывали в княжеской усадьбе, похозяйствовали, но как они, проклятые, пробрались сюда? Ворота были крепкие, железные, ограда высокая. Уж не Пугачев ли злодей нагрянул на усадьбу? — как-то беспомощно разводя руками, промолвил Григорий Наумович.

— Наверное так: Пугачев здесь похозяйничал, — промолвил один из приехавших со старым камердинером дворовых.

— Да где же народ, что никого не видно? — спросил у него старый камердинер.

— Ни в селе, ни здесь, ни одной живой души нет, Григорий Наумович.

— Да куда же это народ подевался?

— Кто их знает, может, за Пугачевым ушли.

— Ты, Никашка, кого бы поискал, позвал, что ли…

— Кого искать, кого звать, когда никого не видно. Мишка и то по двору рыскает, разыскивает живую душу.

— Господи! Что же все это значит? Недуманно-негаданно стряслась беда немалая. Как я теперь в Москву поеду, что князю скажу?

— Что же, Григорий Наумович, ни за тобой, ни за нами никакой вины нет; что видим, то и скажем его сиятельству, — рассудил дворовый Никашка.

— Так-то так, парень, знамо мы не виновны и к этому делу не причастны, да усадьбы жалко.

— Чего жалеть чужого?

— Эх, Никашка, Никашка, для тебя может и чужое, а для меня нет: я старый княжеский слуга, для меня княжеское добро, что свое добро, — вот как я сужу.

— Что же, суди, пожалуй, князя тем не удивишь.

— А ты молчи, Никашка, молчи, мол, не то плохо тебе будет, — погрозился старый камердинер на дворового.

— А ты, старик, не больно грозно, тут ведь не Москва: в Москве тебе воля над нами измываться, а здесь твоей воли нет! — сердито крикнул на старого камердинера дворовый Никашка.

Злобой и ненавистью сверкнули его глаза.

Григорий Наумович прикусил язык.

Он догадался, что дух своеволия и безначалия отразился и на Никашке.

— Что ж, Никашка, и ты мятежником что ли задумал быть? Убить меня, может, хочешь? Что ж, вершай! Я сопротивляться не стану! — наклонив голову, тихо проговорил Григорий Наумович.

— Зачем убивать: я не душегуб, а только вот что, Григорий Наумович, все деньги, что есть у тебя, выкладывай; Мишка, я и Ванька кучер решили тебя обобрать дочиста, коней взять и с тобой проститься честь-честью.

— Куда ж вы пойдете? Куда бежите?

— Куда бегут другие, туда и мы.

— Уж не к Пугачеву ли, не к самозванцу ли окаянному?

— А хоть бы и к нему!

— Ох, Никашка, Никашка! Какой ты грех принимаешь на свою душу.

— А ты выкладывай деньги-то, будет тебе наставления-то читать! Было время, слушали, а теперь ты нас послушай, вот что!

Двое княжеских дворовых, Никашка и Мишка, а также кучер, управлявший лошадьми, на которых ехал Григорий Наумович, сговорились ограбить его и бежать к самозванцу; вольная, пьяная жизнь их к себе манила; волей-неволей, пришлось старику-камердинеру отдать все деньги, находившиеся при нем.

— Ребята! Побойтесь Бога, не грабьте меня дочиста, оставьте и мне малую толику, чтобы можно было до Москвы добраться, — слезливым голосом проговорил Григорий Наумович.

Эти слова тронули дворовых; они дали старику-камердинеру на дорогу в Москву два серебряных рубля, потом сели в тарантас, с громким смехом и песнями быстро съехали с княжеского двора и понеслись по дороге к Казани, оставив Григория Наумовича совершенно одного в выжженной и ограбленной княжеской усадьбе.

Старик-камердинер, всплакнув о своей участи и погоревав на пепелище усадьбы, понуря голову, направился к уцелевшему домику сельского священника.

Проходя усадьбой и селом, Григорий Наумович, громко произнес такие слова:

— Кто жив человек? Откликнись!..

Но только одно эхо было ему ответом, как будто и усадьба, и село вымерли и застыли, — ни единого отклика. Впрочем, несколько собак голодных, исхудалых встретили старика-камердинера на околице села с громким лаем, но он взмахнул на них палкой, и собаки разбежались.

LXI

Теперь расскажем, что произошло в казанской вотчине князя Полянского и куда подевались ее обитатели, в том числе приказчик с своею семьей и заключенный молодой офицер Серебряков.

Несмотря на все угрозы приказчика Егора Ястреба, крестьяне села Егорьевского чуть не десятками бежали к Пугачеву, покидая свои избы и свои семьи; а некоторые из беглецов забирали жен и детей и в ночную пору оставляли свое родное село.

Тянула их к Пугачеву обещанная им привольная жизнь, так что большое село все пустело да пустело. Старик-приказчик принимал строгие и крутые меры к поимке беглецов, наряжал за ними погоню, но они безуспешно «пропадали», то есть не возвращались домой. Егор Ястреб просто потерял голову, не знал, что делать, на что решиться. А между тем грозные слухи о том, что Пугачев с своею многочисленною оравой в недалеком будущем очутится у Казани и непременно возьмет этот город, становились все тревожнее и тревожнее; старый приказчик уведомил о том письменно князя Полянского и, как уже знаем, просил у него подмоги.

Но князь Платон Алексеевич не придавал большого значения тем слухам, которые ходили про Пугачева, и медлил послать «подмогу», а послал туда только, как уже сказали, своего доверенного камердинера и двух дворовых.

По прошествии нескольких дней по отъезде Григория Наумовича в казанскую вотчину, князь Полянский, наконец, решился послать туда человек сорок дворовых, вооружив их ружьями и саблями.

Этим дворовым князь приказывал беспрекословно слушаться как приказчика Егора Ястреба, так и камердинера своего Григория Наумовича; но этот отряд тоже опоздал; приди он вовремя, может быть, тогда бы княжеские дворовые сумели отстоять усадьбу и спасти ее от разграбления и пожара, потому что на усадьбу напала шайка, состоящая не более как из ста человек, во главе с Чикою.

Емелька Пугачев внял просьбам двух мужиков Пантелея и Демьяна и отправил в село Егорьевское в усадьбу своего «главного адъютанта и министра» Чику, дав под его начало из своей шайки с сотню мятежников.

— Да будет ли какой толк? Может, своих ребяток я понапрасну измучаю и в княжеской усадьбе пожива будет грошевая? — сказал Пугачев, обращаясь к коленопреклоненным пред ним егорьевским мужикам Пантелею и Демьяну.

— Как толку не быть, ваше царское величество? Толк должен быть беспременно, потому самому наш князь на всю губернию славится богатством, и погреть руки около его усадьбы можно, батюшка-царь! — проговорил Пантелей с земным поклоном самозванцу.

— Амбары-то да кладовые от княжеского добра ломятся! — добавил мужик Демьян.

— Да сам князь ваш где живет? ведь не в усадьбе? — спросил Пугачев.

— Не-е… не в усадьбе! где ему жить в усадьбе? в Питере, слышь, а может и в Москве наш князь пребывает, — пояснил старик Пантелей.

— Хорошо бы изловить самого князя.

— Хорошо бы, знамо, батюшка-царь! Да где его изловишь: хитер! к нам в усадьбу и не заглядывает.

— А если бы я изловил вашего князя, то беспременно отдал бы его вам на потеху: что бы хотели вы, то с ним и делали.

— Мы бы его прямехонько на сук, батюшка-царь! — с злорадной улыбкой проговорил Демьян.

— А то в мешок, да в воду, — добавил Пантелей.

— Что ж? Здесь в усадьбе не отыщешь вашего князя — постараемся в Москве его найти, от наших рук не уйдет; я всех князей и графов сиятельных в свои руки заберу и вам на потеху отдам! — хвастливо крикнул Пугачев.

— Уж и потешились бы над ними — во как бы потешились!.. Они над нами потешались, а мы над ними — любо будет!

— И потешайтесь, детушки, потешайтесь на здоровье, всех ваших ворогов живыми вам выдам, — крикнул Пугачев, обращаясь к окружающим его казакам и мятежникам.

— Буди здрав на долги годы, государь! — громким раскатистым эхом раздалось в их стане.

Старик Пантелей и мужик Демьян взялись быть вожаками шайки, которую вел в казанскую вотчину князя Полянского отъявленный вор и разбойник Чика.

Путь им был не малый; по дороге Чика останавливался в селах и деревнях, возмущая народ, рассказывая различные сказки про «объявившегося амператора» Петра Федоровича и объявляя его именем мужикам волю и разные льготы.

Мужики, недовольные своими помещиками и их приказчиками, рады были этому посулу и приставали к шайке, которая все увеличивалась и увеличивалась.

Навстречу им кой-где высылались слабые отряды, происходили стычки, которые всегда кончались в пользу мятежников.

Казанский губернатор занят был приготовлениями к обороне города, да к тому же он и не знал про шайку Чики, которая беспрепятственно и подошла к усадьбе князя Полянского.

LXII

Старик Егор Ястреб и дворовые, находившиеся в княжеской усадьбе, не подозревали, что грозная туча готова была на них обрушиться, хотя в усадьбе и знали, что невдалеке бродит всякий сброд, составлявший отдельные шайки, этот сброд нападает на усадьбы и уводит с собою из сел и деревень мужиков.

Но Егор Ястреб и находившиеся у него в подчинении дворовые не особенно боялись этого: во-первых, они думали, разбойники не дерзнут напасть на усадьбу князя, так как она расположена невдалеке от города, в котором находится войско; а еще потому, что сама усадьба почти неприступна, по причине своих высоких каменных стен и железных ворот.

Но все-таки Егор Ястреб принял некоторые меры предосторожности: он перевел человек двадцать здоровых мужиков и парней из села Егорьевского в усадьбу, вооружив их ружьями, пиками, топорами и вилами. Приказчик уверен был в благонадежности этих мужиков. Ворота и днем и ночью постоянно находились на запоре.

На сторожевой башне, находившейся у стены, сторожевые днем и ночью зорко смотрели на дорогу, не появились бы какие-либо незваные, непрошеные гости.

Однажды, перед рассветом, на сторожевой башне дремал молодой парень Игнатка. Он, чтобы прогнать свою дремоту, мурлыкал какую-то песню и таращил глаза на дорогу, которая ведет из села в барскую усадьбу.

Вот ясно слышатся ему отдаленные крики, голоса, конский топот, и, наконец, ружейные выстрелы, но их было немного. Вскоре наступила опять тишина.

— Что это такоеча? Кто-то палит. Уж не лиходеи ли?.. Да не-е!.. Может, заезжие охотники охотятся в лесу да в болоте. Лиходеи к нам не пойдут, потому взять с нас нечего: ведь лбом каменную стену не прошибешь! — так вслух рассуждал Игнатка, прислушиваясь к отдаленным выстрелам и крикам. Но то и другое, как уже сказали, вскоре замолкло. Наступила опять тишина, прерываемая только пением птиц, которые приветствовали наступающее ясное, летнее утро.

— Ишь как заливается птаха Божья! Старые люди говорят, что эти Божьи птахи Христа славят. Мы теперича, значит, поутру Богу молиться, а птица нет… этим она, вишь, Христа славит. Эх, а сон меня так и морит… уж очень перед утром разморило. Кажись, так бы и растянулся, да приказчик зол — плетью отхлестает: недаром Ястребом прозывается; так, старый дьявол и налетит на тебя, ровно ястреб на птицу. Эх, ты, жизнь! Люди добрые теперь вставать хотят, а я всю ночь не спал; сменюсь — в избу, да и спать! Какого лешего здесь торчать-то! Постой-ка, вон какой-то мужичонка бредет, прямехонько к башне… Чего ему надо?.. Ишь спешит!.. Что это у него в руках-то?.. Никак пика?.. Так и есть! Ишь, размахивает ей! Что ему надо? Батюшки!.. Отцы мои родные!.. Да никак это беглый Демьянка!.. Так и есть… по бороде и носу его узнал. Ишь ты вырядился: кафтанище и шапку казацкую надел! Ну, чудо! Зачем только?

Так рассуждал Игнатка, увидевши подошедшего к башне егорьевского мужика Демьяна. Он был послан Чикою разведать, что делается в усадьбе, а если удастся, то и поговорить о сдаче этой усадьбы передовому войску «амператора Петра Федоровича.»

Демьян тоже сразу узнал Игнатку.

— Игнатка! Ты ли? — тихо позвал его Демьян.

— Знамо я, а то кто же?

— Зачем ты на башню-то забрался?

— Для дозора.

— Для какого дозора?

— Чтобы, значит, тайком к усадьбе разбойники не подошли. А ты как это, Демьянка, попал сюда? Ведь ты в бегах находился?

— Я с воинством пришел! — таинственно отвечал Демьян.

— С каким таким воинством?

— А с царским.

— Да нешто ты в солдаты поступил?

— Я ахвицер!.. А то в солдаты!

— Демьянка!.. Да ты рехнулся!.. Ахвицерского-то на тебе что-то ничего не видать!

— Потому что я не «при параде», вот и не видать. Меня сам ампиратор жалует.

— Какой такой ампиратор?

— А Петра Федорыч-то!

— Ну, брат Демьянка, такого я не знаю: у нас царит матушка-государыня Екатерина Алексеевна.

— А Петра Федорыч — ейный муж…

— Ври больше!.. Того, чай, давно схоронили.

— Нет, Игнашка, похоронили другого, а наш-то батюшка-царь здравствует. Вот с его воинством-то и пришел я, его самый главнейший енарал здесь.

— Неужели?.. Да ты врешь, Демьянка!

— Чего врать-то?.. Осина!.. Енаралово войско в селе.

— Зачем же вы пришли-то?

— Затем, чтобы волю, значит, вам объявить; теперича, значит, наш батюшка-царь всем нам мужикам волю объявляет.

— Неужели волю?

— А то что же? Знамо, волю; теперича енарал, что прислал сюда царь-государь, усадьбу княжескую возьмет, всех мужиков на волю выпустит и все княжеское добро разделит меж ими поровну; знамо и себе малую толику оставит.

— Неужли? — удивился и обрадовался Игнашка.

— Врать не стану. А ты, Игнашка, помоги нам.

— Что ж, я не прочь, только как?

— Пусти нас на двор.

— Ишь выдумал!.. Ах, ты, шут гороховый! Когда ворота-то на замке, а ключ у приказчика, как же я вас впущу?

— А сколько вас в усадьбе-то? — спросил у Игнатки Демьян.

— Человек сорок, а то и поболе.

— Ишь ты! Значит, сила. А ты вот что, Игнатка, дворовых-то поуговори, чтобы против царя-то они не шли, а отворили б ворота и честь-честью царского енарала встретили, и всем вам будет от енарала большая награда. А если по доброй воле царского енарала с войском не встретите, то енарал озлобится и всех вас прикажет предать злой смерти; ведь в нашем войске пушка есть, братец ты мой. Прикажет енарал из нее по вас палить — тут вам всем и смерть! — погрозил Демьян.

— Неужели пушка есть? — с испугом переспросил у него Игнатка.

— Большущая, запалят в нее — инда земля задрожит.

— Ох! Вот когда она беда-то пришла, батюшки, отцы мои, что ж нам делать-то? — заохал Игнатка.

— Говорю вам, отворяйте ворота и с честью встречайте царского енарала.

— И отперли бы, да ключи у Ястреба.

— Возьмите.

— Как их возьмешь, когда он, ирод, их с собою носит.

— Эх вы, дурачье, дурачье!.. Вас много, а он-то один: скрутите его, проклятого, и вся недолга; не вы, а он теперь в вашей власти-то находится, а заартачится — пришибите, — невозмутимо посоветовал мужик Демьян Игнатке.

— И то, и то, — обрадовался тот.

— Ты тут с кем растобариваешь, а? — кладя руку на плечо Игнатки, быстро и злобно спросил у него Егор Ястреб.

Он вставал ночью и обходил дозором около стен усадьбы, также взбирался на сторожевую башню и смотрел на дорогу — не видать ли появившихся лиходеев.

Егор Ястреб, проходя около стены, где находится башня, услыхал разговор сторожа Игнатки с мужиком Демьяном и накрыл их.

На Игнатку нашел столбняк от неожиданности и испуга, а Демьянка, увидя в башне грозного приказчика, пустился было со всех ног бежать, но меткая пуля, пущенная ему вслед приказчиком из пистолета, догнала его, и Демьян со стоном рухнул на землю.

— А, проклятый! Подкопы под меня думал строить! Так вот же тебе, собака! Ну, теперь, паренек с тобой поговорим. Как же это ты?.. Предать задумал княжью усадьбу и всех нас в руки злодеев? С Иудой предателем в сделку вошел!.. Рассказнить тебя за это мало.

— Прости!.. Помилуй!

И Игнатка повалился в ноги перед грозным приказчиком.

— Предателю нет пощады: под плетьми издохнешь!

— Да чем же я-то виновен, чем?.. Ведь Демьянку я не звал, сам он пришел смущать меня, — оправдывался Игнатка.

— А зачем в согласие с ним хотел вступить? Ну, да ладно, так и быть; по твоему тупоумию эту вину прощаю тебе, только гляди, Игнатка, что говорил с тобой Демьянка, никому ни единого слова не моги передать, и сам ты не верь его болтовне, не верь воровским посулам, а веруй в правду и служи нашему князю и другим дворовым нашим так же скажи. А злодеи, что вздумали взять княжью усадьбу, нам не страшны: мы сумеем дать им отпор. А теперь ступай, возьми с собой какого-нибудь дворового мужика и потихоньку втащите во двор Демьянку; он не убит, а только ранен: метил я ему не в голову, а в ноги. Да гляди, Игнатка, не думай бежать к лиходеям, что на селе у нас: пуля и тебя так же догонит, как догнала она Демьяна, — уже совершенно спокойным голосом проговорил Егор Ястреб.

Игнатка, довольный тем, что так дешево отделался, пустился со всех ног исполнять приказ Егора Ястреба.

На самом деле Демьянка был ранен в ногу: его втащили на двор княжеской усадьбы. Он был бледен как смерть.

Егор Ястреб приказал забинтовать и завязать ему ногу. Это тронуло раненого мужика, и он, громко всхлипывая, проговорил, обращаясь к старику-приказчику.

— Умираю, прости Христа-ради!.. Не помни зла… отпусти мне вину: легче помирать будет.

— Ладно! Бог простит! Авось не умрешь, излечим.

— Нет уж, лучше бы мне теперича умереть: своей смертью я, может, и грех свой покрою.

— На то Божья воля, у Господа проси прощенья, — сурово проговорил Егор Ястреб.

Он приказал положить Демьянку в людской избе, а сам отправился к жене и к своей названой дочери.

Несмотря на раннее утро, они уже встали и находились в страшной тревоге и слезах: до них уже успел дойти слух, что на селе находятся разбойники из шайки Пугачева и что их видимо-невидимо.

— Ну, бабы! Полно вам хныкать! Забирайте, что можете унести, и пойдем! — обратился от к жене и Тане.

— О-ох! Батюшка, Егорушка!.. Куда идти-то? Ох? Сгибли мы, пропали… злодеи-то близехонько, — громко плача и причитая, промолвила добрая старушка Пелагея Степановна.

— Да перестань ты, старая, ныть, говорю: скорее собирайся, — от лиходеев я вас укрою.

— Куда собираться-то?.. Где укрыться нам? — не переставая плакать, спросила у грозного мужа Пелагея Степановна.

— Из усадьбы подземный ход есть, недавно я случайно открыл; подземелье проходит далеко, по нем пойдете — в овраг выйдете, а из оврага есть тропинка лесом, идите по той тропе, выйдете на большую дорогу, а там и город рукой подать. Ну, забирайте с собой все, что поценнее, и гайда со мною, — голосом, не допускающим возражений, проговорил Егор Ястреб.

— А как же ты-то, мой голубчик, как ты-то, неужели останешься.

— Останусь, известно; брошу я княжескую усадьбу только тогда, когда лиходеи осилят нас; в ту пору, если удастся мне добраться до подземелья — я спасен, а если не суждено мне свидеться с вами, то молитесь за меня, а увидите князя Платона Алексеевича, скажите, что, мол, его верный старый раб до смерти ему верен остался. Ну, готовы ль?.. Пойдем, медлить нечего, каждая минута дорога; не пройдет и часа: как проклятая саранча появится около усадьбы.

Пелагея Степановна и Таня кое-что взяли из дорогих вещей, как-то: сережки золотые, кольца и из дорогих нарядов, одним словом, взяли то, что свободно могли унести с собой.

Егор Ястреб повел их в глубину сада. Там находилась деревянная заброшенная беседка, окна в ней были перебиты, одна створчатая дверь соскочила с петель и валялась тут же, а другая была притворена.

Егор Ястреб с своими спутницами быстро вошел в беседку; в беседке находился полуразвалившийся низкий диван с полуистлевшей обшивкой. Под ним был вход в подполье. Он быстро отодвинул диван и поднял дверцу в подполье.

На них пахнуло сыростью и холодом.

— Спускайтесь, — проговорил старик, показывая на видневшуюся лестницу.

— Ох, страшно, батюшки, страшно! — заохала Пелагея Степановна.

— Полезай, не то спихну! — прикрикнул на жену Егор Ястреб.

— Пойдем, матушка, что батюшку гневишь, — беря за руку Пелагею Степановну, тихо сказала ей Таня.

— Егорушка, голубчик, дай хоть проститься с тобой. Может, не увидимся, обнять тебя дозволь, ведь сколько годов с тобой выжили.

По морщинистому бледному лицу старушки текли горькие слезы. Таня тоже тихо плакала.

— Ну, что ж, давай простимся. — Прощай, жена Пелагея Степановна, лихом меня не вспоминай, прощай, голубка.

На этот раз дрогнул голос и у старика-приказчика, и на его суровом, безучастном лице появились слезы, но он отер их рукой и крепко обнял жену.

— А тебя, дочка названая, дай благословлю вот этой иконой, — храни тебя Матерь Божия!

Егор Ястреб вынул из узла, который находился в руках молодой девушки, небольшую икону Богоматери и истово благословил ею свою названую дочь.

Старушка Пелагея Степановна и Таня по ветхой деревянной лестнице осторожно спустились в яму, а оттуда подземным ходом направились к указанному им месту.

— Прощайте! — крикнул им вслед Егор Ястреб, захлопнул дверцу подполья, опять поставил диван на свое место и быстро вышел из сада на двор усадьбы, где в ожидании его собрались все дворовые.

LXIII

За Пелагеей Степановной и за Таней захлопнулась дверь и они очутились в подземном проходе, в совершенной темноте; проход был так узок, что идти рядом было невозможно; при том удушливый сырой воздух кружил им головы.

— Матушка, я вперед пойду, а ты за мной, — проговорила молодая девушка.

— Нет, Танюша, я вперед пойду; я постарше тебя и побольше живу на свете; если что и случится, может, тут в подземелье есть ямы, я упаду, — не велика печаль, а если ты, Танюша…

— Матушка, что ты говоришь, что говоришь!.. Твоя жизнь нужнее, чем моя. Пусти вперед меня, я не боязлива. А ты иди за мною. Какая темнота, ровно в могиле; куда идти — ничего не видно.

— Ох, Танюша, ох, милая, может, здесь мы и могилу найдем себе… — чуть не со слезами проговорила Пелагея Степановна.

— Что поделаешь, матушка, видно, такова есть наша судьбина.

— Разве, девонька, ты не боишься смерти?

— Что бояться, семи смертей не будет, а одной не миновать! — совершенно спокойно ответила своей названой матери молодая девушка.

— В твои-то годы да умирать; вот я иное дело… бойся не бойся, а ко мне близка смерть… за плечами она у меня.

— Полно, матушка, мы с тобой еще поживем на белом свете.

— Недолго, Танюша, мне жить осталось.

— К чему такие слова? Положимся на волю Божию; что Богу угодно, то и будет.

— Так, Танюша, так… какая ты у нас умная, догадливая. Недаром я с моим стариком любим тебя что дочку родную.

С таким, разговором Пелагея Степановна и Таня пробирались со всею осторожностью по подземному ходу, которому, кажется, и конца не было.

Они стали уставать, и, как уже сказали, у них кружились головы от спертого сырого воздуха.

Прошло немного времени, как Пелагея Степановна и Таня шли по подземному ходу, но это сравнительно короткое время показалось им целой вечностью.

Впереди шла Таня; шла она ощупью, а за ней плелась Пелагея Степановна; она беспрестанно останавливалась, чтобы передохнуть.

— Танюша, да скоро ли мы выйдем из этой могилы? — слабым голосом спросила Пелагея Степановна, она едва держалась на ногах.

— Потерпи, родимая, скоро выйдем.

— А если не выйдем?

— Ну, в ту пору, обе мы здесь умрем с голоду, — спокойно проговорила молодая девушка.

— И ты про то говоришь так спокойно.

— Неужели же, матушка, убиваться прежде времени, что будет, то и будет, слезами да оханьем ведь не поможешь и от своей судьбы не уйдешь и не уедешь.

Водворилось молчание.

Пелагея Степановна и Таня шли по подземелью довольно долго; но вот, к их радости, они стали приближаться к выходу, в подземный ход стал проникать свет.

— Матушка, мы скоро выйдем, — радостным голосом воскликнула молодая девушка.

И Таня не ошиблась, пройдя еще несколько, они вышли из подземного прохода в большой и глубокий овраг, поросший мелким лесом и кустарником.

До их слуха ясно долетали отдаленные крики и ружейные выстрелы.

Старушка Пелагея Степановна и Таня поняли, откуда доносились эти крики и выстрелы, и обе они содрогнулись и изменились в лице.

— О, Господи, это верно Емелькины разбойники разбивают княжескую усадьбу… и что станет с моим Егорушкой, не видать мне больше его, сердечного… убьют его, голубчика, разбойники, — слезливым голосом промолвила старушка.

— Полно, матушка, не таков отец, не даст он себя убить… наверное, он спасется через подземный ход, как и мы спаслись, — утешая Пелагею Степановну, проговорила молодая девушка, хоть в спасение Егора Ястреба от разбойников шайки Пугачева она и сама плохо верила.

— Что нам делать, девонька, научи… где укрыть свои головы?.. Бежать ли нам, или здесь подождать, не придет ли Егорушка? Может, его спасет Бог?

— Надо здесь отца подождать! — несколько подумав, ответила старушке Таня.

— А если он не придет?

— Подождем час-другой, а там и пойдем.

— Куда же, девонька, мы пойдем?

— Про то я и сама не знаю, матушка… Придется нам видно идти куда глаза глядят.

— О, Господи, какое горе!.. Какое горе-то… недуманно-негаданно обрушилось то горе на наши головы… Был у нас свой угол, теперь его нет, был Егорушка, и его тоже нет, — добрая Пелагея Степановна заплакала горькими слезами; жаль было старушке своего гнезда, и того жальче Егорушку, с которым она прожила не один десяток лет; мало видела она ласки от своего сурового мужа, пожалуй, и совсем ее не видела, но это не мешало Пелагее Степановне любить мужа и смотреть на него как на своего господина.

Прошел час, другой, а Егор Ястреб не приходил.

Долгий летний день сменился уже тихим вечером; солнце скрылось за горизонтом.

А Егора Ястреба все не было.

Пелагея Степановна и молодая девушка совсем было отчаялись в его приходе; они решили, что его нет в живых и хотели было идти куда глаза глядят, как вдруг у выхода из подземелья появился Егор Ястреб в самом ужасном виде.

Старик был весь в крови, одежда на нем изорвана в клочки, из ран на голове и на груди сочилась кровь. Выйдя из подземелья, упал без памяти.

Пелагея Степановна и Таня бросились к нему на помощь.

LXIV

Казанская вотчина князя Платона Алексеевича Полянского подверглась страшному опустошению мятежников-пугачевцев, напавших на усадьбу.

Произошло это так.

Беглые из княжеского села Егорьевского, старик Пантелей и мужик Демьян, привели мятежников под начальством Чики, есаула Емельки Пугачева, к княжеской усадьбе.

Мужик Демьян, взявшийся быть «парламентером» и уговорив княжеских дворовых сдать без боя усадьбу, как уже знаем, жестоко за это поплатился.

Старик Егор Ястреб нисколько не растерялся от многочисленности разбойников-пугачевцев и решился защищаться до последней крайности.

Он собрал всех дворовых, уговаривал их постоять за усадьбу, не слушать обещаний разбойников, напоминал об их обязанности, обещал им большую милость князя.

Дворовые слушали своего приказчика нехотя: дух мятежа проник и к ним; «вольная жизнь у батюшки-царя Петра Федоровича» манила их.

— Постойте, братцы, за правду, постойте и за княжеское добро. Не слушайте и не верьте льстивым словам разбойников. Будьте до смерти верными слугами нашего князя, и за сие получите от князя большую милость. Еще не верьте глупым слухам, что император Петр Федорович жив. Тот, кто назвался его именем — вор, душегуб Емелька Пугачев, беглый, каторжный казак… Постойте, мол, братцы, за правду! — так, между прочим, убеждал Егор Ястреб княжеских дворовых.

Но его слова не достигали никакой цели; дворовые хоть и обещали своему приказчику стоять против пугачевцев и не сдаваться им, но когда Чика, имея в своем отряде две пушки, приказал палить из них в усадьбу, и когда пушечные ядра перелетели через каменный забор усадьбы и, разорвавшись, ранили несколько человек, тогда дворовые решились отворить ворота и сдаться пугачевцам.

— Если не сдадимся, то нас всех перестреляют.

— Известно, надо сдаваться.

— Их вдесятеро больше…

— Надо скорее отворять ворота…

— Знамо, смотреть нечего.

— Если впустим разбойников, то нам их нечего бояться.

— А может, к усадьбе подошли не разбойники, а воинство царя Петра Федоровича.

— А тогда и разговаривать нечего, надо встречать с честью царское войско.

— Чай, приказчик наш заартачится.

— Неужели мы на него станем смотреть?

— Будет с него… похозяйствовал над нами, старый пес. Теперь наша очередь.

— Помытарил нами, теперь мы помытарим им.

— Идем, ребята, ломать ворота и с почетом встречать гостей.

Порядочная толпа княжеских дворовых с криком и угрозами направилась к воротам.

Егор Ястреб с саблею и пистолетом в руках попытался их было остановить и, забежав вперед дворовых, стал у ворот.

— Стой, ни с места! — грозно крикнул старик на толпу; лицо его было бледно и сам он весь дрожал, только не от испуга, а от волнения. Егор Ястреб был не робок, он хотел угрозою подавить непослушание дворовых.

— Первого, кто подойдет к воротам, я убью как собаку! — добавил он.

Дворовые остановились в нерешительности, они просто поражены были отвагою и неустрашимостью своего приказчика: их много, а он один.

— Отойди от ворот…

— Мы решили сдаться.

— Что кровь проливать напрасно…

— Тебя мы не тронем.

— Спасайся, если хочешь.

Громко заговорили княжеские дворовые и опять пошли к воротам.

— Пока я жив, вы не отопрете ворот! Иуды-предатели!

— А ты не лайся, старый пес.

— Теперича прощайся с своей властью.

— На нашей улице настал праздник.

— Уходи от ворот, пока цел!

— Ты один, а нас много…

— Да что, братцы, на него смотреть, тащи его от ворот…

Крики дворовых становились все грознее и грознее.

— Не подходите, убью! — кричал старик-приказчик.

Но его не слушали, дворовые все теснее и теснее окружали Егора Ястреба, уже протянуто было несколько рук, чтобы оттащить старика от ворот.

Раздался выстрел.

Один из дворовых, раненный приказчиком в грудь, со стоном рухнулся на землю.

Дворовые остервенели и всей толпой ринулись на старика-приказчика. Он стал защищаться саблей, но, скоро сабля у него была выбита, и Егору Ястребу пришлось бы поплатиться жизнью, если бы страшный стук в ворота не отвлек от него внимания дворовых.

Разбойники-пугачевцы огромным бревном с проклятиями и диким криком выламывали ворота. Ворота были железные и плохо поддавались. Тогда дворовые сами стали сбивать с ворот огромный замок.

Наконец ворота были отворены, и разбойники клокочущей лавой ворвались на двор княжеской усадьбы.

Старик-приказчик, израненный, избитый дворовыми, кое-как добрался до сада и до беседки, откуда был ход в подземелье.

Немалых трудов стоило ему отодвинуть диван, поднять дверцу и спуститься в подземелье.

По подземному ходу он не шел, а бежал, несмотря на свои раны; каждая минута была дорога, ему хотелось скорей догнать жену и воспитанницу.

Вот, наконец, старик вышел из подземелья в овраг, тут силы его оставили и он упал без памяти.

Здесь же в овраге находился родник. Ключевая вода била из горы.

Пелагея Степановна и Таня подтащили старика к роднику и обмыли раны на голове и груди. Эти раны были незначительные. Холодная вода облегчила и освежила Егора Ястреба, он открыл глаза и, увидя около себя жену и Таню, радостным голосом проговорил:

— Слава Богу! Я думал, что и не увижусь с вами.

— Голубчик, Егорушка, да кто же тебя так отделал-то? — со слезами спросила у мужа Пелагея Степановна.

— Подлецы-дворовые чуть не убили, проклятые.

— Да за что же, за что?

— Молчи, старуха, не время теперь разговаривать, а надо бежать, спасаться, не то все мы попадем в руки к разбойникам.

— Как, разве разбойники в усадьбе? — меняясь в лице, воскликнула Пелагея Степановна.

— Хозяйствуют там, проклятые душегубы. — Ну, пойдемте скорей, всякая минута дорога, разбойники и дворовые проникнут в сад, в беседку, увидят ход в подземелье и бросятся за мной в погоню.

— Куда же нам идти-то, Егорушка?

— В Казань. Авось как-нибудь туда доберемся. Только вот что плохо, пожалуй, скоро не выберешься на дорогу из этого оврага. Ведь, ишь, конца ему не видно. А все же нам надо поспешить. — Ну, идем.

Проговорив эти слова, Егор Ястреб быстро пошел по дну сухого оврага.

За ним направились Пелагея Степановна и Таня.

Между тем разбойники-пугачевцы в усадьбе князя Полянского хозяйствовали, как говорится, вовсю, под командою отъявленного разбойника Чики.

Проводником Чике и его разбойникам служил старик Пантелей.

Все, что поценнее, было вынесено из княжеских хором на двор, а что в глазах разбойников не представляло ценности, было ими уничтожено, изломано.

Из княжеских дворовых Чика приказал никого не трогать, потому что дворовые изъявили покорность и свое согласие «вступить под знамена батюшки Петра Федоровича».

— Уж ты, пожалуйста, ваша енаральская милость, прикажи Ирода-приказчика повесить на горькой осине, — проговорил Пантелей, обращаясь к Чике и низко ему кланяясь. Он не знал, что приказчик спасся через подземный ход.

— А ты, старый леший, не учи меня. Что хочу я, то и делаю!.. А вот прикажу вместо приказчика тебя, пса, повесить! — грозно крикнул на Пантелея Чика.

— Помилуй, за что? — старик побледнел, как смерть, и повалился разбойнику в ноги.

— Спрашиваешь, за что? Отвечу так, здорово живешь… Ну, да ладно, вставай, будет тебе по земле-то ползать. Пошел, тащи своего приказчика на мой суд и расправу!

Старик Пантелей был страшно зол на Егора Ястреба, и был рад выместить теперь над ним свою злобу. Он и несколько дворовых пустились разыскивать ненавистного приказчика.

Но Егор Ястреб был далеко и все их розыски были напрасны.

Перешарили весь дом и все служилые избы, сараи и погреба.

Нигде не было приказчика, он как в воду канул.

Так ни с чем и пришел Пантелей к Чике.

— Плохо дело! Эх, черти, как это вы выпустили старую ворону? Хотел было вам я устроить потеху, теперь на себя пеняйте, — промолвил Чика в ответ на донесение дворовых, что приказчика нигде они не разыскали.

— Приказчику далеко не уйти, прикажи, ваша енаральская милость, за ним погоню снарядить, — посоветовал робко Пантелей Чике.

— Что же, и то дело!.. Пошли за беглецом моих человек десяток, они на дне морском отыщут приказчика… А теперича, старик, веди меня к тому полоняннику, который здесь в дому сидит под замком. Поглядим, что он за птица такая, — проговорил Пантелею Чика.

— Пойдем, я твою енаральскую милость прямехонько подведу к той горенке, где под замком сидит какой-то княжеский недруг.

Чика, Пантелей и человек пять вооруженных разбойников направились к месту заключения Серебрякова.

LXV

До офицера Серебрякова, все еще находившегося в заключении, дошло, что в Казанской губернии неспокойно: какой-то казак-пройдоха, назвавшись именем покойного императора Петра Федоровича, волнует народ, и мятежные казаки целыми сотнями пристают к нему. Все это сообщала ему приемная дочь приказчика Егора Ястреба.

Таня аккуратно почти всякий вечер влезала на дерево, росшее рядом с окном заключенного и беседовала с ним. Она дня за два до разбойницкого погрома пришла в сад и обратилась к Серебрякову с такими словами:

— Ну, барин, дело-то наше плохо!

— А что такое? — спросил у ней через форточку в окне Серебряков.

— Слышь, шайка разбойников приближается к нашему селу и, сказывают, атаманом у этой шайки самый что ни на есть приближенный к Пугачеву разбойник. В нашей усадьбе большие хлопоты: отец решил дать отпор разбойникам, набрал из села мужиков, дал им ружья, сабли, учит стрелять, с ранней зари до позднего вечера возится с мужиками. Теперь отец спать лег, вот я и пришла с тобой поговорить.

— Еще когда я был в Питере, то слышал про беглого казака Пугачева, который дерзнул назваться священным именем покойного государя, но этому не придавали тогда большого значения. Неужели у Пугачева набралось так много мятежников, что он угрожает даже городам?

— И, барин, у злодея разбойников набралось видимо-не-видимо, он не только города, но крепости, проклятый, в полон забирает.

— Господи, какое тяжелое время! — со вздохом промолвил Серебряков.

— Слышь, барин, царица прислала к нам в Казань что ни на есть первейшего генерала усмирять Пугачева, — по прозвищу Бибиков.

— Как Бибикова! Александра Ильича, храброго генерала и честнейшего из людей, я его хорошо знаю. Он сотрет с лица земли злодея Пугачева и его шайку, как бы многочисленна она ни была.

— Дай-то бы Господи! А только надо ждать большей беды, не знаю, что теперь с нами будет, а добра ждать нечего, чует мое сердце большую беду, — с глубоким вздохом проговорила молодая девушка.

— Разбойники не посмеют напасть на усадьбу, она хорошо защищена, в ней много народу, сама же ты говоришь.

— Эх, барин, плохая надежа на этот народ! У нас из села больше половины убежало к Пугачеву, ну да и то сказать, что будет, то будет.

— Неужели твой отец и в такое время будет держать меня под замком, — с горечью спросил у молодой девушки Серебряков.

— Кто его знает, может, он и выпустил бы тебя давно, да боится князя.

— Господи! Как люди злы и не справедливы!.. Что я сделал князю, что ему нужно от меня. Лучше бы он приказал убить меня, чем томить в неволе.

— Потерпи, добрый барин, твоей неволе скоро конец настанет… Ну, прощай, завтра выберу времечко и приду опять с тобой покалякать. А ты, барин, не кручинься, никто как Бог!

Проговорив эти слова, молодая девушка поспешно слезла с дерева и быстро побежала из сада.

Едва пробежала Таня некоторое расстояние, как ей встретился старик Егор Ястреб. Суровым взглядом окинул он приемыша и сердито промолвил:

— Ты что ночью шляндаешь по саду?

— Я… Я… — Таня смутилась и не знала что ответить.

— Зачем, говорю, в сад ходила?

— Голова у меня, батюшка, разболелась, вот я и вышла пройтись.

— Так ли?.. Может за чем другим ходила?

— За чем же другим?..

— Кто тебя знает, вы, девки, народ хитрый, только дай вам поблажку, проведете всякого.

— Кажется, я тебя ни в чем не проводила, — спокойно ответила молодая девушка.

Она уже совершенно оправилась и говорила с своим названым отцом довольно смело.

— Ну, ну, ладно, пошла в свою горницу и спи, да смотри у меня, другой раз ночью в сад ни ногой, да и днем нечего по саду ходить, это только барам под стать, а не нам, — сурово проговорил Егор Ястреб и направился в глубину сада.

«А не спроста я Танюшку встретил, ночью для прогулки в сад она не пойдет, тут что-то неладное, надо поразведать, подсмотреть», — так думал старик-приказчик, направляясь к той части княжеского дома, где находилось окно заключенного Серебрякова.

Подозрение Ястреба еще более усилилось, когда он поднял около того дерева, на которое влезала Таня, ленту. Лента принадлежала Тане, и она потеряла ее с головы.

— Ба, ба, ба! Татьянина лента… Стало быть, она, непослушная девка, подходила к окну горницы, где сидит офицер… Я ей запретил, а она подходила… Зачем? Это я разузнаю, разведаю.

Он поднял ленту и устремил свой взгляд в окно, в которое смотрел Серебряков?

— Не спишь еще, барин? — проговорил Ястреб.

— Как видишь, — ответил ему Серебряков.

— Спать бы тебе надо.

— Разве я тебе мешаю?

— Хоть и не мешаешь, а у окна торчишь!

— Ты лучше скажи, старик, близка ль опасность?

— Какая такая опасность?

— Шайка пугачевцев-разбойников идет к усадьбе.

— Что такое, а ты почем, барин, знаешь? Аль сорока не хвосте принесла тебе ту весть? — подозрительно спросил у Серебрякова старик-приказчик.

— «Для тебя все равно, кто бы это мне ни сообщил. Видишь, я все знаю, и напрасно ты стараешься скрыть от меня опасность.

— Что скрывать, скрывать уж нечего. Да не бойся, барин, до тебя разбойники не скоро доберутся.

— Неужели ты и в минуту опасности не выпустишь меня?

— Не выпущу.

— Ведь это жестоко, бесчеловечно.

— Я тут ни при чем, — исполняю то, что приказано. Прости покуда, мне недосуг калякать с тобою, не такое время теперь.

Егор Ястреб быстро отошел от окна.

— Это Танькино дело, она, подлая девка, все офицеру рассказывает, больше некому, надо подстеречь. Положим, большой беды тут нет, а все же девке надо острастку дать, чтобы она помнила мои приказы.

Прошло немного времени, и до слуха заключенного Серебрякова дошли громкие крики, ругань, стоны, ружейные выстрелы.

Ему не трудно было догадаться, что в княжеской усадьбе происходит что-то необычайное.

— Уж не пугачевцы ли напали? — и бледный, встревоженный, рванулся было он в дверь, но она по-прежнему была на замке.

— Боже, что же мне делать? Разбойники, наверное, подожгут дом и я погибну в пламени! — с отчаянием воскликнул Серебряков. Но вот ему послышались громкие шаги.

К его тюрьме кто-то приближался.

— Разбойники идут убить меня, конец всему… Как жаль, что нет никакого оружия! О, я недешево продал бы свою жизнь… Впрочем, вот эта табуретка заменит мне оружие, — громко проговорил Серебряков и, взяв тяжелую дубовую табуретку, подошел к двери и стал в оборонительное положение.

Скоро у двери был сломан замок, и целая ватага пугачевцев в Чикою ввалилась в горницу.

— Что вам надо и что вы за люди? — громко спросил Серебряков.

— Что мы за люди, — узнаешь после, а скамейкой ты нас не стращай, плохая оборона у тебя, господин офицер! — полупрезрительно, полунасмешливо окидывая его взглядом, проговорил Чика.

— Если под руками нет другого оружия, то и табуретка сослужит службу, — смело ответил Серебряков.

— Брось ее, барин, смотри на нас не как на своих врагов, а как на приятелей.

— Разбойники-приятели!.. Есть чем похвалиться, нечего сказать…

— А ты не моги называть нас разбойниками, не разбойники мы, а государево войско, и я «енарал», — не без достоинства проговорил Чика, ударив себя в грудь.

— Кто же тебя в «енаралы»-то пожаловал? — Серебряков не утерпел, чтобы не рассмеяться.

— Чего ты зубы-то скалишь? Енаральский чин пожаловал, мне «ампиратор» Петр Федорович!..

— Уж больно ты хитро говоришь, господин «енарал». Император Петр Федорович давно скончался, стало быть, он тебе генеральство с того света прислал?

— Скончался, да не он… А ты, барин, прикуси язык-то, не то вырезать его прикажу! — грозно сверкнув очами, крикнул Чика.

Серебряков бросил взгляд на окружавших его пугачевцев, не прочел на их лицах сочувствия себе, — одна только злоба и ненависть видна была на них. Бороться с этой буйной, необузданной толпой, разумеется, ему было не под силу. Одно оставалось молодому офицеру — покориться своей тяжелой участи.

— Что ж, я в вашей власти… К горю и к несчастью мне не привыкать… Эх, делайте со мною что хотите!.. — тихо проговорил Серебряков, бросая в угол табуретку.

— Вот и давно бы так! Ты вот обозвал нас разбойниками, а разбойники-то тебя из неволи выручили, а честные-то люди под замком держали как последнего раба нестоящего! Не плюй, говорю, барин, в колодец, придется воды напиться из того колодца. Ну, ребята, берите, грабьте все, что можно унести. Подпустите «красного петуха», сиречь, подпалите со всех концов княжескую усадьбу, — и гайда домой! — громко проговорил Чика, обращаясь к разбойникам.

И не прошло полчаса, как все постройки пылали со всех сторон. Из окон каменных княжеских хором вырывались густые столбы черного дыма и огненные языки. Княжеская усадьба горела. Разбойники-пугачевцы, ограбив усадьбу, подожгли ее.

— Ну, теперича, барин, гайда с нами! — проговорил Чика, обращаясь к Серебрякову.

— Куда вы меня поведете? — спросил у него молодой офицер.

— Известно куда, к царю-батюшке на его правый суд!..

— Это к Емельке Пугачеву? — с усмешкой спросил Серебряков.

— А ты вот что, при ком другом не скажи такое слово, скажешь — петли не минуешь. Я-то ничего, не взыщу с тебя, потому что ты мне с первого раза пришелся по нраву, не знаю за что, а полюбился ты мне!

— Вот как, спасибо за любовь. А скажи ты мне по правде, по совести, сам-то ты веришь ли в то, что служишь не беглому казаку Пугачеву, а истинному царю Петру Федоровичу?

— Вот какой ты мне, барин, вопрос задал!

— Или отвечать на него не хочешь?

— Почему не ответить, ответим. Слушай: жило казачество в большом притеснении, от царицыных чиновников житья нам не было, казачество — народ вольный, а в кабале очутилось. Вот проявился между нами человек, назвался он царем Петром Федоровичем, большие вольности казачеству он сулит, из рабства освободить нас хочет, — вот мы и пошли за ним, а кто он — доподлинно про то я ничего не знаю…

— А ты все-таки мне не ответил, признаешь ли ты его за истинного царя? — пристально посматривая на Чику, спросил у него Серебряков.

— Нет, — несколько подумав, хмуро ответил Чика. — Царь ли он, или беглый казак, для нас все едино, нам нужен человек, который дал бы казачеству его прежние вольности, — добавил он.

— Стало быть, ты и другое казачество служите мятежнику и самозванцу?..

— Кажись, я тебе сказал, почему и для чего мы ему служим. Ну, будет об этом говорить, и готовься с нами в путь. Только помни, барин, про то, что я говорил тебе, забудь, никому единого слова не скажи. Скажешь — в ту пору простись с головой, на дне морском отыщу.

LXVI

Егор Ястреб, его жена и Таня, выйдя из оврага, скоро напали на большую дорогу, которая и привела их в Казань.

В Казани в то время находился Александр Ильич Бибиков, приехавший с огромными уполномочиями усмирять мятеж.

Он застал Казанскую и Оренбургскую губернии в большом переполохе.

Емелька Пугачев угрожал этим губерниям. Его многочисленная шайка наводила страх и уныние на жителей.

Бибикову предстояла масса неотложного дела. Умный, энергичный, отважный генерал не знал себе отдыха даже и ночью.

Для всех доступный, он принимал всякого, у кого было до него дело.

По приходе в Казань Егор Ястреб отправился в канцелярию Бибикова и просил доложить о себе генералу и был им принят.

Егор Ястреб рассказал Бибикову о нападении разбойников-пугачевцев на княжескую усадьбу.

Александр Ильич просто ушам своим не верил.

— Как, всего в пятнадцати верстах от Казани мятежники грабят усадьбу, смущают народ, и все это делается вблизи города… Это ужасно! — воскликнул Бибиков.

— Велика ли была шайка? — спросил он у Ястреба.

— Доподлинно не могу сказать, ваше превосходительство, а думаю, побольше сотни.

— Ведь ты, старик, ранее знал про нападение, что же ты не известил меня об этом, не просил подмоги.

— Я как только проведал про разбойников, тотчас же послал в город вестового, но тот вестовой изменил нам, ваше превосходительство, я видел этого Иуду в числе других разбойников, — с глубоким вздохом произнес старик-приказ-чик.

Он говорил правду: как только распространился слух, что шайка пугачевцев приближается к княжеской усадьбе, Егор Ястреб отрядил в город губернатору вестового, прося помощи от разбойников. Но вестовой, как и многие другие, изменил своему долгу и пристал к мятежникам.

— О, какое ужасное время, мятеж становится почти общим… Народ десятками, сотнями бежит к Пугачеву… Я буду делать все, что только в силах и с Божьей помощью надеюсь подавить мятеж. Я сейчас, старик, пошлю в усадьбу князя Полянского две роты солдат, ты будешь служить их проводником. Хорошо бы там застать гостей незваных-непрошеных и угостить их как следует, по-русски!..

Спустя немного времени две роты солдат, под начальством подполковника Степанова, выехали на телегах в княжескую усадьбу.

Их проводником был старик-приказчик.

Но как ни спешили солдаты, все же не застали они в усадьбе Полянского ни одного пугачевца.

При взгляде на усадьбу сжалось сердце у Егора Ястреба, и на глазах невольно появились слезы.

Все было разорено, ограблено, выжжено, и усадьба представляла собою самый жалкий вид. Кой-где еще курились головни, стоял еще смрад и дым.

Ни одной живой души не было в усадьбе. Даже раненого мужика Демьяна пугачевцы увели с собою.

Погоревал старик-приказчик на пепелище и не раз всплакнул.

Солдаты отправились вдогонку за разбойниками, а старый приказчик поплелся опять в Казань, где с нетерпением ждали его возвращения Пелагея Степановна и Таня, приютившиеся в доме знакомого им торговца.

Емелька Пугачев быстро шел к Оренбургу, и «при первых известиях о появлении Пугачева оренбургский губернатор генерал Рейнсдорп писал казанскому — фон-Брандту, что намерения самозванца, по всей вероятности, заключаются в том, чтоб идти в Казанскую губернию помещичьими жительствами, преклоняя на свою сторону крестьян и обольщая их дачею вольности».

Трудно сказать, на чем Рейнсдорп основывал свои предложения о дальнейших действиях самозванца, тем не менее, сообщение это озадачило Брандта и вызвало с его стороны усиленную деятельность.

До приезда Бибикова Казанская губерния была почти беззащитна: из трех гарнизонных батальонов, находившихся в Казани, большая часть была командирована для набора рекрутов и для конвоирования арестантов, отправлявшихся в Сибирь. «Оставшихся налицо нижних чинов так мало, — доносил Брандт, — что не только по иску и истребления реченной сильной злодейской шайке, но и обороны против их воровского нападения делать некем». На местное население в защите границ губернии полагаться было невозможно, потому что «земледельцы разных родов, а особливо помещичьи крестьяне, по их легкомыслию, в сем случае весьма опасны, и нет надежды, чтобы помещики крестьян своих с пользой могли употребить себе и обществу на оборону.

Всю надежду генерал Брандт возлагал на поселения отставных солдат, которые хотя не имели оружия и «забыв военные обряды, совсем сделались мужиками», но на этот раз могли считаться единственными защитниками границ Казанской губернии.

Казанскому архиепископу Вениамину предложено было при помощи подчиненного ему духовенства употребить все меры к отклонению населения от содействия самозванцу. Вениамин назначил 5 октября торжественное богослужение в соборе. Он выехал из монастыря в большом экипаже (берлине), отделанном золотом, на шестерке лошадей, в шорах. На паперти собора высокопреосвященный Вениамин надел мантию, взял в руки посох и вошел в собор, а после литургии вышел к народу, публично проклял Пугачева и предал его анафеме. Вслед затем казанский архиепископ приказал отобрать от всех священников подписки в том, что они постараются своих прихожан «от помянутого противного и опасного всему обществу случая отвратить». Духовным правлениям и консисториям вменено в обязанность отправить священников по возможности в каждое село и поручить им убеждать население, что принявший на себя имя императора Петра III есть самозванец, беглый донской казак Емельян Пугачев, и что все, кто примут его сторону, будут преданы вечному проклятию»[4].

Генерал Брандт, имея совсем ничтожные силы против многочисленности мятежников, оставил Казань на произвол, выехав с своим семейством из города.

С отъездом губернатора паника между жителями еще более усилилась.

Но вот приехал Александр Ильич Бибиков и в жителях воскресла надежда, что этот искусный, опытный генерал сумеет усмирить мятежников, защитить Казань и другие города, которым угрожал Емелька Пугачев.

LXVII

Пугачев находился под Оренбургом. Туда Чика привел Сергея Серебрякова.

Емелька был сильно выпивши. Он, развалясь на золоченом кресле, насмешливым взглядом окинул молодого офицера.

— Из каких будешь? — как-то нехотя спросил Пугачев Серебрякова.

— Я дворянин-офицер!

— Так и знать будем… А скажи-ка, дворянин-офицер, за что это тебя упрятали под замок?..

Чика подробно рассказал своему «ампиратору», как он похозяйствовал в княжеской усадьбе и как вызволил из неволи молодого офицера.

— Что ж молчишь, сказывай, мол, за что тебя в заточении-то держали? — повторил свой вопрос Пугачев.

— Думаю, для тебя все равно, за что бы меня ни держали.

— Точно сказал, мне все равно… Ну, господин офицер, молви нам, что ты теперь задумал делать, кому слугою хочешь быть, мне или жене моей Катерине.

— Я царский слуга и никому другому служить не намерен! — гордо выговорил Серебряков.

— Хорошо молвил, выходит, ты мой слуга, а я твой царь!

— Я служу государыне-императрице Екатерине Алексеевне…

— Стало быть, жене моей, а мне служить не хочешь?..

— Нет!

— Так ты меня за царя не почитаешь?

— Не признаю!..

— Бойко говоришь, господин офицер!.. Молви, сделай милость, кто же я по-твоему.

— Самозванец!…

— Ишь ты, остер твой язык, так и режет… Повесить!.. — совершенно хладнокровно проговорил Пугачев, показывая Чике на бедного Серебрякова.

— Государь!.. Ваше «ампираторское» величество!.. Прикажи слово молвить, — низко кланяясь Емельке, проговорил Чика.

— Говори, послушаю.

— Милости твоей царской хочу просить…

— Что ж, ты нашу милость заслужил. Проси, Чика, отказу не будет…

— За мою верную службу, государь, отдай ты мне этого офицера…

— А почто он тебе?

— Отдай, сделай милость!

— Бери, черт с ним, только молви, зачем он тебе? Иль ты сам повесить его хочешь?

— Вещать я его не стану, потому офицер мне нужен.

— Нужен, бери. Жалую тебя им…

— Спасибо, государь. Ведомо тебе, что грамоте-то я не обучен, писать и подавно не мастер, вот этот офицер вместо меня и будет исправлять письменную работу.

— Дело… Только наперед, Чика, спроси его, может, он заартачится и в писарях у тебя быть не пожелает.

— Не посмеет!..

— Спроси, мол…

— И спрашивать не стану, а прикажу.

— Ой, Чика, не обожгись!.. Офицер-то с норовом…

— Будь покоен, государь, норов-то я плетью исправлю…

— Как хочешь, а, по-моему, Чика, чем валандаться с офицеришкой, повесить его!..

— Нет уж, государь, ты подарил его мне, теперь он мой, волен я его казнить, волен и миловать, — настойчиво проговорил Чика.

— Ладно, владей на здоровье. Таких слуг мне не надобно — и, проговорив эти слова, Пугачев махнул рукою, чтобы его оставили.

Чика и Серебряков вышли.

Молодой офицер был бледен как смерть. Нелегко было ему выслушивать этот циничный разговор, происходивший между главарями мятежа.

Он в первый раз увидал Пугачева, который своим видом внушил ему отвращение, даже более: во время разговора с ним Серебряков едва сдерживался, чтобы не броситься на самозванца. Одно благоразумие удерживало его от этого.

— Ну, приятель, давай с тобой теперича поговорим… Выбирай любое: служить мне или быть повешенному, — проговорил Чика, обращаясь к Серебрякову.

— Ты только затем меня и из неволи освободил, чтобы повесить? — желчно заметил ему молодой офицер.

— Если самонравничать не будешь, то и вешать не будем! Ты слышал, что царь-то говорил?

— Какой он царь… Беглый, каторжный, мятежник!..

— Ох, барин, укроти ты свой язык, не то его выдернут…

— Чего же ты ждешь, прикажи меня скорее повесить!..

— И повесил бы, да по нраву ты мне пришелся…

— Жалеешь ты меня, что ли?..

— И то жалею. Если бы не жалел, давно бы ты считал звезды на небе… А ты слушай, барин, большой службы я от тебя не потребую. Так как я теперича в министрах состою, приходится мне, значит, указы разные давать, а писать я не горазд, вот ты у меня и будешь писать, а я только руку прикладывать. Делать это я умею… Даю тебе целый день сроку, подумай, да хорошенько, что для тебя лучше: в писарях при мне состоять, или на осине с веревкой на шее болтаться?.. Прощай покеле, барин, завтра я спрошу тебя. О побеге не думай… Поймаю, в ту пору петли не минуешь. Ночевать приходи в мой шатер, а есть захочешь — иди к, кашевару, покормят…

— Господи, что же это, за что так жестоко преследует меня судьба?.. Едва только я вздохнул на свободе, как мне грозят постыдной смертью. А всему виною князь Платон Алексеевич, через него все мои беды и напасти, всему он причина. Я люблю его дочь, и он за это мне мстит. Так что же я-то, малодушный, что я терплю… Разве я не умею мстить?.. Ага, случай к тому представляется: у Пугачева огромная сила, что если я… Какие мысли ужасные, преступные!.. Но ведь меня же довели до этого! О, как люди злы!.. Приходится за зло и злом платить, хоть бы я и не желал сего… Прощай все: честное мое имя, мой мундир. Дворянин Сергей Серебряков поступает в писаря к есаулу разбойников… карьера знатная, нечего сказать!..

Тихое судорожное рыдание вырвалось из наболевшей груди молодого офицера.

— Плачь, плачь, сердечный, слезами горе проходит! — участливо проговорил мужик Демьянка, с трудом подходя к Серебрякову, сильно прихрамывая.

Рана на ноге у него подживала.

— А разве ты знаешь мое горе?.. — спросил у него Серебряков.

— Как не знать, сердяга, знаю, под замком сидел ты у нашего князя в усадьбе и на воле очутился не на радость.

— Так ты из княжеских крепостных?..

— Крепостной я, потому и бежал, что житья не стало…. Барщина, оброки поедом заели…

— Как звать тебя?

— Демьянкой, милостивец, Демьянкой!

— Так ты, Демьян, знаешь мое горе?

— Знаю, знаю… ты важный барин, в неволе томился, а теперь попал к нам. Легко ли привыкать тебе к нашей-то жизни. А если ты заартачишься, служить у нас не станешь, то царь прикажет тебя повесить… Скажу тебе, барин, уж немало перевешали вашего брата. Суд у нас короткий — на виселицу!..

— Про какого это ты, Демьян, царя говоришь?

— Известно про нашего, про рассейского, про батюшку «ампиратора» Петра Федоровича!

— Какой он царь…

— А кто же?

— Беглый казак…

— Не моги так говорить, барин! Не ровен час, услышит кто, тогда уж петли не минуешь…

— Теперь мне все равно — и жить и умереть.

— Разве тебе Божий-то свет прискучил, барин?..

— Люди мне прискучили!

— Эх, сердешный, люди-то злы, а Бог-то милостив… Бог-то обо всех нас заботится, вот что… От греха зло то. А ты полно-ка, не горюй, никто как Бог… Знаю, солоно тебе здесь жить, потерпи… выждем мы с тобой время и дадим тягу отсюда.

— Как, разве ты бежать хочешь? — с удивлением посматривая на Демьяна, спросил у него Серебряков.

— Бежать, баринушка, без оглядки бежать!.. Уж какая тут жизнь, ведь здесь омут, болото смрадное. Прежде я думал, что службу несу царю законному, а теперь, как узнал, что служу-то я сатане, потому и хочется ослобониться. Здесь поживешь — весь в грехах погрязнешь!.. — тихо и со вздохом проговорил Демьян.

— Это хорошо, Демьян, что ты раскаялся в своем заблуждении.

— Раскаяться-то я раскаялся, только не знаю, примет ли покаяние мое Господь, большой я грешник, барин, сатане-самозванцу служил, разбойников привел в родное село… Ведь это я, барин, провожатым-то их был… приказчик княжеский мне ногу прострелил, и поделом мне!.. Я приказчика-то за злодея почитал, а он мне раненую ногу сам перевязывал, травы какой-то мне на рану положил, заботился обо мне… уговаривал отстать от разбойников, тут я и восчувствовал.

— Что же ты восчувствовал?..

— А грех-то свой… Вот, барин, и жду я теперь того времячка, как бы мне убежать, ты тоже про то думаешь, вот мы оба с тобой и дадим тягу.

— Зорко меня стерегут!..

— Ничего, пусть стерегут, пусть… а Бог-то батюшка на что? Он нам поможет… А ты, барин, прикинься, будто с охотой вступаешь на службу самозванцу проклятому, обмани его, а как в доверие к нему войдешь, в ту пору бежать-то нам будет много легче…

— Спасибо тебе, Демьян, ты своими простыми словами надежду во мне вселил. Да, для меня не все еще потеряно, и я буду жить!.. — с чувством проговорил молодой офицер.

— Знамо, неужто умирать.

Простые, бесхитростные слова мужика Демьяна благотворно подействовали на упавшего было духом Серебрякова.

Он стал надеяться, что ему, может, удастся бежать из стана Пугачева.

LXVIII

Емелька Пугачев, желая устрашить защитников Оренбурга и «показать им свои силы, более чем они были на самом деле, растянул свою толпу в одну шеренгу».

В Оренбурге ударили тревогу: гарнизон стал по местам, а остальное население с ужасом ожидало появления самозванца. «Все жители представили себе смерть, — пишет очевидец, — и был великий плач и неутешное рыдание».

Но скоро население успокоилось; самозванец ничего не предпринимал, и только смельчаки из его шайки появились в форштадте в нескольких саженях от городского вала.

По приказанию Рейнсдорпа было сделано несколько выстрелов из орудий, а также зажжено предместье города, «ибо, доносит он, тот форштадт великую опасность предъявлял, что доказать может каменная церковь во имя св. Георгия, которая с поруганием употреблена ими была вместо пушечной батареи».

В этот же день казак Иван Солодовников подъехал к городу и, ущемив в колышек бумагу, воткнул его в землю, а сам ускакал.

Бумага эта содержала в себе воззвание самозванца, обращенное к гарнизону.

«Сим моим именным указом, — писал Пугачев, — регулярной команде повелеваю: как вы мои верные рабы, регулярные солдаты, рядовые и чиновные наперед сего служили мне и предкам моим, великим государям императорам всероссийским, верно и неизменно, так и ныне послужите мне, законному своему великому государю Петру Федоровичу, до последней капли крови, и, оставя принужденное послушание к неверным командирам вашим, которые вам развращают и лишают вместе с собою великой милости моей, придите ко мне с послушанием и, положа оружие свое пред знаменами моими, явите свою верноподданническую мне, великому государю, верность, за что награждены и пожалованы мною будете денежным и хлебным жалованием и чинами. Как вы, так и потомки ваши первые выгоды иметь в государстве моем, будете и славную службу при лице моем служить определитесь. Ежели же кто, позабыв свою должность к природному своему государю Петру Федоровичу, дерзнет сего именного моего повеления не исполнить и силою моего оружия в руки моего верного войска получен будет, тот увидит на себе праведный мой гнев и казнь жестокую»[5].

Конечно, Пугачев не получил никакого ответа на свое воззвание и на следующее утро, 6-го октября, начал жечь вблизи города сено, заготовленное жителями на зиму. Генерал Рейнсдорп, желая спасти запасы, выслал из крепости майора Наумова с отрядом, состоящим из 1500 человек регулярных и иррегулярных войск, с двумя-тремя орудиями, и приказал атаковать мятежников. Не отличаясь храбростью и решительностью, майор Наумов, выйдя из города, остановился вдали от пугачевцев и открыл по ним огонь из орудий, мятежники отвечали тем же, а сами рассыпались по степи небольшими кучками, лишив этим Наумова возможности наносить им вред. После двухчасовой бесполезной перестрелки, расстреляв все заряды, Наумов счел более удобным возвратиться в крепость, тем более, если верить его словам, он заметил в своих подчиненных «робость и страх».

Выходцы из шайки Пугачева впоследствии говорили, если бы Наумов двинулся вперед, а не оставался в бездействии на месте, то мятежники, побросав свои пушки, убежали бы в лагерь, так как зарядов у них более не оставалось.

Но Наумов поторопился отступить, и обе стороны, сохранив свое относительное положение, в течение двух дней не предпринимали ничего друг против друга.

8-го октября, для защиты от разграбления менового двора, а также и купеческих товаров, которые оставались в нем, оренбургский губернатор выслал 300 человек драгун и яицких казаков, которые не только прогнали мятежников, но и захватили в плен 116 человек.

Ободренный этим успехом генерал Рейнсдорп на следующий день решился произвести новую вылазку из крепости, но, к сожалению, назначил начальником отряда того же майора Наумова.

Утром 9-го октября все командиры, назначенные в состав отряда частей, заявили коменданту генерал-майору Валленштрену, что среди солдат слышится «роптание, изъявляющее великую робость и страх», и что они отказываются идти против мятежников.

Вылазка была отменена, и оренбургский губернатор просил военную коллегию прислать ему на помощь войска и хороших командиров.

«Состояние Оренбургской губернии, — писал Рейнсдорп графу Чернышеву, — весьма жалкое и более опасное, чем я могу вам описать. Регулярная армия силой в 10 000 человек не испугала бы меня, но один изменник с тремя тысячами бунтовщиков заставляет держать весь Оренбург. Священное имя монарха, которым этот злодей злоупотребляет, и его неслыханная жестокость отняли у подчиненных мне офицеров почти все мужество, и, к несчастью, между ними нет и двух испытанных на практике. Мой гарнизон, состоящий всего из 1700 человек, есть единственная команда, на которую я полагаюсь. По милости Всевышнего, мы поймали 12 шпионов, подосланных этим злодеем: двое назначены были умертвить меня, а остальные, чтобы зажечь город».

Не полагаясь ни на одного казака, оренбургский губернатор принужден был принять оборонительный образ действий, предоставить инициативу самозванцу и смотреть безучастно на расширение его власти в крае.

Такое положение было, конечно, оскорбительно для оренбургского губернатора, и Рейнсдорп, обходя несколько раз в день укрепления и ободряя гарнизон, достиг наконец того, что те самые командиры, которые отказывались идти на вылазку, «по довольном увещании одумались и к той атаке готовыми себя представили».

12-го октября майор Наумов с своим отрядом снова вышел из города и двинулся против мятежников. Пугачевцы окружили отряд со всех сторон, и Наумов, после четырехчасовой канонады, построил каре и, скрыв в нем орудия, отступил к городу.

Он потерял при этом 22 человека убитыми, 31 ранеными, 6 человек были захвачены в плен и 64 человека перешли на сторону самозванца.

Эта новая неудача заставила Рейнсдорпа отказаться от наступательных действий до прибытия подкреплений, и в течение нескольких последующих недель военные действия под Оренбургом не сопровождались никакими особенностями, которые могли бы изменить взаимное положение сторон.

Почти ежедневно небольшие кучки мятежников подходили к крепости, крича, чтобы гарнизон сдался своему истинному государю; по ним производилось несколько выстрелов и тем дело кончалось.

Пугачев не особенно церемонился со своими сообщниками и тех, которые сомневались в его личности, казнил без сожаления: так он не пощадил самого близкого к себе человека «полковника» Дмитрия Лысова, проговорившегося в пьяном виде о происхождении Пугачева. Отставной солдат Сорочинской крепости был повешен за то, что «в пьянстве говорил с бабой, которая пила вино за благополучный успех взятия Оренбурга, а солдат отвечал, что ныне-де время зимнее, как можно его взять».

Доносы и шпионство процветали в лагере самозванца, и счастлив был тот, на кого доносили в «военную коллегию», а не Пугачеву. Самозванец вешал без суда и разбора, а в «военной коллегии», судили словесным судом и только в случае явных улик вешали, а в случае недостатка в доказательствах обвиняемый освобождался от наказания, если призывал Бога в свидетели своей невиновности и произносил установленную для этой цели клятву.

Сам Пугачев никаких разбирательств не производил и был строг со своими сообщниками. Никто не смел давать ему какие-нибудь советы, а тем более выспрашивать о чем-нибудь, потому что Пугачев часто говорил, «что он не любит ни советников, ни указчиков». Просителей и доклады «военной коллегии» Пугачев принимал обыкновенно сидя в креслах, взятых в загородном доме оренбургского губернатора, и по бокам его стояло двое казаков, один с булавой, другой с топором — знаками власти. Все приходившие с просьбами принуждены были кланяться в землю, целовать руку и величать Пугачева — «надежа-государь», «ваше величество», а иногда и просто «батюшкой». Одеваясь в казацкое платье, Пугачев в торжественных случаях носил шаровары малинового бархата, бешмет голубого штофа, черную мерлушковую шапку с бархатным малиновым дном и белую рубашку с косым воротом. Вооружение его состояло из сабли и двух пистолетов. Ходил он не иначе, как поддерживаемый под обе руки жившими у него девками или татарками. При парадном шествии Пугачева яицкие казаки пели песню, в честь его сочиненную, а писарь исетского полка, Иван Васильев, должен был играть на скрипке.

«Во времена таких веселостей все напивались допьяна, а самозванец от излишнего питья воздерживался и употреблял редко. Для стола его кушанье было готовлено изобильно, потому что отовсюду привозили к нему разных съестных припасов изобильно». Каждый старшина партии обязан был представлять Пугачеву все лучшее из награбленного имущества, что и присылалось при особых записках или рапортах.

Кушанье самозванцу готовили русские девки, иногда и повар-казак.

Пугачев часто приглашал к своему столу и членов «военной коллегии».

Члены эти были не кто иные, как беглые казаки и бежавшие из Сибири преступники.

Так жил Пугачев под Оренбургом со своей многочисленной ватагой, угрожая городу.

LXIX

— Ты говоришь, что в моей казанской усадьбе ничего не уцелело? — дрожащим от волнения голосом спросил князь Платон Алексеевич только что вернувшегося из усадьбы своего старого и верного камердинера.

Григорий Наумович не долго пробыл в ограбленной и выжженной усадьбе; делать ему там было нечего и он поспешил в Москву. Во всей усадьбе и селе Егорьевском не осталось ни одного человека, кроме сельского священника, дом которого подвергся также грабежу, но сам священник во время погрома спрятался в церкви, чем и спасся, может быть, от смерти.

Пробыв немного в усадьбе, старик-камердинер поехал в Москву с печальным известием своему господину.

С ним также вернулась и подмога, состоящая из княжеских дворовых. Эти дворовые опоздали и приехали в казанскую усадьбу тогда, когда усадьба была уже выжжена и ограблена разбойниками-пугачевцами.

Погром усадьбы произвел на князя Полянского тяжелое впечатление; при известии о грабеже и пожаре в усадьбе князь изменился в лице. Волновался он не столько о погроме усадьбы, сколько об находившемся там в заключении офицере Серебрякове.

— Ничего не осталось, ваше сиятельство, все, что не ограбили злодеи, то выжгли, — печально ответил старик Григорий Наумович своему господину.

— А Серебряков! Что с ним?

— Не знаю, ваше сиятельство, горница, где он находился, оказалась пустой, замок у двери сшиблен. Верно, увели злодеи офицера.

— А может быть, убили?

— Смею доложить вашему сиятельству, если бы убили господина Серебрякова, то я увидел бы его тело.

— Хорошо хоть не убили его злодеи. Только на радость ли оставили ему жизнь?

— Уж какая тут радость, ваше сиятельство, поди разбойники увели с собой господина офицера, чтобы над ним измываться.

— Молчи, Григорий, молчи, я без содрогания вздумать не могу про Серебрякова. Всему его несчастию — я причина, все зло от меня; раскаиваюсь я в этом, да поздно, близок локоть, да не укусишь его. Кажется, я ничего не пожалел бы, если бы только Серебряков остался жив. Знаешь что, Григорий, я прощение стал бы у него просить, поклонился земно и сказал бы ему: «Прости меня, господин офицер, много перед тобой я виновен». Да, да, я родовитый князь, полный генерал, у простого офицера стал бы прощения просить, кланяться ему.

С тяжелым вздохом проговорив эти слова, князь Полянский в сильном волнении быстро заходил по своему кабинету.

— А про Егора Ястреба ты тоже ничего не знаешь? — после некоторой задумчивости спросил у своего камердинера князь Платон Алексеевич.

— Так точно, не знаю, ваше сиятельство, может, он тоже попал в плен к мятежникам, его и семью разбойники увели с собой.

— Едва ли… Егор Ястреб живой не отдаст себя в руки пугачевцам. Я знаю его.

— Ну, может, где-нибудь укрылся в безопасном месте.

— Если он укрылся, то, наверное, придет ко мне в Москву. Егор Ястреб — примерный служака, честный и аккуратный, он непременно придет отдать мне отчет в своих действиях против мятежников. Но не в нем дело… меня, повторяю, сильно беспокоит офицер Серебряков. Что с ним? Где он?

— Всего вернее, ваше сиятельство, в плен попал к пугачевцам.

— О, это ужасно!.. А всего ужаснее то, что я причина несчастия Серебрякова. Если он останется в живых, то я готов дать ему удовлетворение, какое он хочет… Меня мучает неизвестность его участи.

— Можно узнать, ваше сиятельство, кое-что про господина Серебрякова, — несколько подумав, тихо проговорил старый камердинер.

— Скажи, Григорий Наумович, как, научи!

— Надо послать, ваше сиятельство, в стан Пугачева.

— Послать… Легко сказать… А кого?

— У меня, ваше сиятельство, есть один парень на примете.

— Кто такой? — быстро спросил князь Полянский у своего камердинера.

— Дворовый, ваше сиятельство, Мишка, по прозвищу «Труба».

— Истопник, что ли?

— Так точно-с. Смею доложить вашему сиятельству, — парень он испытанный, верный и честный и притом имеет непомерную силу.

— Мишка, кажется, твой родич?

— Так точно, ваше сиятельство, дальний.

— Ты в нем уверен?

— Как в себе самом, ваше сиятельство.

— Но как же его послать?… Да и пойдет ли он в шайку Пугачева?

— Помилуйте, как не пойти, ведь, смею доложить вашему сиятельству, Мишка парень смелый и смышленый.

— Что же, пошли его, Григорий Наумович, пусть все разузнает, все проведает.

— Ему надо притвориться, будто пришел на службу к Пугачеву.

— Да, да… иначе Мишка ничего не разведает; пусть он притворится беглым. Обещай, старик, ему мою милость. Если выполнит все аккуратно, вольную ему дам… Так и скажи.

— Слушаю, ваше сиятельство.

— Пришли ко мне Мишку, я сам с ним поговорю.

— Сейчас пришлю, ваше сиятельство.

Мишка-истопник, по прозванию «Труба», был на самом деле отважный и сметливый парень, к тому же он обладал большою силою. «Трубою» прозвали Мишку за его громкий и звонкий голос; прежде он служил в княжеских охотниках, но за какую-то небольшую провинность был разжалован в истопники. Старому камердинеру был Мишка сродни, но Григорий Наумович немногим отличал Мишку от других княжеских дворовых, не баловал его.

— Мишка, пошел к князю, — сурово проговорил Григорий Наумович своему родственнику.

— А зачем, не слыхал, дядюшка? — спросил у него Труба.

— Пошел, говорят тебе. Его сиятельство скажет, зачем ты надобен. Только укроти ты хоть маленько свою гортань. Не ори, помни, с кем будешь говорить! — наставительно промолвил Мишке старый камердинер.

— Я и сам не рад, дядюшка, что у меня такой голосина… Да что же поделаешь!

Что говорил князь Платон Алексеевич с Мишкой — осталось неизвестным не только для дворовых князя, но даже и для его семейных.

Этот разговор был только хорошо известен старому камердинеру князя.

На другой день Мишка Труба неожиданно куда-то исчез.

Дворовые говорили, что князь дал ему какое-то важное поручение, но какое — никто не знал.

Кто посмелее спрашивал у Григория Наумовича, куда девался Мишка Труба.

— А вам на что? Ишь пострелы, какие любопытные… Плети не хотите? — прикрикнул на дворовых старый камердинер.

Те больше уже не спрашивали у старика камердинера про Мишку, а скоро и совсем забыли, как будто его между ними никогда не было.

LXX

Сергей Серебряков, волей-неволей, стал секретарем пугачевского «министра» Чики (Зарубина).

На его обязанности было писать различные «приказы и указы» пугачевцам.

Чика пользовался огромным влиянием на Пугачева, который называл его своей правой рукой.

Чика обходился с Серебряковым хорошо.

— Полюбился ты мне, барин, а за что и сам не знаю… Вот я тебе и мирволю, и от петли я тебя спас… Благодетелем твоим хочу быть, а ты артачишься… Говорю, не брезгай Петром Федоровичем, ступай к нему на службу, в больших чинах будешь!.. — часто говаривал Чика своему секретарю.

На эти слова Серебряков отвечал обыкновенно презрительным молчанием.

Нечего говорить о том, как он тяготился своим положением и с нетерпением выжидал случая сбросить с себя это тяжелое бремя.

Единственным человеком, с которым Серебряков делился своим горем, был мужик Демьян.

Демьян привязался к Серебрякову, прислуживал ему и сообщал все новости, происходившие в стану пугачевцевмя-тежников.

— Слышал, барин, новость, аль нет? — как-то раз обратился Демьян к Серебрякову.

— Не слыхал, а что такое?..

— Как же, новость большая… Слышь, Пугачев-то жениться надумал.

— На ком?

— На казачке Устинье… Ну, уж, барин, и девка — орел, а не девка?.. Всем взяла: и ростом, и дородством, и красою писаной, и нравом своим — под стать Пугачеву. Настойчивая, своенравная, недаром Занозою прозвали.

— Ведь говорят, Пугачев-то женат…

— Так что же, для него закон не писан?.. И от живой жены женятся… Слышь, девку-то Устинью царицей приказывает называть, руку у ней целовать… тьфу! — при этих словах Демьян с презрением плюнул.

Он говорил правду.

Развращенному Пугачеву понравилась красивая казачка Устинья, и он хотел ее взять наложницей, но получил отпор. Устинья не такова была девка.

— Если я люба тебе, государь, то женись на мне! — бойко ответила Устинья Пугачеву на его изъявления в любви.

— Непристойно мне жениться на тебе, я — царь, а ты — простая казачка.

— Ну, так женись на царевне какой али на принцессе!

— Ты мне люба…

— Люба, так женись, засылай сватов к батюшке!..

— Ох, Устинья, и бой же ты девка! Жди завтра, к отцу твоему приеду!..

Отец Устиньи был отставной казак Петр Кузнецов.

На другой день Пугачев с своими «министрами» и с почетными казаками приехал в дом Кузнецова.

Самого Кузнецова не было дома.

Устинья не ждала такого быстрого приезда Пугачева и убежала в соседнюю горницу, чтобы принарядиться.

Но, по приказанию Пугачева, должна была выйти запросто, без «всякого наряда».

Сконфуженная девушка стояла, прислонившись к печке, пред многочисленным «собранием», и не успел ей еще никто и ничего сказать, как сам Пугачев вошел в двери и сел на лавку.

— Здорово, Устинья!..

Молодая девушка молча поклонилась Пугачеву.

— Что же ты молчишь?

— А что же мне говорить…

— К тебе счастье приплыло недуманно-йегаданно, а ты нос повесила! — упрекнул Пугачев свою невесту.

— Какое такое счастье?.. Что-то не видно его…

— Разве быть царицей всероссийской не счастье?!.

— Про то я не знаю… я не царица.

— Будешь и царицей.

— Ох, едва ли…

Ее отец, Петр Кузнецов, не верил Пугачеву и не признавал его за царя.

— Будешь, говорю, царицею! Я повенчаюсь с тобой, вот ты и царица…

В самый разгар этой сцены вернулся домой Кузнецов и, увидя у себя Пугачева и его «министров», пораженный, остановился в дверях.

— Ты что глаза-то таращишь, подходи поближе!.. Твоя это дочь? — спросил у Кузнецова Пугачев, показывая на Устинью.

— Моя, царь-батюшка!

— Радуйся и веселись!.. Я хочу взять ее себе в жены…

— Как, на моей дочери жениться задумал? — с испугом воскликнул старик Кузнецов.

— Да, готовься к свадьбе!

Кузнецов бросился самозванцу в ноги и со слезами проговорил:

— Ослобони, царь-батюшка!.. Дочь моя молодехонька, глупехонька, ей ли быть царицею, твоею женою!..

— Хочу и — будет…

— Хоть меня, царь-батюшка, пожалей!.. Вдовый я… некому меня ни обшить, ни обмыть… Захвораю и походить за мной некому… Оставь дочку, женись на другой.

— Смолкни, старик!.. Чтобы к вечеру готово было все к сговору! — грозно сказал Пугачев, — а завтра быть свадьбе.

Эти слова сильно огорчили старика, а также и дочь.

У красавицы Усти был сердечный дружок, молодой казак-богатырь Василько.

Василько и Устя крепко любили друг друга, и друг другу дали слово принадлежать до гроба.

И старики отцы их против этого не шли и радовались будущему союзу своих деток.

А тут как на грех увидал Пугачев Устю и прельстился ее красой.

Устя никак и думать не могла, что на ней женится «ампиратор» Петр Федорович, и сватовство его принимала за шутку.

Но когда Пугачев решительно объявил Усте, что женится на ней, молодая девушка стала плакаться на свою судьбу злосчастную, которая разлучает ее с милым сердцу Васильюшкой.

— Отец, что же это?.. Неужели правда, что царь венчаться со мной задумал? — заливаясь слезами, спросила у Кузнецова Устя, когда от них уехал самозванец.

— Правда, дочка, правда, — с глубоким вздохом ответил старый казак.

— Не хочу я за царя замуж, постыл он мне!

— Ох, Устя, за царя-то бы ничего, только за настоящего.

— А разве этот не настоящий? — переставая плакать, с удивлением спросила у отца молодая девушка.

— Какой он царь!.. Беглый казак — вот кто твой суженый — дочка ты моя милая, сердечная!..

— Да неужели?!.

— Верно говорю, и звать его — Емельян, по прозвищу Пугачев… Жена у него, слышь, есть, ребятишки…

— Батя, как же он смеет свататься, когда у него жена есть и дети, разве это закон?

— Эх, дочка, про Пугачева закон не писан, делает он что хочет!..

— Я не пойду с ним под венец, не пойду!..

— Нельзя теперь этого сделать, Устя… Не пойдешь — себя погубишь и меня тоже: Пугачев зол и мстителен.

— Что же делать, что делать? — ломая руки, с отчаянием воскликнула молодая девушка.

— А вот что, дочка милая, сердечная, если хочешь живою быть и меня повешенным не видать, то покорись судьбе, — голосом полным мольбы, проговорил казак.

— А как же Василько, ведь я ему дала слово…

— Василько — казак умный, рассудительный, он поймет, что нам против Пугачева как было идти?..

— О, Василько, Василько мой, сердце мое! Приди скорей, сердечный, выручи свою суженую… Не то злой ворон заклюет твою голубку… О, гой еси, ветер буйный, снеси ты от меня весточку другу сердечному!.. — так плакала красавица казачка.

Но далеко был Василько. Пугачев отрядил его с другими казаками-мятежниками к Казани.

Не пришел молодой казак-богатырь вырвать свою голубку из злых когтей страшного ворона, и ветер буйный не принес ему о том весточку.

И волей-неволей пришлось Устинье покориться своей злой участи.

Настали сумерки.

Пугачев прислал своей невесте дорогой парчовый сарафан и приказал к вечеру «снарядиться» и ждать его «царского» приезда.

К Усте собрались девушки-подруги. Со свадебными песнями снаряжали и убирали они Устю ради приезда ее жениха «царя Петра Федоровича».

На поздравления своих подруг невеста «царская» отвечала горькими слезами.

Плакал и старик отец, благословляя дочку под венец с постылым суженым.

Устя, одетая в нарядное платье, дожидалась приезда Пугачева.

Пугачев приехал, посадил невесту рядом с собою и отдал приказ подносить вино.

Подносили вино в серебряных и золотых кубках, награбленных в одном помещичьем дому.

Полупьяный Пугачев, высоко поднимая кубок, громко сказал:

— За здоровье благоверной царицы, нашей возлюбленной невесты, Устиньи Петровны!..

А его Устя-красавица сидела как приговоренная к смерти.

Пьянство в доме Кузнецова продолжалось до утренней зари…

LXXI

Утром Пугачев с поезжанами и большой свитой приехал за невестой и вместе с нею отправился в церковь Петра и Павла, где собрано было духовенство всего Яицкого городка.

Церемония поезда состояла в том, что впереди жениха и невесты ехало множество казаков со знаменами и значками разных цветов. В церковь были допущены самые близкие, а вся остальная свита расположилась кругом, в ожидании парадного салюта. Служили всем собором, но кто именно венчал — Устинья не видала, ибо была покрыта фатой и горько плакала.

По окончании венчания был произведен салют из ружей, и новобрачные принимали поздравления, допуская к руке всех присутствовавших. Пугачев заплатил за венчание двадцать рублей. По его приказанию Устинью поминали на ектениях «благоверной императрицей».

Затем новобрачные отправились в дом Толкачева, где был приготовлен парадный обед.

Во время тостов и поздравлений все присутствовавшие называли Устинью «благоверной государыней» и подходили к ее руке. После обеда церемония окончилась подарками родным невесты и некоторым из приближенных самозванца.

Отец молодой, Петр Кузнецов, получил в подарок лисью шубу, сестра Устиньи, Марья, бывшая замужем за казаком Семеном Шелудяковым, получила пять аршин канавату; казак Денис Пьянов — пять рублей деньгами, а остальные были награждены зипунами и бешметами разной цены и достоинства.

В тот же день к мнимой государыне были приставлены из казачек две фрейлины: Прасковья Чапурина и Марья Череватая. Главною же надзирательницею за всем домом «государыни» была назначена Аксинья Толкачева, жена сподвижника самозванца.

Вся эта церемония и всеобщее поклонение нисколько не отуманили Устинью и не вселили в ней убеждение, что из простой казачки она сделалась императрицею.

Она не переставала сомневаться в Пугачеве и не верила в свое возвышение, стараясь выяснить свое положение.

По прошествии нескольких дней после своего венчания Устинья обратилась к Пугачеву с такими словами:

— Скажи ты мне, только скажи сущую правду, как попу на исповеди, кто ты?..

— Как кто?

— Ну так… Что ты за человек?..

— Разве ты не знаешь? — усмехнулся самозванец.

— И то не знаю!..

— Царь!..

— Ну, этому я не верю…

— Ты не веришь, Устинья, что я царь?.. — притворяясь удивленным, воскликнул Пугачев.

— Морочь других, да не меня, — совершенно спокойно проговорила красавица.

— Устинья, подумай, что ты говоришь! — грозно крикнул на молодую жену Пугачев.

— Аль неправду?

— Да знаешь ли ты, что за эти самые слова надо тебя избить?!.

— Небольно грозно, не робка я!..

— За эти слова расказнить тебя надо!

— Что ж, казни, не больно мила мне жизнь-то!..

— С чего ты задумала вопросы такие мне задавать? — после некоторого молчания проговорил уже мягче Пугачев.

— Видно, не по нутру тебе мои слова-то?

— В другой раз не подумай меня про то спрашивать, не то худо будет.

— Ты говоришь, что любишь меня.

— А если б не любил, давно бы у меня с петлей на шее была…

— Если бы любил, то не стал бы от меня скрывать… Обманул ты меня, сгубил мою молодость, не такой мне муж надобен! — со слезами проговорила Устя.

— Стар я, что ли? Так, пожалуй, любя тебя, бороды лишусь — сбрею… только люби меня… — с усмешкой сказал Пугачев.

— Никогда ты не дождешься моей любви!..

— Вот как… Посмотрим! Хоть ты и бой-девка, а все же я скручу тебя…

— Прикажи лучше убить меня…

— Пошто убивать… Таких красивых баб не убивают!..

Устинья так и не добилась правды от своего мужа и стала ненавидеть его еще более.

Скоро вернулся из-под Казани и лихой казак Васюк с известием к Пугачеву, что в Казань приехал генерал Бибиков и что теперь, пожалуй, им, пугачевцам, придется плохо.

— Не страшен мне Бибиков. В Казани у меня есть свои люди, они мне помогут и уберут с моей дороги питерского генерала! — выслушав донесение Васюка, спокойно проговорил Пугачев.

Каково же было удивление молодого казака, когда в горницу, где он разговаривал с Пугачевым, вошла Устинья.

Наряд на ней был хоть и красивый и дорогой, но уже не девичий.

Смутилась и растерялась Устя, увидя казака. Она не думала так скоро его увидеть.

— Что ж ты стоишь, вылупя глаза, кланяйся и целуй руку у царицы! — проговорил Пугачев, показывая казаку на свою жену.

Васюк недоумевал.

— У какой царицы? — спросил он.

— Ослеп, что ли? У царицы Устиньи Петровны!

— Как, разве она… — молодой казак недоговорил, он побледнел как смерть.

— Моя жена венчаная! — пояснил ему Пугачев.

Эти слова как громом поразили Васюка, и несколько мгновений он стоял как окаменелый, ничего не видя и не слыша.

— Что ты, Васюк? Аль на тебя столбняк нашел? — заметив растерянность и удивление казака, спросил его самозванец.

— Прости, государь, недужится мне… К тому же с дороги я устал, больно спешил к тебе! — глухо промолвил Васюк.

— Так ступай, отдохни… Прежде выпей только чару вина, поздравь меня и царицу!

— Что же, поздравить можно! — проговорил насмешливо казак и, принимая от пугачевского прислужника золотой кубок, наполненный вином, громко добавил:

— Пью за твое царское здравие и за твое, царица Устинья Петровна, желаю тебе счастливой и долгой жизни, любви и согласия, тебе, царь, и тебе, царица! — делая особенное ударение на последних словах, проговорил казак, и, поклонившись, покинул горницу Пугачева.

Не менее Васюка расстроена была и молодая жена Емельки Пугачева.

Она не забыла свою любовь к красавцу казаку и любила его больше прежнего.

Проклинала Устя свою судьбу злосчастную, которая навеки разлучила ее с милым, сердечным другом.

Пугачев на время принужден был оставить свою жену-красавицу и ехать к «войску», которое находилось под Оренбургом и держало город в осаде.

Устинью он поселил в Яицком городке, избрав лучший в городке дом старшины Андрея Бородина.

Тут же поселился и весь ее «придворный штат». У ворот «дворца» был поставлен караул из яицких казаков.

Ближайшими советниками Устиньи, ее охранителями назначены были отец Петр Кузнецов, Михайло Толкачев и Денис Пьянов.

Пугачев требовал, чтобы Устинья писала ему письма, и, так как она была неграмотна, оставил ей форму и приказал подписываться так: «царица и государыня Устинья».

Волей-неволей принуждена была Устя исполнять приказания постылого мужа и в ответ получала письма самозванца, почти всегда с препровождением каких-либо вещей или денег, которые она обязана была хранить.

«Всеавгустейшей, державнейшей великой государыне императрице Устинье Петровне, — писал Пугачев, — любезнейшей супруге моей радоваться желаю на несчестные годы. О здешнем состоянии, ни о чем другом сведению вашему донести не нахожу: по сие течение со всею армией всеблагополучно, напротиву того я от вас всегда известного получения ежедневно слышать и видеть писанием желаю. При сем послано от двора моего с подателем сего Кузьмою Фофановым сем сундуков за замками и за собственными моими печатями, которые по получении вам, что в них есть, не отмыкать и поставить к себе в залы до моего императорского величества прибытия. А фурман один, который с сим же Фофановым посылается, о чем по получении сего имеете принять и в крайнем смотрении содержать; сверх того, что послано съестных припасов, тому при сем прилагается точный реестр. Впрочем, донося вам, любезная моя императрица, остаюся я великий государь»[6].

Устинья жила в городке в отсутствие Пугачева тихо и смирно и почти никуда не выходила. Делила она свою скуку с фрейлинами и подругами, а мужчины редко бывали в ее горнице.

Толкачев с отцом Устиньи и Денисом Пьяновым, как ближние стражи ее здоровья, жили в том же доме, но в отдельном помещении, и с нею обедать вместе они не осмеливались, а обедали с Устиньею фрейлины и иногда жена Толкачева.

Ежедневно поутру приходил к ней атаман Каргин вместе со старшинами и рапортовали о состоянии постов. Устинья выслушивала их рапорты, и хотя принимала всех ласково, однако же никого не сажала. По праздничным дням все представители власти приходили к ней на поклон и целовали руку.

Однажды Устя сидела, задумавшись, в своей горнице, как вдруг одна из ее фрейлин пришла сказать, что царицу желает видеть какой-то молодой казак.

Догадалась красавица, что это был за казак, но и виду не показала, приказала принять его.

— Что тебе надо, зачем пришел? — такими суровыми словами встретила Устя своего возлюбленного.

Этой суровостью она как бы хотела заглушить свою любовь к молодому казаку, которого она не переставала любить.

— Что так неласково меня встречаешь, Устинья Петровна?

— Как смеешь ты так звать меня, я твоя царица!

— Вот как! Давно ли ты в царицы-то попала?

— Не забывай, Василий, с кем ты говоришь!

— Где уж забыть, помню, и рад бы забыть тебя, рад бы не помнить, да не смогу. Устя, сердце мое, зачем ты надругалась над моей любовью, и слово, что дала мне, зачем забыла? Неужели проклятый самозванец прельстил тебя, выдавая себя за царя Российского? Неужели ты, голубка, поверила ему? Ведь он гадюка ехидная, мятежник злой, сам гибнет и казачество с собой тянет, и ты такому-то злодею поверила.

Не слова, а какой-то стон вырвался из груди молодого казака.

Устя подняла свои красивые глаза и тихо, любовно промолвила, кладя свою руку на плечо молодого казака:

— А ты почем знаешь, что я поверила Пугачу?

— Зачем же шла-то за него!..

— И не пошла бы, Васильюшка, если б было возможно, если бы в ту пору был ты со мною…

— Так ты не любишь Пугачева?

— А ты думал люблю… ненавижу, презираю, как гадину какую!.. Если бы я не боялась греха, то задушила бы его в своих объятиях или бы нож всадила ему в глотку по самый клинок.

— Тебе не надо то делать; я сделаю, предоставь мне расправиться с злодеем!..

— Отомсти за меня, Васильюшка!..

— Да, да, голубонька, Василько отомстит и за тебя, и за себя, и за все казачество… Куда мне горько и больно было… Ведь я думал, ты совсем меня забыла и с самозванцем под венцом честным по любви стояла!.. А теперь, как я узнал, что ты его не любишь, как гора с плеч свалилась, и опять мне стал мил Божий мир и жизнь мила. Скажу тебе, голубонька, не о мести самозванцу я в ту пору думал, а о том, как жизнь свою постылую прикончить!

— Василько, сердечный!.. Так ты меня любишь!..

— Что спрашиваешь, бери меня и жизнь мою бери! — с чувством проговорил казак, падая к ногам красавицы Устиньи.

LXXII

Сергей Серебряков, как уже знаем, по воле судьбы исправлял должность секретаря Чики.

Пугачев и Чика, несмотря на все свое зверство, щадили Серебрякова, который не боялся говорить им правду в глаза и называл их мятежниками.

Как-то вечером, в отсутствие Чики, Серебряков сидел задумавшись в горнице.

Скрипнула дверь, и вошел незнакомый ему казак, рослый, плечистый, с добродушным выражением лица.

Войдя, казак низко поклонился Серебрякову.

— Тебе что?.. Может, ты к Чике — его нет дома! — сказал Серебряков вошедшему казаку.

— Он мне не надобен… — громогласно ответил вошедший.

— Так кого же тебе?

— Твою милость…

— Меня! — удивился Серебряков.

— Да!.

— Зачем?

— Поговорить мне с тобою надо!..

— Что ж, говори!

— Ты, барин, не знаешь, кто я, а я тебя знаю…

— Едва ли, я в первый раз и вижу-то тебя…

— Знаю, барин, знаю, как тебя и звать. И про то знаю, что ты ждешь не дождешься случая улизнуть отсюда.

— Вот как, да ты, казак, всезнайка!

— И твою зазнобу я, барин, знаю!..

— Ну уж это ты врешь!

— Ой не вру, барин! Любишь ты княжью дочь Наталью свет Платоновну.

— Казак, да кто же ты?.. Ты проник в мою душу, узнал мою сокровенную тайну!.. — с удивлением воскликнул молодой офицер.

— Изволь скажу: холоп я дворовый, звать меня Мишкой, а прозвище Труба.

— Чей же ты дворовый?

— Князя Платона Алексеевича Полянского.

— Князя Полянского!.. Ну, теперь нетрудно догадаться, почему ты знаешь мою тайну: тебе рассказал кто-нибудь из дворовых. Но как ты очутился здесь, ты бежал от князя?

— Зачем бежать… велика ли радость из холопа разбойником стать?..

— Так зачем же ты здесь?

— Князь меня послал…

— Решительно ничего не понимаю!.. Князь тебя послал сюда, к Пугачеву?..

— Ради тебя, барин, князь прислал меня!

— Что такое?.. Ради меня!..

Удивлению Серебрякова не было предела.

— Да, барин, ради тебя его сиятельство отрядил меня сюда… Немалого труда мне стоило добраться до этого логовища; прикинулся я беглым, бухнул в ноги проклятому самозванцу и слезливо говорю: — «Прими меня, батюшка-царь, в свое воинство, рад я за тебя, царя, живот свой положить». Пугач-то поверил, потому ловко провел я его, супостата!.. Вот я и стал здесь жить, стал разведывать, барин, про тебя, а тут мужик Демьянка, княжеский крепостной, со мною повстречался. Издавна знаком я с Демьянкой: он, слышь, из Егорьевских крепостных будет, он-то мне и указал тебя. Демьянка-то, барин, с нами заодно… — рассказывал Мишка Труба Серебрякову.

— Вот мы выберем времячко, да все втроем и дадим отсюда тягу! — добавил он.

Мишка Труба, рассказывая Серебрякову о своем пребывании в стане мятежников, говорил правду.

Немалых трудов ему стоило добраться из Москвы до Пугачевского стана.

Множество различных препятствий встретил он на своем пути.

Так же трудно было ему добраться и до самого Пугачева и притвориться преданным ему слугою.

Пугачев был хитер и обману не поддавался.

Интересна была встреча двух княжеских крепостных: Демьянки с дворовым Михалкой Трубою.

— Мишуха, ты ли! — тараща свои глаза, задыхающимся от волнения голосом проговорил Демьян, совсем, неожиданно встретя княжеского дворового, с которым был давно знаком.

— Я, я!..

— Ты как сюда попал, Мишуха?

— А ты-то как, Демьянка? — в свою очередь спросил княжеский дворовый.

— Воли, братец ты мой, захотел!

— И я того же…

— Стало быть, ты бежал от князя-то.

— Знамо, бежал…

— Ох, сердяга!.. Напрасно сделал ты это!

— А почему напрасно, ведь ты же, Демьянка, бежал!..

— Не я один, а много нас бежало-то… Из огня, братец ты мой, да в полымя мы попали. От злых господ бежали, да к самому что ни на есть злодею угодили… Эх, видно таковд наша судьбина мужицкая, горькая!..

Демьян тяжело вздохнул.

— Никак ты раскаиваешься? — спросил у него Труба.

— А то нет, да еще как раскаиваюсь-то…

— Ну?.. Стало быть, здесь плохое житье?..

— Уж какое житье, одна мука… кто Бога помнит, тому человеку не место здесь.

— Зачем же ты-то здесь?

— По глупости, по дурачеству; живучи здесь, изныло во мне сердце, не придумаю, как и вырваться из омута-то!..

— Хочешь, в этом я помогу тебе, Демьян?

— Помоги, Михалушка, помоги, родной, будь отцом, заставь век Бога молить, не то я утопну здесь, тина-то меня втянет в самую глубину болота смрадного! Выручи, помоги Христа ради!.. — Демьян чуть не в ноги поклонился княжескому дворовому. — Только не меня одного, барин несчастненький тут один есть, он тоже бежать хочет и ему уж помоги.

При этих словах Демьян рассказал Трубе про Сергея Серебрякова, как он томился в казанской вотчине и как его разбойники-пугачевцы увели с собою.

Мишухе Трубе только то и нужно было. Воспользовавшись свободным случаем, когда Серебряков находился один, он не замедлил к нему явиться и объяснил, как и зачем он очутился в стане у Пугачева.

— Так ты с Демьяном бежать собираешься? — после небольшого молчания спросил у княжеского дворового Сергей Серебряков.

— Чай, и ты, барин, с нами тоже, неужели в этом омуте останешься…

— Где остаться… Только трудно убежать-то… Не знаю, как за вами, а за мною смотрят во все глаза… Куда я вздумаю идти, и за мной следом идут! — печально проговорил молодой офицер.

— Об этом, барин, не заботься, пусть смотрят да следят разбойники, а мы все их проведем…

— Расскажи, Михайла, что твоему князю от меня нужно, или мало ему моего мытарства, может, опять он меня задумал в неволе держать?

— И, что ты, барин, наш князь соболезнует о тебе, жалеет… Призвал меня князь и говорит: «Если, Мишуха, выручишь ты мне от Пугачева господина офицера и привезешь его невредимым в Москву, вольную тебе дам и награжу деньгами»…

— Вот как, твой князь, снявши голову, по волосам плачет?..

— Мне не приходится, барин, судить вас с князем, кто из вас прав, кто виноват — не знаю. Одно только скажу тебе: князь кается в том, что он тебя в неволе держал, и хочет вину свою перед тобой загладить! — проговорил Серебрякову верный слуга князя Полянского.

— Едва ли он загладит свою вину. Сколько я вытерпел, выстрадал и за что… Ведь я из-за твоего князя чуть разбойником не сделался! Он за все, за все мне должен ответить.

— Мой господин-князь, отправляя меня сюда, такое слово молвил: «Скажи офицеру Серебрякову, что я готов дать ему удовлетворение такое, какое он пожелает!» — громко и с расстановкою проговорил Михалка Труба.

— Удовлетворение… Разве через то изгладятся из моей памяти те муки, которые я вытерпел?

— Говорю, барин, не мне судить… Судить вас будет Бог.

— Точно ты сказал, Михайла!.. Да, с князем один Бог нас рассудит… Этому Божьему суду я и покоряюсь! — Проговорив эти слова, Серебряков печально поник головою.

LXXII

Офицер Серебряков стал украдкой видеться с мужиком Демьяном и с дворовым Мишухой Трубой.

Виделись они ночью, когда разбойники-пугачевцы спали; днем, при встрече, они все трое и виду не показывали, что знакомы друг с другом.

Бесчинство, разгул, бесшабашное пьянство и всякий день новые казни происходили в стане Емельки Пугачева.

Пленных, которые отказывались служить ему, Пугачев приказывал вешать без разбора; нередко казни подвергались женщины и ни в чем не повинные дети.

Ни к кому не было жалости у злодея Пугачева; он спокойно смотрел на мучения несчастных.

Во время казни офицер Серебряков никуда не выходил и сидел в горнице, чтобы не слышать стонов и не видеть предсмертных судорог повешенных.

Сердце у Серебрякова обливалось кровью в благородном негодовании на злодея-самозванца; он не раз думал освободить свое отечество от этого кровожадного зверя, пристрелить его или зарубить саблею; но благоразумие удерживало его от этого: рисковать своею жизнью он не хотел.

У Серебрякова после разговора с Михалкой Трубой явилась надежда на не совсем еще потерянное счастье.

«Может, нам удастся бежать… Я доберусь до Москвы, потребую отчет у князя Платона Алексеевича… Вишь, он хочет мне дать удовлетворение, какое я хочу… я откажусь от всех удовлетворений… я все прощу охотно князю, если княжна Наталья станет моей женой», — таким размышлениям часто предавался молодой офицер, выжидая случая бежать.

Но случай этот не представлялся; напротив, теперь за Серебряковым удвоили надзор; Чика был хотя и на его стороне, но сам Пугачев не доверял молодому офицеру и давно бы его повесил, если бы не Чика.

А своего «первого министра» Емелька уважал и во многом советовался с ним и доверял ему.

— Что ни говори, Чика, а не по нраву мне твой секретарь… Хитрит он с нами, и рожа у него хитрая… того и гляди сбежит от нас… насмеется над нами, — так однажды мрачно проговорил Пугачев своему «первому министру».

— Небось, государь, не убежит. Меня он не проведет, я за ним смотрю в оба…

— Смотри, Чика, не прогляди. Лучше было бы, если бы ты повесил своего секретаря.

— Это самое, государь, мы успеем сделать с ним, когда хотим. Рук наших он не минует… Нужный он человек, а то давно бы его повесил, — проговорил Чика в ответ Пугачеву.

— Я тебе, Чика, за твою верную службу подарил этого офицеришку, делай с ним, что хочешь, в твоей он воле, а все же мой совет его повесить…

— Успеем, государь, повесить… Говорю, офицер в наших руках.

— А все-таки надзор за ним надо иметь строгий… слышишь?

— Слушаю, государь.

И вот Чика удваивает надзор за бедным Серебряковым, за ним всюду следят казаки-стражники.

При первом покушении на побег Серебрякова его пристрелили или повесили бы.

Теперь о побеге Серебрякову и его сообщникам — мужику Демьяну и дворовому Мишухе Трубе до более удобного времени и думать было нечего.

Дела Пугачева были теперь не так хороши и удачны, как прежде.

Оренбург не думал о сдаче и, имея небольшую охрану, все же отражал многочисленные толпы мятежников.

Пугачевская шайка начинала редеть. Пьянство и неурядица между Пугачевым и его приближенными стали отзываться и на всех мятежниках; начался ропот и непослушание.

Между казаками явилось недовольство на Пугачева, вызванное казнью «храброго и отважного» казака Васильки.

Васильку любили и уважали.

Пугачев отдал приказ повесить без суда этого общего любимца.

За что Пугачев обрушился своим страшным гневом на Васильку?

А вот за что.

Как-то раз самозванец вздумал навестить молодую жену и, оставив под Оренбургом свою ватагу, отправился к жене в городок, не предупредив ее о своем приезде.

Пугачев, своею скотскою любовью полюбив красавицу Устю, во многом ей «мирволил»; он хорошо знал, что жена его не любит, про то она откровенно ему сказала; Емелька на это мало обращал внимания.

«Теперь не любит, после полюбит, я добьюсь любви Устиньи, — по доброй воле не полюбит, силою заставлю любить меня», — так раздумывал самозванец дорогою к своей молодой жене.

Была уже глубокая ночь, когда он подъехал к дому, где жила Устя.

В Яицком городе давным-давно спали; нигде не видно было огонька. И тишина кругом стояла могильная.

Приехал Пугачев один, без своей «свиты».

У ворот дома жены он не увидал сторожевых казаков, иначе — «почетную стражу».

— Ишь, черти, дрыхнут, завтра отведают у меня плетей. Хорошо же стерегут они покой моей жены-царицы, — вслух проговорил самозванец, слезая с своего коня.

Он хотел было постучать в калитку, но калитка оказалась незапертой.

Пугачев послал отборную брань по адресу своего тестя Кузнецова, исполнявшего при своей дочери «царице» и при самом Пугачеве должность «министра двора».

— Погоди же, старый черт, я не погляжу, что ты мне тесть, прикажу тебе всыпать плетей полсотни, в ту пору будешь у меня вести порядок и как следует охранять царицу.

Ночь была темная-претемная, и Пугачеву пришлось чуть не ощупью идти по двору, чтобы добраться до крыльца. В общей темноте он заметил, что в одном из окон дома слабо мерцает огонек; он подошел к окну; дом был в одно жилье, и Пугачеву нетрудно было разглядеть, что делается в горнице, но окно чем-то было занавешено.

«Кажись, это окно выходит из спального покоя Устиньи. Неужели она не спит, огонь виден?» — подумал самозванец и хотел было уже отойти от окна, как до его слуха долетели голоса; в одном нетрудно было ему узнать голос жены, а другого он не знал.

— С кем это, глядя на ночь, Устинья вздумала разговаривать? А может, со своей фрейлиной или с какой-нибудь придворной дамой. Только, кажись, голос-то не бабий, — тихо проговорил Пугачев; он подошел еще ближе к окну и стал прислушиваться.

И вот что услыхал он у окна.

— Эх, Устя, сердце мое. Чего ждать, бежим скорей отсюда, благо самозванца проклятого, твоего постылого мужа, нет, — убедительно, любовно и ласково говорит ей чей-то голос.

— Куда же, милый, мы бежим? — спрашивает Устинья.

— Божий свет велик, найдем, голубонька, себе счастливое местечко где-нибудь.

— Боюсь я, Васильюшка…

— Чего, серденько мое?

— Ну, Пугач нас догонит!

— Где ему догнать; я припасу лихих коней и умчу тебя, голубонька, за тридевять земель.

— Что же, Васильюшка, я не прочь бежать от постылого мужа, только дай мне подумать.

— Что думать, серденько, завтра соберись.

— Уж больно скоро, Васильюшка.

— Откладывать, Устя, не надо, пока время есть, собирайся; прихвати с собой что поценнее — и гайда со мной.

Пугачев далее не стал слушать, он все понял и освирепел; он пошел в избу, где мирно спала «почетная стража», пинками и кулаками разбудил их.

Впросонках казаки-сторожевые никак не могли понять, как в их избе очутился «батюшка царь» и за что он их бьет.

— Дай срок, дьяволы, завтра вы завертитесь у меня под плетьми. На виселицу вас, проклятых, как паршивых собак передавить! — грозно кричал на оторопелых казаков Пугачев.

— За что, государь? — спросил один из казаков посмелее других.

Здоровенная пощечина, от которой едва устоял бедный казак, была ему ответом.

— Где Кузнецов? — спросил Пугачев.

Он был страшен, лицо у него то бледнело, то краснело, глаза налились кровью, и сам он весь дрожал, как в лихорадке.

— Спит давно, — ответили ему.

— Разбудить его, пса! Идите за мной да прихватите веревок.

Повелительно проговорив эти слова, Пугачев вышел из избы и тихо направился к дому жены; он хотел застать врасплох Устинью и ее полюбовника, лихого казака Васильку.

Казаки в безмолвии последовали за Пугачевым, не зная, зачем он их ведет «к царице».

Пройдя сени и остановившись у двери, которая вела в горницу жены, Пугачев остановился и, обращаясь к казакам, тихо проговорил:

— Стойте здесь и ждите моего зова.

А сам он пошел к двери и рванул ее; дверь оказалась запертой изнутри.

— Царица Устинья Петровна, Устя, отвори! — громко проговорил самозванец, постучав в дверь.

Послышался шорох, испуганные сдержанные голоса, потом все стихло.

— Отвори, не то велю дверь ломать! — уж грозно крикнул Пугачев.

— Кто стучит, кто смеет нарушать мой царский покой? — послышался недовольный голос Устиньи.

— Я, скорей отпирай!..

— Да кто ты?

— Иль по голосу меня, мужа-царя, не признала?

— Да неужели это ты? — притворно-удивленным голосом воскликнула молодая женщина, отпирая дверь.

Пугачев не вошел в комнату своей жены, а как зверь вбежал туда и стал с налитыми кровью глазами осматривать горницу.

— Что с тобой, царь, что это ты на ночь глядя пожаловал? — проговорила с трудом красавица Устя; голос у нее дрожал, как ни старалась она казаться спокойной.

— Где он, где? — заглядывая во все углы, даже под кровать, грозно спросил, у молодой жены Пугачев, задыхаясь от злобы и ревности.

— Кто, кто?..

Красавица была бледна как смерть.

— Твой полюбовник!..

— Что ты, царь, говоришь?..

— Не притворяйся, змея, убью!

— Что же, убей, тебе не привыкать проливать кровь невинную.

Молодая женщина несколько оправилась от испуга и неожиданности, она умела владеть собой и теперь, в самую критическую минуту, хотела побороть весь свой ужас и быть спокойной.

— Сказывай, проклятая, куда, где укрыла своего полюбовника! А, в окно улизнул, дьявол, не убежать ему от моей мести, поймаю! — дико крикнул Пугачев и выскочил в сени.

Спальная горница Усти была угловая, и два окна выходили на двор, а третье — в переулок, глухой и узкий. Это окно Пугачев увидел открытым и понял, что Васюк, спасаясь, выпрыгнул из него.

— К моей жене-царице забрался вор… изловите его; живым или мертвым притащите ко мне! — повелительно приказал самозванец сторожевым казакам, ожидавшим его приказаний.

Казаки ринулись со всех ног в конюшни и скоро верхами бешено поскакали по следам Васюка.

Ретив был конь у Васюка, не поймать бы его ни за что, если бы конь не оступился и не полетел в овраг, находившийся около дороги, увлекая за собой и лихого наездника.

Погоня подоспела; Васюка вытащили из-под коня, который сломал себе одну ногу; молодой казак принужден был покориться силе и был связан; казаки неохотно это сделали, — они любили Васюка и не верили, чтобы он был вором.

— Васюк не вор, им никогда он не был; не падок он до чужого добра, потому у Васюка своего немало… Может, он и вор — только женской чести… Царь, видно, застал его у своей жены-красотки и, чтобы скрыть от нас, казаков, свой стыд, вором его назвал, — так рассудил один старый казак, находившийся в числе других в погоне за Васюком.

Скрутили и повели беднягу Васюка на суд к Пугачеву.

А у того короток был суд: «до утра держать под замком в сарае, а утром повесить».

Емелька Пугачев не хотел постыдной огласки, что у его молодой жены есть полюбовник, спешил отделаться от Васюка… и едва только стало рассветать, как лихой казак-бо-гатырь был повешен на перекладине ворот того дома, в котором жила «царица» Устинья Петровна.

Из окон Устиньиной горницы видно было, как с петлей на шее болтался ее «милый, сердечный друг Васильюшка» с искаженным от страшной смерти лицом.

По поводу этой казни между казаками, как уже сказали, был сильный ропот:

— Уж больно крут стал царь.

— И не говори, так рвет и мечет!

— Нашего брата-казака стал вешать без суда и разбора.

— У него короткий суд…

— Разве это суд!

— Надо, братья-казачество, маленько поукротить царя-то…

— Известно надо…

— Из-за бабы казака повесил…

— Василько в воровстве царь обличил.

— Какое в воровстве… Станет Василько воровать… К Устинье Петровне он в горницу залез… Вот царь-то и озлобился на Васильку.

— За это дело всяк муж озлобится.

— Не женись на молодой девке…

— Устинья — огонь девка!..

— Сказывали царю, не женись, не послушал.

— И пусть теперь на себя пеняет.

— А что он с своей «царицей-то» сделал?

— Известно, по головке не погладил…

— Сказывают, бил ее долго и больно…

— Хорошо, что не убил совсем.

— И убьет, если попадет ему под сердитую руку. И тестя своего, «министра двора», говорят, царь так лупцевал плетью, что, слышь, слег старик.

— Какой он царь! — вступил в разговор с своими товарищами один старый казак.

— А кто же он?

— Иль не знаете? Если не знаете, то скоро узнаете! — проговорив как-то таинственно эти слова, старый казак умолк и замешался в толпу казаков, изъявлявших свое неудовольствие на Пугачева за казнь Васильки.

Появился Пугачев мрачный и злобный; переговаривавшиеся казаки смолкли и разошлись, унося в своих сердцах недружелюбие и недоверие к «императору» Петру Федоровичу.

Пугачев в порыве злобы хотел было убить Устинью, уличив ее в неверности, но раздумал и, не делая огласки, «маленько поучил ее», хоть это ученье «маленькое» уложило Устинью Петровну в постель на целых три месяца.

Теперь она еще более возненавидела своего постылого мужа-самозванца. Досталось от Пугачева и тестю, Петру Кузнецову: необузданный и злобный Емелька до тех пор бил его плетью, пока старик не упал без чувств.

Разделался Пугачев и с другими «чиновными особами», приставленными им для охраны «благоверной царицы» Устиньи Петровны, за то, что они не блюли ее и допустили «вора» влезть в окно ее горницы.

Самозванец поставил к жилищу своей жены новую стражу с приказом, под смертной казнью, за ворота не выпускать «царицу», и ускакал из городка под Оренбург с твердой надеждой взять приступом этот город.

LXXIV

В взволнованном Пугачевым крае дела принимали все более и более худой оборот: ожидали возмущения всего Яицкого края; башкирцы тоже волновались. Пугачев подкупил их старшин, и они стали нападать на русские селения и присоединяться к мятежникам. Служивые калмыки бежали. Другие инородцы, как то: мордва, чуваши и черемисы тоже возмутились и перестали повиноваться правительству.

Нечего говорить про крестьян: они целыми ватагами перебегали к самозванцу Пугачеву.

Губернаторы: оренбургский — Рейнсдорп, казанский — фон Брандт, симбирский — Чичерин и астраханский — Кречетников не знали, что делать, что предпринимать, потому что мятеж становился почти общим во вверенных их управлению губерниях. Они известили государственную военную коллегию о мятеже и просили вспомогательного войска.

Тяжелые обстоятельства того времени благоприятствовали беспорядкам.

Наши войска находились в Турции и в возмутившейся Польше.

Приказано было нескольким ротам и эскадронам из Москвы, Петербурга и Новгорода спешить в Казань. Начальство над этими отрядами поручено было генерал-майору Кару. Но он, видя, что ему не подавить и не одолеть мятежа, оставил армию и уехал в Москву, чем навлек на себя большую немилость государыни. Его заменил Бибиков.

На другой день праздника Рождества Христова, в морозную ночь, Александр Ильич, как уже мы сказали ранее, с большими уполномочиями, данными ему императрицей, прибыл в Казань.

Губернатор фон Брандт и прочие городские власти, а также и местные дворяне встретили Бибикова.

Александр Ильич был мрачен.

— Для чего вы дали Пугачеву так усилиться? Неужели вы не могли совладеть со злодеем вовремя? — как-то невольно вырвалось у него при взгляде на губернатора.

Брандт молчал понуря голову.

Бибиков с губернатором отправились в особую комнату для совещания. Совещались долго, и, когда Брандт уехал, Бибиков вышел к собравшимся властям, к командирам и офицерам, громко проговорил:

— Государи мои, я, право, не знаю, в своем ли уме губернатор или он его потерял. Что у него за план для истребления Пугачева?.. Он советует мне просить защитить границу Казанской губернии и не пропускать самозванца в оную. Да разве Оренбургская и прочие губернии не принадлежат России и государыне? Злодея должно истреблять во всех местах одинаково, и я, при помощи Божией, при вашем содействии, надеюсь подавить смуту и воздать должное злодею-самозванцу.

Эти слова ободрили не одних только присутствующих, но все население города Казани.

Бибиков принялся энергически за свои дела, от этих дел он почти не знал отдыха.

Вот как описывал положение дел Бибиков:

«Наведавшись о всех обстоятельствах, дела здесь нашел прескверны, так что и описать буде б хотел, не могу; вдруг себя увидел гораздо в худших обстоятельствах и заботах, нежели как сначала в Польше со мною было. Пишу день и ночь, пера из рук не выпуская, делаю все возможное и прошу Господа о помощи. Он один исправить может своею милостию. Правда, поздненько хватились. Войска мои прибывать начали вчера: батальон гренадер и два эскадрона гусар, что я велел везти по почте, прибыли. Но к утушению заразы сего очень мало, а зло таково, что похоже (помнишь) на петербургский пожар, как в разных местах вдруг горело и как было поспевать всюду трудно. Со всем тем с надеждою на Бога буду делать, что только в моей возможности будет. Бедный старик губернатор Брандт так замучен, что насилу уже таскается. Отдаст Богу ответ в пролитой крови и погибели множества людей невинных, кто скоростию перепакостил здешние дела и обнажил от войск. Впрочем, я здоров; только ни пить, ни есть не хочется и сахарные яства на ум не идут. Зло велико, преужасно. Батюшку, милостивого государя, прошу о родительских молитвах, а праведную Евпраксию нередко поминаю. Ух! дурно!»[7]

Администрация края была в плохом состоянии, и в местах, где еще не было бунта, господствовал полнейший беспорядок. Генерал фон Брандт, человек честный, но старый, не мог уследить за злоупотреблениями и удержать своих подчиненных от произвола, нарушения закона и лихоимства.

— Что за причина, — спрашивал его однажды Бибиков, — что вы так нерешительны стали в делах своих и все идет у вас навыворот, нет строгости и никакого взыскания с подчиненных? Я знал вас прежде за человека энергичного и справедливого.

Из сего разговора и немцу трудно было вывернуться, однако же Брандт пытался оправдаться.

— Что же мне делать и кого на места определять? — говорил он. — Все меня обманывают.

— Да вы бы приказали, — заметил Бибиков, — присматривать за порядком хотя бы к своим товарищам.

— Как это можно? — отвечал добродушно Брандт. — Если я сам не поеду по губернии, то и ни один из них не поедет.

Такие порядки были не в одной Казанской губернии, но и в большинстве правительственных учреждений тогдашнего времени. «Воеводы и начальники гражданские, — писал Бибиков князю Вяземскому, — из многих мест от страху удалились, оставя города и свои правления на расхищение злодеям». Коменданты, секретари и прочие деятели покидали свои места и бежали задолго до угрожающей им опасности. Край оставался без правителей, без защиты, и Бибикову приходилось прежде всего вступать в борьбу с чиновниками, борьбу едва ли не более трудную, чем с мятежниками. Не полагаясь на местную администрацию, необходимо было призвать деятелей извне и поручить им создание заново совершенно разрушенного порядка. Бибиков предвидел это еще в Петербурге и потому отправился в Казань с большою свитой, в которой были люди лично ему известные своею энергией и храбростью. Впоследствии в его распоряжение посланы были князья Щербатов и Голицын, полковник Михельсон и командированы полковники, бывшие с ним в Польше и отличившиеся под его начальством. В ожидании их прибытия Бибиков принужден был прибегать к полумерам и за недостатном, главнейшим образом, кавалерии, не мог воспрепятствовать дальнейшему развитию бунта. Последний охватил всю Оренбургскую губернию, и главнейшие города: Оренбург, Яик, Уфа, Кунгур и Челябинск были обложены мятежниками; что происходило в этих пунктах, в Казани ничего не знали. Все инородцы (киргиз-кайсаки, калмыки и башкиры) и большинство рабочих с пермских заводов перешли на сторону самозванца[8].

IXXV

— Ну, барин, теперича скоро конец нашему мытарству, — счастливым голосом проговорил мужик Демьян, обращаясь к Сергею Серебрякову, который все еще находился в должности секретаря у Чики и жил в его «кибитке».

— Уж я совсем, Демьян, отчаялся, — с глубоким вздохом ответил ему молодой офицер.

Серебряков, находясь в ужасном положении, чуть не пришел в отчаяние; он ниоткуда не ждал себе помощи, надежда на побег тоже мало его радовала, потому что он считал его почти невозможным.

«Первейший министр, граф Чернышев», так называл самозванец Чику Зарубина, как уже сказали, зорко стерег Серебрякова.

— Зачем отчаиваться, барин, грех! Надо на Бога уповать, — наставительным тоном проговорил Демьян.

— Тяжело мне, Демьян, больно тяжело.

— Знаю, барин, не легко, да что поделаешь, такова, видно, есть твоя судьбина, терпеть приходится… А ты полно, барин, горевать, спасение наше близко.

— Откуда, Демьян, видишь ты спасение?

— Как откуда? Да разве ты не видишь, что происходит в стане у самозванца?

— А что такое?

— А то, что недалеко то время, когда злодея-самозванца и всю его ватагу царицыно войско перебьет, всех в плен заберут… Пугачев и вся его сволочь головы повесили, ходят, ровно курицы мокрые… «Енерал» Бибиков память у них отбил… В стане у самозванца раздоры пошли… драки, пьянство…

— Когда ты бежать-то задумал? — спросил задумчиво у Демьяна Серебряков.

— А вот выберем ночку потемнее да и бежим. Слышал я, барин, Пугачев не нынче-завтра на приступ пойдет к Оренбургу со всем своим проклятым воинством… Вот мы в ту суматоху-то и убежим.

— Нелегко это сделать…

— Знаю, барин, нелегко. А Бог-то батюшка на что? Он нам поможет. А ты, барин, готовься, мол… И Мишухе я сказал… и его оповестил о побеге.

— А что его не видно?

— Слышь, при самом Пугачеве наш Труба находится… в свою свиту взял его самозванец.

— Вот как.

— Орел, а не парень Мишуха Труба! Провалиться — как он ловко провел Пугачева! Слышь, в доверие к нему вошел, в милость… Он тоже говорит, что самое подходящее время нам для побега, когда самозванец к Оренбургу на приступ пойдет… Он на приступ, а мы бежать… Так, что ли, барин, а? — спросил у Серебрякова мужик Демьян.

— Мне что же? Как вы, так и я, — как-то безучастно ответил офицер; он мало надеялся на успех задуманного побега.

— Известно, барин, чтобы, значит, сообща, все вместе.

— Я хоть сейчас готов.

— Сейчас невозможно. Тепереча разбойники на тебя во все глаза смотрят, а вот ночью иное дело. А ты, мол, барин, будь готов. Этой ночью не удастся, убежим завтра. Пугачев хитер, дьявол; не говорит, когда на приступ пойдет.

Положение Оренбурга было ужасное.

От осады Пугачева город терпел большую недостачу в провизии, у жителей отбирали муку, крупу и другие съестные припасы и стали выдавать всем поровну и умеренно, потому у одного было много заготовлено хлеба, а у другого совсем не было; за неимением коровьего мяса ели лошадиное; куль муки продавали за двадцать пять рублей; стали жарить бычачьи и лошадиные кожи и, мелко изрубив, мешали в хлебы; следствием этого начались болезни, жители роптали, боялись мятежа; несмотря на все это, Оренбург Пугачеву взять было трудно и самозванец не решался на приступ.

В то время в оренбургском остроге сидел в оковах известный злодей, под именем Хлопуша, который более двадцати лет разбойничал в тех местах. Хлопушу три раза ловили, судили, наказывали, ссылали в Сибирь, и он три раза находил способ бежать с каторги.

Губернатор Рейнсдорп вздумал было посредством Хлопуши повлиять на Пугачева, т. е. послать с ним увещевательные грамоты, обещая за это Хлопуше помилование.

Хитрый разбойник клялся исполнить губернаторский приказ; его отпустили, вручили ему увещевательные грамоты, с которыми он и отправился в стан Пугачева.

Разумеется, Хлопуша не вернулся к губернатору, остался у Пугачева и был им обласкан и «произведен в полковника».

Хлопуше хорошо был известен край, на который он так долго наводил ужас своими разбоями. Пугачев поручил ему грабеж и возмущение заводов. Хлопуша оправдал доверие самозванца: он с небольшой ватагой разбойников пошел по реке Сакмаре, стал возмущать окрестные селения, дошел до уральских заводов и переслал оттуда Пугачеву пушки, ядра, порох и умножал свою шайку недовольными мужиками и башкирцами.

Пугачев, наводивший страх и ужас на Оренбург и грозивший взять этот город приступом, принужден был отступить от Оренбурга.

Бибиков направил большую армию к Оренбургу. Генерал князь Голицын со своим корпусом загородил мятежникам московскую дорогу, действуя от Казани до Оренбурга; генералу Мансурову дали назначение прикрывать Самару; генерал Ларионов отряжен был к Уфе. Для прикрытия Волги со стороны Пензы и Саратова был послан с большим отрядом гвардии поручик Державин, впоследствии известный поэт.

Пугачеву приходилось плохо. Под Оренбургом он потерпел страшное поражение от князя Голицына. Голицын разделил свое войско на две колонны и стал приближаться к крепости Татищево, которая находилась в руках Пугачева. Открыли сильный огонь по мятежникам, из крепости отвечали также выстрелами. Более трех часов не прекращалась канонада с обеих сторон. Князь Голицын, видя, что пушечными выстрелами не возьмешь крепости, отдал приказ генералу Фрейману с левой колонной идти на приступ. Пугачев встретил их пушечными выстрелами. Фрейман отнял все пушки.

— Братцы-солдаты, — кричали мятежники, — что вы делаете? Вы идете драться и убивать свою братию-христиан, защищающих истинного своего Государя Императора Петра III, который здесь в крепости сам находится.

Но эти слова не произвели никакого впечатления на солдат.

Мятежники дрались отчаянно, но принуждены были уступить и бежали во все стороны. Конница бросилась их преследовать, поражая по дорогам.

Кровопролитие было ужасное. В одной крепости было убито более тысячи трехсот мятежников.

Почти на пространстве двадцати верст лежали тела их. Не дешево и Голицыну досталась эта победа: у него выбыло из строя до четырехсот человек убитыми и ранеными, в том числе более двадцати офицеров.

Победа над Пугачевым была решительная: тридцать шесть пушек и более трех тысяч пленных мятежников достались победителям. Пугачеву приходилось куда плохо, ему пришлось спасаться бегством.

— Что же это! Неужели все потеряно? И моим красным дням настал конец? — задумчиво проговорил Пугачев.

— Бежать надо, царь-батюшка: беги, спасайся! — говорили ему мятежники.

— А вы что?

— И мы за тобой, — ответили Пугачеву.

И вот он с шестьюдесятью казаками сумел пробиться сквозь наши войска и только с четырьмя казаками, остальные были убиты, — прибыл в Берды.

Во время осады Татищевой крепости в ней находились также офицер Серебряков, дворовый Михайло Труба и мужик Демьян.

За несколько дней до штурма Голицыным крепости Пугачев и Чика взяли их с собою, и план их побега, к сожалению, этим был расстроен.

В числе мятежников были взяты в плен и они. Напрасно Сергей Серебряков, а также Труба и Демьян уверяли, что они не мятежники, — им не поверили и заперли всех троих в крепости, в небольшом сарае, до произношения над ними суда и расправы.

И по воле судьбы бедняга Серебряков очутился опять в заключении.

Когда крепость была очищена от мятежников, стали сортировать пленных.

Дошла очередь и до Сергея Серебрякова, Демьяна и Мишухи.

На Серебрякове был мундир гвардейского офицера, хоть довольно поношенный, а поверх мундира был надет простой полушубок, потому что стояла зима и начинались сильные морозы.

Серебряков требовал, чтобы его свели к главнокомандующему.

Волей-неволей доложили о нем князю Голицыну.

Суровым взглядом окинул главнокомандующий вошедшего Серебрякова и грозно у него спросил:

— Кто ты? изменник?

— Вы ошибаетесь, князь, я офицер и верный слуга ее величества, — с достоинством ответил Сергей Серебряков.

— Верный слуга ее величества находился между тем в Пугачевской шайке; кажись, непристойно русскому офицеру, притом гвардейцу, быть вместе со злодеем-самозван-цем, — не без иронии заметил Серебрякову князь Голицын.

— Прежде чем судить меня, бросать каменьями, вы бы спросили, ваше сиятельство, как я попал в разбойнический стан.

— К чему допрос? Измена ясна, и вы, господин офицер, будете расстреляны.

— Как, князь, без суда?

Бедняга Серебряков изменился в лице.

— Без суда предавал казни только один злодей Пугачев… Вы завтра будете судимы военным судом, приговор которого мне заранее известен, — сухо промолвил князь Голицын.

— Я прошу вас меня выслушать.

— К чему? Я знаю, вы станете оправдываться, уверять в невиновности, но я не поверю вам.

— Это, князь, жестоко.

— Может быть, но эта жестокость вызвана изменой.

— Я… я не изменник, клянусь вам.

— Повторяю, я вам не верю.

— Господи, что же мне делать, что делать? Как оправдать себя, как смыть с себя ужасное пятно, которое вы, князь, кладете на меня? — со слезами воскликнул Серебряков.

Этот крик горя и отчаяния, вырвавшийся из измученной груди молодого офицера, наконец тронул князя Голицына.

— Хорошо, я готов, господин офицер, выслушать ваше оправдание, извольте говорить.

Серебряков в коротких словах передал, как он очутился в стане мятежников, т. е. как он сидел в заключении в усадьбе князя Полянского, как на эту усадьбу напали пугачевцы и увели его с собою, как предлагали ему служить Пугачеву, — в противном же случае угрожали повесить.

— Пугачев вешал без разбора всех, как же он пощадил вас, за что? — прерывая рассказ Серебрякова спросил у него князь Голицын.

— За меня заступился его приближенный Чика, — не без смущения ответил молодой офицер.

— Чика? Слышал я и про этого злодея; по своим злодеяниям он ничем не уступал Пугачеву. Почему сей злодей был вашим заступником, господин офицер? — подозрительно продолжал свой допрос князь Голицын. Он сомневался в невиновности Серебрякова.

— Вы не верите мне, князь, и признаете все еще за изменника?

Молодой офицер, проговорив эти слова, печально поник головой.

— Ваше оправдание детски наивно; вы рассказываете, что князь Платон Алексеевич Полянский, которого я глубоко уважаю, держал вас в своей усадьбе в заключении, а за что — не говорите?

— Для вас, князь, все равно.

— Для меня — может быть, но не для закона.

— Что же, прикажите меня расстрелять…

— Этого я не сделаю, а прикажу вас отправить к главнокомандующему в Казань.

— К генералу Бибикову, — обрадовался Серебряков.

— Да, а вы его знаете?

— О, да, я глубоко уважаю военные заслуги его превосходительства Александра Ильича.

— Тем лучше, вы завтра же будете отправлены, извините, под конвоем, в квартиру главнокомандующего, — сухо проговорил князь Голицын и приказал увести Серебрякова.

LXXVI

На другой день после взятия крепости Татищевой Сергей Серебряков, Мишуха Труба и мужик Демьян были отправлены князем Голицыным с рапортом к главнокомандующему Бибикову в Казань.

Серебряков был лично знаком с Александром Ильичом и в одно время служил у него под командою.

Бибикову доложили, что князь Голицын прислал к нему с рапортом «важных изменников», взятых в плен в числе других мятежников, и что между ними был один офицер.

Главнокомандующий приказал привести пленного офицера-«изменника».

Каково же было его удивление, когда в этом «изменнике» он узнал своего сослуживца, хорошего и дельного офицера.

— Неужели ты… вы, Серебряков?! — не веря своим глазам, воскликнул Александр Ильич.

— Так точно, ваше превосходительство!.. — печально ответил молодой офицер.

— Какими судьбами… Как это могло случиться, что вы очутились в шайке Пугачева?.. Вас обвиняют в измене… Неужели вы…

— Я не изменник, ваше превосходительство!..

— Но в рапорте ясно говорится…

— Князь Голицын признает меня за изменника, он не верит ни моим словам, ни моим клятвам…

— Чтобы вас признали невиновным в измене, надо к тому представить доказательства.

— Какие же доказательства, ваше превосходительство, у меня их нет!..

— Странно… Довольно странно, господин офицер!..

— И вы, ваше превосходительство, не верите мне?.. А я было надеялся… — с горечью проговорил бедняга Серебряков.

— Что вы — изменник, я этому не верю, но вы все же должны мне объяснить, как попали к Пугачеву…

— Я… я все расскажу вам, ваше превосходительство!

— Пожалуйста… У меня есть время выслушать вас… Предупреждаю: вы должны все сказать без утайки, этим, может быть, вы себя оправдаете и смоете черное пятно, которое на вас видят некоторые, только не я… — ласково и участливо проговорил Александр Ильич, не спуская своих добрых глаз с офицера.

Бибиков усадил Серебрякова с собою рядом на диван и стал со вниманием слушать грустную страницу из его жизни.

Серебряков начал с того, как он служил адъютантом у фельдмаршала Румянцева-Задунайского, как был им послан в Петербург с важным донесением к императрице и как императрица изволила вручить ему письмо к фельдмаршалу. Не утаил он и того, как из милости попал в немилость к князю Полянскому и как однажды князь приказал его взять и несколько дней держал под замком в саду, в беседке, и потом отправил в свою казанскую усадьбу и держал его там тоже взаперти, как «холопа или колодника», и как отряд пугачевцев освободил его из неволи.

— Признаюсь, своим рассказом вы заставили меня печально удивляться, даже более, я просто поражен, как князь Платон Алексеевич Полянский мог так поступить с вами? За что обрушилась на вас его немилость? Положим, князь подчас бывает и крут, но все же умен и благороден, не станет нападать безвинно. Скажите, за что прогневался на вас князь? — выслушав рассказ Серебрякова, спросил у него Бибиков.

— Ваше превосходительство, дозвольте мне о том умолчать.

— Если вы начали со мною говорить откровенно, то и кончайте. Может, от этого многое зависит!

— Я повинуюсь вам, ваше превосходительство, и первому вам открою мою сердечную тайну… Я люблю дочь князя Полянского, — тихо и смущенным голосом проговорил Серебряков.

— Княжну Наталью Платоновну?

— Да, ваше превосходительство!

— Ну, а что княжна? — быстро спросил у молодого офицера Бибиков.

— Княжна тоже меня любит.

— Взаимная любовь, хорошо. Ну теперь мне известно, за что князь Платон Алексеевич обрушился на вас своим гневом. Он узнал про вашу любовь?

— Он застал меня с княжной в саду.

— Понимаю, понимаю! Густой, тенистый сад, лунная чарующая ночь, песня соловья, два юных влюбленных сердца и т. д. Вдруг дух злобы и мести, в образе старика князя, он махнул жезлом, и молодого голубка отрывают от голубки и сажают в клетку под замок. Так ведь, знаю. Сам был молод, сам любил лунную ночь и песни соловья. Только со мной такой беды не случилось, в клетку меня не саживали! — весело проговорил Александр Ильич.

Но эта веселость была мимолетна, скоро облако печали опять появилось на его открытом, добром лице.

— Боюсь я, Серебряков, чтобы здесь, в Казани, не угодить мне под старость в клетку, уж очень много здесь всякого накопилось сора, злобы и зависти, а матушка-царица прислала меня сюда затем, чтобы я весь сор и злобу помелом вымел отсюда. Не ведаю, удастся ли мне то совершить, а хотелось бы сослужить последнюю службу земле родной, вымести помелом крамолу и смуту… О том у Господа помощи прошу… Бремя куда тяжело — не по моим слабым силам!

Проговорив эти слова, главнокомандующий печально поник своею головой, которая серебрилась от седых волос; хотя Бибиков был и не стар, но от забот и непосильного труда он рано поседел. Да и нельзя было не поседеть ему: великую, ответственную службу нес он на плечах своих, не зная ни отдыха ни покоя.

— В рапорте князь Голицын мне пишет, что ты и двое мужиков, что с тобой приведены сюда, находились будто, по его догадкам, на службе у Пугачева и тем свою жизнь спасли от виселицы, — после некоторого молчания спросил Бибиков у Серебрякова, переходя с вежливого «вы» на дружеское «ты».

— А как думаете вы, ваше превосходительство?

— Я уверен, голубчик, что беглому каторжнику-само-званцу ты служить не будешь…

— Ваше превосходительство, я не знаю, как мне и благодарить вас за ваше правдивое мнение о мне, я скорее бы себя убил, чем стал слугою Пугачева! — с чувством проговорил молодой офицер.

— Верю, голубчик, а все-таки ты мне скажи откровенно, как это ты петли избежал?.. За что, про что помиловал тебя проклятый Пугачев?..

— Чика, его приближенный, взял меня к себе, чтобы я у него, безграмотного, писарскую должность исправлял, — откровенно ответил Серебряков.

— Так, так… тем ты и спасся от виселицы?

— Точно так, ваше превосходительство!..

— Ну, это нельзя почесть за службу самозванцу, ты учинил то нехотя, не желая напрасно потерять свою жизнь… В этом никакого преступления я не вижу…

— Как мне благодарить ваше превосходительство?.. — радостным голосом воскликнул Серебряков.

— Не за что, голубчик, я только не нашел тебя виновным, поэтому и от ответственности освобождаю… А если бы я узнал, что ты, русский дворянин, служишь самозванцу Пугачеву, в ту пору не помиловал бы я тебя, будь ты мне хоть брат родной. Служба требует справедливости… ни брату, ни свату, ни милому другу мирволить не буду… Ты у меня побудешь или в Москву поедешь?

— Как вы прикажете?

— Приказывать тебе я не могу, а советовать могу. Не спеши в Москву, поживи здесь… Хочешь на службу, и службу тебе дам, мне крепко нужны честные и правдивые служаки, а такими я здесь не богат.

— Я с радостью готов служить под начальством вашего превосходительства!

— Только, голубчик, ты ведь без вины виноватым оказываешься. Тебе государыня изволила вручить письмо для передачи фельдмаршалу Румянцеву-Задунайскому, и ты…

— Я не мог исполнить волю ее величества, потому что все время находился в заключении.

— Понимаю, потому и называю тебя без вины виноватым. Но все же императрица станет, пожалуй, на тебя гневаться. А письмо-то у тебя находится?

— Как же, у меня… Я берегу его как святыню.

— Береги, береги. А вот тебе, Серебряков, мой совет: останься у меня. Я здесь найду тебе дело, у меня дела по горло, а рук нет. Об тебе я отпишу в Питер, все подробности выставлю, постараюсь обелить тебя, героем тебя назову. На самом деле ты такой и есть.

— Помилуйте, ваше превосходительство, какой я герой!

— А разве не геройство самозванцу в глаза сказать, что он есть за человек?.. Над тобой, голубчик, ведь петля висела, нет, что ни говори, а ты герой.

— Я постараюсь, ваше превосходительство, это почетное название заслужить, вполне доказать его на деле.

— Докажи, докажи, Серебряков, я в ту пору о тебе вторую грамотку составлю, награды тебе буду просить.

— Премного благодарен, ваше превосходительство! — Серебряков низко поклонился главнокомандующему.

— Успеешь благодарить после, а теперь научи, как о тебе в Питер писать… Тут выходит дело щекотливое, нешуточное: правду писать, надо князя Полянского припутать и его дочь, а впутывать их мне не хочется, я уважаю и что Платона Алексеевича, а также и его дочь — примерную девицу. Никакого пятна класть нам на них не приходится, так я говорю или нет?

— Совершенно так, ваше превосходительство, я только что хотел вас о том просить.

— Вот и давай думать, как князю Полянскому сухим из воды выйти. Только ты уже, голубчик, думай, а у меня, чай, сам знаешь, много других дум в голове, те думы, пожалуй, поважнее будут. Ну, прости покуда… Тех мужиков, что с тобою ко мне привели, отдаю в твое полное распоряжение, запиши их хоть в ополчение: люди, говорю, нам нужны. Жить ты будешь при мне. Я к себе тебя адъютантом назначаю. Горницу, где будешь жить, покажет тебе мой денщик. Ступай!..

Бибиков протянул Серебрякову руку, которую тот с чувством пожал.

Теперь бедняга Серебряков вздохнул свободнее: за него есть кому заступиться, на генерала Бибикова, честнейшего и правдивого, он надеялся.

LXXVII

Разбитый наголову Пугачев поздним вечером прискакал в Берду только с четырьмя своими приближенными; между ними был Бородин.

Пугачев был бледен и сильно встревожен.

— Бородин, неужели всему конец… А? — подавив в себе вздох, спросил самозванец у своего приближенного.

— А я почем знаю!.. — мрачно ответил тот.

— Да нет, мы еще погуляем по матери сырой земле!.. Попьем винца и поиграем с боярами. Ведь так?..

— Может и так, а может, скоро и с нами расправа начнется и угодим мы в петлю.

— Типун тебе на язык, собака! — прикрикнул Пугачев на своего приближенного.

— Ругайся не ругайся, а петли нам не миновать, — ворчал Бородин.

— Ты получишь ее раньше, чем думаешь, если не дашь каши своему проклятому языку! — грозно крикнул Пугачев.

Бородин замолк, но затаил в сердце злобу к Пугачеву.

Опасаясь наступления князя Голицына и вылазки из Оренбурга, Пугачев приказал тотчас же сменить с караула всех крестьян и солдат, а на их места поставить яицких казаков как людей, более ему преданных и более опытных в сторожевой службе.

В Берде еще не знали о поражении Пугачева, и потому распоряжение это удивило многих казаков.

— Что за чудо, что нас сменяют не вовремя и гонят целыми толпами в Берду? — спрашивали караульные друг друга, а кто полюбопытнее обращались за разъяснениями к своим «командирам», а те, сами не зная ничего, шли в «военную коллегию».

В числе явившихся в главное управление самозванца был Хлопуша. Он застал в комнате одного писаря, от которого не получил удовлетворительного ответа.

— Тебе что за нужда, — сказал писарь, — знал бы ты свое дело да лежал бы на своем месте. Вот и все!

Хлопуша отправился к Творогову и проходя по улице, увидал, что яицкие и илецкие казаки укладывают на воза свои вещи.

— Что это значит? — спросил Хлопуша.

— А это те казаки, — уклончиво отвечал Творогов, — что приехали из своих мест за хлебом и теперь собираются домой. Я с ними жену свою отпускаю, а ты поди распусти свою команду.

Хлопуша исполнил приказание и пошел было к Шигаеву, но тот ушел из дома с Чумаковым и Бородиным.

Бородин, как очевидец всего происшедшего под Татищевой, был уверен, что дело, затеянное яицкими казаками, окончательно проиграно, и потому в тот же вечер отправился к Шигаеву и рассказал ему происшедшее.

— Знаешь ли ты, нашей волюшке конец настал! И надо бежать, пока можно…

— Как, разве ты хочешь бросить царя? — спросил Шигаев у Бородина.

— Вора-самозванца ты царем называешь… Больше я ему не слуга…

— Ох, Бородин, поберегись…

— Ты как хочешь, Шигаев, а я убегу… в Оренбург поеду с повинной.

— А как тебя там повесят!

— Повинную голову и меч не сечет… Куда бы хорошо было связать нашего самозванца да к Бибикову!

— Поди-ка скрути, скорее он тебя скрутит да в петлю!..

— Руки коротки… Было время да прошло!..

Казак Григорий Бородин выполнил задуманное и бежал с повинной в Оренбург.

Эта измена произвела сильное впечатление на Пугачева. Он упал духом и догадывался, что расплата за все его злодеяния близка.

Пугачев не стал более скрывать, что под Татищевой его разбили наголову, и ранним утром призвал к себе своих приближенных Максима Шигаева, Андрея Ветошнова, Федора Чумакова, Ивана Творогова, Тимофея Падурова и Коновалова.

Он рассказал им о своем поражении и обратился к ним за советом, как быть, что делать.

— Как скажете, детушки, как посудите, как быть, куда идти?

— Мы сами не знаем…

— Одно знаем: пришла беда — растворяй ворота!..

— Надо спасать свои животы…

Отвечали ему приближенные. Они были хмуры и мрачны.

— Я так думаю, братья-казачество, что нам способно теперь пробраться степью… через Переволоцкую крепость в Яицкий городок. Крепость мы возьмем непременно, укрепимся как следует и станем защищаться.

— Твоя власть, государь, куда ты, туда и мы.

— Поедем лучше, царь, под Уфу, — говорил Творогов, — а если там не удастся, то будем близко Башкирии и там найдем спасение.

— Не лучше ли, — заметил Пугачев, — нам убираться на Яик, там близко Гурьев городок, в коем еще много хлеба оставлено, и город весьма крепок и силен.

Эти последние слова были поддержаны и Шигаевым.

— Пойдем в обход на Яик, через Сорочинскую крепость, — сказал он.

Решаясь двигаться по этому направлению, Пугачев послал казака за Хлопушей.

Тот пришел тоже мрачный и угрюмый.

— Ты много шатался по степям, — сказал Пугачев, — так не знаешь ли дороги общим Сыртом, чтобы пройти на Яик?

— Этой дороги я не знаю, — отвечал Хлопуша.

— Тут есть хутора Тимофея Падурова, — заметил Творогов, — и он должен знать дорогу.

Однако Падуров не брался быть провожатым по степи в зимнее время.

— Ты здешний житель, — говорил Пугачев, — сыщи ты мне такого вожака, который бы знал здешние места — большую награду дам.

— Вчера приехал оттуда казак Репин, — отвечал Падуров, — и сказывал, что там дорога есть.

Репин был призван в совет, и ему приказано быть колоновожатым. «Командирам полков» велено готовиться к походу, но собирать к себе только доброконных, а остальным и всем пешим разрешено идти кто куда хочет.

Шигаеву было поручено раздать вино и деньги, которых было четыре тысячи рублей — все медной монетой. Лишь только выкатили несколько бочек из сорока, бывших в складе, как народ с криком бросился к ним, и каждый старался в широких размерах воспользоваться разрешением самозванца. Произошла свалка, шум и драка.

Пугачев узнал, что один из ближайших его сообщников, казак Бородин, ему изменил и бежал в Оренбург. «Если бы генерал Рейнсдорп, по получении известий от Бородина, сделал вылазку в ту же ночь, то очень возможно, что сообщники Бородина выдали бы самозванца; но утром они были бессильны, так как хорунжий Горлов успел донести о замыслах Бородина и о его бегстве». Пугачев досадовал, что ему не пришлось повесить Бородина.

Пугачев принял меры против заговора и, опасаясь, чтобы другие до времени не последовали примеру Бородина, приказал расставить к стороне Оренбурга караулы и не пропускать никого.

На улицах Берды с самого утра видно было йебывалое движение: спешно укладывались пожитки и награбленное имущество. Шигаев раздавал медные деньги, а у бочек с вином бушевала и шумела пьяная толпа.

«Опасаясь, что шум и крики привлекут внимание оренбургского гарнизона и пьяное сборище может быть застигнуто врасплох, Пугачев приказал казакам готовиться скорее к походу и выбить у бочек дно. Вино широкой рекой полилось по улицам Бердинской слободы».

Не ожидая, пока соберется все ополчение, Пугачев с десятью пушками, с яицкими казаками и толпой не более двух тысяч выступил из Берды по дороге на Переволоцкую крепость. В слободе остались пьяные да те, что, потеряв веру в самозванца и не зная, куда преклонить голову, решились явиться с повинною.

Длинною вереницей тянулись они к Оренбургу, кто верхом, кто на санях; многие везли с собою хлеб и сено, но большая часть шла пешком с женщинами и детьми. В этот день пришло в город 800 человек, а в последующие дни число их достигло 4000 человек. Всех прибывших сажали под арест и допрашивали.

Вскоре после этого Пугачев потерпел поражение у Сакмарского городка.

Участь самозванца была решена, и голова его была оценена в несколько сот червонцев.

LXXVIII

Главнокомандующий Бибиков откладывал день за днем послать рапорт о Сергее Серебрякове в Петербург, в военную коллегию.

Серебряков, сгорая желанием узнать решение своей участи, обратился к Бибикову с таким вопросом:

— Смею спросить, ваше превосходительство, изволили вы послать обо мне рапорт?

— Не посылал да и не пошлю, — ответил ему Александр Ильич.

— Как? Почему?

— Пошли я о тебе рапорт в военную коллегию, замучают и тебя и меня; ответы я писать не горазд, да и некогда. А вот что, голубчик, я придумал: не нынче-завтра изловим мы злодея Пугачева и усмирим мятеж. В ту пору вместе с тобой в Питер поедем; на словах про тебя я все изложу царице-матушке, стану за тебя просить. Сам ведаешь, наша государыня справедлива и тебя, без вины виноватого, простит… На бумаге того не передашь, что на словах. А ты, Серебряков, служи и будь уверен, что служба твоя не пропадет.

— А и то несказанно доволен вашим превосходительством, и ради службы готов жизнь свою положить.

— Твой патриотический порыв похвален, но все же свою ты жизнь побереги для княжны Натальи Платоновны, — с улыбкой промолвил Бибиков. — Ну, что покраснел, ровно маков цвет… Дай срок, господин офицер, дело мы сделаем, дурную, сорную траву выполем, тогда и твою судьбу с княжною отпируем.

— Никогда не дождаться мне этого счастья, ваше превосходительство, не судьба мне быть мужем княжны Натальи Платоновны, — печально промолвил Серебряков.

— А я говорю — будешь. Только дай со злодеем расправиться.

Бибиков был всегда хорош и ласков со своим молодым адъютантом. Немного времени прошло, как Серебряков служил, но уже успел приобрести его доверие и расположение. В последнее время Александр Ильич стал неузнаваем: куда девались его хмурость и недовольство. Успехи нашего войска против мятежников несказанно радовали его, и здоровье главнокомандующего стало поправляться; явилась у него прежняя бодрость, энергия, и известие, что злодей Пугачев потерпел второе, окончательное поражение у Сакмарского городка, привело в неописанную радость Бибикова и все наше войско. Бибиков принялся с большим рвением заниматься усмирением мятежа и проводил дни и ночи за работой. Это опять надломило его расшатанное здоровье, а сильная простуда уложила Александра Ильича в постель; но и в постели он не переставал заниматься: лежа подписывал приказы и делал распоряжения командирам полков. Бибиков не думал об опасности, но опасность была близка: начался бред от сильного жара, пропал аппетит, и дня в два-три Александр Ильич так осунулся и побледнел, что его едва можно было узнать.

Доктора принимали все меры, но их усилия вырвать у смерти нужного для России человека остались тщетными. Александр Ильич понял свое положение и стал приготовляться к смерти.

Серебряков неотлучно находился при больном; только на несколько часов ночью его сменял любимый денщик генерала.

Болезнь застала Александра Ильича в татарском селении Бугульме, — это селение раскинуто среди огромной степи.

Как-то утром Серебряков, войдя в горницу, обвешанную по стенам коврами, где лежал больной главнокомандующий, застал его в худшем положении.

Александр Ильич лежал, вытянувшись во весь рост, лицо его было бледно, нос обострился; он тяжело дышал и был в забытьи; временами хриплые стоны вырывались из груди больного.

У Серебрякова, при взгляде на Бибикова, больно сжалось сердце и как-то невольно появились слезы.

Больной открыл глаза и увидел Серебрякова.

— А, это ты… почти несменно при мне, спасибо, спасибо… — слабым голосом проговорил главнокомандующий.

— Как здоровье вашего превосходительства?

— Умирать собираюсь.

— Что вы говорите! Ваша жизнь дорога… Мы все молим Бога о вашем выздоровлении, ваше превосходительство, — с чувством промолвил Серебряков.

— Хоть и не боюсь я смерти, а все же умирать теперь не хочется… То дело, которое вручила мне государыня, я совсем еще не устроил… Я умер бы спокойно, когда Пугачев был бы в моих руках и его шайка стерта с лица земли…

— Так и будет, ваше превосходительство.

— Будет, только я не доживу, не доживу… не дождусь…

— Бог даст дождетесь.

— Нет, голубчик, чувствую, что не дождусь. Смерть ведь не ждет. Она ко мне близка.

— Доктора говорят, что ваша болезнь не внушает никакой опасности, — успокаивая больного, проговорил Серебряков.

— Что доктора, не верю я им… их медицинская кухня — чепуха! Что Богу угодно, то и будет… Что было в моей силе, я сделал… теперь доделывать немного осталось… пусть другой кончает… а мне не суждено…

Александр Ильич смолк и закрыл глаза.

— А тяжело умирать, вдали от семьи одинокому и не довершив начатого, — опять тихо заговорил он.

— Скоро, ваше превосходительство, Пугачев и его шайка будут совсем истреблены.

— А все же я не дождусь, не дождусь.

— Разве вы так плохо себя чувствуете? — грустно спросил Серебряков.

— Плохо, голубчик, совсем плохо… умирать надо… Всему конец. Ах, что же я совсем было забыл написать про тебя в Питер, оправить тебя, хоть и ты и невиновен. Сегодня же напишу… Ох, горе, писать не могу, и голова и руки слабы… заставить писать кого-нибудь под диктовку, я подпишу. Вот немного отдохну, а там продиктую…

Проговорив эти слова, Александр Ильич впал в забытье.

Дни его были сочтены.

Серебряков с грустью посмотрел на умирающего главнокомандующего и вышел из горницы.

Теперь Серебряков о себе не думал, а думал он о Бибикове.

«Господи, неужели умрет Александр Ильич? С его смертию Россия лишится славного полководца… Пугачев будет торжествовать, услыша о его смерти, да и все мятежники порадуются. А может главнокомандующий и поправится… Едва ли: уж больно он слаб», — таким размышлениям предавался Серебряков, идя в свою избу, где остановился.

И по прошествии нескольких часов после разговора, происходившего между Бибиковым и Серебряковым, распространился слух, что главнокомандующего не стало.

Это печальное извести поразило многих и в особенности бедного Серебрякова.

Бибиков не успел послать нужную бумагу в защиту Серебрякова, и он опять остался в сильном подозрении у начальства, на него смотрели почти как на изменника, находившегося у Пугачева «в писарях».

У Серебрякова явилось немало недоброжелателей, когда Бибиков приблизил его к себе и назначил своим адъютантом. Со смертию Бибикова опять начались несчастия Серебрякова: злая судьба не переставала его преследовать повсюду.

Ему посоветовали немедленно оставить нашу армию.

— Я по закону должен бы с вами поступить, как с изменником, со слугою Пугачева, но я этого не сделаю потому, что покойный Александр Ильич был к вам расположен, — строго проговорил Сергею Серебрякову генерал Ларионов, который на время вступил в исправление обязанностей главнокомандующего.

— Покойный Александр Ильич верил мне и не признавал меня за изменника, он даже хотел писать обо мне в Питер, выставляя меня невиновным, — печально проговорил молодой офицер.

— Может быть, хотел, но не послал.

— Смерть помешала ему сделать это… ваше превосходительство.

— Так или иначе, но бумага об вас не послана… И мы на вас смотрим, как, как…

— Пощадите, ваше превосходительство, — чуть не плача, проговорил Серебряков.

— Какой вам еще надо пощады, я и то, нарушая закон, даю вам свободу, — холодно промолвил генерал Ларионов.

— Куда же мне идти, ваше превосходительство?

— Куда угодно, только скорее; вам оставаться при армии неудобно, вы это сами должны донимать.

— За что судьба так безжалостно меня преследует! — как-то невольно вырвалось у бедняги.

— Уже этого я, правовые знаю, — холодно и насмешливо сказал Ларионов; он недолюбливал за что-то Серебрякова. — Можете также взять с собою и тех двух мужиков, помилованных покойным главнокомандующим, в нашей армии им тоже нет места, — добавил он.

Ларионов говорил про дворового Михалку Трубу и про мужика Демьяна.

Волей-неволей пришлось Серебрякову оставить нашу армию, и он, в сопровождении Демьяна и Михалки, направился к Москве.

Дорога из Оренбурга к Москве была еще не совсем очищена от мятежников, и нашим спутникам пришлось идти с большою опаскою.

LXXIX

Труден и продолжителен был путь Сергея Серебрякова и его спутников из Оренбурга в Москву. Как мы уже сказали, шайки пугачевцев еще бродили в той местности, хоть наши войска и разбивали их.

Полковник Михельсон, Фрейман, кн. Долгорукий, Голицын и другие начальники отрядов разбивали пугачевцев и целыми сотнями брали в плен.

Но возмущение совсем еще не было подавлено, и, разбитый наголову, Пугачев снова набирал и увеличивал свою шайку.

Пугачев, охраняя себя, переходил из одного места в другое, увеличивая шайку разным сбродом.

Башкирцы и другие инородцы, почти усмиренные, снова взволновались еще с большею силою.

По не проходимым от грязи и слякоти дорогам Фрейман и Михельсон должны были преследовать Пугачева и пересекать дороги, но страшная распутица спасла Пугачева от преследования: наши бедные солдаты положительно вязли в бездонной грязи; притом реки разлились на несколько верст.

Серебряков, Мишуха Труба и Демьян с большим трудом дошли до Казани. Здесь решились они дождаться, когда просохнет дорога, и тогда продолжать путь дальше, к Москве.

Серебряков, чтобы не навлечь на себя подозрения и не попасться в руки пугачевцам, решился нарядиться в мужицкий кафтан и вместо офицерской шляпы надел мужицкую шапку; в этом наряде его едва ли мог бы кто узнать.

Остановиться на постоялом дворе было им неудобно, потому что могли спросить у них паспорта, которых у них не было, денег тоже было мало, и они принуждены были чем-нибудь промышлять, чтобы иметь кусок хлеба и не умереть с голоду.

Мишуха Труба и мужик Демьян думали было наняться в работники, но беспаспортных держать никто не стал бы.

Как тут быть, пить и есть надо.

Целый день наши путники проходили по городу, а на ночь пошли на постоялый двор; здесь они, кое-чем утолив свой голод, измученные, усталые, скоро заснули.

Едва только стало рассветать, как здоровенный мужик Никита, содержатель постоялого двора, их разбудил.

— Пора вставать, мужички почтенные, освободить место и приниматься за дело, — не совсем учтиво толкая спавших Серебрякова, Мишуху и Демьяна, громко проговорил он.

Волей-неволей пришлось нашим путникам оставить постоялый двор.

— Куда идти? — печально спросил Серебряков у своих спутников, когда вышли они с постоялого двора на улицу.

— Куда ты, барин, туда и мы, — за себя и за своего товарища ответил Серебрякову Михалка Труба.

— Я и сам не знаю, куда идти.

— Мы тоже не знаем, барин.

— Где бы нам на время найти себе приют? В работники наняться к кому-нибудь, что ли.

— И, милый человек, ты говоришь несурьезное; разве привыкли твои руки к работе. Вот мои и Мишухины руки привыкли к делу, а твои нет, — возразил Серебрякову Демьян.

— Есть захочешь — и в работники наймешься; только жаль, нас не возьмут.

— А почему? — в один голос спросили у Серебрякова двое его спутников.

— Паспорта спросят, а у нас нет.

— Как же быть-то, баринушка, посоветуй?

— Вы тоже что-нибудь придумайте.

— Уж где нам, барин, мы не горазды думать-то, — откровенно промолвил мужик Демьян.

Они проходили по городу почти целый день и ничего не придумали, голод давал им себя знать: денег у них не было, а просить милостыню стыдились.

К счастью, наши путники повстречали на улице приказчика князя Полянского, Егора Ястреба.

— Старик, ты ли? — с удивлением воскликнул Серебряков.

Также немало удивился и Егор Ястреб, увидя совсем неожиданно Серебрякова и его спутников, которых он хорошо знал.

— Ну, господин офицер, не чаял, не гадал вас здесь встретить, — проговорил старик приказчик.

Егор Ястреб, его жена, старушка Пелагея Степановна, и приемыш Таня все продолжали жить в Казани, под покровительством губернатора, который принял теплое участие в судьбе Ястреба и его семьи, спасшейся от Пугачева.

Жил Ястреб в маленьком, но чистеньком домике на одной из улиц Казани.

Не раз Егор Ястреб порывался ехать в Москву с донесением к князю Полянскому о погроме его княжеской усадьбы. Старик приказчик не знал, что про тот погром хорошо было известно князю. Распутица дорог и отряды пугачевцев-мятежников каждый раз останавливали его от мысли ехать в Москву.

Егор Ястреб считал Серебрякова убитым мятежниками, а увидя его невредимым, удивился и обрадовался.

— Тебя, старик, нам послал сам Бог: у нас нет ни угла, ни куска хлеба, надеюсь, ты нас приютишь на время и покормишь, — проговорил Серебряков.

— Тесненько у меня, а все же милости просим, покормить вас найдется чем.

— Эх, дедушка Егор, в тесноте, да не в обиде, — весело заметил Мишуха Труба; он давно знал приказчика, а также знал, что жена приказчика Пелагея Степановна умеет вкусно и хорошо готовить кушанье, а сама ласковая и хлебосольная.

Мишуха Труба уже предвкушал вкусный обед.

— Молви, Труба, ты-то как в Казани очутился. Или тебя сюда наш князь прислал? — спросил у Мишухи Егор Ястреб.

— После, дедушка Егор, после все расскажу тебе, а теперь скорее веди нас к себе, мы просто умираем с голоду.

— Что ж, пойдемте, я живу отсюда недалеко.

— А ты, Демьян, как в Казани-то очутился? — спросил дорогою у мужика старик приказчик.

Но бедняга Демьян так устал и отощал, что едва держался на ногах, — ему было не до ответов.

— А ты, дедушка Егор, прежде дай поесть Демьяну. Соловья баснями не кормят, — промолвил Мишуха Труба.

— Ишь как, сердечные, вы заморились.

— Еще бы не замориться без гроша в кармане, — проговорил со вздохом Серебряков.

— Как, барин, неужели у вас нет денег?

— Если бы были, то и нужды не терпели бы.

— Что же, поживите у меня… А там мы все и в Москву двинемся, мне надо к князю Платону Алексеевичу с докладом.

— Мне тоже надо поспешить в Москву и также с докладом к князю, — сказал княжеский дворовый Мишуха Труба.

— Да расскажи, пожалуйста, Мишуха, зачем его сиятельство прислал тебя в стан, к злодею Пугачеву?

— Все будешь знать, дедушка, скоро состаришься, — с насмешливой улыбкой ответил приказчику Мишуха Труба.

Жена Егора Ястреба, добрая Пелагея Степановна, немало удивилась, когда ее старик муж привел незнакомых гостей. Она знала только одного мужика Демьяна.

Тани в то время не было дома, она была в гостях у подруги. И когда молодая девушка возвратилась домой, то тоже немало была удивлена, увидя у своего «названного отца» молодого офицера; она узнала Серебрякова с первого взгляда, хотя на нем был надет мужицкий кафтан, но при Егоре Ястребе Таня и виду не показала, что знакома с молодым офицером.

Улучив время, когда в горнице остался один Серебряков, Таня обратилась к нему с таким вопросом:

— Ну, барин, и удивил же ты меня. Как это ты в Казани-то очутился?

— Судьба закинула меня сюда, — со вздохом ответил ей молодой офицер.

— А мы думали, пугачевцы-разбойники тебя убили.

— Эх, Таня, лучше бы они меня убили, хоть бы один конец был.

— Что ты говоришь, сердечный?

— Правду говорю, Таня, судьба-злодейка доконала меня… Измучился я, исстрадался и смерти своей, мол, рад буду.

— Эх, барин, видно, забыл ты и про свою возлюбленную княжну?

— Уж где ее, голубку, забыть..: До смерти буду помнить.

— Помнить будешь, а сам умирать собираешься… А ты полно, барин, не все же судьба будет тебе злой мачехой, будет и любящей родной матерью, «настанет и на твоей улице праздник», — участливо проговорила молодая девушка.

Вошедший в горницу Егор Ястреб помешал их разговору.

— Ну, барин, беда: слышь, злодей Пугачев со своей ватагой к городу приближается, — тревожным голосом проговорил старик, обращаясь к Сергею Серебрякову.

Он сказал правду: самозванец, оправившийся от поражений, быстро приближался к Казани.

LXXX

Самозванец с новой ватагой, состоящей из всякого сброда, двинулся было к Екатеринбургу, но там было много войска, и он обратился к Красноуфимску.

Пугачев грозил Казани. Кама была ему открыта, и он с старшинами стал высматривать по берегам удобные места для переправы. Переправившись через Каму, самозванец стал приближаться к Казани.

Губернатор Брант принял меры к защите города.

В Казани в то время находилось только полторы тысячи войска, но вскоре составилось шеститысячное ополчение. Полковник Толстой с конным отрядом солдат выступил против Пугачева и встретился с ним в двенадцати верстах от города. Шайка Пугачева превосходила количеством отряд Толстого, но, несмотря на это, кавалеристы сражались как львы. Герой Толстой был убит, и отряд его рассеян.

Прошел день. Пугачев показался на левом берегу реки Казаики и расположился лагерем. В виду всех казанских жителей он ездил рассматривать город. Самозванец сделал приступ на город. Прямо против Лрского поля находилась главная городская батарея. Самозванец не пошел этой дорогой. Он отрядил к предместью всякий сброд, почти безоружный; казаки подгоняли их нагайками, и скоро лощины и овраги, находившиеся на краю предместья, были заняты мятежникахми.

Пригородные слободки пылали в огне. Мятежники сбили караулы и рогатки и с диким криком бросились по городским улицам. Жители и войско принуждены были искать спасения в крепости-кремле.

Казань стала добычей мятежников. Они вбегали в дома, в лавки и все предавали грабежу. Той же участи подверглись церкви и монастыри. Пугачевцы врывались в храмы, святотатственно обдирали ценные оклады с икон, выносили церковную утварь и предавали смерти всех без разбора.

Казань была залита огнем и кровью. Толпа бесновалась, и в сумятице били своих, принимая их за горожан. Крики и вопли, треск выстрелов, горевшие строения, море огня и едкий дым — все это представляло собою ад.

Пугачев, поставя свои батареи у Гостиного двора и у Триумфальных ворот, стрелял по крепости.

Скоро пожар стал общим, так как искры и головни летали по всем улицам и зажигали дома. Кремлю тоже угрожала участь города.

Во время приступа к кремлю преосвященный Вениамин, находясь в Благовещенском кремлевском соборе, окруженный клиром и коленопреклоненным народом, со слезами молил Бога о спасении своей паствы.

Молитва была услышана.

Пугачев, внезапно приказав отступить, собственноручно зажег еще несколько домов и возвратился в свой стан.

Находившиеся в кремле не знали этого, и к несчастью присоединилось другое несчастье. Небо заволокло грозными тучами, и над без того уже пылавшим городом разразилась страшная буря. Ужасный ветер рвал и метал.

В кремле от залетевших туда искр запылало несколько деревянных построек. Обвалилась часть кремлевской стены, и много людей было задавлено.

Между жителями, находившимися в кремле, поднялся плач и вопль.

Они думали, что мятежники ворвались в крепость, и ожидали себе смерти.

Но мало-помалу пальба стала утихать.

Мятежники погнали из города пленных и повезли свою добычу.

Тех пленных, которые отставали, били нагайками и кололи копьями, а женщин и детей бросали в реку.

Но вот неистовые крики мятежников, стоны и мольбы горожан стали постепенно умолкать.

Едва утихла пальба, владыка Вениамин со всем духовенством, несмотря на нестерпимый жар от пламени и на падающие головни, с крестным ходом, неся чудотворную икону Божьей матери, обошел все кремлевские стены.

Наступил вечер. Буря утихла. Ветер обратился в противоположную сторону.

Скоро ужасная для города Казани ночь сменилась ясным солнечным утром и солнце осветило разгром и пепелище города. Повсюду виднелись человеческие трупы, груды камней и головней.

Жители, проводившие ночь в страхе и трепете, ожидая ежеминутной смерти, утром поспешили на кремлевские стены. Они думали увидать мятежные полчища Пугачева и, к общей радости и удивлению, увидали гусар храброго Михельсона, скакавших в опустошенный город.

Михельсон напал ночью на вернувшихся из Казани мятежников, и в семи верстах от города произошла жаркая схватка. Молодцы-гусары, несмотря на превосходство сил мятежников, заставили их отступить; пугачевцы в беспорядке бежали, поражаемые гусарами.

Расскажем, что делали в это ужасное время Сергей Серебряков, мужик Демьян и дворовый Труба, нашедшие себе приют в жилище княжеского приказчика Егора Ястреба.

Они приготовились было выйти из Казани и отправиться в Москву, как вдруг пронеслось известие, что Пугачев с огромной ватагой мятежников приближается к Казани и в нескольких верстах от города остановился станом.

Теперь Серебрякову и его спутникам нечего было и думать оставлять Казань: дороги были запружены пугачевцами-мятежниками, и волей-неволей они должны были остаться.

— Если пойдем, как раз Пугачеву в лапы попадем, а в ту пору пощады нам не ждать, — так говорил Серебряков, обращаясь к своим товарищам по несчастью.

— Где… мукой замучает, проклятый! — промолвил Мишуха Труба; он вполне соглашался с мнением Серебрякова.

— А ты что скажешь? — спросил Серебряков у мужика Демьяна.

— Как вы, так и я. От вас не отстану — вы пойдете, и я пойду, вы останетесь, и я останусь.

— Здесь мы в полной безопасности.

— Ох, барин, не говори так, пра, не говори, — посоветовал Серебрякову мужик Демьян.

— А почему не говорить?

— Потому, милый человек, все мы ходим под Богом. Захочет Бог, предаст нас в руки Пугачеву, в ту пору как ни берегись, не убережешься.

— А все-таки, Демьян, береженого и Бог бережет. И рисковать нам нечего. Мы здесь, говорю, в безопасности. Пугачеву не взять Казани.

— Известно, барин, не взять. Стены казанского кремля крепки, Пугач свой лоб о них разобьет, — соглашался с Серебряковым Мишуха Труба.

Дом, где проживал Егор Ястреб с своими гостями, находился недалеко от кремля.

Серебряков не предполагал, что самозванец может взять Казань, и был совершенно спокоен.

Он думал, что Пугачев ограничится тем, что попугает горожан, и отойдет ни с чем от города. Но скоро ему пришлось разувериться в своем предположении.

Самозванец окружил Казань, и слободки и предместья города запылали, подожженные мятежниками.

Пушечные ядра, неся с собою смерть и разрушение, полетели на несчастный город, и объятые ужасом горожане, не успевшие укрыться в кремле, в числе таковых был и Егор Ястреб с своей семьей, а также и Серебряков с своими спутниками, метались по пылающему городу, усиливая панику, и не знали, что делать, на что решиться.

Добрая старушка Пелагея Степановна и красавица Таня, находясь в безвыходном положении, к удивлению, не потеряли бодрости и сколько могли поддерживали совсем упавшего духом Егора Ястреба.

Нападение самозванца на город произвело на старого приказчика удручающее впечатление, и он сделался как бы помешанным, не зная, что делать, где искать спасения.

— Убьют, ни за что убьют злодеи! — повторял он, бегая сам не зная зачем со двора в горницу, а из горницы опять на двор.

— Полно, Егорушка, полно, сердечный мой, положись на волю Божию! — уговаривала мужа Пелагея Степановна.

— Да ведь убьют, убьют!

— Не нас одних убьют злодеи… А «на людях и смерть красна».

— Танюшу жалко, тебя…

— За Танюшу, Егорушка, не бойся… Мы схороним ее, упрячем…

— Где, где упрячем?..

— А в подвале. Под гори иной подполье есть, так на время и укроется наша названая дочка…

— А ты как же?..

— Обо мне, Егорушка, толк невелик…

— А если тебя убьют!..

— Так что же, видно, такова моя судьбинушка… Я и то вволю пожила на белом свете… Все равно умирать надо!..

— И ты, старуха, схоронись в подвале с Танюшей.

— Что же, пожалуй… Только как ты-то, Егорушка?.. Нет, тебя одного я не оставлю, а с тобой останусь… Да, знаешь что, мой сердечный, подполье-то большое, и тебе там места хватит, — предложила Пелагея Степановна своему мужу.

— Ври еще там. Полезайте в подполье, а я найду себе место, где укрыться, — голосом, не допускающим возражения, проговорил Егор Ястреб.

Подполье под домом, где жил старик приказчик, было на самом деле довольно поместительное. В нем было можно свободно укрыться трем человекам.

В минуту крайней опасности, когда злодеи-пугачевцы, с оружием в руках, хозяйничали в Казани, предавая огню и мечу все, что им встречалось на пути, Пелагея Степановна и Танюша спустились в подполье.

Сколько они ни убеждали Егора Ястреба спрятаться с ними, старик не согласился и остался вместе с Серебряковым, Демьяном и Мишухой.

Все они, с общего согласия, решили недешево продать свою жизнь и, если нужно будет, то умереть геройской смертью. Им удалось в том убедить и старика Ястреба, и он стал спокойнее ждать своей участи.

Все четверо, с оружием в руках, в числе других воинов и горожан, верных своему долгу, собрались защищать город от неистовства мятежников-пугачевцев.

Но что значит горсть храбрецов против огромной силы мятежников?

Прошло немного времени, и Казань очутилась в руках злодеев.

Только один кремль, благодаря неприступности своих стен и геройству немногой дружины, уцелел от погрома.

Солдаты и горожане, сражавшиеся с мятежниками, были частью перебиты, частью взяты в плен.

Старик Егор Ястреб, вооруженный добытым им старинным бердышом, не уступал в храбрости другим защитникам Казани и пал геройской смертью; так же был убит и мужик Демьян; оба они своим геройством вполне искупили свои грехи.

А Сергей Серебряков и дворовый Мишуха Труба напрасно искали в бою смерти: смерть щадила их и, взятые в числе других горожан в плен, были, погнаны мятежниками в стан к Пугачеву, на «праведный царев суд».

Пугачев, как уже знаем, вдруг приказал снять осаду кремля и поспешно отступать. Причиной этого отступления было неожиданное появление гусар отважного Михельсона, шедшего на защиту Казани.

В числе пленных приведены были в стан к Пугачеву его жена Софья и двое его детей подростков — сын и дочь.

Софья Пугачева и дети жили до этого времени в Казани. Губернатор Брандт нарочно приказал привести их в Казань, чтобы уличить Пугачева посредством жены и детей.

Когда толпа пленных изнуренных была приведена к Пугачеву и он, сидя в золоченом кресле, с самодовольной улыбкой стал рассматривать несчастных, взор его случайно упал на Софью с детьми. Он узнал их — удивление и радость выразились на его суровом лице.

— Приведите вот эту бабу с двумя детьми, а остальных прочь гоните, пусть ждут моего суда и расправы, — дрогнувшим от волнения голосом проговорил Пугачев своим приближенным, показывая на Софью.

Бедная женщина с глазами, полными слез, и дрожа всем телом была подведена к Пугачеву.

— Все прочь от меня, подальше! — повелительно махнув рукою, проговорил самозванец.

Казаки послушно исполнили приказание.

— Подойди поближе!.. — проговорил жене Пугачев.

Софья подошла и молча поклонилась.

— Ты знаешь меня, узнала?! — тихо спросил у ней самозванец.

— Еще бы не узнать!..

— Кто же я… по-твоему!..

— Мой муж…

— Я… я царь… слышишь…. царь твой!..

— Муж ты мне, а это твой сын, а вот дочь, — показывая на детей, прижавшихся к ней со страхом, промолвила Софья.

— Смолкни, ни тебя, ни твоих детей я… не знаю! — хмуро и сурово проговорил Пугачев.

— Что говоришь, Емельян, побойся Бога!.. От меня, пожалуй, отпирайся, но от своих кровных детей… Иванушка и Маша тебя помнят… они тебя узнали. Хочешь, сам у них спроси.

— Вы меня знаете, ребятки? — спросил Пугачев у детей, глядя куда-то в сторону, а не на них.

— Знаем, — чуть слышно ответили дети.

— Кто же я?

— Ты нам тятя! — за себя и за сестру ответил маленький Ваня.

— Я… царь ваш!..

— Нет, тятя…

— Молчать, щенок!..

— Грешно тебе, тятя, будет обижать нас и маму…

— Однако, мальчонка, у тебя остер язык!.. Слушай, Софья, и вы… Твой муж, а мой верный слуга был казак Пугачев, он был похож на меня лицом… Пугачева убили в сражении… Давно убили… Поняли вы?

— Полно, Емельян, не бери на свою грешную душу нового непрощеного греха. Отпираться от своих детей — великий грех. Или же от тебя совсем отступился Господь, и ты весь погряз в грехах и беззакониях! — на этот раз совершенно уже твердым голосом промолвила Софья, возмущенная до глубины души поступком мужа.

— Смолкни, Софья, во мне бес сидит, не разбуди его!..

— Вижу и без твоих слов, что бес тебя обуял совсем. Ходит он по твоим следам, не дает тебе покоя.

— Слушай, Софья, мой сказ… Для всех ты жена казака Пугачева, убитого в сражении, так всем ты и скажешь.

— Ты отпирайся, а я не отопрусь.

— Я заставлю.

— Что, иль язык вытянешь?

— И вытяну… Не губи себя и детей. Если станешь называть меня своим мужем… то прикажу… повесить… тебя вместе… с детьми, — побледнев, глухо проговорил самозванец.

— Злодей… Злодей!

— Ты, как жена моего верного слуги Емельяна Пугачева, будешь жить в моем стану и пользоваться моими царскими милостями! — важно проговорил Пугачев, входя в свою роль.

— Ни мне, ни детям твои милости не нужны!..

— Ни супротивничай, Софья!

— Не кричи, не страшен ты мне… Слышите ли, детки милые, что отец говорит… отпирается он от вас сердечных… Ох, болезные, нет у вас теперь батюшки! — захлебываясь слезами, проговорила бедная женщина…

Дети тоже горько заплакали.

Как ни кровожаден был Пугачев, а дрогнуло у него сердце при виде плачущих детей.

— Да замолчи же, Софья, и прикажи не плакать своим детям… их слезы… что нож в сердце…

Пугачев хотел еще что-то сказать, но голос ему изменил и на глазах его появились слезы, может быть, первые в жизни.

Он быстро встал, подошел к сыну и дочери и дрожащей рукой стал гладить их по голове.

— Теперь, Софья, ступай… и уведи детей… Ужо вечером я пришлю за тобой…. Поговорить мне надо, помни, что ты жена моего верного слуги Пугачева, а я «император» Петр Федорович… Поняла ли?

Софья не ответила на это ни слова своему мужу, для нее навсегда потерянному и погибшему, и отошла от него, подавив в себе глубокий вздох.

— Казачество, детушки, ведомо ли вам, что эта баба и двое ребяток — жена и дети моего верного слуги убиенного Емельяна Пугачева… Я чту его память и окажу его бабе и ребяткам мою «ампираторскую» милость! — громко проговорил Пугачев, показывая на Софью с детьми, и приказал их увести.

— Гоните теперь пленных ко мне на суд и расправу!

Всех пленных поставили на колени, в том числе Сергея Серебрякова и Мишуху Трубу.

Серебряков не хотел было становиться на колени, но здоровый удар по шее заставил его невольно опуститься.

Позади пленных поставили заряженные пушки.

Поднялся страшный плач и вой.

— Баб и ребяток малых не трогать!.. — раздался властный голос Пугачева.

— Кто хочет служить мне, вставай и отходи к стороне, а кто не хочет, здесь останься… — опять послышался голос самозванца.

Площадка, где стояли на коленях пленники, опустела. Жизнь манила пленных и мучительная смерть страшила их.

На площадке осталось только двое — офицер Серебряков и Мишуха Труба.

Пугачев окинул их грозным и презрительным взглядом.

Ранее не заметя их в толпе пленных, теперь он узнал Серебрякова и дворового Мишуху, и лицо его исказилось страшной злобой.

LXXXI

Долго Пугачев не спускал своего злобного взгляда с Серебрякова, он как бы наслаждался смущением молодого офицера, который молча стоял перед ним.

— Знакомый человек, здорово! — насмешливо промолвил Пугачев.

— Здравствуй!

— Изменять мне задумал; с моим воинством сражался. Повесить бы давно тебя следовало, да Чика за тебя стоял горой.

— Что же, вешай, тебе не привыкать губить человеческую жизнь.

— Петли, барин, тебе не миновать.

— Что же ты медлишь?

— Успеешь; повешу, когда придет время. Не спеши. И этого изменника тоже повешу, — проговорил самозванец, показывая на Мишуху Трубу.

Дворовый парень нисколько не растерялся и смело стоял перед Пугачевым.

— За что вешать? Ни барин, ни я и не думали тебе изменять, — оправдываясь, проговорил Труба.

— А против меня, своего «ампиратора», осмелились поднять оружие.

— И не думали, тебе на нас облыжно сказали. Ни я, ни барин…

— Оставь меня, Михайло, не оправдывай. Смерть меня не страшит и оправдываться перед самозванцем не буду, — прерывая Трубу, с достоинством проговорил Сергей Серебряков.

— Молчать! Не то клещами прикажу вырвать твой проклятый язык!

— Злодей, злодей, — с презрением проговорил Серебряков.

— Сразу вас я не повешу, а придумаю другую муку, страшную… Пусть все видят, как я расправляюсь с изменниками! Гей, уведите этих предателей, до утра я дарую им жизнь, а завтра с ними будет моя расправа! — обращаясь к своим приближенным, проговорил Пугачев, показывая на беднягу Серебрякова и на Мишуху Трубу.

Мятежники крепко привязали к телеге Серебрякова и Мишуху Трубу так, что они не могли ни сесть, ни лечь.

В таком ужасном положении они должны были провести день и ночь; у них ломило руки, ноги, кружилась голова.

Солнце палило Серебрякова и Мишуху; им как-то невольно пришлось пожалеть, что злодей-самозванец отложил до утра их казнь: смерть избавила бы их от той муки, которую пришлось им терпеть.

Спасения они себе ниоткуда не ждали.

— Как бы я желал теперь умереть, — тихо проговорил бедняга Серебряков; от сильной жары его начинала морить жажда.

— Жаль мне тебя, барин, крепко жаль, а помочь нечем, да и не можно… проклятые мятежники так скрутили меня, что двинуться не могу, — со вздохом промолвил Мишуха Труба.

И на самом деле, его так скрутили, что веревки впились ему в тело и причиняли нестерпимую боль.

— Пить… хоть бы дали каплю воды; в горле все пересохло…

— Ох, сердечный мой, не дадут злодеи, и просить нечего.

— А пить страшно хочется… Если вы, люди, веруете во Христа, утолите мою жажду, — голосом, полным мольбы, проговорил Серебряков, обращаясь к проходившим мимо двум казакам.

Казаки остановились.

— Ты воды просишь? — с ноткой участия спросил у Серебрякова один из казаков.

— Да, я умираю от жажды…

— Принес бы я тебе целый ковш воды, да боюсь без разрешения… на это надо царское разрешение испросить…

— Ну, не надо… за разрешением не ходи…

— Почему не ходить, схожу… «царь»-то вон он, кажись, сюда идет… так и есть.

— Какой он царь, — с презрением промолвил бедняга Серебряков.

— А кто же?

— Вор и самозванец…

— Смолкни, не моги так говорить, не то тут тебе и смерть будет.

— Что же, пусть, я рад буду смерти.

К телеге, к которой были привязаны Серебряков и Мишуха Труба, подошел Пугачев.

Казак передал ему просьбу «осужденного на казнь» Серебрякова.

— Что же, принеси им пить, а если есть попросят, то дайте им и есть.

Сердобольный казак принес Серебрякову ковш холодной воды и из своих рук напоил Серебрякова.

— Спасибо, спасибо, — голосом, полным благодарности, проговорил казаку Серебряков, утолив свою жажду.

Пугачев близко подошел к телеге и махнул рукою своей «свите» и казакам, чтобы они отошли от телеги.

— Что, барин, сладко ли тебе, а? — с злобной усмешкой спросил самозванец у Серебрякова.

— Ты, видно, измываться надо мною пришел.

— А ты слушай-ка, что я молвлю… Не жалостлив я, тебе чай ведомо, что народу я удавил и удушил, страсти… и ни к одному из повешенных не было у меня жалости… а тебя, барин, мне жалко…

— Спасибо за жалость, — промолвил на слова самозванца Серебряков с горькой улыбкой.

— Ступай ко мне на службу, я тебя награжу большим чином.

— На твои слова что прежде тебе отвечал, то и теперь отвечу: я слуга ее царского величества императрицы Екатерины Алексеевны; самозванцу же никогда слугой не был и не буду.

— Ну, ладно… пожалуй, мне твоей службы не надо… я освобожу тебя от казни за то, что ты при всем моем «войске» назовешь меня «ампиратором» Петром Федоровичем и как царю поклонишься мне.

— Никогда, — твердым голосом ответил Серебряков.

— Ну, если так, то готовься к виселице и пеняй на себя… Теперь уже Чика не спасет тебя. А ты, парень, тоже смел мне изменить! Я доверял тебе, а ты, дьявол, над моим доверием насмеялся… Вас бы обоих прежде чем повесить, надо бы предать лютой муке, пытке, да возиться с вами, чертями, мне недосуг; и тебя прикажу повесить, — грозно обратился Пугачев к Мишухе Трубе и отошел от телеги.

Летний жаркий день давно окончился; был поздний вечер. В стане самозванца Пугачева давным-давно спали казаки и мятежники.

Только не спали одни сторожевые, они медленно и равномерно расхаживали около цепи.

Огни давно были погашены, и непроницаемый мрак царил кругом.

А в дорогом шатре у Пугачева было светло от горевших на столе восковых свеч в высоких серебряных иодсвечниках; шатер был большой и убран дорогими коврами, парчой и бархатом.

Сам Пугачев сидел в золоченых креслах; эти кресла возили, носили повсюду за самозванцем; в них он чинил свой «суд и расправу», и отдавал бесчеловечное приказание казнить несчастных, попавших к нему в руки.

Теперь в этих креслах сидел Емелька Пугачев перед своею женой Софьей. Убитая горем, с глазами, полными слез, стояла бедная женщина пред своим мужем-самозван-цем.

— Ох, Емельян, Емельян, далеко ты залетел… Смотри, не сорвись… Одумайся, пока время есть… Беги в степи, укройся там… Тебе ли с царицею бороться… Беги, говорю, — с глубоким вздохом проговорила Софья; — она все еще продолжала жалеть своего мужа, а любить его бедная женщина уже больше не могла…

Любовь к злодею-мужу она давно уже вырвала из своего сердца, растерзанного им.

— Поздно теперь бежать, поздно… Надо играть вовсю, что будет — то и будет; возврата нет. Если бы ты, Софья, пришла ко мне с советом пораньше, в ту пору, может, я и послушал бы тебя… А теперь, знаешь ли, голова моя оценена дорого… На пощаду мне нет надежды, — мрачно ответил на слова жены Пугачев. — Сам я никому пощады не давал, и мне надеяться на пощаду нечего; кровь за кровь, — добавил он.

— Брось свою шайку и беги в степь, там легко тебе укрыться.

— А ты все еще жалеешь меня, Софья?

— Да, только жалею.

— И на том спасибо; еще больше скажу тебе спасибо, когда ты научишь детей наших за меня, преступного отца, молиться.

— Они и то за тебя молятся.

— Где ты жить думаешь? — после некоторой задумчивости спросил у жены Пугачев.

— И сама не знаю, в твоей я воле нахожусь…

— Хочешь, живи здесь, в моем стану.

— Уж лучше отпусти ты меня.

— Куда же ты пойдешь?

— Где-нибудь найду себе приют… жить здесь, Емельян, мне невмоготу… измучилась я, глядя на твое житье…

— Думается мне, Софья, что скоро конец настанет моей вольной жизни. Будет, погулял я на белом свете; есть чем вспомянуть свою жизнь.

— Добром, Емельян, нельзя вспомянуть.

— Были и у нас, Софья, светлые, радостные дни…

— Давно это было, Емельян; давно прошло.

— А все же ты и теперь мне жена.

— Прежде была я твоей женой, а теперь я тебе чужая, совсем чужая.

— Как чужая?

— Да так. У тебя есть другая жена, молодая, красивая, а я что…

— Та не жена мне.

— А кто же?

— Так, наложница…

— Чай, ты в церкви с ней венчался…

— А ты спроси, кто венчал меня с Устиньей. Ну, да что про то говорить… Хочешь, мол, Софья, живи в моем стану, обиды тебе ни от кого не будет; никто обидеть тебя не посмеет, только ты не моги говорить, что моя жена. Я покуда царь Петр Федорович. Знай, что с царством мне придется скоро проститься. А пока, мол, меня принимают еще за царя.

— Может и принимали прежде, только не теперь. Перестали, Емельян, тебе верить.

— И сам это я знаю, — хмуро проговорил Пугачев; он знал, что жена говорит правду.

Казаки и мятежники перестали ему верить; они теперь тяготились Пугачевым; хоть были у него приверженцы, только их осталось немного.

Пугачев догадывался и сознавал, что дни его мятежной жизни сочтены и скоро придется ему расплачиваться за свои злодеяния.

— Опять тебе скажу, Емельян, спасайся, пока есть время. Брось все и беги, иначе ждет тебя гибель.

— Свое «воинство» я не брошу и никуда не побегу, а если надо будет продать мне свою свободу, а с ней самую жизнь, то не дешево я продам ее.

Едва только самозванец проговорил эти слова, как быстро откинулся полог шатра и вошла Устинья.

Глаза у красавицы сверкали гневом, лицо было бледно от волнения, высокая грудь тяжело дышала.

— Устинья! — с удивлением воскликнул Пугачев.

— Да, я… не ожидал?..

— Как смела войти в мой шатер без моего на то приказа? — грозно проговорил самозванец.

— Что больно грозно, «царь»? — насмешливо проговорила Устинья; на слове «царь» красавица сделала ударение.

— Зачем пришла?

— Посмотреть и ознакомиться с твоей — женой законной, венчаной.

— Ее не тронь, Устинья.

— За что ее трогать, она не виновата. Ты один, злодей, виновен предо мной. Ты погубил меня, обманул… От живой жены на мне женился! Ты над честным венцом надругался и за свое беззаконие сторицею будешь проклят от Бога и от людей. И я тебя, погубителя, кляну страшной клятвой. Будь ты проклят! — громко и грозно проговорила Устинья; ее красивое лицо было искажено от страшной злобы, глаза метали искры; в таком виде она была прекрасна.

Устинья неотлучно находилась при Пугачеве, у ней был свой шатер.

Она не только ненавидела, но даже презирала самозванца, который так безжалостно разбил ее молодую жизнь, похитил счастье.

Она несколько раз порывалась бежать, но, к несчастью, ее догоняли; Пугачев безжалостно хлестал свою жену, «благоверную царицу Устинью Петровну», нагайкой.

Устинья все больше и больше его ненавидела.

У ней как-то родилась мысль убить Пугачева, чем избавит себя от постылого мужа, а русскую землю от страшного возмутителя.

«Убью сонного; задушу его своими ласками… Силы у меня хватит, вопьюсь руками в шею и задушу. За всех отомщу ему, злодею, отомщу за себя, за Васильюшку, отомщу и за всю землю Русскую, за всех убитых и замученных им. Рука у меня не дрогнет… Может, сама погибну, зато Русь от возмутителя избавлю», — таким мечтам часто предавалась красавица.

Устинья стала выжидать удобного случая к выполнению задуманного.

До нее дошел слух, что в стане появилась первая, настоящая жена Пугачева, с двумя детьми, и что она в шатре у самозванца Пугачева.

Устя, в страшном гневе, решилась обличить Пугачева в двоеженстве и, спрятав в кармане нож, пошла в шатер к постылому мужу с твердым намерением отомстить ему, если удастся.

— Уйди, Устинья, а не то… — крикнул Пугачев, глаза у него заблестели недобрым огоньком.

— Убьешь меня, что ли… убей, злодей, я рада буду смерти.

— Пошла, дура, в свой шатер и спи, не то опять плети у меня отведаешь.

— А если так, вот же тебе, убивец, — вне себя от гнева красавица Устя бросилась на Пугачева; в руках ее сверкнул нож.

Убив Пугачева, она тем оказала бы ему немалую услугу: избавила бы его от страшной казни, которая ждала злодея; Пугачев был силен, ловок, он скоро вырвал нож из рук жены, сбил ее с ног и, несколько раз ударив по лицу, громко позвал стражу и, показывая на несчастную Устю, спокойно проговорил:

— Стащите царицу в ее шатер, она вне себя.

И на самом деле красавица не вынесла нравственной пытки и впала в беспамятство.

Ее вынесли.

Пугачев как ни в чем не бывало продолжал прерванный разговор со своей первой женой, — ему жаль было детей, в нем проснулся отец.

— Сделай так, Софья, чтобы дети меня не презирали и за разбойника не почитали, ты умная, растолкуй им все, объясни…

— Нет, Емельян, пусть лучше они ничего не знают, не надо им объяснять, кто и что ты, их отроческие души чистые.

— Но ведь мои дети знают, что я по роду простой казак, а зачем я стал называться царем, для чего, они не знают.

— И не надо, Емельян, не надо… лучше им ничего про то не говорить.

— Как знаешь… Только, когда меня не станет в живых, а сие скоро будет, ты научи наших детей молиться за мою душу грешную… их чистая, детская молитва доходчива до Бога, — проговорив эти слова, Пугачев незаметно смахнул слезу, появившуюся на глазах.

Зверство Пугачева в этот миг уступило место человечеству.

— Молятся за тебя дети теперь, молиться не перестанут, когда тебя и в живых не будет, — тихо ответила ему Софья. — Ну, Емельян, мне пора, я чуть свет выйду из твоего стана, прощай!..

— Прощай, жена… прощай, Софья… За все прости мне, Христа ради!., лихом меня не поминай… Прости! — проговорив эти слова, Пугачев встал и низко, чуть не до земли поклонился своей первой жене.

— Бог простит… Меня, Емельян, прости, — Софья сама также низко поклонилась Пугачеву.

Потом они обнялись и поцеловались.

LXXXII

Наступило утро.

Солнце величаво всплыло из-за горизонта и своим ослепительным блеском осветило проснувшуюся землю; все ожило, задвигалось…

Птицы-вольные пташки первыми приветствовали своим разнообразным пением восходящее светило и наступающий день.

Этот день, казалось, последним будет в жизни Сергея Серебрякова и его спутника Михайлы Трубы. Оба они обречены злодеем Пугачевым к повешению… Как они провели ночь?

Что вытерпели и перенесли они в эту ужасную ночь, стоя прикрученными к телеге…

Их не пугал страшный час казни: оба они были верующими и в свой предсмертный час молились Богу.

Пугачев, проводив свою жену и детей из стана, мрачным подошел к телеге с привязанными Серебряковым и Трубою.

— Что, барин, хочешь мне служить или нет? — мрачно спросил Пугачев у Серебрякова.

— Нет, — твердым голосом ответил тот.

— А ты? — обратился Пугачев к Мишухе Трубе.

— И я тоже.

Дворовый парень решил лучше умереть, чем служить самозванцу и быть изменником.

— На сук обоих, — злобно прохрипел самозванец, показывая на Серебрякова и Трубу.

Трое мятежников, заменявшие у Пугачева палачей, быстро отвязали от телеги пленных и повлекли их к растущей одиноко старой березе, сучья которой заменяли Пугачеву виселицу.

Две длинных веревки с петлями переброшены были через сучья.

Серебрякова и Мишуху Трубу, не потерявших в этот ужасный час присутствия духа, подвели к веревкам и, прежде чем накинуть на них петлю, посмотрели на Пугачева, выжидая его последнего приказа.

— Вершайте! — глухо проговорил самозванец, махнув рукою.

Один момент — и офицер Серебряков с дворовым Мишухой были бы повешены.

Но казнь невольно была остановлена: в стане мятежников-пугачевцев произошел большой переполох, суета.

— Государь, спасайся, гусары! — кто-то крикнул Емельке Пугачеву.

Пугачев быстро вскочил на коня и вихрем полетел из своего стана, спасаясь от гусар отряда храброго полковника Михельсона.

Многочисленный отряд гусар с пиками наперевес быстро приближался к стану мятежников.

За Пугачевым бросилась спасать себя и его многочисленная шайка.

Казаки, заменявшие у Пугачева палачей, бросили свои жертвы и, не желая попасть в руки гусар, со всех ног кинулись за шайкой.

Сергей Серебряков и Михайло Труба так и остались с веревками на шее; смертельно бледные, с удивлением смотрели они, что делается в стане пугачевцев.

Остались только Серебряков и Михайло Труба, и ни одного мятежника не видно было.

Гусары бросились преследовать мятежников по следам.

Сам же полковник Михельсон и небольшой отряд гусар заняли стан Пугачева.

— Михайло, что же это значит? Мы живы, нас не повесили? — осматриваясь по сторонам, дрожащим голосом проговорил Серебряков, обращаясь к своему спутнику.

— Шивы, барин… нас Бог спас!.. — сбрасывая с шеи веревку, весело проговорил Михайло Труба.

— Что же все это значит?

— А вот что… гляди-ка, барин, никак наши гусары идут сюда? — сказал Серебрякову Мишуха Труба, показывая ему рукою на приближавшихся гусар.

— И то, и то… Вот кого Бог послал для нашего спасения…

Сергей Серебряков и Михайло Труба не помня себя от радости пошли навстречу гусарам.

Впереди своего отряда ехал Михельсон. Он заметил наших путников и, принимая их за мятежников-пугачевцев, грозно крикнул:

— Сдавайтесь, иначе я прикажу в вас стрелять.

— Охотно сдаемся и просим вашего покровительства, господин полковник, — ответил вежливо Серебряков полковнику Михельсону.

— Как, вы, будучи мятежниками, просите у меня покровительства? — удивился и рассердился Михельсон.

— Вы, господин полковник, нас за мятежников принимаете?.. Не так ли? — спросил Серебряков.

— А кто же вы?

— Я офицер, а это дворовый князя Полянского, — ответил Серебряков, показывая на Мишуху Трубу.

— Вот как… давно ли русские офицеры стали носить мужицкие армяки?..

— Я офицер… Можете мне верить и не верить, господин полковник.

— Нужны к тому доказательства…

— У меня оно есть, господин полковник.

— Какое?

— Я вам покажу… Только не теперь.

— Ты, любезный, хочешь меня провести и если сейчас же не докажешь, что ты не мятежник и не изменник, то я прикажу тебя и этого парня расстрелять! — сердито крикнул Михельсон, показывая на Мишуху Трубу.

— Господи, что же это за напасть — едва спаслись от петли, как хотят расстрелять, — чуть не со слезами воскликнул бедняга дворовый.

— Господин полковник, выслушайте меня… — умоляющим голосом промолвил Серебряков. — Я постараюсь разъяснить, доказать свою невиновность.

— Ну, пожалуй… только скорее.

Офицеру Серебрякову пришлось в свое оправдание рассказывать то, что он уже ранее рассказывал князю Голицыну и генералу Ларионову.

Серебрякову пришлось еще прибавить, как он во второй раз попал в руки Пугачева и как тот предлагал ему вступить к нему на службу, угрожая в противном случае казнью.

Михельсон выслушал Серебрякова и, когда он окончил, спокойно проговорил:

— Словам я не верю… мне нужно доказательство.

— Ну, если вы, господин полковник, не верите моим словам, то я покажу письмо государыни императрицы, которое она изволила мне вручить для передачи графу Румянцеву-Задунайскому.

Проговорив эти слова, Сергей Серебряков показал Михельсону письмо государыни; его молодой офицер хранил, как святыню, в течение многих месяцев.

Серебряков думал, что достаточно показать ему письмо императрицы, адресованное к нашему главнокомандующему на Дунае, чтобы убедить Михельсона в своей невиновности, но полковник этим не удовлетворился.

— Письмо это не доказывает вашу невиновность, напротив, еще больше, государь мой, ее увеличивает, — холодно заметил Михельсон Серебрякову, отдавая ему письмо.

— Как! — удивился молодой офицер.

— Вы должны были бы давным-давно передать сие письмо по назначению, а вы не удерживаете.

— Но что же мне было делать, господин полковник, когда меня схватили и в течение нескольких месяцев держали под замком, как какого колодника, арестанта?

— Впрочем, относительно письма, врученного вам ее величеством, дело не мое… вы за него сами ответите… Что вы не были мятежником-пугачевцем — пожалуй, я этому поверю. Но все же, государь мой, я вынужден вас и вашего слугу держать до времени под арестом. Об вас я должен послать в военную коллегию рапорт, и до получения ответа на сие вы будете находиться под арестом, — голосом, не требующим возражения, проговорил полковник Михельсон и отдал приказ «задержать» бедного офицера Серебрякова и дворового князя Полянского.

И, по воле злой судьбы, Сергей Серебряков очутился опять, вместе с Мишухой Трубой, под арестом.

— Что же это, за что эти мытарства? За что гонения? Неужели так всю жизнь злодейка судьба будет меня преследовать? — чуть не с отчаянием воскликнул молодой офицер, очутившийся опять под арестом.

— Погоди, барин, не все же будем мы вести такую жизнь, будет когда-нибудь и на нашей улице праздник, — утешал его Мишуха Труба.

— Нет, так больше жить нельзя — я… я не вынесу… лучше смерть…

— Что ты говоришь, барин.

— Да, да, лучше смерть… чем такая жизнь.

— И всему виною ваш киязь, — мрачно проговорил Мишуха Труба.

— За меня он отдаст ответ и Богу, и своей совести.

— Наш князь искупит свою вину, загладит ее перед тобою, бария, — только бы нам до Москвы добраться.

— Как же доберемся, если мы под арестом, — возразил Серебряков Мишухе.

— Не все же, барин, станут держать нас под замком, выпустят же когда-нибудь.

— Ох, Михайло, выпустят ли?

— В неволе не будут держать. Пошлют рапорт в Питер, а оттуда придет приказ выпустить тебя на волю. В ту пору мы и пойдем с тобою в Москву-матушку, к князю Платону Алексеевичу в гости.

— Скоро ли это, Михайло, будет?

— Скоро, барин, — с уверенностью проговорил Мишуха Труба.

Но предположения дворового князя Полянского не сбылись. Из Петербурга, по прошествии недель двух-трех, пришел ответ относительно Сергея Серебрякова, далеко не в его пользу; Серебрякова указано было «немедленно под строгим караулом доставить в Петербург, а дворового парня князя Полянского, Михайлу, по прозванию Труба, выпустить на волю, как не имевшему никаких улик к обвинению его в сообществе с Пугачевым».

И вот злополучного Серебрякова повезли в Петербург, в простой телеге, под конвоем трех солдат, с ружьями, а Мишуха Труба побрел один в Москву с отчетом в своих действиях и поступках к своему господину. Ему не дали хорошенько и проститься с Серебряковым.

Императрица Екатерина Алексеевна с своим двором пребывала в Москве.

Приехала она в конце шестой недели Великого поста, присутствовала в Успенском соборе при всех богослужениях Страстной седмицы, а также и всю Пасхальную неделю.

Великая монархиня с своим народом встретила Светлый день.

По православному обычаю христосовалась не только со своими приближенными, но даже удостоились этого некоторые из народа.

Радость у москвичей была неописанная. Забыто было и так недавно постигшее Москву страшное горе: моровая язва, унесшая в могилу не одну тысячу москвичей, также забыли и про неистовства Емельки Пугачева и его мятежной шайки.

Ликовали москвичи, прославляя свою царицу, мудрейшую из женщин.

С императрицей прибыл в Москву и Григорий Александрович Потемкин, один из приближенных к императрице лиц, пользовавшийся огромным влиянием. Теперь перед Потемкиным все преклонялись, слава его была упрочена.

Княжна Наталья Платоновна, во время пребывания государыни в Москве, находилась при ней как фрейлина.

Редкая красота княжны, кажется, за последнее время расцвела еще более; она была весела, мила, хоть временами облачко грусти виднелось на ее лице. Княжна Наташа не могла забыть Сергги Серебрякова, которого она продолжала любить своей играно чистой любовью.

Прошло немало времени, как она рассталась с Серебряковым, не зная, где он, что с ним? Она не знала даже, жив ли Серебряков.

Неизвестность участи возлюбленного очень часто повергала княжну в печаль и вызывала на ее прекрасные глаза слезы.

Перед отцом и теткой она не хотела выказывать свою печаль; старалась при них казаться всегда веселой.

Как-то раз, к немалому удивлению княжны, про офицера Серебрякова заговорил с нею сам князь Платон Алексеевич.

— Наташа, ты не забыла того офицера? — как-то медленно спросил у княжны ее отец князь Платон Алексеевич.

— Какого, папа?

Княжна Наташа с удивлением посмотрела на отца; она никак не ожидала такого странного вопроса.

— Серебрякова не забыла? — переспросил князь.

Наташа вспыхнула и молчала, наклонив свою красивую головку.

— Что молчишь, Наташа?

— Папа…

— Не забыла, вижу… любишь…

— Дорогой папа, я… я не знаю… может, его давно и в живых нет?

— А если Серебряков жив?

— Вы это знаете, папа?

— Допустим, знаю… Ты, Наташа, рада этому будешь? — пристально посматривая на дочь, спросил у ней князь Платон Алексеевич.

— Папа, не скрою от вас… да, буду рада, — чуть слышно ответила княжна.

— Ты продолжаешь любить Серебрякова, я это вижу… Ты не думай, Наташа, что это будет мне неприятно… Я… я не могу насиловать твои чувства… ты можешь любить его.

— Что я слышу, милый папа! — радостно воскликнула княжна.

— Да, да… Повторяю, я не могу запретить тебе это, ты вольна в своих чувствах…

Княжна Наташа с удивлением глядела на отца. Она не могла не удивляться перемене, происшедшей с ним.

Прежде отец запрещал и думать о Серебрякове, а теперь дозволяет ей даже его любить. Что же все это значит? Что за перемена?

Этот разговор отца с дочерью произошел вскоре после того, как князь Платон Алексеевич послал Мишуху Трубу в стан к мятежникам-пугачевцам с поручением отыскать Серебрякова и привезти его в Москву.

Прошло немало времени, а Мишуха Труба не только с Серебряковым, но даже и один не возвращался.

Князь Платон Алексеевич решил, что его верного слуги, вероятно, нет в живых, злодей Пугачев, видно, его повесил; если бы Мишуха был жив, то непременно вернулся бы… Может, и Серебрякова постигла та же участь…

«Наверное так… и его смерть черным пятном падет на мою совесть… Через меня погиб офицер. В его смерти буду я ответчиком и перед Богом и перед совестью», — так часто думал князь Полянский, предаваясь раскаянию.

До князя Платона Алексеевича доходили слухи, что Пугачев с своими мятежниками потерпел несколько поражений и что недалек тот день, когда Пугачева возьмут наши солдаты живым или мертвым.

Ждали окончательного истребления пугачевцев.

С большим нетерпением поджидал этого и князь Платон Алексеевич; ему хотелось скорее узнать о судьбе Серебрякова.

Время шло, но никаких известий о нем не было.

«Погиб, непременно погиб… и все через меня».

Теперь уже князь считал Серебрякова окончательно погибшим.

До князя Полянского дошел слух, что Пугачев взял штурмом Казань и покушался завладеть кремлем, но храбрый Михельсон с своими гусарами помешал ему выполнить это.

Также до князя дошло печальное известие, что Александр Ильич Бибиков неожиданно скончался, не довершив возложенного на него государыней поручения. Непритворными слезами оплакал князь храброго и честнейшего генерала.

— Со смертью Бибикова Россия потеряла многое. Место, которое занимал Александр Ильич, останется незанятым… и злодея Пугачева теперь не скоро усмиришь. Хоть генералов у нас много, а такого, как покойный Бибиков, нет… Бибиков мешал многим, вот его и убрали, — так проговорил князь Платон Алексеевич, обращаясь к находившемуся у него в гостях Потемкину, который по приезде в Москву стал часто бывать в княжеском дому, хоть сам князь и не особенно был рад такому гостю.

«Выскочка, баловень фортуны — не больше», — так говорил князь Полянский про Потемкина и все-таки его у себя принимал.

— Как, князь Платон Алексеевич, вы не верите, что генерал Бибиков умер естественной смертью, от простуды? — спросил с удивлением Потемкин.

— Не верю, не верю…

— Что же, по-вашему, Бибиков умер от отравы?

— От отравы или от чего другого, только не своею смертью.

— Вы в этом, князь, уверены?

— Почти…

— А показание врачей, которые лечили покойного Бибикова, и окружавших его лиц идут, князь, вразрез с вашим мнением.

— Может быть… но я останусь при своем мнении.

— Мне, князь, и самому хотелось бы дознаться истины, — после некоторого молчания проговорил Потемкин. — Смерть Бибикова огорчила императрицу.

— Вся Русь о том скорбит… повторяю, потеря незаменимая.

— Да, да, я с вами, князь Платон Алексеевич, вполне согласен… На место действия теперь отправлен Суворов.

— Он очень храбрый и деятельный генерал…

— Еще бы, еще бы, я кой-что слыхал про Суворова. Чего стоит его победа над поляками… Если Суворов примется за дело, то злодею Пугачеву плохо придется…

— Не нынче завтра шайки Пугачева будут разбиты и сам он или будет убит, или взят в плен.

— Дай Бог! Дерзость сего злодея превыше всяких мер: сколько крови, сколько жертв…

— Ваша казанская вотчина, князь, кажется, злодеем выжжена и опустошена?

— Что значит, Григорий Александрович, опустошение моей усадьбы в сравнении с бедствием других.

— Всякому дорого свое; кстати, князь, до сведения императрицы дошло, что вы в своей казанской усадьбе держали под арестом, или, сказать попросту, под замком какого-то офицера, я фамилию его забыл; этот офицер взят был Пугачевым, состоял у него в писарях и в числе других мятежников взят князем Голицыным, отправлен им к главнокомандующему Бибикову. Бибиков, кажется, не нашел в офицере вины и приблизил его к себе. Во время штурма Пугачевым Казани офицер исчез, вероятно, сошелся опять с Пугачевым.

Потемкин говорил это медленно, пристально посматривая на князя Полянского.

— Я… я не знаю, про какого офицера вы говорите, — с большим смущением ответил князь Платон Алексеевич.

— Я, право, забыл его фамилию… Серебрянский, что ли, Серебряный… Но дело, князь, не в том; у этого офицера было письмо от императрицы к графу Румянцеву-Задунайскому, письмо очень важное; императрица запомнила фамилию офицера, которому изволила вручить письмо для передачи. Офицер, оказывается, князь, тот самый, которого вы держали под замком в усадьбе.

— Кто же на меня донес? — слегка дрожащим голосом спросил князь Полянский у Потемкина.

— Никто, князь, не делал на вас доноса…

— А как же про то узнала императрица?..

— Из рапорта князя Голицына… И вот я, чтобы проверить… решился сделать вам несколько вопросов…

— Прежде, генерал, чтобы отвечать на ваши вопросы, я сам спрошу у вас…

— Пожалуйста, пожалуйста…

— Как мне на вас смотреть прикажете, как на судью, что ли, который может, даже должен вопросы мне чинить, или как на не в меру любопытного гостя… — оправившись от смущения, уже твердым голосом проговорил князь Платон Алексеевич.

— Смотрите на меня, князь, как на исполнителя воли ее величества государыни…

— Вот что… Вот уже до чего дошло!..

— Только, пожалуйста, князь Платон Алексеевич, не смотрите на меня, как на своего недоброжелателя… Все, что от меня зависит, я готов для вас сделать…

— В вашей помощи, генерал, я покуда не нуждаюсь… Отпираться не буду, офицера Серебрякова я, точно, держал в своей казанской усадьбе, а за что — про то я отвечу одной императрице. Не смея утруждать ее величество, я постараюсь все изложить письменно, на сие и прошу соизволения у моей монархини, — с достоинством проговорил князь Полянский и встал, давая тем понять гостю, что разговор с ним окончен.

— Пожалуйста, князь, не претендуйте на меня и верьте в искренность моего расположения к вам и к вашей семье, — ответил Потемкин.

На эту любезность князь Платон Алексеевич ничего не ответил Потвхмкину. Он был сильно расстроен, да и на самом деле князь очутился в неловком положении: перед императрицей он должен дать ответ, и ответ строгий, в поступке с Серебряковым, должен оправдываться.

— Вот когда заварилась каша… Как мне оправдать себя перед государыней? Что я скажу, какое найду оправдание? Поступок мой с Серебряковым низок, гадок, я сознаю сам… Я не знал, что у него есть какое-то письмо государыни. Боже, что я наделал? Как-никак, а оправдываться надо… Что же, напишу все государыне. Пусть наказывает и милует… Ничего скрывать не буду.

Князь Платон Алексеевич сел к своему письменному столу и принялся писать длинное письмо к государыне.

В нем князь, сколько мог, оправдывал себя и свой поступок с офицером Серебряковым.

«Сей офицер вынудил меня посадить его в отдельной горнице, тем лишив его на время свободы… Я, как отец, принужден был так поступить… Я вступился, ваше величество, за честь дочери, за честь моей вековой фамилии. Родичи мои были всегда верными слугами царям и земли родной. Офицер Серебряков, как ночной тат, хотел похитить у меня дочь. Я вынужден был пресечь сие зло. Продержав несколько, я бы выпустил Серебрякова из заключения. Если бы я знал, что при Серебрякове находится письмо вашего величества, адресованное графу Румянцеву-Задунайскому, то ни в каком бы случае не стал лишать свободы Серебрякова», — так в свое оправдание, между прочим, писал императрице князь Полянский; он почти всю ночь занят был этим письмом и только к утру его окончил.

На другой день Потемкин опять приехал к князю Полянскому.

Вежливо, но холодно встретил князь Платон Алексеевич своего влиятельного гостя.

— Я прибыл к вам, князь, за вашим письмом к ее величеству, — крепко пожимая руку Полянскому, проговорил Потемкин.

— Оно, генерал, давно готово, — ответил князь Полянский, подавая письмо.

— Надеюсь, это письмо оправдает вас в глазах императрицы. Кстати, князь, ее величество поручила мне узнать, почему княжна Наталья Платоновна сегодня не была во дворце?

— Низко кланяюсь и благодарю ее величество за внимание к моей дочери. Наташа немного прихворнула, поэтому и не могла быть.

— Ах, какая жалость. Не простудилась ли княжна?

— Нет, легкая головная боль.

— Что же, княжна в постели?

— Нет, нет… кажется, читает на своей половине…

— Я бы очень был рад, если бы вы, князь, дозволили мне посетить княжну и выразить ей мое соболезнование.

— Не знаю, может ли она вас принять… я сейчас пошлю узнать, — как-то неохотно проговорил князь Полянский и приказал своему камердинеру сходить на половину дочери и узнать, может ли она принять Потемкина.

Когда княжна Наташа с отцом покидали Петербург, Потемкин, не видя княжны, стал было ее уже забывать, отдаваясь увлечению с другими красавицами…

В Москве Григорий Александрович увидал снова княжну, которая расцвела и похорошела, как уже сказали, еще более.

Заглохшая на время страсть в сердце Потемкина забушевала снова, с большей еще силою, и он снова стал ухаживать за княжной Полянской.

Его ухаживание не было ни для кого секретом.

Только одна государыня ничего еще не знала; от нее скрывали увлечение ее любимца княжной Наташей. Старый князь хоть и догадывался про это увлечение, но молчал до времени; ему не хотелось производить с Потемкиным разрыв теперь, когда он ему нужен.

В присутствии государыни Потемкин сдерживал себя, но как только государыня удалялась в свои внутренние апартаменты, Григорий Александрович ни на шаг не отходил от княжны.

Ухаживание такого блестящего и красивого вельможи не могло не нравиться самолюбию княжны; она даже дозволила себе с Потемкиным некоторое кокетство, впрочем, не выходившее из рамок светского приличия. Во время блестящего придворного бала княжна Наташа, слушая комплименты великолепного вельможи, залитого в золото, может быть, и забывала на время Серебрякова, с его кротким лицом, в скромном офицерском мундире, может быть, красавец вельможа и вытеснял из сердца княжны Серебрякова, но только на один миг.

Первая любовь крепче и сильнее.

Наташа не задумалась бы предпочесть великолепного и всесильного вельможу бедному офицеру.

— Ее сиятельство княжна Наталья Платоновна просят извинения у его превосходительства Григория Александровича, принять по болезни не могут, — громко выговорил Григорий Наумович, появляясь в дверях гостиной.

Едва только князь Платон Алексеевич проводил Потемкина, как ему старик камердинер пришел доложить, что жена приказчика Егора Ястреба с своим приемышем Таней по нужному и неотложному делу желает видеть его сиятельство.

— Как, ты говоришь, пришла жена Егора? — не спросил, а радостно воскликнул князь Платон Алексеевич.

— Точно так, ваше сиятельство.

— Так веди ее скорее сюда!.. Наконец-то, может, она мне что-нибудь скажет про Серебрякова.

LXXXIII

Не без робости и волнения старушка Пелагея Степановна переступила порог княжеского кабинета и, низко поклонившись князю Платону Алексеевичу, остановилась у двери.

— Здравствуй, здравствуй… я забыл, как звать тебя…

— Пелагеей, ваше сиятельство.

— Подойди поближе, Пелагея… Ну, рассказывай скорее, откуда прибыла?

— Из Казани, ваше сиятельство.

— Неужели Казань взята злодеем? — быстро спросил князь Полянский.

— Только один кремль уцелел, ваше сиятельство, самый город разорен и выжжен… много народа перебито…

— Боже, какое несчастие… Ну, где же твой муж, Егор?

— На том свете, ваше сиятельство…

— Как! умер?

— Убит, — при этих словах старушка Пелагея Степановна горько заплакала.

— Убит… Царство ему небесное! Не стало у меня верного и преданного слуги… Расскажи, Пелагея, как это случилось?..

— Я и Танюша, моя приемная дочка, в подполье укрылись, ваше сиятельство… А Егорушка не пошел, «не укрываться должен я», говорит, «а с врагом отечества сражаться», — так и не пошел он, ваше сиятельство, в подполье, остался в доме; подполье-то было под домом, где мы жили.

— Так и должно… Егор русский, иначе он и не должен был поступить. Умер он геройской смертью…

— А все же жалко мужа, ваше сиятельство… Крепко жалко… Ведь сколько годов с ним выжила, душа в душу…

Пелагея Степановна опять заплакала.

— Не слезами надо вспоминать его, а молитвой…

— Я и то молюсь, ваше сиятельство.

— Как же ты узнала, что твой муж убит? — после некоторого молчания спросил князь Полянский у старушки.

— А вот как, ваше сиятельство, — проклятый Пугачев выжег и разорил город, хотел приступом взять и кремль… Но Господь не попустил злодея… он бежал из Казани; на другой день мы и вышли из-под подполья; каким-то чудом домишка-то наш уцелел, а другие дома все сгорели… Если бы наш загорелся, то я и Танюша задохнулись бы в подполье-то… Спас нас Господь… Вот пошли мы искать Егорушку; по дороге-то валялись убитые, замученные злодеями… Между убитыми увидели мы, ваше сиятельство, и Демьяна…

— Демьяна, говоришь. Кто он?

— А крепостной мужик из вашего села Егорьевского, ваше сиятельство; он прежде в беглых числился; у Пугачева на службе состоял, — да раскаялся, пошел против Пугачева и принял мученическую кончину…

— Тем он искупил свой великий грех… Ну, ну, продолжай.

— Идем мы, ваше сиятельство, дальше и увидели Егорушку-то, едва его признала, ваше сиятельство… Злодеи-то всю головушку его раздробили… — горькие слезы мешали говорить Пелагее Степановне.

— Тяжело тебе, Пелагея, лучше не говори, — с участием промолвил князь Платон Алексеевич, ему было жаль старушку.

— Уж если начала, то надо и окончить, ваше сиятельство… Подняли мы с Танюшей мужнино тело и с трудом понесли в наш домишко… обмыли покойничка, саван надели; плотник гроб сколотил, и положили мы в него Егорушку; и сколько слез мы в ту пору пролили, ваше сиятельство, и не выговоришь, и с честию, по-христиански, Егорушку похоронили.

— Царство ему небесное! — князь Платон истово перекрестился.

— Поплакали, погоревали и пошли в Москву с докладом к вашему сиятельству… Долго шли; дорога дальняя, трудная…

— В моем дому, Пелагея, ты и твоя приемная дочь найдете себе приют и пищу.

— Всепокорнейше благодарю, ваше сиятельство.

Пелагея Степановна хотела поклониться князю в ноги, но князь не допустил этого. Он был тронут.

— Теперь, Пелагея, расскажи все, что знаешь, про того офицера, который содержался в моей казанской усадьбе под надзором твоего мужа! — спросил князь Платон Алексеевич у старушки, дав ей немного успокоиться.

— Вы изволите спрашивать, ваше сиятельство, про офицера Серебрякова?

— Да, да… про него.

— Незадолго до взятия Пугачевым Казани господин офицер с дворовым вашего сиятельства Михайлом Трубой и мужиком Демьяном пришли к нам. На офицере был надет мужицкий армяк, покойный Егорушка насилу его признал. Призрели мы их, покормили, все трое были голодненьки… Остались у нас гостить. Рады были мы их приходу. Как злодей Пугачев стал приближаться к Казани, я с Танюшей в подполье укрылись, и что после произошло с Серебряковым и с Михайлой — я ничего не знаю, ваше сиятельство, потому больше их не видала, и что с ними стало — не знаю, — так ответила князю Полянскому Пелагея Степановна.

— Может, их убили? — печально проговорил князь, опустив свою голову.

— Может, и убили, только тел их ни я, ни Танюша не видали; между убитыми мы их искали, ваше сиятельство, и не нашли.

— Верно, злодеи в реку бросили их.

— Все может быть, ваше сиятельство.

— Если бы Серебряков был жив, я был бы очень рад… и того, кто сообщил мне о том, я наградил бы по-царски… Но едва ли уцелеет Серебряков. Пугачев жесток… — задумчиво проговорил князь Платон Алексеевич и стал молча расхаживать по своему роскошно отделанному и не менее роскошно обставленному кабинету.

Так прошло несколько минут.

— Про меня или про мою дочь Серебряков ничего не говорил? — прерывая молчание и останавливая свой взгляд на Пелагее Степановне, спросил у ней князь.

— Как не говорить, ваше сиятельство, не раз говорил.

— Что же, он ругал меня, проклинал?

— Что вы, ваше сиятельство, помилуйте. Серебряков вспоминал вас добрым словом.

— Добрым словом, говоришь?

— Так точно, ваше сиятельство…

— Я причинил Серебрякову столько зла и он вспоминал меня добрым словом!..

— Незлобивый он человек, ваше сиятельство, добрый…

— Да, да… совершенно верно… Я не умел ценить такого человека… я… я поступал с ним жестоко, даже бесчеловечно… И если он погиб, то его погибель падет на меня, как на виновника… Я нарочно при тебе говорю, Пелагея, чтобы ты знала, что Серебряков ни в чем не виновен передо мной, и про то скажи другим… пусть все знают, — взволнованным голосом проговорил князь Платон Алексеевич.

— Знаю, мне этот поступок не пройдет даром! — добавил он.

И опять водворилось молчание.

— Ты, Пелагея, и твоя приемная дочь будете жить в моем доме, на всем моем содержании, и, кроме того, за служку мужа ты будешь получать от меня пенсию…

— Помилуйте, ваше сиятельство, за что такая милость! — с сияющим счастием лицом проговорила старушка и стала благодарить щедрого князя.

— Твой покойный муж был моим верным и усердным слугою; мне за это не пришлось его отблагодарить… пусть ты получишь то, что должен бы получить твой муж.

Пелагее Степановне и красавице Тане, по приказу князя, отвели в людском флигеле небольшие три горенки с кухнею; всю провизию на обед и ужин получала старушка из княжеских запасов, и, кроме того, ей назначена была пожизненная пенсия.

Обходился князь Полянский как с Пелагеей, так и с Таней очень ласково и требовал, чтобы все дворовые также были предупредительны и ласковы с женой умершего геройской смертью старика Егора Ястреба.

Княжна Наташа, услыхав, что в их доме поселилась Таня с своей названой матерью, очень тому обрадовалась. На Таню она смотрела, как на свою подругу, а не как на приемную дочь крепостного ее отца.

Скоро Таня почти совсем переселилась в княжеский дом, на половину княжны Наташи.

Старая княжна Ирина Алексеевна не особенно одобряла привязанность своей племянницы к Тане, к девушке без всякого образования, взятой покойным Егором Ястребом «почти с улицы», и часто ворчала на Наташу за ее сближение с Таней.

Сам князь Платон Алексеевич на это сближение смотрел сквозь пальцы.

— Я не могу запретить дочери смотреть на Татьяну, как на свою подругу. Наташа — взрослая девушка, она сама понимает, что делать и как поступать, т. е. худо или хорошо, — такими словами ответил князь Платон Алексеевич своей сестре в ответ на ее требование запретить Наташе сближение с Татьяной.

— Но пойми, брат, Натали смотрит на эту уличную девушку, как на ровню себе.

— Ты заблуждаешься, сестра… Таня умная и рассудительная девушка, а не уличная, как говоришь ты.

— Но ведь она почти с улицы. Мы не знаем, кто ее отец и мать.

— И знать нам про то нечего. Если Наташе нравится вести дружбу с Татьяной, и пусть ее. Я этому препятствовать не стану…

— Я, брат, замечаю, что ты с некоторого времени совсем переменился.

— Что же, сестра любезная, эта перемена к лучшему или к худшему, как ты находишь? — с улыбкою спросил у княжны Ирины Алексеевны князь Полянский.

— К чему этот вопрос?

— Мне хочется знать, сестра…

— Я… я, право, не знаю… Положим, гуманность — похвальная черта в человеке; но все же эта гуманность не может выходить из рамок приличия. И я нахожу сближение Натали с Татьяной неприличным…

— Ну, и скажи об этом самой Наташе.

— Я уже не раз говорила…

— Ну, и что же?

— Натали меня не слушает и все более и более сближается с этой девчонкой.

— А все же эта девчонка очень миленькая и притом умная.

— Уж ты не влюбись в нее, мой брат…

— Непременно влюбился бы, если был бы помоложе лет на тридцать.

— Фи! что ты говоришь, брат.

— Правду, любезная сестрица.

Старая княжна Ирина Алексеевна про сближение своей племянницы с Таней говорила правду. Теперь Наташа и Таня не расставались и находились всегда вместе.

Этому сближению много способствовал рассказ Тани про Серебрякова.

Молодая девушка ничего не стала скрывать от княжны и рассказала ей все то, что она знала и слышала про Серебрякова; про его заключение в казанской вотчине, о том, как она влезала на дерево, росшее около окна горницы, где под замком сидел молодой офицер, и как с ним подолгу говорила, крадучись от всех, в ночную пору.

— Неужели, Таня, ты говорила с Сергеем Дмитриевичем, сидя на дереве? — с улыбкой спросила княжна.

— А то как же; дерево то высокое да суковатое, сяду на сук да и почну с ним говорить.

— Про что же вы говорили?

— Про что придется, а больше про вас, княжна.

— Что же вы про меня говорили?

— Про вас спрашивал Серебряков. Любит он вас, княжна, крепко любит…

— И я люблю Сергея Дмитриевича.

— Так ли, княжна?

— Разумеется, иначе и быть не может.

— Простите, княжна, а мне думается, что вы говорите неправду.

— Таня, что ты, ты не веришь моим словам? — упрекнула княжна молодую девушку.

— Княжна, я думала… я…

— Что ты думала, что?

— Я… я думала, что вы влюблены в этого красавца, придворного барина-вельможу?

— Ты говоришь про Потемкина?

Княжна густо покраснела.

— Да и нельзя не полюбить такого красавца.

— А я не люблю его, понимаешь ли, не люблю.

— Ох, княжна голубушка, простите.

— Я люблю Сергея Дмитриевича, его одного.

— И он, мол, вас, княжна, любит, да как еще! Когда гостил у нас в Казани, только и разговору про вас было. Исстрадался, измучился по вас, сердечный. Горькая его доля, горькая, нельзя его не пожалеть.

— Ты не знаешь, Таня, как я жалею Сергея Дмитриевича.

— Может, его, сердечного, давно и в живых нет, попал к Пугачеву и погиб.

— Не говори так, твои слова мне больно слушать, я жду возвращения Сергея Дмитриевича. Его спасет Бог, я знаю, мне про то сердце говорит, настанет день радости.

— Может быть, только, княжна, не скоро.

— А все же настанет.

— Если и вернется офицер Серебряков, то едва ли князь, ваш батюшка, согласится снарядить вас с ним под венец.

— Согласится, непременно согласится, папа про то мне говорил; только бы вернулся Сергей Дмитриевич, тогда я вознагражу его за все несчастия, которые он из-за любви ко мне вытерпел, я постараюсь его сделать счастливым, — с волнением проговорила княжна Наташа.

Говорила она правду, ее сердце принадлежало одному только Серебрякову и безраздельно.

— Простите, княжна, а я, глупая, смела думать, что вы разлюбили Сергея Дмитриевича.

— Нет, Таня, не скоро того разлюбишь, кого полюбишь первой любовью. Ты, видно, еще не испытала этого.

— И то, княжна, не испытала.

— Ты никого не любила и не любишь? — пристально посматривая на Таню, спросила у ней княжна.

— Да, княжна, не любила, — подавив в себе вздох, тихо ответила молодая девушка, печально наклонив свою красивую головку.

Таня на этот раз говорила неправду: сердце ее было занято — оно принадлежало молодому, красивому парню-бога-тырю Мишухе Трубе.

Таня полюбила его с того раза, как Мишуха Труба вместе с Серебряковым пришел к ним в Казань просить у ее названого отца приюта и кусок хлеба. Таня не могла не обратить внимания на удаль и на молодечество Мишухино и отдала ему свое сердце, и никому про то не говорила.

Неизвестность участи возлюбленного тяжело отозвалась на Тане и вызывала у нее слезы и тоску; горе свое молодая девушка старалась скрывать от всех, даже скрывала и от Пелагеи Степановны.

Во время пребывания в Москве императрицы Екатерины Алексеевны назначались балы за балами, увеселения за увеселениями. Этими пышными и блестящими балами мудрая государыня как-то невольно заставляла москвичей забыть то страшное несчастие, которое разразилось над Москвой в 1771 году, т. е. страшный мор, унесший в могилу десятки тысяч народа. Былое горе стало забываться, москвичи веселились, их веселость усугублялась еще более, когда до их ушей доходили радостные известия с волжских губерний о победе войска над мятежниками-пугачевцами.

Вот искрой пронеслась радостная весть, что злодей Пугачев взят, все его мятежные шайки разбиты и что самого Пугачева везут на расправу в Москву.

Это известие заставило порадоваться весь народ.

LXXXIV

Скажем о последних действиях мятежника Пугачева.

Мы уже знаем, что он, напуганный гусарами Михельсона, бежал из-под Казани, оставив свою жену Софью с детьми и красавицу Устинью.

Их отправил Михельсон под строгим караулом в Казань.

За Пугачевым было послано в погоню войско, но он бродил то в одну сторону, то в другую, обманывая тем солдат.

Несколько сотен мятежников, хорошо вооруженных, опять присоединились к Пугачеву, и он с ними переправился на другой берег Волги.

Почти вся «западная сторона Волги восстала и передалась самозванцу».

Крестьяне, недовольные своими господами, взбунтовались и перешли на сторону Пугачева.

Воеводы и дворяне бежали из городов. Их ловили и приводили к самозванцу, а тот приказывал их казнить.

Пугачев, возмущая народ, объявлял ему вольность.

Город Цывильск был взят Пугачевым, ограблен, а воевода повешен.

Пугачев разделил свою многочисленную шайку на две части, одну послал по Нижегородской дороге, а другую по Алатырской, и, таким образом, сообщение Нижнего с Казанью было прервано.

Нижегородский губернатор генерал Ступишин испугался и написал князю Волконскому в Петербург, что и Нижний может подвергнуться той же участи, как и Казань, и что Пугачев, взяв Нижний, пойдет в Москву.

Отряды солдат, находившиеся в Казанской и Оренбургской губерниях, были двинуты против Пугачева.

Михельсон из Чебоксар со своими гусарами устремился к Арзамасу, чтобы пресечь Пугачеву дорогу к Москве.

Как ни дерзок и ни самоуверен был самозванец, все же он не решился идти к Москве.

Он плохо доверял своим сообщникам и, окруженный со всех сторон войсками, думал только о своем спасении; цель Пугачева была та: пробраться за Кубань или в Персию.

Пугачев бежал, но это бегство скорее казалось нашествием: мятеж не прекращался, но возрастал все более и более; деревни, села, местечки — все было объято пламенем мятежа.

Появилось несколько шаек и несколько Пугачевых.

Государыня это знала. Взятие Пугачевым Казани произвело на нее сильное впечатление; она не особенно довольна была распоряжением князя Голицына, которому после Бибикова вверено было подавление мятежа. До государыни также дошло печальное известие, что бунт перенесен за Волгу.

— Делать нечего, положиться не на кого, верно мне самой придется ехать усмирять Пугачева!.. — нервно возбужденным голосом проговорила императрица, быстро расхаживая по кабинету, обращаясь к находившимся там вельможам.

— Как, ваше величество, и вы на это решитесь? — с удивлением спросил граф Никита Иванович Панин.

— Повторяю, я принуждена на это решиться…

— Но через сие, ваше величество, вы подвергаете свою драгоценную жизнь опасности!..

— О, я не боюсь никакой опасности, мое присутствие в армии придаст солдатам бодрость и мужество.

— Неужели у вашего величества нет такого человека, которому бы вы поручили усмирение мятежа? — проговорил граф Никита Иванович.

— Укажите мне, граф, на такого человека…

Панин на это ничего не ответил государыне.

Императрица затруднялась, кому предоставить усмирение мятежа.

В то время другой Панин, граф Петр Иванович, находившийся в немилости и удаленный от двора, живя в своей усадьбе и имея не одну тысячу крестьян, вооружил их, а также и своих дворовых и готовился идти навстречу Пугачеву.

Императрице донесли о таком благородном патриотическом поступке вельможи, и на графа Петра Ивановича Панина было возложено главное начальство над теми губерниями, где свирепствовали мятежники-пугачевцы.

Таким образом, графу Петру Панину предстояло довершить то, чего не пришлось Бибикову.

А Пугачев с необыкновенной быстротой отряжал свои шайки в разные стороны. Настичь его было невозможно. Он скакал проселочными дорогами, меняя лошадей. Так добрался он до города Саранска с своею шайкой.

Здесь он был встречен не только простым народом, но даже духовенством и купечеством. Только одни дворяне остались верными своему долгу и призванию и были повешены злодеем без разбора пола и возраста.

Пугачев, ослепленный своим успехом, приблизился к Пензе.

В то время воеводой там был Всеволжский. Он умел держать чернь в повиновении и дал время спастись дворянам. Жители Пензы, несмотря на увещания своего воеводы, вышли к Пугачеву навстречу с иконами и хлебом-солью и, к своему позору, пали перед злодеем-самозванцем на колени.

А воевода Всеволжский, оставленный и покинутый всеми, остался верен своему долгу и присяге.

Он заперся в своем доме с двенадцатью дворянами и решил не отдаваться живым в руки Пугачеву.

— Братья, други, лучше смерть, чем позор, умрем, но не сдадимся злодею, не посрамим своего имени. Станем защищаться до последней крайности!..

Так говорил Всеволожский, ободряя тех дворян, которые обрекли себя на смерть.

Но что значила эта горсть храбрецов перед громадной озверевшей толпой мятежников!

После долгой бесполезной осады воеводского дома мятежники подожгли его со всех сторон, и в пламени погиб герой-воевода и с ним двенадцать дворян.

Из Пензы Пугачев направился к Саратову.

В то время в Саратове находился будущий поэт Державин, в чине гвардии поручика: «резкий ум и пылкий характер доставили ему важное влияние на общее мнение».

По совету Державина внутри города сделали несколько укреплений, перевезли туда казну и другие драгоценности; лодки на берегу сожгли, расставили батареи и приготовились идти навстречу Пугачеву.

Саратовский комендант Бошняк не соглашался с мнением Державина, но его никто не слушал.

Пугачев подошел к Петровску. Державин с отрядом донских казаков поскакал туда, чтобы вывезти казну, порох и пушки, но, подъезжая к городу Петровску, услыхал колокольный звон и увидал горожан, которые шли с покорностью навстречу самозванцу.

Державину не оставалось ничего более, как вернуться назад.

Пугачев подступил к Саратову, занял «Соколову» гору, господствующую над городом, поставил батарею и стал стрелять. С первого выстрела разбежались крепостные казаки и горожане. Пугачев кинулся с горы на крепость. У коменданта Бошняка находилось немного солдат, верных своему долгу, и вот герой Бошняк с шестидесятью солдатами и офицерами, с этой горстью защитников, выступил из крепости и целых шесть часов подряд прокладывал себе дорогу сквозь многочисленные толпы мятежников.

Темнота ночи помогла Бошняку, и он благополучно достиг берегов Волги, казну и канцелярские дела отправил в Астрахань, а сам прибыл в Царицын.

Саратов находился в руках Пугачева.

Мятежники с дикими криками перебегали из дома в дом, предавая все грабежу. Кабаки были разбиты, колодники выпущены. Несчастные дворяне, попавшиеся в руки злодеям, были, по обыкновению, повешены.

В Саратове Пугачев засиделся. Он знал, что за ним вдогонку идут солдаты, и, назначив в коменданты города Саратова Ефимцева, поспешил оставить город.

Едва прошло два дня, как вышел из Саратова Пугачев, туда уже прибыл полковник Муфель со своим отрядом, а спустя немного — Михельсон с гусарами.

Оба отряда соединились и поспешили вслед за мятежниками.

LXXXV

— Это что такое за птица? — с насмешливой улыбкой спросил Пугачев, показывая на дрожавшего от страха маленького, худенького человека с длинными волосами, в каком-то странном одеянии.

Это был астроном Ловиц, случайно попавший в руки мятежников, когда Пугачев свирепствовал по берегу Волги, скрываясь от преследовавшего его Михельсона.

Астроном Ловиц с мертвенно-бледным лицом просил себе пощады у злодея.

— Кто это? — повторил свой вопрос Пугачев, обращаясь к своим приближенным.

— А пес его знает… По обличию похож на колдуна!

— Эй, сосулька, кто ты будешь? — ударив по голове Ловица, спросил у него Пугачев.

— Я… я астроном, господин! — на ломаном русском языке ответил ему Ловиц.

— А это что будет за штука такая?

— Астрономия, господин, наука, изучающая звезды и планеты небесные.

— Вот оно что… Так ты, выходит, звездочет?

— Так, мой господин!

— Умеешь ли ты узнавать судьбу человеческую по звездам?

— Нет, господин!

— Плохо твое дело, немчура!

— Для того, господин, чтобы узнавать судьбу человеческую по звездам, есть другая наука, и той науке я не обучался.

— Плохо, мол… Я думал, что ты мне погадаешь по звездам небесным о моей судьбине, а ты, выходит, гадать не умеешь, а только звезды считаешь.

— Так, господин мой!..

— Ну, так я прикажу тебя повесить, ближе к звездам будешь, ну и считай их на досуге! — с наглым смехом проговорил самозванец, приказывая казакам повесить астронома.

— За что же, господин мой?.. Пощади!..

Несчастный Ловиц упал на колени.

— Говорю к звездам ближе будешь. Тащите его!

Астроном Ловиц, несмотря на все его мольбы, был повешен.

Так злодействовал Пугачев, предавая всех казни, не разбирая ни пола, ни возраста.

Самозванец пустился вниз к «Черному Яру». Мятежников у него было хоть и очень много, но все они были плохо вооружены и состояли из всякого сброда.

Пугачев направился к Царицыну и остановился в ста пятидесяти верстах от него.

Михельсон шел по его пятам.

Пугачев остановился на высокой горе, между двумя дорогами.

Михельсон обошел его ночью и стал с своими гусарами против мятежников.

Самозванец пришел в бешенство, увидя перед собой своего грозного и храброго преследователя, но не смутился и смело направился на Михельсона с своим сбродом.

Несколько пушечных выстрелов достаточно было, чтобы расстроить ряды мятежников и обратить их в бегство.

Они бежали, оставляя победителям пушки и весь обоз.

Напрасно Пугачев старался остановить бежавших мятежников. Он проклинал, угрожал, но его никто не слушал.

Пугачев принужден был сам бежать.

Михельсон ударил им в тыл и преследовал их сорок верст.

Вся дорога усеяна была убитыми и ранеными мятежниками. Их убито было в этом сражении до четырех тысяч и взято в плен до семи. Остальные же мятежники рассеялись.

Пугачев с небольшим отрядом сообщников переплыл Волгу выше «Черноярска», чем и спасся от преследовавших его солдат, опоздавших четвертью часа.

Это поражение решило судьбу Пугачева.

Граф Панин послал об этом радостное известие в Петербург.

По дороге к Царицыну мелкою рысцой бежали две деревенские лошаденки, запряженные в простую телегу с рогожным верхом.

Лошадьми управлял рыжебородый мужичонка, с ним рядом на облучке, в солдатской куртке и фуражке, с щетинистыми усами и небритым подбородком, мрачным выражением лица, сидел, очевидно, денщик ехавшего в телеге не то офицера, не то рядового.

На сидевшем в кибитке маленьком худеньком человечке, с редкими волосами на голове, с продолговатым, умным и энергичным лицом, надета была тоже солдатская куртка и фуражка, а на офицерском шарфе через плечо висела короткая шпага. Его длинная шея была закутана не то платком, не то какой-то тряпкой.

Сидевший в телеге сладко дремал, как маятник раскачиваясь из стороны в сторону своим худым туловищем. Он то закрывал, то раскрывал небольшие выразительные глаза. Это был Александр Васильевич Суворов, гордость и слава русского оружия, прогремевший на всю Европу своими победами. Еще при жизни покойного главнокомандующего Бибикова усмирять мятеж хотели послать генерала Суворова, находящегося в то время под стенами Силистрии (война с турками тогда еще продолжалась), но граф Румянцев-Задунайский не отпустил Суворова, «чтобы не подать Европе слишком большого понятия о внутренних беспокойствах государства». Такова была слава Суворова.

Как только заключили мир с турками, Суворов получил назначение ехать немедленно в те губернии, в которых свирепствовал еще мятеж.

Граф Панин дал Суворову огромные полномочия и предписание начальникам войск и губернаторам беспрекословно исполнять все его приказания.

— Смотри, как енерал-то носом клюет! — улыбаясь во весь свой широкий рот, проговорил мужичонка, толкнув локтем денщика Суворова, Прошку.

— Видно, не выдрыхся! — мрачно ответил тот.

— Поспать енерал любит, нечего сказать!..

— День и ночь спит и все не выспится…

— А генерал-то, говорят, важнейший «ирой»!

— Кто говорит-то? — сердито спросил у мужичонки генеральский денщик.

— Да все…

— Да кто все-то, осина?..

— Все говорят, важнейший и храбрый генерал Суворов…

— А ты не верь…

— Неужели не верить?..

— Не верь, говорю…

— Прошка, ты там что, про что рассуждать изволишь? — послышалось из кибитки.

— А вам на что? — хмуро отвечал генералу денщик.

— Любопытство меня донимает, Прохор Иваныч, про что вы изволили речь вести!..

— Мало ли про что…

— Наверное, меня ругал… Ох, Господи, помилуй, разморило, хоть бы на ночлег…

— Еще солнце-то высоко а вы уж про ночлег!..

— Обленился я, Прохор Иваныч, обленился… О, Господи помилуй!..

Наступило молчание, прерываемое тяжелыми вздохами, выходившими из глубины кибитки.

Мрачный Прохор тоже клевал носом, сидя на облучке.

Бодрствовал только один возница-мужичонка; он то понукал своих кляч, то вполголоса мурлыкал какую-то песню.

— Ну, вот и приехали! — гаркнул он во все свое мужицкое горло, увидя стоящую небольшую деревушку.

— Что, что?.. Куда приехали? — с испугом воскликнули в один голос Суворов и его денщик.

— А на ночлег-то… — добродушно улыбаясь, ответил мужичонка.

— А ты глотку-то не дери, пес!.. Не пугай генерала!..

И внушительная затрещина по шее заставила мужичонку невольно пригнуться к телеге.

— Чего ты дерешься-то, ведь я тебя и в морду!.. Крыса ты этакая!..

— Тронь-ка!..

— И трону, не дерись!..

— Ну вы, что там сцепились, водой прикажу разнимать… Ишь баталию затеяли!..

Денщик Прошка и мужичонка-возчик, готовые вступить врукопашную, принуждены были ограничиться только толчками в бок, которыми они щедро угощали друг друга, пока лошаденки не въехали в околицу деревни и не остановились у первой попавшейся избы.

У ворот этой избы стоял старый солдат с ружьем.

— Здорово, служба! — быстро выскакивая из телеги, громко проговорил Суворов.

— Здравия желаю, ваше превосходительство! — делая честь ружьем, гаркнул солдат.

— Ты меня знаешь? — спросил Суворов.

— Как не знать отца-командира Александра Васильевича!..

— Хорошо, помилуй Бог, хорошо! Вместе, значит, с врагом рубились, из пушек палили, города брали, так что ли?

— Так точно, ваше превосходительство!..

— Где же со мной в деле был?

— «Аршаву» вместе брали, ваше превосходительство!

— Вот молодчина, Господи помилуй! У, какой молодчина!..

Суворов несколько раз подпрыгнул, ударил себя ладонями по бедрам и громко крикнул по-петушиному.

Солдат с ружьем радостно усмехнулся, возница с изумлением вытаращил глаза, а мрачный Прошка прошипел:

— Ишь тебя разбирает!

— А зачем ты тут торчишь, служба? — спросил у солдата Суворов.

— Арестанта в Питер везем, ваше превосходительство, так я на карауле.

— Какого арестанта?

— Офицера.

— Ой, служба, не врешь ли? Неужели офицер в арестанты попал?

— Так точно, ваше превосходительство!

— Кто же приказал?

— Полковник Михельсон, ваше превосходительство!

— Странно, помилуй Бог, странно… Офицер-арестант в такое время! А за какую провинность?

— Не могу знать, ваше превосходительство!

— Пойти взглянуть на чудо морское.

Проговорив эти слова, Суворов быстро пробежал двор и сени и очутился в душной, низенькой избенке, в два окна.

В избенке, около дверей, сидел другой солдат, а у оконца, печально облокотившись о стол руками, помещался Серебряков; на нем все еще находился мужицкий армяк.

Его везли в Петербург.

Так как день клонился к вечеру, то солдаты, сопровождавшие Серебрякова, остановились на ночлег в той деревне, куда приехал Суворов.

Сергею Серебрякову не случалось ранее видеть Суворова, и он немало удивился, увидя маленького человека, в солдатской куртке, быстро вбежавшего в избу.

— Где, где арестант-офицер, помилуй Бог?..

— Я… что надо? — ответил Серебряков, нехотя поднимаясь с своего места.

— Ты, ты офицер?! — удивился Суворов, посматривая на армяк Серебрякова.

— Ну, да…

— А зачем же на тебе, помилуй Бог, эта хламида?..

— А тебе какое дело?.. Кто ты и что тебе надо?..

— Кто я — изволь скажу: я генерал-поручик Александр Суворов!

— Как, вы… вы Александр Васильевич Суворов, герой, заставляющий удивляться Европу…

Сергей Серебряков растерялся.

— Ишь куда махнул, уж и Европу я удивляю своим геройством… Ну, братик, до этого еще далеко!.. Расскажи-ка, что ты набедокурил?.. Зачем обрядили тебя в эту хламиду, везут доброго молодца в город Питер под конвоем?..

Правдивый и довольно печальный рассказ злополучного Серебрякова не мог не тронуть добрую и отзывчивую душу генерала Суворова.

Он со вниманием выслушал этот рассказ или скорее исповедь, вылившуюся из небольшой груди молодого офицера.

— Бедняга, сердяга, помилуй Бог, и-и сколько бед и напастей… Сколько испытаний… И из-за чего — молодость, неопытность… Что делать, помилуй Бог! Со всяким может случиться… А ты голову не вешай — «на Бога надейся, а сам не плошай», никто как Бог… Если жив останусь — буду в Питере, словечко матушке-царице за тебя замолвлю! — скороговоркой проговорил Александр Васильевич и принялся бегать по избе из угла в угол, как бы что обдумывая и соображая.

— Ты говоришь, злодей Пугачев повесить тебя хотел? — останавливаясь против Серебрякова и в упор смотря на него, спросил Суворов.

— Так точно, ваше превосходительство, петля уже была готова и находился я на один волосок от смерти.

— Вот видишь, Бог-то тебя спас… Бог тебя спас от смерти, и от всех несчастий спасен ты будешь… А тебя я попомню, голубчик, расспрошу Михельсона… Михельсон хоть и аккуратный немец, а попал впросак: правого принял за виноватого!..

— Так вы не верите, ваше превосходительство, что я изменник?..

— Не верю… Какой ты изменник, помилуй Бог!.. Михельсон погорячился, надо бы ведра два вылить на него холодной воды… Фу, как жарко!.. Прошка, Прошка, не откликнется, злодей: он с норовом у меня, помилуй Бог, грубости не любит… Прохор Иваныч, сделайте такую милость, покажитесь!

— Ну, что вам еще надо?.. — мрачно откликнулся денщик, немного притворяя дверь и показывая свои щетинистые усы.

— Готовь, Прошка, ужин генералу… Щи да каша — мать наша, помилуй Бог!.. И ты со мной отужинай, господин офицер!

Сергей Серебряков с каким-то благоговейным чувством и неподдельным восторгом смотрел на этого маленького, тщедушного человека, слава которого уже начинала греметь во всех концах Европы и которому суждено было быть военным гением не только своего времени, но и всех веков.

— Ваше превосходительство, я счастлив, очень счастлив…

— Ну, молодчина, помилуй Бог, и в несчастье счастлив, слышишь… Прошка, бери пример, не вешай нос… Чем же ты счастлив-то, а?

— Тем, что увидал вас, ваше превосходительство, говорю с вами, смотрю на вас! — с чувством проговорил Серебряков.

— Счастие, счастие… Я взял Краков, взял Варшаву, говорят — счастие… Счастию приписывают, а чем добыто это счастие?.. Завистники, шаркунчики… Ты не попадай им на зубок, Серебряков, съедят, с костями так и слопают… А я заступлюсь за тебя, только бы мне в Питер скорее вернуться, помилуй Бог!.. Прошка, да что ты там копаешься, скоро ли ты дашь мне есть?..

— Не у меня просите, а у хозяйки… Ишь, проголодались…

— И то, и то… Вот обмишурился, ведь я думал, Прохор Иваныч, что мы с тобой дома находимся или на бивуаке… Хозяюшка почтенная, покорми нас, ратных людей, — с ужимками кланяясь старухе хозяйке избы, проговорил Суворов.

— Ох, родненький, накормила бы я тебя, напоила, да вот горе, в печи-то от обеда одна каша осталась, были щи, да съели, а щи-то какие жирные-прежирные!

— Ох, бабуся, смолкни! Слюни текут, язык проглочу, помилуй Бог!

— Кашки разве, сударик, не прикажешь ли с молочком…

— Что с молочком, а какой ныне день забыла, старая?

— И то, и то, забыла, ведь ноне пятница, ахти грех-то какой.

— То-то, бабуся… «пятница-заплатница», грех в орех, а спасенье наверх. Давай каши, нет масла, будем есть с квасом… Присаживайся-ка, офицерик, к каше да смотри, есть по-солдатски, не то ложкой по лбу!

Старуха-баба вынула из печи горшок с кашей, положила ее в большую деревянную чашку, туда же влила квасу, за неимением масла, и поставила на столе перед человеком, на которого теперь вся Россия возлагала надежду.

Александр Васильевич размял ложкой кашу и принялся вместе с Серебряковым за свой скудный ужин.

— А ты, Прошка, стой, смотри да облизывайся!

— Ладно, уж ешьте, знай! — огрызнулся на генерала денщик.

— Дивуюсь я, господин офицер, много дивуюсь, что творится вокруг нас, что за народ стал, что за вояки… Вырос один кусточек сорной травы, тут бы ему и конец положить, так нет, собрались вояки около этого куста думу думать, как быть с кустом, как поступить; пока толстоумы думали да гадали — из одного кустика по всему полю разрослася сорная трава… Тут толстоумы и руки опустили, они жнут, косят, а трава из земли вылезает… А все питерцы, на их душе грех… Однако я заболтался, придется прикусить язык, помилуй Бог, не то вместе с кашей его проглотишь. Помоги Бог, даруй победу русскому воинству на супостата! — громко проговорив эти слова, Александр Васильевич истово перекрестился на иконы, вышел из-за стола.

Серебряков с немым восторгом смотрел на Суворова.

В это время он даже забыл свое гнетущее горе.

LXXXVI

Пугачеву приходилось плохо; его со всех сторон окружало войско. Несмотря на это, он все еще продолжал плутать по степям.

Самозванец потерял теперь свое влияние на мятежников-сообщников, которые, видя, с одной стороны, неминуемую гибель, а с другой — надежду на прощение, стали поговаривать, как бы выдать «батюшку-ампиратора Петра Федоровича» правительству.

Да теперь уже почти никто не верил, что он государь, и все называли его самозванцем.

— Что ни говорите, братцы, а надо нам с ним распроститься.

— Известно; не то все погибнем.

— Хоть и жаль его, а своя шкура дороже!

— Да и что его жалеть-то?

— Верно, не стоит он нашей жалости.

— Выдать его, и вся недолга.

— А как его выдашь? Он хитер, как бес!

— Он-то один, а нас много, всех не перехитрить…

— Только надо, братцы, делать это скорее, не то все мы угодим под пулю или в петлю…

— Знамо, откладывать нечего.

— Завтра приступим.

— Что же, можно и завтра, погулял, и будет с него!

Так решили сообщники Пугачева и назначили день его выдачи.

А Пугачев имел намерение идти к Каспийскому морю.

Он надеялся добраться до Киргиз-Кайсапской степи и об этом говорил мятежникам.

— Проберемся мы, братцы, в степь, минуем там всякую опасность и заживем припеваючи… Там нас скоро не достанут, поправимся малость, отдохнем. Я соберу большое войско и опять двинусь забирать в полон города и вешать дворян… Доберемся до Москвы, а там до Питера, сяду царить и вас, слуги мои верные, не забуду, одарю чинами, орденами, деньгами и поместьями, только служите мне верно.

Но льстивые слова Пугачева, его обещания не имели на мятежников никакого значения, хотя они притворно и соглашались бежать в степи.

— Только одним нам идти туда не следует, заберем жен и детей и тогда гайда к морю!..

Мятежники уговорили Пугачева ехать с ними к Узени, обыкновенное убежище тамошних преступников и беглецов. В половине сентября прибыли они в местечко, заселенное староверами.

Пугачеву отвели большую избу и зорко за ним следили, чтобы он «не дал тягу». Участь теперь его была решена окончательно. Он это видел и понимал.

Поздний вечер.

Сильный ветер с мелким дождем бушует вовсю.

На дворе такая темень, хоть глаз выткни.

Пугачев, задумавшись, сидит у стола в отведенной ему избе.

Горевший ночник слабо освещает внутренность избы и самого Пугачева.

На самозванце надет уже не дорогой, шитый золотом кафтан, а простой, казацкий.

Дума мрачная, черная, что крепким хмелем, отуманила его буйную голову.

«Неужели все кончено, всему конец?.. Предатели зорко стерегут меня, не уйти мне, да и куда уйдешь? Свои же изловят и предадут… что ж, погулял, вдосталь погулял и потешился, пора и на покой. Скорее бы убили, а то ведь мучать начнут. Разве я-то не мучил. Кровь за кровь!.. Ведь проклятый я, Бог не простит меня. Хорошо бы лютой мукой здесь на земле искупить свой страшный грех. Виновен я, точно, только не я один, — они, мои сообщники, тоже виноваты, они захотели, чтобы я был у них царем, вот я и царь. Я им нужен был для мятежа, для убийства. Я побеждал, брал города, забирал в полон сотнями, тысячами, в ту пору все меня боялись, никто не смел идти против меня. Я был им царем, они во прахе пресмыкались у ног моих. Но вот счастье изменило мне, я побежден, и сообщники мои теперь совещаются, как взять и выдать меня. Какая темень, как темно на дворе, как темно и мрачно у меня на душе. Что это? Кто-то стонет? Плачет! Может, это души замученных мною людей стонут и плачут. Ведь без погребения они остались. В реку приказывал бросать тела их. Страшно, страшно мне в этом мраке…»

— Гей, подайте огня, зажгите свечи!.. — дико крикнул Пугачев, озираясь по сторонам.

На его крик вошел Чика; он был тоже мрачен и угрюм.

— Ты звал?..

— Я… Это ты, Чика… Ты?..

— Известно я, кому же больше!..

— Мне страшно, страшно!..

— С чего?

— Ты слышал стон, Чика?.. Слышишь, как стонут!.. Знаешь ли, кто это?

— Кто стонет? Тебе чудится!..

— Нет, не чудится… Разве ты не слышишь… Вон… Таково жалостливо… Это души замученных нами!..

— Да полно, ветер завывает!.. И дождь идет. Слышь-ка, государь, самое время теперь тебе бежать…

— Бежать, говоришь… Зачем, куда?..

— Ишь, страх-то у тебя и разум отуманил!.. Зачем бежать, говоришь, да ведь тебя предать хотят!.. Да развернись ты!.. Орлом, по-прежнему, взмахни крылами!..

— И взмахнул бы, Чика, да горе — крылья подрезаны!

Пугачев тяжело вздохнул.

— Эх, государь, опустился ты, ослаб!..

— Чика, зачем ты меня называешь государем… Ведь ты не веришь и не верил никогда, что я царь?..

— Это точно, не верил и не верю…

— Так зачем же называть-то меня так?.. Или ты, как другие, глумиться надо мной задумал?..

В словах Пугачева были слышны и горечь, и упрек.

— К другим-то ты меня не приравнивай, потому и говорю: беги скорей, пока есть время!.. Перфильев и я, мы тоже с тобой бежать готовы, к нам присоединится и Подуров с Торновым, нас четверо, ты пятый…

— И только, Чика, пятеро… Нет, бегите вы, спасайтесь, а я не побегу, да и не убежишь, кругом всей слободы расставлены сторожевые… Нас изловят или пристрелят, лучше остаться здесь и ждать, что будет…

— И ждать придется недолго… Слышь, сюда идут, — спокойно проговорил Чика.

Чика не ошибся.

Мятежники сговорились между собою, не откладывая, теперь же взять и предать Пугачева правительству.

Несколько их вошли прямо к Пугачеву, остальные окружили избу.

Все они были хмуры и мрачны.

— Что вы, зачем? — не потерявшись, строго спросил у них Пугачев, вставая.

— К тебе пришли.

— Вижу… Зачем?

— Поговорить…

— Для разговора день есть, а не ночью ко мне лезть!..

— Время не терпит, вот мы и пришли…

— Надоело нам по степи-то шататься да голодать!..

— Прятаться от людей…

— Не нынче завтра всех нас переловят…

— Царицыны войска, ровно кольцом, нас окружили…

— Ни взад, ни вперед, ни прохода, ни проезда…

— Такая жизнь хуже муки…

Громко галделц мятежники, все ближе и ближе подвигаясь к Пугачеву.

— Стой, смолкните!.. Я ничего не пойму, ничего не слышу… Если вы хотите говорить, то пусть один говорит со мною!.. — грозно крикнул Пугачев.

Мятежники смолкли.

— Ну, говори кто-нибудь…

— Невмоготу нам нести такое несчастье, какое мы теперь несем…

Так заговорил за всех один старый казак с длинными седыми усами.

— Вот мы и решили, подумавши, сдаться и просить милости у царицы, памятуя, что повинную голову и меч не сечет…

— Так, так… Также порешили и меня выдать, своего государя… так что ли? Ну… что же молчите?..

— Что поделаешь, нужда нас заставляет это делать, — с некоторым смущением ответил тот же старый казак.

— Клятвопреступниками задумали быть, предателями, похвальное дело решили учинить, храброе казачество, нечего сказать!.. Прочь, я недешево продам свою свободу!.. — выхватывая из ножен саблю, громко сказал самозванец.

Мятежники невольно отступили.

— Ай да храброе рыцарство, одного испугались… У… баранье стадо…

— Прикажи, государь, стрельнуть! — прицеливаясь в мятежников, обратился Чика к Пугачеву.

— Спасибо, Чика, не надо… Довольно крови… Гей, Творогов, что ты там прячешься, выходи сюда!

Из толпы вышел молодой, красивый казак и понуря голову остановился перед Пугачевым.

— И ты, Творогов, тоже на меня?

— Как другие, так и я… Не след мне отставать от товарищей, — глухо ответил самозванцу илецкий казак.

— Похвально… Ну, вяжи!

Пугачев протянул ему руки.

— Пусть другой, а я не стану.

— А другому я еще не дам связать себя!

— Вяжи, вяжи, Творогов, благо дается! — вдруг заговорило несколько голосов.

— Ну, что же ты медлишь? Связывай мне руки, не то убьют тебя предатели так же, как меня убить хотят!

Творогов взял веревку и хотел вязать руки Пугачеву назад.

— Стой, Творогов, я не разбойник и крутить себе руки назад не дам.

— Прости, прости меня… Неволят меня к тому, — дрожащим голосом проговорил молодой казак, связывая руки Пугачеву по его указаниям.

— Бог простит… Меня прости и лихом не вспоминай… Ну, храброе казачество, теперь я обессилен и в вашей власти… За ваше предательство и измену плачу вам вот чем! — при этих словах самозванец плюнул в лица своих бывших сообщников.

Несмотря на глубокую и ненастную ночь, Пугачева посадили на лошадь и привезли к Яицкому городку.

Комендант очень обрадовался и выслал казака Харчева и сержанта Бордовского навстречу.

На Пугачева набили колодки и привезли его в город, прямо к гвардии поручику Маврину, который назначен был быть членом следственной комиссии по делу Пугачева.

Капитан Маврин долго и пристально смотрел на самозванца, который возмутил тысячи народа, взял большие города и угрожал даже Москве.

С виду он был самый обыкновенный человек, и только глаза его имели какой-то особенный блеск, заставлявший содрогаться многих, а женщин падать в обморок.

Маврин стал «чинить» допрос самозванцу «без пристрастия», т. е. без пытки.

— Кто ты?

— Казак Емельян, по прозвищу Пугачев!

— Женат ли?

— Женат.

— А дети есть?

— Трое! — лаконически ответил Пугачев и тяжело вздохнул.

— Как ты дерзнул назваться священным именем покойного императора Петра Федоровича?

— Грех попутал… Да и приневолили меня к сему.

— Кто?

— Казачество… Долго просили, кланялись, чтобы я назвался именем покойного государя.

— Зачем же ты согласился?

— Так уж греху быть.

— Так ты не отрицаешь, что назвался священным именем императора Петра Федоровича?

— Уж что тут отрицать, что отпираться, говорю — мой грех. Богу было угодно наказать Россию через мое окаянство.

На другой день отдан был приказ собраться всем жителям на городскую площадь.

Туда привезены были и главные сообщники Пугачева и зачинщики мятежа.

На всех них были надеты тяжелые оковы.

Жители Яицка узнали Пугачева и при взгляде на него потупили свои головы.

Пугачев громко, во всеуслышание, стал упрекать бунтовщиков:

— Вы погубили меня; вы несколько дней сряду меня упрашивали принять на себя имя покойного великого государя… Я долго отрекался, а когда я согласился, то все, что ни делал, было с вашей воли и согласия. Вы же часто поступали без ведома моего и даже вопреки моей воле.

Никто на это ему не ответил ни единого слова.

Между тем Александр Васильевич Суворов, переночевав в деревне, куда, как уже знаем, был привезен и Сергей Серебряков, тоже для ночлега, ранним утром уехал далее, простившись с Серебряковым и обнадежив его своим заступничеством.

Суворов прибыл на Узени: там он думал встретить Пугачева и других мятежников. Но их там уже не было, и старцы-старообрядцы оповестили Суворова, что сами же мятежники связали и отправили Пугачева в Яицкий городок.

— Как, неужели правда? — с удивлением воскликнул Суворов; он никак не ожидал этого.

— Врать не станем, милостивец!.. Сами мы видели, как злодея Пугачева со связанными руками посадили на лошадь и повезли в Яицк.

— Благодарение Богу!.. Пугачев в наших руках, и мятеж погаснет, — проговорив эти слова, Александр Васильевич снял шляпу, перекрестился и поскакал в Яицк.

Ночь была темная, ненастная.

Ни Суворов, ни его отряд не знали дороги в Яицк, заблудились и поехали на огонь, видневшийся вдали.

Это были киргизы, которые разложили костры и грелись около них. С оружием в руках встретили они Суворова, и, несмотря на превосходство сил, были им прогнаны.

Эта победа недешево стоила отряду Суворова. Его адъютант Максимович и несколько рядовых были убиты.

Наконец, после многих утомительных дней, проведенных в дороге, Суворов прибыл в Яицкий городок и был с честью встречен комендантом Симоновым и другими властями.

— Имею честь рапортовать вашему превосходительству, что злодей и безбожник Емельян Пугачев в наших руках!.. — отдавая честь по-военному, проговорил Суворову комендант.

— Хорошо, помилуй Бог, очень хорошо!.. А где же сие пугало?..

— На дворе крепости, в клетке сидит…

— Как в клетке? — удивился Суворов.

— Приказал я, ваше превосходительство, для злодея сделать крепкую деревянную клетку и поставил ее на двухколесную телегу…

— Так, так, хорошо, сего достоин злодей, господин комендант! Этот злой ворон, помилуй Бог, немало выпил крови христианской, когда гулял на воле, его бы надо посадить в железную клетку…

— И из деревянной не убежит, ваше превосходительство!..

— Пойду взглянуть на этого черного ворона, помилуй Бог…

Суворов с любопытством расспрашивал и рассматривал Пугачева, спрашивал о его намерениях и на другой день повез его в Симбирск, куда должен был прибыть и главнокомандующий граф Петр Иванович Панин.

Пугачева везли в деревянной клетке. Сильный отряд при двух пушках конвоировал злодея.

Суворов ехал рядом с клеткою безотлучно.

Большие толпы народа встречали и провожали эту процессию.

LXXXVII

В начале октября 1774 года Емельку Пугачева привезли в Симбирск, прямо на двор дома, где остановился главнокомандующий по усмирению мятежа граф Петр Иванович Панин.

Граф вышел на двор со своей свитой и, обращаясь к самозванцу, грозно у него спросил:

— Кто ты таков?

— Емельян Иванов, но прозвищу Пугачев, — нисколько не сробев, ответил самозванец.

— Как же ты смел, вор, именоваться покойным государем-императором Петром Федоровичем?

— Я не ворон, а только вороненок, а ворон-то еще летает, ваше сиятельство! — дерзко проговорил Пугачев.

Надо сказать, что мятежники, яицкие казаки, в опровержение общей молвы, стали распространять слух, что между ними находится действительно некто Пугачев-казак, но что он с «батюшкой-ампиратором Петром Федоровичем», который будто ими предводительствует, ничего общего не имеет.

На дворе, где «чинил» граф Панин допрос Пугачеву, толпилось много народу.

Все с любопытством и страхом смотрели на самозванца.

Его дерзкий ответ Панину поразил собравшихся.

— Как ты смеешь мне так отвечать, вор, самозванец! — вспылил граф Петр Иванович.

Он ударил самозванца по лицу.

Пугачев опустился на колени и слезливым голосом проговорил:

— Если мои слова показались твоему сиятельству обидными, то прости меня Христа ради.

— Вот так-то лучше, злодей! Если будешь давать волю своему дерзкому языку, я вырву его!..

— Помилуй, ваше сиятельство!..

— Неужели ты, совершивший столько злодеяний, надеешься еще на помилование? Злодеям нет пощады!

— Виноват перед Богом и государством, но буду стараться заслужить все мои вины!

— Поздно хватился!

— Я буду, ваше сиятельство, верным слугой матушки-государыни.

— Говорю, поздно хватился!.. Наша государыня в твоей службе не нуждается, и на помилование ты, злодей, не надейся!

— Бог, ваше сиятельство, прощает грешников.

— Сам Бог едва ли тебя простит. Злодеяния твои столь велики и столь ужасны, что при одном воспоминании о них волос становится дыбом. Как еще земля носит тебя, злодея, как она не разверзнется и не пожрет тебя!..

— Земля, ваше сиятельство, наша кормилица, она много милостивее людей! — промолвил Емелька Пугачев.

— Довольно, я не хочу с злодеем говорить… Уведите его!

Пугачева увели и посадили в каменный подвал, заковали его в цепи с железным обручем около поясницы; один конец цепи был прикован к этому обручу, а другой привинчен к стене.

По прошествии нескольких дней самозванца под сильным конвоем отправили в Москву, где ждало его возмездие за злодеяния, которые он делал.

Была зима, морозная, лютая.

Пугачева везли в зимней кибитке на переменных обывательских лошадях..

На самозванце были надеты тяжелые оковы. Солдаты кормили его из своих рук.

Капитан гвардии Галахов и капитан Швейковский сопровождали его.

Народ толпами встречал и провожал Пугачева.

В толпах народа были и ребятишки.

Солдаты, показывая им рукой на самозванца, говорили:

— Помните, детки, что вы видели Пугачева!..

А Пугачев, в продолжение всей дальней дороги от Симбирска до Москвы, был спокоен, весел и говорлив.

Он надеялся на помилование.

Везли Пугачева не спеша.

Вот и Москва златоглавая.

Несмотря на лютый мороз, народ валом валит к той заставе, через которую повезут Емельку Пугачева.

Все спешат взглянуть на злодея, который в страхе и ужасе несколько месяцев держал почти всю Русь православную.

Дома остались только стар и мал.

Радовались поимке злодея, а были и такие, которые сожалели о Пугачеве и ждали его в Москву не в оковах под стражей, а с большою силой мятежников.

— Который же это Пугач-то проклятущий, скажи на милость, добрый человек? — промолвила какая-то старуха, морщась и дрожа от холода, обращаясь к купцу в лисьем тулупе и такой же шапке.

— А вон, вон, смотри, вон везут, скованного по рукам и ногам.

— Да неужли это он? — удивилась старушонка.

— Он, он, злодей треклятый!..

— А как же говорили, что у Емельки Пугачева рожа-то песья, ну, как есть собачья?

— Мало ли что болтают… У Емельки облик человеческий, только душа у него песья, да еще хуже.

— Теперича этот самый Пугачев, хотя и крепко скован, а все же убежит, треклятый, вот помяни ты мое слово, почтенный человек, убежит!.. — говорил какой-то молодой парень, похожий на мастерового, в нагольном полушубке, обращаясь к старику чиновнику с гладко выбритым лицом…

— А за эти самые слова не хочешь ли, парень, на съезжую прогуляться?.. — строго отвечает чиновник…

— Зачем, туда мне не по пути…

— Будет по пути, как возьмут тебя, раба Божьего, да и поведут со связанными руками.

— Было бы за что…

— За то, не говори, что Пугачев убежит, не мути, не пугай народ честной; народ радуется, что злодей попался, а ты говоришь — убежит…

— И убежит, потому Емелька Пугач оборотень, — настойчиво возражает чиновнику молодой парень.

— Какой такой оборотень?

— Известно какой, самый настоящий… Разве твоя милость не разумеет?

— И то, парень, не разумею…

— Ин слушай: захочет теперича этот самый Пугачев, ударится головой оземь и станет он собака, али волк, а не то и в птицу обратится… Потому самому и оборотень называется!.. Ударится о землю и готов ворон, взмахнет крылами и улетит за тридевять земель в тридесятое царство!.. Ищи его, свищи!..

— Это бабьи выдумки!..

— Нет, не выдумки, господин честной!.. Спроси кого хочешь, всяк тебе то же скажет.

— Скажут, что ты глуп, парень.

Чиновник, не желая больше продолжать разговора, отошел от парня.

— Где он, где он, злодей, раздвиньтесь, люди добрые, дайте мне взглянуть на изверга, он двух сыновей моих замучил, ни в чем неповинных, на моих глазах повесить приказал!.. А я ушла… Меня спас Господь… А, вот он!.. Злодей, убийца, Каин проклятый… Попался… скован… не убежишь… И тебя покарал правосудный Бог!.. Лютая казнь ждет тебя, злодея… Будь ты проклят и в этой жизни и будущей!… Огонь палящий, геенна огненная ждет тебя… Кляну страшной клятвой, кляну тебя, убийцу моих милых сыновей!.. — со стоном, громко выкрикивала высокая, худая старуха, с бледным морщинистым лицом. Ее выразительные глаза метали искры ненависти и злобы. На ней дорогая боярская одежда. Опираясь на свой посох, старая боярыня вся дрожит. — Вся та кровь, которую ты пролил, злодей, да обрушится на твою голову и захлебнешься ты в этой крови, ирод!..

Пугачева посадили в Москве на Монетный двор и приковали его к стене.

До решения своей участи Пугачев целых два месяца находился там.

С утра до вечера густой толпой шли москвичи на Монетный двор взглянуть на Пугачева, который был страшен даже в своем бессилии.

По словам очевидцев того времени, многие женщины, при взгляде на самозванца, от его огненного взора и грозного голоса падали без чувств.

С Пугачевым были схвачены и также привезены в Москву его приближенные сообщники: Чика, Перфильев, Шагаев, Подуров и Торнов. Их посадили под строгим караулом в острог. Москвичи с нетерпением ожидали, к чему присудят Пугачева и других главарей мятежа.

Князь Платон Алексеевич Полянский, почитая своего дворового Мишуху Трубу погибшим, был немало удивлен и обрадован его неожиданным приходом.

Мы уже знаем, что его, по предписанию военной коллегии, отпустили на все четыре стороны, а Сергея Серебрякова под конвоем приказано было доставить в Питер.

Нелегко было Мишухе без копейки денег пуститься в дальнюю дорогу.

Шел он Христовым именем, а где и зарабатывал тяжелым крестьянским трудом себе кусок хлеба и ночлег.

Так он дошел до Москвы.

Бледным, исхудалым, едва волоча ноги, явился он перед своим господином.

— Михайло, ты ли?! — невольно вырвалось у князя Полянского при взгляде на своего крепостного.

— Я, ваше сиятельство!..

— Но что с тобой, ты болен?..

— Все было, ваше сиятельство, и болен был, и смерть на носу была: под деревом, с петлей на шее, последнего конца себе ожидал…

— Бедняга, тебя совсем узнать нельзя!.. Ну, рассказывай, что, как… Впрочем, ты голоден и устал… Эй, Григорий Наумович! — позвал князь своего старого камердинера.

— Что приказать изволите, ваше сиятельство? — с низким поклоном спросил вошедший камердинер.

— Позаботься о своем племяннике: он голоден и устал!..

— Ну, пойдем, что ли, ишь, как тебя отделали!.. И не признаешь, ровно не Мишка Труба, право! — в словах камердинера слышалось участие.

— Отделали, дядя, не один год унесли жизни, — болезненно промолвил Мишуха Труба.

— Ну, пойдем, пойдем, поправишься!

В тот же день, вечером, князь Платон Алексеевич позвал к себе Мишуху, который успел с дороги отдохнуть и оправиться.

— Ну, Мишуха, сказывай все по порядку. Теперь ведь ты говорить можешь, отдохнул… Так?

— Так точно, ваше сиятельство!

— Ну, рассказывай про Серебрякова, жив ли он?

— Жив, ваше сиятельство!

— Что же ты его с собою не привел?

— Нельзя было, ваше сиятельство! Офицера Серебрякова увезли под конвоем в Питер.

— Возможно ли? За что? — меняясь в лице, воскликнул князь Полянский.

— За соучастие с Пугачевым, ваще сиятельство! Солдаты увезли господина офицера… Если дозволите, я все по порядку рассказу…

— Рассказывай, рассказывай! Несчастие одно за другим на бедного Серебрякова!

— Истинную правду изволили сказать, ваше сиятельство, несчастнее господина офицера, кажись, и человека на свете нет!

— Ну, говори же, я слушаю!

Мишуха Труба подробно рассказал своему господину все то, что он знал про Сергея Серебрякова, рассказал, как они бежали и как снова попали в Казани в руки Пугачева, как Пугачев хотел их повесить и как отряд гусар Михельсона помешал этому злодеянию.

— У обоих нас, ваше сиятельство, петли на шее были и жизнь на волоске висела… Оба мы, приготовляясь умереть от лютой казни, предсмертные молитвы читали! И вдруг Господь послал нам спасение, гусары почти из петли вынули, ваше сиятельство! Тут полковник Михельсон допросы нам стал чинить, признал нас за соучастников Пугачева и обоих отдал под караул… Немало времени мы сидели под арестом… Меня отпустили на все четыре стороны, а господина Серебрякова в Питер с солдатами отправили… — такими словами закончил Мишуха Труба свой рассказ.

Этот рассказ произвел сильное впечатление на князя Платона Алексеевича.

В несчастье Серебрякова он винил себя одного.

«Всему я виновен и должно мне быть ответчиком перед Серебряковым. Надо во что бы то ни стало спасти его. Не мешкая я поеду в Питер, стану просить за него. Я докажу его невиновность… Если надо будет, саму государыню буду просить… Ну, и заварил же я кашу»…

Князь отдал приказание своим крепостным готовиться в дорогу.

Прежде своего отъезда он решил переговорить с княжной Наташей относительно своей поездки в Петербург.

— Наташа, на днях я еду в Петербург и знаешь зачем?

— В Петербург? Зачем? — удивилась княжна.

— Выручать твоего жениха, — пристально посматривая на дочь, ответил ей Платон Алексеевич.

— Жениха?.. Я… я не понимаю, про кого вы говорите, папа?..

— Про Серебрякова.

— Как, разве он… — молодая девушка не договорила и побледнела.

— Будь тверда, дитя мое, и не волнуйся. Серебрякова обвиняют в страшном преступлении, в соучастии с Пугачевым.

— Возможно ли… Боже!.. Сергей Дмитриевич — соучастник Пугачева! — горькие слезы мешали княжне говорить.

— Успокойся, Наташа… Я вступлюсь за Серебрякова… Я должен это сделать… Тут какое-нибудь недоразумение.

— Папа, я поеду с вами в Петербург, — твердым голосом проговорила княжна Наталья Платоновна.

— Ты, зачем?..

— Я поеду, папа, я должна это сделать…

— Пожалуй, поедем, только едва ли Серебрякову от твоего присутствия в Петербурге легче будет.

— Папа, Сергей Дмитриевич теперь нуждается в нашем участии. Исполняя ваше желание, я… я не признаю его за своего жениха, хоть это тяжело и больно мне, но вам не угодно и из вашего повиновения я не выйду, но любить его, жалеть и плакать о его горькой участи, запретить это не в вашей власти, — почтительно, но твердо промолвила княжна.

— Напрасно ты меня упрекаешь, это было прежде, но теперь я, кажется, сказал, что ты вольна располагать собой, и если нам удастся выгородить Серебрякова, то есть доказать его невиновность, хотя я заранее знаю, что он не виновен, — русский офицер никогда не может быть сообщником злодея, повторяю, если он будет оправдан, то… то…

— Папа, оставим говорить про то, что будет. Я, в свою очередь, повторяю вам, милый папа, что из вашего повиновения я не выйду.

— Знаю, ты добрая, послушная дочь.

— Так вы позволите, папа, и мне собираться в дорогу?

— Да, да, собирайся… Скажи о том и тетке, она, наверное, от нас не отстанет и с тобою не расстанется! — Говоря эти слова, князь Платон Алексеевич был прав.

Княжна Ирина Алексеевна, несмотря на свою болезнь, не решилась расстаться с своей племянницей хотя и на короткое время и стала собираться в Петербург.

Спустя дня три после описанного из ворот княжеского дома выехала дорожная карета, запряженная в шесть лошадей.

В карете сидел князь Полянский с княжнами. Позади кареты выехал дорожный возок. В возке сидел камердинер княжеский, Григорий Наумович, с своим племянником Мишухой Трубой, который, несмотря на то что в благодарность от князя получил вольную, а также и денежную награду, не оставил князя и по-прежнему продолжал ему служить.

Князь назначил его своим вторым камердинером.

В возке сидела также и наперсница княжны Наташи, Дуня.

Как карета, так и возок выехали в Тверскую заставу и быстро поехали по большой Питерской дороге.

LXXXVIII

Сергея Серебрякова привезли в Петербург.

В военной коллегии допросили его и взяли письмо, которое вручала ему государыня для передачи фельдмаршалу Румянцеву-Задунайскому.

Во время своего несчастья он хранил письмо это, как святыню.

После допроса Серебрякова отправили в Шлиссельбургскую крепость и посадили в отдельном каземате.

Каземат имел квадратную форму, был совершенно темный, с серыми, мрачными стенами.

Слабый свет едва проникал в маленькое оконце, устроенное в двери.

В углу пук прелой соломы должен был служить постелью бедному Серебрякову.

Ни скамьи, ни стола в каземате не было.

Когда Сергей Серебряков, по воле судьбы, очутился в этом «каменном мешке», на него нашел какой-то ужас, близкий к отчаянию.

Царивший в каземате мрак, сырость, удушливый воздух — все это произвело удручающее впечатление на бедного офицера.

И притом могильная тишина делала каземат его похожим на гроб.

Серебряков пробовал рассмотреть свое жилище и сколько ни вглядывался, не мог ничего рассмотреть, потому что оконце, как уже мы сказали, выходило в полутемный коридор.

— За что, за что же это страдание?.. — вырвалось у Серебрякова из наболевшей груди.

И он с бессилием опустился на прелую солому.

Долго так сидел он, опустив голову. Пробовал крикнуть, но вместо крика из его груди вырвался какой-то стон.

Каземат был так мал, что звук замирал в нем.

— Надолго ли засадили меня в этот ужасный гроб, может, навсегда, на всю жизнь!.. Уж лучше бы меня убили, расстреляли, повесили, чем так мучить… Такой жизни я не вынесу и разобью себе голову об эти каменные стены!.. — выговорил вслух Серебряков.

И дума за думой, одна тяжелее другой, туманили его голову.

Мысль о самоубийстве не покидала его.

— Подожду, — если скоро не выпустят, то я размозжу себе голову. Господь мне простит. Лучше разом окончить, чем мучиться…

Усталый, разбитый продолжительной дорогой, Серебряков заснул тяжелым сном.

Он часто просыпался, метался, стонал.

Так прошла мучительная ночь.

Слабый свет, проникший в окно, упал на проснувшегося Серебрякова и осветил немного его мрачное жилище.

Он хотел встать, но не мог. Все тело у него ныло, болело.

Серебряков сел, прижавшись спиною к сырой стене.

Во рту у него пересохло, губы трескались. Ему хотелось пить. Голова, болела и кружилась. Веки отяжелели и распухли.

— Хоть бы глоток воды… — слабо говорил он.

И, как бы в ответ на это, загремел замок, очевидно дверь кто-то отпирал.

Вот она отворилась, и появился старик тюремщик; в одной руке он держал глиняный кувшин с водой, прикрытый куском черного хлеба, а в другой была деревянная чашка с каким-то «хлебовом».

Молча поставил тюремщик воду и еду, хотел уйти.

— Ради Бога, одну только минутку побудь, — с мольбою в голосе обратился Серебряков к тюремщику.

— Что надо? — хмуро ответил тот.

— Скажи, долго меня будут здесь, в этом гробу, держать?

— Не знаю.

— Нет, ты знаешь, только не хочешь сказать. Заклинаю тебя Богом, скажи!..

— Не знаю.

— А в чем меня обвиняют? За что морят здесь? — со стоном воскликнул бедный Серебряков.

— Не знаю! — было ему ответом.

Дверь затворилась; замок загремел. И опять злополучный Серебряков очутился один-одинешенек в мрачном каземате Шлиссельбургской крепости.

Так текли дни, недели, целые месяцы. Серебряков под гнетом своего несчастья сделался безучастен теперь уже ко всему и покорился своей участи.

Он был верующий христианин и это спасло его от отчаяния, а также от мысли о самоубийстве.

Только по слабому свету, проникавшему в оконце, мог отличить заключенный день от ночи.

Много передумал Серебряков, сидя в каземате крепости.

Но теперь он даже и думать перестал.

Сядет на солому, прижмется спиною к стене, уставит свой взгляд на оконце и так сидит целые часы без думы, без мысли.

Но вот свет, проникавший в оконце, начинает тускнеть, стало быть, наступает вечер, а там и ночь.

Серебряков ложится на солому.

«Все забыли, все оставили, никому не нужен. А княжна… И ей нет дела до моего несчастия, а, может, она жалеет меня и хотела бы помочь, да не знает, где я, что со мной. Наверное, княжна уже замужем. Ох, хоть бы весточку какую-нибудь услыхать, да от кого ее услышишь», — так однажды размышлял Серебряков.

Но вот звуком отпираемой двери его размышления были прерваны.

В отворенную дверь каземата Серебрякова быстро вошел, в сопровождении тюремщика, какой-то статный, красивый вельможа, в придворном мундире, залитом золотом.

— Вы офицер Серебряков? — резко спросил вошедший, пристально осматривая заключенного.

— Да, я, — удивляясь неожиданному важному гостю, ответил Серебряков.

— Вы обвиняетесь в измене. Вы соучастник Пугачева.

— Что вам угодно? Скажите, вы пришли допрашивать меня? Если допрашивать, то кто вы, кому я должен отвечать? — обиженный резким тоном вошедшего, сказал Серебряков.

— Вы меня не знаете?

— Не имею счастия!..

— Я генерал Потемкин! Ее величество государыня императрица изволила вручить мне ваше дело, исследовать и сдать в суд.

— Я не виновен, генерал.

— О, это обычная фраза всех подсудимых…

— Повторяю, я не виновен!..

— Это мы увидим… Что же, здесь нет даже табурета, на чем же мне сесть?.. Подайте мне стул!.. И кстати, принеси фонарь! — прибавил Потемкин тюремщику.

Принесен был стул и фонарь.

— Поставь фонарь и ступай…

— Слушаю, ваше превосходительство!..

Тюремщик вышел и плотно притворил за собою дверь.

— Теперь мы одни, нас никто не подслушивает, станем говорить откровенно…

— Я и ранее уже давал откровенные, правдивые ответы на вопросы генералу Ларионову, князю Голицыну, так же правду говорил и полковнику Михельсону, но мне не верили, спрашивали доказательства, я клялся — и опять мне не верили, если и вам стану говорить, ваше превосходительство, вы точно так же мне не поверите…

— Но вы должны мне отвечать, должны! — заносчиво ироговорил Потемкин.

— Спрашивайте, только, пожалуйста, скорее решайте мое дело, судите меня, ссылайте, что ли, только поскорее прикажите меня вывести из этого гроба, ведь я задыхаюсь, мучаюсь!.. — в голосе бедного Серебрякова слышны были слезы. — Если вы, ваше превосходительство, христианин и у вас есть сердце, то пожалейте меня, ведь я ни в чем не виновен!.. — добавил он, вставая и кланяясь Потемкину.

— Ваша судьба, господин Серебряков, в моих руках, одно мое слово — и вы свободны!..

— Надеюсь, генерал, вы скажете это слово?..

— Да, но с условием…

— С каким же?..

— Сейчас скажу: вы навсегда, понимаете ли, навсегда откажетесь от своих прав на княжну Наталью Платоновну Полянскую! — делая ударение на этих словах, Потемкин не спускал своего проницательного взгляда с Серебрякова.

Эти слова поразили Серебрякова. Он не знал, что на них отвечать.

— Что же вы молчите?..

— Я… не знаю… не понимаю, про что вы говорите, генерал, — разве я имею эти права на княжну, она вольна располагать своею судьбой… — наконец выговорил Серебряков.

— Да, совершенно верно, княжна вольна располагать своей судьбой, но мне нужен ваш отказ от ее руки!..

— Вот как, даже нужен… Смею спросить у вас, генерал, зачем?

— Не все ли вам равно зачем?

— Ну нет, ваше превосходительство, не все равно… Я люблю княжну.

— Вот как, любите, и теперь даже любите?.. — в словах Потемкина слышна была насмешка.

— Да, и теперь люблю!

— Может, эта любовь и довела вас до каземата крепости?..

— Вы сказали, генерал, правду… Много различного несчастия доставила мне эта любовь…

— Так откажитесь!

— От чего отказаться?

— От любви… от любви к княжне.

— Никогда!..

— Придется, милейший, придется…

— Повторяю, никогда! — твердым и решительным голосом проговорил Серебряков.

— Но ведь тогда вам придется сидеть в этом каземате!..

— Что же, стану пить чашу своего несчастья до дна, но никогда не разлюблю княжну!

— Послушайте, милейший, вы меня не поняли…

— Нет, ваше превосходительство, я вас понял, а вот вы, верно, не поняли или не хотите понять, что, предлагая мне такую сделку, говорите и делаете подлость!..

— Не забывайтесь, господин офицер! Вы говорите с генералом Потемкиным, которому ничего не стоит стереть вас с лица земли!..

— О, это вы можете сделать, ведь я уже теперь полумертвец, и этот каземат — тот же гроб.

— Вам дают случай выйти из гроба, вы не хотите!

— Я не хочу, генерал, постыдной сделки!..

— Я вам должен повторить, господин Серебряков, если вы не откажетесь от княжны, т. е. не напишете записку или письмо, в котором скажете, что разлюбили княжну и предоставляете ей право располагать судьбою, как она хочет, то навсегда останетесь в этом каземате. Даю вам на размышление три дня. Через три дня я приду к вам опять… Подумайте, свобода, полная свобода, служба, карьера — или каземат!.. Прощайте!..

Быстро проговорив эти слова, Потемкин вышел из каземата.

Бедняга Серебряков готовил ему громовой ответ, но говорить его уже было некому.

Он только послал проклятие вслед уходившему Потемкину.

Мы уже знаем, что князь Платон Алексеевич Полянский покинул Москву и приехал в ненавистный ему Петербург исключительно только затем, чтобы доказать невиновность гвардейского офицера Сергея Серебрякова.

По приезде в Петербург он стал усердно хлопотать и «обивать пороги» у разных высокопоставленных лиц, прося их «вступиться» за правое дело и оправдать невинного человека.

Принимая такое сердечное участие в деле Серебрякова, князь Полянский очутился сам в довольно неловком положении. Ему приходилось или умалчивать о том, за что он лишил свободы Серебрякова и держал его под замком в своей усадьбе, или же выдумывать какие-нибудь другие поводы.

Князь Платон Алексеевич старался только уверить, что Серебряков не мог быть изменником и не мог находиться на службе у Пугачева.

Разумеется, его выслушивали, соглашались с ним, но в то же время и требовали более веских доказательств невиновности Серебрякова.

Кроме того, Серебрякова обвиняли в ослушании воли императрицы и утайке ее письма, адресованного графу Румянцеву-Задунайскому.

Тут уже князь Платон Алексеевич должен был молчать или говорить правду, то есть обвинить себя и сказать, почему Серебряков не мог своевременно доставить письмо государыни.

Князь Полянский, сколько возможно, старался скрыть причину, заставившую его лишить свободы Серебрякова.

Все его ходатайства в пользу Серебрякова оканчивались ничем.

Государыня сильно прогневалась на Серебрякова, поэтому просить за него было неудобно, да и государыня не приняла бы никаких оправданий.

Тогда князь Платон Алексеевич волей-неволей должен было обратиться с просьбой к фавориту императрицы — всесильному Потемкину.

Тщеславный и самолюбивый Потемкин несказанно обрадовался, когда родовитый князь и притом отец княжны Наташи обратился к нему с просьбою.

— Все, что зависит от меня, князь, конечно, будет сделано в пользу того офицера, за которого вы ходатайствуете… Из моего глубокого уважения к вам я буду просить императрицу, но все же, князь, мне хотелось узнать, какое отношение офицер Серебряков имеет к вашему дому… — со вниманием выслушав князя Полянского, спросил у него Потемкин.

— Разве это нужно?

— Я… я просил бы вас, князь!.. Но если это тайна, то…

— Какая тут тайна: он жених моей дочери…

— Как?! Офицер Серебряков, замешанный в Пугачевском деле, притом нарушитель воли императрицы, который сидит теперь в каземате крепости… И вы, князь, называете его женихом княжны Натальи Платоновны, вы шутите?..

— Нисколько не шучу, Григорий Александрович, даже скажу вам откровенно, мне и самому не по нарву такой зятек, да что поделаешь, выбор дочери, ее желание.

— Вот что… стало быть, княжна Наталья Платоновна…

— Влюблена в Серебрякова, о другом женихе и слышать не хочет!..

— Странно, родовитая княжна-красавица — и арестант-офицер!.. Какая громадная противоположность.

— Называть Серебрякова арестантом, генерал, вам не след… Это название он терпит так же напрасно, как и другие несчастия, обрушившиеся на его голову!.. Повторяю вам, Серебряков не виновен ни в одном из тех преступлений, которые на него возводят! — проговорил князь Платон Алексеевич и резко добавил:

— Вы можете не верить моим словам, можете не принимать участия в Серебрякове, но так же при мне не должны отзываться о нем в таком пренебрежительном тоне, хоть из уважения ко мне, потому что Серебряков жених моей дочери!..

— Вы, кажется, князь, обиделись на меня, прошу извинить, если мои слова показались вам обидными… Но верьте, князь, мое глубокое уважение к вам и вашему дому вынуждает меня вступиться за того офицера, которого вашей дочери угодно было выбрать себе в женихи… И опять повторяю, что все то, что от меня зависит, я сделаю в его пользу…

Князь Полянский успокоенным и обнадеженным покинул Потемкина.

А тот, проводивши князя, громко с досадой проговорил:

— О, как бы я желал быть на месте этого офицера и с удовольствием бы свой кабинет на время променял на каземат Шлиссельбургской крепости… Любовь княжны вознаградит за все!..

Княжна Наташа решила сама переговорить с Потемкиным и попросить его за Сергея Серебрякова.

Ей хорошо было известно, что участь ее возлюбленного зависит всецело от фаворита императрицы.

Для этого княжне представился удобный случай.

Как-то Потемкин приехал к князю Полянскому.

Самого князя в то время не было дома… Он уехал с княжной Ириной Алексеевной в Александро-Невскую лавру; княжна Наташа оставалась одна дома и была в большой нерешимости: принять ли ей Потемкина или нет.

— Надо принять, может, мне удастся сделать что-нибудь для Сергея Дмитриевича, — решила княжна.

— Папа и тетя уехали в лавру, и я одна домовничаю! — с милой улыбкой проговорила Наташа, встречая в дверях всесильного Потемкина.

— Княжна, вы так добры, вы доставляете мне удовольствие видеть вас, говорить с вами; может, вы не желали принять меня, княжна, то скажите, и я сейчас же…

— Зачем вы так говорите, Григорий Александрович. Если бы я вас не захотела принять, то и не приняла бы… Напротив, я рада вашему приезду.

— Рады? О, я безмерно счастлив, княжна! Ваши милые слова подают мне надежду…

— Какую?

— Что вы не будете со мной так строги, княжна!

— А вы, Григорий Александрович, находите, что я с вами строга?

— Не всегда, но бывает… Кстати, княжна, почему вы вчера не были на придворном балу?

— У меня болела голова.

— Императрица заметила ваше отсутствие, княжна.

— О, я так благодарна ее величеству!..

— Я сегодня же скажу императрице причину вашего отсутствия.

— Я вам буду благодарна, Григорий Александрович.

— Смотрите на меня, княжна, как на вашего покорнейшего слугу, всегда готового жертвовать вам даже… даже… своею жизнью!.. — страстно проговорил Потемкин, приготовляясь пасть на колени перед княжной и признаться ей в своей любви.

Княжна не могла не заметить этого. Это было ей неприятно, и, чтобы скрыть свою досаду, она, улыбаясь, промолвила:

— Удивляюсь я на вас, Григорий Александрович, как вы дешево цените свою жизнь!..

— Повторяю вам, княжна, что я готов жертвовать…

— Довольно, Григорий Александрович… Я не требую от вас никаких жертв, но все же хочу воспользоваться вашею добротой и обратиться к вам с просьбой…

— Ко мне с просьбой, княжна?!. Приказывайте…

— Не приказываю, но прошу.

— Я обещаю вам выполнить все!..

— Даете слово, Григорий Александрович?

— Да, княжна, клятвенно!

— Вам уже папа говорил про офицера Серебрякова, просил за него, ведь так?

— Да… да… припоминаю… Ну, и что же, княжна?

— Я тоже хочу быть за него просительницей.

— Вот что, — сквозь зубы процедил Потемкин, и на его лице выразилось неудовольствие и досада.

— Вы дали мне слово, генерал.

— Что же я должен сделать для офицера, которым вы так интересуетесь, княжна?

— Немногое.

— Именно?

— Объяснить императрице невиновность Серебрякова.

— Простите, княжна, вы хотите многого, слишком многого.

— Вы находите?

— Как же я буду объяснять императрице невиновность Серебрякова, не зная, виновен он или не виновен? Кроме того, императрица уверена в его виновности. Серебряков скрыл письмо ее величества и был сообщником Пугачева!

— Зачем вы, генерал, так говорите? Зачем клеймите таким страшным словом человека, виновность которого вы не знаете, как вы сейчас сами сказали! — с горьким упреком проговорила молодая девушка.

— Простите, княжна, против Серебрякова так много улик. По рапорту князя Голицына, Серебряков находился у Пугачева или у другого какого-то мятежника в писарях… От этого, кажется, он и сам не отпирается…

— Так вы не можете ему помочь?

— Прежде чем ответить на это, позвольте мне, княжна, задать вам один вопрос…

— Спрашивайте!..

— Какое отношение вы имеете к судьбе этого офицера?..

— Вы хотите знать?.. Хорошо, я вам отвечу: он мой жених!

— Вот что, — хмуро и с неудовольствием проговорил Потемкин.

— Вы, кажется, удивляетесь?..

— Даже больше: я поражен!..

— Чем, генерал?

— Я не знал, что у княжны Натальи Платоновны Полянской есть жених арестант, бунтовщик, изменник!.. — со смехом проговорил Потемкин.

— Вы забываетесь, генерал!

— Простите, княжна, я привык людей называть тем именем, какое они заслуживают!..

— Серебряков не заслужил, не заслужил!

— Простите, может, я был несколько резок, может, ваш жених и не виновен в том, что был соучастником Пугачева, но все же он виновен в утайке письма императрицы…

— И в этом нет его вины!

— Однако, княжна, довольно о Серебрякове. Помочь ему я, к сожалению, ничем не могу. Императрица на него очень разгневана, и едва ли он скоро выйдет из крепости.

— Неправду вы говорите, Григорий Александрович, неправду. Вы можете помочь Серебрякову, но не хотите.

— Да, княжна, вы отгадали. Я могу помочь ему, но не хочу.

— Почему же, почему?

— Вы его любите, вот почему.

— А вам-то что?

— Княжна, как будто вы не знаете?

— Не знаю, — меняясь в лице, тихо ответила княжна Наташа, опуская свою хорошенькую головку.

— Я… я вас, княжна, тоже люблю! Видите, я у ваших ног! — Потемкин опустился перед княжною на колени.

— Встаньте, генерал, я, кажется, не подала вам повода оскорблять меня. Вы забылись, вам напомнить надо, что вы говорите с княжной Полянской. Вы так увлеклись, я сейчас вам пришлю стакан воды, прощайте.

Княжна Наташа, с достоинством проговорив эти слова, кинула взгляд, полный презрения, на ошеломленного Потемкина и вышла.

— Вот так отчитала! Фу, и я хорош, нечего сказать, сейчас и на колена. А как она хороша, как чудно хороша! Стократ счастлив Серебряков. Его любит такая чудная девушка. Нет, молодчик, без бою я не уступлю тебе княжны. Хм!., без бою, кто же меня может осилить, а тем паче Серебряков, заключенный в каземат. А честно ли это? Мне ничего не стоит раздавить, стереть с лица земли соперника, но сделать это я не решусь. Бессильный соперник… Да, да, нечестно. Но ведь и я люблю княжну! Прочь с моей дороги! — так раздумывал Потемкин, сидя в карете и возвращаясь из княжеского дома.

Три дня, назначенные Серебрякову, прошли.

На этот раз Потемкин не поехал из Петербурга в Шлиссельбургскую крепость, а потребовал к себе Сергея Серебрякова под видом снятия с него допроса.

Потемкин в то время жил в здании Зимнего дворца.

И вот Серебрякова привезли из Шлиссельбургской крепости под конвоем в Петербург.

Потемкин долго заставил его дожидаться в передней, потом потребовал к себе в кабинет.

Камердинер Потемкина повел Серебрякова через длинный ряд роскошно обставленных комнат.

Потемкин, этот баловень счастья, как бы хотел роскошью удивить, уничтожить своего бессильного соперника. Был вечер, и в залах, которыми проходил Серебряков, горели люстры и канделябры, ярко освещая ту сказочную роскошь, с которой была обставлена квартира Потемкина.

Но Серебряков не удивился этой роскоши. Ни малейшего внимания не обратил он на нее.

Без страха переступил он и порог кабинета всесильного временщика, перед которым раболепствовали и унижались даже первейшие вельможи государства.

Он нисколько не смутился и от взгляда, брошенного на него Потемкиным.

Серебряков гордо и смело стоял перёд огромным письменным столом, заваленным бумагами, картами и книгами.

За столом, как раз против Серебрякова, сидел на мягком кресле Потемкин.

Он был в дорогом бархатном шлафроке и в напудренном парике.

Потемкин, прежде чем начать говорить с Серебряковым, долго и пристально на него смотрел, желая смутить его своим взглядом.

При виде бледного, исхудалого человека, убитого горем, уничтоженного судьбою, но все еще не потерявшего своего достоинства, в сердце Потемкина заговорило что-то похожее на жалость.

— Садитесь! — сказал он, показывая на стул. — Мне вас жаль, вы так много терпели, — добавил он.

Серебряков на это ничего не ответил.

— Вы на меня смотрите, конечно, как на своего врага! — продолжал Потемкин.

— Враги, генерал, должны быть равны и силою и положением, а вам, как уже вы сказали, ничего не стоит раздавить, уничтожить меня, вы сильны, а я бессилен!., вы лев, а я ягненок! — с иронией ответил Серебряков.

— Что вы этим хотите сказать?

— А то, что я вас как врага, как соперника должен бы был вызвать на дуэль, но теперь это невозможно, вы ответите смехом на мой вызов…

— Дуэли запрещены, государь мой, императрицей, и я никогда, никогда не нарушу сие запрещение!.. Воля императрицы должна быть священна для каждого, также и для вас… Не думайте, что я сробел бы драться с вами, я верю в свою счастливую звезду и смерти не боюсь!..

— Я и не думал, генерал, вызывать вас на дуэль, потому что, повторяю, дуэль между нами невозможна!

— Да, да, невозможна, кончимте миром.

— Едва ли это возможно, ваше превосходительство!

— Почему же?

— Вы требуете слишком дорогой цены за это.

— Я требую клочок бумаги, на котором вы напишете, что не любите княжну Наталью Платоновну Полянскую, — и больше ничего… Только несколько слов, и вы на свободе, мало того, вы будете зачислены в полк следующим чином, этим, надеюсь, вы оправите свое честное имя…

— Не унижайте меня этими словами, ваше превосходительство, ведь и я человек, ведь и у меня душа есть, а вы хотите играть ею… Нехорошо, генерал, нехорошо!.. Не забывайте, что есть Бог, он вступится за меня и не даст вам окончательно погубить меня…

При последних словах голос у Серебрякова дрогнул, и он, чтобы скрыть свои слезы, отошел от стола.

— Видит Бог, я не хочу вашей погибели!.. Если бы я только захотел, то вы давно бы… Ну, не станем говорить про это! Мне вас жаль…

— Эта, видно, самая жалость, ваше превосходительство, и запрятала меня в каземат крепости, — с горькой улыбкой проговорил Серебряков.

— На то была не моя воля…

— Но вы же, генерал, ведь имеете волю извлечь меня оттуда, если я откажусь от княжны, если я обману и себя и ее, ведь тогда вы выпустите, не так ли?..

— Я уже вам сказал…

— И я говорю вам, что нет и нет!

— Как хотите… Вас отвезут опять в крепость, вас осудят…

— Что же и расстреляют, как сообщника Пугачева, так-то ли, ваше превосходительство?

— Ну, этого бояться вам нечего… Ваше наказание ограничится только ссылкою в Сибирь…

— И на этом покорнейше благодарю, ваше превосходительство…

— Послушайте, Серебряков, вас осудят, сошлют, не думаете ли вы, что княжна решится идти за вами в ссылку?..

— Я этого не думал и никогда не допущу княжну до сей жертвы…

— А если так, зачем же вы упорствуете, зачем не хотите принять мое предложение?..

— А потому, что оно бесчестно, и еще затем, что я своим чувством не торгую!.. — твердо ответил Серебряков.

— Это последнее ваше слово?

— Последнее!..

Потемкин хлопнул в ладоши и, показывая вошедшему камердинеру на Серебрякова, проговорил:

— Уведи и сдай конвою!..

Несчастного Серебрякова опять увезли в мрачный каземат Шлиссельбургской крепости.

ХС

Было 10-е января 1775 года.

Сильный мороз, такой мороз, что птица на лету мертвой падала и у человека дыхание захватывало.

Несмотря на такой лютый мороз, народ валом валил на Конную площадь, и пеший, и конный.

Казалось, вся Москва высыпала на улицу, покинув свои дома.

Остались домовничать только стар да мал. Что гнало москвичей в такую стужу? На какое зрелище собрались они на обширную площадь? Что так интересовало их?

Казнь злодея Емельки Пугачева, который столько страха, ужаса вселял в сердца людские.

Посреди площади наскоро сколочен был высокий помост; около помоста стояли три виселицы.

Несколько палачей отогревали себя, в ожидании «работы», вином.

Кругом эшафота выстроены были пехотные полки в полном вооружении.

На офицерах по случаю страшного мороза, были надеты шубы.

От мороза у многих бедных солдатиков побелели уши, щеки и носы.

Вся огромная площадь буквально была залита народом. Крыши домов, лавок тоже усеяны горожанами. Любопытные лезли на деревья, на заборы, чтобы лучше видеть.

Гудит собравшийся народ, скрипит мороз. За народом стоят рыдваны, повозки, кареты, сани.

Все это море народа устремляет свой взор на дорогу, по которой должны везти преступников.

Все с нетерпением ждут этого зрелища. Вдруг все это людское море заколыхалось, зашумело.

Искрой из уст в уста пронеслось: «везут, везут!..»

И точно — Пугачева везли.

К саням, на которых везли Пугачева, был приделан высокий помост, на нем-то и сидел самозванец в полушубке, с открытой головой. Он скорчился, съежился. Мороз донимал и его.

Против Пугачева помещался старец-священник.

Тут же находился чиновник «тайной экспедиции».

За Пугачевым везли других преступников. Как впереди, так и позади позорной колесницы ехал отряд кирасир.

Пугачев низко кланялся народу и что-то шептал своими посинелыми губами.

Его подвезли к самому эшафоту. Палачи расковали и сняли его с саней.

Старец священник дрожащим голосом преподал ему последнее напутствие и отошел к стороне.

Едва самозванца ввели на эшафот, как громко раздалось: «на караул».

Чиновник внятно стал читать указ императрицы.

«По произнесении чтецом имени и прозвища главного злодея, — так рассказывает очевидец, — также и станицы, где он родился, обер-гюлицеймейстер спрашивал его громко:

— Ты ли донской казак Емелька Пугачев?

Он столь же громко ответствовал:

— Так, государь, я — донской казак Зимовейской станицы, Емелька Пугачев!

Потом во все продолжение чтения манифеста он, глядя на соборы, часто крестился, между тем, как сподвижник его — Перфильев, немалого роста, сутулый, рябой, свиреповидный, стоял неподвижно, потупя глаза в землю».

По окончании чтения Пугачев, сделав с крестным знамением несколько земных поклонов, обратился к соборам, потом стал прощаться с народом; кланялся на все стороны, говоря прерывающимся голосом:

— Прости, народ православный, отпусти, в чем я согрубил перед тобою… Прости, народ православный!..

При этом слове экзекутор дал знак: палачи бросились раздевать Пугачева; сорвали белый бараний тулуп, стали раздирать рукава шелкового малинового полукафтанья.

Тогда он, всплеснув руками, повалился навзничь, и вмиг окровавленная голова его была в руках палача.

Палач имел тайное повеление сократить мучения преступников. У трупа отрезали руки и ноги, палачи разнесли их по четырем углам эшафота, голову показали уже потом и воткнули на высокий кол.

Перфильев перекрестился, простерся ниц и остался недвижим. Палачи его подняли и казнили так же, как и Пугачева.

Между тем Шигаев, Падуров и Торнов уже висели в последних содроганиях.

Чику отправили в Уфу, где должна была совершиться его казнь.

Отрубленные члены четвертованных мятежников были разнесены по московским заставам и через несколько дней сожжены вместе с телами.

Палачи разъяли пепел.

Помилованные мятежники были на другой день казней приведены к Грановитой палате. Им объявили прощение и при всем народе сняли с них оковы.

Так кончился мятеж, начатый горстью непослушных казаков, усиливавшийся по непростительному нерадению начальства и поколебавший государство от Сибири до Мобквы и от Кубани до Муромских лесов!

Граф Петр Иванович Панин и герой Суворов еще не скоро оставили губернии, возмущенные Пугачевым. Они в течение года оставались в тех губерниях, восстановляя города и крепости, разрушенные самозванцем, утверждая правление и искореняя окончательно смуту.

В конце 1775 года императрица Екатерина Алексеевна обнародовала общее прощение всем, замешанным в мятеже, и повелено было все дела о бунте «предать вечному забвению». Императрица Екатерина захотела уничтожить даже само воспоминание об ужасной эпохе Пугачева и приказала переменить древнее название реки, которой берега были первыми свидетелями возмущения: яицких казаков повелено было переименовать в уральских и город Яицк — Уральском.

Но следы страшного бунтовщика сохранились еще в краях, где он свирепствовал. Народ живо еще помнит кровавую пору, которую так выразительно прозвал «пугачевщиною».

Часть II

I

— А, кстати, Григорий Александрович, тот офицер, подозреваемый в соучастии с Пугачевым, надеюсь, выпущен из крепости, — спросила Потемкина императрица Екатерина Алексеевна, только что вернувшаяся из Эрмитажа.

— Нет еще, ваше величество, — тихо ответил Потемкин.

— Как, почему? Ведь, кажется, был мой манифест о прощении всех замешанных или подозреваемых в мятеже. Разве тот офицер не подходит под манифест? — хмуря брови, с оттенком неудовольствия проговорила императрица.

— Смею доложить вашему величеству, что Серебряков обвиняется в другом преступлении.

— В каком? Что он еще там наделал?..

— В неисполнении приказа, возложенного на него вашим величеством.

— Ах да, мое письмо к графу Румянцеву? Оказывается, Серебряков и в этом не виновен, это целая история и притом довольно скучная. Отдайте, Григорий Александрович, немедленно приказ об его освобождении, — приказала императрица и, пристально испытующим взглядом посматривая на Потемкина, добавила:

— У этого офицера есть невеста. Вы ее знаете — это такая хорошенькая княжна из Москвы, моя фрейлина Наташа Полянская. Бедная девочка вчера, рыдая, рассказывала мне историю своей любви и просила за Серебрякова. Не правда ли, Григорий Александрович, она ведь очень хороша?

— Если вы находите, ваше величество.

— А разве вы не находите княжну прекрасной? Вы скрытничаете, генерал, вы за ней ухаживаете.

— Помилуйте, государыня, — только и нашелся ответить смущенный Потемкин.

— Не скромничайте, я и про вас кое-что знаю, — с милой улыбкой ответила государыня.

«Ну, вот влопался! Неужели узнала? Кто-нибудь сказал, сошпионил. Боюсь, как бы не выдать себя».

Так думал Потемкин, то краснея, то бледнея.

— Что же вы молчите, говорите, оправдывайтесь, — полушутя-полусерьезно проговорила государыня.

— Я право не знаю, кто это сказал на меня вашему величеству!..

— Никто не сказал… Успокойтесь и не волнуйтесь!.. Да если бы кто мне и сказал, что вы влюблены в княжну Полянскую, я бы этому не поверила. Вы, кажется, ушли из тех лет, мой друг, когда можно увлекаться каждым красивым личиком, не так ли?..

— Совершенно верно изволили заметить, ваше величество!.. «Уф!.. Как гора с плеч!»

— Ну, этот разговор я считаю оконченным, Григорий Александрович. Офицер Серебряков сегодня будет выпущен из крепости. А за то, что он сидел напрасно, бедняга, мы должны его вознаградить… Как вы думаете?

— Это в воле вашего величества!

— Да!.. Но я хочу услыхать ваш совет, что мы должны сделать для Серебрякова? Я думаю, первое и самое главное будет: женить его на княжне, соединить два влюбленных сердца… Мне известно, что ее отец в одно время был против этого брака, но теперь он одумался, а второе будет: дать ему следующий чин по гвардии. Исполнить это я на вас возлагаю, Григорий Александрович!.. На аккуратное исполнение его я надеюсь.

— Слушаю, ваше величество!

— Я много раскаиваюсь, мой друг, в том, что я, как всякая слабая женщина, верю во многое и плохо отличаю правого от виноватого… Ах, какой это большой грех. Лучше оправдать девяносто девять виновных, чем обвинить одного невинного, а мы чуть это не сделали. Да, да, мы должны стараться восстановить честь Серебрякова!.. Бедный, сколько он вытерпел и знаете из-за чего?..

— Никак нет, государыня!

— О, это поучительная история. А вам советую, Григорий Александрович, покороче познакомиться с Серебряковым; его судьба, правда, поучительна.

«Прощай все надежды, все мечты… Каким же я дураком очутился перед этим офицеришкой. Я же должен помогать ему жениться на княжне?!. Мало того, государыня советует мне с ним подружиться… Мне с Серебряковым?.. Хм!..

Может, я должен быть шафером на его свадьбе с княжной?.. Нет, черт возьми, этой свадьбе не бывать!.. Без боя ему не уступлю княжну… Безумствую я! Я раб страстей!.. Какое право я имею на княжну?..»

Таким размышлениям предавался вернувшийся из дворца Потемкин, быстро расхаживая по своему кабинету.

Его размышления были прерваны дворецким, доложившим о приходе какого-то «неизвестного человека».

— Кто еще там?.. Я никого сегодня не принимаю… Что не сказал ему про то, старый чурбан?..

— Говорил я, ваше превосходительство. Да никакого резона не принимает… Прет, ровно в свою квартиру, право-с.

— Этот наглец о двух головах, что ли? Как он смеет!.. Где он?..

— В приемной, ваше превосходительство!..

— Хорошо, я сейчас выйду. Пусть подождет!..

— Слушаю, ваше превосходительство!..

Старик дворецкий удалился.

— Кто бы это был?.. Кто смеет напролом лезть ко мне?.. А если это Мишка Волков… Да нет, быть не может. Поди, его давно уже в живых нет. А если это он, о, как бы я рад был его приходу! Вот кто бы меня избавил от соперника. Какие мысли, какая подлость! Однако, пойти взглянуть, и, если я не ошибся, то… то злая судьба и на этот раз не жалеет несчастного Серебрякова!.. — вслух проговорив эти слова, Потемкин быстро направился в приемную.

Был зимний вечер, и в приемной царил полумрак. Огромная лампа под абажуром на мраморном пьедестале слабо освещала роскошную приемную всесильного фаворита императрицы.

— Кто вы и что вам надо? — входя в приемную, гневно крикнул Григорий Александрович желающему его видеть, который с большим вниманием рассматривал картину аллегорического содержания, находившуюся в приемной.

Незнакомец повернулся к Потемкину.

Это был здоровый, коренастый человек, с окладистой черной бородой, в которой серебрился уже белый волос. На незнакомце был надет не хо какой-то балахон, не то плащ. В руках он держал поярковую шляпу с широкими краями.

— Ты, вы?..

— Мишка Волков. К вашим услугам, ваше превосходительство, — перебивая Потемкина, насмешливо раскланиваясь, проговорил незнакомец.

— Ты жив еще!

— Ты видишь, старый дружище, ваше превосходительство!

— Следуй за мной…

— Куда?

— В мой кабинет!

— То-то… А я думал не в крепость ли, или в тюрьму…

— О, будь покоен, туда не попадешь. Вовремя пожаловал!

— Ну, иль службишка моя понадобилась твоему превосходительству?

— Идем в кабинет…

— Ну, вот так, Мишка Волков, и он в честь попал… В кабинет приглашает… да кто?., сам Григорий Александрович Потемкин… Теперь с нашим братом не шути! — насмешливо говорил Волков, идя с Потемкиным через ряд роскошно обставленных комнат.

II

— Прежде всего скажи, Волков, что есть ты за человек? — вводя гостя в свой роскошный кабинет и показывая ему на стул, проговорил Потемкин.

— Такой же, как и ты, ваше превосходительство, созданный по образу и подобию Божию, — разваливаясь на стуле и принимая самую непринужденную позу, ответил Волков.

— Ну, это ты оставь! Неужели ты думаешь, что в тебе есть Божие подобие?

— А то как же? Я такой же человек, как и все!

— Ну, пожалуй, и не такой. Ты или колдун, или, сам дьявол!

— Ишь куда хватил, ваше превосходительство.

— Да, да. Я только подумал о черном греховном деле, а ты уж тут как тут. Из сего я и заключаю, что ты знаешься с самим сатаною.

— Нет, такой чести я еще не удостоился и с его мрачностью незнаком.

— Если незнаком, то по своим действиям и делам скоро с ним познакомишься в аду.

— Может быть. Хотя я с сатаною и незнаком, а обладаю дьявольским нюхом и заранее знаю, зачем я тебе понадобился, ваше превосходительство.

— Неужели знаешь?

— Знаю. Хочешь скажу?

— Говори.

— Страстишка в твоем генеральском сердце не погасла к красавице княжне. Спишь и видишь, как бы добиться взаимности. И так, и эдак подъезжаешь к княжне. Но между тобой и княжной стоит молодой гвардейский офицер, которого ты убрал было в крепость, чтобы не мешал тебе. Помнишь, ваше превосходительство, когда-то точно так же на твоей дороге стоял князь Голицын, но я за известную мзду убарл с твоей дороги красавца князя.

— Молчать! Не смей мне напоминать о князе, — меняясь в лице, воскликнул Потемкин.

— Что, или не любишь?

— О, этот ужасный день, когда благородный князь Петр Михайлович пал от твоей руки, убийца, я никогда не забуду.

— А ты, Гриша, брось со мной считаться. Есть начнем считаться, то ведь и ты не прав, и у тебя руки не чисты.

— Довольно об этом.

— Слушаю, ваше превосходительство.

При этих словах Михайло Волков встал и представил карикатурно, как отдают воинскую честь рядовые начальству.

— Оставь балаганить, Волков, и скажи, как ты узнал, как проведал про моего соперника?

— Которого ты упрятал в крепость и которого приказано тебе выпустить на волю?

— Как, ты и про это знаешь? — удивился Потемкин.

— Знаю, Гриша. Ведь ты называешь меня колдуном, я такой и есть.

— Даже больше. Ты дьявол.

— Пускай так. Сколько же дашь ты мне за то, если я отправлю к праотцам красавца офицерика, возлюбленного княжны Полянской и твоего соперника? — спокойно спросил у Потемкина Михайло Волков, набивая из кисета табаком трубку и закуривая ее.

— Кто говорит тебе об убийстве? Я… я не хочу смерти этого офицера. Понимаешь — не хочу!

— Точно так же, как ты не хотел и смерти князя Голицына, — насмешливо промолвил Волков.

— Я, кажется, запретил тебе о том мне напоминать.

— Разве?.. Прости, брат Гриша, забыл.

— Послушай, Волков, оставь со мной такой тон… и не смей меня так называть. Я не допускаю фамильярностей. Помни — я не прежний Потемкин, которого тебе легко было запугать. Еще даю совет запомнить, что мне легко стереть тебя с лица земли… легче того, как ты думаешь.

— Ну, это, ваше превосходительство, оставь! Если я тебя не запугаю, то ты и подавно меня не запугаешь. Ты, чай, знаешь, Мишуха Волков и самого сатаны не побоится. А ты, мол, лучше говори, что дашь за работу.

— За какую работу?

— А с офицериком, твоим соперником, ведь мне придется поработать, — невозмутимо проговорил Волков.

— Я уже сказал тебе, что я убийства не допускаю.

— Да слышал…

— Ты должен взять его, увезти хоть на край света, но, повторяю, не убивать!

— Это будет ведь много дороже и для меня много хлопотливее.

— За деньгами я не постою, и за твои, как ты говоришь, хлопоты получишь от меня много денег.

— А сколько, сколько? — спросил Волков.

— Назначь сам, — ответил Потемкин.

— А ты торговаться зачнешь. Знаю я тебя, ваше превосходительство.

— Ты забываешься, я не торгаш!

— Хоть и не торгаш, а деньгу любишь.

— Довольно, мне прискучило слушать твои глупые остроты.

— Слушаю, ваше превосходительство!

— Скажи, как думаешь поступить с офицером Серебряковым?

— Прежде надо повидать его, узнать, что это за птица, и высоко ли он летает.

— Ну? Это ты узнаешь, а потом? — спросил у Волкова Потемкин, чуть не с презрением посматривая на него.

— Самое бы лучшее отправить его к…

— Я, кажется, тебе сказал, что не желаю его смерти.

— Я ведь благородным манером: придрался бы к офицеру, вызвал его на дуэль и убил бы… и вся недолга.

— Этого не будет. Понимаешь, я не хочу. Выбери что-нибудь другое!

— Надо подумать.

— Хорошо, подумай и завтра приходи сказать, что удумал. А теперь ступай!

— А денег разве мне, ваше превосходительство, не дашь?

— За что?

— В виде задатка.

— Возьми, тут пятьдесят червонцев, — Потемкин чуть не в лицо Волкову бросил деньги.

Тот ловко, на лету, подхватил бархатный мешочек с золотом и опустил его в свой карман, комически проговорив:

— Мерси вашему превосходительству.

— Смотри не загуляй с деньгами, а завтра непременно будь у меня. Не думай скрыться, на дне морском отыщу, — погрозил Волкову всесильный Потемкин и дал ему знак, что аудиенция кончена и он может уйти.

Потемкину теперь не страшен был Михайло Волков — ему, всесильному фавориту, ничего не значило «уничтожить, стереть с лица земли» убийцу князя Петра Михайловича Голицына; и если бы Волков стал говорить, что совершить это преступление его подкупил Потемкин, то его словам никто бы не поверил и его заставили бы замолчать.

Проходимец Волков хорошо это понимал и не стал посредством угрозы требовать с Потемкина деньги, а в деньгах он страшно нуждался. Все те тысячи, которые Волков получил с Потемкина за «молчание», давным-давно были прожиты…

Волков долгое время «шатался» за границей, проживая то в Гамбурге, то в Берлине, то в Париже, и везде сорил деньгами, не зная им цены.

За границей он выдавал себя и за графа, и за русского князя под вымышленными фамилиями. Когда деньги стали убывать, Волков пробовал занимать.

Ему, «русскому богачу, вельможе», открыт был кредит. Волков давал векселя и обещал огромные проценты. Ему верили. Подошел срок расплаты, у проходимца не было чем заплатить не только долг, но даже и проценты.

Кредиторы Волкова заволновались; его долговые обязательства были представлены ко взысканию в суд.

Волкову угрожала тюрьма. Его обязали подпискою о невыезде; за ним следили.

Волков был хитер и умен и не дожидался: пока за ним придут, чтобы отвезти его в тюрьму, а уезжал из того города, где был должен.

Он благополучно приезжал в другой город, здесь изобретал себе фамилию и громкий титул; под разными предлогами брал взаймы большие куши денег и, разумеется, опять ничего не платил.

Так жил пройдоха Волков из года в год, перекочевывая из города в город, из государства в государство.

«Сколько веревку ни вить, а концу быть» — так случилось и с Волковым. Ему перестали верить, смотрели на него, как на проходимца, авантюриста.

Волков обеднел так, что даже бывали дни, когда ему не было чем заплатить за кусок хлеба и приходилось по неделям голодать.

И вот, чуть не побираясь дорогою, побрел он в свою родную землю; добрался кое-как до Петербурга, поселился на чердаке одного огромного дама и стал тут умышлять, как ему жить, чем существовать.

К своему университетскому товарищу он боялся идти — Потемкин всесилен и угрозою на него не подействуешь.

«Я Гришке Потемкину угрожать, а он без всякой угрозы прикажет меня, раба Божия, связать да в тюрьму отправить; а то еще и подальше пошлет… В Сибирь угодишь. А мне туда не рука, холодно там. Нет, теперь Гришку угрозой не проймешь. Надо что-нибудь другое придумать».

И вот Волков подружился с одним из лакеев Потемкина; от этого лакея он выведал многое, между прочим, узнал, что Григорий Александрович все еще продолжает любить княжну Полянскую, что часто бывает в доме ее отца. Волков свел также знакомство с одной из горничных княжны Натальи Платоновны; от нее узнал, что княжна любит не Потемкина, а бедного офицера, который томится в крепости, замешанный по делу мятежника Пугачева.

Этого Волкову казалось достаточным, и под предлогом помочь университетскому товарищу он проник к Потемкину и, как уже знаем, пришел в самую пору. Григорий Александрович нуждался в помощи Волкова.

На другой день Волков в назначенное Потемкиным время был уже в его кабинете. Григорий Александрович приказал никого не принимать и заперся в кабинете с Волковым. Долго говорили они, а про что — того никто не знал и не слыхал.

Наконец дверь кабинета была отперта, из нее вышел Волков; довольная улыбка скользила по его мясистым губам; очевидно, он был чем-то доволен.

— Смотри, Волков, чтобы сделано было все аккуратно и притом тихо, без всякой оплошности, со всякой осторожностью, — проговорил ему Потемкин.

— Обработаю в лучшем виде, только не скупись, ваше превосходительство, и денег не жалей.

— Разве я жалею… Я дал все, что ты просил. А когда кончишь дело, получишь вдвое больше.

— Ладно, подождем…

— Повторяю, Волков, выполни обещанное — получишь большую награду; ну, если не выполнишь или как проболтаешься — в ту пору на себя пеняй… Сибири тебе, любезный, не миновать.

— Зачем в Сибирь, ваше превосходительство, там холодно, а я привык в тепле жить!

— Повторяю, это зависит от тебя. Прощай! Проводите! — громко приказал Потемкин лакеям: показывая на Волкова.

Однажды утром, когда бедняга Серебряков, сидя в каземате крепости, предавался своим невеселым мечтам, дверь в его камеру отворилась и вошедший тюремный смотритель проговорил ему:

— Вы свободны, господин офицер.

— Как?.. Как вы сказали? — не веря своим ушам, переспросил обрадованный Серебряков.

— Говорю, вы свободны и можете идти куда хотите.

— Господи, вот радость-то! Кто же меня освобождает?

— По высочайшему повелению.

— Стало быть, императрица приказала меня выпустить?

— Известно… Вы, господин офицер, обвинялись в соучастии с Пугачевым. А ее императорскому величеству угодно было все, что касается Пугачева, «предать забвению» и всех подозреваемых в соучастии и находящихся в тюрьмах — освободить, — ответил Серебрякову тюремный смотритель.

— О, чем я заплачу за доброту ее величеству! — воскликнул растроганный Серебряков.

— Верной службой ее величеству.

— Да, да, господин смотритель, вы правы, я жизнь свою положу ради службы матушке-царице.

— Из тюрьмы прямо отправляйтесь к его превосходительству Григорию Александровичу Потемкину…

— К Потемкину, зачем? Нет, к нему, я не пойду! — не скрывая своего неудовольствия, проговорил Серебряков.

Вы должны идти, господин офицер, к его превосходительству к Григорию Александровичу Потемкину, от него вы услышите волю императрицы.

— Что ж, я пойду, если это нужно.

— Непременно нужно… Ведение вашего дела поручено генералу Потемкину. Даю вам, молодой человек, на прощание добрый совет: будьте как можно почтительнее с его превосходительством… Генерал Потемкин имеет огромное влияние и силу… Не забывайте, вы находитесь у него в подчинении и всецело зависите от его превосходительства, — проговорил Серебрякову смотритель.

— Что же… я… я пойду на поклон к генералу Потемкину, — с глубоким вздохом проговорил бедняга Серебряков.

— Да, да, ступайте… Поблагодарите его превосходительство.

— Как? Мне… мне благодарить?..

— Непременно — повторяю, господин офицер, вы находитесь в полной зависимости от его превосходительства.

— В зависимости от Потемкина?.. Боже, какая пытка, какая мука! — как-то невольно вырвались эти слова из груди Серебрякова вместе со стоном.

— Что вы сказали? — спросил у него с удивлением смотритель.

— Так, ничего… Сегодня я не могу идти к Потемкину — я… я так слаб, и голова у меня кружится… Я день-другой отдохну, а там и пойду.

— Этого нельзя, господин офицер, прямо из крепости вас отвезут к генералу — от него вы получите бумагу, в которой будет написано, что с вас снимается всякое обвинение и ответственность… Без этой бумаги вам нигде не дадут жить.

— Что ж делать, я поеду…

Серебряков с чувством благодарности пожал руку честному смотрителю и направился к своему всесильному сопернику.

III

Потемкин не заставил дожидаться в своей приемной Серебрякова и скоро его принял.

— Здравствуйте, рад вас видеть, господин Серебряков. Поздравляю с милостью ее величества, вы теперь совершенно свободны, и всякая ответственность с вас снимается, вы остаетесь в гвардии и производитесь в следующий чин, нужные к тому документы получите из военной коллегии, — такими словами встретил Григорий Александрович молодого офицера.

Молча, наклонением головы, Серебряков поблагодарил всесильного Потемкина за радостное сообщение.

— Я надеюсь, вы забудете весь тот разговор, который несколько времени тому назад произошел между нами в крепости.

— Я уже забыл его, ваше превосходительство! — холодно отвечал Серебряков.

— Тем лучше. Надеюсь, этот разговор никогда не повторится?

— Я тоже надеюсь, генерал.

— Да, да. Это было мое маленькое увлечение.

— Вы ничего больше не имеете мне сказать, ваше превосходительство?

— Ничего. Впрочем, я не желал бы, чтобы вы смотрели на меня, как на вашего соперника, на вашего недруга.

— Прощайте, ваше превосходительство!

— Вы уже уходите?

— Ведь все, что надо было мне сказать, вы сказали, ваше превосходительство?

— Да, да, сказал. Наверное, от меня вы пойдете к своей невесте? Ведь так? Передайте княжне мое приветствие. Надеюсь, вы ни слова не скажете ей о разговоре, происшедшем между нами в крепости?

— Нет, не скажу, будьте спокойны, — несколько подумав, ответил Потемкину Серебряков.

— Даете мне честное слово?

— Даю…

— Спасибо, спасибо!

Потемкин протянул Серебрякову руку, которую Серебряков пожал, хотя и против своего желания.

Выйдя из роскошного помещения Потемкина, Серебряков остановился в нерешительности, куда ему направить свой путь: идти ли прямо в дом князя Полянского или прежде хотя немного привести себя в порядок.

Он имел странный вид. Волосы на голове у него отросли чуть ли не космами; к лицу его в течение долгого времени не прикасалась бритва, и он оброс густой, окладистой бородою. Как в волосах на голове, так и в бороде серебрились седые волосы.

Серебряков страшно похудел, осунулся и, несмотря на свои молодые годы, высматривал стариком.

Жизнь дала себя знать молодому офицеру и состарила его прежде времени.

Кроме того, Серебряков страшно обносился. Мундир его превратился чуть ли не в лохмотья, сапоги тоже.

Мог ли он явиться в таком виде в аристократический дом князя Полянского?

Он очутился в довольно неприглядном положении: без квартиры, без денег. У него были какие-то гроши, но этого хватило только на бритье и стрижку.

Близких знакомых у Серебрякова в Петербурге не было. Не к кому было идти, чтобы занять несколько рублей на то, чтобы хоть немного привести свой костюм в порядок.

Призадумался бедняга Серебряков: что делать, как быть, куда идти?

Судьба не баловала его и наложила на него свою тяжелую руку.

Побрел он в военную коллегию, надеясь, что там ему дадут на обмундировку…

Нельзя ему, гвардейскому офицеру, щеголять в рваном, засаленном мундире.

Но и тут неудача. День был табельный, и в канцелярии военной коллегии никого не находилось.

— Вот она — судьба-то лиходейка! Всюду за мной, так по следам моим и идет… Вот и на волю я, оправданный, да еще произведенный в следующий чин: капитан гвардии, в рваном мундиришке и без копейки в кармане, мало того — и без пристанища. Положим, пристанище-то я себе найду: в казармах с солдатами переночую, там покормят меня… Товарищи узнают, засмеют… Занять бы у кого-нибудь денег… Да как я Явлюсь в таком виде, кто мне поверит? Кто поверит, что я капитан гвардии? Ну, да и то сказать, до завтра как-нибудь проживу, за ночлег на постоялом дворе у меня есть чем заплатить. А завтра в военной коллегии мне дадут и диплом на звание, и денег. Тогда я смело явлюсь в дом князя Полянского и увижу княжну… А давно я не видал ее. Да и здесь ли она, может в Москву уехала… А есть страшно хочется, закусить в харчевне, денег на это хватит!

Так рассуждал Серебряков, идя по «Невской першпективе».

Хотя ни денег, ни пристанища не было у Серебрякова, однако на сердце было весело. Желанная свобода приносила ему это веселье!..

Стояла ранняя весна. Март был на исходе. Погода была теплая, ясная. Солнечные лучи давно согнали снег, и петербургские улицы были почти сухи. Только в садах да кое-где на улицах виднелись небольшие кучи почернелого снега.

День клонился к вечеру, и солнце скрылось за горизонтом.

Повеяло вечернею прохладой.

Как хорошо показалось Серебрякову на улицах Петербурга после душного каземата Шлиссельбургской крепости! Он вдыхал полной грудью весенний воздух и шел не спеша.

Да куда ему было спешить: казармы, со своим затхлым, пропитанным сыростью воздухом, не манили его. Он дошел до Адмиралтейства и сел отдохнуть на одну из скамеек, которые находились в только что разбитом сквере.

Серебряков не заметил, что за ним давно следит проходимец Михайло Волков.

Он подошел к скамье, на которой сидел Серебряков, и сел почти с ним рядом.

Волков не спеша вынул кисет, набил табаком маленькую трубку и посредством огнива закурил ее.

Покурив немного, он вынул трубку изо рта и, поднеся ее почти к самому лицу Серебрякова, сказал:

— Не желаете ли?

— Нет, не желаю! — отстраняя трубку и с удивлением посматривая на незнакомого ему человека, ответил Серебряков.

— Напрасно, табак — знатный, дорогой!..

— Я не курю…

— Не курите — другое дело, а я вот без этого зелья жить не могу, мне ни еды, ни питья не надо, а была бы трубка с добрым табаком…

— Привычка!..

— Да, привычка, обратившаяся в страсть… Доктора находят, что вредно курить, но я им не верю, я вообще не люблю ни в чем себе отказывать… Вы вот, небось, удивлены, что я ни с того ни с сего стал с вами разговаривать?..

— Я… нисколько…

— А хотите, вот я сейчас вас возьму да и удивлю, — проговорил Михайло Волков, не спуская своего проницательного взгляда с Серебрякова.

— Чем же вы меня удивите? — спросил его с улыбкой Серебряков.

Его стал интересовать Волков.

— А тем вот, вы не знаете, кто и что я, а я вот знаю, кто вы!..

— Вы меня знаете?

— Да, знаю.

— Может, но только вас я впервые вижу.

— И знаю, откуда вы вышли и где были…

— Ну, это едва ли вы знаете…

— Хотите скажу?

— Говорите!

— Вышли вы из Шлиссельбургской крепости и были у влиятельного человека Григория Александровича Потемкина!..

— Как!.. Как это вы могли знать? — с удивлением воскликнул Серебряков.

— Вот и удивились! — со смехом промолвил Волков. — А я могу удивить вас еще больше! — добавил он.

— Чем еще?

— А тем, я знаю, кого вы любите.

— Ну, уж это знать невозможно!

— Знаю: княжна-красотка сушит ваше сердце!..

— Послушайте, кто вы!?

Удивлению Серебрякова не было предела.

— Кто я? Такой же человек, как вы… только мой глаз далеко видит, мои уши далеко слышат…

— Вы… вы сыщик!..

— Фи!.. Что вы говорите, таким постыдным ремеслом я не занимаюсь!

— Так кто же?.. Кто вы?

— Прежде всего я дворянин, звать меня Михайлом, отца звали Николаем, а прозвище мое звериное — Волков, хотя на зверя я, как видите, нисколько не похожу!..

— Но как же вы знаете… Как же вы узнали?

— Говорю, уши у меня долгие, глаза острые!..

— Это не ответ, — с удивлением осматривая здоровую коренастую фигуру Волкова, промолвил Серебряков.

— Какого же вам еще ответа нужно?

— Нет, нет, вы должны сказать, должны ответить…

— Ничего я вам не скажу и ничего не отвечу… А вот что, господин Серебряков, лучше-ка пойдемте со мной в кабачок к немке, выпьем, закусим там…

— Вы знаете мою фамилию?

— Даже знаю имя и отечество… Звать вас Сергей Дмитриевич, ведь так?.. — Волков как бы наслаждался смущением и удивлением Серебрякова.

— Это просто непостижимо… Вы или сыщик, или…

— Или колдун… Так и ладно!.. Называйте меня колдуном, а для первого знакомства пойдемте-ка к немке: она нас и напоит, и накормит.

— Но у меня нет…

— Денег?.. Это не беда, пустяки, у меня зато есть!

— Ваши деньги так при вас и останутся.

— Это верно… А хотите малую толику я уделю вам…

— Взаймы?..

— Разумеется, с отдачей, только без процента…

— Одолжите, одолжите мне несколько рублей… Я заплачу вам… Я завтра получу!..

— Пойдемте к Дрезденше[9], там и поговорим…

— Нет, нет, туда я не пойду…

— Почему?..

— Там могу я встретить знакомых, товарищей офицеров, а я в таком виде…

— Да, вид-то у вас не презентабельный!.. Ну, Дрездешпу побоку, пойдемте в другой кабак! Мы выберем такой, куда господа офицеры не заглядывают. Там, пожалуй, будет и посытнее, и подешевле.

— Но как же я с вами пойду, я вас совсем не знаю…

— Зато я вас знаю… Идем!

На Невском проспекте в то время было немало различных кофеен, трактиров и кабаков, куда ходили петербуржцы закусывать, обедать, пить кофе, вино, играть в карты, кости.

В одном из таких кабачков за отдельным столиком поместились Михайло Волков и Сергей Серебряков. Волков потребовал вина и разных закусок.

Голодный Серебряков с жадностью принялся за еду и вкусные блюда и запивал хорошим крепким вином.

Питательная пища и вино подкрепили его ослабевший организм. На его бледных исхудалых щеках появился румянец, глаза оживились; он стал весел и разговорчив.

Различные шутки и прибаутки, которые рассказывал Волков, заставляли его смеяться до упаду.

Выпитое вино заставило его забыть и былое горе и теперешнее незавидное положение.

— Знаете ли, Волков, мне сама судьба послала вас, как доброго гения. Скажу вам откровенно, денег у меня было так мало, что едва бы хватило заплатить за тарелку простых щей. Я, право, никак не мечтал о таком роскошном ужине. В долгу у вас я не останусь. Я завтра все, все заплачу вам. Завтра у меня будут деньги, я вам отдам! — косеющим от выпитого вина языком проговорил Серебряков.

Он начинал пьянеть. Голова у него кружилась.

— Стоит ли говорить о таких пустяках. Свои люди — сочтемся. Давайте-ка выпьем еще по чарочке за здоровье вашей невесты, княжны Натальи Платоновны! — наливая Серебрякову полный бокал крепкого вина, проговорил Волков.

— За здоровье княжны? Да, да! Я так ее люблю, так люблю. А Потемкин у меня ее хочет отбить, но это ему не придется, ведь так, Волков? Что-то у меня так страшно кружится голова, я почти ничего не вижу. Волков, где же вы?

— Да, здесь… Не соснуть ли нам, а? Пойдемте-ка, право…

— А куда вы меня повезете?.. К себе?

— Ну, разумеется, у меня квартира хорошая.

— К вам… я… готов ехать. А сознайтесь, Волков… вы колдун!.. Как вы узнали про мою любовь?

— Пойдемте, дорогою вам расскажу!

— Честное слово?..

— Ну, разумеется!

Серебряков с помощью Волкова вышел из кабачка, у подъезда которого стояла крытая повозка, запряженная тройкою лихих коней.

Серебряков, тоже при помощи Волкова, сел в повозку. Рядом с ним поместился Волков.

Кучер тряхнул вожжами, и кони вихрем понеслись по опустелым улицам Петербурга.

Было уже за полночь.

IV

— Это просто непостижимо! Здесь какой-то заколдованный город, право. Здесь люди исчезают, пропадают неизвестно куда, — такие слова встревоженным голосом проговорил князь Платон Алексеевич Полянский, обращаясь к своей сестре княжне Ирине.

— Что же, офицер Серебряков не отыскан?

— Нет.

— Странно!

— Более чем странно, удивительно, непостижимо!

— Какой-то рок преследует беднягу Серебрякова.

— Тут неспроста, а что-нибудь да кроется. Я постараюсь проникнуть в эту тайну… Я… я должен это сделать. Серебряков мне не чужой, не посторонний… Что будет с бедной Наташей, когда она узнает об исчезновении своего несчастного жениха.

— Надо непременно это скрыть от Натали.

— Как ни скрывай, узнает.

— Известно ли об этом императрице? — спросила у брата княжна Ирина Алексеевна.

— Не знаю; думаю, что нет. Но я доведу до сведения ее величества… я, я все расскажу государыне… В исчезновении Серебрякова есть какая-то тайна, и государыня раскроет эту тайну, она прикажет живым или мертвым разыскать Серебрякова, и его найдут, непременно найдут.

— С Потемкиным ты об этом говорил?

— Говорил…

— Ну, и что же он?

— Григорий Александрович сам удивляется не меньше моего. Серебряков, по выходе из тюрьмы, был у Потемкина; Потемкин объявил ему милость императрицы. Ведь Серебряков произведен в капитаны гвардии.

— Неужели? — удивилась княжна Ирина Алексеевна.

— Разве ты не слыхала об этом?

— В первый раз слышу. Бедный Серебряков! Ему предстояла такая блестящая карьера…

— А тут, как на грех, он пропадает.

— Надеюсь, полиция об этом знает?

— Я сам ездил к Рылееву и просил его… Вся полиция поставлена на ноги. Сыщикам я обещал большую награду.

— Может, отыщут.

— Едва ли! — задумчиво проговорил князь.

— Почему, брат, ты думаешь, что полиция не отыщет Серебрякова?

— Потому что его едва ли станут держать в Питере.

— Ты, брат, думаешь, что он опять попал в неволю, в заключение?

— Без сомнения… Если бы Серебряков был на воле, то не стал бы скрываться и к нам бы первым пришел.

— Да, да, ты прав…

— Может, его и в живых нет.

— Что ты говоришь? — с испугом воскликнула княжна Ирина Алексеевна.

— Очень возможно, что Серебрякова убили.

— Да кто на это решится, кому он помешал?

— Эх, матушка, злому человеку немного надо.

— Но, кажется, у него не было врагов.

— А почем мы знаем?.. Вот нашелся же человек, который ни в чем неповинного Серебрякова держал под замком… морил его в неволе.

— Ты про себя говоришь?

— А то про кого же?

— Раскаиваешься, это хорошо, мой брат.

— Раскаиваюсь, только, кажется, поздно.

— О, раскаяние никогда не может быть поздним.

— Премного я виноват перед Серебряковым и свою вину я хотел загладить, хотел за него дочь выдать… И что же, он пропадает, и все розыски ни к чему не приводят… Серебряков как в воду канул, — печально проговорил князь Платон Алексеевич, опуская свою седую голову.

Неожиданное исчезновение вновь произведенного в капитаны гвардии Серебрякова наделало в Петербурге немалый переполох и говор.

Говор этот дошел и до дворца.

Императрица была сильно встревожена и недовольна.

Как только государыня услыхала, что Серебряков пропал, потребовала тотчас же обер-полицмейстера.

Скоро в кабинете императрицы появилась тучная фигура бригадира Рылеева; сделав низкий поклон, начальник полиции остановился в вопросительной позе.

— Что же это такое, господин бригадир, в Питере делается, а? На что это похоже, спрашиваю я тебя? — сдвинув брови, сердито проговорила императрица обер-полицмейстеру.

— Ваше величество…

— Извольте слушать, господин бригадир, что вам говорят… Чтобы капитан гвардии Серебряков был разыскан… Я требую, я так хочу…

— Ваше величество…

— Без всяких отговорок!.. Странные дела творятся, сударь, в Питере, странные… Человек идет по улице и вдруг — нет его, исчезает, как сквозь землю проваливается… И происходит это в благоустроенном городе, в столице… Это из рук вон… Слышите ли, чтобы Серебряков был разыскан.

— Слушаю, ваше величество, я… я приму меры… я…

Бедный бригадир Рылеев как огня боялся гнева императрицы, и во время ее речи он то бледнел, то краснел, наконец закашлялся.

— Вы простудились, что ли, сударь?

— Простите, ваше величество.

— Ты, бригадир, не тот стал, каким был прежде, — заметила государыня.

— Состарился я на службе вашему величеству.

— Ну, еще годы твои не особенно большие, ожирел ты, обрюзг… Не мешало бы тебе, бригадир, полечиться, — уже с обычной своей улыбкой проговорила государыня, гнев у нее прошел, и в словах императрицы слышался шутливый тон. — Итак, господин бригадир, Серебряков будет отыскан, для сего ты примешь все меры.

— Приложу все старания к тому, ваше величество.

— Да, да, постарайся, голубчик, чтобы капитан гвардии был разыскан. Прощай… Дня через два-три ты придешь доложить мне о сем деле.

— Слушаю, ваше величество.

— А все же от ожирелости, бригадир, ты полечись, а то и до удара недалеко… Ну, ступай…

Мрачным, печальным явился обер-полицмейстер Рылеев в свой дом; задала ему государыня задачу нелегкую: разыскать капитана гвардии Серебрякова.

«А где его взять, где отыскать? Легко сказать, да не легко сделать. Вот уж, когда «не было печали, так черти накачали». Из-за какого-то офицеришки я должен ночи не спать, обдумывать, как его отыскать? И куда он, пес, подевался? Кому он понадобился? Может, его давно и в живых нет? Целых три дня ищут этого офицеришку и нигде найти не могут… Вся полиция с ног сбилась, его искавши… Как-никак, а искать надо. Императрица приказала… живым или мертвым, а гвардейского капитана Серебрякова надо предоставить ее величеству… А если, Боже упаси, не найдется он, тогда все прощай, всему конец», — таким размышлениям предавался бригадир Рылеев, запершись в своем кабинете.

— Не попробовать ли пустить в дело московского сыщика… Волк-то он травленый… Бывал во многих переделках, недаром его прозвали «Жгутом». Препоручу ему разыскать гвардейского офицера, — так вслух проговорил обер-полицмейстер и послал за главным и опытным сыщиком, который из Москвы перешел на службу в Петербург.

Начальник полиции берег этого сыщика для более «важных дел».

С Мишкой Жгутом мы уже знакомы, и, как знаем, граф Румянцев-Задунайский также некогда препоручил ему разыскать Серебрякова, который в то время находился в неволе, т. е. сидел под замком в усадьбе князя Полянского.

Мишка Жгут не поладил в Москве со своим начальником и перекочевал в Питер, в чаянии себе здесь более обширного поприща.

И вот бригадир Рылеев ухватился за Мишку Жгута, надеясь на его опытность в делах розыска.

— Ну, Жгут, выручай, брат, свое начальство, — такими словами встретил Рылеев сыщика.

— Приказывайте, ваше превосходительство!

— Не приказываю, братец: а прошу… выручи меня из беды.

— В дрызг расшибиться готов для вашего превосходительства.

— Ну, этого я от тебя не потребую… А разыщи ты мне одного офицеришку, который пропал бесследно… Вот три дня его, пса, ищут и никак найти не могут.

— Так-с, дозвольте узнать его имя и прозвище.

— Звать офицера Сергеем, а прозвище ему Серебряков.

— Сергей Серебряков… Так, так, вспомнил… Это он, он! — как бы что припоминая, тихо произнес Мишка Жгут.

— Что? Что ты говоришь? — спросил у него начальник полиции.

— Я знаю этого офицера.

— Знаешь Серебрякова? — удивился Рылеев.

— То есть лично сего господина офицера я не знаю, ни разу его не видал, а только года два тому назад я тоже отряжен был на розыски офицера Серебрякова и фамилию его я хорошо запомнил…

— Может ли быть?

— Так точно, ваше превосходительство.

— Стало быть, этому офицеришке не в первый раз пропадать…

— В ту пору его сиятельство граф Петр Александрович Румянцев-Задунайский препоручил мне розыски офицера Серебрякова.

— Ты не врешь, Жгут?

— Помилуйте, ваше превосходительство, смею ли я.

— Да что же это за птица Серебряков? С чего он пропадает и почему им интересуются такие большие особы, как граф Румянцев-Задунайский и князь Полянский? Мало того, сама императрица изволит им интересоваться и повелела во что бы то ни стало разыскать его, — задумчиво промолвил бригадир Рылеев.

— Вот вы изволили помянуть князя Полянского, а ведь этот самый князь в то время и держал под замком офицера Серебрякова.

— Ну, это ты, Жгут, врешь!..

— Никак нет, ваше превосходительство.

— Врешь, говорю… Князь Полянский сам ко мне прибежал и просил разыскать Серебрякова и за розыск обещал большую награду.

— Это ничего не значит… Я в ту пору выследил, что князь Полянский в своей усадьбе морит под замком господина офицера, про то знаю, за что князь его мучил!..

— Ну, ну, за что?

— За дочь свою, княжну…

— Как так за дочь? — с удивлением и любопытством спросил бригадир Рылеев у сыщика.

— А вот, изволите видеть, ваше превосходительство, этот Серебряков, будучи в офицерском чине, полюбил дочь князя Полянского и тайное свидание с княжной имел в саду, ночью.

— Ну, ну, далее, это прелюбопытно, черт возьми.

— А далее-то, князь выследил и накрыл свою дочь с офицером… Дочь — под домашний арест, а офицера приказал связать и насильно отвезти в усадьбу и держать под замком.

— То есть решительно ничего не понимаю! Да ты, Жгут, не путаешь ли? Зачем бы князь Полянский стал меня просить разыскать офицера Серебрякова?

— Зачем, про то не могу знать, ваше превосходительство, а только что этот же князь Полянский содержал офицера Серебрякова под арестом, это я досконально знаю.

— В этом деле сам черт ногу сломит! Впрочем, дознаваться мне нечего, что прежде было с Серебряковым. Мне приказано ее величеством живым или мертвым разыскать офицера, и я разыщу, во что бы то ни стало… За сим я позвал тебя, Жгут, постарайся напасть на след этого офицеришки, разыщи его… На то есть воля государыни императрицы… На тебя, Жгут, я надеюсь. Устроишь мне сие дело, получишь большую награду и от казны, и от меня; а не устроишь, то есть не разыщешь, в ту пору из Питера тебя выгоню и в солдаты отдам… Выбирай, брат, любое, получить награду или тереть лямку рядовым солдатом… Люди потребуются — бери, деньги потребуются — тоже бери, а Серебрякова найди, хоть роди его, понимаешь. Больше говорить мне с тобой не о чем. Ступай и принимайся за дело; свершить тебе сие дело, знаю, труда большого не составит, ибо ты пронырлив, хитер и ловок, у тебя особый нюх есть.

Зараз, не переводя духа, проговорив эти слова, бригадир Рылеев махнул рукою Мишке Жгуту, чтобы оставил его.

Сыщик, отвесив своему начальнику поклон, вышел.

И с его уходом бригадир Рылеев опять погрузился в размышление: как ему разыскать Серебрякова живым или мертвым.

V

Петербургский обер-полицмейстер бригадир Рылеев был в отчаянии.

Серебряков все не находился, несмотря на самые тщательные розыски.

Императрица уже не раз спрашивала Рылеева про Серебрякова и строго выговаривала ему за медленность розыска.

— Это, наконец, из рук вон, господин бригадир, ты дал мне слово разыскать Серебрякова в три-четыре дня, и вот уже прошло более недели, а о нем ни слуху ни духу!.. — нахмурив брови, говорила императрица обер-полицмейстеру. — Или ты, бригадир, стал стареть, или твои сыщики никуда не годны!

— Всемилостивейше простите, ваше величество, за медленность! — и Рылеев, несмотря на свою тучность, изогнулся в дугу.

— Это уж я не раз слышала… Повторяю, капитан Серебряков должен быть разыскан!

— Только имею смелость доложить вашему величеству…

— Что такое?

— Может, капитана Серебрякова и в живых нет, ваше величество.

— Живым или мертвым окажется он, а все же ты должен напасть на его след, понимаешь, господин бригадир, должен напасть на его след, — возвышая голос, строго проговорила императрица.

— Если для сего потребуется моя жизнь, всемилостивейшая государыня, то я с радостью ее отдам.

— Ты говоришь глупости, господин бригадир, в своей жизни ты не волен — она принадлежит Богу! Судьба Серебрякова, этого несчастного офицера, меня интересует и желаю узнать, что с ним случилось… Поэтому и говорю: не медли розыском.

— Я и то, ваше величество…

— Обещай сыщикам большую награду.

— Награда им объявлена, ваше величество!

— Одним словом, делай и поступай, как хочешь, но чтобы Серебряков был разыскан… Это мое непременное условие.

— Слушаю, ваше величество!

— «Погиб, пропал… со службы долой! А я, глупец, мечтал о повышении. Кажись бы, в ножки тому поклонился, половину бы состояния отдал, только бы живым или мертвым достать того офицеришку. И куда его черт унес!? Почти весь Петербург обшарил, не обыскав ни одного угла не оставил, по всем дорогам гонцы посланы с приметами этого проклятого офицеришки… О Господи, сколько из-за него хлопот, сколько бед и неприятностей!.. И не знаю, и не ведаю, когда эти хлопоты, эти беды стрясу я со своих плеч!.. И хороши у меня помощники-дельцы!.. Пьянствовать да взятки брать куда горазды, а на дело — их нет. Если сыщики не разыщут скоро Серебрякова, то я их вон из Питера повыгоню… А, впрочем, и они не виноваты, где разыщешь офицера, коль его нигде нет! Уж на что Мишка Жгут деляга, и тот спасовал!..»

Таким размышлениям предавался начальник полиции, быстрыми шагами расхаживая по своей канцелярии.

Он не слыхал и не заметил, как в канцелярию вошел пристав Засыпкин.

Этот пристав пользовался некоторым расположением Рылеева.

— Смею доложить вашему превосходительству, — робко промолвил Засыпкин, увидя своего начальника расстроенным и сердито бегающим по канцелярии.

— А!.. Что?.. Что ты лезешь, я тебя спрашиваю, что ты лезешь?.. Что тебе надобно? — с гневом крикнул Рылеев.

— Беру смелость доложить вашему превосходительству…

— Ну что ты мямлишь, ты не полицейский офицер, а просто присыпка, засыпка какая-то!.. Ну, что тебе нужно?..

— Смею до… доложить ва… ва… вашему превосходительству… относительно тела…

Пристав Засыпкин поперхнулся и недоговорил, он никогда не видал своего начальника таким встревоженным и сердитым.

— Да ты рехнулся, что ли, Засыпкин!.. Про какое еще тело рассказываешь?..

— Про… про мертвое…

— Ну, не мямли!..

— Мертвое тело из… Невы вытащили, ваше превосходительство!

— Да что же ты удивить меня, что ли, этим хочешь?.. Ишь про какое важное событие вздумал рассказывать!.. Если бы ты сказал, что из реки вытащили гвардейского офицера какого-нибудь, ну, это дело другое, а то вытащили, чай, какого-нибудь мужичонку-пропойцу, который спьяну в реку угодил!..

— Никак нет, ваше превосходительство, не мужичонку вытащили…

— А кого же, кого?

— Какого-то неведомого офицера и, судя по амуниции, на нем надетой…

— Ну… ну!..

— Походит на гвардейца, ваше превосходительство!..

— Как… как ты, Засыпкин, сказал?.. Из Невы вытащили офицера в гвардейском мундире… ведь так ты сказал?.. Ну, что же ты молчишь, чурбан ты этакий, пигалица глупая… говори, говори!.. — в страшном волнении кричал бригадир Рылеев, тряся своей могучей рукой за шиворот тщедушного Засыпкина.

Тот бледнел и краснел, хотел отвечать начальнику, но язык ему не повиновался, и из его рта вылетали какие-то странные звуки.

— Да что же ты, разбойник, рычишь, что не говоришь?

— Не… не могу… ва… ваше превосходительство!.. Не… не… трясите…

— Ну, сказывай! — уже более спокойным голосом проговорил начальник полиции, выпуская полузадушенного пристава.

— Фу!.. Вот так тряхнули, и посейчас очнуться не могу.

— Ох, Засыпка, говори, не то…

— Сейчас, сейчас, ваше превосходительство, только передохну…

— Кого вытащили из реки?

— Офицера, ваше превосходительство, в поношенном гвардейском мундире…

— Каков он?

— Мундир?.. Смею доложить, поношенный.

— Дубина!.. Не про мундир тебя спрашиваю, каков собой офицер? Понял?

— Так точно-с, понял, ваше превосходительство!

— Присыпка, Засыпка!.. Да ты тиран, ты меня тиранишь!..

— Никак нет, ваше превосходительство!

— Тиранишь, говорю!..

— Помилуйте, ваше превосходительство, смею ли я?..

— А если не тиранишь, то толком рассказывай.

— Слушаю, ваше превосходительство!

— Ну, когда вытащили офицера?

— Нынче утром, ваше превосходительство!..

— Кто?..

— Рыбники, неводом… этот офицер, ваше превосходительство, похож на того, которого мы разыскиваем по приказу государыни императрицы..

— Ты правду говоришь, Засыпкин?

— Помилуйте, смею ли я врать пред вашим превосходительством?

— О, если бы так было!..

— Так точно, ваше превосходительство!..

— Что «так точно»?

— А про что вы изволите говорить, ваше превосходительство!..

— Дурак!..

— Так точно, ваше превосходительство!..

— А знаешь ли, Засыпкин, если тот офицер, которого из реки вытащили, походит на Серебрякова, то ты, как первый, принесший сие радостное известие, получишь сугубую себе награду и следующий чин.

— Всепокорнейше благодарю, ваше превосходительство!

И пристав Засыпкин чуть не в ноги поклонился своему начальнику.

— Где утопленник?

— У меня в части, ваше превосходительство…

— Едем туда, прикажи подавать лошадей!..

— Слушаю, ваше превосходительство!

Пристав со всех ног пустился исполнять приказание обер-полицмейстера.

В убогой часовне, при полицейском доме, в простом дощатом гробу мирно лежал тот утопленник, который заставил так волноваться и радоваться бригадира Рылеева.

Про сходство утопленника с Серебряковым и разговора быть не могло.

Пристав Засыпкин, находя это сходство, поусердствовал начальнику и приврал.

Ни Рылеев, ни его помощники и сыщики ни разу не видали Серебрякова, разыскивали его по приметам, а эти приметы рассказал им смотритель Шлиссельбургской крепости да князь Полянский.

Приметы, конечно, были не точны, и найти по ним Серебрякова было довольно трудно. Но еще труднее было найти сходство утопленника с Серебряковым.

Лицо утопленника было обезображено от долгого пребывания в воде — посинелое, опухшее.

Разве только своим гвардейским мундиром, довольно поношенным, утопленник напоминал Серебрякова.

Но это нисколько не помешало бригадиру Рылееву признать в утопленнике Серебрякова.

Он приказал составить об этом рапорт и с этим рапортом в руках поскакал к императрице.

— Смею доложить вашему императорскому величеству, что господин капитан Серебряков…

— Разыскан? Нашелся?

— Так точно, ваше величество!..

— Где?

— В реке, ваше величество!..

— Что такое? — императрица подняла удивленный взгляд на обер-полицмейстера.

— Смею доложить вашему величеству, что сегодня утром из Невы капитан Серебряков был вытащен рыбаками.

— Как, он утонул?

— Так точно, ваше величество!

— Бедняга! Вот где предел твоему несчастью! — задумчиво проговорила императрица. — А почему ты думаешь, господин бригадир, что утопленник никто другой, как Серебряков?

— По приметам, ваше величество! Смею доложить вашему величеству, как две капли воды… Еще есть догадки и по мундиру.

— На утопленнике гвардейский мундир?

— Так точно, ваше величество.

— Боже, какое несчастье, какое несчастье! Сам ли утонул капитан Серебряков, или совершено преступление, то есть его утопили… Разумеется, это трудно узнать, — промолвила государыня.

— Смею доложить вашему величеству, офицер, по догадкам, сам бросился в реку.

— По догадкам, какие тут могут быть догадки? Жаль, очень жаль мне Серебрякова… Что же, его похоронили?

— Никак нет, ваше величество!

— Прикажите сделать медицинское вскрытие тела, а потом похоронить его с военными почестями… Расходы по погребению я принимаю на себя.

Слушаю, всемилостивейшая государыня. Других приказаний не последует?

— Нет, ступай… Впрочем, постой: пригласить князя Полянского, чтобы он осмотрел утопленника, и взять от него письменное удостоверение, что он находит сходство утонувшего с капитаном Серебряковым… Ты понимаешь, что я говорю?..

— Так точно, ваше величество…

— Письменное показание князя Полянского ты привезешь ко мне…

— Слушаю, государыня.

— Поезжай к князю Полянскому сам и пригласи его с собой ехать.

Бригадир Рылеев прямо из дворца поспешил к князю Полянскому и застал Платона Алексеевича накануне его отъезда в Москву.

Князь Полянский был сильно расстроен неожиданным исчезновением Серебрякова. Это исчезновение он старался скрыть от своей дочери, для чего и спешил из Петербурга.

«Вон, вон из этого города… Довольно, больше сюда уже не поеду… Тут люди то появляются неожиданно, то так же неожиданно исчезают;.. Невиновных томят в заключении… И люди-то здесь какие-то другие… Нет, не по нраву мне Питер, Бог с ним, в Москве живется лучше… вольготнее»… — так раздумывал князь Полянский, собираясь в путь.

Он был немало удивлен, когда доложили ему о приезде петербургского обер-полицмейстера Рылеева.

— Это еще зачем?.. Вот не в пору. А принять надо, ведь тоже спица, хоть я с полицией делов не имею… Все же приму Рылеева…

— Прошу прощения, князь! Может быть, мой приезд и не в пору, что делать, долг службы, — раскланиваясь перед князем Полянским, проговорил бригадир Рылеев.

— Прошу покорно, господин бригадир, садитесь, рад вашему приезду.

— Позвольте, князь, этому не поверить, потому едва ли кто полицейским будет рад. Но не в том дело. Видите ли, князь, я, право, не знаю, как начать, дело довольно щекотливое и притом печальное.

— Что такое? Говорите, говорите, — испуганно проговорил князь Полянский.

— Вы, пожалуйста, не пугайтесь, князь.

— Кто вам сказал, господин бригадир, что я пугаюсь, я только прошу объяснить мне ваш неожиданный приезд.

— Видите ли, князь, в чем дело, вчера из Невы рыбаки неводом вытащили утопленника офицера.

— Ну, ну, что же далее?

— А далее, князь, то, что этот утопленник имеет огромное сходство с хорошо вам известным гвардейским офицером Серебряковым.

— Возможно ли, Боже! Стало быть, Серебряков…

Князь Полянский не договорил; страшная бледность покрыла его лицо.

— Что же, он утонул нарочно или его кто утопил?

— Это, князь, теперь неизвестно, но следствие, вероятно, откроет.

— Боже, какое горе, какое горе, погиб во цвете лет, когда счастье только хотело ему улыбнуться.

— Успокойтесь, князь, не тревожьтесь, вам его не воскресить.

— Да, да, разумеется. Если бы это было, господин бригадир, во власти человека, то я отдал бы все, до последней копейки, слышите ли, все тому, кто бы его вернул мне.

— Стало быть, погибший офицер был близок вам?

— Да, близок. Вам что же, собственно, надо, господин бригадир, вы приехали только затем, чтобы сообщить мне о несчастии, или за чем другим?

— Видите ли, князь, ее величеству императрице угодно, чтобы вы взглянули на утопшего и дали бы письменное удостоверение, что утопленник не кто иной, как офицер Серебряков.

— Вот что. Вы говорите, господин бригадир, на это воля ее величества, а я всегда был верным слугой и исполнителем воли и желаний моей государыни. Когда надо мне ехать? — твердо проговорил князь Полянский.

— Сейчас, князь, со мною.

— Едемте!..

VI

Князь Полянский в сопровождении бригадира Рылеева прибыл в полицейский дом; там, в часовне, лежал утопленник, которого принимали за Сергея Серебрякова.

Князь Платон Алексеевич, взволнованный, бледный, приблизился к гробу и стал пристально вглядываться в искаженные и опухшие черты лица утопленника.

— Что, князь, находите ли вы сходство утопленника с гвардейским офицером Серебряковым, вам хорошо известным? — спросил обер-полицмейстер Рылеев у князя.

— Нет, нет, это не он!

— Как, князь, вы не признаете утопленника за Серебрякова?

— Не признаю! — твердым голосом ответил князь Платон Алексеевич.

Рылеев побледнел; он боялся этого ответа и никак его не ожидал.

«Опять пойдет работа, опять розыски этого офицеришки; я думал, он утоп, оказывается — утоп, да не он», подумал начальник полиции.

— Вы вглядитесь, князь, в лицо утопленника, вглядитесь хорошенько, — дрожащим голосом посоветовал бригадир князю Полянскому.

— По лицу трудно узнать.

— Трудно, трудно… как же вы признали, ваше сиятельство, что этот утопленник не Серебряков?

— Достоверно я и не могу отрицать, что это не Серебряков… по лицу не узнаешь, не отличишь. Вы, я думаю, господин бригадир, сами это хорошо понимаете! — несколько подумав, проговорил князь Полянский.

— Совершенно верно изволите сказать, ваше сиятельство, по лицу утопленника никак нельзя признать. А судя по вашим первым словам, вы… вы признали его за Серебрякова.

— Вы, кажется, начинаете ловить меня на словах, господин бригадир?

Неудовольствие и досада появились на лице старого князя.

— Не имею, князь, к тому ни малейшей нужды.

— Не признал я, господин бригадир, этого утопленника за Серебрякова по волосам.

— Как по волосам?

— Да так… У Серебрякова на голове волосы были русые, а у утопленника, как вы сами видите, — рыжие.

— Это ничего не значит, князь, это ничего не значит.

— Вот как…

— Да, да… волосы у утопленника могли порыжеть от воды.

— Простите, господин бригадир, я не знал, что от воды могут порыжеть волосы.

Князь Платон Алексеевич не мог не улыбнуться.

— Как же, как же, князь, рыжеют.

— В первый раз слышу.

— Не в том дело, князь…

— А в чем же?

— Вам надо признать утопленника за Серебрякова, князь.

— Вот что… даже надо!

— Да, да, князь, ваше сиятельство, надо.

— А если я не признаю?

— Тогда без ножа голову с меня снимете.

— Я вас, господин бригадир, не понимаю, — с удивлением произнес князь Платон Алексеевич.

— А вот потрудитесь выслушать меня, ваше сиятельство…

— Говорите, говорите.

— Видите ли, князь, розыски этого Серебрякова вот где сидят у меня… — при этих словах бригадир Рылеев похлопал себя по жирной шее. — Поверите ли, от еды и питья отбили меня эти розыски… которую ночь не сплю, усну малость, так и во сне мне снится Серебряков. Государыня императрица изволит гневаться за медленные розыски, а где я найду этого… этого офицеришку, не будь он лихом помянут… Что мне, прости Господи, родить его, что ли?.. — как-то нервно вскрикнул начальник полиции и принялся бегать по часовне.

— Теперь я понимаю, господин бригадир, зачем вам надо, чтобы я признал утонувшего за Серебрякова, — с неудовольствием проговорил князь Полянский.

— Понимаете, князь? Тем лучше, тем лучше.

— А как, бригадир, вы назовете мой поступок, если я признаю в утопленнике Серебрякова?

— Ваш поступок будет… будет…

— Неблагороден, хотите сказать, так, господин бригадир?

— Боже избави, князь, у меня и в помышлении сего нет.

— Напрасно, господин бригадир, надо называть все своим именем… Что чего стоит.

— Так, так, ваше сиятельство… А к бумажонке вы изволите приложить свою руку? — заискивающим голосом проговорил начальник полиции.

— К какой бумажонке?

— А которую мы сейчас напишем; она будет гласить, что вы, князь, в утопленнике признаете гвардейского офицера Сергея Серебрякова.

— Такую «бумажонку» я никогда не подпишу.

— Почему же? — растерянным голосом спросил у князя Рылеев.

— Я уже говорил вам почему.

— Ваше сиятельство, пожалейте меня! Если вы не подпишете, то мне хоть в петлю полезай, — начальник полиции чуть не плакал. — Что же теперь я скажу государыне? Ведь я рапортовал ее величеству, что из реки вытащили Серебрякова. Мне ведь придется пропадать, меня со службы выгонят, еще, пожалуй, под суд отдадут… Ну, чего, князь, вам стоит подписаться!

— А если Серебряков окажется жив, тогда что?

— Ну, что же такое… Невелико преступление. Ошиблись — и вся недолга.

— Подписать, господин бригадир, я не подпишу, потому что сие будет против моего убеждения и против совести. А дело свое вы можете поправить и без моей подписи.

— Как, научите, князь! Я вам в ножки поклонюсь, пудовую свечу за ваше здоровье поставлю.

— Ведь здесь, в полицейском доме, меня никто не знает, не так ли?

— Решительно никто, князь…

— Тем лучше… Вы не скажете, что я был здесь… Понимаете…

— Понимаю, только плохо…

— Вы скажете, что меня не застали в Питере, что я выехал вчера в Москву, поэтому я и не мог осмотреть утопленника… Императрица знает, что я собирался в Москву. И на самом деле завтра чуть свет меня не будет в Питере… Поняли теперь, господин бригадир?

— Понял, князь, понял… Вы, вы мой благодетель, второй отец… Дозвольте вас обнять…

И тучный начальник полиции чуть не задушил в своих объятиях тщедушного князя.

— Выходит, и «волки сыты, и овцы целы». Умирал я, князь, а вы меня оживили, чего я никогда не забуду… — растроганным голосом промолвил Рылеев и опять принялся душить в своих объятиях князя Платона Алексеевича.

Бригадир Рылеев с воинскими почестями схоронил утопленника, вынутого рыбаками из Невы.

Утопленник этот был признан за Сергея Серебрякова, и, таким образом, молодой гвардейский офицер Серебряков был исключен из списков живых.

Когда императрица потребовала удостоверения князя Платона Алексеевича Полянского, что утопленник действительно офицер Серебряков, тогда начальник полиции доложил государыне, что князь Полянский выбыл из Петербурга в Москву.

— Как, разве князь уехал? — спросила у бригадира Рылеева государыня.

— Точно так, ваше величество…

— Когда же?

— В тот самый день, когда вы изволили приказать мне взять от князя удостоверение, — краснея и слегка дрожащим голосом промолвил начальник полиции.

— Да, да, вспомнила… князь Полянский просил у меня отпуск для своей дочери и уехал вместе с ней. Жаль, жаль, показание князя было бы очень важно для тебя, господин бригадир, и избавило бы тебя от всех лишних хлопот… А теперь я, право, не уверена, какого утопленника ты хоронил; может, это вовсе не Серебряков, — задумчиво проговорила государыня.

— Как, ваше величество, не Серебряков! — бригадир Рылеев побагровел от волнения и досады: дело об исчезновении гвардейского офицера Серебрякова он считал теперь оконченным, «преданным забвению», и вдруг императрица сомневается в том, что подлинно похоронен офицер Серебряков, а если государыня сомневается, то придется опять разыскивать этого Серебрякова. Опять пойдут хлопоты.

— А чем ты, господин бригадир, докажешь, что утопленник был Серебряков?

— По приметам, ваше величество… Наконец, показание смотрителя тюрьмы.

— Это показание может быть ошибочно.

— Смею доложить вашему величеству, что во всех гвардейских полках мною наведены справки, не отсутствует ли кто из господ офицеров, или не пропал из них кто…

— Ну, и что же, господин бригадир?

— Почти все офицеры находятся при полках, за исключением двух-трех, которые в отпуску; из этого выходит, ваше величество, что из гвардейских офицеров никто не тонул, а на утопленнике был гвардейский мундир и точь-в-точь такой, в каком ходил Серебряков, что может подтвердить и тюремный смотритель.

— Вот это, пожалуй, доказательство, и на основании сего ты, господин бригадир, можешь прекратить дело о Серебрякове, — несколько подумав, проговорила государыня и отпустила начальника полиции.

— Ну, слава Богу… как гора с плеч! Это дело совсем меня замучило, теперь хоть отдохну немного и дам вздохнуть сыщикам! — вслух проговорил начальник полиции, садясь в свой экипаж.

Дело об исчезновении вновь произведенного капитана гвардии Сергея Серебрякова наконец было закончено и «предано забвению».

Несчастный Серебряков признан был утопшим в реке Неве, и об этом несчастном происшествии было напечатано в петербургских ведомостях.

Вернемся несколько назад, то есть к тому времени, когда вся питерская полиция с ног сбилась, разыскивая исчезнувшего Серебрякова, и бригадир Рылеев выходил из себя от безуспешных розысков.

Хоть и опытный был сыщик Мишка Жгут и дело свое знал до тонкости, славился на всю Россию своими розысками, а все же не мог попасть на след Серебрякова.

«Что мне делать? Хоть ложись, да помирай, или топись в реке; если не найдется офицер Серебряков, не миновать, пожалуй, ссылки, а то и в солдаты как раз угодишь… Наш бригадир недаром грозит, он шутить не любит и в гневе своем бывает страшен… Вот служба-то каторжная. Ищи-свищи где хочешь офицера. А где его найдешь, может, давно и в живых нет, а может, за границей гуляет», таким размышлениям предавался Мишка Жгут, идя по набережной Невы.

Вот видит он большую толпу народа, который собрался на набережной реки.

— Что тут за сборище? — спросил Жгут начальническим тоном, подходя к толпе.

— Утопленника вытащили, — ответил ему какой-то парень.

— Какого утопленника?

— Да солдатика, в амуниции…

— А полиция здесь?

— Нет еще.

— А кто вытащил утопленника? — продолжал расспрашивать Мишка Жгут.

— Рыбаки, неводом…

— Посторонись, посторонись!.. Дай дорогу… — Мишка Жгут, не совсем вежливо расталкивая и распихивая народ, подошел к самой реке; там, в нескольких шагах от воды, на песке лежал утопленник с распухшим и искаженным лицом, в солдатском мундире, рваном и засаленном.

При взгляде на утопленника у Мишки Жгута вдруг блеснула такая мысль:

«А что, взять да и выдать этого никому неведомого утопленника за офицера Серебрякова; по лицу утопленника не отличишь… Напялить на него гвардейскую амуницию, вот и вся недолга. И сойдет у нас утопленник солдат за офицера Серебрякова. Попробовать разве… Была не была, попробую».

К толпе подошла полиция, состоящая из трех будочников.

Будочники знали сыщика Мишку Жгута и отдали ему честь.

Мишка приказал им разогнать народ, а сам поймал извозчика, с помощью будочников взвалил на телегу утопленника и повез в полицейский дом той части, где приставом был Засыпкин.

Пристав Засыпкин и Мишка Жгут почитались друзьями, вместе они пьянствовали и вместе брали «с живых и мертвых» взятки.

Утопленника Мишка Жгут «свалил» в сарай и запер на замок; из полицейского дома бросился он на толкучий рынок и купил там старый, рваный гвардейский мундир того полка, в котором служил Серебряков.

С этой покупкой Мишка Жгут вернулся в сарай, где лежал утопленник, стащил с него солдатский мундир и надел офицерский.

Пристава Засыпкина в то время в полицейском доме не было, а когда он вернулся, то Мишка Жгут обратился к нему с такими словами:

— А знаешь ли, пристав, ведь офицера Серебрякова нашли.

— Кто? Где? — воскликнул удивленный и обрадованный пристав.

Он тоже принимал участие в розысках Серебрякова.

— Отгадай, пристав!

— Не мучь, говори скорее, Жгут.

— Ну, уж так и быть, — из реки его вытащили рыболовы.

— Мертвым?

— А ты думал живым…

— Да ты правду говоришь, Жгут?

— Неужели врать стану!

— Где? Где же утопленник?

— Да в сарае лежит, смирнехонько, тихохонько.

— Ты привез?

— А то кто же?

— Ну, Жгут, и молодчина же ты! Я сейчас поскачу порадовать обер-полицмейстера.

— Скакать погоди, наперед со мною рассчитайся, — проговорил насмешливо сыщик Мишка Жгут, останавливая пристава, приготовившегося уйти.

— За что? — с недоумением спросил Засыпкин.

— А за то, что я не к кому другому, а к тебе привез утопленника… Ты первый порадуешь нашего бригадира и ты первый получишь от него награду.

— Сколько же, Жгут, тебе? — со вздохом спросил пристав Засыпкин у сыщика.

— Давай рублевиков тридцать.

— Ох, Жгут, много…

— А ты, пристав, не торгуйся… С тебя только беру по-приятельски… Ты не такую награду получишь…

Как ни жался пристав Засыпкин, но все же выдал Мишке Жгуту три десятка рублевиков, а сам поскакал к бригадиру Рылееву с донесением, что из Невы вытащили утопленника и что этот утопленник не кто иной, как гвардейский офицер Серебряков.

Как принял начальник полиции это известие и что произошло после того, мы уже знаем.

VII

Княжна Наталья Платоновна не знала, что ее жених Сергей Дмитриевич Серебряков, которого она так любила, опять исчез.

От княжны Натальи это скрывали.

Когда же Наташа настойчиво стала требовать свидания со своим женихом, ей принуждены были сказать, что Серебряков находится неизвестно где.

— Как, папа, вы не знаете, где Сергей Дмитриевич? — еще будучи в Петербурге спросила княжна своего отца.

— К несчастию, не знаю, Наташа, — печально отвечал дочери князь Платон Алексеевич.

— Это, папа, более чем странно!.. Императрица приказала выпустить Сергея Дмитриевича, она изволила сама об этом мне сказать… Куда же он мог деваться?

— Я и сам ничего не знаю, вообще исчезновение Серебрякова довольно загадочная история…

— Надеюсь, папа, не повторится та история, которая была прежде с Серебряковым?

— Ты это про что, Наташа? Ты, кажется, упрекаешь меня за мой прежний поступок с твоим женихом.

— Простите, папа… Мне так горько и больно: в моей судьбе и в судьбе Сергея Дмитриевича есть что-то таинственное, роковое… судьба его и моя довольно плачевна…

— Пожалуйста, дочь моя, не смотри на меня, как на врага Серебрякова… Моим врагом он теперь не может быть…

Ты его любишь, ты хочешь отдать ему свою руку и этого вполне достаточно, чтобы я полюбил твоего жениха.

— Папа, вы называете Сергея Дмитриевича моим женихом… и тем глубже растравляете мою сердечную рану… Судьба страшно преследует нас… Я уверена, что никогда, никогда не назову его своим мужем…

— Кто знает, Наташа… Серебрякова принялись тщательно искать… вся полиция на ногах… И его найдут… непременно найдут, — утешал князь Полянский свою дочь, хоть и сам он плохо верил в успех розысков.

«Что-то есть роковое в судьба Серебрякова», — думал князь.

Когда же пронесся слух, даже проникший в газеты, что Серебряков утонул в реке и безжизненный труп его вытащен из реки рыболовами, тогда князь Платон Алексеевич старался как только можно скрыть это от дочери и торопился в Москву…

За несколько часов до отъезда у дома князя Полянского остановился роскошный экипаж Григория Александровича Потемкина; он нарочно приехал проститься с Полянским.

Этому приезду не особенно был рад старый князь; но волей-неволей принужден был принять его.

После обычного приветствия и принятых фраз генерал Потемкин спросил у князя Платона Алексеевича:

— А что, князь, как наши розыски?… Есть ли надежда напасть на след так не вовремя исчезнувшего Серебрякова?

При этих словах Потемкин как-то загадочно посмотрел на княжну.

— Покуда розыски ни к чему не привели… — как-то глухо ответил старый князь.

— Жаль, жаль… Вы не поверите, князь, и вы, княжна, судьба Серебрякова начинает и меня интересовать.

— В добрый час, генерал, — тихо промолвила княжна Наташа.

— Да, да, я им очень интересуюсь… и жалею… Простите, княжна, я недавно только узнал, что Серебряков ваш жених.

— Да, да, генерал… Наташа дала ему слово. Здесь, в Питере, хотели мы устроить помолвку, а венчаться думали в Москву ехать. И вдруг Серебряков исчезает… Где он? Что с ним? Про то никто ничего не знает.

— Да, да… это исчезновение довольно загадочно. Императрица изволила отдать приказ разыскать Серебрякова живым или мертвым, — деловым тоном проговорил Потемкин и во время разговора не спускал с княжны Наташи своего взгляда.

Князь Платон Алексеевич очень боялся, чтобы Потемкин как бы не проговорился и не сказал, что из реки вытащили утопленника, очень похожего на Серебрякова.

Об этом уже знали и говорили в Петербурге. Князю Полянскому нужно было сделать некоторое признание дворовым, и он, извинившись перед влиятельным гостем, вышел.

Потемкин остался с княжной Наташей; этого он ждал и обрадовался.

Старая княжна Ирина Алексеевна была по обыкновению больна и не выходила из своей комнаты и, кроме того, она собиралась в дорогу.

— Прелестная княжна, скажите, зачем вы покидаете наш город?.. Неужели эта полуазиатская Москва больше нравится вам нашего чудного Питера? — слащавым голосом проговорил Григорий Александрович, подвигая свое кресло ближе к креслу княжны.

— Папа привык к Москве, любит ее, и я тоже…

— Вы… вы любите Москву? Может ли это быть, княжна?

— Вы сомневаетесь, генерал!

— Да, да… Ну, что такое Москва? Там и живут большею частью одни только купцы, которые только и знают пить, есть и спать… Там страшная скука…

— Ничего, я привыкла…

— Поверьте, княжна, вы станете скучать по Петербургу… скучать по тем балам, на которых вы своею чудною красотою кружили у ваших поклонников головы… Вы здесь цветете, а в Москве завянете. Скажите, ну что вас туда тянет?.. Что?

— Там тише, Григорий Александрович, спокойнее… Весь этот блеск и шум мне страшно надоел… В Москву я еду отдыхать.

— Грех вам будет, грех, княжна, покидать нас. Вы у нас в Питере, как светлый, ясный месяц, блеснете и скроетесь…

— На этот раз надолго, генерал, от вас я скроюсь… Очень надолго.

— И не грешно, прелестная княжна, вам так говорить, не грешно?.. Пожалейте меня хоть немного.

— Вас пожалеть? Разве вы несчастны и заслуживаете сожаления? — спроеила княжна Наташа у Потемкина.

— Несчастен, княжна, очень несчастен…

— Чем же?

— Вы хотите знать?

— Да, если это не тайна…

— О, это большая тайна, но я вам открою… Я люблю чудную девушку… я боготворю ее, преклоняюсь перед ней, — страстным голосом говорил Потемкин.

— Ну, и что же?

— Несмотря на такую мою любовь, эта девушка не любит меня. Она холодна как лед…

— Вам одно остается, генерал, оставить ее и полюбить другую…

— О, никогда, никогда, любовь моя к ней вечна… Хотите, прелестная княжна, узнать, кого я так люблю?

— Зачем… ведь это тайна…

— Вам открою я эту тайну…

— Зачем? Не надо… оставим, Григорий Александрович, про это говорить… лучше разрешите мне к вам обратиться с просьбой.

— Приказывайте, ведь я ваш раб, а вы моя повелительница…

— Не приказываю, а прошу… велите отыскать моего жениха… вы человек властный… вам стоит только приказать…

— К сожалению, княжна, этого я не могу…

— Не можете… почему?

— А, может, вашего жениха давно и в живых нет, — холодно промолвил Потемкин.

— Что вы говорите… что говорите? Разве вы что знаете… Если знаете, то скажите, Григорий Александрович, умоляю вас, скажите, что случилось с бедным Серебряковым… ведь я люблю его, люблю…

— Любите!

— Да, люблю… скажите, генерал, что мой милый жених, мой Сергей жив, где он? Да что же вы молчите, говорите же…

— Хорошо, я скажу, хоть и не хотелось бы мне говорить, но вы просите, я не могу отказать вам, только дайте, княжна, слово выслушать меня спокойно, не волноваться и не предаваться отчаянию…

— Хорошо, хорошо… говорите, что такое?

— Вашего жениха, княжна, сегодня похоронили; его вытащили из реки, он утонул, — проговорил Потемкин.

При последних словах Потемкина в горницу вошел князь Платон Алексеевич.

— Папа, что он сказал? Моего жениха похоронили… Это ведь неправда, неправда… Папа, что же ты молчишь? — побледнев как смерть, задыхающимся голосом и подавляя рыдания, проговорила княжна Наташа.

— Генерал, зачем вы это сказали? — упрекнул князь Полянский Григория Александровича.

— Княжна так меня просила… Что же мне осталось делать? — оправдывался Потемкин.

— Так это правда… он умер?

И княжна замертво упала на пол.

Немалых трудов и хлопот стоило привести бедную княжну в чувство.

Потемкин испугался не на шутку, когда княжна упала без чувств; он проклинал свою неосторожность, извинился перед князем Платоном Алексеевичем и уехал к себе сильно встревоженным.

Вскоре после того князь Полянский с обеими княжнами выехал в Москву, дав себе слово никогда больше не заглядывать в Питер.

Ехал князь медленно, делая на дороге частые отдыхи и «дневки».

Княжна Наташа нескоро поправилась от перенесшего ею удара, она была слаба, несмотря на самый тщательный уход окружавших ее лиц.

Происшествие, довольно неприятное, случившееся в дороге, чуть совсем не уложило в постель княжну Наталью Платоновну.

Происшествие было такое.

Как-то ночь застала наших путников в дороге; до ночлега оставалось им проехать еще верст пятнадцать. Ночь была светлая, лунная и притом теплая, несмотря на конец сентября. Дорога шла редким, небольшим леском. Княжне Наташе захотелось пройтись лесом, и она в сопровождении своей горничной Дуни вышла из экипажа и пошла по опушке леса.

Лошади поехали шагом.

Старая княжна Ирина Алексеевна никак не решилась отпустить племянницу одну только с горничной и сама пошла с ними, хоть это было ей и не совсем приятно.

— Не правда ли, тетя, как хорошо в лесу, даже и осенью, дышится как-то легко и на сердце становится спокойнее, — тихим голосом проговорила княжна Наташа.

— И ничего хорошего нет. Осенью лес наводит какую-то грусть: деревья стоят с опавшими листьями, листья шумят под ногами, пахнет сыростью. И днем в лесу плохо, не только ночью, — ворчливо ответила племяннице старая княжна.

— Нет, нет, тетя, осенью в солнечный день есть какая-то особая чарующая прелесть.

— Днем, может быть, но не ночью.

— И теперь в лесу хорошо, очень хорошо. Так бы, кажется, и осталась в лесу йа всю жизнь… на всю жизнь.

— За чем же дело стало, попроси отца, он прикажет для тебя в лесу построить хибарку и живи в ней отшельницею.

— Да, да, тетя, я желала бы жить именно отшельницей, подальше от людей.

— Рано же, Натали, наскучила тебе жизнь и люди. Однако ты слишком быстро идешь, я не успею за тобой, у меня слабые ноги.

— Зачем вы идете, тетя, сели бы в экипаж.

— И то сяду, мои ноги совершенно отказываются. Боже, да где же наши экипажи, я их совсем не вижу? — чуть не с ужасом промолвила княжна Ирина Алексеевна.

На самом деле, экипажей не видно было; дорога шла в гору, и экипажи остались под горой, лошади шли медленно, шагом.

— Чего вы боитесь, тетя, экипажи позади нас и сейчас нас догонят.

Едва княжна Наташа проговорила эти слова, как из кустов им навстречу вышли три каких-то неизвестных человека в охотничьих кафтанах, с ружьями за плечами.

При взгляде на этих незнакомцев старая княжна побледнела как смерть и дико вскрикнула:

— Разбойники!

Княжна Наташа и ее горничная этой встречи испугались.

— Что ты кричишь, старуха, какие мы разбойники!.. Ба, да тут есть и молоденькая, и прехорошенькая, — проговорил один из незнакомцев, быстро подходя к Наташе и к Дуне.

— Здравствуйте, мои красотки, что это вы на ночь глядя гулять по лесу задумали? — продолжал он, нахально осматривая молодых девушек с ног до головы.

— Судя по вашей одежде, вы не крестьянки. Скажите, красотки, кто вы?.. И что это с вами за кикимора? — незнакомец показал на княжну Ирину Алексеевну. А та, возмущенная нахальством прохожего, стала громко кричать о помощи.

— Да замолчи ты, старая ведьма! Эй, зажмите глотку старухе, а я займусь с молодыми.

Едва незнакомец проговорил эти слова, как на крик старой княжны поспешил князь Платон Алексеевич со своими дворовыми.

— Что это значит? Что за крик? Наташа, голубка моя, да на тебе лица нет, что с тобой? — участливо проговорил старый князь, подходя к дочери, которая от испуга едва стояла на ногах и нуждалась в немедленной помощи.

Княжна Ирина Алексеевна передала брату про нахальство повстречавшихся с ними незнакомцев.

— Уведите княжен и усадите их в экипаж, а я сейчас, только вот поговорю с этими подорожными разбойниками! — громко проговорил князь Полянский своим дворовым, показывая на незнакомцев.

Княжеский камердинер Григорий Наумович и двое лакеев повели княжен к экипажам.

Княжна Наташа была слаба и бледна как смерть, дрожала всем телом; лакеи несли ее почти на руках.

Остальные княжеские дворовые, их было человек десять, некоторые с ружьямц и пистолетами, окружили князя Платона Алексеевича, а также троих незнакомцев и ждали приказаний своего господина.

VIII

— Ну, сказывайте, разбойники, что вам надо и как вы смели напасть на княжен? — гордо проговорил князь Платон Алексеевич, бросая взгляд, полный презрения и негодования, на незнакомцев.

— Вы, сударь мой, ошибаетесь… Мы не разбойники, — смело ответил князю один из незнакомцев, выступая вперед.

— Неужели же честные люди… Думаю, честные люди не станут нападать на беззащитных девушек.

— Повторяю, мы не разбойники…

— Так кто же вы?

— Я здешних мест помещик Егор Пустошкин, а это мои холопы-охотники. Выехали мы на охоту, да охота не удалась, домой возвращаемся, сзади нас и кони мои тут, и охотники.

— Как же вы смели, сударь мой, напасть на мою дочь и сестру?.. Кажись, такое дело сподручнее одним разбойникам, а не помещикам.

— Прежде извольте сказать мне, государь мой, с кем я разговор имею…

— Хорошо, князь Платон Полянский.

— В таком случае, у вашего сиятельства я прошу прощения, что дозволил себе, по незнанию, такую вольность при встрече с вашей дочерью и с вашей сестрой. И прошу принять во внимание, князь, то, что ни у вашей дочери, ни у вашей сестры на лбу не написано, что они княжны и особы сиятельные, — насмешливо и почти гордо проговорил Егор Пустошкин.

— Прошу, государь мой, не разговаривать со мною таким тоном, а то… я научу вас вежливости, — возвышая голос, сказал князь Платон Алексеевич.

— Я, в свою очередь, тоже скажу вам, князь, не кричите на меня, я ведь не из робких… Ни вас, ни ваших холопов не испугаюсь… Говорите, что вам угодно? Удовлетворения что ли, то какое?

— Вы должны извиниться перед моей дочерью и перед сестрой.

— В чем?.. Я, кажется, их не оскорбил ничем… Я только дозволил себе в словах некоторую вольность.

— Вот в этом-то вы, государь мой, и должны извиниться.

— Я уже, князь, просил у вас извинения.

— У меня да… Но вы должны извиниться перед княжнами…

— Лишняя церемония, князь…

— Вы должны, понимаете ли, должны…

— Этого долга я не признаю… Довольно, князь, вы поезжайте своей дорогой, а я поеду своей, — спокойно проговорил помещик Пустошкин.

— Если вы не станете извиняться, то я вас заставлю! — запальчиво крикнул князь Платон Алексеевич.

— Заставите… неужели силою?..

— Да, силою…

— Плохо же, князь, вы меня знаете… Вот что я вам скажу, нет такой силы, которая бы пересилила Пустошкина. Поэтому даю вам добрый совет — оставить меня в покое…

— Если вы не хотите извиняться перед княжнами, то я прикажу вас своим холопам бить плетьми! — гневно крикнул князь Платон Алексеевич.

— Что такое?.. Меня, Егора Пустошкина, плетьми?.. Ну, князинька, ты совсем рехнулся и не помнишь, что говоришь! Тебя надо окатить холодною водой, — совершенно спокойно и невозмутимо проговорил Пустошкин.

— Гей, возьмите и свяжите этого нахала!

Князь трясся от гнева и волнения.

Княжеские слуги, всегда покорные воле своего господина, стали было подходить к Пустошкину.

— Прочь! Кто дотронется до меня, уложу на месте! — крикнул Пустошкин, прицеливаясь из ружья; при этом он как-то пронзительно свистнул.

И вдруг человек двадцать пять лихих молодцов-охотни-ков со всех сторон окружили князя Полянского и его слуг; все они были вооружены с ног до головы.

— Ну, князь, ваше сиятельство, что же ты стоишь, повтори опять приказ холопам драть меня плетьми. Говорил я тебе, князинька, что я много сильнее тебя, так оно и вышло, — грубо промолвил Пустошкин и махнул рукой своим охотникам, давая тем знать, чтобы они отошли к стороне.

— Негодяй! — вырвалось у князя Полянского.

— Это слово, князь, советую взять назад.

— Негодяй сторицею!

— Князь! — бешено крикнул Егор Пустошкин. В его сильных руках сверкнул охотничий нож.

— Что, иль убить меня, разбойник, хочешь?..

— Зачем убивать… Я не в тебя, князь. Ты вот драть плетьми меня собирался, а я и мог бы всякую пакость тебе сделать, да не хочу. Не потому, что я боюсь тебя и твоих холопишек, а так… стих добрый на меня нашел… Вот, князь, я и задумал за твое зло отплатить тебе своим хлебом-солью… Покорно прошу на ночлег в мою усадьбу, отведать моего хлеба-соли, — при этих словах, произнесенных полунасмешливо-полусерьезно, Егор Пустошкин снял шапку и низко поклонился князю.

— Что это значит? Ты еще имеешь дерзость приглашать меня к себе?

— Дерзости, князь, ваше сиятельство, я нисколько не нахожу, — ты русский дворянин, и я тоже не холоп, и брезговать тебе моим домом и моим хлебом-солью нечего. Прикажи кучеру повернуть назад, налево будет дорога в мою усадьбу.

— Ты, наглец, с ума сошел!.. Тебя я не знаю и знать не хочу и в усадьбу к тебе не поеду, — решительным голосом проговорил князь Платон Алексеевич.

— Не поедешь, так повезут, — спокойно промолвил Пустошкин.

— Насильно повезешь, что ли?

— По доброй воле не поедешь, так повезем гостей силою. У меня, князь, таков обычай, что захочу, то сделаю. Хоть ты кол на моей голове теши, а я все же на своем поставлю.

— Ну, на этот раз не поставишь!

— Ой, князь, поставлю. Ведь Егорка Пустошкин — отпетый парень, ему все нипочем.

— Я прикажу стрелять, — горячился князь Полянский.

— Напрасно только будешь людей губить. Прикажешь стрелять ты, и я прикажу. У тебя всего пять-шесть ружей наберется, а у меня их здесь десятка два будет. На какой стороне сила, ну-ка, раскуси? Стоит мне свистнуть, и все твои холопы будут мигом перевязаны. Да стрельбою ты еще напугаешь княжен, так не лучше ли тебе по своей доброй воле ко мне в гости ехать.

— А, я теперь догадался, ты атаман, а это твои разбойники. Ты нарочно заманиваешь меня в свое логовище, чтобы ограбить.

— Эх, хоть ты и князь, а смекалка-то у теоя не княжеская. Если бы я захотел тебя ограбить, то ограбил бы здесь и не стал бы тащить к себе. Ну, довольно растабарывать, прикажи, князь, повернуть своих коней ко мне в усадьбу, — властно проговорил Егор Пустошкин.

Этот голос испугал не только княжеских дворовых, но даже как-то невольно заставил вздрогнуть и самого князя Платона Алексеевича.

Пришлось князю Полянскому покориться самодуру Пустошкину, потому сила была на его стороне.

Находившиеся в дороге с князем слуги были плохо вооружены, притом их было вдвое меньше охотников Пустошкина.

Князь Платон Алексеевич подошел к экипажу, в котором находились испуганные княжны, и приказал кучеру повернуть обратно.

— Брат, скажи, видно, на нас разбойники напали. Мы… мы погибли? — дрожащим голосом спросила княжна Ирина Алексеевна.

— Нет, нет, успокойтесь. Это не разбойники.

— Зачем же мы едем назад?

— Мы едем в усадьбу к тому помещику, который повстречался с нами.

— Он не разбойник?

— Да нет, нет.

— Папа, милый, не езди к нему, не надо. Я, я боюсь его, — проговорила отцу княжна Наташа. Она так перепугалась этой встречи, что никак не могла прийти в себя.

— Почему же не ехать, Наташа? Мы там переночуем, ты отдохнешь. Уже ночь, надо же где-нибудь ночевать.

Князь Платон Алексеевич не говорил дочери и сестре, что его принуждают ехать к незнакомому человеку в усадьбу; он опасался, чтобы не встревожить еще более княжен.

Лошадей князя Полянского повернули обратно; тут повстречались с двумя тройками Егора Пустошкина.

Одна тройка, очевидно, была для самого Пустошкина, так как лошади и телега были лучше, а на другой сидели дворовые охотники; некоторые из них были верхами. Верховые вели целые своры собак.

— Не желаете ли, князь, в мой экипаж? — предупредительно проговорил Пустошкин, показывая на свою тройку и переходя с грубого «ты» на вежливое «вы».

— У меня свой есть, я не привык на чужих конях ездить.

— Как угодно, была бы честь предложена. Ну, гайда вперед! — крикнул Пустошкин. И поезд тронулся.

Впереди ехала тройка с охотниками Пустошкина, затем экипажи князя Полянского и его слуг, а сам Пустошкин ехал позади; по бокам поезда ехали верховые охотники.

Таким образом, князь Полянский с семьей очутился как бы под конвоем у Пустошкина.

Проехав несколько по большой дороге, повернули на узкую проселочную.

Эта дорога шла густым вековым лесом.

По обе стороны дороги громадными исполинами стояли высокие столетние сосны.

Дорога лесом была настолько узка, что едва можно было проехать тройками.

Кони лесом шли шагом.

— Эй, молодцы, удалые охотнички, потешьте моих гостей сиятельных веселой песней, разгоните их тоску! — громко крикнул Пустошкин, обращаясь к холопам.

И вот ночная тишина векового леса нарушилась громкой русской песней.

Эхом несется она и замирает где-то далеко-далеко.

Невольно заслушались этой песней князь Платон Алексеевич и княжны.

Обязательно и благотворно действует та песня на их расстроенные нервы.

В той песне говорится про неравную любовь добра молодца удальца к княжьей дочери. Как проведал про ту любовь неравную сам грозный князь и как предал лютой казни полюбовника своей дочери; как княжна-красавица ночкой темной на сырую могилушку друга сердечного хаживала и слезы горькие проливала, свою злую судьбину прокли-наючи.

— Стой, молодцы удалые, я вам велел моих гостей потешить веселой песней, а вы похоронную затянули, еще, чай, больше тоску на них нагнали. Пойте плясовую, да так, чтобы ноги ходуном ходили, все суставы говорили!..

И вот на смену грустной песне раздалась залихватская, плясовая… Сам Пустошкин, стоя в телеге, звонко подпевал.

— Папа, что это за люди?.. — спросила Наташа у отца, показывая на холопов Пустошкина.

— Я и сам не знаю…

— Это разбойники, непременно разбойники… Мы погибли, Натали, погибли!..

— Полно, сестра, тебе везде со страху разбойники грезятся…

— Ну кто же это, кто?.. И вид-то у них разбойничий и песни тоже какие-то разбойницкие…

— Папа, милый, посмотри, нас как под конвоем везут… Папа, ты что-то от меня скрываешь, — нас, видно, насильно везут? — с тревогой в голосе спросила молодая княжна.

— Кто говорит тебе про насилие, здесь никакого нет насилия!..

— А зачем же нас окружили эти люди? зачем?..

— Вероятно, для… безопасности, — успокаивал дочь князь Платон Алексеевич.

— Нет, тут что-то не так, нетрудно догадаться, Натали, что мы попали к разбойникам и вот этот, что на тройке едет, наверное, атаман… Не в добрый час мы выехали, не в добрый!.. — чуть не плакала княжна Ирина Алексеевна.

— Слушай, Наташа, и ты, сестра, покуда я жив и с вами ничего худого случиться не может. Я не допущу и словом вас обидеть, если что и случится с нами, дешево я не продам ни вашу, ни свою жизнь!.. С нами верные и преданные слуги, хоть их и немного, но каждый из них готов пожертвовать за нас своею жизнью: я с вами — повторяю, бояться нечего, — твердым голосом проговорил князь Полянский.

Эти слова князя несколько успокоили княжну Наташу и ее тетку.

Ночь была, как уже сказали, светлая, лунная, и скоро наши путники увидали, что подъезжают к какой-то чудной и странной постройке.

На поляне, окруженной со всех сторон громадными сосновыми деревьями, стоял дом, высокий, узкий, в три жилья, похожий на четырехугольную башню, с черепичной крышею, с вышкою.

Дом этот, или замок, обнесен был высокой кирпичной стеной с башнями по углам, похожей на монастырскую ограду.

Посреди ограды находились железные ворота.

К этим воротам прежде всех подъехал Пустошкин, громко, как-то особенно в них стукнул; в ответ на этот стук ворота быстро отворились.

На двор высыпала целая толпа заспанных людей, кое-как успевших накинуть на плечи кафтаны.

Эти люди шеренгою выстроились в два ряда и низкими поклонами приветствовали возвращение своего господина.

— Прошу покорно, князь!.. Въезжайте… — останавливаясь в воротах и показывая на двор, громко проговорил Пустошкин.

Волей-неволей пришлось исполнить это князю, и когда все въехали, за ними гулко затворились ворота, загремели засовы и замки.

— Что же, мы теперь в вашей власти, так! — посматривая на железные ворота и высокую ограду, проговорил странному хозяину князь Платон Алексеевич.

— Да, князь, только до утра!.. Утром отворятся ворота, и мы проводим вас с честью…

— Послушайте, как вас там!..

— Дворянин я, Егор Захарьин, сын Пустошкин, к вашим услугам, князь!

— Я… я должен вам сказать, что князь Платон Полянский за честь свою сумеет постоять, обиды он не прощает и обидчику жестоко мстит!..

— Ну, я не таков, князь, за обиду плачу добром. Давеча вы, князь, ругали меня, к разбойникам причислили, мало того, собирались, как холопа, бить меня плетьми, но я, мол, не злопамятен и прошу радушно князя и княжен ко мне в хоромы, ужин готов и доброе винцо найдется…

— Прошу пожаловать за мной сиятельных гостей! — громко проговорил Егор Пустошкин, показывая на отворенные двери крыльца своего дома.

Князь Полянский и княжны пошли по двору между двумя рядами безмолвно стоявших холопов.

IX

Кто и что за человек, повстречавшийся с княжнами и назвавшийся помещиком Егором Пустошкиным?

Мы уже знаем, что этот помещик Пустошкин почти силою привез в свою лесную усадьбу князя Платона Алексеевича Полянского и княжен, — и усадьба эта, как-то странно, неизвестно в каком стиле построенная, напоминала собой как бы странный нрав ее хозяина или владельца.

И на самом деле, у Егора Пустошкина был странный, непонятный характер; то он походит на самодура, для исполнения желаний которого не существует никаких преград; то вдруг ни с того ни с сего превратится в человека кроткого, доброго, даже великодушного, готового на помощь всякому. Так, однажды, во время пожара в одной из деревень, расположенных вблизи его лесной усадьбы, Пустошкин, рискуя сам сгореть, бросился в пламя горевшей избы и вынес на руках двух маленьких детей; другой раз спас старуху, тоже вытащив ее из горевшей избы; на нем уже загорелась одежда, и тело было обожжено во многих местах… И Пустошкин же за малейшую провинность своих крестьян и дворовых наказывал беспощадно. А бывали у него и такие минуты, когда он и за большую провинность не трогал своих крестьян.

Егор Пустошкин, обладая огромным богатством, состоявшим из многих доходных сел и деревень, подчас был мелочен и скуп до скаредности, а иногда на него находил такой стих, что деньги были ему нипочем и он просто швырял ими направо и налево, давал всякому без разбора. Крепостные мужики и дворовые, пользуясь этим «добрым стихом», осаждали Пустошкина своими различными просьбами, выставляли ему свои нужды, по большей части мнимые… И получали на просьбу то, чего желали.

А иногда, хоть и редко, находил на Пустошкина такой стих, что он облагал крепостных тяжелым оброком и, чтобы получить оброк, брал за неплатеж у мужика все, что только находил себе нужным, или приказывал продать за бесценок последнее скудное достояние мужичка.

Таким-то переменным или непостоянным нравом обладал помещик Пустошкин, вдовец лет сорока на вид, довольно здоровый и плотный, с окладистой черной бородой, начинавшей уже местами седеть; лицо его было довольно приятное, взгляд больших голубых глаз нежен и ласков, но в минуту гнева этот взгляд заставлял дрожать многих.

Княжна Ирина Алексеевна сильно заблуждалась, найдя его похожим на разбойника; разбойничьего во всей фигуре Пустошкина ничего не было; напротив, он был довольно привлекательный мужчина и с первого взгляда на него располагал в свою пользу.

Одевался Пустошкин тоже как-то странно: постоянной его одеждой был простой суконный кафтан, подпоясанный красным кушаком; на голове носил он низкую мерлушечью шапку; зимой поверх кафтана он надевал простой овчинный полушубок и в таком наряде ездил и в город, и представлялся губернатору.

Странный нрав Егора Пустошкина был хорошо известен губернатору и другим властям.

На все причуды Пустошкина смотрели сквозь пальцы, а причуд у него было немало.

Жил он замкнуто в своей лесной усадьбе, сам редко куда выезжал и к себе принимал неохотно.

Да к Пустошкину боялись и ездить; приедешь к нему на несколько часов, а прогостишь несколько дней волей-неволей.

Выедет гость из усадьбы Пустошкина тогда, когда захочет сам хлебосольный хозяин… Не подумай собираться уехать против его желания — не выпустит, привяжет лошадей, экипаж гостя в сарай запрет, а ключи себе возьмет.

Какому-нибудь гостю-помещику недосуг гостить, а он «плачет» да гостит; ничего не поделаешь.

Иной бедняга гость со слезами просит выпустить из усадьбы, ссылаясь на рабочую пору.

— Помилуй, дорогой хозяин, выпусти… ведь самому тебе ведомо, пора рабочая… мужики без меня и работать на поле не будут… отпусти Христа ради, — в пояс кланяясь, просит гость у Пустошкина.

— А зачем ко мне приехал?.. Звал я тебя, звал?.. Ну, что молчишь, сказывай! — чуть не кричит на гостя ласковый хозяин…

— Звать не звал!.. Без зова я приехал… проведать тебя, о твоем здоровье узнать…

— Ну, так и гости, и справляйся всякий день утром и вечером о моем здоровье…

— И погостил бы, да недосуг… убыток большой понесу… мужики работать не станут…

— А сколько ты убытку считаешь за день?

— Да немало, пожалуй, рублей десяток будет.

— Есть о чем разговаривать, ты всякий день, гость дорогой, будешь от меня получать по десяти рублей за все время, пока у меня гостишь в усадьбе, — говорил Пустошкин.

Гость не смеет больше возражать и соглашается. Пустошкин держит его неделю, две и больше. Наконец гость начинает надоедать Пустошкину и он ему бесцеремонно говорит:

— Ну, теперь можешь отправляться восвояси, получай с меня за всякий день по десяти рублей и убирайся, надоел до смерти.

Этим бедняки-помещики умели пользоваться: погостят, поедят и попьют сладко, да еще денег получат на дорогу.

Горе тому гостю, кто станет возражать Пустошкину и отказываться от денег.

«Непокорного» и «строптивого» гостя прикажет запереть Пустошкин в отдельный флигель, что в конце огромного сада находился, вдали от жилья, и проморит там несколько дней на простой холодной пище, то есть на одних щах да каше, а вместо дорогого вина будут угощать кислым квасом.

Боялись многие Егора Пустошкина; боялись подчас его дикого характера, а некоторые любили за его широкую русскую натуру, за его редкое хлебосольство и за его прямой нрав.

Надо было только знать, в какое время к нему попасть.

Дом Пустошкина, как уже сказали, имел довольно странную архитектуру: узкий, высокий, в три этажа, вроде башни; на верхнем этаже была еще вышка, сам он жил в верхнем жилье, а средний, отделанный более богато, предназначен для приезжих гостей; нижнее жилье занимали приближенные к Пустошкину дворовые.

Другие дворовые и охотники помещались в трех больших служилых избах.

Всех дворовых находилось у Пустошкина не менее ста человек и жилось им неплохо; привыкли они к нраву своего господина и были ему преданы.

Многим из дворовых положительно нечего было делать, и они все время слонялись из угла в угол или дремали в барской передней, или на дворе играли в бабки и в шашки.

Егор Пустошкин был страстный охотник; его дворовые охотники, одетые все в одинаковые кафтаны, молодец к молодцу, хорошо вооруженные, приводили в страх соседних помещиков, потому что рыскали и скакали они по полям и лугам за красным зверем или за птицей, не разбирая, кому принадлежат эти поля и луга, топтали травы, рожь, овес и т. д. Иногда Пустошкин платил за причиненные убытки помещикам, а больше так сходило.

Для богатея Пустошкина закон был не писан, и судиться с ним избави Боже. Засудит, не рад и жизни будешь. «С сильным не борись, с богатым не судись».

У Егора Пустошкина в городе во всех судах «своя рука была», вот и попробуй с ним судиться. Бывали, например, такие случаи: едет, положим, по своему делу какой-нибудь помещик-сосед или знакомый Пустошкина и повстречается он на дороге с Пустошкиным.

— Стой! — кричит тот своему знакомому или соседу.

Бедняга перепуган, меняется в лице и волей-неволей приказывает приостановить коней.

— Куда едешь? — спрашивает у него Пустошкин.

Тот ему говорит.

— Ладно, я домой еду, поедем и ты ко мне.

Помещик божится, клянется, что ему недосуг.

Пустошкин не слушает и строго приказывает поворачивать коней.

Если повстречавшийся помещик начнет упрямиться и настаивать, тогда Пустошкин прикажет своим холопам повернуть коней и беднягу помещика повернуть насильно в усадьбу Пустошкина и продержит он этого невольного гостя сколько хочет в своем доме.

Такой же участи, как уже знаем, подвергся и князь Полянский с сестрой и дочерью.

Пустошкин приказал осветить средний этаж своего дома и ввел туда своих подневольных гостей.

Комнаты, отведенные для князя Платона Алексеевича и для его семьи, были отделаны и обставлены более чем богато.

Повсюду заграничная мебель, бронза, хрусталь, стены обиты шелковой материей, полы устланы персидскими коврами.

— Князь, я вас прошу… располагайтесь здесь, как у себя дома, приказывайте, повелевайте… стоит вам позвонить — и к вам для услуг явятся мои лакеи. Вас, княжны, тоже прошу смотреть на мой дом, как на ваш собственный, — проговорил Егор Пустошкин и хотел было уйти к себе наверх.

— Одно только слово, — остановил его князь Полянский.

— К вашим услугам, князь?

— Надеюсь, с моими людьми ничего худого не произойдет?

— Знаете ли, князь, с вашего позволения завтра я хотел ваших холопов поучить немного на конюшне за их оплошность и нерадение… Они должны бы, князь, за вас вступиться, не давать вас, своего господина, в обиду, а они струсили меня и моих охотников и не сопротивлялись…

— Уж предоставьте мне, государь мой, ведаться с моими холопами, — резко проговорил князь Полянский, — и прошу их не трогать, — добавил он.

— Хорошо… пусть по-вашему. А все же не мешало бы их поучить.

— Повторяю, это мое дело.

— Как хотите, князь. А вам я сейчас прикажу готовить ужин.

— Не трудитесь, у нас есть свой запас на дорогу. Только прошу прислать ко мне моего камердинера, и я сам сделаю распоряжение насчет ужина.

— Вы у меня в гостях, князь… А в гости, как известно, со своей едой не ходят…

Проговорив эти слова, Пустошкин вышел.

Спустя немного явились ливрейные лак, еи в белых перчатках и в напудренных париках; они быстро стали накрывать стол. Прошло немного времени, и стол украсился изысканными блюдами с кушаньями и дорогим вином; сервировка стола не могла не удивить князя Полянского и княжен: серебро, бронза, хрусталь, цветы.

Князю и княжнам прислуживал за столом старик Григорий Наумович и двое других княжеских лакеев.

Пустошкина за ужином не было; он ужинал у себя наверху.

— Немало я дивуюсь, куда и к кому мы попали, — проговорил князь Платон Алексеевич, окончив ужин и обращаясь к дочери и к сестре.

— Я и сама удивлена, брат, не меньше твоего. Прежде я думала, мы попали к разбойникам, но…

— Но у разбойников, сестра, таким ужином не кормят, не так ли?.. Просто-напросто этот помещик Пустошкин — большой самодур… и, как видно, он очень богат, поэтому самодурство сходит ему с рук… Ну, а ты, Наташа, что скажешь про нашего «радушного» хозяина? — спросил князь у дочери.

— Прежде, папа, я тоже думала, что мы попали в руки разбойников, и этот Пустошкин показался мне каким-то страшным, — ответила отцу княжна Наташа.

Проговорив еще несколько, князь и княжны расположились спать; они нуждались в отдыхе. Княжны со своими горничными легли все в одной комнате; для княжен приготовлены были мягкие постели с чистым бельем; из предосторожности они заперли дверь своей спальни изнутри, а по распоряжению князя у двери снаружи легли двое его дворовых; они должны были чередоваться, то есть один спать, а другой быть настороже известное время.

Князь Платон Алексеевич лег в комнате, которая находилась рядом с комнатой, где спали княжны.

Княжеский камердинер Григорий Наумович и двое-трое дворовых решились не спать и быть наготове.

Как князем Платоном Алексеевичем и княжнами, так же и их слугами были приняты все предосторожности от неожиданного нападения или другого какого самодурства со стороны Пустошкина.

— Послушай, старик, ты бы ложился, ведь ты тоже устал и нуждаешься в отдыхе, — проговорил князь Полянский своему неотлучному и преданному камердинеру.

— Помилуйте, ваше сиятельство, как можно спать. Вы извольте почивать… а я буду всю ночь стеречь.

— Кого и от кого стеречь?

— Сами изволите знать, ваше сиятельство, находимся мы в незнакомом дому… Здешний хозяин помещик какой-то головорез… От него всего надо ожидать. Нет-с, спать я не стану… обо мне не извольте, ваше сиятельство, беспокоиться. Я засну и днем, а ночью буду на страже, — решительным голосом проговорил своему господину верный слуга.

Князь не стал больше ему возражать. И скоро настала гробовая тишина во всей усадьбе, нарушаемая только сторожем, который мерно выколачивал часы в чугунную доску.

Все заснули — и княжны, и старый князь.

Стали дремать и дворовые, которые взялись не спать ночью.

Только бодрствовал один старый камердинер и разгонял свою дремоту как мог, хоть дремота и его одолевала.

Ночь была, как сказали, лунная, светлая и теплая.

Подошел Григорий Наумович к окну и залюбовался блеском и светом луны-красавицы и небесных звезд, взглянул и на обширный двор и видит он, как двое мужиков, очевидно сторожа, сошлись вместе, сели на приступок крыльца, а окно, из которого смотрел старик камердинер, находилось как раз над крыльцом.

Григорий Наумович был подозрителен; он приотворил немного окно и стал прислушиваться, что говорили между собой мужики-сторожа.

И вот что услыхал старик камердинер.

X

— Так неужели нашего Захарыча, утопленника, похоронили со всеми почестями, как офицеров хоронят? — тихо спросил один мужик-сторож у другого.

— Как следует, с музыкой, в белом парчовом гробу и народу у Захарыча на похоронах набралось множество… В церкви его отпевали три попа. Вишь, сама царица приказала отпеть с почестями.

— Да за что же Захарычу по смерти такая честь выпала?

— За что… Ведь говорю, солдата Захарыча за другого приняли.

— За кого же?

— Вишь, какой-то гвардейский офицер утонул в реке Неве; офицера-то не вытащили, а Захарыча вытащили и приняли за офицера. Теперь понял?

— Понять-то понял, только как же это, разве наш Захарыч был похож на офицера?

— Видно похож, коли приняли.

— Чудно, право, чудно!

— Я и сам тому немало дивуюсь, братик.

— А ты расскажи-ка мне, Илья, как это наш Захарыч-то утонул… Ведь ты с ним был в Питере-то.

— Да, хмельной был Захарыч…

— Ну?

— Шли мы с ним по берегу реки, вот и вздумай он купаться… И жары-то не было, потому осенью какая жара!.. А так уж, видно, греху быть. Захарыч сейчас одежину с себя долой и полез в воду. А Нева-река и глубокая, и широкая. Говорю я: «брось, Захарыч, утопнешь», а он и знать ничего не хочет, болтыхается в воде-то, все ему нипочем.

— Знаю, хмельному море по колено.

— Болтыхался в воде, болтыхался, да и пошел ко дну.

— Ну, а ты что?

— Знамо что, бежать…

— Человек утоп, а ты бежать?

— А что же мне делать, самому что ли в реку лезть?

— Кричал бы о помощи.

— Кому кричать, в ту пору на берегу никого не было. Да еще побоялся я.

— Чего?

— Суда…

— Что ж бояться, ведь не ты Захарыча толкнул в реку…

— Не я, а все же по судам таскать меня стали бы.

— Так и утоп бедняга?

— Так и утоп… И скука, братик, нашла на меня, такая скука, что места себе нигде не найду… Пробовал пьяным напиться, так и вино-то мне не помогает: все, как живой, перед моими глазами торчит Захарыч… Спать лягу — и ночью-то покоя он мне не дает… Вот стоит и смотрит мне в глаза с таким укором или как будто обругать меня хочет, почему-де, такой-сякой, ты из реки меня не вытащил.

— Это душа Захарыча приходила к тебе.

— Может быть… Вот и нанял я попа за утопленника панихиду отслужить, ну и спокойнее стало у меня на сердце и реже стал Захарыч торчать перед моими глазами… а как вытащили его из воды-то, то отпели, и совсем пропал, — говорил Илья, крепостной дворовый Пустошкина, недавцо вернувшийся из Петербурга.

— Это, братик, грешное тело Захарыча отпевания себе просило.

— Все может быть.

— А как ты проведал, что Захарыча из реки вытащили? Ну-ка, Илья, скажи.

— Ведь при мне вытащили.

— Неужели при тебе!

— При мне…

— Ведь ишь ты как чудно: утоп Захарыч при тебе и вытащили его тело при тебе.

— Ведь совесть-то меня мучила… я и дневал и ночевал на берегу реки…

— А сколько в воде-то пробыло тело?

— Три дня; и вытащили его далеко от того места, где утонул; рыбаки вытащили неводом… Посинел, распух Захарыч-то, и не признать его. В то время откуда ни возьмись самый что ни на есть главный сыщик. Посмотрел это он так пристально на нашего утопленника, взвалил его на извозчика и повез…

— Куда?

— Знамо куда, на съезжий… Я-то, как будто не мое дело, стороной иду; лошаденка у извозчика плохенькая, едва ноги волочит, я еще перегнал лошаденку-то… Ну, на съезжем сыщик запер Захарыча в сарай, а на другой день я прихожу на съезжую, его уж обрядили в ахвицерскую амуницию и в парчовый гроб положили… И сошел солдат наш Захарыч за гвардейского офицера… Слышь, господа знатные приезжали взглянуть на него, проститься… Один князь важнеющий с главным полицейским начальником приезжал, долго смотрел на утопленника и, скажу я тебе, братик, князь-то вот как две капли воды схож со стариком боярином, которого наш господин привез к себе в гости.

— Неужели похож?

— Говорю, две капли воды.

— Да ведь и гость-то князем называется, может, тот самый и есть.

— Все может быть…

Тут старый камердинер не стал более слушать происходивший между двумя сторожами разговор и отошел от окна.

Происшедшая в Петербурге история с утопленником была ему хорошо известна, также известно было и то, как обер-полицмейстер упрашивал князя признать в утопленнике гвардейского офицера Серебрякова и как князь на это согласился.

Князь Платон Алексеевич был привязан к своему старику камердинеру, доверял ему и даже во многом с ним советовался.

Он также рассказал Григорию Наумовичу и про утопленника, которого бригадиру Рылееву хотелось выдать за Серебрякова.

— Так вот оно что; дело-то и раскрылось и всплыло на свет Божий; теперь известно стало, что за человек был утопленник… Простого солдата признали за гвардейского офицера. Офицер Серебряков живехонек, а мы его к утопленникам причислили!.. А все грех, вражда, зависть человеческая! Помешал слабый человек человеку сильному, власть имущему, вот и долой со света Серебрякова. Пусть он хоть и жив, а все же сила признала его за утопленника. И вычеркнули теперича беднягу офицера из списка живых людей. Ну, и дела же на белом свете делаются! Недаром говорят, что белый свет на волю дан… Завтра князиньке обо всем доложу, так раздумывал старый камердинер, располагаясь соснуть маленько около горницы, где спал князь Платон Алексеевич.

Едва только проснулся князь, как Григорий Наумович все подробно рассказал, что удалось ему услыхать и узнать из разговора сторожей.

Князь Платон Алексеевич немало был удивлен этому открытию и обрадован.

— Я нисколько не сомневался, что утонувший был не Серебряков… Я не понимаю, зачем бригадир Рылеев просил, чтобы я признал утопленника за Серебрякова, неужели только затем, что ему хотелось прикончить дело о его розыске, — выслушав своего камердинера, проговорил князь.

— Смею доложить вашему сиятельству, что у бригадира на то другая была причина, — робко промолвил старик камердинер.

— Ты думаешь?

— Так что, ваше сиятельство…

— Какая же?

— Смею доложить вашему сиятельству, не бригадиру Рылееву помешал Сергей Дмитриевич Серебряков…

— А кому же?

— Его превосходительству Григорию Александровичу Потемкину…

— Что ты говоришь, старик! — воскликнул князь Платон Алексеевич, удивленный словами своего камердинера.

— Сущую правду докладываю…

— Чем же может Серебряков помешать Потемкину?.. Серебряков офицер, а Потемкин — теперь всесильный вельможа… Я думаю, тебе ведомо, Григорий Наумович, про то?

— Так точно-с… А все-таки офицер Серебряков был большой помехою генералу Потемкину.

— Вот как… Да в чем, в чем?

— Не смею о том доложить вашему сиятельству.

— Нет, уж зачем… если ты начал говорить, то договаривай…

— Наша княжна Наталья Платоновна почти объявлена с согласия вашего сиятельства невестой Сергея Дмитриевича…

— Ну, ну, далее?

— А его превосходительство Григорий Александрович этого не желает.

— Что такое? Да ты с ума сошел, старик! Что за дело Потемкину до моей дочери?

— Видно, есть дело, ваше сиятельство…

— Ты, старик, говоришь, что-то загадочно… Я, знаешь, этого недолюбливаю и никаких обиняков не допускаю… Прямо говори! Ну! Подозреваешь ты в чем Потемкина, так?

— Так точно, ваше сиятельство.

— В чем же?

— В любовных чувствах к нашей княжне-голубушке, — как-то быстро, не переводя дух, выговорил старый камердинер, наклонив виновато свою голову; он испугался своих слов и стоял ни жив ни мертв.

— Вот как, старик, и ты догадался, что Потемкин неспроста к нам ездил, — спокойно промолвил князь Полянский, к удивлению Григория Наумовича. Старик камердинер ждал вспышку страшного гнева, ждал, что князь набросится на него, станет расспрашивать…

— Так точно, ваше сиятельство.

— Неужели Потемкин осмелился явно выказывать свои чувства к моей дочери? Какая дерзость, и какая оплошность с моей стороны, что я принимал у себя этого наглеца!.. При мне, впрочем, Потемкин и виду не подавал… А то бы я давно вышвырнул его из моего дома, как гадину какую… Я догадывался и сомневался в своей догадке… Да, да, теперь понятно, почему Потемкин и меня уверить старался, что утопленник не кто иной, как Серебряков… Разговор двух мужиков, подслушанный тобой, старик, поможет нам вычеркнуть Серебрякова из списка мертвых. Я постараюсь отыскать его и назло Потемкину женю на своей дочери…

С появлением рассвета стала начинаться и жизнь в усадьбе помещика Егора Пустошкина.

Дворовые лениво принимались всякий за свои обычные работы и дела.

Проснулся и сам Пустошкин.

Первым его делом было спуститься вниз к своим «гостям».

Он извинился перед князем Платоном Алексеевичем о вчерашнем своем поступке.

— Пожалуйста, князь, простите моему сумасбродству… Что поделаешь, уж таким я человеком уродился на Божий свет, такой у меня нрав… Самому совестно своего нрава…

— Надеюсь, теперь вы держать нас у себя не будете и отпустите с миром? — с улыбкою спросил князь Полянский у Пустошкина.

— Сердечно желал бы, князь, чтобы вы у меня погостили, но если вам не угодно…

— Прежде чем уехать, я хотел бы, господин Пустошкин, переговорить с вами об одном для меня важном деле…

— Я вас слушаю, князь.

Князь Платон Алексеевич рассказал в кратких словах о злой участи Серебрякова, о тех больших несчастиях, которые принесла Серебрякову любовь к княжне Наташе, о том, как князь решил было выдать за него княжну…

— Вдруг несчастный Серебряков исчезает неизвестно куда; меня уверяют, что он утонул. Кажут мне какого-то утопленника и говорят, что это Серебряков; я не верю, не признаю, мне доказывают… и знаете ли, государь мой, нынешнею ночью мой старик камердинер случайно подслушал разговор двух ваших сторожей, и из их разговора видно, что тот утопленник, в котором признали офицера гвардии Серебрякова, не кто иной, как из ваших крепостных солдат Захарыч, — такими словами закончил князь Полянский свой рассказ.

— Да, да, князь, совершенно верно, утонул в Неве отставной солдат, бывший мой крепостной… И я немало тому удивился, когда мой же крепостной дворовый Илья, находившийся вместе с Захарычем в Питере, свидетель смерти Захарыча, пришел и рассказал мне, что солдата хоронили с почестями, приличными офицерскому званию… Я, признаться, не поверил Илье, думал спьяну брешет, поругал его. Но, оказывается, говорил он правду… Захарыча приняли за другого…

— И сделано это с умыслом, государь мой…

— Если, князь, с умыслом… то какая же это подлость!.. Я не знаю Серебрякова, но мне его жаль… и я охотно бы помог ему, если бы было возможно!

— Что же, помогите, — с милой улыбкой проговорила находившаяся при разговоре отца с Пустошкиным княжна Наташа; ей понравились слова Пустошкина, сказанные от чистого сердца.

Княжна немало обрадовалась, когда узнала про разговор двух сторожей об утопленнике; она была теперь уверена, что Серебряков и не думал тонуть и что схоронили совсем другого.

— Повторяю, княжна, я готов… только научите меня, как помочь вашему жениху, что я должен делать?!

— Надо разыскать его, напасть на след…

— Да, да, я пущусь на розыски, я сделаю доброе дело… Клянусь, княжна, я отыщу вашего жениха живым или мертвым.

— Спасибо, спасибо вам! — проговорила княжна, тронутая словами Егора Пустошкина, и протянула ему руку.

Пустошкин с чувством ее поцеловал.

— Ну, стало быть, мир заключен, — с улыбкою промолвил князь Платон Алексеевич.

— Заключен, князь, заключен, — весело ему ответил Пустошкин.

— Теперь вам остается только примириться с моей сестрой, а то она вас чуть не за разбойничьего атамана почитает.

— Что же, пожалуй, княжна и права, вчерашний мой поступок с вами, князь…

— Не станем поминать вчерашнее, государь мой… «Кто старое помянет, тому глаз вон».

— Как вы добры, князь, и за это я постараюсь напасть на след вашего нареченного зятя… Я отыщу его и выведу наружу подпольные козни его врагов, кто бы они ни были, я сниму с них маску лжи и притворства… Только прошу вас, князь, все, с малейшими подробностями, рассказать мне об офицере Серебрякове, это необходимо для его розыска.

— Охотно, государь мой, охотно…

— Пойдемте, князь, ко мне наверх, там нам никто не помешает, — проговорил Пустошкин и повел князя Полянского к себе.

XI

Князь Полянский и княжны остались еще на некоторое время в богатой усадьбе помещика Егора Пустошкина.

Дорога утомляла не совсем еще оправившуюся от болезни старую кцяжну Ирину Алексеевну, да и княжна Наташа нуждалась тоже в отдыхе; немало она выстрадала, когда услыхала, что Серебряков утонул в Неве.

Хозяин-помещик был вежлив и предупредителен со своими сиятельными гостями; особенно же Егор Захарыч был внимателен и предупредителен к княжнам.

— Натали, я принуждена раскаяться в своих словах, я… я просто их стыжусь… Я называла нашего милейшего хозяина атаманом разбойников… Представь мое заблуждение и ошибку, — говорила племяннице княжна Ирина Алексеевна. — Мне просто совестно смотреть в глаза Егору Захаровичу… Положим, я извинялась.

— Полноте, тетя, Пустошкин не злопамятен, он нисколько на вас не сердится.

— А ты почем знаешь… Разве ты с ним говорила относительно меня?..

— Пустошкин почему-то узнал, что вы приняли его за атамана, и много тому смеялся.

— Вот, видишь, Натали, стало быть, он знает… Эх, милая моя, как трудно судить человека по наружности и как надо быть осторожной в этом случае.

— Пустошкин очень хороший человек, тетя, добрый. Он совсем не знает Сергея Дмитриевича и хочет непременно его разыскать… и отыщет. Он очень энергичный…

— Не мудрено, Егор Захарович уж если за что возьмется, то выполнит. И знаешь, Натали, что всего больше мне в нем нравится: его молодечество, отвага, даже и дикость его мне нравится.

— Смотрите, тетя, не влюбитесь, — засмеялась княжна Наташа, погрозив своим хорошеньким пальчиком старой тетке.

— Может, и влюбилась бы лет тридцать назад.

Князь Платон Алексеевич был тоже очень рад неожиданному знакомству с помещиком Пустошкиным.

— Всему на свете есть своя судьба или свое предназначение. Не попади я к вам в усадьбу, я бы не сказал, что вместо Серебрякова похоронен с почестями офицерскими ваш бывший крепостной солдат… также бы и вы, мой почтеннейший Егор Захарович, не знали, не ведали про несчастную судьбу офицера Сергея Серебрякова и не приняли бы в нем такого теплого участия, которое теперь хотите принять, — задумчиво проговорил князь Полянский.

— Совершенно верно изволите говорить, князь, всему судьба. К кому судьба — любящая мать, а кому — злая мачеха. Ваш рассказ о знакомом офицере не только меня заинтересовал, но и пробудил во мне хорошее, доброе чувство. Вот я задался мыслью во что бы то ни стало отыскать Серебрякова и наказать его недругов.

— Последнее труднее первого…

— Как, вы находите, князь, что легче разыскать Серебрякова, чем наказать его недругов! — удивился Егор Пустошкин.

— Да, да…

— Вы удивляете меня, князь!..

— Вы не удивлялись бы, Егор Захарович, если бы знали, кто недруг Серебрякова. Он — человек всесильный, могущественный и о борьбе с ним думать нечего.

— Кто же это, князь?

— До времени я не могу вам сказать, не могу назвать того человека.

— Что же, князь, пожалуй, и не надо. Лишь бы отыскать, напасть на след вашего знакомого офицера.

— И это нелегко, Егор Захарович.

— Потрудимся, князь. Без труда нет плода. Еще другая поговорка: «труд преодолевает все». Время у меня на розыски есть, деньги тоже.

— Желаю вам успеха, радушный хозяин. И я буду разыскивать Серебрякова. Найму сыщиков. А в успехе все же сомневаюсь.

— Почему, князь?

— В Петербурге есть старые, опытные сыщики и притом был приказ государыни разыскать Серебрякова.

— Ну, и что же, князь?

— А то, что Серебрякова не разыскали и, чтобы избавить себя от безуспешных розысков, решили его похоронить, вычеркнули из списка живых. И сделали это беззаконие в угоду одному всесильному человеку-вельможе.

— Что же, этому человеку мешал Серебряков? — с любопытством спросил у князя Пустошкин.

— Да, мешал, — коротко ответил ему князь Платон Алексеевич.

— Этим, князь, вы еще больше возбуждаете мое желание разыскать во что бы то ни стало Серебрякова и посчитаться с его всесильным врагом; клянусь вам, я это сделаю.

— Желаю вам успеха от всего сердца.

— Спасибо, князь.

Князь Платон Алексеевич со своей семьей пробыл в гостях у Пустошкина два дня и собрался ехать далее к Москве.

Далеко проводил Егор Захарович князя и княжен и, когда надо было ему вернуться домой, стал прощаться.

Князь Платон Алексеевич обнял Пустошкина и расцеловался с ним.

— Егор Захарович, я вас жду к себе. Хоть и не близко живем мы друг от друга, но по пословице «для милого друга и семь верст не крюк». Питаю надежду увидеть вас у себя, — проговорил князь Полянский своему новому знакомому.

— Буду в Москве, вас, князь, не объеду, — ответил Пустошкин.

— Было бы грешно объехать.

— У нас, князь Платон Алексеевич, теперь с вами одно дело. И посему видаться нам необходимо.

— Да, да, пожалуйста; двери моего дома для вас, Егор Захарович, всегда открыты. Вы всегда наш желанный гость.

— Позвольте, прелестная княжна, проститься с вами, а также и просить, чтобы лихом меня вы не поминали, — целуя руку у княжны Наташи, промолвил Пустошкин.

— Не лихом, а добром… Я буду надеяться, что вы сдержите свое обещание и узнаете, что с моим женихом, жив ли он. — При этих словах у красавицы княжны дрогнул голос и на глазах появились слезы.

— Если, княжна, ваш жених жив, то я его предоставлю вам. Верьте мне…

— Я верю вам, верю…

— А вас, княжна Ирина Алексеевна, прошу забыть вашу со мной первую встречу и не смотреть на меня, как на разбойника.

— Ах, что, что вы, Егор Захарович, не вспоминайте! мне очень совестно, очень… Я… я не могу простить себе…

— О, княжна, не вам совеститься надо, а мне.

Помещик Пустошкин вернулся назад, а князь Полянский с семьей поехал по дороге к Москве.

По прошествии двух-трех дней, проведенных в дороге, князь благополучно прибыл в Москву.

В Москве князь Платон Алексеевич чувствовал себя и лучше и здоровее; да и княжнам Москва казалась лучше шумного Питера.

По приезде домой князь Полянский, отдохнув несколько с дороги, принялся за розыски. Он за большие деньги отрядил опытных сыщиков, посулив им крупную сумму, если они отыщут или нападут на след исчезнувшего офицера Серебрякова, по воле императрицы назначенного капитаном гвардии.

Сыщики принялись усердно за свое дело.

Княжеский дворовый Мишуха Труба упросил князя, чтобы он отпустил его на поиски Серебрякова. Мишуха хоть и был в числе дворовых, но был освобожден от всякой работы.

Князь Платон Алексеевич охотно отпустил своего дворового.

— Доброе дело. Михайло… Твои чувства к бедному Сергею Дмитриевичу мне известны. Ты с честью выполнил поручение, когда я послал тебя в логовище злодея Пугачева, и разыскал там Серебрякова… Послужи и теперь ему, может, тебе удастся напасть на его след и тогда ждет тебя большая награда, — проговорил князь Платон Алексеевич.

— Я не ради награды, ваше сиятельство.

— Знаю, знаю… Ты любишь Сергея Дмитриевича, привязан к нему. Это похвально, очень похвально… Денег на расходы ты можешь у меня взять сколько хочешь.

— Мне немного надо, ваше сиятельство.

— Бери, Михайло, сколько надо… Я тебе обещаю успех в розыске больше, чем другим. Сыщиками руководит одна корысть, а тобой — привязанность и любовь к Сергею Дмитриевичу. Не так ли?

— Точно так, ваше сиятельство!

— Ступай… Помогай тебе Бог!

Мишуха Труба стал собираться в Питер, где он думал напасть на след Серебрякова. Он подрядил себе подводу вплоть до Питера и простился со своим «важным» родичем, с княжеским камердинером.

У богатыря Мишухи Трубы на княжеском дворе находилась «зазноба» красавица Таня, приемная дочка приказчика Егора Ястреба, убитого пугачевцами.

Оставшаяся после Егора Ястреба вдова, старушка Пелагея Степановна, как уже сказали, жила в отдельном небольшом домике на княжеском дворе.

Князь Платон Алексеевич, помня верную и преданную службу Егора Ястреба, после его смерти стал благодетелем Пелагеи Степановны и ее приемной дочери Тани. Обе они жили уютно, тепло и сытно, по милости князя, на полном его содержании.

Мы также знаем, что княжна Наташа смотрела на Таню, не обращая внимания на ее происхождение, как на равную себе, как на подругу близкую.

Молодая девушка Таня, как говорится, дневала и ночевала в княжеском доме на половине княжны Натальи Платоновны.

Когда же князь Полянский и княжны уезжали в Петербург, Таня оставалась дома, потому что ее названая мать Пелагея Степановна все более и более старела и слабела, так что за ней требовался уход. Таня не хотела оставлять на «чужих» свою «добрую маму» и не разлучалась с ней. Еще удерживал молодую девушку дома лихой парень Мишуха Труба.

Таня и Мишуха давно друг друга крепко полюбили, с того самого дня, как Мишуха Труба в сопровождении офицера Серебрякова пришел в Казань к Егору Ястребу во время пугачевского бунта.

Немало тосковала и горевала красавица Таня, когда Мишуха Труба находился в отлучке и неизвестно где.

Но вот вернулся Мишуха на княжеский двор с известием к князю Платону Алексеевичу об офицере Серебрякове.

Приходу молодого удальца несказанно обрадовалась Таня.

Стали они часто встречаться.

Как-то старушка Пелагея Степановна позвала к себе Мишуху, с того раза и повадился Труба в гости ко вдове.

Разумеется, не старая вдова служила приманкой Мишухе. Красота Тани магнитом туда его тянула.

Не по нраву Мишухе были частые отлучки Тани в княжеский дом, потому что большую часть времени, как уже сказали, Таня проводила с княжной Наташей.

И рад был молодой парень, когда княжна с отцом уезжала в Питер; тогда уже Мишуха почти неразрывно находился с Таней и они объяснились в любви.

— Послушай, парень, что это ты все у нас торчишь и за хвостом моим ходишь? — так бесцеремонно проговорила Таня Мишухе Трубе, когда он пришел к ней.

— Что? Или надоел?

— Знамо, надоел… Ну, что торчишь,, зачем повадился ходить? Говори, что ль…

— Или не видишь, не разумеешь!

— И то не разумею, парень…

— Ради тебя хожу я, Таня…

— Ради меня! — притворяясь удивленной, проговорила молодая девушка.

— Да… для тебя…

— Вот как… для меня… этого, добрый молодец, я не знала, не видела…

— Иссушила ты меня…

— Поди жь ты, иссушила парня… А ведь сухоты твоей, Мишуха, что-то не видно, от жиру лопнуть хочешь…

— Тебе смешно, девонька… А мне-то каково?

— Кажись, и ты не плачешь, парень.

— Может, и плачу… Только слез моих никто не видит…

— Ну, уж это врешь, Мишуха, не такой ты парень, чтобы плакать…

— Вот и не вру…

— Полюбил меня, что ли!

— Сама, чай, видишь…

— Да говори, любишь?

— Известно…

— Ну, так знай, парень, и я тебя люблю…

— Танюша, голубка моя, — обрадовался Мишуха Труба и приготовился обнять свою возлюбленную.

— Постой, постой… прежде выслушай, — проговорила молодая девушка, отстраняя Мишуху.

— Да что слушать-то? Любишь ты меня, ведь так ты сказала!

— Любить люблю, а под венец с тобой только тогда пойду, когда наша княжна-голубушка Наталья Платоновна пойдет под венец со своим милым дружком, с молодым офицером Серебряковым. Их свадьба нонче, а наша завтра. Это мой последний тебе сказ… Понял?

— Ох, понял!.. Офицер Серебряков, сказывают, опять пропал куда-то, — упавшим голосом промолвил молодой парень.

Этот разговор или любовное объяснение произошло по приезде князя Полянского из Петербурга, когда стало известно дворовым, что офицер Серебряков неизвестно куда скрылся, исчез.

— А ты, Мишка, на розыски мастер, отыщи жениха княжне… отыщешь — и я твоя…

— Легко сказать, а где его отыщешь?

— Постарайся.

— И рад бы, да не знаю, как приняться.

— Любовь ко мне научит, покажет тебе.

— Ну и девка же ты. А если Сергея Дмитриевича нет в живых?

— Ну, тогда иное дело. Докажешь, что он умер, поплачем, погорюем, а там и за свадьбу примемся.

— А не лучше ли, Танюша, нам прежде свадьбу справить, — робко предложил влюбленный парень.

— И не говори, не бывать тому, — обрезала его бойкая Татьяна.

— Стало быть, надо на розыски пуститься вперед, а там и под венец?

— Уж я, кажись, о том тебе сказала. От своих слов я не отступлюсь.

— Нынче же у князя буду на розыски проситься. От тебя к князю пойду.

— Просись, парень, просись. Вернешься, в ту пору и я готова буду с тобой идти под честный венец.

На другой день после этого разговора Мишуха Труба выехал на подводе из княжеских ворот.

Красавица Таня провожала его, глаза у ней были заплаканы.

Мишуха Труба так же, как и помещик Егор Пустошкин, дал себе слово разыскать Серебрякова живым или мертвым.

XII

Князь Платон Алексеевич, отправляя своего дворового Мишуху Трубу на поиски Серебрякова, приказал ему прежде всего заехать в усадьбу Егора Захаровича Пустошкина.

— Помещик Пустошкин тоже будет разыскивать Серебрякова, вот ты, Михайло, вместе с ним и принимайся за хорошее дело… Пустошкин человек хоть и странного нрава, но все же добрый, хороший, и если он за что возьмется, то уж сделает во что бы то ни стадо… Во всем его слушайся, Михайло, и выполняй все по его приказу… Письмо это ему передашь…

Князь Полянский написал очень любезное письмо Пустошкину, в котором, между прочим, благодарил его за гостеприимство, просил заняться розыском исчезнувшего Серебрякова; также в письме князь отдавал Мишуху Трубу в полное распоряжение Пустошкина. «Сей мой дворовый очень расторопный, верный и честный парень и притом сердечно предан Серебрякову. Такой человек может быть в задуманном вами, государь мой, честном и похвальном деле хорошим вам помощником». Также князь приглашал Егора Захаровича к себе в гости вежливо и радушно.

С таким письмом Мишуха Труба, разыскав усадьбу Пустошкина, явился к нему, изменив несколько свое намерение ехать на розыски прямо в Питер.

Помещик Пустошкин ласково принял княжеского посланного и, прочитав письмо князя Платона Алексеевича, обратился к Мишухе Трубе с таким вопросом:

— Ты тоже хочешь пуститься на розыски? Скажи, делаешь ты это по своей доброй воле?

— Так точно, господин, — ответил дворовый.

— Князь к этому тебя не неволит?

— Нет, я сам выпросился у его сиятельства на розыски.

— Ты к тому пропавшему офицеру имеешь некую привязанность, любовь…

— За господина Серебрякова я готов на все. Свою жизнь для него не пожалею, — с чувством промолвил Мишуха Труба.

— Хорошо, похвально… Князь Платон Алексеевич прав: в своем письме он назвал тебя моим помощником. Ты мне будешь не только помощник, но и советчик. Завтра я собираюсь выехать в Питер, и ты, Михайло, разумеется, поедешь со мною. В Питере мы станем наводить справки о Серебрякове, расспрашивать о нем, может, нам и-удастся напасть на его след. У меня чутье есть, да и у тебя, чай, оно тоже имеется. Я питаю надежду, что вдвоем с тобою мы дело сыскное оборудуем и господина офицера, женишка княжны Натальи Платоновны, разыщем, — почти уверенно произнес Егор Пустошкин.

Михайло Труба тоже верил в успех розысков.

Егор Захарович поторопился выездом в Питер. Его сопровождали, кроме Мишухи, еще трое верных и преданных дворовых.

Эти дворовые были из числа охотников Пустошкина и все трое обладали непомерною силою и ловкостью и притом были преданы своему господину. Пустошкин рассчитывал и на их помощь в своем предприятии.

Приехав в Петербург, Егор Захарович принялся энергично за розыски; он также прибег к помощи известных в то время сыщиков.

Пустошкину указали на Мишку Жгута, как на самого опытного и искусного сыщика. Немало удивился сыщик Жгут, когда узнал, кого ему хотят препоручить разыскивать.

— Ведь таковой офицер давно похоронен, — проговорил с лукавой улыбкой Жгут Егору Захаровичу. — Офицер Серебряков утонул в реке Неве, тело его вытащили из воды и похоронили с воинскими почестями, — добавил он.

— Утоп и похоронен не офицер Серебряков.

— А кто же? — притворно удивляясь, воскликнул ловкий сыщик.

— Старик Захарыч, отставной солдат, из моих крепостных.

— Быть не может… О том напечатан в ведомостях рапорт военной коллегии…

— О чем это?

— О потоплении офицера гвардии Серебрякова и о предании тела его земле.

— Предали вы земле тело не офицера Серебрякова, а, говорю, отставного солдата Захарыча…

— Не может быть! Не может быть! — возражал Мишка Жгут и как ни старался скрыть свое смущение, но оно было очевидно по его побледневшему лицу.

— А я говорю, может быть! И в сотый раз повторяю, что схоронен не Серебряков, а старый солдат… — промолвил Егор Захарович, рассерженный упорством сыщика.

— Странно… очень странно!..

— Странного на свете много бывает… Но не в том дело. Желаешь ты, господин сыщик, принять участие в розысках или нет?

— Нет… мертвого между живыми не ищут…

Как ни заманчива была денежная награда, обещанная Пустошкиным Мишке Жгуту, но все же он принужден был отказаться от розысков, чтобы не навлечь на себя гнева своего начальника, бригадира Рылеева.

«Заманчив кусок, да ничего не поделаешь, пожалуй, подавишься им… Бригадир задаст мне такие розыски, что и своих не узнаешь. Жаль упускать деньги, а придется отказаться, своя шкура дороже денег», раздумывал сыщик.

— И не надо, обойдемся и без тебя. Была бы честь предложена, а от убытку Бог избавил, — промолвил Егор Захарович.

Мишка Жгут ушел от Пустошкина; он хоть и отказался от розысков из «робости своего начальства», а все же не преминул, как аккуратный и исправный служака, известить свое начальство о приезде в Петербург Пустошкина и о затеваемом им розыске.

Бригадир Рылеев просто взбеленился, когда услыхал, что «некий сумасброд» хочет разыскивать между живыми людьми уже погребенного гвардейского офицера Сергея Серебрякова.

Рылеев немедленно потребовал «сего безумца» в свою канцелярию.

Когда Егор Захарович пришел, то начальник полиции принял грозный вид и, желая запугать вошедшего Пустошкина, набросился на него:

— Что это, государь мой, за глупые выдумки. И кто дал вам на это право? И ведомо ли вам, сударь мой, что лицо неблагонадежное я имею власть выгонять из города.

— Господин бригадир, не советую вам заходить так далеко и кричать на меня как на холопа или как на подчиненного вам будочника! Я дворянин, это раз, и вашего крика нисколько не испугаюсь, это два, и говорить с вами не намерен, это три!

Егор Захарович направился было к двери.

Начальник полиции, не ожидая такого отпора, смутился и присмирел.

— Останьтесь, куда же вы?

— А что же мне здесь делать? Брань, что ли, вашу слушать.

— Прошу остаться.

— А я, в свою очередь, господин бригадир, прошу говорить со мной вежливо, по-человечески.

— Я… я должен снять с вас допрос, потому и говорю вам — останьтесь.

— Допрашивайте, если нужно. Но предупреждаю, господин бригадир, не старайтесь меня запугать, я ведь не из робких. Извольте чинить мне допрос.

— Когда вы прибыли в Питер? — официальным тоном стал производить допрос Егору Захаровичу обер-полицмейстер.

— Вчера утром.

— Зачем?

— Чтобы разыскать или напасть на след гвардейского офицера Сергея Серебрякова.

— Так… Что же, этот офицер Серебряков вам сват, брат, племянник?

— Ни то, ни другое, ни третье.

— Так зачем или с какой целью хотите вы его разыскивать?

— Это для вас, господин бригадир, все равно.

— Ну, положим, что так. Но ведь вам ведомо, государь мой, что офицера Серебрякова давно похоронили; об этом вам уже сказано.

— Похоронили вместо Серебрякова моего бывшего крепостного, отставного солдата Захарыча.

— Что вы, сударь, за околесицу несете! Этого не могло случиться. Много лиц признали утопленника за офицера Серебрякова. Об этом уже и рапорт составлен. Серебряков похоронен. Какого же вы еще хотите разыскать Серебрякова?

— Того, господин бригадир, который исчез у вас, в Питере, как сквозь землю провалился. Того офицера Серебрякова, который был помехою некоторым лицам, хоть и всесильным, но бесчестным, — смело выговорил помещик Пустошкин.

— Вот что!.. Я догадываюсь, сударь, на кого вы делаете намек. И даю вам добрый совет поукротить немного свой язык, а то, чего доброго…

— А то что же сделают? — перебивая Рылеева, с насмешкою быстро спросил у него Егор Захарович.

— А вот что, вытянут язык да и отрежут, — невозмутимо заметил ему Рылеев.

— Было да прошло… Теперь не то время, господин бригадир… Теперь царствует над нами Екатерина Алексеевна, мудрая, великодушная…

— А все же, сударь мой, болтунов из города Питера выгоняют…

— Может быть, болтунов, а я к этой породе себя не причисляю..:

— Так вы, сударь, мертвого между живыми оставьте искать; вас, право, сочтут за сумасшедшего и, чего доброго, еще на цепь посадят, соберитесь подобру-поздорову туда, откуда приехали… Дело-то много лучше будет…

— Нет, зачем же… Не затем я приехал в Питер, чтобы переночевать в нем ночь-две, да и обратно ехать восвояси.

— Право, уезжайте… Добром советую… Если по своей воле не поедете, то силою повезут…

— Ну, господин бригадир, этой силы я не побоюсь…

— А я вот что скажу… Славный город Питер видал таких молодцов, как ты, и не с такими он справлялся… Понял? Раскусил? — уже грубо проговорил начальник полиции, переходя с вежливого «вы» прямо на «ты».

Ему прискучил этот разговор, прискучило также и упорство Пустошкина.

— Вы еще мне ничего не скажете? — также грубо спросил Егор Захарович у Рылеева и направился к двери, чтобы выйти.

— Погоди малость, сударь… Чтобы завтра утром твоей милости в Питере не было. Помни!.. До утра гости здесь, но не больше… Это мой последний тебе сказ… Прощай!.. Гляди, не забудь моих слов!.. Забудешь?.. Уж в ту пору, сударь, на себя пеняй!..

— Пожалуйста, не грози мне, господин бригадир, ведь я волк-то травленый.

— Ну, мы тебя совсем затравим… Уезжай лучше поскорее!..

Рассерженный грубым обращением начальника полиции Егор Захарович отвечал ему тем же.

Бригадир Рылеев только морщился.

— Что же это? Неужели здесь, в Питере, нет ни правосудия, ни правды?.. Неужели и здесь одна только грубая сила, грубый произвол!..

— Опять совет даю, государь мой, держать язык на привязи! — крикнул Рылеев.

— Говорить правду я не побоюсь и скажу ее в глаза всякому… Понимаете ли, всякому…

— Герой, борец за правду… Так, так… А все же, чтобы завтра в Питере вас, сударь мой, не было!

— Что же делать, придется подчиниться грубому произволу… Я уеду, — задумчиво и тихо произнес Егор Захарович.

— И хорошо сделаете, сударь… Прощайте!..

— И все же несчастного Серебрякова я буду разыскивать…

— Разыскивайте от нечего делать… Может, он придет к вам с того света, — насмешливо проговорил бригадир Рылеев.

— Он жив, жив!.. Грех вам будет, господин бригадир, считать живого человека мертвым. Вы дадите ответ в том и перед Богом, и перед совестью.

— Ну, ну, хорошо! За свой грех я и в ответе. Оставьте меня; мне, сударь, недосуг «пересыпать из пустого в порожнее». Ступайте… А то я прикажу…

— Выгнать меня, что ли? Зачем, я и сам уйду…

— И давно бы так.

Помещик Пустошкин раздосадованным оставил канцелярию начальника полиции.

— Что, сударь, невеселы? — такими словами встретил Мишуха Труба Егора Захаровича, когда он вернулся к себе на постоялый двор.

— Да веселиться нечему… Из Питера меня гонят, — со вздохом ответил Егор Захарович.

— Кто?

— Рылеев.

— За что же?

— А за то… Не суй нос где не спрашивают.

— Как так? — удивился Мишуха.

— Да так… вступился я за офицера Серебрякова, говорю, он жив; мне не верят; я доказываю, и доказательства моего не принимают и приказывают подобру-поздорову скорее из Питера выехать, только до завтра дали срок; если завтра утром я не выеду, то меня силою с позором выгонят.

— Бедный, бедный Сергей Дмитриевич! — с глубоким вздохом проговорил Михайло Труба, выслушав рассказ Пустошкина.

— Из Питера я не выеду, а только с этого постоялого двора на другой перееду. Пусть Рылеев думает, что я уехал. А здесь тихонько, смирненько буду делать свое дело. Может, мне и удастся напасть на след Серебрякова. Я проведу и самого начальника полиции, — с улыбкой проговорил Егор Захарович.

К сожалению, сделать это ему не удалось.

На другой день ранним утром, когда еще Пустошкин спал, а встал только один Мишка Труба, на постоялый двор явился полицейский чиновник в сопровождении двух солдат.

Полицейский чиновник приказал разбудить Егора Захаровича и объявил ему такой приказ начальника полиции:

— Его превосходительство, господин обер-полицмейстер указал мне, государь мой, напомнить о вашем немедленном выезде из столицы. Собирайтесь сейчас же, я сопровождать вас буду до заставы.

— А эти люди что будут делать? — едва удерживаясь от гнева, спросил Пустошкин, показывая на двух солдат.

— Ничего. Я прихватил их на всякий случай. Если бы вы, государь мой, стали сопротивляться, в ту пору солдаты пригодились бы, но так как сопротивления нет с вашей стороны, то я отпущу их домой.

Волей-неволей пришлось Егору Захаровичу покориться воле бригадира Рылеева и оставить Петербург вместе со своими слугами и с Михайлом Трубой.

Полицейский чиновник провожал его до самой заставы и долго оставался у заставы, смотря вслед уезжавшему Пустошкину; и только тогда поехал к своему начальнику с донесением об исполнении приказа, когда экипаж Пустошкина скрылся из его глаз.

Егор Захарович, отъехав несколько от Петербурга, обратился к дворовому князя Полянского с такими словами:

— Слушай, Михайло, ты парень смышленый и ловкий, вернись в Питер, благо тебе нет запрета вернуться, сними себе где-нибудь каморку и старайся напасть на след офицера Серебрякова, а я остановлюсь верстах в 15 от Питера, в усадьбе одного моего старого благоприятеля, отставного секунд-майора Глебова, в «Хорошове», а ты в Питере живи, заведи себе верховую лошадь и в неделю раза два приезжай ко мне с новостями. Понимаешь?

— Как не понять, сударь Егор Захарович.

— Ты в Питере будешь искать Серебрякова, а я по дорогам и окрестностям питерским, может, наши розыски и не пропадут даром. В Питер я до времени не поёду, не потому, что боюсь угрозы Рылеева, а потому — не повредить бы нашему розыску. И ты, Михайло, делай свое дело смирнехонько, тихохонько. А главное, смотри, чтобы не проведал про твои розыски Рылеев. Меня он только выслал из столицы, а с тобою может быть и худшее.

— Не бойтесь за меня, сударь Егор Захарович. Умею я работать, умею и концы прятать, и бригадиру Рылееву пристать ко мне будет не с чем.

— То-то я тебя предупреждаю, Мишуха. Будь осторожен.

— Поверьте, сударь, я проведу и выведу бригадира Рылеева.

— Провести его нетрудно. Но у Серебрякова есть враги много посильнее и позначительнее Рылеева, вот их-то следует тебе, Михайла, побаиваться.

Скоро Пустошкин свернул с большой дороги и поехал по проселочной в усадьбу «Хорошово», а Михайла Труба повернул назад, в Петербург.

Выехал он из Питера в одну заставу, а вошел в него в другую никем не замеченный.

XIII

Несмотря на самые тщательные розыски Егора Захаровича Пустошкина, а также и дворового Мишухи Трубы, им не только не удалось разыскать злополучного офицера Серебрякова, но даже и напасть на его след.

Исчез Серебряков бесследно.

На эти бесполезные розыски было истрачено немало времени и денег.

Егор Захарович, несмотря на запрещение начальника полиции, несколько раз приезжал из усадьбы своего приятеля в Петербург, благо усадьба «Хорошово» находилась вблизи Петербурга.

Впрочем, Мишухе Трубе удалось от одного гвардейца-солдата, хорошо знавшего Сергея Серебрякова, узнать, что видел он «его благородие господина офицера, выходившего под хмельком из одного кабачка на Невской «першпективе» в сопровождении какого-то лохматого и бородатого незнакомца».

Но этого оказалось слишком мало, чтобы напасть на след Серебрякова.

Лохматых и бородатых людей в Питере немало; к тому же солдат не мог указать куда, в какую сторону доехали Серебряков с незнакомым человеком.

Волей-неволей пришлось Егору Захаровичу и Мишухе Трубе прекратить бесполезные поиски и оставить Питер.

— Я готов голову прозакладывать, что офицера Серебрякова нет ни в Питере, ни в его окрестностях. Над ним или совершено убийство и концы этого убийства спрятаны очень тщательно, или же его, беднягу, завезли туда, как говорится, «куда Макар и телят не загоняет». Или же, наконец, держат его опять под замком и под строгим караулом. И посему проживать нам здесь, Михайло, нечего… поедем-ка в Москву, а мне туда ехать надо по своему делу, завезу я тебя к князю Платону Алексеевичу, кстати, с ним и повидаюсь, — так говорил помещик Пустошкин. Мишухе оставалось одно: согласиться с Пустошкиным.

Так ни с чем оба они и поехали в Москву.

Невесело ехал в Москву Егор Захарович. Он помнил свое обещание, которое дал князю и княжне Полянским, — во что бы то ни стало «разыскать Серебрякова живым или мертвым». И вот теперь едет он к ним ни с чем, и все труды его были напрасны.

«Что я теперь скажу князю и княжне? Обещался разыскать и ничего не сделал. Насулил многое, а и малого не сумел сделать… Да и то молвить, где мне взять Серебрякова, если нигде и следа его не видно. И рад бы в рай, да грехи не пускают», такому размышлению предавался помещик Пустошкин, сидя в дорожном удобном тарантасе по дороге к Москве.

Не менее грустному размышлению предавался дорогою и Мишуха Труба.

«Теперича об Тане мне и думать нечего, не пойдет эта бой-девка со мною под венец?

Ох, горе ты горькое… не бывать, верно, моей свадьбе с Танюшей, потому девка она стойкая, как скажет, так тому и быть».

Князь Платон Алексеевич тоже принимал деятельное участие в розыске возлюбленного своей дочери Сергея Дмитриевича Серебрякова.

Несколько московских опытных сыщиков работали над розыском, как говорится, вовсю, в надежде получить с князя большую плату за свой труд.

Как ни ловки и как ни хитры были сыщики, но все же и они не могли ничего сделать и все их розыски ни к чему не привели: о Серебрякове не было нигде ни слуха, ни духа, ни следа.

Сам князь, княжны, а также и Пустошкин с Мишухой Трубой решили, что Сергея Дмитриевича больше нет на белом свете и что, видно, злодей извел его, предав смерти.

Княжна Наташа при этом решении горько плакала и дала твердое обещание быть верной памяти своего друга, милого жениха, не выходить ни за кого замуж.

— Я надеюсь, милый папа, вы не пойдете против этого моего решения… Повторяю, оно твердо и неизменно…

— Наташа, я… я не стану идти против твоего решения… делай, как хочешь… хоть мне и неприятно, чтобы дочь моя оставалась старой девой… но если ты того желаешь…

— Я, папа, желаю навсегда остаться верной моему милому жениху.

— Повторяю, Наташа, делай, как знаешь, поступай, как хочешь… — проговорив эти слова, князь Платон Алексеевич тяжело вздохнул.

«Всему виною я… один я! Я причина несчастия Серебрякова, и благодаря же мне моя дочь остается старой девой, вековушей… Возгордился и не в меру возгордился, и Бог смирил меня»… — и низко-низко опустил князь Полянский свою седую голову.

А в домике у старушки Пелагеи Степановны происходил такой разговор между вернувшимся Мишухой Трубой и молоденькой хорошенькой наперсницей княжны Таней.

— Что же ты скажешь мне, голубка? — каким-то замирающим голосом спросил у ней Мишуха Труба.

— Что прежде тебе сказала, то и теперь скажу: княжна наша под венец с Сергеем Дмитриевичем и я с тобой… а Сергея Дмитриевича ты не разыскал; выходит, и свадьбе нашей не бывать, — решительным голосом проговорила молодая девушка.

— Танюша, да сама суди, где я найду, если, может, и в живых его давно нет… Ведь я не виноват…

— Знаю — не виноват, а все же мне твоей не бывать… Видно, такова есть наша судьба. Против своей судьбы ничего не поделаешь!

— Стало быть, так и не пойдешь за меня? — упавшим голосом спросил молодой парень у Тани.

— Так и не пойду…

— Что же мне делать-то…?

— Зачем плохо искал Сергея Дмитриевича?

— Я… я плохо? Эх, Танюша, не говори так, — я дни и ночи без отдыха бегал по Питеру, расспрашивал, разузнавал. А ты говоришь — плохо искал. Лучше скажи, не люб я тебе! — чуть не со слезами проговорил молодой парень.

— Да отстань от меня, Мишуха… Не люб, не люб… если бы не любила, то и слова не дала бы идти с тобою под венец…

— От того мне не легче, что слово дала; от слова до дела еще далеко…

— А ты жди, Мишуха, жди… Может, чего-нибудь и дождешься…

Егор Захарович, с сердечным радушием принятый в княжеском доме Полянских, прогостив там несколько дней, уехал к себе в усадьбу.

С его отъездом как-то печально стало в большом княжеском доме.

Князь Платон Алексеевич и княжны повели совершенно замкнутую жизнь. Они никуда не выезжали и к себе редко кого принимали.

Красавица княжна Наталья Платоновна отказалась от всех балов и выездов и стала носить траурное платье, почитая своего жениха умершим.

А ее тетка, старая княжна Ирина Алексеевна, во время своих выездов на богомолье в монастырь украдкой от племянницы служила по ее жениху «Рабе Божием Сергее» панихиды.

Сам князь Платон Алексеевич тоже творил щедрую милостыню в память Серебрякова и различные благодеяния для бедных и неимущих…

— Помолитесь о пропавшем рабе Божием Сергее, — говорил он, оделяя бедных деньгами.

Так же делал он щедрые вклады в бедные обители на помин Серебрякова.

— Если он жив, то о здравии его поминайте, а умер — за упокой.

Князь Платон Алексеевич все еще сомневался в смерти Серебрякова.

«Кто знает, может, и жив Серебряков, и наступит такое время, когда он придет спросить с меня отчет в моих поступках против него. О, если он был бы жив, я готов бы дать ему удовлетворение, какое он захочет» — так думал старый князь.

И ждал чего-то.

XIV

Прошло более десяти лет после описанного.

За это время немало произошло перемен, немало воды утекло.

Престол царей русских все занимала мудрейшая из женщин Екатерина Алексеевна, окружившая себя блестящими вельможами. Графы Орловы, Разумовские, фельдмаршал Румянцев-Задунайский, Безбородко, Зубов и другие. Герой Суворов, победитель Праги, Измаила.

Баловень счастья и судьбы Григорий Александрович Потемкин в эти десять лет шагнул далеко: князь, с титулом светлейшего, его трудами присоединен к России весь Таврический полуостров. Потемкин, «великолепный князь Тавриды», теперь одним из первых стал к трону великой монархини. Слава его гремит далеко — перешла за пределы России.

Мы застаем двор за поспешным приготовлением к путешествию императрицы во вновь присоединенный к России Крым. Путешествие это, как увидим далее, своим великолепием и роскошью удивило всю Европу.

В доме князя Платона Алексеевича за прошедшие десять лет перемен особых не произошло; только сам князь, конечно, еще более состарился. Также и сестра его княжна Ирина Алексеевна сильно постарела и вся сгорбилась и осунулась. Теперь уже старая княжна почти не выходила из своей комнаты, туда подавали ей обед и чай. Только в большие праздники княжна Ирина Алексеевна покидала на время свою комнату и выходила обедать с братом и племянницей, и то в том случае, когда не было за обедом посторонних.

На одну только княжну Наталью Платоновну время не наложило свою тяжелую руку, и красота княжны не только не увядала, а, кажется, еще более расцветала. Смотря на юное и свежее лицо красавицы княжны, нельзя было подумать, что ей уже двадцать семь лет, так она хорошо сохранилась.

За эти десять лет у княжны немало было поклонников и женихов из золотой молодежи того времени. Сватались за нее и блестящие князья и графы. Всем им отказывала княжна Наталья Платоновна, она осталась верна своему слову — не выходить ни за кого замуж; она все еще не забыла избранника своего сердца; хотя протекли долгие годы со дня исчезновения Сергея Дмитриевича Серебрякова, а все же эти годы не вытеснили из сердца княжны милый ей образ злополучного Серебрякова. Она часто молилась за него и плакала. Теперь уже ни сам князь Платон Алексеевич, ни княжны нисколько не сомневались, что Серебрякова нет в живых, потому что в течение десяти лет не было о нем ни слуха ни Духа.

Прежде все еще разыскивали Серебрякова, старались напасть на его след. Помещик Егор Захарович Пустошкин, Мишуха Труба и другие немало потратили времени и труда на розыски, а теперь уже оставили искать. Только один Мишуха Труба не оставлял своих поисков, потому что красота Татьяны заставляла его, толкала на эти бесполезные розыски.

Упрямая Таня никак не соглашалась идти под венец с Мишухой ранее свадьбы княжны Натальи Платоновны, своей благодетельницы.

— Сказано тебе уже не один раз: княжна под венец с Серебряковым, а я с тобой.

— Да где же Серебрякова-то взять, он, наверно, давно умер или убит.

— А ты почем знаешь, может, он жив.

— Если бы был жив, то появился бы или подал бы о себе весточку.

— Жди, может, и пришлет, — упрямо сказала Таня.

— Все жди да жди!.. Ох, видно, я не люб тебе, Танюша, не любишь ты меня, — с глубоким вздохом проговорил молодой парень.

Наконец упорство красавицы Татьяны было побеждено, любовь пересилила упорство, и Мишуха Труба, отпущенный на волю князем Полянским, стал мужем Татьяны.

Ее приемная мать, старушка Пелагея Степановна, доживала свои дни на княжеском дворе, в уютном домике, и наши счастливые молодые жили с ней.

Мы уже сказали, что императрица Екатерина Алексеевна пожелала предпринять путешествие в Крым.

Княжна Наталья Платоновна как фрейлина должна была в числе других сопровождать государыню в этом путешествии.

Императрица сама назначила княжну.

— Я замечаю, милая княжна, что вы все еще никак не можете забыть своего жениха, этого несчастного Серебрякова, вот я и беру вас с собой. Путешествие, надеюсь, хоть немного излечит вашу сердечную рану и развлечет вас, — милостиво проговорила государыня, протягивая свою руку княжне.

— О, ваше величество, вы так милостивы ко мне, — опускаясь на колени и припав к державной руке государыни, со слезами произнесла княжна Полянская.

— Бедняжка, мне вас так жаль, вы такая славная, я, право, жалею, что мне так редко приходится вас видеть. А всему виною князь Платон Алексеевич, он никак не может ужиться в Петербурге, любит свою Москву и вас с собой туда тянет; наверное, ему не особенно приятно, что я вызвала вас и назначила сопровождать меня в Крым?

— О, мой папа так много благодарен вашему величеству, он будет счастлив, если вы, государыня, соизволите дозволить ему лично принести верноподданническую благодарность вашему величеству, — делая глубокий реверанс, проговорила княжна.

— Я рада видеть князя Платона Алексеевича.

— Когда дозволите, государыня, ему явиться во дворец? — почтительно спросила княжна.

— Завтра вечером в «Эрмитаж», — несколько подумав, ответила государыня.

— Слушаю, ваше величество.

Князь Платон Алексеевич так не благоволил к Петербургу, что каждый раз, уезжая, давал себе слово больше туда не ездить, но его дочь княжна должна была хоть изредка бывать при дворе; князь Полянский не хотел дочь отпускать одну в Петербург, и волей-неволей приходилось ему на время покидать Москву ради дочери, тем более что княжна Ирина Алексеевна по своей старости и слабости уже не могла сопровождать племянницу.

Неприятно было князю Платону Алексеевичу отпускать свою дочь в дальнее путешествие, но все же он принужден был покориться необходимости и почесть за большую честь, что императрица, между прочими фрейлинами, которые должны были ее сопровождать во время путешествия в Крым, остановила свой выбор на княжне Наталье Платоновне.

Княжну вызвали ко двору, с ней поехал в Питер и сам старый князь Платон Алексеевич. Он был благосклонно принят императрицей в «Эрмитаже».

— Вы, князь, вероятно, на меня претендуете, что я увожу вашу дочь, на время ее отнимаю у вас, — со своей чарующей улыбкой проговорила государыня князю Полянскому, принимая его в своей ложе.

— Помилуйте, ваше величество, это такая большая честь и для моей дочери и для меня.

— Я, князь, так привязалась к вашей дочери, она такая милая, мне так жаль ее. Судьба вашей дочери, князь, очень печальна.

— Что делать, ваше величество, надо покоряться судьбе.

— Да, да, ваша дочь никак не может забыть своего друга сердца. А ведь уже прошло много лет, как утонул офицер Серебряков.

— Он не утонул, ваше величество, — тихо и со вздохом проговорил старый князь, опуская свою седую голову.

— Что вы говорите, князь!

Императрица удивилась.

— Истинную правду докладываю вашему величеству. Утонул простой солдат, его и схоронили, приняв за Серебрякова…

— Как, солдата похоронили вместо Серебрякова?

— Так точно, государыня.

— Ведь это было давно?

— Давно, ваше величество; более десяти лет прошло.

— Вы как же это узнали, князь?

— Случайно, государыня; если дозволите, то я все изложу вашему величеству.

— Да, да… только не теперь, князь. Через два дня назначен мой отъезд… А когда я вернусь из Крыма, вот тогда вы мне все подробно расскажете… Это меня очень интересует. Ведь это, кажется, было еще при Рылееве? Так?..

— Так точно, ваше величество, тогда начальником полиции был бригадир Рылеев.

— Теперь мне понятно кое-что… Рылеев был простоват и недалек, хоть хороший и верный служака… Однако, князь, уже начали, пойдемте смотреть балет, он прекрасен, — произнесла государыня и направилась к барьеру своей ложи.

XV

Было 6-е января 1787 года.

Императрица Екатерина Алексеевна в этот день выехала из Царского Села для путешествия в только что присоединенный к России Крым.

Маршрут государыни шел через Смоленск и Новгород-Северск в Киев; там решено было дожидаться вскрытия рек и потом уже продолжать путь в Херсон и Крым.

Накануне отправления в путь государыни приглашены были во дворец Царского Села иностранные посланники.

Во время выезда императрицы экипажей, следовавших с царской каретой, насчитывали до 200.

Иностранные посланники, сопровождавшие в путешествии государыню, удивлялись прекрасной дороге, быстроте движения и великолепному освещению пути.

«Мы ехали по огненному пути, свет которого был ярче солнечных лучей», — так писал, между прочим, свидетель этого великолепного путешествия, граф Сегюр, французский посланник.

Важнейшим из русских сановников, сопровождавших императрицу, был граф Безбородко; он состоял в это время главным исполнителем повелений ее величества. Императрицу также сопровождали следующие вельможи: граф Чернышев, обер-камергер Шувалов, обер-шталмейстер Л. А. Нарышкин, граф А. И. Шувалов, ген. — адъют. Ангальт, Стрекалов, А. М. Дмитриев-Мамонов, Левашев, Баратынский, Чертков, Храповицкий, Львов, лейб-медик Роджерсон и другие вельможи и несколько гвардейских офицеров.

Приближенные к государыне фрейлины и кавалерственные дамы — графини Браницкая, Скавронская, камер-фрейлина Протасова, камер-юнгфера Перекусихина; в числе фрейлин находилась и княжна Наталья Платоновна Полянская.

Из иностранцев, которые сопровождали государыню Екатерину Алексеевну, самое видное место занимали римскоимператорский посол граф Кобенцель, английский министр Фицгерберт, французский министр граф Сегюр (последним составлено подробное и чрезвычайно любопытное описание этого путешествия) и другие важные иностранцы.

Такое множество лиц свиты императрицы требовало повсюду множество лошадей, большое число квартир, разного рода удобств, все это сопряжено было с необычайными хлопотами, что видно из следующего случая. На одном ночлеге Марью Саввишну Перекусихину поместили в комнату, наполненную чемоданами и дорожными припасами. Государыня, войдя к ней, с сожалением сказала: «Неужели ты позабыта!» Сколько та ни старалась ее успокоить, но императрица потребовала князя Потемкина и сделала ему выговор: «Заботясь обо мне, не забывайте моих ближних и особливо Марью Саввишну; она мой друг, чтоб ей так же было покойно, как и мне». «Потемкин был крайне встревожен этой оплошностью»[10]. Число вельмож, окружавших императрицу во время ее путешествия, увеличилось в Киеве: приехали князь Потемкин, герой А. В. Суворов, Каменский и другие лица. Во время путешествий «придворный этикет по возможности был устранен. Строгие формы церемониала на время исчезли. Тем легче путешественники могли наслаждаться прелестью беседы. Из заметок Екатерины, из мемуаров Сегюра, из писем принца де-Линя можно видеть, каким необыкновенным талантом для такого рода бесед отличались и сама императрица, и ее спутники. Несмотря на все это, однако, оказалось невозможным устранить на время йоездки политику. Каждый из собеседников был представителем известных политических интересов и имел определенную политическую программу. Вопросы об Оттоманской Порте, о желании прусского короля Фридриха-Вильгельма II вмешиваться в дела других государств, о печальном положении Франции, приближавшейся к перевороту, занимали всех. Большею частью шутя, путешественники касались этих предметов. Так, например, Кобенцель пользовался каждым удобным случаем для того, чтобы выставлять на вид склонность к коварству берлинского двора; Сегюр старался действовать в пользу усиления влияния Франции в Польше»[11].

По словам историка: «не особенно веселым спутником Екатерины был Потемкин, окруженный толпою льстецов, надеющихся через милости князя достигнуть каких-либо выгод. Его странный образ действий, между прочим, выражался в том, что он то являлся в пышной одежде и блестящем мундире, то угрюмый, брезгливый, полуодетый по целым суткам лежал на диване, даже в присутствии знатных лиц».

Отчасти причиною такого душевного настроения Потемкина, теперь стоявшего на высоте своего величия, была княжна Наталья Платоновна Полянская.

Страсть к ней у Потемкина не прошла, несмотря на то, что княжна-красавица не обращала на него никакого внимания.

Княжна даже не старалась скрывать своего нерасположения к «великолепному князю Тавриды».

Она не могла простить и забыть нерасположения Потемкина к Серебрякову, догадывалась, что неожиданное исчезновение Серебрякова зависело от Потемкина.

— Потемкину нужно было, чтобы мой милый жених не существовал на свете, вот по его приказу какого-то солдата-утопленника принимают за Сергея Дмитриевича и хоронят… У меня есть предчувствие, что жених мой жив и находится в неволе или в заключении… об этом говорит мое сердце, — произнесла Наталья Платоновна, обращаясь к своей подруге, хорошенькой молоденькой фрейлине Марии Протасовой, племяннице камер-фрейлины Протасовой.

Мария Протасова и княжна Наталья Полянская скоро сдружились и сердечно привязались друг к другу; путешествие в Крым еще более их сблизило; они находились всегда вместе и никаких тайн не скрывали друг от друга.

Княжна рассказала подруге про свою любовь к гвардейскому офицеру Серебрякову, рассказала и про все те несчастья, которые переносил Серебряков ради любви; также объяснила и про его исчезновение из Петербурга почти накануне объявления их женихом и невестой.

— И ты, княжна, это исчезновение приписываешь интригам Потемкина? — спросила Мария Протасова, выслушав свою подругу.

— Да, да, я подозреваю…

— На чем же ты основываешь свои подозрения?

— На многом, Мари, на многом.

— А именно?

— Во-первых, Потемкину нужно было во что бы то ни стало вычеркнуть из списка живых моего жениха. Этого, как я уже тебе сказала, он достиг, — Серебряков официально схоронен, он не существует более…

— И все это делал Потемкин ради того только, чтобы не мешал Серебряков ему за тобой ухаживать?

— Да, да, Сергей Дмитрич был бы объявлен моим женихом. Папа дал на то свое согласие. И почти накануне нашей помолвки он пропадает, неизвестно куда исчезает… И все наши поиски ни к чему не привели. Вот уже десять лет, как о Серебрякове нет никакого известия…

— Может, княжна, твоего жениха давно и в живых нет, — задумчиво проговорила Мария Протасова.

— Нет, Мари, повторяю: он жив.

— Ведь ты же сама говоришь, что не получаешь об нем уже десять лет никакого известия…

— Это все равно… Но он жив, жив…

— Ты, княжна, в этом убеждена?

— Да, да… Прежде я сама думала, что мой жених умер, а теперь я уверена, что он жив.

— Но где же он? Неужели столько лет станут держать его в неволе или под замком?

— Вот же держат…

— Ты так уверенно говоришь, княжна, что, право, можно подумать, ты знаешь, где он находится.

— О, если бы я знала, если бы знала…

— Что бы тогда было?

— Я бы на крыльях к нему полетела… Я преодолела бы все преграды, — с чувством промолвила княжна.

— Твоя любовь к жениху, княжна, какая-то вечная…

— Пока я жива, любить его не перестану… Время — ничто перед моей любовью…

— Знаешь, княжна, мы едем в Киев, тетя мне говорила, что там, в одном монастыре близ Киева, живет в пещере отшельник-монах, святой жизни старец; к нему ходят за духовным утешением. И, как говорят, этот старец знает все, настоящее и прошедшее, и предсказывает даже будущее.

— Ну, и что же, Мари?

— Вот, княжна, сходить тебе к старцу, — посоветовала подруге Мария Протасова.

— Боюсь я ходить к таким людям.

— Чего же бояться? К нему многие ходят. Право, сходи, княжна.

— Что же я стану спрашивать у старца?

— Как что? Спроси про своего жениха, жив ли он и где находится.

— И ты думаешь, Мари, он мне об этом скажет?

— Разумеется… Он святой и все знает.

— Едва ли, едва ли!..

— Ты сомневаешься, княжна?

— Будущее от нас закрыто непроницаемой завесой, — задумчиво опуская свою красивую головку, тихо сказала княжна Наталья Платоновна.

— Но в слова старца верят многие.

— Хорошо, Мари, я последую твоему совету и по приезде в Киев пойду к отшельнику, только не одна…

— А с кем же?

— С тобой, милая Мари.

— Я тому буду рада. Мы спросим у старца об участи твоего жениха. Княжна, не ревнуй меня, пожалуйста, но я твоим женихом, хоть и никогда его не видала, очень интересуюсь. О, как я буду рада, если он жив и ты его увидишь.

— Мари, какая ты добрая, милая, — княжна Полянская крепко обняла и поцеловала свою подругу.

Фрейлина Мария Протасова была в хороших отношениях с Марьей Саввишной Перекусихиной, любимицей государыни. Как-то Мария Протасова намекнула ей о нежелательном ухаживании за княжной Натальей Полянской князя Потемкина.

Перекусихина вспылила, она была добрая и простая женщина, готовая помочь всякому. Марья Саввишна обещала задать Потемкину «хорошего трезвона», если он не перестанет ухаживать за княжной и не оставит свои «шуры-муры». Князь Григорий Александрович все продолжал преследовать княжну своими любезностями, которые ей так надоели и прискучили.

Княжна Наталья Платоновна просто не знала, как отделаться от непрошеных любезностей всесильного Потемкина.

Марья Саввишна явилась к ней на выручку, она решилась сама переговорить с Григорием Александровичем.

— Я его ни капельки не боюсь, хоть он и близок к нашей государыне и считается первым ее министром, за бедняжку княжну я заступлюсь; в обиду ее не дам; за нее и заступиться кроме меня некому, — такими словами ответила Перекусихина фрейлине Протасовой.

Во время пребывания двора в Киеве Марья Саввишна привела свое решение в исполнение.

Она, воспользовавшись отсутствием из дворца императрицы, без доклада вошла в помещение, занимаемое всесильным фаворитом.

Перекусихина застала князя Григория Александровича в «хандре», лежавшим на диване, в шелковом шлафроке, лохматым, небритым.

Потемкина, когда он находился в таком виде, то есть «в хандре», все боялись и даже с докладом нужных дел, не требующих отлагательства, не решались переступить порог его кабинета.

Только одна Марья Саввишна храбро туда вошла.

При ее входе князь Григорий Александрович не изменил своей позы, не встал с дивана, а только с удивлением и досадой молча посмотрел на вошедшую.

— Здравствуй, князь, — громко проговорила Перекусихина, подходя к дивану.

Вместо ответа на приветствие Потемкин сердито и отрывисто спросил у неприятной ему гостьи:

— Зачем?

— На тебя посмотреть.

Марья Саввишна большей частью со всеми говорила на «ты»…

— На мне узоров нет.

— Ан есть… есть.

— Что? Что есть?

— А узоры-то на тебе, ваше сиятельство.

— Что ты болтаешь, какие на мне узоры?

— А ты встань, князь, тогда и скажу.

— Зачем? Не встану.

— Ну, и выходит ты невежа.

— Что такое? — князь Потемкин начал волноваться и сердиться.

— Невежа, говорю, — невозмутимо повторила Марья Саввишна.

— Как ты смеешь?

— Да ты, князь, сам посуди, я благородная дама, пришла к тебе в гости, а ты, как чурбан, валяешься на диване, нечесаный, небритый.

— Я тебя ведь не звал… Зачем пришла?

— А затем, про узоры твои поговорить.

— Про какие такие узоры? — удивился Потемкин.

— Вот, князь, какие — твое глупое ухаживание за фрейлиной княжной Полянской, разве это не узор?

— Отстань, говорю тебе! Что ты за околесицу несешь?

— А ты вот что князь, эти свои узоры-то брось, брось, говорю! Добра тебе желаю.

— Уйди, отстань!

— Если не бросишь, быть худу, — не унималась Марья Саввишна.

— Не боюсь я никого и ничего!

— Что говорить — герой. Герои-то за девичьей юбкой не бегают.

— Замолчи, замолчи! — грозно крикнул Потемкин, быстро вскочив с дивана.

— Не больно грозно… ведь я ни капельки не боюсь тебя! Не страшен ты мне…

— Что тебе надо? Что тебе надо?

— А надо мне, чтобы ты оставил княжну Наталью Платоновну в покое.

— Да тебе-то что за дело? Княжна тебе дочь, сестра, племянница?

— Она, князь, беззащитная девушка. Тебе грешно и стыдно обижать ее… И говорю тебе, ваше сиятельство, если моя заступа не поможет, то найдется заступиться за княжну кто и посильнее меня. Ты разумеешь, на кого я намекаю? Не заставляй же, князь, прибегать бедную девушку к защите государыни…

— Ты… ты все сказала?

— На первый раз все.

— Уходи, уходи!

— Уйти-то уйду, а ты все же, князь, узоры свои брось, не бросишь — государыне доложу! — погрозила храбрая Марья Саввишна всесильному фавориту.

На это Потемкин ничего не ответил, он только опять лег на диван и повернулся спиной к Перекусихиной; а та, бросив на него взгляд, полный негодования, вышла.

Угрозы Марьи Саввишны, кажется, отчасти подействовали на князя Потемкина. Его отношения к княжне заметно переменились: свое ухаживание за княжной Натальей Платоновной он оставил и был при встрече с нею только вежлив и деликатен.

Княжна этому много обрадовалась и сердечно поблагодарила добрую Марью Саввишну за ее «заступу».

— Не на чем, княжна-голубушка, не за что… Если Потемкин не оставит свои «шашни», то я доложу нашей матушке-царице, тогда ему придется плохо… Ее величество не потерпит, чтобы кто смел обижать ее фрейлин.

А князь Григорий Александрович, как ни был силен и могуч, а все же подчас побаивался Марьи Саввишны.

XVI

Немало труда и энергии положил князь Потемкин, присоединяя Крым к России; за это присоединение Григорий Александрович получил чин генерал-фельдмаршала, звание президента военной коллегии, назначение быть таврическим генерал-губернатором и шефом кавалергардского полка.

Благодаря неусыпным трудам князя Потемкина дикие, необработанные степи Крымского полуострова были скоро превращены в обработанные поля и в прекрасные луга; было заведено овцеводство. Бедные татарские города и местечки, а также и деревни оживились соседством богатых русских селений.

Императрица Екатерина Алексеевна, как уже сказали, возымела намерение осмотреть лично главнейшие места Крыма и предприняла туда путешествие.

Князь Потемкин ничего не щадил, чтобы торжественнее обставить это путешествие, для чего немало рабочих рук трудились, прокладывая дороги и, как бы по мановению волшебного жезла, воздвигая целые города и роскошные дворцы.

Потемкин отдал приказ войскам двинуться к Киеву и Херсону и в те вообще места, по которым предстояло ехать императрице.

Сам Потемкин встретил государыню в Киеве; он весь занят был приготовлением к этой встрече.

По дороге, по которой должна была проехать государыня, воздвигались временные дворцы и триумфальные арки; непроходимые леса и густые рощи превращались в великолепные сады; воздвигались храмы и башни.

Путешествие императрицы в Крым походило на какое-то сказочное торжественное шествие.

Великая Екатерина, эта «Северная Семирамида», окруженная множеством сановников и блестящею свитой, а также всем дипломатическим корпусом, ехала, как уже сказали, в большой дорожной карете; за этой каретой длинной вереницей тянулась не одна сотня карет и саней.

Какой-то особенно фантастический вид принимало это путешествие вечером, когда сотни всадников, в блестящих мундирах, сопровождали поезд императрицы, пылающими факелами освещая ей путь.

Повсеместно для императрицы устраивали торжественные встречи; в больших городах сооружались триумфальные ворота и арки. Губернаторы встречали государыню на границах вверенных им губерний, со всех мест стекались депутаты с поздравлением государыни и изъявлением своих верноподданнических чувств. Так пишет о пребывании государыни в уездном городе Мстиславле в своих записках один из очевидцев: «Туда собралась вся губернская знать: генерал-губернатор, губернатор, три архиепископа трех христианских религий и пр. Архиепископ Георгий Конисский, будучи в глубокой старости, сказал перед императрицей речь и получил тысячу рублей»[12].

За несколько верст до Киева императрица Екатерина Алексеевна пересела из дорожной кареты в городскую и въехала в город, окруженная блестящей свитой, через триумфальные ворота, при звоне во все колокола и при музыке.

Для государыни был построен в Киеве великолепный дворец.

В Киев, принявший праздничный вид, прибыло много народа, а также и иностранцев: всем хотелось видеть великую монархиню. Иностранцев «привлекала сюда новость и величие зрелища: победоносная царица, великолепный двор, богатая и воинственная аристократия, гордые, роскошные князья и вельможи, купцы в длинных кафтанах, с огромными бородами, офицеры в различных мундирах; знаменитые донские татары, некогда владетели России, — теперь подвластные женщине и христианке, владетель Грузии, несколько послов от бесчисленных орд киргизских, народа кочевого, воинственного, часто побеждаемого, но никогда еще непокоренного, наконец, дикие калмыки, настоящее подобие гуннов, своим безобразием некогда наводившие ужас на Европу.

«Весь Восток собрался здесь (в Киеве), — пишет граф Сегюр, — чтобы увидать новую Семирамиду, собирающую дань удивления всех монархов Запада. Это было какое-то волшебное зрелище, где, казалось, сочеталась старина с новизной, просвещение с варварством, где бросалась в глаза противоположность нравов, лиц, одежд самых разнообразных».

На императрицу Киев произвел невыгодное впечатление, — «она была недовольна Киевом, государыню поразил невзрачный вид зданий, грязные немощеные улицы. Императрице было досадно, что в Киеве не позаботились об украшениях, которые она встречала во время приезда в городах, гораздо менее значительных.

Киев и другие южные губернии в то время находились в ведении фельдмаршала Румянцева-Задунайского.

Государыня поручила графу Мамонову дать понять старику фельдмаршалу ее неудовольствие относительно невзрачности Киева.

Граф Мамонов осторожно намекнул Румянцеву-Задунай-скому, что императрица ожидала найти Киев в более лучшем состоянии.

Граф Румянцев-Задунайский почтительно выслушал это замечание и ответил такими словами:

— Скажите, граф, ее величеству, что я фельдмаршал ее войска, что мое дело брать города, а не строить их, а еще менее их украшать.

Узнав ответ старика фельдмаршала, государыня с улыбкой промолвила:

— Фельдмаршал прав; пусть же о «продолжает брать города, а мое дело будет их украшать.

«Сегюр там же упоминает о бросавшейся в глаза разнице между внешним видом губерний, которыми управлял Румянцев, и прочими. Он, однако, замечает, что причиной этого обстоятельства была интрига Потемкина, желавшего выставить свои заслуги в выгодном свете, тратившего на управление вверенных им губерний громадные суммы и прилагавшего старание к тому, чтобы Румянцев был лишен средств, необходимых для приведения Киева и прочих мест в надлежащее состояние».

Императрица, желая знать мнение иностранных посланников относительно Киева, спросила у них, как им нравится этот древний город.

— Ваше величество, я не видал города прекраснее, величавее великолепного Киева, — ответил римскоимператорский посол граф Кобенцель.

— Откровенно говоря, это печальное место, где встречаются одни развалины и мазанки, — сказал английский министр Фицгерберт.

Граф де Сегюр был остроумнее их и так ответил:

— Ваше величество, Киев представляет собою прошедшее и будущее великого города.

Сама же императрица так писала о своем впечатлении, произведенном на нее Киевом: «Киев по своему положению есть место очень живописное. От прежнего его великолепия остались одни церкви. Четыре части города, находящиеся на горе и на долине, весьма обширны, но очень худо застроены. Однако же давно сей город не имел столь большой нужды в хороших квартирах, как во время моего в нем пребывания. Число разных приезжих народов было весьма велико».

Принц де-Лиль, пересчитывая знатных польских вельмож, кавказских князей, высокопоставленных духовных лиц, бывших тогда в Киеве, замечает, что даже Людовик XIV позавидовал бы Екатерине, если бы увидал пышность и знатность общества, окружавшего государыню в Киеве.

Во время пребывания Потемкина в Киеве шли приготовления к дальнейшему шествию императрицы; ему много было хлопот, так как государыня, выезжая из Киева, вступала в его наместничество; Потемкин готовился к приему государыни на Днепре, в Херсоне и в Севастополе. Времени на приготовление было достаточно, потому что зима стояла довольно суровая даже и в Киеве; мороз доходил до 20-ти градусов; надо было выжидать весны.

Князь Потемкин хоть и занят был приготовлением к дальнейшему, путешествию императрицы, но также находил время и для своих «амурных дел».

Он неотступно преследовал княжну Наталью Платоновну и не терял надежды на взаимность. Только благодаря любимице государыни, Марье Саввишне Перекусихиной, как уже знаем, Григорий Александрович на время оставил княжну в покое. Князь Потемкин бесился, избалованный женщинами и не знавший преград своим желаниям.

Княжна Наталья Платоновна оставалась недосягаема для могущественного Потемкина.

Десять лет добивался он взаимности, и все тщетно. Княжна была тверда как скала, сердце ее холодно ко всем ухаживаниям Потемкина.

«У этой княжны не сердце, а камень или кусок льда. Предо мной не могла устоять ни одна красавица, я играл женщинами, как шашками или пешками. И что же, княжна меня пересилила. Я, может быть, и достиг бы своей цели, если бы не эта старая ведьма, Перекусихина. Надо на время оставить княжну, а то Перекусихина и в самом деле пожалуется на меня государыне. Нет, не надо доводить до этого. Я никогда не чувствовал такого влечения ни к одной женщине, как к княжне… Ради Этого увлечения я даже не остановился и перед преступлением, и стоявший мне преградою Серебряков погиб. Зачем государыня взяла ее с собой?.. Я боюсь, не наделать бы мне каких глупостей, благодаря своему увлечению… Надо действовать осторожно, — узнает государыня про мое увлечение, она этого никогда мне не простит» — таким размышлениям предавался светлейший князь и фаворит Потемкин, по обыкновению лежа на диване.

Во время пребывания своего в Киеве он жил в Печерском монастыре, в отведенных ему кельях.

Князь был нервен, хандрил и вел в Печерском монастыре странный образ жизни. «Если кто, — пишет граф Сегюр, — поднимался в Печерский монастырь, чтобы посетить Потемкина, который там расположился, то подумал бы, что присутствует при аудиенции визиря в Константинополь. По врожденной ли склонности к неге или из притворного высокомерия, которое он считал уместным обнаруживать, он изредка показывался в фельдмаршальском мундире, покрытый орденами и бриллиантами, весь в шитье и в галунах, расчесанный, напудренный, но чаще всего ходил в халате на меху, с открытой шеей, в широких туфлях, с нечесаными волосами; обыкновенно он лежал, развалясь, на широком диване, окруженный множеством офицеров и значительными сановниками империи; редко приглашал он кого-нибудь садиться и почти всегда усердно играл в шахматы, а потому не считал себя обязанным обращать внимание на русских или иностранцев, которые посещали его».

Во время игры в шахматы князя Потемкина никто не смел отвлекать от игры. Графу Сегюру необходимо было переговорить с Потемкиным; он немедленно отправился в Печерский монастырь и застал «великолепного» князя Тавриды за шахматами. Вельможи, иностранцы и свита князя Потемкина безмолвно стояли и следили за игрой.

Потемкин, увлеченный игрою, по обыкновению не обращал ни на кого внимания. — «Тогда я прямо подошел к нему, — пишет в своих записках Сегюр, — обеими руками взял и приподнял его голову, поцеловал его и попросту сел подле него на диван. Эта фамильярность немного удивила зрителей, но так как Потемкину она не показалась неуместной, то все поняли мои отношения к нему».

Потемкин все же нахмурился и с неудовольствием спросил, не переставая играть:

— Что вам надо, граф?

— Мне необходимо говорить с вами, ваша светлость.

— После, после.

— Нет, ваша светлость, разговор наш не требует отлагательства, — настойчиво промолвил Сегюр.

— Как это скучно, как скучно! Вероятно, относительно Турции, так что ли? — оставляя игру в шахматы и зевая, спросил Потемкин у графа Сегюра.

— Вы угадали, ваша светлость.

— Ну, говорите, я слушаю. А вы все ступайте, оставьте нас, — князь Григорий Александрович бесцеремонно махнул рукой, давая тем знать находившимся в его кабинете лицам, чтобы они вышли.

Начался разговор французского посланника с князем Потемкиным.

В это время Франция косо смотрела на успех нашего оружия против турок.

Франция опасалась, что Россия совсем уничтожит Турцию.

Политику Франции готова была поддержать и Австрия, хоть австрийский император и считал себя искренним другом императрицы Екатерины Алексеевны; так же и король прусский Фридрих II шел против могущества России на Востоке. Фридрих был сердит на Россию за блестящие победы русского войска в Пруссии при императрице Елизавете Петровне.

— Я немало удивляюсь, граф, ваша нация образованнейшая в мире, а защищает турок, этих изуверов, невежд, — не сказал, а нервно крикнул князь Потемкин, бегая по своему кабинету; разговор с Сегюром волновал его.

— Того требует политика, ваша светлость….

— Политика! политика!… А знаете ли вы, граф, теперь вся Европа в праве обвинить Францию, которая так упорно охраняет варварство и чуму.

— Позвольте, князь, заметить, что неприкосновенность Турции есть необходимость для многих держав.

— Уж если вы хотите сохранить Турцию в Европе, эту варварскую страну, то, по крайней мере, согласитесь, что турок необходимо стеснить в более естественных и приличных им границах, во избежание частых с ними войн.

— Я понимаю вас, князь, — вам нужен Очаков и Аккерман, но, ваша светлость, это почти то же, что требовать Константинополя, — это значит объявить войну! — возразил французский посланник князю Потемкину.

— На это, граф, я вам скажу следующее: если турки на нас нападут, мы их, разумеется, разобьем и возьмем такую контрибуцию, какую захотим.

— Может, возьмете и Константинополь?..

— Да, да, граф, может, скоро наступит то вожделенное время, когда на храме Софии снова засияет святой крест, — христианство победит ислам! «Да воскреснет Бог и расточатся врази Его!» — с воодушевлением произнес князь Григорий Александрович.

Излюбленной мыслью Потемкина, до самой его смерти, было завладеть Константинополем и водрузить там вместо полумесяца святой крест.

XVII

В одном из окрестных монастырей древнего Киева, в убогой келье, спасался старец-инок Мисаил, проживший более пятидесяти лет в обители; слава о его святой, подвижнической жизни распространилась далеко за пределы стольного Киева.

Народ шел к старому Мисаилу со своими душевными и телесными недугами.

Для всех у старца-инока было готово слово любви и утешения.

К нему-то за словом утешения и решилась идти княжна Наталья Платоновна Полянская в сопровождении своей подруги Марии Протасовой.

Не без страха и волнения переступили они порог кельи старца-подвижника.

Кроткими и ласковыми глазами посмотрел Мисаил на вошедших к нему в келью благородных девиц.

Обе они подошли к нему под благословение.

— Мир вам, сестрички, — проговорил инок Мисаил, благословляя княжну Наталью и Марию Протасову.

— Откуда вы? — спросил у них старец; по их дорогой одежде он догадался, что гостьи у него важные.

— Из Петербурга, святой отец, — за себя и за подругу ответила Мария Протасова.

— Видно, с царицей прибыли в наш Киев?

— Да, святой отец, мы фрейлины ее величества.

— Так, так… Что же вас, сестрички, привело в мою убогую келейку?

— Спросить, святой отец, духовного совета, что мне делать: у меня был жених и за несколько дней до свадьбы он куда-то исчез. И вот, в продолжение десяти лет, я не получаю от него никакой весточки. Не знаю, жив ли он? Не знаю, как и молиться за него: как за живого или как за мертвого, — печально проговорила княжна Наталья Платоновна.

— Жив человек… Жив твой жених… Молись о его здоровье и обрящешь его, — подумав несколько, проговорил старец.

— Как, святой отец, ты говоришь, он жив? — не скрывая своей радости, воскликнула княжна Полянская.

— Молись, говорю, и обрящешь.

— Господи, какая радость! Твоим словам, святой отец, я верю. Твоими устами говорит сам Бог. Как мне благодарить тебя?

— Не меня благодари, а Господа Бога. И верь, сестричка, что Господь не допустит напрасно погибнуть человеку. Как ни будь сильна кривда-лиходейка, а все же правда-матка ее осилит. Вспоминай своего жениха милостыней и добрыми делами. Твоя милостыня, сестричка, твое добро вернут к тебе и твоего жениха. Надейся на милость Божию.

Княжна Полянская и Марья Протасова простились со старцем-отшельником: княжна хотела дать ему денег, но старец-инок не взял.

— Мне не надо, отдай нищим и неимущим, а мне зачем деньги? У меня и хлеб есть, и угол есть. Отдай деньги тому, кто нуждается. Прощайте! Храни вас Бог! — Инок Мисаил благословил подруг и с миром их отпустил.

О, какою радостью наполнилось сердце княжны, когда она услышала вдохновенные свыше слова старца-подвиж-ника.

— Мари, милая, святой отец своими словами обновил меня. Теперь я верю, что мой милый жених жив. И кто знает, может, и, на самом деле, с ним скоро увижусь, — радостным голосом проговорила княжна, обращаясь к своей подруге.

— А скажи, княжна, наш великолепный князь бросил за тобой свои ухаживания? — спросила Марья Протасова.

— Кажется, после головомойки Марьи Саввишны, Потемкин решил оставить меня в покое.

— Наша Марья Саввишна шутить не любит. Что не так, она ведь и государыне нажалуется. Ее все боятся. На что моя тетушка, и та подчас трусит Марьи Саввишны, хоть за глаза и ругает ее.

— Разве твоя тетя не ладит с ней? — спросила княжна у своей подруги.

— Нет, при государыне они кажутся чуть не приятельницами, а как государыни нет, то готовы друг другу глаза выцарапать. От тетушки мне часто достается за мое хорошее отношение к Марье Саввишне.

— Марья Саввишна — добрая, сердечная женщина.

— Вообрази, княжна, и я о том же говорю; и тетя за это меня ругает и сердится, — с милой улыбкой проговорила Марья Протасова.

В таких разговорах подруги дошли до ворот монастыря и тут совсем неожиданно повстречались с князем Потемкиным.

Григорий Александрович приехал в роскошной придворной карете, запряженной в шесть лошадей, с гайдуками и с ливрейными лакеями.

Княжна Наталья и Марья Протасова удивились и испугались этой встречи; особенно же смутилась и растерялась княжна, она никак не ожидала встретить здесь светлейшего.

Потемкин сам немало был удивлен этой встрече.

Он остановился, окинул беглым взглядом подруг и проговорил:

— Какая неожиданная встреча. Вы были у о. Мисаила.

— Да, князь. Кажется, и вы к нему направляетесь, — оправившись от неожиданности, промолвила Марья Протасова.

— Вы отгадали, я к нему иду. Я давно собирался к этому монаху, который, говорят, хорошо изучил человеческую жизнь и обладает даром предсказывать. Но я этому плохо верю.

— Как, ваша светлость, вы не верите в святость жизни старца?! — с удивлением и досадой спросила Марья Протасова у Потемкина.

— Что же вы так удивлены?

— Признаюсь, князь… Вы не верите в святость жизни старца Мисаила, а сами к нему приехали?

— Я… я делаю то, что многие делают. А вы, княжна, вероятно, ходили спрашивать у старца про свою судьбу, не правда ли? — обратился Потемкин к княжне Полянской.

Она ничего не ответила.

— Что же вы молчите… Вы не хотите сознаться…

— В чем, князь?

— А в том, что ходили гадать к монаху про свою судьбу.

— К иконам гадать не ходят…

— Ну, спрашивать, узнавать… Не все ли равно? Что же вам, княжна, сказал монах? — в словах Потемкина слышалось какое-то раздражение, досада и насмешка.

— Для вас, князь, все равно, что бы ни сказал мне святой отец.

— Княжна, вы сердитесь на меня, презираете? — тихо проговорил Григорий Александрович.

В это время Мария Протасова отошла от княжны.

— Нет, — коротко ответила ему княжна.

— Нет, нет., вы меня презираете… и я, княжна, признаю это достойным… Я достоин вашего презрения…

— Князь, вы, кажется, раскаиваетесь? — поднимая на Потемкина свои чудные глаза, спросила у него княжна Полянская.

— Да, да… раскаиваюсь…

— В добрый час, князь…

— Вы, вы безжалостны ко мне… Я, опьяненный к вам любовью, готов на все, готов к вашим прелестным ножкам положить свою жизнь, а вы…

— Одумайтесь, ваша светлость, что вы говорите и где?… Здесь смиренная обитель, сюда идут со скорбями…

— И я, княжна, скорбный…

— Вы, вы!

— Да, да, я… я… удивлены?

— Признаюсь… вы, могущественный человек в империи…

— А все же, княжна, я скорбный…

— Князь, вы почитаете себя передо мною виноватым, так?…

— Да, да, почитаю.

— Загладьте, ваша светлость, свой проступок…

— Приказывайте чем?

— Верните мне жениха, — тихо проговорила княжна Наталья Платоновна.

— Это… это невозможно… вы желаете, княжна, невозможного, — сухо ответил Потемкин, меняясь в лице. — Я не Бог и не могу воскрешать мертвых, — громко добавил он.

— Мой жених жив…

— Об этом, вероятно, сказал вам тот монах, у которого вы только что были?

— Да, святой отец вселил надежду в мое сердце, он меня много обрадовал. В его слова я верю, князь.

— Это ваше дело… Простите, княжна, я удивляюсь вашей наивности: вы считаете своего жениха живым, когда он давным-давно похоронен… Это даже и не наивность, а просто безумие…

— Считайте меня, князь, безумной, наивной, какой хотите, а все же я вам скажу, что офицер Серебряков, мой милый жених, жив, жив… И я уверена в скорое с ним свидание…

— И все это со слов монаха?

— Если хотите, да — повторяю, я верю в слова святого старца… Прощайте, ваша светлость, нам пора ехать… Мари, куда же ты отошла? Поедем, время, — обратилась княжна Наталья Платоновна к своей подруге. И слегка поклонившись Потемкину, они сели в экипаж.

А князь Григорий Александрович, опустив величавую голову, направился в убогую келейку о. Мисаила.

Он застал святого старца за молитвой. Не желая прерывать свою беседу с Богом, старец не обращал внимания на вошедшего к нему всесильного и могущественного вельможу.

Потемкин был в простом мундире, он не хотел, чтобы сразу узнал монах-подвижник, что у него за гость.

«Светлейший» стоял у двери в келье и, скрестив на груди руки, терпеливо выжидал окончания молитвы старца. Вот молитва кончена; старец вопросительно поднял свои глубокие и умные глаза на Потемкина.

— Благослови, отче, — тихо промолвил Григорий Александрович, подходя под благословение к иноку.

— Бог благословит на все доброе, чадо…

— Ты меня не знаешь?

— Знаю… Ты сильный мира сего… И пришел в мою келейку, чтобы искусить меня, — строго проговорил инок Мисаил.

— За советом к тебе я пришел, а не за тем, чтобы искусить тебя…

— В моем совете ты, князь мира сего, не нуждаешься…

— Если бы я не нуждался, то не пришел бы к тебе, — раздражительно промолвил Потемкин.

— Для искуса и испытанья пришел ты ко мне… Мятежен твой дух, гордыня обуяла тебя… Читаешь ли ты библию?

— Читаю…

— Историю царя Навуходоносора знаешь ли? — все строже и строже спрашивал инок у «светлейшего».

— Знаю, читал.

— Если хочешь быть счастливым и довольным — забудь свое величие… Не походи на вавилонского царя и чаще вспоминай превратность судьбы человеческой. Кто ныне в славе и в богатстве, тот завтра нищ и убог… Твое величие, могущество — все тлен, земля, — наг бо родился и наг в землю отыдешь…

— Ты, старец, предсказываешь мне скорую смерть! — меняясь в лице, воскликнул Потемкин.

— А ты боишься смерти? Не смерти бойся, а греха!

— Да, ты прав, отче, греха надо бояться. Я старался заглушить в себе этот страх… Я… я грешник, — с глубоким вздохом проговорил Потемкин.

— Покайся, освободи свою душу от греха, — посоветовал ему инок Мисаил. — И главное, не гордись своим величием, помни, что на земле ничто не вечно, — тихо добавил он.

— Помолись за меня, отче…

— Я за всех молюсь.

— В твоей молитве я нуждаюсь больше других…

И гордый всесильный вельможа низко поник своей тщеславной головой перед слабым телом, но крепким духом старцем-подвижником.

Прощаясь с ним, Потемкин предложил ему денег.

— Мне не надо; отдай неимущим, нуждающимся, а я взыскан от Господа, нужды ни в чем не имею…

Сколько ни просил князь Григорий Александрович, старец не принял от него подаяния.

Светлейший оставил его келью, унося в своем сердце глубокое уважение к старцу.

Простые, сердечные слова отшельника заставили задуматься «великолепного князя Тавриды».

«Он смерть мне предсказывает… Неужели я скоро умру? Мне хочется жить; мне надо жить… Надо хоть одну часть совершить того, что я задумал; а задумал я многое. Неужели и меня ждет такая же участь, как царя вавилонского Навуходоносора? Этот прозорливый старец меня к нему приравнивает. Да, да, надо смирить мне свою гордыню, оставить все и ждать смерти, — по словам старца так… Нет, нет, к бездействию я не привык, жизнь во мне бьет ключом, я не стар еще и успею замолить свои грехи под старость», — таким размышлениям предавался Потемкин, вернувшись к себе.

Ему доложили о приезде Суворова.

— Александр Васильевич, как я рад вашему приезду, — идя навстречу к своему гостю, весело и ласково проговорил Потемкин.

Герой Суворов с удивлением посмотрел на светлейшего; он никак не ожидал такой встречи.

Потемкин почему-то недолюбливал Суворова; может, завидовал его воинским успехам, его гению полководца.

— Садитесь, голубчик, и станем говорить, и говорить о многом. Вы, Александр Васильевич, догадываетесь, о чем я буду с вами речь держать?

— Догадываюсь, ваша светлость; помилуй Бог, догадываюсь.

— Ну, скажите, о чем?!

— О, турках, ваша светлость!

— Отгадали, отгадали. Эти варвары, эти поклонники ислама, как бельмо у меня на глазу.

— Надо снять, ваша светлость, это бельмо — снять, помилуй Бог!

— Сними, друг Александр Васильевич, сними, сослужи эту великую службу земле русской. Давай, герой, мне свою руку, и мы с тобой пойдем бить турок. Мы выгоним их из Европы, мы водрузим крест на храме св. Софии. Послужим, Александр Васильевич, и Богу, и матушке-царице, а там и на покой. Эта служба моя последней будет, — задумчиво промолвил светлейший, переходя вдруг с веселого тона на печальный. — Да, да, я выгоню турок из Европы и это будет последняя моя служба. Этим я надеюсь искупить все, — как бы сам с собой проговорил Потемкин.

— План хорош, ваша светлость, больно хорош, помилуй Бог! Только дадут ли вам его выполнить, — заметил князь Суворов.

— Кто… кто посмеет?

— Франция, ваша светлость, и другие европейские государства вступятся за турок. А то бы мы их вот как расчесали, помилуй Бог!

— Так и будет. Хотя бы вся Европа на нас вооружилась, а все же мы с тобой, Александр Васильевич, выгоним турок… Не так ли?

Долго еще князь Потемкин вел оживленный разговор с Суворовым.

Оба они увлекались и создавали широкие планы относительно наших дел на Востоке.

XVIII

Княжна Наталья Платоновна Полянская не ошиблась, говоря князю Потемкину, что ее жених жив.

Хоть героя нашего романа и вычеркнули из списка живых людей и похоронили его с воинскими почестями, но он был жив.

Нам придется вернуться на целые десять лет назад, к тому времени, когда Серебрякова напоил до потери сознания, подсыпав ему в вино «дурману», проходимец Михайло Волков.

После такого угощения бедняга Серебряков не скоро очнулся; так его и увезли из Петербурга.

А когда он очнулся, то был уже далеко от города.

Серебряков застонал от головной боли, открыл глаза и с удивлением осмотрелся кругом.

Он находился в душной низкой избе, с закоптелыми стенами, с двумя маленькими оконцами.

Серебряков лежал на каких-то подмостках, заменявших ему кровать; он с трудом встал, так как все тело у него болело, ныло, и подошел к покосившейся двери, чтобы ее открыть, но дверь оказалась запертой снаружи.

— Что это, никак я опять очутился в запоре, — вслух проговорил Серебряков и приблизился к окну. Взглянув в него, он невольно подался назад: у окна стоял с ружьем в руках солдат.

— Меня стерегут, часовой с ружьем… Что все это значит? Где я? И что со мной? Неужели опять под арестом!… Но ведь меня выпустили из крепости… Мне попался какой-то странный человек, он угостил меня на Невском в кабачке и вином, и едой… Куда-то повез… Я все это припоминаю… Я уснул и долго ли спал — не знаю… Надо узнать, что все это значит?

Серебряков подошел к двери и стал в нее барабанить и руками и ногами.

Послышался стук замка; дверь кто-то отпирал; вот она отворилась, и на пороге появился Михайло Волков. Недобрым взглядом окинул он Серебрякова и холодно спросил:

— Что вы стучите?.

— А это вы, вы… Вы прикинулись моим приятелем… Скажите, куда вы завезли меня? Где я? Я помню, вы поили меня вином и куда-то повезли? Ну, что вы молчите, говорите же, говорите? — быстро сказал Серебряков, теребя за рукав Волкова.

— Прежде всего оставьте мой рукав и успокойтесь.

— Мне успокоиться, мне? Когда я из одного несчастия попадаю в другое, из одной тюрьмы в другую… Мне успокоиться!

— А если вы станете волноваться и кричать, то я уйду.

— Уходите, уходите, и я уйду, — нервно крикнул Серебряков.

— Нет, вы не уйдете.

— Как не уйду?

— Да так, вы будете сидеть здесь под замком.

— Под замком? Опять под замком? Стало быть, я…

— Вы — мой арестант, — невозмутимо промолвил Волков, торжествующим взглядом посматривая на Серебрякова.

— Арестант… Вы… вы… смеетесь надо мной.

— Не думаю…

— Как же я попал к вам под арест… Кто же вы?

— Я сыщик, только не простой, а главный.

— Что вы сказали?… Вы… вы сыщик; как же это вы поили меня вином сегодня…

— Вы ошиблись, это было не сегодня, а вчера, вы проспали почти сутки… Мне надо было увезти вас из Питера без скандала, тихо, вот я напоил вас и увез из Питера.

— Так это вы притворились, что мне сочувствуете!

— Уловка, хитрость сыщика.

— Честная уловка, нечего сказать, — желчно промолвил бедняга Серебряков.

— Что делать, — служба.

— Куда же вы меня везете?

— Я не должен бы вам этого говорить, но я питаю к вам какую-то симпатию.

— Так, так… эта симпатия и заставила вас напоить меня до бесчувствия и предательским образом завладеть мною.

— Повторяю, моя служба заставила меня так с вами поступить.

— Благородная же ваша служба.

— Службы бывают всякие, государь мой.

— Да не в том дело, говорите, куда вы меня везете?

— Далеко, очень далеко…

— Да, куда, куда? — не спросил, а нетерпеливо крикнул Серебряков.

— В Сибирь, — холодно ему ответил Волков.

— Не может быть!… Я не совершил никакого преступления, за что же меня ссылать в Сибирь, что я сделал?

Бедным Серебряковым овладело отчаяние.

— Я ничего не знаю и исполняю, что мне приказано. Я жалею и сочувствую вам…

— Не нуждаюсь я ни в вашей жалости, ни в вашем сочувствии. Слышите ли вы?

— Слышу, не глухой и притом вы так кричите, что услышал бы и глухой…

— За что же эти муки, за что?… Ведь меня нашли невиновным и выпустили из крепости…

— Это, государь мой, была одна только комедия — вы осуждены, а вам только сказали, что вы помилованы…

— Но ведь меня выпустили, я ходил на свободе… Я… я мог бы куда-нибудь уйти, уехать…

— Никуда бы вы не ушли и никуда бы не уехали.

— Почему, почему?

— А потому что я следил за каждым вашим шагом, за каждым вашим движением.

— Этого еще не хватало, чтобы в Сибирь меня отправить, ни в чем невиновного.

— Послушайте, Серебряков, мне вас жаль и я хочу вам помочь, — после некоторого размышления промолвил Волков.

— И за помощь потребуете деньги, а у меня ничего нет, я… я нищий.

— А вы слушайте и не перебивайте меня. Денег с вас теперь я не спрошу, вы отдадите тогда, когда женитесь на княжне Полянской.

— Как, разве вы знаете!… — с удивлением воскликнул Серебряков.

— Я сыщик и должен все знать. Итак, когда вы женитесь на княжне, в ту, для вас счастливую пору вы мне дадите тысячи две-три…

— Вы смеетесь надо мною, господин сыщик, я… я никогда не женюсь на княжне.

— Женитесь, если будете меня слушать… Если я вам помогу бежать из-под конвоя, то устрою и вашу свадьбу.

— Вы мне хотите устроить побег?

— Разумеется. Я и сам с вами убегу, потому что ремесло сыщика мне страшно надоело…

— Вы… вы говорите правду?

— Неужели стану врать…

— Но куда же мы убежим?

— В Турцию…

— Возможно ли в Турцию…

— Там мы будем в полной безопасности. Итак, по рукам, что ли!

— Знаете, я не верю в искренность ваших слов, не верю… И вы… вы безжалостно надо мной смеетесь…

— Дело ваше…

— Бежать в Турцию без гроша в кармане…

— О деньгах не заботьтесь… Хотите, скажу я вам чистую правду, откуда у меня явилось желание вам помочь.

— Говорите!

— Я подкуплен помогать вам.

— Кто же вас подкупил?

— Ваша невеста.

— Княжна! — удивленный и обрадованный, воскликнул Серебряков; он, не сознавая злого умысла проходимца Волкова, шел на его удочку.

— Княжна вас любит. Она дала мне много денег, чтобы я вас избавил от Сибири. Вот я и решился вас освободить и самому скрыться с вами… Россию для укрывательства я не выбрал, потому что оставаться вам здесь более чем опасно, и я выбрал Турцию, там мы будем в полной безопасности, пройдет известное время — об вас позабудут, и тогда мы с вами вернемся в Россию.

Волков говорил так убедительно и так искренно, что нельзя было ему не поверить.

— Согласны, что ли?

— Что же еще спрашивать? Кому же не мила воля-матушка!…

— Ну, так этой же ночью вы будете на свободе, только чур! — слушать меня и верить мне.

— Но как это вы сделаете?

— Очень просто, я прикажу конвойным солдатам спать, этому они будут очень рады, и мы с вами убежим.

— Нас могут поймать?

— Не бойтесь, не поймают, так все обдумано, все устроено… за нами не будет погони.

— Неужели мы будем идти пешком?

— Зачем, мы найдем подводу до русской границы и, благополучно перебравшись через нее, очутимся на воле, на просторе.

— Но я не изменю никогда своему отечеству, так вы и знайте.

— Вас никто не заставляет изменять. В Турции мы проживем не более года. Пройдет год, и вы вернетесь в Россию и непременно женитесь на княжне.

— Даже непременно? — усомнился Серебряков.

— Вы опять не верите в мои слова? Итак, решено, — сегодня ночью мы с вами убежим сначала в Москву, а оттуда в Крым; сядем на корабль и поминай нас, как звали.

— А от Питера мы далеко отъехали?

— Без малого верст двести. Итак, ждите меня ночью.

Проходимцу и бездельнику Волкову нетрудно было обмануть злополучного Серебрякова; он, несмотря на все несчастия и все превратности судьбы, был слишком доверчив. А Волков так хитер и находчив, что ему не составило большого труда уверить Серебрякова в искренности своих слов и забрать его совсем к себе в руки. Разумеется, солдат, дежуривший с ружьем у оконца избы, в которой сидел под замком Серебряков, был не кто иной, как мастеровой парень, за гривну серебра взявшийся изобразить из себя солдата, надевший солдатскую амуницию. Михайло Волков опьяневшего от дурмана и вина Серебрякова в крытой кибитке привез в одну бедную деревушку, находившуюся в двухстах верстах от Петербурга и стоявшую невдалеке от большой дороги.

Все это расстояние Серебряков, как уже сказали, спал как убитый; вез его Волков в сопровождении нанятого, переряженного парня и глуповатого мужика-извозчика.

Михайло Волков, имея злой умысел, решился выдать себя за старшего сыщика — этим он думал невольно заставить Серебрякова покориться своей участи.

И Волков достиг этого вполне: Серебряков под гнетом несчастия поверил в слова Волкова и смотрел на него, как на сыщика, которому поручено довезти Серебрякова до места ссылки.

Бедняга Серебряков с нетерпением стал ждать вечера и ночи.

Ночью Волков дал слово выпустить его на волю.

«Только бы мне быть на воле, тогда уж я оправдаю себя… Да и князь Платон Алексеевич заступится за меня… За что же меня ссылать? Что я сделал? Это просто недоразумение… Я… я постараюсь доказать свою невиновность… Кто знает, может, этот сыщик и на самом деле поможет мне жениться на княжне? Если верить словам сыщика, то княжна подкупила его спасти меня… Стало быть, она не забыла меня… Помнит… Только зачем сыщик везет меня в Турцию? Разве здесь, в России, и укрыться мне нельзя? Ведь только на время… потом я снова вернусь на родину», — таким размышлениям предавался Серебряков, ожидая прихода Волкова.

Вот и полночь, глубокая, мрачная…

В деревеньке давно уже все улеглись на покой.

Наступила глубокая тишина, нарушаемая только иногда собачьим лаем.

В самую полночь, как дух злобы, явился перед несчастным Серебряковым Михайло Волков.

— Все готово, бежим, — поспешно проговорил он, войдя в избенку.

— А конвойные солдаты? — спросил у Волкова Серебряков.

— Давным-давно храпят, их и пушкой не разбудишь; ну, следуйте за мной.

— Куда же мы пойдем?

— Туда, куда нужно, поспешите.

— Я… я ничего не вижу, — промолвил Серебряков, идя ощупью за Волковым.

Ночь была, как говорится, «хоть глаз выколи», на небе ни одной звездочки.

— Давайте руку, я помогу вам идти.

— А вы разве видите в темноте?

— Я всегда вижу и днем, и ночью.

— Хороши же у вас глаза…

— Я сыщик и должен иметь зоркий глаз.

В совершенной темноте вел Волков доверившегося ему Серебрякова.

Так прошли они некоторое расстояние.

За деревенской околицей их дожидалась тройка лихих коней, запряженная в крытую повозку.

Серебряков едва мог разглядеть лошадей и повозку.

— Садитесь, — повелительно промолвил Серебрякову Волков, показывая ему рукою на повозку.

— Как, вы уже и коней припасли?

— Зевать не стану.

— Ведь мы вперед в Москву поедем? — усаживаясь в повозку, спросил Серебряков.

— Разумеется… только там останавливаться не будем.

— Почему же?

— Какой вы пренаивный человек, господин Серебряков… спрашиваете, почему мы не остановимся в Москве; во-первых, я не имею ни малейшего желания угодить в руки полиции; а во-вторых, я должен поспешить выполнить поручение княжны Натальи Платоновны и отвезти вас в укромное местечко.

— Как, разве княжна вас о том просила?

— Разумеется, и все деньги, которые мне придется тратить на дороге, — это ее деньги.

— Милая, милая, она заботится обо мне, жалеет меня.

— Ну как вас не жалеть, я и не невеста ваша, а все же вас жалко, — с злой усмешкой проговорил Волков.

Повторяем, он так натурально врал, что все его слова можно было принять за непреложную истину.

Серебряков ему верил.

Михайло Волков и Сергей Серебряков ехали очень быстро.

Большой дороги они избегали и ехали по проселочной; кормить лошадей останавливались в таких деревнях и селах, где нет постоялого двора, и ехали большею частью ночью.

В Москву приехали они ночью и ночью же, не останавливаясь, выехали из нее.

А бедняге Серебрякову хотелось хоть ненадолго остановиться в родной ему Москве; хотелось ему также взглянуть на тот дом, где жила его возлюбленная княжна Полянская, и если удастся, то послать ей с кем-нибудь весточку.

Об этом он сказал Волкову.

— Ни на час, ни на одну минуту, — возразил ему Волков. — Я не хочу, чтобы вы и я очутились в руках полиции, — сухо добавил он.

— Мне хочется узнать, в Москве ли княжна Наталья Платоновна.

— Успокойтесь, ваш предмет в Питере. Я это хорошо знаю, да и вы, чай, тоже знаете.

— Когда меня выпустили из крепости, княжна точно была в Питере.

— И теперь там же, потому недели еще не прошло, как вас выпустили из крепости.

Серебряков не стал более возражать своему спутнику, потому и сам согласился, что княжны не может быть в Москве.

«Если бы князь выехал и в один день с нами, и то не мог бы упредить нас. Князь едет слишком медленно», — подумал он.

Проезжая Москвою, Серебряков стал усердно креститься на видневшиеся кремлевские позлащенные главы соборов и монастырей.

— Прощай, Москва родимая, приведет ли Бог меня опять скоро увидать тебя, — тихо, со вздохом проговорил Сергей Серебряков.

Он как был предчувствовал, бедняга, что расстается с Москвой надолго, и, как увидим, далее предчувствие его не обмануло.

XIX

После долгого и утомительного путешествия Михайло Волков, подкупленный Потемкиным, привез злополучного Сергея Дмитриевича Серебрякова в Крым.

Продолжительная, почти безостановочная езда разбила наших путников.

Как ни здоров был Михайло Волков, а все же и он нуждался в отдыхе, а про Серебрякова и говорить было нечего, — его привез Волков в Крым почти больным.

Они на время сняли себе помещение в татарской деревушке, на берегу моря.

Благотворный воздух Крыма, его чарующая природа — все это скоро укрепило расшатанное несчастьем здоровье Серебрякова; он стал много спокойнее и долгие часы просиживал на берегу моря, любуясь и восхищаясь его картинами.

А между тем Волков пропадал по целым дням и возвращался домой поздним вечером, даже ночью.

И на вопрос Серебрякова, где он бывает, так ему ответил:

— Все хлопочу о деле, государь мой.

— О каком деле?

— Дела у меня разные бывают — теперь хлопочу, как нам отсюда поскорее удрать.

— Куда же спешить, здесь так хорошо, я желал бы навсегда остаться в Крыму.

— А все же долго быть здесь нам нельзя.

— Да почему?

Серебрякову не хотелось уезжать из Крыма, он так его полюбил.

— Опять вопросы да вопросы! Сказано, нельзя нам здесь быть, и вся недолга, — грубо и с неудовольствием ответил Волков.

— Я удивлен — почему?… Ведь тут уж нам бояться нечего.

— Я я говорю, есть чего!… Ты, сударь мой, не чуешь, что и здесь нас схватить могут и привезти обратно в Россию на расправу. Ведь солдаты, что стерегли меня, давно вернулись в Питер и оповестили начальство о нашем побеге. И ты думаешь, теперь нас не ищут? Чай, целую погоню за нами послали, а сыщики, мои благородные сослуживцы, с ног сбились, нас искавши, — говорил Михайло Волков.

— Но здесь нас едва ли отыщут, — пробовал возражать ему Серебряков.

— Не знаешь ты, сударь мой, искусства сыщиков, есть из них такие, что на дне морском отыщут, из могилы выроют.

— Так, стало быть, отсюда уезжать надо?

— Всенепременно.

— Когда же?

— А чем скорее, тем лучше и безопаснее, я уже сторговался с капитаном корабля, и завтра мы уезжаем.

— Так скоро…

— Говорю тебе, чем скорее, тем лучше и для тебя, и для меня.

А спустя часа два-три после этого разговора Михайло Волков вел с одним татарином, торговцем «живым товаром», такой разговор:

— Сказано, сто золотых и ни копейки меньше, — грубо проговорил старику Волков.

— Дорого, господин, высок цена, — возражал и торговался с ним торговец «живым товаром». Довольно сносно говоривший по-русски, хотя и с татарским акцентом.

— Дешево еще беру с тебя, а ты, свиное ухо, не торгуйся…

— А ты не лайся, пес! — татарин освирепел и быстро выхватил из-за пазухи нож.

Но Волков того быстрее ударом по руке вышиб у татарина нож.

— Ты, татарская образина, ножом меня не испугаешь, у меня вот какой есть гостинец для тебя.

Волков показал татарину заряженный пистолет.

Татарин присмирел и стал оглядываться по сторонам, нет ли кого, к кому бы он мог обратиться за помощью.

Место, где разговаривали Волков и татарин, было совершенно пустынное и безлюдное.

— Не смотри, татарин, тут к тебе никто не придет на помощь… ты весь в моих руках, — насмешливо проговорил Волков, размахивая пистолетом.

— Оставь пистоль, оставь и давай, господин, с тобою торговаться, и возьми с меня за невольника пять десятков золотых…

— Мало, давай восемь десятков и, черт с тобой, наживай деньги.

— Цена велик, бакшиша не будет.

— Тебя как звать-то? — спросил Михайло Волков у татарина.

— У меня не одно имя, а много.

— Сказывай самое главное?

— Ибрагим.

— А ты слушай, Ибрагим… ведь продаю тебе невольника не простого, а знатного рода: он дворянин…

— Какого рода невольник, для меня все равно, был бы он только здоров и силен.

— Мой невольник здоров и силен…

— Ну, хорошо, я добрый, пять золотых накину…

— Давай семьдесят пять.

Велики деньги.

— В Константинополь свезешь, получишь вдвое.

— А нельзя ли выкуп взять за невольника? — спросил татарин.

— С кого же ты будешь брать?

— У невольника есть отец, мать?

— Никого у него нет, и выкупа тебе никто не даст…

— Почему, господин? Я в Россию его свезу.

— Ну что же, вези, только ведь там голову тебе срубят, — уверенным голосом проговорил Михайло Волков.

— За что же?

— А ты поезжай, там тебе и скажут, за что про что головы тебя решат.

— Ни-ни, в Россию не поеду ни за что… Бери, господин, шестьдесят за невольника.

— А ты не торгуйся, Ибрагим.

— Цена высок, цена высок…

— Заладил, как ворона. Давай семьдесят золотых и владей невольником.

— Шестьдесят пять.

— Семьдесят, говорят тебе!

— Шестьдесят пять.

— Ну, черт с тобой.

Торг наконец был заключен, и несчастный Серебряков был продан, как крепостной раб, в тяжелую неволю.

Он, разумеется, ничего не знал.

Михайло Волков вел свое постыдное дело очень тонко и искусно.

Ему во что бы то ни стало нужно было исполнить данное Потемкину слово убрать куда-нибудь подальше его соперника.

У Волкова явилась адская мысль продать в неволю беднягу Серебрякова.

«Этим способом Потемкин навсегда отделается от своего соперника. И убийства не будет совершено, как этого он желает… Выходит, и волки сыты и овцы целы, и я буду с деньгами… за гвардейского офицера я получу хороший куш», — так раздумывал негодяй, предвкушая выручку за «живой товар».

И, вот чтобы исполнить свой бесчеловечный замысел без сопротивления и шума, Михайло Волков во время ужина незаметно подсыпал в чарку с вином Серебрякову дурмана. Этот дурман сослужил уже однажды службу Волкову и надолго усыпил Серебрякова.

То же произошло и теперь. Серебряков крепко заснул и не слыхал, что с ним произошло, как его ночью притащили на берег моря и втащили в корабль, готовый к отплытию в Константинополь.

Когда же очнулся Серебряков, то удивлению его не было предела.

Он увидал себя связанным, лежавшим на палубе большого корабля, наполненном пассажирами разного рода и товаром.

Доза дурмана, всыпанного в вино Серебрякова, была так велика, что он проспал более суток и проснулся со страшной головной болью.

Он посмотрел на свои отекшие от веревок руки; посмотрел на корабль, на котором его везли куда-то; бросил взгляд на волнующееся море и на безоблачное голубое небо.

«Что это значит?… Руки у меня связаны, и я на корабле, меня везут куда-то?… Может, в Константинополь, а может, куда и в другое место?… Но зачем мне связали руки? И где же Волков, что его не видно?»

— Теперь я не сомневаюсь, что попал в ловушку, — проговорил вслух бедняга Серебряков и позвал своего мучителя.

Но ему никто не откликнулся.

Михайло Волков был далеко по дороге в Россию.

Было раннее утро, и на корабле была тишина, пассажиры еще спали.

— Господи, что все это значит, кому я попался и куда меня везут? Как у меня страшно болит голова и руки ломит…

— Ты что говоришь? — спросил недовольным голосом у Серебрякова подошедший к нему татарин Ибрагим; он потягивался и зевал; лицо у татарина было очень суровое и некрасивое, изрытое оспой.

— Скажи мне, где я? — спросил Серебряков у татарина.

— Глаза-то у тебя есть, чай, видишь, на корабле, — грубо ему ответил Ибрагим.

— Куда же меня везут?

— В Константинополь.

— Зачем?

— Продавать.

— Как, как ты сказал? — не переспросил, а со стоном воскликнул бедняга Серебряков.

— Продавать везу тебя, — спокойно ответил ему татарин.

— Продавать, продавать… Как же это так?

— Да так; выведу тебя на рынок и продам…

— Кто же, татарин, на это дал тебе право?

— Спрашиваешь, кто дал мне право? — мое золото.

— Я… я не понимаю…

— Я купил тебя; ты мой невольник…

— Купил меня… у кого же?

— У того товарища, который с тобой жил в нашей деревне.

— У Волкова… Волков меня продал?

— Да, да, продал… И за хорошую, пес, цену продал.

— Возможно ли? Господи… Что же это? Ведь с ума можно сойти… Меня продали… я… я невольник.

В голосе несчастного слышно было отчаяние.

— Да, да… ты мой невольник. Но ты не бойся, если будешь мне покорен, я бить тебя не буду и стану хорошо кормить и вина давать. Надо тебя вперед откормить, а то ты и худ, и плох… Такого невольника никто не купит.

— Что же это? За что эти муки, эти наказания?! — Бедняга тихо и судорожно зарыдал; все свое страшное горе хотел он выплакать слезами.

— Плачешь… у, баба, баба… Ну, дай я развяжу тебе руки…

Ибрагим поспешно развязал руки Серебрякова.

Видно, татарину стало жаль своего невольника, его горькие слезы тронули грубое, погрязшее в наживе сердце продавца «живого товара». А на своем веку много видал он слез и рыданий.

— Будешь покорен, я буду к тебе добр и продам тебя в хорошие руки, где бить тебя не станут, — утешал рыдавшего Серебрякова Ибрагим.

— Нет, лучше смерть, чем неволя, я… я умру….

— Зачем умирать, живи; я деньги за тебя заплатил, хорошие деньги.

— Ты меня купил для продажи? — переставая плакать, спросил Серебряков у татарина.

— Известно, для продажи… Ты мне не надобен. Кто даст за тебя барыш, тому и продам.

— Что же это? Меня продают, как какую-нибудь вещь; лучше разом прекратить страдания и броситься в море, чем жить в тяжелом рабстве, — тихо произнес Серебряков.

В отчаянии он решился покончить с собою и стал выжидать удобного времени. Хитрый татарин понял его мысль и стал следить за невольником.

Ему не человека было жалко, а денег, затраченных на него.

Татарин на ночь крепко привязывал несчастного Серебрякова на палубе к мачте, а днем не отступал от него ни на шаг.

Когда первый порыв отчаяния прошел у Серебрякова, он волей-неволей принужден был примириться со своим положением. Серебряков был верующий христианин. Мысль о самоубийстве он старался прогнать от себя.

Серебряков был молод, ему хотелось жить. Живут и в несчастьи люди и не ропщут на свою судьбу… «Что же делать, надо и мне смириться и нести крест, данный мне Богом».

И бедняга невольник смирился и стал выжидать, куда еще судьба его забросит.

Татарин Ибрагим дорогою обходился с ним довольно гуманно и, догадавшись, что его невольник теперь успокоился, не стал на ночь привязывать его к мачте.

Кормил он Серебрякова хорошо и для подкрепления давал ему крепкого виноградного вина.

— Ты затем меня и кормишь сытно, чтобы я не отощал, ведь так? — как-то раз спросил он у татарина.

— Затем, затем… Тощего тебя никто не купит, никому ты не нужен.

— Ты свези меня, Ибрагим, в Россию, там за меня тебе дадут очень большой выкуп, — посоветовал татарину Серебряков.

— Нет, нет, выкуп не дадут, а голову с меня снесут.

— У нас в России не существует теперь казни, и опасаться тебе, Ибрагим, нечего.

— Разговаривай! Меня не проведешь… Свези я тебя в Россию, ты первый же моей казни потребуешь. Не в Россию я тебя свезу, а в Турцию и там продам. Ведь не одного тебя везу я на продажу, а поболе двух десятков невольников и всех вас продам на рынке в Константинополе.

И на самом деле, татарин вез несколько невольниц и невольников для продажи; такая же участь предстояла и несчастному Серебрякову.

XX

После долгого плавания по Черному морю корабль, на котором, в числе других невольников, находился Сергей Серебряков, бросил якорь у Константинополя, на одной из пристаней Босфора.

Татарин Ибрагим со своим «живым товаром» с корабля пошел по кривым и узким улицам, и притом грязным, вонючим, потому что турки не стеснялись выбрасывать на улицу всякую нечистоту, даже падаль; голодные собаки целыми стаями бродили по улицам и переулкам Константинополя, рылись в отбросах и пожирали падаль. Воздух на улицах бы наполнен миазмами, так что у бедного Серебрякова, и без того ослабевшего от плавания, кружилась голова, и он едва мог идти.

Серебрякова и других невольников, в числе их находились две-три женщины, татарин Ибрагим со своими вооруженными слугами пригнали к какому-то сараю, построенному из камня; сарай был довольно просторный, но совершенно лишенный света.

Невольников вогнали в этот сарай, принесли им еды, состоявшей из плохой баранины и хлеба, вместо питья дали какую-то бурду — воду, немного разбавленную красным вином, и заперли их на ночь на замок.

Невольники, усталые, измученные, улеглись спать на голом полу; им не дали даже соломы для спанья; лег и Серебряков; но сон был далек от него. Невольники были разных наций, а большинство из них армяне и персияне, и никто, конечно, не говорил по-русски, так что Серебрякову пришлось находиться в среде невольников, так сказать, особняком; невольники не обращали на него никакого внимания.

Едва только прошла ночь и улицы Царь-града осветило раннее солнце, как Ибрагим со своими работниками вошел в сарай, разбудил спавших невольников и погнал этот «живой товар» на рынок для продажи.

Торговля рабами шла в Константинополе открыто и никем не преследовалась.

«Промышленники этого рода так открыто вели свои дела, то обязаны были, как торговцы всяким другим товаром, записываться в гильдию и получали патент на торговлю. Многие из них, окруженные толпою невольников и невольниц разных наций, предпринимали путешествия в главнейшие города Европейской Турции, где они являлись к турецким вельможам. Невольников и невольниц выставляли в ряд, вельможи расхаживали, осматривали их и торговались. Барышник часто заламывал такую цену, что турок, при всем желании пробрести новую невольницу, давал только половину требуемой суммы, а в придачу предлагал двух-трех старых рабов. Таким образом, меняли и продавали людей, точно дело шло о каком-либо животном»[13].

Ибрагим на рынке выбрал самые лучшие места и расставил своих невольников и невольниц в ряд; невольницы были уже пожилые, поэтому не находили себе покупателей; однако татарину посчастливилось и он скоро продал почти всех невольников; осталось немного.

Серебрякова, бледного как смерть, торговец-татарин поставил на самом видном месте; он рассчитывал на выгодную продажу «русского пленника». Русские очень редки на продажном рынке.

Ибрагим на чем свет стоит расхваливал свой товар, в особенности же русского пленника.

Турки осматривали оставшихся от продажи невольников, бесцеремонно вышучивали их, приказывали открыть рот и смотрели на зубы.

С каким-то особенным терпением бедняк Серебряков переносил все то унижение, какому он подвергался, как продаваемый на рынке невольник.

Его точно так же осматривали и ощупывали со всех сторон, так же заставляли открывать рот.

Татарин Ибрагим, ведя на рынок Серебрякова, нарядил его в какой-то полувосточный, полуевропейский наряд.

Ибрагиму на рынке, как уже сказали, повезло, он продал, и притом довольно выгодно, и остальной свой «живой товар»; остался непроданным один только Серебряков, — он был так худ и бледен, что его никто не решался покупать, несмотря на все выхваливания продавца-татарина.

— Почтеннейший паша, купи этого невольника, он молод, крепок, силен и ловок, будет работать за десятерых, право, купи, а я уступлю, возьму только свою цену, — громко говорил татарин, обращаясь к какому-то турку в чалме; турок был седой старик.

— А сколько возьмешь? — спрашивает его покупщик-турок.

— Свою цену, сто золотых.

— Сто золотых за такого раба… Да ты рехнулся, пес, он не стоит и половины.

— Помилуй, господин, невольник здоров, а бледен он от усталости; из ста золотых немного уступлю.

— Долго торговаться, меня рабом ты не надуешь. Нет ли у тебя невольниц молодых, я куплю, хорошие дам деньги.

— Невольниц продал, господин, а были хорошие невольницы, молодые, красивые.

— А что для меня, пес, не поберег? За невольниц-краса-виц я не пожалею золота, много, много золота дам, только доставь мне для гарема красивую невольницу, — говорил старик-турок Ибрагиму.

— Доставлю, господин, доставлю.

— А когда доставишь?

— Скоро, господин.

— А не обманешь, пес?

— Зачем обманывать, господин, ты мне золото, а я тебе красотку.

— Да, да… гяур… я тебе золото, а ты мне черноокую красотку…

— А невольника, господин, купи, задешево отдам, — опять предлагает Ибрагим покупателю несчастного Серебрякова.

— Такого и даром не возьму; мне нужен невольник сильный.

Правоверный, проговорив эти слова, отошел от продавца «живым товаром».

— Вот и считай барыш, немало золота я дал за этого дохлого русского, а его никто не покупает; куда мне теперь его девать? Придется прежде откормить хорошенько, а то и на самом деле он на мертвеца похож… Откормлю, а там и на рынок — надо товар лицом продавать, говорит русская пословица… — рассуждал сам с собой татарин.

А злополучный Сергей Серебряков, безропотно покорившийся своей судьбе, стоял на рынке молча; обросшая длинными волосами его голова была печально опущена; выразительное, красивое лицо, обросшее бородой, было мертвенно бледно; от нравственного потрясения, от страшного, безысходного горя он едва держался на ногах.

Какую душевную муку переносил этот страдалец, жертва людской несправедливости, людской злобы!

— Эй, ну, что ты опустил свою башку, ты ровно умирать собрался! Приободрись хоть немного; раскис, словно баба…. Ведь и то никто тебя у меня не покупает. Ну, что ты стоишь, ровно казни ждешь! — прикрикнул татарин на Серебрякова.

— Лучше было бы мне, если бы ты меня убил, — с глубоким вздохом промолвил ему в ответ злополучный Серебряков.

— Убить тебя? А кто же вернет мне золото, которое я заплатил за тебя… Нет, русский, ты не умирай и смерть себе не накликай… Вот я найду покупателя, продам тебя… Тогда ты волен с собой делать что хочешь.

— А как бы мне хотелось умереть!

— Сделай милость помирай, только вперед дай продать тебя… Ну, делать нечего на рынке, пойдем.

— Куда?

— Туда, где мы остановились… Торчать тут нечего — рынок окончен. Через два дня опять будет рынок, может, тогда и посчастливится мне с тобою развязаться, продам тебя хоть в убыток, надоел ты мне.

Татарин Ибрагим опять повел Серебрякова в тот сарай, где он был на ночь заперт в чиеле других невольников.

Теперь в огромном сарае бедняга был один.

Сжалился над ним татарин и дал ему верблюжью шкуру, в нее-то и завернулся Серебряков; теперь ему не так было холодно спать на полу.

Серебряков к своему тяжелому положению стал мало-помалу привыкать; мы уже сказали, что он совершенно покорился своей участи; первое время мысль о самоубийстве преследовала его, он искал случая покончить с собой.

Но Серебряков, как уже сказали, был верующий христианин. Это и останавливало его от самоубийства:

«Надо терпеть до конца… Испить чашу горести до дна и покориться своей судьбе», — так часто думал молодой офицер, и вот эта злодейка-судьба привела его на рынок, где продавали рабов-невольников.

Наконец татарин Ибрагим продал его какому-то богатому турку…

— Ну, слава Аллаху, наконец-то мне удалось сбыть тебя с рук. А все же пришлось взять убыток… десять золотых убытку… Вот тут и считай барыши. Прощай, русский, служи своему новому господину хорошенько, жить тебе и не будет плохо… турок богат, кормить тебя хорошо будет, — с такими словами обратился Ибрагим, передавая его покупателю-турку.

— Стало быть, ты продал меня? — тихо спросил у него Серебряков.

— Да, да, продал, хоть и с убытком, а все же продал.

— Кто же меня купил?

— А вот этот турок; он паша очень богат и знатен; тебе жить не плохо будет, только служи хорошенько, — утешал татарин Ибрагим Серебрякова, показывая на купившего его турка.

— Ты бы лучше увез меня, с собою.

— Нет, нет… Зачем ты мне?..

— Тебе бы за меня в России выкуп дали.

— Теперь, русский, поздно про то говорить. А вот какой совет тебе дам, — слушай, русский.

— Слушаю, говори.

— Убеги от турка.

— Легко сказать, убеги…

— И сделать-то не больно трудно. Наймись к капитану на корабль в работники…

— К какому капитану? — с оживлением спросил Серебряков у татарина.

— Да к какому хочешь, любой тебя возьмет, укроет от поисков турок и увезет из Турции. С большой охотой всякий капитан возьмет тебя к себе на корабль, если ты пообещаешь ему дать выкуп за себя.

— Спасибо за совет…

— Смотри, не упускай случая. Как представится случай бежать, беги… Ты жалок мне, поэтому и совет тебе даю. Прощай!

Татарин Ибрагим, проговорив эти слова, ушел с рынка, а турок, купивший Серебрякова, махнул ему рукой, чтоб он за ним следовал.

Для злополучного Серебрякова в доме богатого турка началась еще более тяжелая жизнь. У турка, кроме Серебрякова, было много других невольников и невольниц; все они с утра до вечера принуждены были исполнять тяжелую работу.

Серебрякову турок приказал, в числе других трех невольников, убирать свой большой сад, как то: мести его, очищать от сорной травы, поливать цветы, ходить за виноградом и другими фруктовыми деревьями.

За малейшее упущение в работе турок строго взыскивал и немилосердно хлестал провинившихся рабов. В саду был большой, затейливо построенный киоск, в нем помещался гарем богача-турка.

Его жены часто гуляли по саду в то время, когда сад убирали рабы.

Серебряков немало удивлялся восточному дорогому наряду гаремных обитательниц, гулявших по саду с закрытыми лицами; только жгучие черные глаза с соболиными бровями были открыты у красавиц.

Ни турок-хозяин, ни его прислужники и рабы — никто не говорил по-русски; это было неудобство для Серебрякова. Ему турок отдавал приказ, куда идти и что работать, знаками. Серебряков не все понимал.

Турок сердился и грозил бедняге плетью, но не бил; усердная служба Серебрякова обезоруживала хозяина.

Серебряков мало-помалу стал привыкать к своей невольнической жизни.

Прекрасный южный климат и работа в течение целого дня в саду, и притом пища, хотя и простая, но здоровая, — все это стало укреплять здоровье молодого человека; он стал поправляться.

Время шло.

Серебряков выучился немного по-турецки и стал кое-что понимать.

Турок-хозяин, видя его усердную службу, стал отличать его от других своих невольников и скоро поставил Серебрякова набольшим над всеми своими невольниками.

Теперь уже турок не угрожал ему плетью, а часто посылал ему еду и питье со своего стола и одежду со своего плеча.

Серебряков очень был красив в пестром восточном наряде, так что не одна пара черных, страстных глаз заглядывалась на него.

Затворницы гарема во время прогулки своей по саду украдкой любовались на гяура-красавца.

Но остановиться и поговорить с ним не могли и не смели.

Во время прогулок жен и невольниц богатого турка их всегда сопровождал евнух, душой и телом преданный своему господину-повелителю.

Как-то однажды одна из жен богатого турка, проходя по саду мимо Серебрякова, наблюдавшего за работами невольников, незаметно для других, но заметно для Серебрякова, бросила какую-то свернутую бумажку.

Серебряков так же незаметно поднял ее и, отойдя в сторону, развернул. Это была записка, плохо написанная по-русски, и такого содержания:

«Ты русский, я тоже русская. Ты томишься в неволе; я тоже в ней изнываю. Нынче, в глубокую ночь, приходи в сад, к нашему киоску, я к тебе выйду; мне необходимо с тобой говорить».

Немало удивлен был Серебряков этой запиской.

«Как? Между женами турка есть русская. Она тоже, сердечная, в неволе изнывает, может, и она хорошего рода? Может, и ее так же продали в неволю, как продали меня? Хоть бы скорее приходила ночь… Ночью я узнаю, что это за невольница», — думал Сергей Серебряков и с нетерпением ждал ночи, условного часа свидания.

XXI

Была дивная чарующая ночь. Такие ночи обыкновенно бывают на юге.

Сергей Серебряков был давно уже на условном месте, вблизи садового киоска; он сидел на дерновой скамье и любовался прелестью ночи; под впечатлением этой ночи молодой офицер как бы забыл свое гнетущее положение.

У знатного и богатого турка в саду было действительно хорошо.

Кругом могильная тишина, ничем не нарушаемое безмолвие ночи; на ярко-голубом небосклоне, усеянном миллионами звезд, серпом смотрела на уснувшую землю луна-краса-вица. После дневного зноя в саду было прохладно. Какое множество деревьев лимонных, апельсиновых, померанцевых. Какие цветы прекрасные, чудные, заставляющие невольно удивляться всякого, росли в нем!..

Сад знатного турка был огромный и круто спускался к берегу моря.

Серебряков не мог оторвать своего взгляда от моря.

Виден был Босфор; далее виднелся волнообразный хребет гор, покрытых роскошной растительностью. Сады, дома, дворцы, виллы, мечети — все это, освещенное лунным светом, напоминало собою какую-то волшебную картину.

Серебряков так залюбовался этой картиной, что не слыхал, как подошла к нему та молодая невольница, которую он ждал.

Это была девушка чудной красоты. Голова ее была прикрыта белым прозрачным покрывалом, или вуалью, которое было откинуто назад и открывало лицо девушки. Большие глаза ее — синие, глубокие — ласково смотрели на русского невольника; глаза оттенялись длинными черными ресницами и восхитительно выделялись на нежном, бледно-матовом личике девушки. Темные, роскошные волосы ее, перевитые жемчужной ниткой, волнами катились из-под вуали по щекам и по пышным плечам.

Красавица улыбалась, смотря на Серебрякова, и ее маленький полуоткрытый ротик блестел рядом жемчужных зубов.

Восточный наряд молодых турчанок так к ней шел.

— Добрая ночь, мой брат, — тихо произнесла по-русски красавица, дотрагиваясь своей маленькой ручкой до плеча Серебрякова.

А тот, ослепленный чудной красотой девушки, как-то невольно вскрикнул.

— Прости, мой брат, тебя я напугала?

— Нет, нет. Не от испуга вырвался из моей груди крик невольный, я поражен был твоей красотой. Скажи, кто ты, по речи ты русская? — любуясь красотой незнакомки, спроси Серебряков.

— Я русская и есть.

— Как же ты в гарем попала?

— Меня продали, я прежде была невольница.

— А кто же ты теперь?

— Я жена Гемира.

Так звали знатного и богатого турка, которому был продал Сергей Серебряков.

— Мне двадцать лет. Уж третий год прошел, как я томлюсь здесь.

— А родом ты откуда?

— В Киеве я родилась, там и росла в доме отца с матерью; отец мой был родом черногорец, а мать русская. Мы богато жили в Киеве.

— Бедняжка, кто же продал тебя в неволю?

— О, это целая история. Я как-нибудь расскажу тебе, мой брат, а теперь давай совещаться о том, как нам с тобой вместе бежать отсюда, бежать из проклятой Турции!

— А разве ты хочешь бежать?

— Что спрашиваешь? Кому же волюшка не дорога. Чай, и ты, брат, думаешь о том, как бы бежать отсюда. Ведь так? — спросила у Серебрякова красавица, устремляя на него свои большие лучистые глаза.

— Да, да, и мне дорога волюшка.

— Воля вольная всего дороже, мой брат.

— Скажи, для чего ты называешь меня братом?

— А как же, ведь ты русский, я тоже русская, и выходит, здесь, на далекой чужбине, мы брат и сестра.

— Скажи, сестра, как звать тебя?

— Ольгой, а как тебя?

— Сергеем.

— Какое хорошее имя; скажи, мой брат, по происхождению кто ты?

— Я дворянин и гвардейский офицер. Тебе, Ольга, я тоже как-нибудь расскажу невеселую историю моей жизни, полной несчастиями.

— Да, да, расскажи, я рада тебя слушать.

— Скажи, Ольга, ты не боишься своего старого мужа Гемира?

— Он крепко спит теперь.

— А евнуха?

— О, евнух мой подкуплен; он в моей власти. Мысль о бегстве давно преследует меня, и подкупленный мною евнух поможет нам бежать.

— А когда ты намерена совершить побег? — после некоторой задумчивости спросил у красавицы Ольги молодой офицер.

— Чем скорее, тем лучше; не так ли, мой брат?

— Да, да. Но только надо обдумать не спеша, как бежать!.. На побег нужны деньги, а у меня их нет…

— О деньгах не беспокойся… золота у меня много, хватит чем заплатить капитану корабля, на котором мы с тобой, брат, уедем из Турции.

— А если не удастся нам спастись?

— Что же, тогда погибнем вместе… Да нет, я верю в свое спасение… Мы христиане, нас Бог спасет.

— Ты бежать, Ольга, решилась скоро? — спросил у красавицы Серебряков.

— Да, да… К побегу у меня почти все готово. Остановка за тобой, мой брат.

— За мною остановки быть не может, я тоже жду удобного случая бежать отсюда.

— Случай к тому скоро представится, и мы бежим… Преданный мне евнух порядил одного капитана-англичанина довезти меня на корабле до Крыма. Дней через пять корабль его выйдет из Босфора. Мы с тобою перерядимся моряками, нас никто не узнает.

— Но как мы убежим отсюда: ворота на заперти, притом сторожа?

— Брат, и ты это говоришь! Ты — сильный мужчина! Разве запертые ворота и сонный сторож могут служить нам преградой? Мы перелезем через забор, а от сторожа отделаемся кинжалом, — голосом, полным отваги, промолвила красавица Ольга.

— Да, да, ты права, сестра. Несчастье, обрушившееся на меня, лишило меня сообразительности. Мы убежим, убежим, сестра моя по несчастию, во что бы то ни стало. В России меня ждет невеста…

— А меня милый жених…

— Как, Ольга, у тебя есть жених?

— Да, да, один злодей хотел навек меня с ним разлучить, но я увижу, увижу моего Дмитрия.

— Твоего жениха звать Дмитрием?

— Да, он тоже дворянского известного рода. Отец Дмитрия очень богат и славен в Киеве. Более двух лет прошло, как меня разлучили с милым женихом. И стала я, благодаря злой судьбе, женою старого, постылого магометанина Гемира, насильно взял меня себе он в жены… О, за свой позор я отомщу ему, злодею!..

— Что же ты сделаешь с турком? — с любопытством спросил у молодой девушки Серебряков.

— Я… я убью его, в своих объятиях задушу; во время ласк его вопьюсь руками ему в горло и задушу… На это силы у меня хватит!

Произнося эти слова, Ольга была еще прекраснее, еще милее, глаза ее метали искры гнева, лицо горело ярким румянцем…

— Сестра, зачем убийство? — тихо промолвил Серебряков.

— Это не убийство, а месть… И эта месть едва ли сравнится с тою мукою, какую я перенесла…

— Ты христианка, Ольга… Христос знаешь, что заповедал нам?

— Знаю — за зло платить добром… Но я не могу забыть то зло, какое сделал мне развратник турок. Впрочем, о мести после. Теперь, брат мой, станем говорить о нашем освобождении из неволи.

И долго еще говорили русские невольники о своем предполагаемом освобождении. До самой зари вели они беседу. По словам Ольги, через пять дней должен был отплыть из Босфора тот английский корабль, на котором, в одеждах матросов, должны были ехать в Россию Ольга и Серебряков.

— Корабль назначен к отплытию ранним утром, через пять дней. А ночью, накануне отплытия, мы должны быть на корабле, — проговорила Серебрякову красавица.

— А если тебе изменит евнух, тогда что? — спросил у нее Серебряков.

— А тогда вот этот кинжал прекратит дни его, — спокойно ответила Ольга, показывая на небольшой острый кинжал, который она всегда носила на себе.

— Впрочем, я уверена, что евнух не изменит мне, потому что он и сам бежать задумал от Гемира, — добавила она.

— Итак, через пять дней мы будем…

— Через пять дней мы будем спасены? Ведь это ты хотел мне сказать, мой брат?

— О, если бы так было, Ольга!

— Так и будет, верь и надейся! С нами наше мужество, наша твердость, наша молодость. Ведь так я говорю?

— Да, да, так, Ольга, ты при своей чудной красоте еще обладаешь мужеством и твердостью. Я надеюсь, что с тобой не пропадешь.

— Нет, нет, мой брат, мы вернемся в паше отечество и там ждут нас, тебя — невеста, а меня — жених… Ну, мне пора, начинает светать. Прощай, завтра я тоже ночью приду сюда, завтра мы и решим окончательно. — Проговорив эти слова, русская невольница встала со скамьи и быстро, едва касаясь своими маленькими ножками земли, направилась к своему киоску.

Серебряков с каким-то немым восторгом долго смотрел ей вслед.

Быстро прошло пять дней.

И вот в назначенное время к Серебрякову в сад, среди глубокой ночи, вышла русская невольница.

Красавица была в каком-то возбужденном состоянии; она была бледна и дрожала как в лихорадке, красивые глаза горели и ноздри широко раздувались. В руках у молодой девушки был какой-то узел.

— Вот возьми, тут плащ, закутайся в него, а это вот кинжал и его с собой прихвати, может, он тебе так же сослужит службу, как сейчас, мне сослужил, — поспешно проговорила Ольга и вынула из узла широкий плащ и кинжал с рукояткой, осыпанной дорогими каменьями.

Серебряков накинул на себя плащ и взял кинжал.

— Ольга, ты убила Гемира? — тихо спросил он.

— Я отомстила только за свой позор, — тихо, но значительно ответила красавица.

— Несчастная, что ты сделала?

— То, что должна была сделать всякая девушка, дорожившая своей честью.

— А если поймают… ведь тогда ждет тебя страшная, мучительная смерть!

— О, я не такова, мой брат, и живая в руки не отдамся… Ну, что же ты стоишь? Бежим скорее, и то я опоздала, а капитан нас ждет давно.

— Забор высок, Ольга, через него не перепрыгнешь, — заметил Серебряков.

— Пойдем в ворота.

— Ворота на замке.

— У меня есть «разрыв-трава» — перед такой травой не устоит ни один замок, — насмешливо проговорила красавица.

— Ты шутишь?

— О, до шуток ли теперь, мой брат. Ну, идем же… Идем скорее.

— Я готов, идем.

Ольга и Серебряков тихо подошли к воротам; ворота были на замке.

— Ну, где же твоя «разрыв-трава»? — спросил у молодой девушки Серебряков.

— А вот, — ответила ему Ольга, показывая на свой кинжал.

Проговорив эти слова, она быстро скрылась за дверью каменной сторожки, находившейся у самых ворот.

Ольга скоро вернулась из сторожки; в одной руке у ней был окровавленный кинжал, а в другой — большой ключ от ворот.

— Ольга, ты убила сторожа! — с ужасом воскликнул Сергей Серебряков, увидя кинжал, с которого капала кровь.

— Нет, только ранила, — холодно ответила ему красавица и добавила:

— Возьми у меня ключ и отпирай скорей…

— Сейчас, сейчас.

Серебряков отпер замок и отворил калитку в железных воротах.

— Вот мы и на свободе, — переступая порог калитки, с радостью проговорила молодая девушка; она быстро направилась по дороге к морскому берегу.

Серебряков последовал за ней, дивясь ее отваге и неустрашимости.

Ночь на этот раз была мрачная, темная, в воздухе сильно парило и предвещало грозовую бурю.

Ночь была настолько темна, что Серебряков шел ощупью за Ольгой, а та ступала твердо и уверенно, было видно, что дорога ей хорошо известна.

— Дай руку, брат, ты идешь слишком медленно, а нам надо поспешить… скоро корабль отплывет от берега…

— Послушай, сестра, если капитан изменит и отдаст нас в руки наших врагов-турок, тогда что?

— Ты слишком мнителен, брат.

— Но ведь случиться это может.

— Да, может, но только тогда капитан должен проститься с жизнью.

— Неужели ты и его убьешь?

— За предательство возмездие получит он, — спокойно промолвила красавица.

Как ни быстро они шли к пристани, но все же их на дороге застала страшная грозовая буря.

Оглушительно загрохотал гром; молния прорезывала небо и ослепляла путников… Поднялся вихрь. Серебряков, редко видавший такую грозу, которая бывает только на юге, не мог не сробеть и не растеряться.

Только одна красавица Ольга осталась невозмутимо спокойна; она не шла, а скорее бежала, таща за руку бедного Серебрякова, который едва мог за ней успеть.

— Еще несколько шагов, мой брат, и мы у пристани. Не бойся вихря и грозы, это для нас хорошо — в такую непогодицу за нами не пошлют погони… Ну, вот и пристань, тут нас должна ждать лодка, — смело проговорила Ольга.

Она и Серебряков вошли на пристань.

XXII

Серебряков и его спутница увидали на пристани какого-то закутанного в плащ человека высокого роста.

Ольга подошла к нему и сказала несколько слов на непонятном для Серебрякова языке.

Незнакомец в плаще кивнул ей головою и молча показал рукою на небольшой ялик, который подбрасывали морские волны, как ореховую скорлупу; в ялике был один гребец, он причалил ялик к самой пристани.

— Садись, — проговорила Серебрякову Ольга, показывая на ялик; она сама легко в него вспрыгнула; рядом с ней поместился Серебряков. Незнакомец в плаще махнул рукою, и ялик быстро отчалил от пристани и понесся по морю.

— Кто это, ты знаешь? — спросил Серебряков у Ольги, показывая на оставшегося на пристани незнакомца в плаще.

— Это капитан того корабля, который повезет нас в Крым, — ответила ему молодая девушка.

— Почему же он не поехал с нами?

— Ялик мал и иг выдержит четверых… И к тому же у капитана есть какое-то дело… на пристани.

— Это ночью-то? — недоверчиво воскликнул Серебряков.

— Ты, кажется, мой брат, подозреваешь?

— Да, Ольга, несчастие научило меня быть осторожным.

— Ты и мне не доверяешь! — в этих словах молодой девушки слышна была обида, досада.

— Нет, нет, Ольга, тебе я доверяю. Если бы я не доверял тебе, то не решился бы с тобой бежать.

— Спасибо, брат!

Ялик скоро привез наших беглецов к большому кораблю.

Ночь была темная; страшно завывал ветер, и море обещало быть бурным. Ольга первая взобралась ловко по веревочной лестнице на корабль, за ней и Серебряков. На корабле их встретил какой-то старик моряк; он заговорил с Ольгой по-турецки и отвел им каюту, разделенную перегородкой на две половины; в одной поместилась Ольга, а в другой Серебряков.

Скоро прибыл на корабль и сам капитан; оказалось, он немного говорил по-русски, будучи англичанином.

Ольга заплатила ему за себя и за Серебрякова.

Капитан-англичанин, очевидно, остался доволен этой платой; он обещал нашим беглецам полную безопасность на своем корабле, а также — ускорить плавание корабля и по возможности скорее доставить Ольгу и Серебрякова в Крым.

Ранним утром, когда только что показался рассвет, корабль со спущенными парусами быстро поплыл.

Несмотря на бурную и непогодную ночь, утро было спокойное, теплое, тихое; море почти не колыхалось, и корабль несся плавно и быстро.

Прошло уже несколько дней, как корабль вышел из Босфора.

Серебряков и Ольга во время плавания вели однообразную жизнь; они ни с кем на корабле не знакомились и почти не выходили из своих кают; туда приносили им и еду, и питье.

Серебряков днем больше находился в каюте Ольги и проводил с ней время в разговорах. Он рассказал бывшей невольнице историю своей страдальческой жизни, рассказал с малейшими подробностями, ничего не скрывая.

Ольга с большим вниманием слушала его рассказ.

— Бедный, бедный брат мой! Сколько ты вытерпел, сколько перенес несчастья и горя… И все из-за любви… О, как должна быть счастлива эта девушка, которую ты так любишь, — выслушав со вниманием рассказ Серебрякова, промолвила Ольга.

— Нет, Ольга, моя любовь больше принесла княжне несчастья, чем счастья.

— А ты не сказал мне имя твоей невесты?

— Натальей ее звать… Ну, Ольга, теперь твоя очередь рассказывать, а мне слушать.

— Что же я стану говорить?

— Как что? ты давно обещала мне рассказать, как ты попала в гарем знатного турка, как с тобой там обходились.

— Тяжело вспоминать прошлое, мой брат; тяжело, находясь в несчастье, рассказывать про счастливую былую жизнь, — с глубоким вздохом промолвила молодая девушка.

— Родилась и выросла я, как уже сказала, в Киеве. Отец мой родом черногорец, но мать русская, она тоже уроженка Киева. Отец мой жил богато, денег у него было много, добра всякого тоже; хорошая была моя жизнь под крылышком любящей матери и отца. Отец и мать меня крепко любили, я одна была у них, и баловали меня, — если я чего захочу, то выполню, что б это мне ни стоило. Сладко пила я и ела в родительском доме. Одевали меня ровно княжну или боярышню родовитую, в шелке да в бархате ходила я. В шестнадцать лет уже я была невестой, и очень красивой; к тому же отец давал за мной хорошее приданое, поэтому от женихов отбою не было. Между ними я выбрала одного, сына боярина, Тимофеем звать его, по прозвищу Веницкий.

— Он поляк? — спросил у Ольги Серебряков, перебивая ее рассказ.

— Нет, нет, он из Малороссии родом и очень богатый. От моего приданого он отказался и хотел меня взять без ничего. Тимофей так меня любил, и я его тоже любила, и теперь люблю. Я была бы давно его женою, если бы не злодей Черноус; он, проклятый, разбил мое счастье, искалечил мою молодую жизнь. О, будь он проклят, изверг. Кляну его я проклятием страшным… только бы мне вернуться скорее в Киев, моим первым делом будет отомстить Черноусу… и жестока будет месть моя, — проговорив эти слова, Ольга смолкла и печально опустила свою красивую головку.

— Кто же этот Черноус? — спросил у ней Сергей Серебряков.

— Вдовый старик, важный сановник в Киеве, он тоже за меня сватался… мой отец же совсем было согласился с ним, да я воспротивилась, я не пошла за старого, постылого. Обругала его, насмеялась над ним… за это он, злодей, и отомстил мне, жестоко отомстил… Подкупил двух татар украсть меня… Любила я гулять по берегу Днепра; тут на меня и напали татары, набросили какое-то покрывало, закутали мне голову так, что я чуть не задохнулась. От испуга и неожиданности я лишилась чувств, и когда очнулась, то была уже далеко от родного дома. Меня везли по Днепру, в какой-то большой лодке; я хотела было кричать, звать на помощь, мне татары погрозили утопить, и я принуждена была смириться.

Долго везли меня и на лошадях, и на лодке. Наконец привезли в Крым, потом на корабле в Константинополь; тут на рынке татары скоро продали меня богатому турку Гемиру, для его гарема. Развратный старик-турок полюбил меня и скоро из невольниц я попала к нему в жены. О, брат мой, сколько я перенесла позора и несчастия. Какую муку терпела. И те немногие годы, что прожила я в гареме, казались мне целой вечностью. В своем отчаянии я не раз покушалась лишить себя жизни… но я помнила Бога, веровала в Него и это меня и останавливало от самоубийства. Тут я увидала тебя, и у меня созрела мысль бежать вместе с тобою из проклятой Турции. Я давно думала о побеге, но все мне как-то не удавалось… У Гемира я пользовалась большой свободой, я могла ходить куда хотела, разумеется, по обычаю закрывая свое лицо… Я как-то отправилась на Босфор, увидала капитана-англичанина, разговорилась с ним. Капитан был очень жаден до золота, я обещала ему много золота, а он за это обещал мне безопасность на своем корабле, который отплывает в Крым. И вот мы на корабле, мы спасены. Корабль скоро придет в Крым, а оттуда нетрудно будет нам добраться и в Россию, — такими словами закончила Ольга свой невеселый разговор.

— И как видишь, твоя судьба несколько с моей походит… Тебя злой человек разлучил с милой невестой, а меня с любимым женихом, — тихо добавила она.

После продолжительного плавания наконец корабль, на котором находились Серебряков и красавица Ольга, бросил якорь на крымской пристани.

Капитан-англичанин в точности исполнил обещанное и высадил их на берег Крыма.

Здесь волей-неволей Серебрякову и Ольге пришлось укрываться от взоров любопытных татар; они выбрали для временного пребывания одну татарскую деревушку, в которой было всего дворов пять-шесть, не больше, и поселились в ней.

Случай им благоприятствовал. В этой деревушке проживал один татарин, по имени Узбек-Услан, старик лет шестидесяти; Узбек во время своей молодости долго жил в России и научился хорошо говорить по-русски.

Узбек жил совершенно одиноким. Его жены и дети все перемерли.

В доме Узбека поселились на несколько дней Серебряков и Ольга.

Старик татарин любил русских и с радостью принял Серебрякова и Ольгу.

Он отвел им две горницы; дом Узбека был довольно поместительный и считался лучшим из окрестных селений; Узбек жил богато; имел работников и работниц; земли у него было много, пастбища большие.

— Вы русские… я рад вам, рад; я люблю русских, люблю… русский народ хороший, живите у меня сколько хотите, — говорил Узбек, показывая Серебрякову и Ольге их новые жилища, а также предлагая им вино и еду.

— У меня хорошо… обиды вам ни от кого не будет… Да я и не позволю обижать своих гостей.

— Нам только дай приют ненадолго. Мы у тебя, Узбек, не загостимся, — отвечал ему Серебряков.

— Зачем ненадолго… гости больше.

— Нам бы на родину попасть.

— Куда спешишь? и на родину попадешь.

— Мне надо в Киев спешить, — проговорила татарину Ольга.

— Киев знаю, хороший город, большой город. У тебя там батька, мамка?

— Да, отец и мать… Только не знаю, живы ли они?

— А еще кто есть? — спросил Узбек у молодой девушки.

— Жених…

— Жених! А разве он не жених твой? — опять спросил татарин, показывая на Серебрякова.

— Нет, это мой брат названый, мы с ним томились в неволе у турок.

— Турки злой народ, нехороший. Вы бежали из Турции?

— Да, бежали. Мы, Узбек, боимся, чтобы нам опять не угодить в неволю.

— Не бойся, барин, не бойся, старый Узбек сумеет защитить и укрыть своих гостей.

— Если бы ты нам помог добраться до России, как бы мы были тебе благодарны.

— Отчего не помочь, помогу, у меня кони есть, лихие кони, старый Узбек сам свезет своих гостей домой, хоть и далеко до вашего дома.

— Мы хорошо за это тебе заплатим, — проговорила татарину Ольга.

— Зачем плату, мне не нужны деньги. Узбек со своих гостей не берет плату.

— Скажи, Узбек, не слыхал ли ты или не знаком ли с татарином Ибрагимом, он торгует невольниками? — спросил Серебряков у своего хозяина.

— Как не знать, знавал я торговца «живым товаром», хорошо знавал, дурной он был человек, злой.

— Жив он?

— Нет.

— Как, умер? — воскликнул Серебряков.

— Давным-давно.

— Он меня и продал туркам.

— Не одного тебя, барин, а много сделал он людей несчастными, за то и смерть его была лютая: по злобе один татарин Ибрагиму брюхо ножом пропорол, все кишки выпустил, так и подох Ибрагим. Жаден был до золота, да ведь все оставил, с собой в могилу ничего не взял.

— А я очень боялся, чтобы не попасть ему на глаза.

— Не бойся, барин, Ибрагим давно спит в сырой могиле, теперь он никому не страшен.

Серебряков и Ольга прожили у старого татарина Узбека почти целый месяц. Ранее Узбек никак не хотел их отпускать.

Гостить у доброго и ласкового татарина им было неплохо.

Узбек по своему радушию и гостеприимству не походил на татарина, а скорее на русского хлебосольного хозяина.

Ни Серебрякову, ни Ольге теперь как-то не хотелось покидать гостеприимного и предупредительного татарина, они за последнее время так привыкли к нему, как будто были давно с ним знакомы. Все дни проводили вместе с Узбеком, гуляли с ним по картинному морскому берегу.

Старик-татарин рассказывал им про Крым и про его прошлое, говорил, что многие татары ждут не дождутся того времени, когда они от турецкого султана перейдут под власть «белой» русской царицы и как им в ту пору будет хорошо жить.

— И время то придет скоро, русские орлы возьмут Тавриду. Мы молим Аллаха, чтобы он скорее даровал победу вашей славной царице над турками. Много нас, готовы помогать русским, мы любим русских и ненавидим турок, — говорил Узбек своим русским гостям, — пусть ваша царица возьмет нас под свою царскую руку. Мы будем ей служить и подати платить исправно!

Желание старого татарина скоро сбылось, и весь Таврический полуостров присоединен к обширным русским владениям.

Настало время, когда Серебряков и Ольга должны были проститься с ласковым и хлебосольным Узбеком и выехать на родину.

Напрасно старый Узбек оставлял своих гостей.

— Спасибо, Узбек! — за все спасибо, но мы должны ехать в Россию, мы крепко соскучились по родине, — за себя и за Ольгу ответил татарину Сергей Серебряков.

Серебряков и Ольга стали собираться в дальнюю дорогу.

Узбек выбрал пару лучших из своих коней, запряг их в телегу, или арбу, с верхом, сделанным из толстого полотна, которая могла укрыть путников и от солнца, и от дождя; он сам захотел проводить гостей своих.

И провожал их далеко.

При расставанье Серебряков и Ольга хотели дать ему денег, но старик татарин отказался от этого.

— Вы мои гости, а с гостей денег не берут, — промолвил Узбек.

Расставание его с гостями было самое сердечное.

XXIII

Далек и тяжел был путь Сергея Серебрякова и Ольги из Крыма в Киев, но все же кое-как они добрались до «стольного» города. Продолжительное путешествие еще более сблизило Серебрякова и Ольгу; они смотрели на себя, как брат и сестра.

Ольга была бесконечно счастлива, когда, подъезжая к Киеву, она увидала позлащенные главы церквей и монастырей, горевшие на солнце и утопавшие в зелени. Картина была очаровательная.

— Вот мой родной город, мой дорогой Киев. Посмотри, брат, какая чудная картина перед нашими глазами, — восторженным голосом проговорила молодая девушка, показывая Серебрякову на видневшийся вдали Киев.

— Да, да… Чудная картина, оторвать не хочется своего взора от такой картины, — согласился с нею Серебряков.

— А ты прежде в Киеве не бывал?

— Нет… Я в первый раз.

— Ах, мой брат, не знаю, с чего у меня начинает замирать сердце. Боюсь не перед добром. Не знаю, живы ли мои отец с матерью, также не знаю, жив ли мой милый жених, мой Тимофей. Ведь уже более трех лет как я не видалась ни с отцом, ни с матерью, ни с милым женихом, — печально проговорила молодая девушка.

— Скоро их увидишь, Ольга.

— Увижу ли… Может, их уже и на свете нет… Чай, родимая матушка с горя да с тоски, что любимая ее дочка пропала бесследно, не перенесла несчастья и умерла… Может, также и отец мой давно в могиле.

— Что за грустные мысли у тебя, Ольга? Мы еще и в город не въехали, а ты уже печалишься, как будто знаешь, что твои родители и жених умерли… Ты вот скоро их увидишь… А я… У меня в Киеве нет ни родных, ни знакомых, — промолвил Серебряков, как-то и сам невольно впадая в печальный тон.

— Как?., ты совсем забыл… у тебя в Киеве будет сестра, которая любит тебя братской любовью и заботится о тебе, как о родном брате.

— Спасибо, Ольга!

— Я повезу тебя прямо в наш дом, он на самом берегу Днепра. Мои отец и мать рады будут такому гостю. Потом тебя я познакомлю со своим женихом. Да нет, что я говорю… Может, Тимофей давно уже женился на другой… Станет ли он помнить меня, ждать.

— Если он тебя любит, то едва ли до конца позабудет.

— Ведь более трех лет, как я не видала моего Тимофея. Он, наверное, думает, что меня нет в живых.

Так разговаривали Серебряков и Ольга, подъезжая к Киеву.

Вот и самый город «стольный, древний». Широко и красиво раскинулся он по берегу величественного Днепра.

Вот и величавая лавра киевская со своими вековыми памятниками, воздвигнутая трудами подвижников православия.

Красавица Ольга, бледная, взволнованная, показывает своему вознице дорогу к родимому дому.

Домик черногорца Данилы Христич, который давным-давно переселился из Черногории в Россию и принял русское подданство, был на Подоле и буквально утопал в зелени каштановых деревьев и пирамидных тополей.

Обширный сад, примыкавший к домику, был почти на самом берегу Днепра. Черногорец Данило и его жена Марья Ивановна были, хоть и не стары годами, но страшное горе, на них обрушившееся, прежде времени их состарило.

А горе их было великое, непроходное: единственная дочка Ольга, краса и радость всей их жизни, пропала бесследно, почти накануне своей свадьбы с молодым боярским сыном Тимофеем Зарницким.

Из сада Данилы Христича была калитка на берегу Днепра; Ольга отворила эту калитку и пошла пройтись немного по берегу Днепра.

Данило и его жена видели, как их дочка подходит к калитке, они в то время в саду находились.

— Гляди далеко не ходи, время позднее, — предостерегала Ольгу ее мать, Марья Ивановна, без ума любившая свою дочку, шестнадцатилетнюю красавицу.

— Не бойся, мама, не пропаду и не растаю, — с веселой улыбкой отвечала Ольга.

— Ох, Оля, так не говори…

— Почему же?

— Потому — не гоже, дитятко.

— А почему, мама, не гоже?

— Отстань, Олюшка… с тобой, стрекозой, только заговори, не отстанешь…

— А разве я к тебе, мама, пристала?

— Известно…

— Не так, мама, пристают…

— А как же, по-твоему?

— По-моему, вот так.

И молодая девушка крепко обнимает и целует свою мать.

— Пусти, Ольга, пусти, задушишь…

— И задушу, мамуся, задушу тебя своими поцелуями…

— А меня, дочка… меня, иль забыла? — с легким упреком говорит Данило, ласково и любовно посматривая на свою дочку-резвушку.

— И тебя, тятя… и тебя задушу своими поцелуями.

Ольга так же обнимает и целует своего отца; она, веселая и счастливая, бежит в калитку.

— Дочка, возьми меня на прогулку, — говорит ей вслед Данило.

— Нельзя, тятя, нельзя, — на ходу отвечает отцу красавица.

— А почему?

— Мама скучать учнет по тебе, сиди с мамой и забавляй ее…

— Ох, уж ты мне, дочка… выдумщица… — говорит Марья Ивановна. Вот и чудный Днепр, по берегу которого так любит гулять Ольга. Вечер тихий, теплый.

Луна с выси небесной играет своими серебристыми лучами по поверхности величавой реки.

Вечерняя тишина стоит над стольным Киевом.

Красавица Ольга не идет по берегу Днепра, а скорее бежит…

Ей слово дал выйти на берег милый, сердечный суженый Тимофей…

Вот почему и спешит молодая девушка…

И слышит она, как тишина вечерняя нарушается заунывной песней.

Та песня унылая несется по тихим водам Днепра и замирает где-то далеко-далеко…

«Верно, рыболовы», — думает Ольга. Чу, где-то прозвучала свирель… Свирель как бы вторит унылой песне рыболовов.

Спешит дочка Данилы на свидание к своему желанному жениху, с ним Ольга тайком уговорилась провести этот вечер на прогулке по берегу Днепра; она хотела, чтобы никто не знал об этой прогулке.

Не вернулась домой Ольга, и попала она не на свидание с женихом, а в сети, расставленные ей мстящим стариком Черноусом.

Черноус занимал гражданскую службу в Киеве; скряжничеством и взятками нажил себе большое состояние.

Этот старый развратник тоже сватался за Ольгу и, разумеется, получил отказ.

Резвая шалунья Ольга подвела старого и некрасивого Черноуса к зеркалу, встала рядом с ним и, показывая на зеркало, с насмешкою спросила:

— Видите?

— Что, что? — не понимая, спросил у ней в свою очередь Черноус.

— Себя и меня видите?

— Вижу… Ну, что же?

— А то, пара ли я вам? Вам пора настала о могиле думать, а я только что жить начинаю… Ах, старичок вы глупенький, подыщите себе суженую лет в полсотни, вот вас и пара будет; а у меня есть жених Тимоша; готовьтесь к нам на свадьбу пировать, — такими словами ответила Ольга на предложение Черноуса.

Как змей, зашипел старый Черноус и поклялся отомстить «дерзкой и избалованной девчонке».

И злодей сдержал свое слово. Он подкупил двух татар-убийц…

Боярич Тимофей шел в условное с Ольгой время в самом счастливом настроении духа по берегу Днепра. Он не знал и не догадывался, что минуты его сочтены и что за ним следят убийцы…

На самом глухом месте, как звери, набросились на Тимофея подкупленные татары, вооруженные ножами. И бедняга боярич пал, не испустив даже стона; нож одного убийцы угодил ему прямо в сердце.

Труп его злодеями был брошен в Днепр; только на пятые сутки прибило волной к берегу несчастного Тимофея, верстах в трех за Киевом.

Те же татары-убийцы схватили бедную Ольгу, спешившую к милому жениху, завязали ей рот и глаза и беспамятную взвалили на телегу, запряженную тройкою лихих коней, и умчали ее далеко-далеко от родного Киева.

Напрасно Данило с женою ждали возвращения дочки.

Прошел час, другой… Ольга все домой не возвращалась. Данило со своими прислужниками бросился искать дочь: он бегал по берегу, звал, кликал свою любимку, но она не подавала голоса.

Прошел день, другой… неделя, месяц, об Ольге ни слуху ни духу; как в воду канула красавица.

Отчаяние Данилы и его жены не поддавалось описанию.

Пропал и боярич Тимофей.

Первое время думали, не увез ли он свою невесту…

Да зачем было Тимофею увозить Ольгу, когда уже назначен был день его венчания с ней. Только тогда догадались, когда труп Тимофея был прибит к берегу, что здесь произошло преступление. И что убийство и потопление боярича Тимофея связано с исчезновением Ольги, это было понятно.

Киевские власти того времени принялись энергически за расследование этого преступления. Были произведены розыски.

— Как ни тщательны были эти розыски, но они ни к чему не привели.

С того вечера, как отправилась Ольга на берег Днепра, она бесследно пропала.

Данило обещал большую награду тому, кто разыщет или нападет на след его дочери.

Но где же было ее искать?

Ольга под конвоем двух татар, грозивших ей при малейшем сопротивлении убить, была привезена в Крым.

А там несчастную девушку, точно так же, как Серебрякова, продали торговцу «живым товаром» за хорошую цену.

Ольгу везут в Турцию опять для продажи.

И едва торговец-татарин вывел ее на рынок, как она была куплена за дорогую плату развратным стариком-турком Ибрагимом, занимавшим видное положение и место в Царь-граде.

И вот Ольга — невольница гарема; редкая краса ее делается игрушкою сладострастного турка.

Сколько выстрадала и вытерпела бедная девушка, сколько горьких слез было ею пролито.

Унижение, стыд, позор — все пришлось ей перенесть.

Благодаря своей красоте Ольга делается женою Ибрагима; у него несколько жен, а не одна.

Она мало-помалу начинает свыкаться со своею жизнью и забирает в руки старого турка.

Ольга презирала и ненавидела старого развратника и ждала только случая ему отомстить за свой позор и унижение.

Прошло три мучительных для нее года; эти годы казались молодой девушке целой вечностью.

Однажды Ольга, во время прогулки по саду, встречает красивого невольника, спрашивает о нем и узнает, что это — русский невольник, ее соотечественник.

«Вот с кем мне суждено бежать из ненавистной Турции. Этот невольник так же несчастлив, как и я. Я спасу и его, и себя. Или же мы оба погибнем… Нет, мы не погибнем… Нам Бог поможет!.. Мы спасемся», — так думала Ольга.

Она стала запасаться на дорогу золотом.

Старик-турок дарил ей дорогие подарки, думая по своему тупоумию тем приобрести любовь и расположение прекрасной Ольги.

Она на время заглушила в сердце ненависть к своему «погубителю» и старалась казаться признательной и отвечать на его ласки.

Турок «растаял» и засыпал Ольгу подарками.

В ночь своего побега она жестоко отомстила своему погубителю, у нее не дрогнула рука всадить ему в грудь кинжал.

И вот она и молодой невольник, бывший гвардейский офицер Сергей Серебряков, спасены — они в родной своей земле…

Вот и чистенький, уютный, утопающий в зелени домик Данилы, Ольгина отца.

XXIV

Старик Данило и его жена в тот день, когда совсем неожиданно вернулась к ним дочь, были как-то особенно спокойны и веселы; они как бы предчувствовали большую радость, хотя утром Марья Ивановна встала с заплаканными глазами и печальная.

— Ты плакала, Марьица? — с участием и любовью посматривая на жену, спросил у ней Данило.

— Да, плакала, — ответила Марья Ивановна.

— О чем?

— О дочке… одни у меня слезы — о ней…

— Зачем плакать, Марьица, зачем себя тревожить?

— Снилась мне Олюшка… вот как живую ее видела, голубушку; будто она вернулась к нам…

— А хорошо бы, Марьица, сон в руку… то-то была бы радость.

— Где ей вернуться… Наверное, нашей дочки и в живых нет.

— Кто знает…

— Если бы была жива, то весточку о себе прислала бы…

— Как ты хочешь, Марьица, а думается мне, что наша дочка жива…

— Думай, пожалуй.

— А ты как за дочку молишься, как за живую или как за умершую? — тихо спросил у жены Данило.

— Молюсь, как о пропавшей… Старец Мисаил меня так молиться научил.

«Молись, говорит, за пропавшую дочь, и Господь ее обрящет». Я и молюсь.

— Вот видишь, Марьица, и старец-инок тоже говорит, что наша дочь жива.

— Точно, отец Мисаил признает нашу Олюшку живой, — согласилась с мужем Марья Ивановна.

— Стало быть, она жива… Ведь ты веришь в святые слова старца?

— Если бы не верила, то не пошла бы к нему спрашивать.

— Старец говорит, что наша Олюшка жива, стало быть, так по его словам и будет.

— Дай-то Бог… А все мне, Данилушка, не думается, что жива наша дочка.

— Опять за свое.

— Ну, и то сказать, буди воля Божия над нами грешными. Что Богу угодно, то и будет.

— Давно бы так, Марьица, ведь слезами да тоской не поможешь горю.

— Так-то так… А все, Данилушка, поплачешь, как будто и легче станет, и на сердце покойнее. Вот поплакала я и с тобою поговорила, мне и полегчало и веселее стало… Право… Кажись, кто-то к нам подъехал. Так и есть, у ворот остановились кони. Кто бы это был? — проговорила Марья Ивановна, посматривая в окно.

— Батюшки, отцы мои, никак это… Да нет, нет — мне показалось.

— Да что, что такое? — быстро спросил у жены Данило.

— Господи!.. Мне… мне показалось, будто дочка наша с каким-то неизвестным человеком по двору прошла.

— Вон что придумала.

— Да как похожа, вылитая Олюшка.

— Она самая и есть… Мама, сердце мое, — раздался в дверях знакомый и дорогой для Данилы и Марьи Ивановны голос.

В горнице появилась их любимка-дочка, которая пропадала целые три года.

— Дочка, Олюшка, — только и могла вымолвить Марья Ивановна; от наплыва неожиданной и необычайной радости она задыхалась; ее материнское сердце замерло, и смертная бледность выступила на лице, но это было ненадолго, — Марья Ивановна скоро овладела собой и принялась душить в своих материнских объятиях воскресшую свою дочь.

— Марьица, да ты совсем задушишь дочку. Пусти, дай и мне ее, голубоньку, обнять и к отцовской груди прижать.

— Сейчас, милый тятя. Обнимай. Нет, вперед я тебя обойму.

И красавица Ольга повисла на шее своего старика отца, который плакал слезами радости.

— Дочка, голубка моя, сердце мое, жизнь моя, откуда ты к нам прилетела?

Ольга от объятий отца переходила в объятия матери.

Радость, горе, слезы, смех — все смешалось вместе.

Сергей Серебряков с безмолвием смотрел на эту потрясающую картину; по его исхудалым и загорелым щекам тоже катились тихие слезы.

Но вот первый порыв беспредельной радости прошел.

Ольга познакомила своего отца и мать с Серебряковым, называя его своим братом, своим спутником, своим другом.

Добрые Данило и Марья Ивановна обнимают Серебрякова, называют его желанным гостем, сажают его в передний угол «на место почетное».

Марья Ивановна начинает расспрашивать Серебрякова, задавая ему вопрос за вопросом.

Усталый, измученный продолжительностью дороги, Серебряков отвечал неохотно.

Это не ускользнуло от наблюдательной Ольги.

— Мамуся, сердце мое, милая… Покорми нас прежде и дай немного отдохнуть, а там мы обо всем тебе расскажем, — целуя крепко Марью Ивановну, с улыбкой проговорила Ольга.

— И то, и то — нашла время, старая, вопросы задавать… Прежде надо бы накормить вас и напоить… Уж прости, дочка, за недогадку, и ты, сударь, Сергей Дмитрич, не взыщи на меня, с большой радости поглупела… Никак в себя прийти не могу. Радость безмерная — от такой радости и умереть не трудно. Я сейчас соберу вам пообедать. Сейчас, сейчас…

Марья Ивановна засуетилась.

Скоро был накрыт стол, который ломился под тяжестью вкусных яств.

Марья Ивановна как будто ждала возвращения дочери, эту гостью желанную, и приказала обед приготовить вкусный и сытный.

Серебряков и Ольга, проголодавшиеся в дороге, принялись за еду с аппетитом. На радостях Данило приказал принести из подвала старое, дорогое вино…

Была выпита круговая чара; налили и по другой.

Крепкое вино развязало языки и еще больше развеселило обедавших.

— Дочка, Олюшка, теперь можно мне у тебя спросить? — с такими словами обратилась Марья Ивановна к Ольге, окончив обед.

— Спрашивай, мамуся, спрашивай… Теперь и я, и он с охотой будем тебе отвечать, — сказала матери молодая девушка, показывая на Сергея Серебрякова.

— И мне можно вопросы задавать? — весело улыбнулся старик Данило, раскрасневшийся от крепкого вина.

— Можно, тятя, можно.

— Молви, дочка милая, откуда ты к нам нежданно-негаданно нагрянула, ровно с того света к нам или с неба свалилась? — с любопытством спросила у дочери Марья Ивановна, с нежной любовью посматривая на нее.

— Я и то, мамуся, с того света, — с улыбкой отвечает Ольга.

— Как? — удивилась Марья Ивановна.

— Да так… Издалека я, мама…

— Откуда, дитятко?

— Из Туретчины…

— Из Туретчины, да как же ты туда попала? — в один голос с удивлением воскликнули Данило и Марья Ивановна.

— Тятя и ты, мама… теперь не спрашивайте меня, где я была и что со мной за это долгое время произошло… После — все, все расскажу вам, а теперь, пожалуйста, не спрашивайте.

— Что, дочка, милая, сердечная, или тяжело и больно вспоминать? — вздохнув, промолвил Данило.

— Да, да… И больно, и тяжело… после расскажу…

— Ну, и не надо, не надо, Олюшка, не будем нынче, милая, горем да слезами отравлять наш большой праздник. Ты с нами, и больше нам ничего не надо…

— Завтра все я вам расскажу; ничего от вас не скрою… все узнаете…

— Хорошо, хорошо…

— А теперь ты, тятя, и ты, мама, скажите, что мой жених, что Тимофей, жив ли он, здоров ли? — тихо спросила Ольга.

Отец и мать ее молчали, понуря свои головы.

— Вы молчите! Видно, Тимофей женился на другой, а может, он умер?

— Тимофей умер, — тихо ответила Марья Ивановна, подавляя в себе тяжелый вздох.

— Умер, умер, — горькие, неудержимые слезы полились из красивых глаз молодой девушки.

— Дочка милая, сердечная, не предавайся отчаянью, слезами не вернешь своего жениха, — проговорил Данило, утешая Ольгу.

— Давно ли умер Тимофей? — несколько успокоившись, спросила у отца Ольга.

— Спустя дня три, как ты пропала, и твоего жениха из Днепра вытащили.

— Стало быть, он утонул.

— Какой-то злодей убил его и тело бросил в реку.

— Кому же помешал Тимофей? Ведь он никому не сделал зла? О, отец, я догадалась, чье это дело! Я знаю, кому Тимофей служил помехой, — после некоторого размышления проговорила Ольга.

— Кому же, дочка, скажи?

— Черноусу мешал мой жених. Он, он, злодей, погубил меня и убил моего милого Тимофея.

— А, пожалуй, дочка, ты права. Черноус страшно злобился на Тимофея, да и на нас на всех он был озлоблен. Если и не он сам убил Тимофея, то наверное подговорил убийц, подкупил. Ну, да и его самого кара небесная постигла, — задумчиво промолвил Данило.

— Как, разве Черноус…

— Подох без покаяния, смертный час его постиг вдруг, с вечера не болел, не хворал, а утром на постели увидали мертвым.

— Да, да, тятя… Божий суд свершился… Небесное возмездие постигло злодея… Знай, тятя, и ты, мама, через него, проклятого, и я погибла; через него попала я невольницей в гарем, к турку-развратнику…

— Как, дитятко наше милое, Олюшка… Неужели ты была в гареме, сердечная! — с отчаянием воскликнули вместе Данило и Марья Ивановна.

— Да, мои родимые… три года там выстрадала… Что перенесла, что вытерпела!.. Татары в Киеве, тятя, схватили, свезли в Крым и там продали барышнику невольников… Барышник свез меня в Константинополь и продал в гарем — знатному турку…

— Бедная, злосчастная…

Марья Ивановна громко зарыдала и стала обнимать дочь.

Плакал и старик Данило, слушая рассказ о несчастии Ольги.

— Ну, полно вам, отец и мама, плакать… Видно, такова моя судьба злосчастная… Лихое время промчалось, и я опять с вами, мои милые. — Ольга стала целовать отца и мать, и свои слезы смешала с их слезами.

Ольга при этом рассказала своим отцу с матерью с малейшими подробностями о том, какую она вела жизнь, находясь в гареме у знатного турка; и о том, как спаслась из неволи с Серебряковым; молодая девушка рассказывала и о Серебрякове все то, что от него слышала.

Не скоро успокоились старик Данило и Марья Ивановна, выслушав рассказ дочери.

— Ты-то, господин офицер, как попал в Туретчину, за что на тебя такие нападки? — спросил Данило, когда немного поуспокоился от печального рассказа дочери, у Серебрякова.

— Меня тоже продали, — ответил тот.

— Знаю, что продали, дочка про то сказывала. А за что или зачем?

— Я тоже служил помехою…

— Кому, кому?

— Одному знатному вельможе… имени я его покуда не назову… У меня была невеста княжна… Невеста, на мое несчастие, приглянулась всесильному вельможе. Ну, он и приказал продать меня в невольники, как раба…

— И это делается в России, под мудрым правлением великой царицы! — воскликнул удивленный Данило.

— Царица про то ничего не знает… Это преступление от нее скрыто.

— Твоя судьба походит, господин офицер, на судьбину нашей дочки.

— Да, да, отец, он так же несчастен, как и я… Только у него невеста жива и ждет его… А мой Тимофей из-за любви ко мне нашел себе могилу…

— Не плачь, дочка милая, сердечная… Положись на волю Божию, — утешала Марья Ивановна тихо плакавшую Ольгу…

Сергей Серебряков, так радушно принятый в домике старого Данилы, остался там на некоторое время.

Он не спешил ни в Москву, ни в Петербург, потому знал, что Потемкин, его враг, в сильном фаворе и пользуется большой властью.

«С Потемкиным мне не совладать. Он захочет, всегда может раздавить меня, уничтожить. Да я уже и уничтожен… Ведь это Потемкин подкупил негодяя Волкова опоить меня дурманом и продать в неволю. Теперь я догадываюсь… И появись только я в Питере или в Москве, да узнает про то Потемкин, в ту пору мне несдобровать… Что же мне делать? Неужели я должен и теперь прятаться и бояться?.. Пусть что будет, то и будет, а в Москву я непременно пойду… Там я узнаю про княжну… А может, она давно замужем?.. Наверное, так. Неужели же станет меня дожидаться?.. Что же, может, с другим она будет счастливее, — таким размышлениям предавался Сергей Серебряков, сидя в своей уютной, чистенькой горнице, которую ему отвел радушный хозяин Данило в своем доме. У него нашел себе бедняга Серебряков ласковый приют, жилось ему хорошо; сам старик хозяин, его жена и их дочь обходились с ним не как с чужим, а как с близким, милым родичем; все его малейшие желания предупреждались и исполнялись.

Особенно же хорошо и радушно относилась к Серебрякову Ольга.

А многим он обязан этой девушке. От нее получил эту свободу.

Ольга, храбрая, самоотверженная, освободила его из постыдного невольничества.

«О, если бы не Ольга, то я умер бы невольником… А как она хороша!.. Как чудно хороша!.i И притом сколько у ней твердости духа и смелости!.. Она все больше и больше начинает мне нравиться… Да и кому не понравится такая чудная девушка… Что если я полюблю Ольгу? Она вполне достойна моей любви. Я… я и люблю ее, как сестру родную… Нет, не такой любовью я полюбил Ольгу… А княжна? Княжну я… я люблю, только не так, как прежде. Что со мною делается, я и сам не пойму… Надо скорее отсюда уехать… Да, да, я уеду…

И Серебряков стал собираться в дорогу.

XXV

Серебряков сказал о своем намерении ехать в Москву Даниле. Данило был удивлен и огорчен и стал останавливать своего гостя, уговаривать его погостить еще и не спешить их покидать.

— Мы так к тебе привыкли, полюбили, как родного; а ты задумал нас покинуть. Право, погости еще хоть недельку, — так говорил Данило своему гостю.

— Спасибо, за все спасибо… мне пора.

— Да, что за пора, гости еще.

— Я офицер и должен восстановить свои права, должен еще отомстить своему недругу.

— Это Потемкину-то? Да разве ты, Сергей Дмитриевич, о двух головах? Ведь Потемкин теперь большая сила.

— Знаю, но все же я спрошу у него удовлетворения, он дворянин, я тоже дворянин. Наконец, я постараюсь увидать царицу, я паду к ее ногам и стану просить у ней правосудия и милости. Ударю ей челом на Потемкина и скажу: «царица-матушка, вступись за своего верного слугу, не дай его в обиду, защити против кривды-лиходейки и вступись за бессильного против сильного». На правосудие и защиту царицы я надеюсь, — с жаром проговорил Серебряков.

— А все же, Сергей Дмитриевич, Потемкина тебе не одолеть, он куда тебя сильнее.

— Там посмотрим.

— И смотреть нечего… с сильным не борись, с богатым не судись — поговорка верная.

— На моей стороне правда. А правда-матка пересилит кривду-лиходейку. Да я еще и не сразу поведу борьбу с Потемкиным, а вперед все разузнаю, все разведаю и тогда уже…

— И тогда Потемкин прикажет упрятать тебя куда подальше туретчины, — промолвил Данило, перебивая Серебрякова.

Как уже сказали, Серебряков посвятил старика Данилу в печальную историю своей жизни и рассказал ему, что Потемкин есть главная причина всех его несчастий и бед.

— Неужели на него нет суда? — воскликнул Серебряков.

— Нет, Потемкин не судим! И я тебе не советую спешить в Питер.

— Нет, я поеду, я должен ехать, — проговорил Серебряков.

— Дело твое, Сергей Дмитриевич, поступай, как знаешь; только даю совет не спешить.

— Я бы, пожалуй, и повременил своим отъездом, но мне хочется поскорее узнать, что обо мне думают в Питере. Еще мне хочется узнать про княжну Наталью Платоновну.

— А знаешь что, гость дорогой, препоручи ты мне это.

— Как так? — удивился Серебряков.

— А вот как, мне тоже на днях надо ехать в Питер, поеду я туда через Москву и все твои поручения выполню в точности, — предложил Серебрякову Данило.

— Разве тебе необходимо ехать в Питер?

— Необходимо… Дело у меня там есть.

— Какое же?

— Брат младший у меня есть; живет он в Черногории и задумал от тоже, как я, принять русское подданство; брат просит меня похлопотать за него… Вот и придется ехать мне самому в Питер, там скорее можно устроить дело… Кстати, я и твое поручение выполню…

— А дочь с собой возьмешь? — тихо спросил Серебряков у Данилы.

— Зачем!.. Пусть дома остается и хозяйничает вместе с матерью.

— А как же я?

— Ты вместо меня будешь хозяйничать в моем дому.

— Как хочешь, Данило, а без тебя мне здесь неловко оставаться.

— Почему так?

— У тебя взрослая дочь… Что могут о ней и обо мне подумать…

— Пусть думают, что хотят… Ты и моя дочка считаетесь, как брат с сестрой… Твоя честность, Сергей Дмитриевич, мне хорошо известна; я бы не задумался оставить Ольгу и с тобой одним; а она остается еще с матерью… Итак, решено, ты останешься ждать моего возвращения, так?

— Я, я право, не знаю, — Серебряков был в нерешительности.

Ему хотелось и самому ехать в Москву, и что-то его останавливало в доме Данилы; и это что-то — была красавица Ольга.

В доме своего отца, под теплым крылышком матери, Олюшка-краса расцвела, еще более распустилась.

Ольга не только могла понравиться всякому, но всякого могла очаровать; так чудно и обольстительно была она хороша.

Пленила эта красота и Серебрякова, хоть и не сразу почувствовал он в своем сердце любовь к Ольге; прежде смотрел он на Ольгу, как на свою сестру названую, как на свою избавительницу из тяжелой неволи; но вот эта любовь мало-помалу стала заменяться другою любовью; образ княжны Полянской был вытеснен красотой пылкой и отважной Ольги, и княжна стала забываться.

Долго боролся сам с собою Серебряков. Он несколько раз решался бежать из дома Данилы, забыть Ольгу, помнить одну только княжну Полянскую, бежать скорее, без оглядки, от соблазна красавицы. Но стоило только Ольге взглянуть на Серебрякова своими большими жгучими глазами, как этот взгляд проникал в самое его сердце и приковывал его к дому Данилы.

«Господи, что же это со мной? Неужели это любовь к Ольге? Неужели княжна забыта? Я хочу бежать отсюда и не могу, хочу стараться не смотреть на Ольгу, а сам не могу оторвать от нее своего взгляда… Прежде я любил ее любовью брата; а теперь? Зачем меня Данило оставляет? Нет, нет, я уеду из этого дома. Я навсегда убегу отсюда, завтра же я уеду. Так скажу и Даниле, и Ольге. Да чего же лучше, Данило хочет ехать в Питер, вот и я с ним поеду», — так раздумывал Серебряков после своего разговора с Данилой о своей поездке в Москву и в Питер.

Во время этого размышления к нему в горницу вошла Ольга; она близко подошла к Серебрякову.

— Отец мне сказал, что ты хочешь от нас уехать? — спросила красавица у Серебрякова, устремляя на него свои большие, чудные глаза. Серебрякову нетрудно было прочитать в них любовь.

— Да… я… я решил.

— Вот как… даже решил?

— Ольга, не смотри ты на меня так, не смотри, мне надо ехать… понимаешь, надо.

— Зачем?

— Как зачем? Не могу же я так у вас, на хлебах из милости, жить всю свою жизнь? Мне надо явиться в свой полк, чай, меня и в живых уже теперь не считают; надо восстановить свои права, еще надо мне отомстить…

— Кому, брат, ты хочешь мстить? — спросила у Серебрякова Ольга, не спуская с него своего чарующего взгляда.

— Моему врагу… от него все мои несчастия и все беды.

— Ты собираешься мстить Потемкину?

— Да, ему…

— Предоставь мне это…

— Ты смеешься, Ольга? — воскликнул Серебряков.

— Нисколько, отомстить за тебя сумею.

— Стало быть, ты считаешь меня бесхарактерным, слабым. Что я и постоять за себя не сумею? — в голосе Серебрякова звучала обида, самолюбие…

— Ты плохо меня понимаешь, Сергей!

Серебряков разрешил Ольге на правах сестры так себя называть.

— Я хочу, чтобы ты остался здесь со мною, — тихо добавила красавица, опуская свою голову.

— Что ты говоришь, Ольга?

— Что чувствую…

— Ты не хочешь со мною разлучаться, ведь так, Ольга? — счастливым голосом спросил у молодой девушки Серебряков.

Он горячо и сердечно любил Ольгу, хотя и не хотел сознаться в этом даже самому себе; сколько ни старался он заглушить в своем сердце эту любовь, но не мог. Княжна совсем была забыта, одною Ольгой было переполнено его сердце.

На вопрос Серебрякова красавица ничего не ответила; она только вся зарделась, как маков цвет, и стояла молча.

— Что же ты не отвечаешь, Ольга? Скажи, тебе жаль со мною расстаться?

— Что еще спрашиваешь, разве ты не видишь?

— Я… я останусь, Ольга…

— Я это знала…

— Как, ты знала, что я останусь, не поеду? — с удивлением воскликнул Серебряков.

— Да, да… я знала, — спокойно ответила красавица.

— Кто же тебе сказал?

— Мое сердце…

— Ольга!..

— Довольно об этом… не теперь, после… Ты останешься, милый, и больше мне ничего не надо… Никаких слов не надо! Я счастлива, я счастлива…

Быстро проговорив эти слова, красавица также быстро вышла из горницы, которая была отведена для Серебрякова в домике Данилы.

Из горницы Серебрякова молодая девушка направилась к своей матери и застала ее за спешной работой.

Марья Ивановна собирала в дальнюю дорогу своего мужа, укладывая в мешок его белье и одежду, — а также и съестные припасы.

— Мама, мамуся, он остался… — радостным голосом проговорила Ольга, обнимая свою мать.

— Кто остается, кто? — спрашивает Марья Ивановна, освобождаясь из объятий дочери и с любовью на нее посматривая.

— Да он, мамуся, он…

— Да кто он-то, отец, что ли?

— Сергей Дмитриевич остается…

— А разве он куда собирался?

— Как же, в Москву собирался ехать.

— Ты его, Олюшка, остановила, что ли?

Марья Ивановна оставила мешок и значительно посмотрела на дочь..

— Ну да, мама… Я уговорила его не ехать… Сама суди, зачем такую даль он поедет? Да и как же я… мы с тобой, мама, без него останемся?.. Ведь правду я говорю… правду? Так?

— Да, да… так, Олюшка… — как-то задумчиво ответила дочери Марья Ивановна.

— О чем ты задумалась, мама?

— Так, ни о чем…

— Нет, нет… Ты что-то думала, родная… Скажи про что?

— Про твою любовь к нашему гостю я думаю, дитятко мое…

— Мама, ты… ты знаешь?

Красавица старалась скрыть свое лицо на груди матери.

— Давно знаю, Олюшка, давно вижу. Только любит ли тебя Сергей Дмитриевич?

— Любит, мама, любит.

— Так ли, дитятко мое? Ох, сердечная моя. Не тебя он любит, а богатую княжескую дочь. К ней-то он и порывается.

— Кто тебе сказал, мама, что наш гость любит княжну? — с ноткою сердечной обиды промолвила красавица.

— Сам он сказывал. Сколько он, бедный, бед и несчастий перенес через эту любовь.

— Прежде Сергей любил княжну, а теперь он полюбил другую.

— Тебя, что ли?

— Да, меня, — чуть слышно отвечает матери Ольга.

— Да что же, сам про то сказал тебе Сергей Дмитриевич?

— Мама, он только что хотел мне про это сказать.

— Только хотел, а не сказал?

— Я… я не стала слушать и выбежала из его горницы.

— Зачем же ты ушла, Олюшка?

— Мама, милая, дорогая моя мамочка, я знаю, что меня любит Сергей, крепко любит. Знаю я также, что я не стою его любви. Не такую ему нужно, как я.

— Что же ты разве не под стать нашему гостю? Разве ты, Олюшка, хуже его? Ты такая раскрасавица. Что ты это говоришь? — с неудовольствием заметила дочери Марья Ивановна.

— Мама, мама. Эта красота меня и погубила; через свою красу я и в гарем попала. Нет, я не стою Сергея Дмитриевича. Не стою.

— Ты говоришь, он тебя любит?

— Любит, мамуся милая, крепко любит.

— А если любит, то и до вашей свадьбы недалеко.

— Что ты, мама!., моей свадьбе с Сергеем никогда не бывать.

— Не пойму тебя я, Олюшка, право, не пойму! То ты любишь нашего гостя, то не хочешь быть его женою. Ну, как тут понимать?

— Да, да… Он стоит не такой девушки… Я что? На мне лежит черное пятно, и его никогда не смоешь, никогда! — дрогнул голос у красавицы, и на глазах ее выступили слезы.

— Полно, дитятко мое, сердечная, в том пятне черном нет твоей вины. Черные, злые люди довели тебя до того. Проклинаю я твоих погубителей, страшным проклятьем кляну их!.. И от Господа, и от честных людей прокляты они будут! Наш гость хороший человек, жалостливый, он тебя понял, Олюшка, отгадал твою душу чистую. Ты счастлива с ним будешь, — утешала бедная мать свою загубленную злыми людьми дочь.

Дня через два после описанного старик Данило на своих конях выехал в Москву, а оттуда хотел проехать в Питер.

Не столько он ехал по своему делу, сколько ради поручения Серебрякова; не хотелось старому Даниле, чтобы из его дома «чужим» уехал Серебряков; Данило полюбил своего гостя, имел большое желание с ним породниться — дочку свою красавицу выдать за него, хоть о своем желании он никому не говорил.

О разговоре, происшедшем между Ольгою и Серебряковым, старый Данило ничего не знал; ни жена, ни дочь про то ему не сказали ничего.

— Ну, прощайте, жена и дочка милые. Ждите меня с гостинцами. Не пройдет и шести недель, как я назад вернусь, — проговорил Данило, обнимая Марью Ивановну и Ольгу.

— А ты, Сергей Дмитриевич, не считай себя в моем дому за гостя, а будь полным хозяином. Под твою охрану отдаю жену свою и дочку. Блюди их и на время будь вместо меня. О том прошу и кланяюсь тебе усердно, — обратился Данило к Серебрякову и низко, чуть не до земли, ему поклонился.

— Будь покоен, Данило. Твоя жена и дочь найдут во мне защитника, — обнимая радушного хозяина, промолвил Серебряков.

— Я на тебя надеюсь. И ты, жена, и ты, дочка милая, сердечная, смотрите на Сергея Дмитриевича не как на гостя, а как на близкого родича и полного здесь хозяина.

— Мы на него и то смотрим, как на близкого своего родича, — за себя и за мать ответила отцу Ольга.

— В Москве я буду, отыскать, мне дом князя Полянского или не надо? — спросил Данило у Серебрякова, подчеркивая нарочно свои слова.

Прежде, чем на это ответить, Серебряков как-то невольно посмотрел на Ольгу.

Глаза красавицы горели пылкой любовью.

— Как хочешь, Данило. Пожалуй, и не надо, — тихо ответил он.

— Ладно, так и знать будем. И молодчина ты у меня-, дочка, право, молодчина! — Данило погладил ло голове улыбавшуюся милой улыбкой Ольгу и съехал со двора.

XXVI

Старик Данило без особых приключений прибыл в Москву и остановился на постоялом дворе, на Тверской-Ямской улице. Он первый раз в Москве и, отдохнув с дороги., принялся за обозревание этого векового города.

Москва своим красивым местоположением привела в восторг Данилу.

Особенно же произвел на него сильное впечатление священный Кремль, эта колыбель всей земли Русской.

Данило побывал во всех кремлевских соборах, видел все достопримечательности Кремля.

Несколько раз принимался он бродить по большим улицам и площадям; ему хотелось увидать всю Москву.

Данило узнал, где находится дом князя Полянского и отправился по указанию к этому дому-двору.

У ворот на скамье сидел один из княжеских дворовых и грыз от нечего делать семечки.

Данило подошел к дворовому и попросил дозволения с ним сесть «отдохнуть».

— Садись, места хватит.

Одет Данило был по-дорожному, просто, и дворовый принял его за крестьянина или за посадского.

— Чей это дом будет? — спросил Данило.

— Князя Платона Алексеевича Полянского, — ответил ему дворовый.

— А сам князь-то дома?

— Ни князя, ни княжен нет; весь дом пустой.

— А где же князья?

— В Питере… А тебе зачем?

— Так я спросил…

— То-то так больно любопытен, — сердито промолвил княжеский дворовый.

— А ты, любезный, винцо пьешь? — спросил у него с улыбкой Данило и полез в карман.

— Ну, пью…

— И табак покуриваешь?

— Курю, да отстань, надоел!

— Так вот тебе на винцо и на табак…

Данило дал дворовому тривну серебра; гривна развязала дворовому язык; он стал много словоохотливее и ласковее.

От него старик Данило узнал; что князь Полянский с обеими княжнами, то есть с сестрой и с дочерью, уж пошел второй месяц, как выбыл в Петербург, и в Москву вернутся еще не скоро.

— А дочка-то княжеская замужем или нет?

— Нет, еще в девицах. А уж ей давным-давно перевалило за двадцать лет, — тихо ответил Даниле дворовый.

— Что же она не выходит, неужели женихов нет? — дознавался Данило.

— Как не быть… Свахи все пороги отбили… Княжна невеста, почитай, первая во всей Москве, по богатству приданого, по знатности, ну, и по красоте тоже…

— Так отчего же она не выходит?

— Слышь, у княжны жених был, сердечный дружок, офицер молодой, гвардейский, бравый, собой красота писаная…

— Ну, ну…

— Да родом, слышь, не вышел и по богатству не под стать нашей княжне… Княжна говорит «хочу за офицера замуж», а князь-то как притопнет на нее «не сметь, — говорит, — выходи за того, кого я подыщу». И подыскал дочке старого, некрасивого графа… Наша княжна в слезы… тут и началась история, братец ты мой. Офицерика-то князь возьми да припрячь под замок, значит, посадил… Слушай, прохожий, зачем это все тебе я рассказываю, и к чему все-то знать тебе? — спохватившись, с досадою проговорил княжеский дворовый, вставая.

— Проходи своей дорогой, чего расселся, — добавил он, повернувшись спиной к Даниле.

А тому знать больше нечего; он встал и, обращаясь к дворовому, с улыбкою проговорил:

— Прощай, паренек, спасибо за рассказ, — и пошел прочь от княжеского дома.

Дворовый не преминул послать ему вслед ругань.

Данило пробыл в Москве с неделю и отправился на своих же лошадях, отдохнувших вдосталь, в Петербург.

Добравшись до северной столицы, Данило несколько дней отдыхал и никуда не выходил; продолжительная дорога утомила старика.

Потом принялся он хлопотать по делу своего брата; хлопот было немало, но все же они увенчались успехом благодаря деньгам. Даниле пришлось «тряхнуть мошной».

Устроив свое дело, Данило отправился в полк, в котором служил Сергей Серебряков, чтобы выполнить возложенное на него Серебряковым поручение, то есть узнать, как в полку говорят об его отсутствии.

Данило пришел в казармы, его направили в полковую канцелярию.

Там он застал одного только писаря, который, сидя за простым столом, «строчил» какие-то бумаги; большое гусиное перо быстро бегало у писаря по синей бумаге.

Писарь не обратил никакого внимания на вошедшего Данилу и продолжал писать.

Старик и кашлял, и слегка постукивал ногою об пол, чтобы обратить на себя внимание писаря; наконец решился с ним заговорить и подошел к столу.

— Дозволь спросить, господин писарь!

— О чем? — с досадою проговорил писарь, отрываясь от своего дела и поднимая сердитые глаза на Данилу.

— О гвардейском офицере Сергее Дмитриевиче Серебрякове, служившем в вашем полку.

— Не знаю, — отрывисто ответил писарь и принялся опять «строчить» по бумаге.

— Как не знаешь, господин писарь?

— Да так и не знаю… между господами офицерами такого у нас нет.

Данило понял, что писарю надо развязать язык, для чего он полез в карман и, кладя на стол полтину серебра, — по тому времени монета была не малая, — проговорил:

— Сделай милость, господин писарь, наведи справку об офицере Серебрякове.

Со стола серебряная монета моментально исчезла и нашла себе пристанище в кармане писаря, который вдруг стал внимателен и предупредителен с Данилою и усадил его на стул.

— Сейчас, сейчас я наведу справочку, а пока присядь, почтеннейший. Говоришь, офицер нашего полка Серебряков, так? — суетливо спросил у Данилы писарь. Он достал из шкафа толстую шнуровую книгу и стал быстро перебирать ее листы.

— Так, так, почтеннейший, офицер Серебряков точно служил в нашем полку; вот его графа, тут весь послужной список офицера Серебрякова вписан, вот, — писарь в подтверждение своих слов ткнул свой жирный палец на одну из страниц книги.

— А теперь разве не служит у вас Серебряков? — спросил у писаря Данило, притворяясь, будто ничего про него не знает.

— Может, и теперь служит, только не у нас, почтеннейший, — с глупою улыбкой ответил писарь.

— А где же?

— Там, на небе, где нет ни печали, ни воздыхания.

— Как, разве офицер Серебряков?..

— Помре…

— Как, не может быть, не может быть!

— Если грамотен, то читай, — писарь опять ткнул пальцем в раскрытую книгу.

— Читай ты, господин писарь, читай…

— Ну, слушай, почтеннейший, написано так: такого-то года, такого-то месяца и числа. Из реки Невы вытащено тело утопшего некоего человека… после тщательного осмотра медиками утопшего и на основании свидетельских показаний было признано и удостоверено, что утопший офицер гвардии Сергей Серебряков…

— Не может быть, Серебряков жив, он и не думал тонуть! — воскликнул удивленный старик Данило.

— Как? Кто жив? — спросил у него удивленный, в свою очередь, полковой писарь.

— Серебряков жив; я это отлично знаю… жив…

— Может, и жив, только не тот, а другой какой-нибудь Серебряков, а наш утонул и давным-давно похоронен…

— Да жив же, я говорю, жив! — горячился Данило.

— А ты, почтеннейший, почем знаешь, что он жив?

— Как же мне не знать, когда он живет со мною, в моем доме…

— Кто, кто живет в твоем доме?

— Да офицер Серебряков…

Старик Данило в своей горячности совсем забыл предосторожность, и что этих слов, то есть открывать, что у него живет Серебряков — не надо бы.

— Да ты, видно, почтеннейший, не в здравом уме, что ты за чушь несешь? Вишь, офицер Серебряков живет у тебя, когда его давно, говорю, похоронили…

— Странно, непонятно…

— Сам сознаешь, почтенный, что говоришь ты странные слова… Про умершего и погребенного говоришь, как про живого. Видно, у тебя голова побаливает; даю добрый совет полечиться… полечись…

— Я здоров, мне нечего лечиться…

— Говорю, почтеннейший, не мешает тебе полечиться… Ну, прощай… ступай, мне недосуг из пустого в порожнее переливать… Ступай, не проедайся…

Полковой писарь опять заскрипел пером.

— Как это живого человека в мертвецы записали? — каким-то упавшим голосом проговорил старик Данило. Он был не только удивлен, но даже поражен; Данило никак не думал, что его жилец, офицер Серебряков, столько претерпевший разных несчастий и бед, в конце концов будет еще признан умершим, похороненным и таким родом вычеркнут из списка живых людей.

— Ну, ну, уходи, почтенный, а то начальство тебя здесь застанет и прикажет упрятать тебя, раба Божия, в сумасшедший дом… Уходи, пока цел и невредим, — посоветовал полковой писарь старику Даниле и отворил ему дверь.

— Я… я уйду…

— Да, да, уходи, пожалуйста. Уходи от греха… С тобой как раз беду наживешь… Прощай!

Данило вышел, понуря свою голову, из полковой канцелярии.

— Что же это? Как же? живого человека называют мертвым. Сергей Дмитриевич живехонек, а про него говорят, что давно его похоронили… Может, писарь спьяну болтает… да нет, он и книгу показывал… В книге прописано, что тело Серебрякова вытащили из реки Невы, отпели и похоронили… Не понимаю, решительно ничего не понимаю… Может, ошибка какая вышла — надо сходить в канцелярию обер-полицеймейстера…

Данило попал в недобрый час; начальник полиции за что-то сильно распекал писарей своей канцелярии; ругал их по-всячески, не стесняясь в выражениях…

— Тебе что надо? — не спросил, а крикнул Рылеев на вошедшего в канцелярию Данилу.

— Мне бы повидать господина обер-полицеймейстера. — робко ответил старик.

— Ну, я обер-полицеймейстер, говори, что надо. Да ты, видно, приезжий, если меня не знаешь?

— Так точно, господин обер-полицеймейстер, я приезжий.

— Откуда?

— Из Киева.

— Ну, сказывай, что тебе надо? Только скорее.

— При всех мне не хотелось бы.

— Что, или секретное дело?..

— Так точно, ваше превосходительство!..

— Ну, следуй за мной.

Рылеев првдел Данилу к себе в кабинет и, развалясь в кресле, грубо промолвил:

— Ну, рассказывай, объясняй свой секрет…

Бригадир Рылеев был сильно не в духе, он тяжело дышал, и лицо его то бледнело, то краснело, глаза сверкали гневом.

Данило не сразу нашелся, как заговорить с начальником полиции о Серебрякове.

— Что молчишь, пришел секрет сказывать, так сказывай, нечего зевать!..

— Мне хочется узнать, проверить.

— Не мямли, что узнать, что проверить, говори скорей, мне недосуг!..

— Надо мне узнать про офицера Серебрякова.

— Про какого Серебрякова, что узнать?

— Про офицера гвардии Серебрякова.

— Ну, ну, не мямли, говорят тебе!..

— Про него, ваше превосходительство, мне сказали, что он утонул в реке Неве и что тело его вытащили и похоронили. А Серебряков живехонек.

— Постой, постой, дай припомнить.

Начальник полиции начал тереть свой большой лоб, думая, что это ему поможет вспомнить давно прошедшее дело о Серебрякове.

— Так, так, припомнил… Серебряков. Ну, так что же, что тебе надо, в чем же твой секрет?

— Мне сказали, ваше превосходительство, что Серебрякова похоронили?

— Ну, похоронили, тебе-то что же?

— А он жив.

— Что? Кто жив?

— Офицер гвардии Серебряков.

— Что такое, Серебряков жив?

— Так точно, ваше превосходительство, живехонек.

— Что же, ты видел его, что ли? — не спросил, а как-то прохрипел Рылеев.

— Да, он со мной живет.

— Серебряков с тобой живет? Вот оно что. Как я не знал, что мертвые могут жить с живыми. Что же, офицер Серебряков пришел к тебе с того света? Ну, говори, глупая твоя голова! — кричал Рылеев.

— Он был в неволе у турок и с моей дочерью спасея; живет теперь со мной, — робко ответил старик Данило, удивляясь, за что на него сердится начальник полиции.

— А ты-то где живешь?

— В Киеве, ваше превосходительство.

— Нет, тебе место в сумасшедшем доме, туда мы тебя скоро и отправим.

Проговорив эти слова, Рылеев позвонил и быстро вошедшему полицейскому офицеру, показывая на беднягу Данилу, проговорил:

— Запереть в сибирку!..

XXVII

Старик Данило недуманно-негаданно очутился в сибирке, под замком.

Сибирка — это тюрьма для одиночного заключения, что-то вроде темного, холодного чулана. В сибирку обыкновенно сажали для исправления и вытрезвления пьяных, поднятых на улице, воров и вообще лиц, совершивших неважные преступления; сибирки существовали в съезжих домах и кварталах.

Ни за что ни про что продержали беднягу Данилу в сибирке дня три.

Эти три дня показались ему целою вечностью.

По прошествии трех дней Данилу под конвоем двух полицейских солдат привели в канцелярию начальника полиции.

Там Данило прождал часа три, пока его не позвал в свой кабинет Рылеев.

На этот раз бригадир был в хорошем расположении духа; он насмешливо посмотрел на Данилу и проговорил:

— Ну, как показалась тебе квартира, в которую я тебя отправил?

— За что же мною мытарят, я, кажется, никакого проступка не совершил, — тихо промолвил старик.

— Нет, совершил…

— Какой же, ваше превосходительство, я проступок совершил? В чем меня обвиняют?

— В том, не суй своего носа туда, где он ненадобен… Понял?

— Плохо понимаю, ваше превосходительство…

— Кто тебя научил, или ты сам додумался до такой глупости, разыскивать мертвого человека, давно похороненного, справку об нем наводить, как будто о живом?..

— Серебряков и есть живой, ваше превосходительство.

— Как, ты опять за свое? Видно, эти три дня, проведенные тобою в сибирке, тебя не исправили?.. Смотри, старик, у меня угодишь в сибирку не на три дня, а на три года, если будешь давать волю своему языку и не перестанешь сумасбродничать! — грозно крикнул на Данилу начальник полиции.

— Я говорю правду…

— За эту-то правду ты и попадешь в каменный мешок…

— Что же, ваша воля, сажайте…

— Делаю я это не по своей воле, а по закону.

— Странные слова вы говорите, ваше превосходительство, неужели в Русской земле существует закон держать в заключении неповинного человека… и признавать живого человека за умершего… Я удостоверяю, что офицер Сергей Серебряков жив, а мне говорят — нет, он умер.

— Да, да, умер и похоронен! Офицер Серебряков не существует на белом свете!.. И тот Серебряков, который живет с тобою в Киеве, есть самозванец или однофамилец, и его, каналью, надо под суд отдать, да и тебя тоже с ним. Слышишь ли ты, глупая твоя голова! Понимаешь ли?..

Данило стоял молча, печально понуря свою голову.

— Ну, что же ты молчишь, сказывай?

— Что же мне сказывать… Вы не приказываете говорить мне правду, ну, я и молчу…

Эти покорные, робкие слова заставили смириться, одуматься бригадира Рылеева.

— Слушай, старик, про меня говорят, что я крут нравом, зол, — не верь, я только горяч и в душе добряк… Мне жаль тебя, посему даю совет — завтра же, слышишь, завтра же выехать тебе из Питера… Иначе будет плохо! Приедешь домой, прогони того самозванца, который смеет называть себя именем умершего гвардейского офицера. Я бы мог послать в Киев курьера к губернатору и требовать ареста самозванца и о присылке его на суд и расправу к нам, в Питер, но я не делаю это только потому, что не хочу хлопот и огласки. Дело об этом офицере Серебрякове долго сидело у меня вот где, — проговорил начальник полиции и показал на свою жирную шею. — Поднимать старые дрожжи я вовсе не желаю, и тебе, старик, приказываю завтра утром безотлагательно выехать… Полицейский офицер сведет тебя на тот постоялый двор, где ты остановился; он же завтра и выпроводит тебя из Питера, — добавил он и позвонил.

Вошел дежурный полицейский офицер.

— Проводишь его до квартиры, где он остановился, и завтра утром выпроводишь из Питера! — повелительно проговорил бригадир Рылеев своему подчиненному, кивнув головою на старика Данилу.

— Слушаю, ваше превосходительство, — вытянувшись в струнку, ответил полицейский офицер и подошел к Даниле.

— Не спускать с него глаз, зорко следить, и чтобы он шагу никуда не сделал. А завтра чем свет вон из Питера, понимаешь?

— Слушаю, ваше превосходительство, — полицейский офицер отвесил низкий поклон своему начальнику.

— А тебе, старик, советую записать меня в поминанье и всякий день класть о моем здравии три земных поклона, что так дешево отделался от меня… Ведь тебе предстоял острог. Ну, ступайте!

Начальник полиции махнул рукою Даниле и офицеру, чтобы они вышли.

Полицейский офицер в точности выполнил приказание своего начальника; он неотступно находился при Даниле и на другой день «выпроводил» его из Петербурга, проводив далеко за заставу.

Старик Данило, проклиная людскую неправду и кривду-лиходейку, так ни с чем и поехал к себе домой.

А в отсутствие Данилы в его доме произошло нечто особенное, выдающееся.

Сергей Серебряков, так много обязанный красавице Ольге, объяснился с ней, а последствием этого объяснения стали они жених и невеста.

Серебряков не стал дожидаться возвращения Данилы с разными вестями из Москвы и предложил свою руку Ольге.

Не скоро согласилась на это предложение молодая девушка, она почитала себя недостойной быть женой Серебрякова.

— Нет, нет, Сергей, выбери себе другую девушку, а меня забудь… тебе известно мое прошлое… какая же я тебе буду жена… хоть я и люблю тебя… так люблю, что едва ли кто может так любить тебя… О, я с радостью назвала бы тебя своим милым, дорогим мужем… но мое прошлое… — со слезами на глазах проговорила Ольга.

— Забудь свое прошлое, моя дорогая… Давай думать об одном только счастии…

— Нет, Сергей, ни ты, ни я — мы никогда не забудем этого прошлого… Буду я твоей женой, ты в минуту гнева можешь попрекнуть меня моим прошлым, и это меня обидит.

— Никогда этого не будет…

— Будет, милый, будет…

— Клянусь тебе, Ольга!

— Не надо, зачем клятвы… Я… я и так верю тебе…

— А если веришь, будь моей женой…

— Тебя я не стою… не стою…

— Предоставь, Ольга, мне судить об этом…

— Боюсь не стал бы ты, милый, раскаиваться?

— Зачем ты так говоришь, Ольга, зачем? Этими словами ты меня обижаешь…

— Ведь у тебя, Сергей, есть невеста… княжна… как же она?

— Была прежде, а теперь ты моя невеста…

— Стало быть, ты разлюбил княжну? — спросила молодая девушка у Серебрякова, не спуская с него своих красивых глаз.

— Да, разлюбил, — несколько подумав, тихо проговорил Серебряков.

И говорил он правду: в его сердце к княжне осталось одно только глубокое уважение.

— Ты правду говоришь, милый?

— Не веришь словам, готов дать клятву!

— Верю, верю, милый, дорогой… Я так глубоко тебя люблю, что готова быть твоею прислужницей, твоей рабой… но не женой.

— Ты моей женою будешь!..

— Сергей, ты этого желаешь?

— Да, желаю…

— Я твоя раба, и мой долг тебе повиноваться, — с милой чарующей улыбкой проговорила красавица.

— Вот и давно бы так, — крепко обнимая и целуя Ольгу — это был его первый поцелуй — весело проговорил Серебряков.

В это время в горницу, где находились влюбленные, вошла Марья Ивановна.

— Добрая Марья Ивановна, благословите нас и поздравьте, мы жених и невеста, — такими словами встретил Серебряков мать Ольги.

Марья Ивановна была удивлена его словами, не нашлась даже, что на них и ответить, и стояла молча, а лучшего жениха для своей дочери она и не желала.

— Мамуся, что же ты молчишь, милая?

— Постой, дочка, постой, никак я с радости и неожиданности не опомнюсь…

— А вы, Марья Ивановна, снимайте со стены икону и благословите нас, — промолвил с улыбкою Сергей Серебряков.

— Да как же это так, вдруг?.. Я, право, не приду в себя… Ты не шутишь, Сергей Дмитриевич?

— Да разве такими делами шутят…

— Отца бы, детушки, подождать… Вот приедет отец, в ту пору вместе с ним и благословлю вас…

— Мама, ты благослови, а отец после благословит…

— Ну, детушки милые, будь по-вашему.

И Марья Ивановна с глазами, полными слез, благословляет св. иконою Серебрякова и свою дочь, поздравляет их, желает им всякого счастья и долгой жизни.

Сергей Серебряков и красавица Ольга стали жених и невеста.

Стали они ждать с большим нетерпением возвращения с дальней дороги старика Данилу, чтобы при нем сыграть свадьбу.

Вот приехал и Данило, только угрюм был старик и нерадостен.

Людская неправда да кривда-лиходейка озлобили его.

Но куда девалась его и угрюмость, когда он узнал, что его дочка-любимка подыскала себе жениха.

Рад был старый Данило такому жениху. Крепко обнял он Серебрякова и голосом, полным признательности и благодарности, проговорил:

— Спасибо, Сергей!.. Ведь теперь я могу тебя так называть?

— Разумеется, разумеется.

— До земли спасибо тебе, не погнушался ты моей дочкой, призрел ее, несчастную, и за это дело на небе и на земле награда тебе будет… Еще раз спасибо! — При этих словах старик Данило чуть не до земли поклонился своему нареченному зятю.

— А мне дозволь теперь звать тебя батюшкой, — проговорил Даниле Серебряков.

— Что же, называй, если тем не побрезгуешь.

— Ну, как же, батюшка, благополучно ли ты съездил: был ли в Москве и в Питере? Разузнал ли про меня? — спросил у Данилы Серебряков, когда они остались вдвоем.

— И в Москве был, и в Питере, и про тебя, нареченный зятюшка, расспрашивал…

— Ну, что же тебе про меня сказали?

— А сказали, что тебя давным-давно на свете нет.

— Как? — удивился Серебряков.

— Да так… слышь, ты утонул в Неве, тело твое вытащили из реки и предали погребению…

— Что ты говоришь, что говоришь!..

— Что мне сказали, то и я тебе, Сергей, сказываю…

— Возможно ли, меня считают умершим?

— Да, и давно вычеркнули из списка живых людей… Я говорил им, доказывал, но мне не верили, меня назвали сумасшедшим и посадили в тюрьму… Вот, слушай, Сергей, я тебе все по порядку и расскажу.

Старик Данило подробно рассказал своему нареченному зятю о своем пребывании в Москве и в Петербурге, не умолчал и про свою беседу с полковым писарем, и про разговор с бригадиром Рылеевым, сказал также Серебрякову и о том, как ему несколько дней пришлось отсидеть в сибирке и как его, наконец, выпроводили из Питера с полицией.

— С первого раза понравился было мне Питер… а теперь и калачом туда не заманишь меня… Положим, не город виноват, а люди… нигде не слыхано, нигде не видано, чтобы живого человека к мертвецам причисляли, а вышло так. Вступился было я за тебя, Сергей Дмитриевич, так ведь мне горло хотели перервать… Ну, уж и люди питерские, нечего сказать, — такими словами закончил старик Данило рассказ о своем пребывании в Петербурге.

— Что же это, Господи!.. Этого еще недоставало, чтобы меня заживо похоронили, — закрывая лицо руками, со слезами проговорил злополучный Сергей Серебряков.

— Ох, не правдой, а кривдой живут люди на белом свете… А ты все же, мой нареченный зятюшка, не горюй… Придет время, и правда-матка осилит кривду-лиходейку… — утешая Серебрякова, проговорил Данило.

— А когда это будет?

— Долго ли, скоро ли, а все же будет…

— Я, я сам поеду в Питер; я докажу им, что я жив… что они напрасно меня причисляют к мертвецам… я буду просить царицу… Она милостива и правдива и прикажет наказать моих недругов, — горячо проговорил Серебряков, возмущенный до глубины души поступком своих врагов; впрочем, у него был один только враг, но зато сильный, могущественный временщик.

— Ох, Сергей Дмитрич, напрасна твоя горячка. До царицы тебя не допустят, но отправят тебя туда, откуда нет возврата, и враги твои сильны, тебе их не осилить.

— Что же делать, что делать? — почти с отчаянием воскликнул Серебряков.

— На время смириться надо, покориться.

— У меня было имя, было звание, а теперь и этого меня лишили. Меня лишали свободы, но оставляли имя, так этого моим врагам мало показалось… они, проклятые, превратили меня в ничто… Ведь это ужасно, ужасно…

Бедняга Серебряков предавался чуть ли не отчаянию, а старик Данило сидел молча и не утешал своего нареченного зятя.

«Пусть поплачет, может, горе свое слезами выплачет», — думал Данило.

Этот разговор Серебрякова с Данилой происходил без Ольги и Марьи Ивановны, обе они заняты были по хозяйству — обед готовили.

И мать, и дочь радовались тому, что свадьба затевается, и еще радовались тому, что Данило благополучно домой вернулся.

Печальный разговор, происшедший между Серебряковым и стариком Данилой, не дошел еще до их слуха.

XXVIII

В домике старика Данилы шли спешные приготовления к свадьбе; суеты и хлопот было много. Данило выдавал свою дочь, красавицу Ольгу, за Сергея Серебрякова.

Священник документов у жениха не спрашивал, да их у него и не было; в то время легко можно было обойтись и без документов при венчании.

Вот настал день свадьбы.

В этот день Серебряков был мрачен и задумчив: да и как было ему не задуматься. Он сам теперь не знал, кто он, что он за человек? У него не было имени, не было звания; гвардейский офицер Сергей Дмитриевич Серебряков не существует более в живых. И благодаря злым людям и кривде-ли-ходейке бедняга Серебряков очутился теперь и без имени, и без звания.

Напрасно утешала его любящая невеста; Серебряков был печален.

— Не утешай меня, Ольга, я самый несчастный человек на свете, — говорил он. — Последний работник, мужик, нищий и тот имеет имя и звание, а я? Я всего, всего лишен.

— Полно, милый, тебе вернут и твое имя, и твое звание…

— Нет, Ольга, нет… Мои недруги меня давно схоронили, они не захотят, чтобы я снова воскрес, — с горькой улыбкой проговорил Серебряков. — Я не знаю, Ольга, как ты решилась быть моею женой, ведь я отпетый и погребенный, — добавил он.

— Успокойся, Сергей, ты слишком озлоблен.

— А кто меня довел до этого, кто?

— Знаю, милый, люди… Но не все же люди злы… есть и добрые, хорошие…

— Все злы, все… Зло на земле свило себе гнездо… Впрочем, оставим про это, Ольга… Пусть этот день будет у нас одной радостью… Долой печаль!

— Вот и давно бы так, мой милый, а то и в самый день нашей свадьбы ты хотел остаться таким суровым и озлобленным. Я постараюсь, Сергей, своею любовью прогнать твое озлобление и суровость… Постараюсь, чтобы Божий мир опять стал для тебя прекрасным.

— Ольга, милая Ольга, я не стою твоей любви.

— Не смей так говорить, Сергей, не смей.

И красавица Ольга своей маленькой ручкой зажимает рот своему жениху.

Сергей Серебряков и Ольга свою свадьбу отпраздновали в тесном семейном кругу. Данило, кроме близких друзей, никого не приглашал на свадьбу; пиршества никакого не было.

Немногие приглашенные гости посидели час-другой, поздравили молодых, выпили «изрядно», закусили и разошлись по домам. Серебряков не стал жить после свадьбы в доме своего тестя, он снял себе небольшой домик в окрестностях Киева и стал там жить с молодой женой. Жить с тестем Серебряков посчитал небезопасным для себя: недруги скорее могли его разыскать в доме Данилы.

Мы уже знаем, что Данило в бытность свою в Петербурге сказал, что Сергей Серебряков живет в его доме, в Киеве; сказал он это петербургскому обер-полицеймейсте-ру Рылееву.

Хоть и раскаялся потом Данило, зачем сказал про Серебрякова, но слово сказанное — не воробей, его не поймаешь. Поэтому-то Серебряков и оставил дом своего тестя и поселился отдельно.

Серебряков был нравственно убит, и если бы не Ольга, которая умела разгонять своею любовью его мрачное настроение, он, может быть, в сильном отчаянии прикончил бы свои дни, рассчитался с жизнью, которая принесла ему столько несчастья и горя.

Нечего говорить о той горячей любви, которую питал Серебряков к своей молодой жене; прежняя его любовь к княжне Полянской была совсем забыта.

Прошел год, другой после свадьбы. Серебряков свыкся со своим положением и, живя в совершенном уединении с милой, любящей женой, стал забывать свое минувшее горе, свое несчастье. Серебряков и Ольга жили только друг для друга, другой жизни для них не существовало.

Жили они скромно, тихо, не заводили ни с кем знакомства, к себе никого не принимали и сами выходили из своего домика очень редко, и то только к старику Даниле.

Ольга по-прежнему продолжала любить своего отца с матерью и часто с ними виделась у них в доме и у себя.

Данило и его жена чуть не каждый день навещали свою милую дочку. Данило был человек не бедный, он купил зятю и дочери тот красивенький и уютный домик, который они снимали; к домику примыкал большой тенистый сад; в нем в летнюю пору Серебряков и его жена работали от ранней зари до позднего вечера: сажали цветы, рыли гряды для огорода, сажали разные овощи; ходили за плодовыми деревьями, которых в их саду было множество.

Прислужников у них было только двое — дворовый сторож и старуха.

По хозяйству Ольга везде была сама.

Серебряков жил в Киеве под именем Сергея Золотова, — такой паспорт смастерил ему один приказный, выгнанный со службы за пьянство.

Соседи недолюбливали Серебрякова и его жену за их замкнутую жизнь, за их нелюдимость; порываясь познакомиться с Серебряковым и с его женою, они получали сильный отпор.

— А тут что-нибудь неспроста… Оба молодые, оба красивые, недавно только повенчаны, а живут ровно отшельники какие. Ни сами в гости не ходят, ни к себе гостей не зовут, и к тому же ни с кем знакомиться не хотят, — говорили соседи про Серебрякова и про его жену-красавицу.

Редкая красота Ольги смущала не только молодежь, но даже и стариков.

Невдалеке от скромного домика Серебрякова находились большие роскошные палаты польского магната Казимира Вальковского, ясновельможного пана.

Казимир Вальковский, несмотря на свои шестьдесят лет, смотрелся еще молодец-молодцом, статный, рослый, плечистый. В его длинных усах, а также и в черных волосах на голове только кое-где серебрился волос; и глаза у пана Вальковского, черные, глубокие, далеко были не стариковские; эти глаза, устремленные на какую-нибудь красавицу, заставляли ее невольно краснеть и смущаться.

Пан Казимир был вдов и бездетен, жил в своих роскошных палатах почти один; впрочем, с ним жило немало «прихлебателей», то есть польских шляхтичей, на панских хлебах.

Некоторых своих нахлебников пан Казимир плохо знал и видал только в торжественные праздники, когда все живущие в панских хоромах должны были поздравлять пана с праздником и вместе с ним за одним столом обедать. А в обыкновенные дни обедали панские нахлебники в его столовой, а самому пану Казимиру подавали обед всегда в кабинет.

Кроме нахлебников, у пана Вальковского было дворовых холопов человек сто да охотников человек с полсотни.

Пан Казимир был страшный любитель охоты, и выезды его на охоту были блестящи; охотники подобраны были молодец к молодцу, в одинаковых нарядных кафтанах, украшенных гербами пана Казимира, и кони у охотников были тоже на подбор.

Широко и богато жил ясновельможный пан Казимир Вальковский в стольном Киеве.

Он пользовался всеобщим уважением горожан за свои дела благотворительности. Пан Вальковский, обладая большим богатством, получая огромные доходы, не жалел денег и большую часть своего дохода отдавал бедным и неимущим. Вальковский перешел из католицизма в православие, но все же в душе оставался поляком.

Как-то совершенно случайно Казимир Вальковский увидал жену Серебрякова, Ольгу, и прельстился ее красотою.

Вальковский решил познакомиться со своей очаровательной соседкой и для этого приехал к Серебряковым с визитом.

Ни Серебряков, ни его жена не ожидали такого визита и были очень удивлены, когда около их скромного домика остановился великолепный экипаж пана Вальковского.

Волей-неволей они были принуждены принять богатого и влиятельного соседа.

Вальковский удивил Серебрякова и его жену своим обращением; он говорил так просто и ласково.

Вальковский, посидев несколько минут, уехал домой, предварительно взяв слово с милых соседей приехать к нему запросто провести в дружеской беседе вечерок.

Хоть и не хотелось Серебрякову и Ольге поддерживать знакомство с богатым соседом, но вежливость требовала, чтобы они отплатили ему за его любезность любезностью, и Серебряков с женой отправились в роскошные панские хоромы.

Казимир Вальковский радушно и ласково встретил своих милых соседей, показал им весь свой дом, засыпал их своею любезностью и предупредительностью.

Пробыв несколько времени у Вальковского, Серебряковы хотели было идти домой, но радушный хозяин не пустил их без ужина.

Отделка столовой палаты, богатство сервировки стола, изысканные кушанья, тонкие вина и редкие фрукты не могли не удивить Серебрякова и его жену.

Проводив гостей, Вальковский направился в свой кабинет; время было довольно позднее; он лег спать, но сон бежал от пана: красавица соседка заняла все его мысли, его воображение.

«Что это, уж не влюблен ли я? В мои-то годы? Этого еще недоставало. А хороша, чертовски хороша соседка! Мое богатство, моя жизнь, кажется, произвели на нее впечатление. Молодость моя прошла, и мне остается только своим богатством привлекать внимание женщин. А, кажется, соседи мои не из богатых! Я желал бы, чтобы они совсем были бедные, тогда мне легче было бы покорить сердечко красотки Ольги. О, если бы мне пришлось обладать ею, я почитал бы себя счастливейшим человеком в мире! Надо добиться взаимности, и я добьюсь этого, чего бы мне это ни стало… Да, да, Ольга будет моею», — таким-то мечтам предавался пан Казимир Вальковский.

Но мысли богатого, ожиревшего поляка были несбыточные, невозможные.

Красавица Ольга крепко любила своего мужа, и никаким богатством в мире нельзя было ее прельстить. Пан Казимир стал часто бывать в домике Серебряковых и большею частью старался в такое время, когда Серебряков отлучался куда-нибудь из дома.

Серебряков не придавал большого значения частым посещениям богатого соседа, только сожалел, что пан Казимир, «как нарочно», не застает его дома.

Как-то однажды, в отсутствие Серебрякова, к Ольге приехал пан Вальковский. Молодая хозяйка не особенно была рада этому приезду; богатый и знатный сосед стал ей надоедать.

На этот раз Вальковский приехал не с пустыми руками, а привез Ольге золотой массивный браслет с крупными бриллиантами; больших трудов стоило ему упросить Ольгу, чтобы она приняла этот подарок.

На этот же раз пан Казимир стал восхвалять Ольге ее редкую, чарующую красоту.

Ольга с неудовольствием остановила важного пана такими словами:

— Я вас прошу, пан, подобного мне никогда не говорить!

— Как, вы запрещаете мне восхвалять вашу красоту? — чуть не с удивлением воскликнул Вальковекий.

— Да, запрещаю.

— Но это, Ольга Даниловна, несправедливо, я должен не только восхвалять вашу дивную красоту, но даже преклоняться перед нею, что я и делаю, — при этих словах пан Казимир Вальковский опустился на колени перед молодой женщиной.

— Что вы, пан, делаете, что делаете?

Ольга была в большом смущении.

— Преклоняюсь перед вашей красотой.

— Встаньте, встаньте.

— Нет, нет, я должен на коленях вымаливать вашу любовь…

— Мою любовь… Да вы, пан, с ума сошли, — моя любовь принадлежит мужу.

— Уделите мне хоть частицу вашей любви, и все свое несметное богатство я сложу у ваших чудных ножек. Я окружу вас сказочной роскошью, таким великолепием, что вам станут завидовать все женщины в мире.

— Из ума вы выжили, пан, на старости лет, что вздумали покупать мою любовь богатством да роскошью… Повторяю, моя любовь принадлежит, мужу… Да встаньте же, вельможный пан, чего вы по полу ползаете… Ну, мой муж в таком виде вас застанет… Да вон он, легок на помине, — почти весело проговорила молодая женщина, показывая рукою на дверь.

А в дверях стоял бледный как смерть Серебряков.

XXIX

— Как… вы… вы были здесь? — с большим смущением проговорил пан Вальковский, быстро вставая с колен.

— Да, я был здесь и видел, как вы, ясновельможный пан, перед моей женой стояли на коленях, — мрачно и насмешливо ответил Серебряков.

— Ольга, объясни, что все это значит? — обратился он к жене.

— Не спрашивай, Сергей, после, после я все расскажу тебе.

— Зачем после, я хочу, чтобы ты мне сейчас сказала, пояснила, зачем этот пан стоял перед тобой на коленях? — возвышая голос, проговорил Серебряков.

— Он сказал, что любит меня.

— А как думает ясновельможный пан Казимир Вальковский, честно ли он поступил, сказав замужней женщине, что он ее любит?.. Честно ли это, пан?

— Я… я готов вам дать…

— Что, что дать?

— Что дают в таких случаях? — удовлетворение.

— Удовлетворение, вот что…

— Я предоставлю вам право выбрать оружие.

— Спасибо, спасибо, вы очень добры, пан… Но только я отказываюсь…

— Как, вы отказываетесь от дуэли? — с удивлением вскрикнул Казимир Вальковский.

— Да, да… отказываюсь… Не подумайте, пан, что я трушу… Я только не хочу рисковать своею жизнью.

— Вот что… Но я должен же дать вам какое-нибудь удовлетворение. Вы, вы, государь мой, вправе требовать с меня чего хотите…

— Хорошо. Я потребую у вас, чтобы вы навсегда бросили ухаживать за моей женой… ведь Ольга не подавала вам повода, не так ли, пан?

— О, разумеется, разумеется…

— Итак, пан, вы дадите мне слово перестать ухаживать за моей женой.

— Даю, даю, — несколько подумав, ответил Казимир Вальковский.

— Честное слово?

— Да, да, честное, панское.

— Это еще не все, пан.

— А что еще вам надо?

— Мне и моей жене надо, чтобы вы, пан Казимир Вальковский, месяца на два, на три уехали из Киева.

— Зачем же, государь мой, вам это?

— Нам так надо, пан… Ведь вы сами же сказали, что все готовы исполнить по-моему. А я требую, кажется, у вас очень немногого…

— Хорошо… я… я уеду. Еще чего вы хотите?

— Последнее, пан, это оставить сейчас же наш дом, — голосом, не требующим возражения, проговорил Серебряков.

— Я… я сейчас уйду, но мне не хотелось бы уезжать, не объяснившись с вами.

— Какое же еще объяснение… Уходите. Прощайте.

Сконфуженный и растерянный пан Казимир Вальковский поспешил оставить домик Серебряковых.

Он был рад, что так дешево отделался от большой неприятности, и ругал свое увлечение.

«Нет, довольно, пора оставить все эти шашни, пора перебеситься. Вот влопался-то, ведь за это можно поплатиться жизнью. А муж красотки или струсил, или просто не нашел для себя удобным выходить со мною на дуэль. Надо выполнить данное слово и уехать на время из Киева… Да, да, я уеду», — так рассуждал сам с собой пан Вальковский.

И точно он сдержал свое слово — уехал из Киева в одно из своих богатых имений, пробыл месяца три и, когда, по прошествии этого времени, вернулся в свой дом, то первым делом пана Вальковского было узнать про своих молодых соседей или скорее про красавицу Ольгу; о ней он спросил у своего домоправителя.

— Ни соседа, ни его жены давным-давно нет, ваша ясновельможность, — с низким поклоном ответил пану Вальковскому домоправитель.

— Как нет! Куда же они девались? — меняясь в лице, воскликнул пан Вальковский; он все еще не забыл редкую красоту своей соседки; три месяца отлучки из Киева нисколько не потушили его любовного жара.

— Уехали, ясновельможный пан.

— Куда, куда уехали?

— Вот этого, как я ни старался, никак не мог узнать…

— Странно… Давно ли они уехали?

— Давно, пожалуй, месяца два будет.

— Кто же теперь живет в их доме?

— Какие-то новые владельцы, ясновельможный пан…

— Стало быть, дом продан? — спросил с тревогою у домоправителя пан Вальковский.

— Продан, продан.

— Неужели так никто не знает, куда уехали наши соседи?

— У многих я спрашивал, ваша ясновельможность.

— Ну, и что же?

— Никто не знает, говорят, уехали далеко, а куда — не знают.

— Странно, непонятно.

— Я и сам, ваша ясновельможность, много дивуюсь, куда это уехали наши соседи! — проговорил домоправитель.

— Может, они и не выезжали никуда из Киева, — продали дом и поселились где-нибудь здесь?

— Нет — выехали, выехали. Я это верно знаю…

— По догадке, что ли?

— Помилуйте, как можно по догадке. Я лично видел, как наши соседи укладывали на возы свои пожитки.

— Ну, ну, хорошо! Оставим про то говорить. Для меня теперь все равно, куда бы они ни уехали, — проговорил пан Казимир Вальковский; он не хотел выдавать себя перед своим домоправителем; из всех панских домочадцев и его прислужников никто не знал, не ведал про его любовь к красавице Ольге. Пан Казимир держал это в большом секрете и о своем увлечении никому не говорил.

Объясним, куда так неожиданно уехали из Киева Сергей Серебряков и его жена.

Серебряков и Ольга почитали для себя неудобным оставаться в своем доме; они решили совсем уехать из Киева и стали искать покупателя на свой дом.

Покупатель скоро нашелся и купил за хорошие деньги владение Серебрякова.

Серебряков со своею женой уехал в Крым, недавно присоединенный к Российскому государству храбростью русских солдат и их предводителем «великолепным князем Тавриды».

Как ни хорош был Киев, как ни красив своим местоположением, но Крым Серебрякову нравился еще больше, его давно манило туда, на юг.

Ольга, как ни жаль было ей расставаться со своим отцом и матерью, не стала возражать своему мужу и охотно с ним поехала; к тому же Серебряков стал последнее время все чаще и чаще прихварывать, — все те несчастия, какие ему пришлось испытать в своей жизни, имели пагубное влияние на его здоровье.

В Крыму он думал поправиться; а еще ему хотелось быть подальше от вельможного пана Вальковского.

Как уже сказали, Крым только недавно был присоединен к России, и рады были, если кто из русских переселялся туда.

Серебряков за баснословно дешевую цену приобрел большой участок земли в красивой местности, где теперь находится Ялта, построил дом просторный и красивый. Денег на постройку дал им старик Данило.

Серебряков и Ольга скоро привыкли к своему новому жилищу.

Благодатный климат произвел на больного Серебрякова прекрасное действие, он стал быстро поправляться, к тому же много способствовала его выздоровлению красавица Ольга; она почти все время неотлучно проводила около больного мужа и ухаживала за ним, как самая тщательная сиделка.

По своем выздоровлении Серебряков принялся за возделывание винограда, из винограда приготовлял вино.

Так тихо, вдали от суеты, жил Серебряков со своей любящей женой.

Мало-помалу он стал забывать свое былое несчастие и так бы прожил всю свою жизнь, если бы судьба не столкнула его с главным виновником своего несчастия. До Серебрякова и его жены долетело известие, что императрица Екатерина предпринимает путешествие в Крым.

Скоро во всем Крыму пошли спешные приготовления к пышной встрече государыни; этими приготовлениями заведовал, на правах хозяина, светлейший князь Потемкин, главный виновник присоединения к России Крыма; по воле императрицы к фамилии Потемкина присоединено было еще «Таврический».

Невдалеке от дома Серебрякова воздвигались триумфальные арки и временный великолепный дворец для императрицы.

Работали не сотни, а тысячи рук; работами заведовали доверенные лица Потемкина.

Пошел слух, что и сам светлейший приедет посмотреть работы.

Услыхал это и Серебряков; в его памяти воскресли все те несчастия, которые пришлось ему перенести благодаря прихоти Потемкина; его сердце теперь наполнилось злобой к виновнику своих бед и несчастий.

— Ольга, ты слышала, кто сюда едет? — проговорил Серебряков, входя в комнату своей жены; на его похудалом лице видна была тревога, беспокойство.

— Государыню ожидают, ведь так? — ответила ему молодая женщина.

— Да, но раньше государыни сюда приедет мой злейший враг.

— Кто? Потемкин?

— Да, его ждут на днях…

— Так что же, неужели ты встревожен от этого?

— Да, да… Этот слух меня встревожил. Я просто не знаю, что мне делать. Если я увижу Потемкина, я, боюсь, не сумею сдержать себя. Через него я, Ольга, вытерпел страшное мучение…

— Сергей, помнишь, я тебе сказала, что отомщу за тебя твоему злейшему врагу, помнишь?

— Ну, конечно, помню…

— Я сдержу, милый, свое обещание.

— Как, Ольга, ты будешь Потемкину за меня мстить? — с удивлением воскликнул Серебряков.

— Да, не думай, Сергей, что для этого у меня не хватит силы, мужества.

— Ho как же ты ему будешь мстить?

— Не бойся, милый, я не убью Потемкина. Нет… я, я заставлю его пресмыкаться у моих ног, он будет просить, как милости, моей любви, и я, насмеявшись над ним, оттолкну его, и ты увидишь, какова будет моя месть, — проговорила громко красавица — глаза ее сверкали недобрым огоньком.

— Ольга, я бы простил Потемкину, все простил, если бы он раскаялся, передо мною извинился…

— Он будет у тебя, Сергей, просить прощенья.

— Ну, этого от него я не ожидаю, да едва ли Потемкин на это решится. Он теперь высоко стоит, недосягаемо, — возразил Сергей Серебряков.

— А я повторяю тебе, милый, он будет у моих ног… И тогда мы вместе с тобой над ним посмеемся.

Князь Потемкин прибыл в Крым для осмотра работ. По мановению его руки там совершались чудеса: строились и сооружались не только отдельные дома и дворцы, но даже целые города, прокладывались новые дороги, разбивались сады и аллеи. Времени для работы оставалось мало, работали даже ночью при свете смоляных бочек, факелов и костров.

Работами Потемкин остался доволен.

Как-то, проезжая мимо дома Серебряковых, он увидал стоявшую у ворот Ольгу.

На красавице был надет дорогой восточный наряд, который к ней так шел и придавал ей еще больше красоты и привлекательности.

Потемкин ехал верхом, он приостановил своего коня и как-то невольно залюбовался Ольгой.

Самодовольная улыбка появилась на хорошеньких губках молодой женщины; она нисколько не растерялась от пристального взгляда Потемкина и, подняв на него свои дивные глаза, сказала:

— Князь, что вы так пристально на меня смотрите?

— Любуюсь вашей чудной красотой; скажите, вы здешняя татарка, так?

— Я русская, князь.

— А зачем же на вас такой наряд?

— Я ношу то, что мне нравится…

— Вы во всяком наряде были бы обольстительно хороши…

— Не влюбитесь в меня, князь.

— Я уже влюблен…

— Как, так скоро? — улыбнулась Ольга.

— Любовь не знает времени, — ответил Потемкин.

Он сошел со своей лошади, бросил поводья казаку, который сопровождал его, и подошел к Ольге.

— Князь, зачем вы сошли с коня? — кокетливо посматривая на Потемкина, спросила у него молодая женщина.

— Затем, красавица, чтобы познакомиться с вами.

— Не советую, князь, вам это делать.

— Почему же?

— О, князь, бойтесь меня…

— Не бояться вас надо, а благоговеть перед вами, преклоняться. Скажите, вы замужняя?

— Да, у меня есть муж.

— О, какой он счастливый; вы его любите?

— Нет.

— Как, вы не любите своего мужа?

— Ну да, не люблю… Чему же вы удивлены, князь?

— Нет, я не удивлен, я так… Вы позволите мне к вам зайти, я устал и хочу пить.

— Пожалуйста, князь, в моем доме вы найдете себе отдых и доброе вино.

— Как мне вас благодарить?

— Еще не за что, князь, меня благодарить. Давайте вашу руку и пойдемте ко мне.

— Вместе с рукой я хотел бы отдать вам, очаровательная женщина, и свое сердце, — тихо промолвил князь Потемкин, не спуская своего страстного взгляда с красавицы.

Потемкин был уже ею увлечен; он всегда быстро увлекался красивыми женщинами.

— О, князь, вы слишком поспешны, — и красавица Ольга кокетливо погрозила Потемкину и повела его в свой дом.

XXX

В домике Серебряковых князь Потемкин пробыл более часа.

Ольга просто очаровала его как своею красотой, так и своим обхождением; она умно и толково говорила с влиятельным вельможей и очень мило отвечала на его великосветские комплименты.

— Представьте, — я не знал, не подозревал, что здесь, в Крыму, находится такой перл красоты, грации и ума, — говорил светлейший Потемкин, поднося к хвоим губам хорошенькую ручку молодой женщины. — Ольга Даниловна, вы чаровница, вы чародейка… из-за вас можно на все решиться, все забыть и только помнить вас одну.

— О, ваша светлость, я знаю, что вы большой мастер говорить комплименты.

— Нет, нет… Не принимайте мои слова за комплименты… Как мне ни приятно у вас быть, а все же я должен с вами до завтра проститься. Надеюсь, очаровательная хозяйка, вы позволите мне завтра быть у вас?

— Пожалуйста, ваша светлость, я рада буду вашему приезду, — кокетливо улыбаясь, ответила Потемкину Ольга.

— Вы мне будете рады? — переспросил Потемкин.

— Да, князь.

— Не верю.

— Как, ваша светлость, вы мне не «ерите? — хмуря брови и надув свои губки, промолвила красавица; она прекрасно играла комедию с Потемкиным.

— Я не могу допустить мысли, что вы мной интересуетесь… вы так дивно хороши, так молоды… а я? Что я перед вами, Ольга Даниловна?

— Bbj изволите скромничать, ваша светлость.

— У вас есть муж, наверное, красивый и молодой, так?

— Я уже сказала вам, князь, что я не люблю мужа.

— О, если бы это была правда! Скажите, Ольга Даниловна, кто ваш муж, молод он или стар, красив или некрасив? Что он здесь в Крыму делает? — быстро задавал вопросы Потемкин.

— Вы с ним, ваша светлость, скоро познакомитесь, — вместо ответа проговорила ему Ольга.

— Вы не хотите мне отвечать… пожалуй, и не надо… Ваш муж для меня не интересен; кто он и что он — для меня все равно; однако, прелестная хозяйка, я с вами заболтался… а меня ждут дела большие, важные… с хорошенькой женщиной забудешь и про все дела.

Потемкин, проговорив еще несколько с красавицей-хо-зяйкой, уехал, дав слово быть на другой день.

«Кажется, светлейший князь, я вас уже поймала? Вы в моих руках, и не ускользнете до тех пор, пока я вам не отомщу за моего милого и бедного мужа, которого вам ничего не стоило продать в рабство, исключить из списка живых людей. За эту подлость, князь, вы жестоко поплатитесь», — так думала молодая женщина, смотря вслед уезжавшему Потемкину.

Скоро вернулся домой и Серебряков.

Он был неприятно удивлен, когда узнал, что у его жены был вельможный гость.

— Зачем он приезжал, зачем? — не спросил, а сердито крикнул Серебряков.

— Потемкин устал; его мучила жажда, а заехал он не затем, чтобы отдохнуть у нас и выпить чарку вина… А… а затем, что твоя женка пришлась его светлости по нраву, — попросту сказать, Потемкин успел уже в меня влюбиться.

— Ольга, что ты говоришь?

— Правду, милый, правду. Он сам мне в этом чуть не признался…

— И ты бы, Ольга, допустила его до признания?

— А почему же нет? Это мне даже необходимо для выполнения моего плана…

— Ты хочешь мстить за меня Потемкину? — спросил у жены Серебряков.

— Да, Сергей, я уже решила. Только прошу тебя, голубчик, не мешай ты выполнить мой план; если не помешаешь, ты будешь отомщен… Не вздумай, милый, меня ревновать к Потемкину!

— Ольга, как тебе не стыдно…

— Что бы я ни делала, как бы ни поступила, ты, Сергей, не будешь мне мешать?..

— Ну, хорошо, хорошо, делай как знаешь.

— Ты дай мне слово, — не унималась молодая женщина.

— Хорошо, даю…

— И ревновать к Потемкину не будешь?

— Ольга, я уже сказал тебе, — в словах Серебрякова слышалось раздражение.

— Ну, ну, хорошо, милый, не сердись… До времени ты не будешь показываться на глаза Потемкину, не правда ли?

— Да, не буду… иначе, если я его увижу…

Сергей Серебряков не договорил, он сжал кулаки, и лицо его исказилось злобою.

— Помни, милый, ты предоставил отомстить мне! Так ведь?

— Ну, да, да… так. Только я боюсь за тебя, Ольга, выполнишь ли ты свою комедию до конца?.. Потемкин хитер, умен…

— О, не беспокойся. Он уже почти в моих руках.

— А если ты увлечешься сама?

— Сергей, ты опять! Как не стыдно тебе говорить такие глупости! — с упреком промолвила молодая женщина.

— Я пошутил, милая, пошутил… Ольга, ты одна моя отрада и утешенье… Я много выстрадал, много перенес в своей жизни; но с тобою я забываю все прошлое, печальное и живу только тобой одной… Я… я готов даже простить своим врагам все то зло, какое они причинили мне… только бы ты была со мною всегда, всю жизнь, — взволнованным голосом проговорил Серебряков.

— Я буду с тобой, милый, всю жизнь…

— А знаешь, Ольга, мне думается… я чувствую, что моя жизнь не продлится долго…

— Сергей, что ты говоришь! — с испугом воскликнула молодая женщина, обнимая мужа.

— Злой недуг, который чахоткой называют, гнездится в моей груди… я это чувствую.

— Милый, милый, что ты говоришь! — со слезами воскликнула молодая женщина.

— Счастье на земле непродолжительно, Ольга. А теперь я счастлив, очень счастлив.

— И таким останешься, Сергей.

— Да, да… я… я надеюсь быть счастливым до самой смерти… Ты принесла мне счастье, моя Ольга… И знаешь, мне хочется, чтобы наше счастье ничем, ничем не омрачалось… чтобы ни одного облачка не было, а тут Потемкин со своими любезностями. Разумеется, я не ревную к нему тебя, нет, но мне не хочется, чтобы он бывал у нас.

— Нет, Сергей, Потемкин должен бывать… Я увлеку его… Повторяю, я заставлю этого пресыщенного вельможу ползать у моих ног… и с презрением его оттолкну; мы оба тогда посмеемся над ним.

— Лучше бы, Ольга, нам отсюда на время уехать, — задумчиво проговорил Серебряков.

— Зачем? Бежать от врага, не отомстив ему? Сергей, я тебя не узнаю!

— Осилим ли мы врага? Он слишком силен и могуч.

— Если бы Потемкин был и еще могущественнее и сильнее, то и тогда я не испугалась бы его.

— Ольга, ты — герой. Предоставляю тебе делать и поступать, как ты хочешь.

— Вот и давно бы так, милый…

Потемкин стал бывать в доме у Серебряковых всякий день; подолгу просиживал он с красавицей Ольгой; говорил ей массу комплиментов, привозил ей дорогие подарки; но Ольга всякий раз отказывалась от этих подарков, не принимала.

Не раз покушался Потемкин объяснить Ольге про свои чувства, и всякий раз красавица его умело останавливала, и влюбленный в нее Потемкин отлагал свое объяснение до другого раза.

Ольга так умела очаровать «светлейшего», что он почти забыл, зачем приехал в Крым, и все дни проводил с красавицей.

Серебряков ему не показывался и сидел, запершись в своей комнате, или уходил из дому и бродил по берегу моря.

Эту прогулку он очень любил.

— Ольга Даниловна, скажите, где ваш муж? Вы, кажется, не хотите мне показать его, — как-то раз проговорил Потемкин молодой женщине.

— А разве, ваша светлость, вам надо его видеть, с ним познакомиться…

— Положим, особого желания у меня к тому нет, а все же любопытно взглянуть на человека, который обладает таким сокровищем, как вы, очаровательная хозяйка. Покажите же мне своего мужа.

— Его нет дома, князь.

— Ну, хорошо, познакомьте меня с вашим мужем, когда он будет дома.

— Мой муж очень ревнив, ваша светлость.

— Еще бы не ревновать такую чародейку, как вы. Ваш муж нигде не служит? — спросил Потемкин у Ольги.

— Нет, князь.

— Хотите, я дам ему службу не здесь, нет, а мы пошлем его куда-нибудь подальше от вас. Вы меня понимаете?

— Что-то плохо, князь.

— Вы не любите мужа, он надоел вам? Зачем же вы его терпите около себя? Его необходимо отдалить от вас, и я это сделаю.

— Нет, князь, этого вы не сделаете.

— А почему, моя чародейка?

— Довольствуйтесь тем, ваша светлость, что мой муж вам не мешает, — едва скрывая свой гнев на Потемкина, проговорила ему красавица Ольга.

— Еще бы он мне помешал.

— У него на то есть права, ваша светлость.

— Какие?

— Права мужа.

— Стоит мне захотеть, и ваш муж со своими правами будет от вас далеко, далеко…

— Вы этого не захотите, ваша светлость.

— На то я буду ждать ваших приказаний, моя прелестная хозяюшка.

— Ждите, князь, может, и дождетесь, только не теперь…

— О, какое счастье, вы, вы подаете мне надежду…

— Да, князь, повторяю, только не теперь…

— Послушайте, Ольга Даниловна, на время мне надо с вами проститься, — меняя разговор, промолвил князь.

— Как, вы уезжаете? — притворяясь опечаленной словами Потемкина, промолвила хитрая красавица.

— Ненадолго, ненадолго.

— Куда вы едете?

— В Киев, там государыня. Приготовления к присутствию ее величества здесь, в Крыму, почти все уже окончены, и весной, как только вскроются реки, государыня-императрица прибудет сюда водою… Я также приеду и тогда, и тогда…

— И тогда, ваша светлость, я попрошу вас убрать куда-нибудь подальше мужа…

— Не попросите, а прикажете — я ведь ваш раб, а вы моя повелительница — вы… вы чародейка. Вы околдовали меня, — страстным голосом проговорил Потемкин. Признание в любви готово было у него сорваться с языка.

Но в это время в дверях появилась прислужница и сделала знак Ольге.

— Простите, ваша светлость, меня зовут, я ненадолго принуждена вас оставить, — проговорив вежливо эти слова, Ольга вышла из комнаты. Потемкин мысленно послал страшное проклятье не в пору вошедшей прислужнице, которая помешала объясниться в любви с красавицей хозяйкой.

Пробыв еще несколько в доме Серебрякова, князь Потемкин уехал, простившись со своей «чародейкой», как называл он Ольгу.

На этот раз Потемкин простился с Ольгой надолго, он спешил в Киев, где находилась императрица, ожидавшая, когда реки очистятся ото льда, чтобы предпринять путешествие в Крым.

XXXI

У князя Потемкина не все еще было приготовлено к встрече императрицы; поэтому дальнейшим «шествием Екатерины» как-то медлили.

К тому же зима в 1787 г. была довольно суровая, и вскрытие Днепра было позднее. «Как подымемся из Киева, сие одному Богу известно; вскрытие Днепра, по здешним запискам, бывает в течение марта, редко в феврале и еще реже в апреле, я надеюсь, что будем на воде в половине апреля. В Тавриду приеду и выеду в мае. Мои расчеты по сей поездке почти безошибочны», — так писала императрица Екатерина Алексеевна графу Салтыкову.

В 1787 г. Днепр очистился ото льда в конце марта.

22-го апреля императрица со своей блестящей свитой отправилась из Киева в дальнейшее путешествие.

Не щадивший издержек, изобретательный князь Потемкин старался «усладить взгляд высокой путешественницы».

Ехали цо Днепру на галерах, красиво убранных, со всеми удобствами для путешествия; галеры были в римском вкусе, на них было 8000 человек.

Про свое путешествие по Днепру императрица так пишет:

«Я выехала из Киева 22-го этото месяца, и вот уже три дня мы плаваем по Борисфену на веслах; все здоровехоньки. Новостей для вас никаких не имею, кроме того только, что из всех моих плаваний это едва ли не самое затруднительное, потому что эта река представляет столько изгибов, такое множество островов и островков, что до сих пор нам не приходилось пускать в дело паруса; Днепр гораздо быстрее Невы. Теперь мы находимся между двух берегов, из которых один принадлежит Польше; польский берег горист, а русский очень низменный».

В Каневе произошло свидание русской императрицы с польским королем Станиславом-Августом.

Роскошная флотилия императрицы подплыла 25-го апреля к Каневу. Флотилия эта состояла из 22 мачтовых галер, за которыми тянулось множество шлюпок, лодок и челнов. На восьмой галере «Сноп» находился граф Безбородко и другие сановники и вельможи. На девятой галере, которая называлась «Днепр», под красным павильоном, находилась сама государыня, а десятую галеру, называемую «Буг», занимал светлейший князь Потемкин со своей свитой.

Галеры «Днепр», «Сноп» и «Буг» были богато убраны и разукрашены.

По пушечному сигналу с высоты Каневской горя раздались выстрелы. Каневские горы были усыпаны народом.

Польский король подъехал к галере императрицы на великолепной шлюпке. Прошло почти тридцать лет, как не видались императрица Екатерина и король Станислав-Август.

С достоинством и с некоторою холодностью встретила Екатерина польского короля и не более часа беседовала с ним о политических делах Польши.

Всесильный Потемкин был доволен королем польским. Один из современников замечает, что то обстоятельство, что король Станислав-Август еще несколько лет оставался на престоле, должно приписать выгодному впечатлению, произведенному Станиставом-Августом на Потемкина.

XXXII

Вскоре после свидания князя Потемкина с королем Станиславом-Августом светлейшему, дремавшему в своей каюте, пришли доложить, что какой-то пан, находящийся в свите польского короля, желает его видеть «по нужному и спешному делу».

— Кто он, как фамилия? — спросил Потемкин у адъютанта, который докладывал ему о приходе на галеру неизвестного пана.

— Не могу знать, ваша светлость; незнакомец пан из свиты короля, хорошо говорит по-русски, а свою фамилию не сказал.

— А вы у него спрашивали?

— Так точно, ваша светлость, не говорит.

— Странно, непонятно!

— Только говорит пан, что ему необходимо видеть вашу светлость.

— Пусть войдет.

— Слушаю, ваша светлость.

В роскошно обставленную и отделанную каюту князя Потемкина вошел какой-то человек, рослый, плечистый, с длинными поседевшими усами на красном бритом лице; опухшие глаза и щеки, а также темно-бурый нос вошедшего пана ясно говорили, что он один из рьяных поклонников Бахуса.

Недружелюбным взглядом встретил князь Потемкин вошедшего и резко проговорил:

— Кто входит к князю Потемкину и желает с ним говорить, тот прежде всего должен назвать свою фамилию.

— Так и примем к сведению, — пробасил в ответ Потемкину вошедший. Голос его показался князю знакомым.

— Ну-с, государь мой, извольте сказать мне прежде свою фамилию, а потом скажите, зачем ко мне пожаловали.

— Что же, сказать можно, князь… Фамилия моя Волков, а звать меня Михайлом…

— Как, возможно ли! — с удивлением и досадой воскликнул Потемкин.

— На свете все, князинька, возможно… Невозможного ничего нет…

— Ты… вы… вы Волков?

— Так точно; Михайло Волков, готовый к услугам вашей светлости.

— Ну, в услугах твоих я не нуждаюсь.

— Это и понятно… Теперь Мишка Волков не нужен стал вашей светлости.

— Ты… ты все жив? — с неудовольствием проговорил Потемкин.

— Как изволишь видеть, ваше наисветлейшая светлость, — насмешливо ответил Волков и прибавил:

— А тебе, князинька, похоронить меня хочется, знаю.

— Где столько времени пропадал и зачем ко мне пожаловал?

— Да, князинька, давно мы с тобою не видались; десять годов прошло… Ты спрашиваешь, где я был; отвечу: обошел и объехал я почти все государства, был в разных городах и всяких…

— А зачем на тебе польская одежда?

— Потому, что я нахожусь в свите его величества польского короля.

— Стало быть, ты изменник! — крикнул строго Потемкин.

— Пожалуйста, князинька, без возвышения голоса; я к такому обращению не привык…

— Как же ты, будучи изменником, осмелился ко мне явиться?

— На этот раз не по своей охоте я к твоему сиятельству пришел. Послом я к тебе.

— Тебя ко мне прислали?

— Да, прислали.

— Кто, кто же?

— Его величество король Станислав-Август.

— Не врешь?

— Чего мне врать-то. Я, князинька, ваше сиятельство, давно вранье оставил.

— Хорошо и сделал… А все же ты изменник!.. Так и звать буду я тебя.

— Сделай милость, называй меня, как хочешь. Мне все равно…

— Что же от меня угодно королю?

— Твоего расположения, князинька… твоего внимания к его величеству, к королю польскому.

— Что же я должен делать? — спросил с неудовольствием у Волкова Потемкин.

— Немногого, князинька, только повлиять на императрицу, словечко ей за короля замолвить… И за это его величество король готов уступить тебе огромное поместье.

— Вот что, так польский король хочет меня подкупить, и ты, изменник, между мною и королем сводчиком задумал быть! И ты смел явиться ко мне с таким предложением!.. Да ты что, о двух головах, что ли? — крикнул Потемкин, сердито ударив рукою по столу.

— Одна у меня голова, князинька, одна. И та, как видишь, серебриться стала, — совершенно спокойно ответил Волков.

— Смотри, Волков, если ты опять посмеешь ко мне прийти с таким постыдным предложением, то можешь лишиться жизни… тебя расстреляют, как изменника, — погрозил Потемкин Волкову.

Но эта угроза нисколько не подействовала на отъявленного авантюриста и мошенника, каким был Волков.

— Не пугай меня, пожалуйста, князинька, а то ведь со мною может родимчик произойти, — насмешливо ответил он Потемкину.

— Слушай, ты, оставь со мною этот тон… ведь я не прежний Потемкин, которого легко было можно запугать. Мне ничего не стоит тебя уничтожить, стереть с лица земли…

— Этого ты, ваша светлость, не сделаешь.

— Нет сделаю, сделаю, если ты еще хоть один раз явишься ко мне.

— Меня король послал.

— Неужели его величество не нашел ко мне кого прислать получше и познатнее, чем ты… негодяй!

— Прислан я не лично королем, а через его канцлера.

— Так, так, сбавляй чины… того, кто тебя прислал ко мне, может, таким образом, дойдешь ты до последнего придворного. Ступай, оставь меня, скорее уходи, если ты дорожишь своим благополучием.

— А что же мне ответить канцлеру?

— Ответь, что я питаю глубокое уважение к его величеству королю Станиславу-Августу и все, что от меня зависит, я с охотою сделаю. Ступай и больше мне не попадайся на глаза, — проговорил Потемкин таким голосом, который заставил даже присмиреть и такого негодяя, каким был Михайло Волков.

Он не стал более возражать и острить с князем Потемкиным и поторопился оставить его каюту.

Потемкин, проводив взглядом, полным презрения, Волкова, предался своим размышлениям.

«Сколько я сделал разных проступков, и все благодаря этому подлецу Волкову, отъявленному убийце… Я бы мог его арестовать, сослать в Сибирь, расстрелять, все это я мог сделать, и не делаю только потому, что не хочу огласки… Этот негодяй молчать не будет… О, я никак не могу забыть про свои проступки!.. Они мне не дают покоя… Я… я страдаю угрызением совести, раскаянием… Через меня погиб князь Петр Голицын… А несчастный Серебряков… И все из-за женщин… Меня почитают счастливейшим человеком в мире… Я богат, славен, могуч… Все, все есть у меня, одного только недостает — душевного покоя… Я бы с радостью променял богатство, знатность, могущество на покой моей измученной души».

Авантюрист Михайло Волков тоже предавался размышлениям, оставляя галеру всесильного Потемкина.

«Каков стал гусь — Гришуха Потемкин, теперь его голой рукой и не достанешь… Мне надо держать ухо востро, а то как раз угодишь в ссылку, а то, пожалуй, куда подальше… Потемкин шутить не любит… и денег у него теперь не попросишь… И никакая моя угроза на него не подействует… А ведь одно время Потемкин был в моих руках и делал с ним я в ту пору что хотел. Давно это было… Тогда Гришуха только прокладывал себе дорогу к славе. А хорошо бы, черт возьми, заполучить с него так тысяч полсотни… Не даст, дьявол, а след бы мне дать… Немало я для него сделал… Его соперников, одного отправил к праотцам, а другого продал татарам. Гришуха многим мне обязан… О том я постараюсь ему напомнить, хоть и грозит он мне, а ничего не сделает, потому что и у него самого рыльце в пуху».

Объясним, как Михайло Волков очутился в свите польского короля Станислава-Августа.

Михайло Волков, немало сделав преступлений в своей жизни, слонялся, как он сам говорил, из государства в государство, из города в город, промышляя разными неприглядными делами, а больше шулерством, обыгрывая в карты, где только возможно и кого возможно.

Разумеется, это не всегда сходило ему с рук, его не раз били, сажали под арест, выгоняли из города.

На эти наказания Волков обращал мало внимания; с него как с гуся вода… Наказания его нисколько не исправляли; он привык к ним.

После долгого скитания по Европе Волков поселился в Варшаве; ему как-то удалось свести знакомство с одним польским магнатом, занимавшим при дворе короля Станислава-Августа видное положение.

Волков, благодаря своей хитрости, скоро вошел в большое доверие к магнату; тот представил Волкова, как родовитого русского дворянина, желавшего принять подданство короля.

Король Станислав-Август обласкал Волкова и охотно принял его в свой штат.

Таким-то родом проходимец и авантюрист Волков стал придворным чином при польском короле.

И при помощи своей ловкости, хитрости и подслуживания Михайло Волков обратил на себя внимание короля.

Станислав-Август благоволил к Волкову, не зная его прошлого.

Когда стало известно, что императрица Екатерина предпринимает путешествие в Крым и поедет через Киев по Днепру, король Станислав-Август, добивавшийся свидания с Великой Монархиней, очень обрадовался тому, что ему удастся видеть государыню и говорить с ней…

Король поехал навстречу государыне в Канев.

Здесь Станислав-Август ожидал русскую императрицу в течение шести недель; наконец состоялось свидание и оно было очень короткое, мало принесло пользы королю и польскому народу, а стоило, между прочим, королю около трех миллионов золотых.

Во время свидания Екатерины и Станислава-Августа, «имевшего характер учтивого визита», о делах говорили немного. Старались провести время по возможности веселее и заглушить смущение, о котором говорят свидетели пиршества. За обедом на галере «Десны» говорили мало, ели мало, — замечает Сегюр, зато много смотрели друг на друга. Пили за здоровье короля. Затем Станислав-Август, вместе с Потемкиным, делал визиты русским сановникам и генералам под именем графа Понятовского.

Князь Потемкин был на стороне польского короля Станислава-Августа и много хлопотал за него и за польский народ перед государыней.

Но на этот раз хлопоты его не имели никакого успеха, королевство польское доживало последние дни.

Станиславу-Августу хотелось продлить пребывание государыни в Каневе; он просил о том Потемкина, но императрица дала почувствовать королю, что время расстаться.

— Ваша светлость, есть ли надежда, что императрица останется еще хоть на малое время? — тихо спросил у Потемкина король.

— К сожалению, нет. Государыня решила скоро ехать, — так же тихо ответил Потемкин.

— Хоть бы ее величество осталась ужинать, уже все приготовлено, и гости ждут.

— Не знаю, решится ли государыня даже ужинать, надо ждать.

— Не надо ждать, князь, уже все готово.

Тогда Потемкин ввел короля в особый кабинет, и там императрица сказала королю:

— Уже поздно: я знаю, что вы приглашаете гостей на ужин; плавание продолжительно, это заставляет меня проститься с вашим величеством.

Король выразил сожаление, что ему дозволили так мало беседовать с Екатериной.

— Не допускайте к себе черных мыслей, — сказала императрица, — рассчитывайте на мою дружбу и на мои дружелюбные намерения к вам и к вашему государству.

Во время пребывания короля Станислава-Августа на императорской галере Потемкин увидал, что в королевской свите находится Михайло Волков, который, здороваясь с русскими вельможами, протягивал им свою руку.

Потемкин вспыхнул от негодования и, обращаясь к королю, тихо проговорил, показывая на Волкова:

— Ваше величество, кто это?

— А это ваш русский дворянин старинного рода, очень хороший и приятный человек, он теперь у меня на службе; хотите, я познакомлю?

— Я уже с ним знаком, ваше величество.

— Как, уже?

— Даю совет, ваше величество, прогнать этого придворного, он недостоин быть при вашем дворе. Уберите его, ваше величество, только куда подальше, иначе я сам найду место этому негодяю, — хмуро проговорил королю Потемкин, показывая на Волкова.

— Как, разве он…

— Повторяю вашему величеству, он подлец и недостоин быть в вашей свите. Впрочем, я сам сейчас ему скажу слова два.

Проговорив это, Потемкин быстро подошел к Волкову и сказал ему хоть тихо, но очень внушительно:

— Слушай, ты, если сейчас не уберешься отсюда, то я прикажу тебя, как гадину или падаль, бросить в реку.

Как ни хитер и ни бесстрашен был Михайло Волков, а слова Потемкина заставили его побледнеть и быстро исчезнуть с императорской галеры.

Это исчезновение, кроме короля, никто не заметил.

XXXIII

Князь Потемкин в лице Михайлы Волкова нажил себе непримиримого врага.

Волков, чуть не с позором прогнанный с царской галеры, поклялся отомстить Потемкину.

Но всесильному, могущественному князю «Тавриды» не страшна была месть авантюриста, перебежчика.

На короля Станислава-Августа неприятно подействовало удаление с галеры его придворного Волкова.

— Князь, разве вы что имеете против моего придворного? — с ноткой неудовольствия спросил у Потемкина польский король.

— Вы изволите говорить, ваше величество, про Волкова?

— Да, да… Вы, князь, его прогнали с галеры.

— По своим преступным делам он заслуживает много больше.

— Понимаю. Волков служит мне, и вы, князь, называете это изменою.

— А разве, ваше величество, сей проступок его можно назвать по-другому? Кроме своей измены, Волков еще тяжкий преступник.

— Как? Может ли быть! — воскликнул король, он поражен, что в его свите есть преступники.

— Смею дать совет вашему величеству прогнать от себя негодяя Волкова, как я прогнал его с галеры. Ему место находиться не при вашем дворе, а в Сибири. И он туда непременно попадет.

— Я не знал, мне Волкова рекомендовали, как хорошего, умного человека, — с немалым смущением проговорил король.

— Ваше величество обманули…

— Да, да, и жестоким образом… Я непременно сделаю распоряжение об увольнении из своего штата Волкова.

— Этого мало, ваше величество; он заслужил, чтобы его совсем выгнать из пределов вашего государства.

— Вы, князь, этого желаете? — спросил Станислав-Август у Потемкина.

— О том я прошу ваше величество.

— Хорошо, Волков будет выслан.

Простившись с польским королем, великая монархиня продолжала свой путь далее. В некоторых местах, отличавшихся своей живописностью, императорская флотилия останавливалась около берегов, которые усеяны были народом, желавшим взглянуть и приветствовать Екатерину Великую.

На берегах, где останавливались галеры, стреляли из пушек, происходили маневры казаков.

Погода была прекрасная, весенняя.

Огневое солнце почти не сходило с голубого небосклона.

Государыня «хвалила благорастворенный воздух, теплый климат, сожалела, что не на берегах Днепра построен Петербург, вспоминала о временах Владимира, когда эти страны были театром особо важных событий».

После нескольких дней плавания Высокая Путешественница со своим двором прибыла в Кременчуг.

Отсюда начинается торжество Потемкина, который с давних пор готовился к пышной встрече императрицы Екатерины во вверенном ему наместничестве.

У князя Потемкина было немало недоброжелателей при дворе, которые даже отклоняли государыню от путешествия в Крым, где Потемкин был наместником.

Одним из недоброжелателей был Ермолов; рассказывают, что он, желая повредить Потемкину в мнении Екатерины, уговорил ее поехать на юг и убедиться самолично в неисправности администрации князя.

А вышло наоборот, государыня осталась всем очень довольна и благодарила Потемкина.

«Другие противники Потемкина при дворе твердили, что все траты князя, управляющего югом, не приносят никакой пользы, что даже приобретение Крыма не стоит огромных пожертвований, требуемых Потемкиным. Не мудрено поэтому, что императрица решилась сама обозреть новые области. В разговоре с Сегюром она заметила, что своим путешествием надеется поправить многие неудобства, злоупотребления, упущения и несправедливости; самый слух о предполагаемом путешествии, — прибавила императрица, — уж может быть полезным».

Потемкин, в свою очередь, должен был желать путешествия, чтобы доказать неосновательность слухов о недостатках его администрации. Он мог теперь восторжествовать, мог представить Екатерине полуденный край в самом выгодном свете. Богатство степного края, быстрое развитие городов, изобилие военных запасов и снарядов, отличное устройство войска, значение военных портов, прелесть южной природы в Крыму, заботливость князя об управлении всем краем, — все это должно было поразить Екатерину, обезоружить недоброжелателей князя и в то же время привести в удивление Европу.

На Западе должны были узнать, какими источниками богатства и могущества располагает Россия.

«Путешествие это из контроля над действиями Потемкина должно было превратиться в торжество его, Екатерины, и, вообще, России в глазах Европы, в демонстрацию перед Оттоманскою Портою и ее союзниками; оно должно было внушить страх недоброжелателям России, намерившимся лишить ее вновь приобретенных земель и остановить дальнейшее распространение могущества ее на юге»[14].

Уже зимою 1786 года Потемкин старался подготовить к приезду государыни в Крым находившихся в Кременчуге русских сербов, молдаван, греков, учил их, как они должны встретить великую монархиню, и, чтобы привлечь эти народы на свою сторону, давал им балы, концерты, пиршества и устраивал различные увеселения. Для государыни в Кременчуге был приготовлен прекрасный дом-дворец с большим садом.

Императрица Екатерина была довольна князем Потемкиным и в письмах к разным лицам хвалила его, особенно за приведение в надлежащее состояние войска.

Государыня, пробыв в Кременчуге несколько дней, писала барону Гримму следующее: «Сего 3-го мая на моей галере, в 4-х верстах от Кременчуга, где я провела три дня в большом красивом и прелестном доме, выстроенном фельдмаршалом князем Потемкиным близ прекрасной дубовой рощи и сада, в котором есть грушевые деревья такой вышины и толщины, каких я не видывала отродясь, и все в цвету. Я думаю, что бесспорно здесь прекраснейший климат в целой Российской империи; между тем здешние жалуются на весну, что она в этом году опоздала на три недели. Кременчуг — прелестнейшая местность, какую мне случалось видеть; здесь все приятно. Мы нашли здесь расположенных в лагере 15 000 человек превосходнейшего войска, какое только можно встретить; я здесь дала бал, на котором было, по меньшей мере, 800 человек. Сегодня мы отсюда уехали и обедали на судах, но ветры досаждают нам».

XXXIV

Михаил Волков, как уже сказали, не мог забыть обиды, нанесенной ему князем Потемкиным, и поклялся жестоко отомстить своему бывшему «однокашнику».

«А, ты могуч и славен стал и думаешь своим могуществом устрашить меня. Ошибаешься, приятель! Мишуха Волков обид не забывает и за то оскорбление, которое ты мне нанес, поплатишься… Уличать тебя в сообщничестве со мною я не стану… Знаю, что мне не поверят, и обвинение падет на меня одного… Я найду, чем другим заплатить тебе сторицею за обиду».

Так рассуждал Волков по дороге в Крым. В свите польского короля ему теперь делать было нечего.

Волков в тот же день, как князь Потемкин прогнал его с царской галеры, отправился в дорогу.

Волков, отправляясь в Крым, никому о том не сказал, ехал украдкою, наняв себе добрую тройку лошадей.

Он хотел предупредить своим приездом своего «непримиримого врага». Таким Волков почитал теперь Потемкина.

Крым избрал Волков местом для своей мести.

«В момент своего большого величия, во время торжеств и празднеств, должен пасть от моей мести этот могущественный человек. Моя месть докажет ему, что счастье на земле не прочно; месть также будет Потемкину возмездием за все его проступки».

На разные темные дела и на подлости Михайло Волков был изобретателен… Волков, по приезде в Крым, остановился в татарской деревушке, невдалеке от Ялты, а также и от дома Серебрякова, которому он причинил такое большое несчастье.

Случай привел Волкова на то место на берегу моря, где любил гулять обыкновенно Серебряков.

Серебряков сидел, как-то задумавшись, на самом берегу моря и смотрел на его синие вздымавшиеся и опускавшиеся волны.

Был конец апреля, и погода стояла очаровательная, жаркая.

Легкий ветерок подувал с моря и несколько освежал воздух. Волкову надо было что-то спросить, и он подошел к Серебрякову, сидевшему к нему спиною.

— Дозвольте спросить, государь мой, — проговорил Волков.

Серебряков быстро повернулся к нему, и невольный крик вырвался из его груди: он сразу узнал своего злейшего врага.

А Волков не узнал Серебрякова: десять лет много изменили Серебрякова, он был страшно худ и бледен.

За последнее время бедняга опять стал прихварывать; теперь уже и благодатный климат юга мало приносил ему пользы; недуг его был неизлечим.

— Что вы, государь мой, так вскрикнули? Или я вас напугал? — с удивлением спросил Волков.

— Ты… ты… не узнал меня… не узнал?

— Да, я впервые тебя вижу.

Волков с вежливого «вы» перешел на «ты» с Серебряковым.

— А не узнал… и не мудрено… десять лет немало времени.

— Да кто же ты?..

— А ты вглядись в меня, злодей, может, и узнаешь… узнаешь…

Бедняга Серебряков просто задыхался от волнения и от наплыва воспоминаний, тех несчастий, которые пришлось ему перенести благодаря Волкову.

— Да ты уж никак ругаться начинаешь. Даю тебе совет говорить со мною вежливо, а то вот эта штука научит тебя вежливости, — спокойно проговорив эти слова, Волков вынул из кармана небольшой пистолет и взвел курок.

— Убить меня хочешь, разбойник, доконать…

— Зачем убивать, это только для острастки, — ответил он, — разве ты меня знаешь?

— К своему несчастью, знаю, что ты есть за человек… Недаром и прозвище ты носишь звериное…

— Вот как, ты даже знаешь и мою фамилию. Кто же ты, скажи на милость?

— Узнай же, злодей, свою жертву… Я — Сергей Серебряков.

— Как ты, ты…

На Волкова от удивления нашел столбняк, он не мог выговорить слова.

— Что… что… дивуешься?

— Я… я считал тебя…

— Умершим? Меня теперь все, все считают похороненным… А кто меня похоронил, кто виновник моего несчастья… ты и твой сообщник Потемкин. Вы погубили меня, продали в рабство… Боже, что я перенес, что вытерпел…

Бедняга Серебряков закрыл лицо руками; тяжело было ему это воспоминание…

— Что же, я… я не оправдываюсь… я большой перед тобой виновник… Но есть еще больше меня виновник, это Потемкин, а я только его орудие… Зла против тебя я никогда не имел и не имею… Меня подкупил Потемкин, он твой злейший враг… А я тебя жалею, — тихо промолвил Волков.

— Жалеешь! И ты смеешь это говорить?..

— Не веришь? А я повторяю, мне жаль тебя. И я готов дать тебе удовлетворение, какое ты пожелаешь.

— Что значат все удовлетворения перед тем, что я вытерпел, какие страдания перенес!..

— Знаю… но виновником твоего несчастья, повторяю, не считай меня одного, Потемкин, — вот твой враг…

— И Потемкин, и ты… вы оба разбили мою жизнь.

— Я и предлагаю, господин Серебряков, тебе удовлетворение такое, какое ты хочешь…

— Ступай… оставь меня, злой человек… Мне ничего не надо… Ступай…

— Нет, нет, я так не уйду. Я должен загладить перед тобою свои проступки… Я хочу, чтобы ты протянул мне руку примирения, — с напускным чувством проговорил Волков, а, может, ему и на самом деле стало жаль несчастного Серебрякова.

— Ты этого никогда не дождешься…

— Господин Серебряков, ты христианин. Бог заповедал нам прощать и лютейшим врагам.

— Замолчи, тебе ли наставления говорить… Ты существуешь на свете для одной злобы и преступления. Оставь же, говорю, меня, — твое присутствие раздражает меня. И один взгляд на тебя приносит мне сердечную боль… Уйди!..

— Нет, я не уйду, не объяснившись с тобою.

— Какие между нами могут быть объяснения… Ну, если ты не хочешь оставить меня, то я сам уйду, — проговорив эти слова, Серебряков встал и направился по дороге к своему дому; а ему навстречу шла его жена, красавица Ольга.

XXXV

— Ольга, ты пришла вовремя: скажи этому человеку, чтобы он меня оставил, иначе я не отвечаю за себя, — дрожащим от сильного волнения голосом проговорил Серебряков, показывая на Михайлу Волкова.

— Успокойся, Сергей… Ты так возбужден, что с тобой, милый? — подходя к мужу, участливо промолвила молодая женщина.

— Этот человек — злейший мой враг. Он причинил мне столько зла. Он продал меня в рабство, он все у меня отнял и теперь смеет предлагать мне, чтобы я с ним примирился. Сама суди, Ольга, разве примирение между мною и им возможно?..

— Так это вы занимаетесь торговлей «живым товаром», вы продали моего мужа в неволю? — спросила у Волкова голосом, полным презрения, красавица Ольга.

— А он ваш муж? — прежде чем ответить, спросил у молодой женщины Волков.

— Ну, да… Это я уже сказала.

— Счастливец!

— Что вы говорите? — с негодованием воскликнула Ольга.

— Я называю, сударыня, вашего мужа счастливым, — совершенно невозмутимо проговорил Волков.

— Подите прочь!

— Как, и вы гоните меня, сударыня! Я случайно встретил вашего мужа здесь на берегу. Не стану отпираться, что я причинил ему немало зла, а больше того Потемкин, — он подкупил меня убить вашего мужа, но мне стало его жаль, и я…

— И вы оказали моему мужу благодеяние, продав его в неволю.

— Все же лучше смерти.

— Ну, какая неволя, есть такая неволя, что будешь просить себе смерти, как милости. Но не в том дело. Вы должны ответить, что вам надо от моего мужа?

— Ровно ничего.

— Ну, и ступайте. И будьте благодарны мужу, что он отпускает вас так. Будь я на его месте, со мной бы вы так дешево не разделались.

— Я предлагаю вашему мужу удовлетворение, какое он хочет.

— Не надо мне никакого удовлетворения, не надо, — воскликнул Серебряков.

— Ваше дело… Я ухожу, а все же с вами, господин Серебряков, и с вами, прелестная особа, мы видаться будем, — проговорив эти слова, Михайло Волков отошел от Серебрякова и направился далее по морскому берегу.

Серебряков послал ему вслед проклятие.

— Бедный мой, этот человек так тебя встревожил, — лаская мужа, проговорила молодая женщина.

— Он большой злодей, Ольга.

— И ты, Сергей, все же ему простил?

— А что же мне с ним делать?

— Как что, отомстить ему; Сергей, я тебя не узнаю.

— Отомстить из-за угла. Подкупить убийц. На это я никогда не решусь.

— Зачем так?

— А иначе как же? Вызвать Волкова на дуэль. Он убьет меня, потому он дуэлист известный. А умирать теперь я не хочу… Я хочу еще пожить с тобой, моя милая Ольга.

— Да, да, милый, мы станем с тобою жить долго, долго. Доживем до глубокой старости.

— Хорошо бы… только едва ли…

— Что ты говоришь, Сергей!

— Едва ли мне долго прожить. Грудь у меня болит и кашель. К тому еще присоединилось раздражение… какая-то злоба…

— Тебе лечиться надо, милый.

— Зачем?.. Говорят, болезнь моя неизлечима. Впрочем, оставим про это говорить, милая, — что будет дальше я не знаю, а теперь я счастлив, безмерно счастлив.

— И всегда таким будешь.

— О, да; ты принесла мне, Ольга, большое счастье! Вот ты упрекнула меня, зачем я расстался с Волковым так, не отомстив ему за то, что он в неволю меня продал? А знаешь, Ольга, что я тебе скажу: не попади я в неволю, ведь тогда бы я тебя не увидал, и ты не была бы моей женой. И выходит так, что я в злой неволе большое счастье нашел, — весело проговорил Серебряков, обнимая жену.

— Милый, милый.

— Счастье получил я через Волкова… Ведь так я говорю? — продолжал Серебряков.

— Так, так.

— А разве за счастье мстят? Когда я только увидал здесь Волкова, то хотел на него броситься или вызвать на дуэль. Но любовь к тебе, Ольга, меня остановила от этого. Противен, гадок мне Волков, и все же, повторяю, я через него нашел себе счастье. Поэтому я не хотел бы мстить и Потемкину.

— Не бойся за него, милый, наша месть Потемкину будет бескровная, — с улыбкою проговорила красавица. — Я только немного поучу этого вельможу-князя и докажу ему, что любовь приобретается не чинами и деньгами, — добавила она.

— Сомневаюсь, Ольга, удастся ли тебе сыграть эту комедию. Потемкин умен и хитер. Его не скоро поймаешь на удочку.

— Не беспокойся, Сергей, он уже пойман.

— Как, уже? — с улыбкою произнес Серебряков.

— Да, да, этот вельможа наполовину уже в моих руках.

— И ты не боишься, Ольга?

— Кого? Мне бояться Потемкина, — и красавица Ольга залилась звонким смехом.

— Ольга, ты у меня просто героиня.

— Да, да, героиня, влюбленная в мужа. А знаешь, что твоя героиня тебе посоветует?

— Что, говори?

— Когда ты встретишься с этим негодяем Волковым, не гони его от себя.

— Это почему? — удивился Серебряков.

—,Ты говоришь, что Волков предлагал тебе вместе с ним отомстить Потемкину, так?

— Ну, да, так.

— Мне хочется, Сергей, узнать, за что он хочет мстить Потемкину, и из этого что-нибудь извлечь нам полезное.

— Ольга, вот ты какова. Ты изо всего хочешь извлекать пользу.

— Иначе нельзя, милый… Сама жизнь того требует, — с уверенностью проговорила молодая женщина и вместе с любимым мужем направилась к своему скромному, но уютному жилищу.

XXXVI

В Крыму, где должна была проезжать, а также делать остановки императрица Екатерина со своим штатом, почти все было приготовлено к ее приему, и работы окончены.

Государыня была уже недалеко от Крыма.

Светлейший Потемкин торжествовал заранее, он был уверен, что государыне понравится вновь завоеванный край, понравится и та встреча, которую ей устроил Потемкин, и что враги его останутся ни с чем; а врагов у Потемкина было немало.

Близ Херсона произошла встреча императрицы Екатерины с австрийским императором Иосифом II, который более суток ожидал в Херсоне прибытия государыни.

Император Иосиф был «инкогнито» под именем графа Фалькенштейна.

7-го мая на галеру императрицы прибыл граф Румянцев с известием, что император Иосиф проехал Миргород и едет навстречу государыне.

Царская галера пристала к берегу, государыня села в карету и сама отправилась навстречу императору австрийскому, который уже приближался к Кайдалам в сопровождении князя Потемкина. В нескольких верстах от Днепра произошло свидание Екатерины с Иосифом. Об этом историческом свидании государыня пишет Гримму следующее:

«Седьмого этого месяца, находясь на своей галере за Кайдалами, я узнала, что граф Фалькенштейн скачет ко мне навстречу во весь карьер. Я тотчас вышла на берег и тоже поскакала ему навстречу, и оба мы так поусердствовали, что съехались в чистом поле нос с носом. Первое слово его было, что вот-де в какой просак попали государственные люди: никто не увидит нашей встречи. При нем находился его посланник, при мне принц де-Линь, красный кафтан (Потемкин) и графиня Браницкая. Их величества, поместившись в одном экипаже, одним духом, без остановки проскакали 30 верст до Кайдалов; но проскакав, таким образом, одни-одинешеньки по полю (причем он рассчитывал обедать у меня, а я же рассчитывала найти обед у фельдмаршала князя Потемкина, а сей последний вздумал поститься, чтобы выиграть время и приготовить закладку нового города), мы нашли князя Потемкина, только что возвратившимся из своей поездки, и обеда не оказалось. Но так как нужда делает людей изобретательными, то князь Потемкин затеял сам пойти в повара, принц Нассауский в поваренки, генерал Браницкий в пирожники, и вот их величествам никогда еще с самого дня их коронации не случалось иметь такой блистательной прислуги и такого плохого обеда. Не взирая на то, кушали исправно, много смеялись и удовольствовались обедом, приготовленным с грехом пополам. На другой день обедали получше и ездили в Екатеринослав»[15].

Императрица, побыв некоторое время на том месте, где, по проекту Потемкина, воздвигался Екатеринослав, в сопровождении австрийского императора поехала далее.

Потемкин задумал создать Екатеринослав и сделать его по постройкам великим городом, с храмом, не уступающим по своей величине храму св. Петра в Риме; Потемкин даже приказал архитектору «пустить на аршинчик длиннее, чем собор св. Петра». По его замыслу, Екатеринослав должен был сделаться сосредоточием умственного и материального благосостояния всего края. С огромным университетом, с музыкальною консерваторией, с судилищем, с биржей и огромным театром.

Но надежды видеть такой город не сбылись. Война 1778–1791 годов помешала к приведению в исполнение разных построек. Строение храма было прервано за недостатком денег; также и другие здания остались неотстроенными, а некоторые были у Потемкина только в проекте. В 1795 году, кроме немногих казенных зданий и весьма немногих частных домов, существовал великолепный дом-дворец князя Потемкина с роскошным садом, с великолепными оранжереями, в которых находились лавровые, померанцевые, апельсинные, лимонные деревья и росли громадные персики, ананасы, орехи. Как дом, так и сад, все это стоило громадных денег и находилось в большом запущении.

В Херсон императрица въехала в великолепной колеснице, в которой сидела с австрийским императором Иосифом и с Потемкиным.

Народ восторженными криками приветствовал свою государыню, выпряг лошадей и вез ее на себе; здесь было собрано около 30 тысяч человек.

Херсон невольно заставил удивиться даже иностранцев, так он быстро возрос; в нем была превосходная, почти оконченная крепость, арсенал, казармы, в которых можно поместить 24 тысячи солдат, адмиралтейство с богатыми магазинами, два линейных корабля и один фрегат, совсем готовые на верфях, немало казенных зданий, прочно построенных, несколько церквей и величественный собор, в котором впоследствии и был погребен сам «великолепный князь Тавриды», много частных домов, лавок, магазинов, а в порту стояло около двух сотен купеческих кораблей. Все это ясно свидетельствовало о неутомимой деятельности князя Потемкина, о его энергии, а также доказывало быстрое развитие всего края.

«Херсону нет еще и восьми годов от роду, между тем он уже один из лучших военных и торговых городов империи, — писала государыня барону Гримму, — все дома выстроены из тесаных камней; город имеет шесть верст в длину, его положение, почва, климат бесподобны, в нем, по меньшей мере, от десяти до двенадцати тысяч жителей всяких наций; в нем можно достать все, что угодно, не хуже Петербурга. Словом, благодаря попечениям князя Потемкина, этот город и этот край, где при заключении мира не было ни одной хижины, сделался цветущим городом и краем, и их процветание будет возрастать из года в год».

После пятидневного пребывания в Херсоне Екатерина со своим высоким гостем отправилась в Бахчисарай, в бывшую столицу крымских ханов. По дороге вдруг неожиданно появились около тысячи татарских наездников, прекрасно вооруженных, в своем национальном платье. Эта почетная стража сопровождала императрицу до самого Бахчисарая.

Высокие путешественники первое время не поднимали никакого разговора о политике, но отношения Турции и России становились все более натянутыми и пахло войною. Начались переговоры о турецких делах.

Пылкий фельдмаршал князь Потемкин как-то раз обратился с такой просьбой к государыне:

— Матушка-царица, пошли меня в Туретчину, и я сложу к твоим ногам ключи от Царя-Града.

Благосклонная улыбка была ему ответом.

XXXVII

В Бахчисарае шли празднества за празднествами, поражавшие своим великолепием даже иностранцев, сопровождавших великую монархиню.

Вот что пишет Екатерина Великая о своем там пребывании:

«Третьего дня мы перебрались через Перекопский вал и вчера, около шести часов пополудни, прибыли сюда, все в добром здоровье и веселье. Всю дорогу нас конвоировали татары, а в нескольких верстах отсюда мы нашли все, что только есть лучшего в Крыму. Картина была великолепная: предшествуемые, окруженные и сопровождаемые, таким образом, в открытой коляске, в которой сидели восемь персон, мы въехали в Бахчисарай и остановились прямо во дворце ханов. Здесь мы помещаемся среди минаретов и мечетей, где голосят, молятся, распевают и вертятся на одной ноге пять раз в сутки. Все это слышно нам из наших окон. И так как сегодня день Константина и Елены, то мы слушаем обедню на одном из внутренних дворов, где на сей конец раскинуты палатки. О, что за необычное зрелище представляет пребывание в этом месте! Принц де-Линь говорит, что это не путешествие, а ряд торжеств, не прерывающихся и разнообразных, нигде невиданных. Скажут: какой льстец этот принц де-Линь! Но, быть может, он и не совсем не прав. Завтра мы выезжаем отсюда в Севастополь»[16].

Из Бахчисарая императрица отправилась в Инкерман; здесь, в нарочно построенном дворце, во время обеда вдруг отдернут был занавес, открывавший вид с балкона, и открылась неожиданно роскошная панорама Севастополя и его гавани. На рейде стояли три корабля, 12 фрегатов, 20 мелких судов, 3 бомбардирские лодки и 2 брандера — всего 40 военных судов.

Началась пальба изо всех пушек.

Императрица Екатерина, поднимая бокал, громко проговорила:

— Пью за императора Иосифа, моего лучшего друга и брата, которому отчасти мы обязаны приобретением Крыма.

— Провозглашаю тост за императрицу всероссийскую Екатерину Алексеевну, мудрейшую из женщин, за моего искреннего друга и союзника, — такими словами ответил австрийский император, поднимая бокал.

Громкое единодушное «ура» потрясло воздух. Когда крики радости умолкли, император Иосиф снова встал с бокалом в руках и, посматривая на князя Потемкина, громко проговорил:

— Пью за покорителя здешних мест, за славного победителя Крыма, князя Григория Александровича Потемкина. Вам, князь, а никому другому обязана Россия присоединением Таврического края.

И этот тост тоже единодушно был принят императрицей и вельможами.

Потемкин в теплых выражениях благодарил императора Иосифа.

— Вы ко мне очень милостивы, ваше величество… Я… я, право, не заслужил.

— Нет, князь, вы заслужили многое. Ваше имя не умрет на страницах истории… Не примите мои слова за лесть… Повторяю, ваша услуга для России громадна… Надеюсь, и вы, ваше величество, разделяете мое мнение? — обратился австрийский император к Екатерине.

— Вполне… Теперь я, государь, вполне убеждена, что присоединение Крыма принесет России много выгод, и даже недоброжелатели князя Григория Александровича должны будут сознаться, что он оказал отечеству великую услугу. — Императрица, проговорив эти слова, значительно посмотрела на графа Дмитриева-Мамонова.

Князь Потемкин и граф Дмитриев-Мамонов как-то особенно недолюбливали друг друга.

— Я не могу не удивляться энергии и неутомимой деятельности его светлости… В столь короткое время преобразовать этот чудный край, находившийся почти в своей первобытности… Мы видим города, дворцы, построенные как бы по мановению волшебного жезла. А Севастополь! — я просто в восхищении от этого города. Я утверждаю, что порт в нем лучший во всем мире.

— Вы преувеличиваете, государь, — с чарующей улыбкой заметила Екатерина своему венценосному гостю.

— Нисколько, нисколько, ваше величество. Я могу сослаться на вас, господа… Надеюсь, вы тоже такого мнения о Крыме и о его славном завоевателе? — обратился император к иностранным послам, сопровождавшим в путешествии русскую государыню.

Разумеется, все поспешили высказать свое согласие с австрийским императором, и, на самом деле, иностранцы немало удивлялись севастопольскому порту.

Их особенно занимало то, что из Севастополя в 48 часов можно проникнуть в столицу Турции.

Потемкин был наверху величия и славы, но, несмотря на это, он не изменил своей мрачности и задумчивости.

Императрица как-то спросила его о причине задумчивости.

— Простите, государыня, я очень устал и чувствую себя нездоровым.

— Не мудрено, князь, и захворать… Вы столько трудитесь; у вас так много дела… Вам необходим продолжительный отдых, — участливо проговорила государыня.

— Прошу, ваше величество, дозволить мне сегодня отдохнуть, — усталым голосом сказал Потемкин.

— Пожалуйста, князь… Мы до завтра освобождаем вас от обязанностей хозяина… Отдохните, голубчик… вы будете отдыхать, а мы веселиться… только жаль, что без хозяина, — со своей обычной улыбкой проговорила императрица, протягивая Потемкину руку, которую тот с чувством поцеловал. Но не об отдыхе думал «великолепный князь Тавриды», он в сопровождении конвоя поскакал к дому красавицы Ольги; путь ему был неблизкий.

Только к рассвету прибыл Потемкин к домику Серебряковых.

Он остановился во временном дворце, который был построен невдалеке от дома Серебряковых.

Дворец этот приготовлен был для государыни, если бы она пожелала посетить Ялту.

Отдохнув с дороги, князь Григорий Александрович, отправился к домику Ольги.

Погода стояла чудная; огневое солнце почти не сходило с голубого небосклона. Было утро.

Красавица Ольга давно уже была на ногах и хлопотала по хозяйству.

Ей сказали, что князь Потемкин приехал и находится во дворце.

Ольга нарядилась в лучший свой восточный наряд, который к ней так шел и придавал ей еще более красоты и грации. Серебряков был дома; за последнее время, несмотря на благодатный климат, он стал сильно прихварывать.

Когда Потемкин пришел в домик Серебряковых, Ольга была в саду.

Князь прошел прямо в сад.

При взгляде на гостя Ольга притворилась удивленной и вскрикнула:

— Князь!

— Да, я… Не ждали? — целуя руку прелестной хозяйки, ответил Потемкин.

— И то не ждала; когда ваша светлость прибыли?

— Два-три часа, не больше.

— Стало быть, князь, вы ехали ночью?

— Да, я так спешил вас видеть. Ведь мы давно не видались… Я так скучал, Ольга Даниловна, не видя вас.

— Неужели скучали, князь?

— О, да… Вы не верите?

— Не смею не верить, ваша светлость.

— Да, да, верьте мне, верьте.

— А скажите, князь, императрица будет здесь, в нашей местности?

— Да, да, и скоро… Во дворце будет бал, и вы, прелестная Ольга, будете приглашены на этот бал и ваш муж тоже, хоть я его и не знаю. Кстати — где ваш муж?

— Его нет дома, князь!

— А где же он?

— Он очень любит гулять по морскому берегу и уходит очень далеко.

— Он может скоро вернуться?

— Разве мой муж может быть помехой вашей светлости? — кокетливо и наивно спросила красавица у влюбленного Потемкина.

— Разумеется!.. Ольга, вы наивны, как дитя. Я, знаете ли, чего бы желал?

— Чего, князь?

— Чтобы ваш муж никогда, никогда к вам не возвращался.

— Вот вы чего хотите!

— А разве вы не желали бы этого? Вы сами же мне сказали, что не любите своего мужа?

— Оставимте, ваша светлость, про это говорить.

— Говорить про вашего мужа вы не хотите!

— Пойдемте, князь, в дом.

— Зачем, здесь, в саду, так хорошо…

— Как вам угодно.

— А, впрочем, пойдемте, прелестная Ольга… Здесь, в саду, нам могут помешать. А мне с вами надо много, много говорить.

— О чем, князь?

— Вы это сейчас узнаете…

Потемкин, так часто увлекавшийся женщинами, и на этот раз сильно увлекся красавицей Ольгой.

Князь решил объясниться с нею и во что бы то ни стало добиться ее любви.

Потемкин твердо рассчитывал на взаимность, потому Ольга кокетничала с ним, как говорится, напропалую и сумела так увлечь «великолепного князя Тавриды», что ему без красавицы Ольги и жизнь была не в жизнь.

Потемкин, не видя ее, стал было забывать, а теперь, при взгляде на пышную красоту молодой женщины, все в мире готов был забыть для нее.

— Ольга, прелестная Ольга, пожалейте меня, пожалейте, — едва владея собою, чтобы не броситься к ногам красавицы, не спуская с нее своего страстного взгляда, дрожащим голосом проговорил Потемкин.

— А вы, князь, разве несчастны? — с хитрой улыбкой спросила жена Серебрякова.

— О да, я очень, очень несчастен.

— Чем же, ваша светлость?

— И вы еще спрашиваете!..

— Я… я, князь, вас не понимаю.

— Да разве вы, прелестная Ольга, не видите? Я… я умираю от любви…

— Бедненький, бедненький, князенька, даже умираете от любви.

Ольга звонко и весело засмеялась.

— Вам смешно, смешно?..

— Кажется, князь, и вы ведь не плачете?

— О, если бы мне заплакать, то слезы мои обратились бы в капли крови…

— Какие вы страсти говорите, ваша светлость.

— Ольга, бесчеловечно надо мною глумиться…

— Что вы, князь, смею ли я!..

— Вы смеетесь надо мной, над моей любовью.

— И не думаю… вы даже мне не сказали, кого вы любите?

— А разве вы не догадываетесь?

— Нет, ваша светлость, я очень, очень недогадлива… простите.

— Охотно прощаю, моя прелесть, моя чародейка… знайте, я вас люблю… влюблен в вас без ума.

— В меня влюблены… да еще без ума…

Ольга опять громко засмеялась.

— Вы, вы смеетесь, смеетесь, Ольга Даниловна, над моей пламенной любовью? Повторяю, сей проступок зол и бесчеловечен… он недостоин вас… — почти гневным голосом проговорил князь Григорий Александрович.

— Простите, ваша светлость… сегодня мне очень, очень весело… Я… я счастлива, и знаете ли чем?

— Я… я не знаю… я ваш смех принимаю на мой счет…

— О, нет, нет… Хотите, князь, знать, чем я счастлива?

— Прошу, умоляю сказать…

Потемкин размяк еще более.

— Я счастлива тем, что вы, князь, меня любите — вспыхнув, как маков цвет, тихо, опустив свою красивую головку, проговорила молодая женщина. Она так искусно притворилась, так искренно говорила, что ей трудно было не поверить.

— Что… что вы сказали! — воскликнул счастливым голосом Потемкин.

— Разве вы не слыхали?

— Слышал, слышал… Прошу, умоляю повторить, умоляю, прелестная Ольга…

— Я счастлива вашей любовью, князь.

— Как, Ольга, вы… ты… меня любишь… ты счастлива моей любовью… О, Боже, какое безмерное, нескончаемое счастье!.. Какое блаженство!.. Милая, бесценная Ольга… видите, я у ваших ног… Я… я, могущественный вельможа, во прахе перед вами, перед вашей чудной, дивной красотой, — и, говоря страстным голосом эти слова, Потемкин грузно опустился на колена.

В пылу своего страстного объяснения он не заметил и не слыхал, как скрипнула дверь, приотворилась немного; эта дверь вела в другую комнату, в которой находился Сергей Серебряков; ему слышен был весь разговор, происходивший между его женою и князем Потемкиным.

Хитрая красавица Ольга нарочно ввела влюбленного Потемкина в комнату, находившуюся рядом с кабинетом мужа.

В отверстие двери показался бледный, встревоженный Серебряков.

Ольга незаметно дала ему знак, чтобы он спрятался.

Дверь тихо затворилась.

— Встаньте, князь, встаньте, — почти повелительно проговорила молодая женщина увлеченному Григорию Александровичу, который все еще стоял перед ней на коленях.

— Так вы меня любите?.. О, милая Ольга, каким неземным счастьем вы подарили меня… Я брошу все, все и пойду за вами туда, куда вы меня поведете!..

— Нет, князь, не вы, а я за вами пойду…

— Ведь это можно с ума сойти!.. Столько счастья… столько счастья! — Потемкин задыхался от волнения.

А красавица Ольга мстила Потемкину и в душе смеялась над увлечением этого всесильного вельможи, которого она сумела заставить пресмыкаться у ее ног и вымаливать ее любви; но этою местью она еще не удовольствовалась; она хотела, чтобы и другие видели унижение Потемкина.

— Ну, князь, довольно!.. Вам надо спешить навстречу к государыне… На балу во дворце мы увидимся, только не забудьте прислать приглашение мужу; одна на бал я не поеду, — сказала Ольга Потемкину, который страстно целовал у ней руки.

Как не хотелось Григорию Александровичу уезжать из домика Серебряковых, а все же надо было ехать.

XXXVIII

Светлейший князь Потемкин был наверху счастия, «его любит» такая чудная женщина, как Ольга.

Из Ялты ехал он счастливым и довольным.

С императорским поездом он встретился на дороге.

Государыня да и все находившиеся в ее свите удивлены были переменой, происшедшей с князем Потемкиным.

Куда девались его угрюмость и мрачное настроение духа; светлейший был весел, разговорчив, рассказывал дорогою веселые анекдоты, смеялся сам и заставлял смеяться других.

— Что с вами, князь? Вы как будто переродились. Из угрюмого, молчаливого стали таким весельчаком, — со своей обычной улыбкой промолвила императрица.

— И то переродился, царица-матушка, моя благодетельница.

— С чего же эта перемена? Мы послали вас отдохнуть, а вы вместо отдыха уехали в Ялту… Уж не нашли ли вы там что-нибудь особенное и для вас приятное… Отвечайте, князь!

— Нашел, ваше величество, нашел.

— Что же вы, князь, нашли?

— Нашел то, государыня, моя благодетельница, чего искал…

— Вот как… А вы что искали? Надеюсь, князь, вы нам скажете — это не секрет?

— Нашел я все готовым к торжественной встрече вашего величества… Вот это-то меня и обрадовало и развеселило, — почти совсем искренним голосом проговорил Потемкин.

— Князь Григорий Александрович, вы становитесь все любезнее и любезнее. Это нас радует… Мое путешествие состоялось благодаря исключительно вам, князь. Проведенные дни в путешествии будут мне счастливым воспоминанием всей моей жизни.

Государыня проговорила эти слова громко и внятно, обращаясь к одному только Потемкину.

В словах монархини слышалось новое благоволение к своему любимцу, и они служили как бы новым залогом его могущества, его славы.

Бал, данный во временном дворце, построенном князем Потемкиным для приема великой монархини, затмил собой все балы, бывшие в Крыму по случаю приезда императрицы Екатерины. От горевших факелов, смоляных бочек и роскошной иллюминации, несмотря на темную ночь, было светло как днем. А фейерверк, состоящий из 300 ООО ракет, привел в восторг и удивление всех; даже иностранцы говорили, что ничего подобного они не видели.

Этот бал, устроенный Потемкиным, был по своему великолепию каким-то сказочным.

Вельможи в своих мундирах, залитых золотом, инородцы в национальной одежде, жители Востока в своих красивых и пестрых нарядах — все это смешалось вместе и представляло собой пеструю картину.

Государыня ранее обыкновенного удалилась с бала в свои апартаменты, чувствуя усталость и утомление.

Вскоре уехал и австрийский император в отведенное ему роскошное помещение.

Но бал не прерывался и продолжался до самого утра.

Внимание всех на этом балу обращено было на красавицу Ольгу; она вместе с Серебряковым получила приглашение от Потемкина.

На Ольге был роскошный восточный наряд, стоивший больших денег; этот наряд так шел к Ольге, что придавал ей еще более красоты и привлекательности.

Государыня обратила внимание на редкую красоту Ольги и, подозвав к себе Потемкина, спросила:

— Князь, кто это?

— Одна из жительниц Крыма, ваше величество.

— Она татарка?

— Нет, русская, ваше величество, уроженка Киева.

— Как она хороша и как к ней идет этот наряд. Она — замужняя?

— Так точно, государыня.

— Где же ее муж?

— Кажется, играет в карты.

— Молодой?

— Нет, ваше величество, довольно пожилой человек, отставной гвардейский офицер.

Красавица Ольга приехала, как уже сказала, со своим мужем.

На Серебрякове был военный мундир; он так изменился, постарел, похудел, отрастил себе бороду, что узнать его не было никакой возможности.

Разумеется, Потемкин не узнал Серебрякова, когда ему представила своего мужа красавица Ольга.

Он слегка пожал руку Серебрякову, сказал ему два-три любезных слова.

Серебряков, походив несколько с женою по залам дворца, сел играть в карты; он был спокоен и весел.

— Вы говорите, князь, гвардейский офицер? — переспросила у Потемкина государыня.

— Так точно, ваше величество.

— Как его фамилия?

— Зотов.

— Не помню, не слыхала никогда такой фамилии между гвардейскими офицерами.

— Зотов давно уже оставил службу, ваше величество.

— А вы, князь, ухаживаете за его женой, сознайтесь, ведь так? — с улыбкой спросила государыня у Потемкина, не спуская с него своего пристального взгляда.

Потемкин растерялся и покраснел, он никак не ожидал такого вопроса.

— А, вы молчите, князь… покраснели. Вы влюблены в эту красавицу. Посмотрите, князь, вашу красавицу окружила толпа молодежи. Бедный Григорий Александрович, у вас ее отобьют, — шутливым тоном проговорила императрица.

На самом деле, за Ольгой ходило несколько человек «золотой молодежи», находившихся в свите государыни.

Молодая женщина просто очаровала их своею редкою красотой.

Потемкин, проводив австрийского императора, подошел к Ольге, подал ей руку, и они направились в маленькую уединенную гостиную, находившуюся в самом конце дворца. Гостиная эта обставлена была с восточной роскошью, с низкими диванами по стенам; посреди гостиной, по углам стояли тропические растения; гостиная была слабо освещена лампой под матовым абажуром, которая висела на потолке; на двух треножниках курились благоухания, наполняя гостиную каким-то особым ароматом; тяжелые шелковые портьеры у окон были спущены.

Едва только Потемкин и Ольга вошли в гостиную, как двери за ними плотно затворились.

— Что это значит, князь? — как бы с испугом спросила Ольга у влюбленного в нее Потемкина.

— А это означает, чтобы никто не помешал нашей беседе с вами, моя прелестная гостья.

— Но меня, ваша светлость, может хватиться муж!

— Не беспокойтесь, он весь погружен в карточную игру, да если бы и хватился, то здесь едва ли он нас найдет… У дверей гостиной стоит мой камердинер, он мне предан и никого сюда не впустит.

— Даже моего мужа?

— А его тем более.

— О, князь, вы не знаете моего мужа, он слишком ревнив.

— Еще бы не ревновать такую чудную красавицу, как вы! Но вы не бойтесь его ревности, ваш муж ничего не посмеет сделать неприятное вам.

— Повторяю, ваша светлость, он страшно зол и мстителен.

— А я тоже вам повторяю, что я с вами и бояться нам никого не следует.

— Как же, ваша светлость, мне не бояться мужа, у него есть на меня права.

— Стоит вам, моя чародейка, сказать одно слово, и ваш муж потеряет над вами все свои права, — тихо проговорил сладострастный князь, не спуская своего влюбленного взгляда с красавицы Ольги.

— Я вас, князь, не понимаю…

— А понять меня нетрудно… Я отправлю вашего мужа куда-нибудь далеко, далеко…

— Вы думаете, князь, вам это удастся?

Ольга едва могла скрыть свое негодование, ей хотелось уличить этого пресыщенного вельможу и жестоко отомстить и за себя, и за горячо любимого ею мужа.

— Если вы хотите, прелестная Ольга, то завтра же не будет с вами вашего мужа.

— Что же с ним вы сделаете, князь?

— За него не бойтесь; его только отделят от вас, увезут… и тогда вы будете свободны.

— Я и теперь свободна, ваша светлость.

— Ну, не совсем, при вас муж, которого вы хоть и не любите, но все же он ваш муж… и вот, если вы, моя чародейка, пожелаете, то от вас уберут нелюбимого вами человека.

— О, князь, об этом надо подумать.

— Что думать… прелестная Ольга, будьте ко мне поснисходительнее… уделите мне в вашем сердце уголок… Сделайте меня счастливым… на всю жизнь..

— А разве вы, князь, несчастливы?

— О, да, без вашей любви я несчастный человек… Ольга, я опять на коленях буду вымаливать у вас любви!..

Князь Потемкин, сжигаемый страстью, опустился на колени перед сидевшей на низком диване Ольгой.

Вдруг зашевелилась портьера и поднялась и вошел Серебряков; он сговорился со своей женой и спрятался за портьеру в уединенной гостиной.

Туда Ольга привела Потемкина.

Когда на балу князь Потемкин подал руку Ольге, она нарочно направилась с ним к той гостиной; Ольга с мужем во время бала заранее осмотрели эту гостиную.

Потемкин и не подозревал, что там ему устроили ловушку.

Он ждал того «счастливого» часа, когда ему можно будет уединиться с красавицей; он у дверей гостиной поставил своего камердинера, который хорошо знал, что ему надо делать, если бы кто подошел к гостиной; он никого бы туда не пустил.

Неожиданным появлением из-за портьеры Серебрякова Потемкин был удивлен, поражен.

— Ага, я попал в ловушку, вы были здесь, — придя несколько в себя, сердито проговорил Григорий Александрович, быстро вставая с колен.

— Да, ваша светлость, я был здесь, слышал, как вы выпрашивали у моей Ольги любовь, видел, как вы, унижая себя, свое достоинство, ползали на коленях перед ней… Я все это видел, ваша светлость, — желчным голосом проговорил Серебряков.

— А, понимаю… вы, вы были сообщницей мужа, вы нарочно привели меня в эту гостиную; как я не догадался раньше, что вы лукавите со мною… Вам надо было меня поймать… чтобы взять с меня деньги — и вы, сударыня, этого достигли, — раздражительно крикнул Потемкин, обращаясь к Ольге.

— Князь, вы заблуждаетесь, мне и моему мужу не деньги нужны. Нам нужно отплатить вам, отомстить, — тихо ответила молодая женщина.

— Мне отомстить, за что же? Я, кажется, вам не сделал ничего дурного..

— Не ей, князь, а мне вы учинили большое злодеяние; вы сделали меня несчастным, вы продали меня в неволю, и я стал рабом… Благодаря вам из офицерского мундира я очутился в куртке невольника… Вам и этого было мало… вы приказали меня живого похоронить… и меня похоронили, вычеркнули из списка живых… Вы отняли у меня имя, положение и отняли невесту и теперь еще вздумали отнять жену. Но это вам не удастся, ваша светлость, — громко проговорил Серебряков, едва владея собой от гнева и волненця.

— Скажите, ваш муж сумасшедший? Я только сегодня его увидел… а он приписывает мне столько злодеяний, которые будто ему причинил? — уже совершенно спокойно обратился князь Потемкин к молодой женщине.

— Вы, ваша светлость, меня не узнали? Я ведь ваш старый знакомый… — насмешливо ответил ему Серебряков.

— Неправда, сегодня увидал вас в первый раз и никогда знаком с вами не был.

— А вы, князь, попристальнее на меня взгляните… Или десять лет так меня изменили, что и узнать нельзя.

— Кто же, кто вы?

— Все не узнаете, князь? Делать нечего, придется сказать… Я — Сергей Серебряков…

— Как? Как вы сказали?

— Серебряков я…

— Как… вы… живы?

Удивлению князя Потемкина не было предела, — он никак и воображать не мог, что офицер гвардии Серебряков, его соперник «похороненный», то есть отпетый и зарытый в могилу, воскреснет из мертвых и мстителем-обличителем явится перед ним.

— Как видите, ваша светлость… жив…

— Мне сказали, что вас нет в живых…

— Кто же это, князь, вам сказал? Видно, Волков, которого вы подкупили, чтобы меня убить… Я помешал вам, помешал вашей любви к княжне. Я, слабый, ничтожный человек, был вам, всесильному, могущественному вельможе, опасен… Я любил княжну Наталью Платоновну; вы тоже ее любили, князь, только по-своему… Княжна предпочла меня… и вы, озлобленный, решили стереть меня с лица земли… И вы этого достигли, ваша светлость, я теперь ничто… вы меня всего лишили и хотели отнять у меня последнее, дорогое, милое — мою жену…

От сильного волнения дрогнул голос у бедного, слабого здоровьем Серебрякова; он задыхался.

В гостиной, в углу, под развесистой пальмой, был едва заметен столик с прохладительными напитками и водой.

Ольга быстро налила воды и подала мужу; холодная вода освежила и успокоила Серебрякова.

Князь Потемкин стоял молча, понуря голову; в нем шевельнулось раскаяние.

XXXIX

— Что же, оправдываться перед вами, господин Серебряков, я не стану… Точно, я учинил вам немало зла и несчастия. И за все это готов вам дать удовлетворение, — после некоторого молчания проговорил светлейший князь.

— Удовлетворение, дуэль, что ли?

— Да… вы дворянин, я тоже…

— К чему это, ваша светлость… Былого через то ведь я не верну, — тихо ответил Серебряков.

— Не хотите дуэли, требуйте другого удовлетворения… Я… я на все готов и готов все сделать, что пожелаете…

— Мне ничего больше не надо, только верните мое имя…

А то ведь я живу по подложному паспорту. Вы меня похоронили, князь, вы меня и воскресите.

— Хорошо, это сделать легко… Что еще вам, государь мой, надо?

— Ничего больше, ваша светлость.

— Вы слишком малого требуете… Я постараюсь вернуть вам ваше имя и ваше звание… И даю вам слово сделать все, что вы пожелаете.

— Повторяю, князь, мне больше ничего не надо.

— Но должен же я перед вами чем-нибудь загладить свою вину, господин Серебряков.

— Вернув мне имя и мое звание, вы тем, князь, ее загладите…

— Я… я должен обо всем, то есть о вас, господин Серебряков, доложить государыне.

— Это ваше дело, князь.

— Да, да… Я ничего не скрою от ее величества и расскажу откровенно про все то зло, какое я вам учинил.

— Как хотите, князь… только я прошу возвратить мне мое имя.

— Я знаю, государыня на меня станет гневаться, может, даже меня ждет опала, но все же я должен объяснить. А вам, Ольга Даниловна, я должен извинить ваш поступок со мною… Вы задумали мне отомстить за своего мужа и задуманное выполнили… вы жестоко отомстили мне и поставили меня в самое глупое положение… вы посмеялись над моею любовью, смешали с грязью… Ну, делать нечего, надо терпеть… «По делам вору и мука», — проговорив эти слова, князь Потемкин направился к выходу из гостиной.

— Князь, вы уходите? — промолвил тихо Серебряков.

— Да, что же тут мне больше делать? Впрочем, мне не хотелось, бы уходить, то есть расставаться во вражде с вами, господин Серебряков. Я очень желал бы, чтобы вы протянули мне руку примирения…

— Я давно все забыл, ваша светлость…

— Вы, вы благородный человек, — тронутым голосом проговорил князь Потемкин, крепко пожимая руку Серебрякова.

— Стало быть, мир заключен? — весело промолвила красавица Ольга.

— Да, и навсегда, — громко произнес Потемкин.

— Радуюсь вашему примирению, ваша светлость.

— Надеюсь, смеяться надо мной и ругать меня теперь вы не будете, злая чародейка? Давайте мне вашу руку, Ольга Даниловна, и пойдемте к ожидающим нас тостям как ни в чем не бывало…

Князь Потемкин под руку с Ольгой вышел в залу.

Серебряков следовал за ними.

Разумеется, никто из гостей ничего не узнал о происшествии, случившемся в гостиной с князем Потемкиным.

На следующее утро после бала во дворце в кабинете императрицы находилась сама императрица и Григорий Александрович.

Он только что рассказал или скорее повинился государыне в своем проступке с бедным Серебряковым.

Светлейший ничего не утаил; рассказал, как он всячески притеснял Серебрякова, как добился того, что Серебрякова посадили в крепость, когда его из крепости выпустили, подкупил Волкова, чтобы тот продал его в невольники; и как по прошествии десяти лет он свиделся с Серебряковым здесь, в Крыму.

— Теперь, матушка-государыня, моя благодетельница, я все вашему величеству рассказал, во всем повинился. Карайте меня и милуйте — в вашей власти, — проговорил князь Потемкин, закончив свою исповедь.

Этот рассказ прогневил и взволновал мудрейшую монархиню; она несколько раз молча и быстро прошла по своему кабинету, что было главным признаком ее волнения и гнева.

— Так вот что происходит в моем государстве, вот как поступают люди, которым я доверяю, которых приблизила к себе! Я им дала могущество, славу, я им дала власть, и все сие они во зло употребляют… Боже мой, подумать страшно, несчастный Серебряков, какие беды он перенес и все из-за того, что стал невольным соперником сильного человека. Сколько муки, сколько страданий он вытерпел. Я, я хочу видеть этого героя, хочу его приветствовать… — после некоторого молчания проговорила императрица, обращаясь к Потемкину.

— Ваше величество…

— Вы, вы хотите оправдаться?

— Нет, царица-матушка, зачем?.. Да у меня и нет оправдания. Виновен я, премного виновен.

— И то хорошо, что вину свою сознаете, князь. Не думала я, что ради женской красоты вы станете таким злым человеком, таким несправедливым. Простил ли вас Серебряков?

— Я объяснился с ним, ваше величество.

— Ну, и что же?

— Серебряков простил меня.

— Незлобивый человек, истинный христианин. Пусть сегодня же со своей женой он придет сюда во дворец; я хочу его видеть.

Слушаю, ваше величество.

— Я сама постараюсь загладить, князь, все ваши с ним проступки.

— Милосердная монархиня…

— Постойте, князь… Вы при мне попросите у него прощения… И если Серебряков вас простит, то я верну к вам свое благоволение.

— О, Серебряков меня уже простил.

— Если он простил, то и я извиню ваш проступок. Видя, князь, ваше сердечное раскаяние, мне хотелось бы вам сказать сейчас свое прощение; вы пришли с повинной, а по поговорке «повинную голову и меч не сечет» или «победителей не судят». Ведь вы победитель сей прекрасной страны. Вы обманули меня, князь, благодаря вам же меня обманул покойный Рылеев. Я теперь все припомнила. Меня уверили, что Серебряков утонул в Неве… Я поверила. Обмануть меня не трудно. Но вместе со мною вы обманули и Бога, и народ.

Императрица опять быстро заходила по своему кабинету.

— Без содрогания я подумать не могу: дворянина, офицера продать в рабство, лишить его свободы — сего лучшего дара небес. Что вы, князь, сделали? Зачем так жестоко поступили… Ведь у вас не злое сердце, нет. Неужели любовь к женщине может вас довести до преступления? Вы такой сильный, мощный и не можете быть господином над своей страстью. Что же вы молчите, да отвечайте же, отвечайте!.. Впрочем, ваш ответ будет лишний… Все так ясно… Вам непременно нужно, князь, искупить свою вину, — проговорила государыня.

— Приказывайте, ваше величество, что я должен сделать? — покорно промолвил «светлейший», сознавая свою виновность.

— Поезжайте за Серебряковым и привезите его сюда.

— Слушаю, ваше величество.

— Сейчас же привезите!

— Будет исполнено, государыня-матушка.

— Привезите и его жену.

— Смеет ли, ваше величество, верноподданный надеяться на полное помилование? — проговорив эти слова, Потемкин опустился на колена перед императрицей.

— Я уже вам сказала, князь, что вы получите мое прощение тогда, когда вас простит так много потерпевший от вас Серебряков. Ступайте и привезите его.

Сергей Серебряков, бледный, взволнованный, в сопровождении князя Потемкина, переступил порог кабинета великой монархини.

— Здравствуйте, капитан Серебряков. Я помню, что очень давно я пожаловала вас этим чином… Рада вас видеть, — ласково, участливо проговорила государыня. — Вы так бледны, — не здоровы?

— Да, ваше величество, у меня болит грудь и притом кашель… — взволнованным, задыхающимся голосом проговорил Серебряков.

— Бедный, бедный. И не мудрено захворать… Столько бед и несчастий обрушилось на вас. Я не знаю, как еще вы живы остались? Вы взволнованы… Садитесь, успокойтесь… Григорий Александрович, подайте господину капитану стакан воды, — как-то значительно проговорила императрица.

Князь Потемкин, хоть и поморщился, но все же исполнил это.

Бедняга Серебряков жадно глотал воду, зубы его стучали о края стакана.

Государыня с жалостью на него смотрела.

— Мне бы очень хотелось, чтобы вы рассказали о вашей неволе в Турции, но вы так, капитан, взволнованы, я боюсь утруждать вас тяжелым воспоминанием… Вы расскажете нам в другой раз, поправитесь здоровьем здесь, в Крыму, и приедете в Петербург. Я назначаю вас состоять при нашем Дворе флигель-адъютантом.

— Ваше величество, всемилостивейшая государыня…

— Это еще не все… Князь Григорий Александрович так много находит себя виновным перед вами, что, желая хоть немного загладить свой проступок, просит вас принять от него в дар или в знак примирения две тысячи душ крестьян из своих имений, со всеми угодьями и усадьбами… Что же вы, ваша светлость, стоите молча?.. Просите нашего флигель-адъютанта принять ваш дар… — значительно взглянув на Потемкина, проговорила государыня.

— Не две, ваше величество, а я усердно прошу господина флигель-адъютанта принять от меня три тысячи душ… Пусть это служит отчасти забвением того зла, которое я когда-то ему причинил, — громко проговорил Потемкин.

Он был умен и знал, что такой щедрый дар потерпевшему от него человеку сделает удовольствие императрице.

И Потемкин не ошибся.

Великая монархиня наградила его своей благосклонной улыбкой.

— Я узнаю вас, князь, спасибо, — сказала она и протянула князю Григорию Александровичу руку, и тот облобызал эту державную руку, преклонив колена.

— Я знаю, что этот дар не может искупить и части тех страданий, которые вы перенесли благодаря князю. Но что же делать — уж видно так сложилась ваша жизнь.

— Смею сказать вашему величеству, что я и в своем несчастий получил счастье, — тихо промолвил Серебряков.

— Как так, объясните нам, господин Серебряков?

— Не будь я продан в неволю, я бы не имел такую жену, которую теперь имею.

— Вот что… Я видела вашу жену на балу, она красавица. Недаром вскружила голову нашему генерал-фельдмаршалу, князю Григорию Александровичу. Ваша жена здесь, во дворце? — спросила у Серебрякова императрица.

— Она ожидает счастья засвидетельствовать свои верноподданнические чувства вашему величеству.

— Я очень рада ее видеть. Стало быть, господин флигель-адъютант, вы совсем забыли княжну Наталью Полянскую?.. Видите, я помню ваш роман с нею, хоть было это так давно.

— Вероятно, и княжна меня забыла?

— Ну, не скажите, княжна осталась вам верна. Бедняжечка, мне жаль ее: она точно знала, что здесь, в Крыму, встретит вас уже женатым, захворала в Киеве и не могла сопровождать нас, — ее больную повезли в Москву.

Серебряков, услышав от государыни эти слова, печально поник головою, вспомнив о своей прежней любви и о том несчастии, которое ему пришлось перенести благодаря горячей любви к княжне Наталье Платоновне.

Во время пребывания императрицы Екатерины в Киеве зима стояла холодная, и княжна Полянская сильно простудилась, так что несколько дней находилась между жизнью и смертью.

В Киеве к больной дочери приехал сам князь Платон Алексеевич со своей сестрой, княжной Ириной.

Кня: жна Наталья поправлялась медленно; доктора нашли путешествие в Крым по воде невозможным и вредным для ее здоровья, поэтому императрица на время уволила княжну Наталью из числа сопровождающих ее фрейлин, и князь Полянский увез свою дочь в Москву. И, на самом деле, княжна как бы знала, какой удар ждет ее в Крыму, и не поехала туда. Она все еще продолжала любить Серебрякова и не знала, что он женился на красавице Ольге.

— Григорий Александрович, попросите ко мне жену господина Серебрякова, я рада буду ее видеть, — обратилась к Потемкину государыня.

— Слушаю, ваше величество.

Государыня обласкала Ольгу, заставила ее рассказать о своем пребывании в Турции, удивлялась твердости ее характера, ее терпению.

— Ну, мои милые, вы суждены друг для друга самим Богом: оба вы были проданы в неволю, оба перенесли столько бед и несчастий. Но ваши невзгоды промчались. У вас теперь одно счастие, вы любите друг друга, а где любовь, тут и счастие. Пользуйтесь им и о былом забудьте, также забудьте и те злодеяния, которые учинили вам некие люди. Не мстите. Им Бог воздаст по их черным делам, — проговорив эти слова, государыня гневно посмотрела на князя Потемкина. А тот, сознавая свою вину, стоял молча, опустив голову.

— Протяните, господа, друг другу ваши руки, и это будет служить залогом вашего мира, — властно сказала соперникам великая монархиня, примиряя их.

Потемкин и Серебряков крепко пожали друг другу руки.

XL

Высокие путешественники через старый Крым поехали в Феодосию.

Императрица Екатерина и император Иосиф только несколько часов провели в этом, некогда славном городе, процветавшем в XIV веке при генуэзцах; теперь же город находился в страшном упадке; его развалины произвели на государыню глубокое впечатление, даже вызвали на глазах слезы.

Императрица 31-го мая оставила Крым, пробыв там не более десяти дней.

В Бреславе государыня простилась с австрийским императором; он спешил в Вену, получив известие, что в Нидерландах произошли беспорядки.

Путешествие императрицы из Крыма до Москвы продолжалось более месяца.

В Полтаве князь Потемкин устроил войску маневры, напоминавшие собою знаменитый Полтавский бой в 1709 году русских, под командою Петра Великого, и шведов, под командою Карла XII.

Это величественное зрелище очень понравилось государыне, она благодарила Потемкина.

По дороге государыня остановилась в Харькове; о ее там пребывании вот как рассказывает очевидец.

«За неделю перед тем в городе уже не было угла свободного; жили в палатках, шалашах, в сараях, где кто мог и успел приютиться; все народонаселение губернии, казалось, стеклось в одно место; к счастью, было это летом, при ясной, тихой и теплой погоде. Показался царский поезд; настал праздник; тысячи голосов громогласно воскликнули: «шествует»! — и все умолкло. Неподвижно, как вкопанные, в тишине благоговейной все смотрели и ожидали, — божество являлось. Чертков и правитель губернии Норов. От ворот До дворца (ныне университет), версты полторы, императрица ехала шагом и из кареты по обе стороны кланялась; слышен был только звон с колоколен.

Не случалось мне быть в другой раз свидетелем такой глубокой тишины и благоговения при таком многочисленном стечении народа. Императрица показалась на балконе дворца; тут только обычное «ура» загремело по всему городу. Затем смерклось; зажгли фейерверк… На другой день императрица уехала. От дворца по площади к соборному Успения Божией Матери храму постлано было алое сукно, по которому ее величество изволила пешком идти в собор, где слушала молебен.

В этом шествии я имел счастье видеть императрицу: опираясь на трость, без зонтика, в полуденный зной она шла очень тихо, с лицом довольным, исполненным благоговения, величественно и милостиво кланяясь на обе стороны. Из собора отправилась в дальнейший путь.

Из Харькова князь Потемкин вернулся в свое наместничество, удостоенный названия Таврического»[17].

Императрица осыпала его своими милостями, благодарила его за все его хлопоты.

Князь Тавриды был на вершине своего величия и славы.

Теперь враги были ему не страшны.

Но у князя Потемкина был один очень опасный враг, привыкший действовать из-за угла. Это — Михайло Волков.

А Григорий Александрович, по своей обычной беспечности, совсем было его забыл.

Он почитал Волкова врагом бессильным, ничтожным; но на самом деле Волков был не таков: его злоба угрожала даже жизни князя Потемкина.

Князь Григорий Александрович, возвращаясь из Харькова в свое наместничество, застигнут был ночью на дороге и в первой попавшейся деревеньке остановился на ночлег в крестьянской избе. Его свита, а также и конвой, разместились тоже по мужицким избам.

В избе, где остановился князь, кроме его самого да его старого камердинера больше никого не было; Потемкин даже отпустил своего дежурного адъютанта.

У ворот избы, где остановился Потемкин, стояла его почетная стража на часах, состоящая из двух солдат с ружьями.

Князь Тавриды слишком утомился, устал. Путешествие императрицы в Крым доставило ему немало дела и хлопот.

На ночлег Потемкин рано лег спать на своей походной кровати и скоро крепко заснул; его старик камердинер тоже расположился в сенях, у самой двери, ведшей в избу.

Старый слуга душою и телом был предан своему господину.

Как ни крепко спал Григорий Александрович, а все же услыхал, что кто-то дергает его за руку.

Потемкин открывает глаза и видит, что кто-то стоит перед его кроватью.

— Кто ты! Что тебе надобно!? — с испугом воскликнул Потемкин…

— Потише, ваша светлость, потише… Не надсаждайте свою сиятельную грудь, — послышался Потемкину насмешливый знакомый голос.

— Ты… ты…

— Волков, Мишка Волков, к вашим услугам, ваша светлость.

На самом деле, это был Волков; он не мог простить обиды, причиненной ему на царской галере князем Потемкиным.

Волков поклялся ему отомстить и стал незаметно всюду следовать за Потемкиным, выжидая удобного случая к своей мести.

Самый удобный случай к тому представился теперь.

Волков среди глубокой ночи, когда часовые, стоя у ворот, дремали, незаметно пролез в избу через оконце, выходившее на задворки.

Ночь была хоть и не лунная, но и не совсем темная.

Волков, прежде чем разбудить Потемкина, подумал:

«Разве сонного его отправить к праотцам, пустить ему пулю в лоб; нет, выстрелом сделаешь переполох, лучше нож в горло, и всему конец! Фи, какие черные мысли, я не разбойник, а дворянин, хоть и сомнительный, и все же дворянин. Нет, лучше разбужу его светлость и вызову на дуэль, — это будет благороднее. Разумеется, я пристрелю его, как куренка, и тогда моя месть будет насыщена, и моя совесть спокойна, потому дуэль для того, кто останется жив — есть фортуна счастия, а останусь жив я»…

Волков разбудил Потемкина.

— Что тебе надо, предатель?.. Как ты смел?.. Я позову народ и прикажу тебя связать! — погрозил Волкову князь.

— Этого, князь, пока ты не сделаешь, — совершенно спокойно проговорил Волков.

— Сделаю, и скорее, чем ты думаешь.

— Если закричишь, то я убью тебя…

Князь Потемкин разглядел в руках Волкова пистолет.

— Что тебе надо? — нисколько не потерявшись, спросил Потемкин, хотя он и не мог не понять, что находится теперь в руках у негодяя, которому ничего не стоит его убить.

— Вот так-то лучше, князинька, я недолюбливаю грубое обращение.

— Как ты очутился здесь, как прошел?

— В окно, князинька…

— Воровским ходом?

— Что делать, ваша светлость, в окно вошел, в окно и выйду.

— А ты надеешься отсюда выйти?

— Надеюсь, князинька, — вот с тобою за обиду на галере рассчитаюсь и марш отсюда…

— Что же, убийца, разбойник, ты и убить меня хочешь по-разбойнически?

— Зачем?.. Я по-благородному на дуэль тебя, ваша светлость, вызываю…

— Меня, меня на дуэль? — с удивлением воскликнул Григорий Александрович.

— Если ты будешь кричать, то я до дуэли пущу тебе пулю в лоб! Вставай и давай драться… Оружие — пистолеты; в трех шагах друг от друга… Дуэль на смерть, потому ты, князинька, обиду нанес мне кровную — при короле и при всех вельможах осрамил…

— И ты еще можешь обижаться, ты, злодей, убийца! Знаю, тебе легко и меня убить на дуэли по-предательски, как ты убил князя Петра Голицына.

— А ты все его помнишь, князинька; ну, и память у тебя. Да, ну, бери пистолет и становись в позицию.

Князь Потемкин медлил; он, очевидно, хотел выиграть время и думал, что камердинер или часовые догадаются пройти мимо окон.

— Долго ли еще мне ждать? — сурово произнес Волков.

— Дай же мне одеться!

— Зачем? Ведь я не красная девица, меня стыдиться нечего!

Князь стал медленно одеваться; он бросил взгляд на открытое окно, — это не ускользнуло от Волкова.

— Не смотри, князинька. Никто не придет к тебе на помощь, одни мы… И весь ты теперь в моих руках.

— Врешь, мерзавец, не в твоих руках, а в Божьих! — громко произнес князь Потемкин; он быстрее молнии вынул из-под подушки пистолет (в дороге он всегда клал под подушку заряженный пистолет), того быстрее взвел курок, и, прежде чем опомнился Волков, раздался в избе выстрел.

Волков, раненный в ногу, со стоном грохнулся на пол.

На выстрел вбежали в избу старик камердинер, дежурный адъютант и несколько слуг.

— Этот негодяй хотел меня убить, но я предупредил его, уберите и свяжите ему руки, — как-то презрительно проговорил князь Потемкин, показывая на стонавшего и корчившегося от боли Волкова.

Это происшествие очень взволновало и расстроило Потемкина, так что остаток ночи он провел без сна, в тревожном состоянии духа.

Утром он спросил о Волкове.

Ему сказали, что Волков ранен легко в ногу, что рана его перевязана и что он скоро поправится, но все же во время ходьбы будет прихрамывать.

«Стало быть, мой урок будет ему памятен на всю жизнь, хорошо, что кончилось это одной только раной; сгоряча я мог убить Волкова, а сего я вовсе не желал бы, хоть он вполне то заслужил по своим деяниям».

На следующее утро, перед своим отъездом, князь Григорий Александрович пожелал видеть Волкова.

Его принесли на носилках.

Потемкин выслал всех и остался только с Волковым.

— Знаешь ли, по своим деяниям чего ты достоин? — сурово спросил Потемкин у лежавшего на носилках Волкова.

— Знаю. Что же, добей меня, ведь я теперь в твоих руках; возьми на себя обязанность палача, — дерзко ответил ему Волков.

— Не бойся, я не желаю твоей смерти.

— А кто твоей светлости сказал, что я боюсь смерти? Днем раньше, днем позднее — не все ли равно. Мне жалеть нечего. Вот твое, князинька, иное дело. Тебе, поди, умирать не хочется. А сознайся, князинька, твоя жизнь ведь на волоске висела. Не догадайся ты пустить мне пулю, я бы тебя непременно отправил к праотцам, — обычным своим шутовским тоном проговорил Михайло Волков.

— За что же, злодей, ты убить меня хотел?

— Я отомстить только хотел твоей светлости за твой поступок со мной на царской галере.

— С которой я тебя прогнал с позором. Ты, видно, ждал другого чего-нибудь? Да как ты смел явиться перед моими глазами? Я жалею, что в ту пору не приказал тебя выбросить за борт, как дохлую собаку.

— Однако, князинька, со мною ты что-то больше не любезен сегодня.

— Брось шутовство и слушай! — грозно крикнул Потемкин, недовольный тоном Волкова.

— Слушаю, ваша светлость, слушаю.

— Я мог бы раздавить тебя, уничтожить, но я сего не делаю, не потому, что питаю к тебе симпатию, нет, а просто не хочу причинять зла кому бы то ни было. За покушение на мою жизнь тебя бы расстреляли; но, повторяю, я сего не хочу.

— Спасибо, князинька, спасибо!

— Не балагань, говорю, а слушай! Ты должен навсегда проститься с Россией.

— Как проститься? — удивился Волков.

— Живи где хочешь, только не в России. Тебя сегодня же повезут к границе Австрии.

— Как же, князинька, без денег? В моем кармане пусто! А с пустым карманом и за границей не любят нашего брата.

— Денег, пожалуй, я тебе дам.

— Мерси, князинька, размерси-мерси!

— Только гляди, Волков, если хочешь, чтобы у тебя цела была голова, не моги показываться в России. Хоть до тех пор, пока я жив.

— Понимаю, обоим нам тесно жить в России.

— Да, тесно. Прощай, не ищи со мной встречи на этом свете. Клянусь тебе, при первой с тобой встрече я прикажу тебя расстрелять! Советую сие запомнить, — проговорив эти слова, князь Потемкин позвал своих слуг и приказал им унести раненого Волкова.

Его в тот же день, по приказанию Потемкина, отправили под конвоем пятерых солдат и унтер-офицера к австрийской границе.

Светлейший Потемкин, отправив своего врага к границе, сам со своей блестящей свитой поехал в свое наместничество.

XLI

Княжна Наталья Платоновна очень расхворалась, так что ее из Киева больной привезли в Москву.

Причина болезни княжны была не одна простуда, она совершенно случайно узнала про судьбу своего возлюбленного Серебрякова, про его женитьбу — это и повергло княжну в большое горе, близкое даже к отчаянию.

Узнала она про это совершенно случайно.

Как-то, будучи в Киеве, вздумала княжна прокатиться по улицам города со своей подругой, фрейлиной Протасовой.

Княжна Наталья Платоновна любила быструю езду, она привыкла к ней. У ее отца, князя Платона Алексеевича, конюшня славилась на всю Москву.

Невдалеке от Домика Данилы лошадь, запряженная в небольшие саночки, чего-то испугалась и понесла.

Санки были опрокинуты, княжны Наташа и ее подруга были выкинуты из саней. Фрейлина Протасова отделалась только испугом, а бедную Наташу подняли без чувств; княжну внесли в дом Данилы, так как она нуждалась в быстрой помощи.

Данило и его жена, добрая Марья Ивановна, участливо и заботливо отнеслись к княжне и скоро привели ее в чувство.

Княжна Наташа и ее подруга Протасова стали в теплых выражениях благодарить старика Данилу и его жену.

Данило, узнав, что его гостьи состоят фрейлинами при государыне, задумал этим воспользоваться, то есть заручиться их расположением и упросить, чтобы они при случае доложили государыне о том поступке с его зятем, Серебряковым, которого после многих мытарств при жизни считают умершим и похороненным.

— Я вас что-то плохо понимаю… ваш зять жив, а его считают умершим, разве это возможно? — с удивлением проговорила княжна Наташа, обращаясь к Даниле.

— И, боярышня, на белом свете все возможно делать, что хочешь, — ответил Данило, не зная, что говорит с бывшей возлюбленной своего зятя.

— Зачем же вашего зятя считают умершим? По какой причине?

— По злобе, боярышня, по злобе… мой зять полюбил одну княжну-красавицу, ее же полюбил один всесильный вельможа… Ну, этот вельможа, забыв честь, совесть, своего соперника приказал, как раба, продать в Турцию, в невольники, и считать его умершим и похороненным… нашли какого-то утопленника и похоронили под именем моего зятя.

— Данило, вы рассказываете что-то невероятное. Неужели это может случиться? — с удивлением воскликнули в один голос княжна Наташа и ее подруга.

— Вот, случилось; положим, давно это было.

— А как давно? — спросила у Данилы фрейлина Протасова.

— Да годов десять, а то и больше.:.

— Где же теперь ваш зять?

— В Крыму, с моею дочкою живут.

— А как же он освободился от рабства?

— Дочка моя, Ольгой ее звать, тоже в Турции невольницей была; она-то его и освободила…

— Как это интересно, не правда ли, княжна? О, как бы я желала видеть и познакомиться с вашей дочерью, с этой героиней… Сама спасается из плена и спасает своего возлюбленного… Когда мы приедем в Крым, я непременно отыщу вашего зятя и вашу дочь и познакомлюсь с ними.

— Вы, боярышня, помогли бы им… Доброе бы дело сделали…

— Непременно, непременно… Я стану за вашего зятя просить мою тетушку, она близка к императрице.

— Пожалуйста, боярышня, помогите моему зятю вернуть его имя и звание… Ведь он был гвардейским офицером.

— Как, ваш зять гвардейский офицер? — удивились Мария Протасова и княжна.

— Как же, как же, гвардейский офицер. Не один год нес службу царскую; верой, правдой служил.

— И с гвардейским офицером так бесчеловечно поступили!.. Скажите, Данило, как фамилия тому вельможи, который приказал продать в неволю вашего зятя? — с любопытством спросила княжна Наталья Платоновна.

— Не знаю, как и сказать, потому уж очень большим человеком он стал.

— Говорите, не бойтесь, мы никому не скажем.

— Враг моего зятя есть князь Потемкин… — тихо и оглядываясь, ответил Данило.

Княжна Наталья и Мария Протасова были немало тому удивлены.

— А как фамилия вашего зятя? — быстро спросила у него княжна; она стала догадываться, о ком идет речь.

— Теперь живет он под фамилией Зотова, но это не настоящая его фамилия.

— А как же настоящая?

— Боярышни милостивые, ведь ни меня, ни моего зятя вы не выдадите? — прежде чем назвать по фамилии своего зятя, промолвил Данило. Он был очень осторожен и боялся, чтобы своею откровенностью не повредить Серебрякову.

— Надо же, Данило, нам знать подлинную фамилию вашего зятя, ведь мы за него станем просить государыню, — промолвила Мария Протасова.

— Так-то так, а все же, боярышни милостивые, страшно… Ну, вы скажете князю Потемкину, ведь в ту пору мой бедняга зять пропал… Он, сердечный, и то немало перенес горя и несчастия.

— За кого вы, господин Данило, нас принимаете? — обиделась Мария Протасова.

— А я ненавижу Потемкина, он тоже немало мне сделал зла… Он жениха у меня отнял, милого, дорогого, — задумчиво промолвила княжна Наталья Платоновна.

— Как, и у вас князь Потемкин отнял жениха?

— Да, точно так же, как у вашего зятя его прежнюю невесту.

— Скажите, Данило, фамилию вашего зятя, повторяю, нам-то знать необходимо, для его же пользы.

— Настоящая фамилия моего зятя есть Серебряков, — тихо ответил Данило.

— Как! Неужели?.. Возможно ли? — воскликнула удивленная Мария Протасова.

А княжна Наталья Платоновна побледнела как смерть и близка была к обмороку, — у ней замерло сердце.

— Бедная, бедная Натали… крепись… тяжело тебе… Данило, скорее холодной воды, с княжною дурно.

Вода была принесена.

Злополучная княжна с жадностью прильнула к ней; холодная вода несколько укрепила ее и успокоила.

— Натали, милая, дорогая подруга… вижу, тяжело тебе… Ну, что же делать, видно, на все своя судьба… Не надо плакать, волноваться, успокойся, голубушка.

Мария Протасова, сама чуть не плача, старалась успокоить княжну.

— Я… я и то спокойна, Мари… ты права, милая, на все своя судьба, — едва сдерживая рыдания, промолвила княжна.

Горе ее было великое: сердце разбито и навсегда, и кем же? — любимым ею человеком.

Данило с удивлением посматривал и на княжну, и на ее подругу, не понимая, что с ними происходит, с чего они так волнуются.

— Тяжело тебе, моя бедная! Очень тяжело!.. Горе твое большое.

— Что делать, Мари, надо покориться судьбе! Ну, нам пора, поедем.

Княжна и ее подруга, еще раз поблагодарив доброго старика Данилу, направились к двери.

— Вы не сказали, госпожи милостивые, кто вы, кто был у меня в гостях, не назвали свои фамилии, — провожая их, промолвил Данило.

— Ах, да… я — княжна Наталья Полянская, а это моя подруга Мария Протасова; обе мы имеем честь быть фрейлинами ее величества, об этом мы уже вам сказали, — ответила ему княжна.

— Как, вы, вы — княжна Полянская? — старик Данило удивился и растерялся.

— Да… я бывшая невеста вашего зятя Серебрякова.

— Простите, княжна, я… я не знал.

— Вы смущены? Напрасно, ведь это в порядке вещей… на свете ничто не вечно, все скоро забывается, все… Прощайте… Увидите Сергея Дмитриевича, скажите ему, что я не сержусь на него… желаю ему счастия.

При этих словах голос у княжны Натальи Платоновны дрогнул, на глазах у нее опять показались слезы.

— Пойдем, Наташа, ты так расстроена… Пойдем же! — Мария Протасова чуть не насильно увела подругу из домика Данилы.

До самых ворот провожал их Данило со своей женой.

Княжна Полянская и Мария Протасова жили в Киеве в одной комнате, находящейся во дворце, занимаемом императрицей.

Княжна Наталья Платоновна, вернувшись к себе, много плакала, несмотря на все утешения Марии Протасовой.

Она не могла допустить и мысли, что Сергей Серебряков забудет ее, разлюбит, княжна так глубоко любила.

Несмотря на все доводы, которые выставлял ей Потемкин и присные с ним люди, что Серебрякова давно нет в живых, княжна Наталья им не верила, ей как был сердце говорило, что любимый ею человек жив и что долго ли, коротко ли, а все же она встретится с ним. Княжна жила и надеялась. И теперь все ее надежды разбиты, превращены в ничто.

— Что же это, Мари, милая, неужели все люди таковы? Господи, кому же верить, кому верить, — со слезами говорила княжна своей подруге. — Ведь более десяти лет я считала Сергея Дмитриевича своим милым женихом. Ни на минуту не переставала его любить. Я верила во взаимность наших чувств, и что же… Я ждала счастия… и дождалась…

— Ах, Натали, милая, и вздумала ты верить мужчинам… Вот я ни за что не пойду замуж. И знаешь почему, потому что я не верю ни одному мужчине…

— Неужели, Мари, так старой девой и будешь жить, как я….

— Что же, так и буду жить, а то в монастырь пойду…

— Такая молодая, такая красивая…

— Вот и ты, Натали, и молодая, и красавица, а ведь тоже, пожалуй, не пойдешь замуж?

— Мое иное дело… Я перед тобой, Мари, старуха; мне теперь, моя милая, одна дорога осталась — монастырь.

— И отлично, и я с тобой туда же. Уйдем мы в монастырь, тогда наши женихи с досады лопнут… о нас станут они, противные, жалеть и о нашем приданом…

Своим разговором Мария Протасова хотела хоть немного развлечь свою убитую горем подругу.

На другой же день, после свидания со стариком Данилой, княжна Наталья Платоновна сильно захворала и не столько от простуды, сколько от рокового известия.

Нервное потрясение и простуда чуть ли не уложили ее в могилу.

Искусство придворных врачей, молодость и хороший уход — все это взяло верх над болезнью, и княжна стала поправляться, хотя и медленно; она пожелала ехать к отцу, в Москву; к тому же путешествие по воде доктора нашли безусловно для нее вредным.

Императрица очень сожалела о княжне Полянской: в продолжение ее болезни несколько раз навещала ее, выказывая свое внимание и расположение к больной. Добрая государыня не решилась отпустить в Москву княжну Наталью только с прислугою, а приказала сопровождать ее Марии Протасовой.

Княжна Наталья Платоновна была этому очень рада; не менее ее радовалась и Протасова, она так привязалась и полюбила княжну, считая ее своей сердечной подругой.

Неожиданный приезд дочери, ее болезнь — немало напугали старого князя Платона Алексеевича, а в особенности княжну Ирину Алексеевну.

— Успокойтесь, папа, и вы, тетя, успокойтесь, мои милые… Я теперь здорова, совсем здорова… И знаете ли, я теперь с вами никогда, никогда не разлучусь, — растроганным голосом говорила княжна Наталья Платоновна, попеременно обнимая и целуя отца и тетку, — перед отъездом я просила императрицу о моем увольнении…

Мария Протасова, погостив у подруги несколько дней, принуждена была вернуться в Киев, ко Двору.

При расставании подруги плакали и несколько раз обнимали друг друга.

Старый князь и его сестра, княжна Ирина Алексеевна, сердечно благодарили Протасову за ее любовь к княжне, за ее родственные к ней отношения.

— Ах, князь, я так привязалась к вашей дочери, так ее полюбила… знаете ли, что я вам скажу… ведь мы с ней вместе хотим идти в монастырь… да, да… не верите? Спросите у дочери, Натали, милая, ведь так? — проговорила Протасова, обращаясь к подруге.

— Да, да… так, — с улыбкой ответила та.

— Слышите, князь, слышите…

— Слышу, и знаете, Мари, что я вам скажу…

— Что, что такое?

— У вас глаза, право, не монастырские… и я думаю, что скоро мне придется пировать на вашей свадьбе.

— О, князь, едва ли этого вы дождетесь!

Марья Протасова уехала.

И в доме князя Платона Алексеевича потекла обычная жизнь, тихая, покойная.

Князь Полянский жил в Москве как-то особняком от других родовитых дворян. Ни к кому на балы не ездил и сам у себя балов не устраивал, потому что его дочь княжна Наталья отказывалась от всех выездов и балов.

XLII

Сергей Серебряков для восстановления своих прав должен был ехать в Петербург; там, по приказанию императрицы, должны были ему выдать новые документы на звание и чин.

Серебрякову предстоял неблизкий путь; а он плохо поправлялся от своей болезни, которая была почти неизлечима, и несмотря на это, он все же поехал со своею любящей женой.

Путь Серебрякова был через Москву: в Москву он приехал усталый, разбитый от продолжительной дороги.

Оправившись и отдохнув, он отправился в Кремль поклониться святыне и, выходя из одного собора, случайно встретил княжну Наталью Платоновну Полянскую.

Несмотря на десятилетнюю разлуку, они узнали друг друга.

— Княжна! — с большим смущением проговорил Серебряков.

— Здравствуйте, Сергей Дмитриевич… вы узнали меня? — с кроткой улыбкой спросила княжна у смущенного Серебрякова…

— Да, да, княжна… Я узнал вас…

— Спасибо и на этом… вы смущены?

— Княжна, не презирайте меня…

— Что вы, что вы… за что же мне вас презирать?

— Я… я стою того, княжна, — виноватым голосом проговорил Серебряков, опуская свою голову.

— Пройдемтесь, ведь вам некуда спешить?

— Я так рад, княжна, встрече с вами. Рад, что вы на меня не гневаетесь.

— Что гневаться… зачем? Ведь тем не поможешь, былого не вернешь…

Проговорив эти слова, княжна вздохнула.

— Много, много виновен я, княжна, перед вами. Простите ли вы меня?

— Я давно вас простила. Скажите, Сергей Дмитрич, вы счастливы?

— Да, княжна, я счастлив, я очень счастлив.

— Радуюсь вашему счастью… Мне хотелось бы видеть вашу жену. Я слышала, она была тоже очень несчастна… ваша жена была в неволе в Турции, вы там с ней и познакомились.

— Как вы все это узнали, княжна? Кто вам сказал? — удивился Серебряков.

— Ваш тесть Данило, — ответила ему княжна.

— Мой тесть… где же вы его видели?

— В Киеве… случайно с ним познакомились, в его доме была.

Серебряков более года не видал отца своей жены, поэтому ничего и не знал про тот случай, который привел княжну Полянскую в домик старика Данилы.

— А я думал, княжна, вы ничего не знаете про мою женитьбу…

— Нет, знаю. И скажу вам откровенно, мне было очень, очень тяжело, когда я узнала об этом.

— Что делать, княжна, видно, не судьба нам быть мужем и женою…

— Да, да… судьба нас разлучила… так покоримся же ей…

— А все же свою виновность перед вами я буду помнить долго, да и никогда ее не позабуду…

— Нет, нет, Сергей Дмитриевич, передо мной виновным себя не почитайте… вы ни в чем не виновны… я знаю, вы меня любили, и эта ваша любовь принесла вам столько несчастья, столько горя.

— А вы, вы, княжна, разве не страдали?

— Оставим про это говорить, Сергей Дмитриевич, довольно воспоминаний… Вы счастливы…

— А вы, княжна?

— Обо мне забудьте… я просила вас показать мне свою жену…

— Я… я постараюсь выполнить ваше желание.

— Нет, не надо… я передумала… зачем… не надо!.. Ну, мне пора… прощайте…

— Вы не желаете, княжна, со мною больше встречаться?

— Откровенно вам сказать, да… потому встреча с вами растравляет мне сердечную рану… Прощайте, Сергей Дмитриевич, и навсегда… Желаю вам полного счастья… а о былом забудьте, — голос у княжны Полянской дрогнул, и на ее глазах показались слезы.

— Одно слово, княжна…

— Говорите, я вас слушаю.

— Вы, вы не станете меня презирать? — с мольбою в голосе промолвил Серебряков.

— Я уже вам сказала… я все, все забыла… Прощайте!

Княжна протянула Серебрякову руку, которую тот с чувством поцеловал.

Серебряков направился из Кремля.

«Прощай, прощай, милый… навсегда, на всю жизнь прощай!.. Любить тебя я не переставала и теперь люблю… О Боже, дай мне силы забыть его… как мне тяжело, как тяжело».

Княжна Полянская едва сдерживала слезы; она долго смотрела вслед уходившему Серебрякову, и, когда он совсем скрылся у ней из глаз, княжна села в поджидавший ее экипаж и поехала домой.

Старый князь Платон Алексеевич ничего не знал и не слыхал о Серебрякове.

Княжна Наталья ничего ему о том не сказала; она не хотела отца тревожить.

Как-то раз князь Полянский, сидя с дочерью за вечерним чаем, обратился к ней с такими словами:

— Скажи, пожалуйста, Натали, ты, вероятно, и до сих пор еще не забыла своего прежнего жениха и осталась верна его памяти?

— Папа, зачем вы это мне говорите? — поднимая на отца свои чудные глаза, тихо промолвила княжна.

— А затем, Наташа, тебе несколько раз предстояла блестящая партия… за тебя сватались хорошие женихи и ты всем им отказывала.

— Я никогда ни за кого не выйду замуж, папа… я уж это сказала.

— Поэтому-то я и спрашиваю тебя и говорю, что ты осталась верна памяти умершего Серебрякова.

— Кто вам, папа, говорил о смерти Сергея Дмитриевича?

— Кто говорил… Многие говорили… Да ты и сама, я думаю, про то не раз слышала…

— Помнится, папа, вы и сами плохо верили в его смерть?

— Да, но столько лет об нем нет ни слуху ни духу…

— Он жив, папа…

— Кто, кто жив?

— Серебряков…

— Что? Что такое? Серебряков жив? Разве ты что слышала про него, знаешь? — с удивлением спросил у дочери князь Платон Алексеевич.

— Не только слышала, я его недавно видела.

— Возможно ли? Где, когда?

— В Кремле, несколько дней тому назад; я с ним говорила.

— Расскажи, пожалуйста, Наташа, как? Как это случилось?

Княжна рассказала отцу про свою встречу в Кремле с Серебряковым.

— Чудеса из чудес! Серебрякова все считают умершим, а он из мертвых воскрес… Что же это он к нам не показывается?

— Зачем же?

— Как зачем? Наташа, ты меня просто удивляешь… ведь я знаю и вижу, что ты его не разлюбила и любишь еще до сего времени… а сама говоришь, зачем он к нам придет?..

— Да, папа… Теперь Сергей Дмитриевич больше к нам не придет…

— Почему, почему? — князь Платон Алексеевич удивлялся все более и более.

— Он давно уже женился, — подавляя в себе вздох, тихо ответила княжна, опуская печально свою красивую голову.

— Вот оно что… женился… как же это?.. Ведь он был твоим женихом… Каков молодчик, а?

Это известие ошеломило старого князя и взволновало его.

— Не вините его, папа…

— Я… я не виню… все же его поступок относительно тебя, Наташа…

— Папа, а вы забыли про свой поступок с Сергеем Дмитриевичем?..

— Наташа, ты меня упрекаешь?

— Простите, папа… эти слова как-то невольно сорвались у меня с языка.

— Ты права, мой поступок с Серебряковым бесчестен… я сознаю это… но мне жаль тебя, моя бедная… жаль твоего сердечка, которое так безжалостно разбито любимым тобою человеком. А, впрочем, я сам более виноват, чем Серебряков. Твое счастие разбито, Наташа, и разбил его я… да, да… никто, а я всему виной, один я…

— Папа… папочка!

— Да, да, я… Не оправдывай меня, милая, дорогая дочь… Повторяю: виновник твоего несчастья один я.

— Папа… что вы говорите?

— Правда, Наташа… раскаиваюсь я, но мое раскаяние слишком поздно. Моя гордость и тщеславие разбили два счастья: твое и Серебрякова. Наташа, милая моя дочь, простишь ли ты старика отца… — дрогнул голос у князя Платона Алексеевича, и на глазах у него выступили слезы.

— Папа, милый папа.

Княжна осыпала поцелуями лицо и руки старика отца.

Теперь княжна Наталья Платоновна повела совершенно замкнутую жизнь и выезжала только со старой теткой в церковь.

По целым дням сидела она в своей комнате за книгами духовного содержания.

Она ездила в монастыри и подолгу беседовала со старцем иноком, известным святостью своей жизни.

Княжна, несмотря на свои еще молодые годы, стала одеваться просто.

Теперь любимый цвет ее платьев стал черный.

Только в большие праздники черный цвет заменяла она белым.

Ни для кого не было тайной, что княжна готовится к монастырской жизни.

Только горячая любовь к отцу останавливала княжну Наталью от этого шага; ей жаль было оставить одного старого отца, который так ее любил.

Как-то раз о своем щелании идти в монастырь она сказала отцу.

Старый князь сильно взволновался, изменился в лице и дрожащим голосом сказал:

— Подожди, Наташа, похорони меня, а потом делай, как знаешь… Монастырь от тебя, милая, не уйдет… Ждать тебе придется недолго, я чувствую, что скоро уйру… А при жизни не покидай меня, не оставляй беспомощного старика.

— Папа, вы приказываете, мой долг повиноваться…

— Не приказываю, а прошу, умоляю… не оставляй меня одного, милая дочка.

— Папа, я… я всегда с вами, всегда; я вас не оставлю, папочка!

— Так я и знал, так и знал, что ты меня не покинешь… Я стар, сестра тоже стара… Хоть и не весело тебе с нами, стариками, возиться, на закате дней моих не лишай меня радости, счастья. Ведь в тебе одной, Наташа, и радость моя, и счастье мое.

— Я всегда останусь с вами, папа, всегда…

— Вот и спасибо!.. Порадовала, спасибо…

После этого разговора княжна Наталья Платоновна не стала больше говорить о своем поступлении в монастырь; она твердо решила не расставаться со старым отцом.

С ранней весны до поздней осени старый князь Полянский с княжнами — дочерью и сестрой — жил в своей огромной саратовской вотчине.

Приезд княжны Натальи Платоновны в усадьбу приносил большую радость крестьянскому люду; живя в усадьбе, княжна посвящала себя делам благотворения: по ее мысли и желанию в усадьбе построена была большая больница и богадельня для престарелых крестьян, а также школа для крестьянских детей, где учила ребятишек сама княжна.

Старый князь хвалил дочь за ее доброе, отзывчивое сердце и нисколько ей не препятствовал облегчать суровую мужицкую жизнь.

А мужики и бабы называли княжну Наталью Платоновну своей «матушкой сердобольной», «княжной-благодетель-ницей»; превозносили до небес ее «ангельский нрав» и «доброту непомерную».

Красавица Татьяна со своим мужем-богатырем, Михайлой Трубой, все еще продолжала находиться на службе в княжеском доме.

Княжна очень любила веселую хохотунью Татьяну; она умела в минуту тоски и грусти развеселить княжну Наталью Платоновну, рассеять ее грусть, прогнать тоску.

Князь Полянский со своей семьей как в Москве, так и в деревне вел совершенно замкнутую жизнь: ни к себе гостей не принимал, ни сам в гости никуда не выезжал, хоть соседи и искали знакомства с ним.

Старый князь был за последнее время особенно внимателен и нежен к своей дочери, ни в чем ей не отказывал и делал все, чего она хотела.

Княжна Ирина Алексеевна сгорбилась и еще более постарела, походила на дряхлую старуху, хоть лет ей было и не особенно много; она так похудела и осунулась.

Злая судьба племянницы, которую княжна так сильно любила, прежде времени состарила княжну Ирину Алексеевну, она стала часто прихварывать и не выходила из своей комнаты, куда подавали ей чай и обед.

А княжна Наталья Платоновна стала много спокойнее прежнего; она смирилась перед своей неумолимой судьбой и покорилась ей.

Ее жизнь всецело теперь была посвящена делам благотворительности и добра; еще жила она для своего старого отца, которого так крепко любила и глубоко уважала.

Мирно и тихо текла жизнь княжны Натальи Платоновны; тайно она готовила себя к монастырской жизни, теперь мир нисколько не прельщал княжну и не сулил ей счастья; ее счастье было разбито навсегда.

XLIII

Встреча с княжною произвела на Серебрякова сильное впечатление.

Его мучило угрызение совести, он считал себя виновным перед княжной Натальей Платоновной.

Серебрякову было жаль княжну; в тяжелом настроении духа вернулся он домой и стал торопиться скорее выехать из Москвы…

Своей жене про встречу с княжною он ничего не сказал.

— Сергей, что с тобой? — спросила у Серебрякова его жена.

— А что?

— Да ты такой мрачный…

— Нет, нет, ничего…

— Ты скрываешь, Сергей, с тобой случилось что-нибудь неприятное.

— Право же, ничего.

— А почему ты такой мрачный?

— Нездоровится мне…

— Только и всего?

— Чего же еще тебе…

— А я думала, с тобою вышла какая-нибудь неприятность…

— Никакой… Мне только хочется, Ольга, скорее выехать из Москвы.

— Зачем торопиться, милый… Я в первый раз в Москве и совсем ее не знаю… Мне очень хочется осмотреть городские достопримечательности, в Кремль сегодня ты почему-то меня не взял, ушел один.

— Когда я уходил, ты спала, мне было жаль будить тебя, в Петербурге мы пробудем недолго, заедем опять в Москву и тогда дольше в ней погостим… А теперь, Ольга, нам необходимо спешить в Питер.

— Что же, милый, я готова… Поедем хоть завтра.

— Да, да, завтра непременно надо выехать из Москвы.

Императрица Екатерина Великая со своим двором в то время находилась в Петербурге, вернувшись через Москву из своего путешествия по Крыму.

На великолепного князя Тавриды посыпались новые милости. «Целый ряд рескриптов императрицы свидетельствовал о ее признательности за труды Потемкина.

Ему пожаловано было 100 000 рублей в награду «за доставление продовольствия войскам с выгодою и сбережением казны».

Вот что, между прочим, писала императрица Потемкину, вернувшись из путешествия:

«Между тобою и мною, мой друг, дело в кратких словах: ты мне служил, а я признательна, вот и все тут; врагам своим ты ударил по пальцам усердием ко мне и ревностью к делам Империи».

В ответ на милостивое письмо монархини князь Потемкин, выражая свои верноподданические чувства, между прочим, так писал: «здешний край не забудет своего счастья. Он тебя зрит присно у себя, ибо почитает себя твоею отчиною и крепко надеется на твою милость»[18].

Теперь князь Потемкин находился на вершине своего счастья и могущества.

Врагам его пришлось смириться и волей-неволей примкнуть к партии Потемкина, иначе они рисковали попасть в немилость к самой императрице.

При дворе шли балы за балами, затмившие своею роскошью все виденное прежде; горожане, радуясь возвращению любимой монархини, тоже предавались веселью.

В самом разгаре празднеств приехал Сергей Серебряков с женою в Петербург. О его приезде доложили государыне; она пожелала видеть Серебрякова.

Императрица приняла его в своем кабинете, окруженная министрами и вельможами, в числе их находился и старый фельдмаршал Румянцев-Задунайский. Серебряков когда-то был у него адъютантом.

Старик фельдмаршал узнал его.

Государыня изъявила свое благоволение Серебрякову, который явился теперь во дворец в мундире капитана гвардии.

Все права и преимущества ему, по приказанию государыни, были возвращены.

— Я была бы очень довольна, если бы вы, господин капитан, находились в рядах моей дорогой гвардии, но, к несчастью, вы больны и вам надо лечиться. Климат Петербурга для вас тяжел; вам придется снова уехать в этот чудный Крым, — милостиво проговорила Серебрякову государыня.

— Я так счастлив милостью вашего величества, что забываю болезнь и готов нести службу вашему величеству и земле родной, — взволнованным голосом проговорил Серебряков.

— Ваше рвение к службе очень похвально, господин капитан, но нельзя забывать, что вы больны. Мы даем вам продолжительный отпуск для поправления здоровья; все время своей болезни будете получать полный оклад жалованья. Поправитесь, приезжайте, будем рады вашей службе. Я вижу, вы утомлены дорогой. Ступайте отдохните, господин капитан.

В словах великой монархини слышна были жалость, участие к Серебрякову.

И на самом деле, бедняга Серебряков с первого взгляда внушал жалость — он так был худ и бледен. При взгляде на него всякий бы подумал, что он «не жилец на белом свете».

Когда Серебряков, откланявшись государыне, хотел выйти из царского кабинета, его остановил фельдмаршал Румянцев-Задунайский такими словами:

— Вы меня узнали, господин капитан?

— Так точно, ваше сиятельство, я вас не мог не узнать, моего доброго и храброго военачальника, которому я многим обязан, — тихо ответил графу Петру Александровичу Румянцеву-Задунайскому Серебряков.

— Спасибо, спасибо, весьма польщен, весьма, — крепко пожимая руку Серебрякову, сказал старый фельдмаршал. — Не уходите из дворца; подождите, мне надо с вами поговорить о многом, — добавил он.

Серебряков ждал не долго; скоро старый фельдмаршал вышел из кабинета государыни и подошел к нему.

— Садись и поговорим, — проговорил граф Румянцев-Задунайский Серебрякову, показывая ему место на диване рядом с собой.

— Я так рад, ваше сиятельство, что случай доставил мне видеть вас, — почтительно промолвил Серебряков.

— Ну, какая радость. Что я вам?

— Как же, ваше сиятельство, я… я помню те милости, которые вы мне оказывали, когда я имел счастье служить у вас адъютантом.

— Да, да… Хорошее было тогда время, хорошее. Теперь не то. Молодые умники появились, — мы не нужны стали. Знаю, господин капитан, слышал, через кого ты столько бед и несчастий перенес. О Господи, русского дворянина и офицера, ровно раба крепостного, в неволю продают… Сему поступку злодейскому и названия не подберешь. В старое время сего злодеяния не случалось, — взволнованным голосом проговорил старый фельдмаршал. — Что же ты? Как со своим врагом поступил? — спросил он.

— Я… я его простил, ваше сиятельство, — тихо ответил Серебряков.

— Незлобивая у тебя душа; по-христиански живешь…

— Он предлагал мне удовлетворение.

— Ну, что же ты?

— Отказался…

— Зачем?.. Надо бы кровью смыть все то, что пришлось тебе выстрадать, перенести…

— За меня отдаст он ответ Богу, ваше сиятельство.

— Хорошее у тебя сердце, господин капитан. А все же поучить его светлость не мешало бы. И то молвить, пусть совесть напоминает ему о злом поступке с тобою. Ну, прощай, господин-капитан, поправишься — приезжай ко мне. Службу тебе найдем… Храни тебя Бог…

Старый фельдмаршал обнял и поцеловал Серебрякова.

Они расстались, и навсегда.

Больше им встретиться не суждено было.

После этого вскоре Сергей Серебряков со своей женой оставил Петербург и тоже направился в Москву. Серебряков в Москве, проходя по одной из больших улиц, совершенно случайно встретил графа Суворова. Герой медленно шел по улице, наклонив свою седую голову; а на нем был простой офицерский мундир без всяких знаков отличия.

Поравнявшись с Суворовым, Серебряков по-военному отдал ему честь.

Граф Александр Васильевич остановился, поднял на него свои умные глаза и, также отдавая честь Серебрякову, громко проговорил:

— Здравья желаю, господин капитал! Лицо твое мне знакомо… Я где-то тебя видел, помилуй Бог!

— Видались мы, ваше сиятельство, только давно это было.

— А как давно?

— Да лет десять, ваше сиятельство. Я многим вам обязан, граф.

— А как твоя фамиилия, господин капитан?

— Серебряков.

— Не знаю, не помню. Забыл, помилуй Бог.

— Во время Пугачевского бунта вы заступились за меня… Меня в ту пору обвиняли в соучастии с Пугачевым.

— Припоминаю… Только как будто в тумане; тебя, кажется, расстрелять хотели? Помню… А слабовата становится у меня память, помилуй Бог! Старею не по дням, а по часам…

В то время на политическом горизонте было сильно неспокойно, и отношения России и Турции становились все более и более натянутыми. В воздухе пахло войной. Войска наши стягивались к Дунаю тихо, без огласки. Граф Суворов намекнул Серебрякову про войну.

— Как, ваше сиятельство, разве война будет скоро объявлена? — спросил Сергей Серебряков, идя по улице с графом Суворовым.

— А ты и не знал, простота? Понюхай-ка хорошенько и услышишь, чем пахнет. Пойдем, капитан, вместе турок бить.

— С радостью бы, с восторгом… Да не гожусь я, ваше сиятельство.

— Не годишься!.. Как? Чем, помилуй Бога?

— Нездоров я, — с тяжелым вздохом ответил Серебряков.

— Болен, чем? Ишь, неженка!.. Солдат не должен хворать… Стройся! Во фронт! Раз, два! На приступ! — остановившись, крикнул герой Суворов, жестикулируя.

Народ, проходивший по той улице, остановился и окружил Суворова и Серебрякова; некоторые узнали героя и выказывали ему своё почтение, другие же помирали со смеху, смотря на тщедушную фигуру Суворова, кричавшего и размахивавшего руками.

Для их большого удовольствия гениальный полководец закричал по-петушиному и запрыгал.

Кто не знал Суворова, принял его за подгулявшего служивого.

— Ну, и служивый, вот уважил, не отличишь — человек кричит или петух.

— Хмель в голове, вот и потешается.

— Не похож, кажись, на хмельного.

— Неужели трезвый станет кричать!

— Известно, пьяненький, вот и блажит.

Так говорили в народе, который окружил героя Суворова.

Этот говор дошел и до слуха Серебрякова; он возмутился и сказал толпе:

— Опомнитесь, что вы говорите… Разве вы не знаете, кто это?

— И то, господин офицер, не знаем.

— Это граф Александр Васильевич Суворов…

При названии этого дорогого имени головы обнажились, и народ низкими поклонами приветствовал гениального полководца, военная слава которого и в то время гремела не только в нашем отечестве, но и в других странах.

Народное приветствие тронуло старого полководца.

— Спасибо, спасибо, помилуй Бог! Не заслужил сего вашего уважения… Спасибо!

— Как не заслужил, батюшка, ваше сиятельство, ты не раз за нас свою кровь проливал.

— Спаси тебя Бог…

— Дай тебе Бог многие лета.

— Мы за тебя Бога молим…

— Пошли тебе Бог крепость и силу на врага-супостата.

— Большое, до земли спасибо, православные, солдатская любовь и ваше воодушевление и подкрепляли меня во время брани… Служил я матушке-царице и вам, землячки мои любезные, служить буду до гробовой доски верой и правдой, по-солдатски, помилуй Бог!

Скоро к славе Суворова присоединилась еще большая… это взятие неприступной крепости Измаила.

Рапорт о взятии Измаила Суворов послал к князю Потемкину, главнокомандующему нашей армией при Дунае, такого лаконического содержания: «Российские знамена на стенах Измаила».

Трофеями славного подвига русских воинов под Измаилом было: 200 орудий, 300 знамен, 10 000 пленных турок; множество разного товара и военного запаса.

Под Измаилом было убито более 15 000 турок, а наших воинов убитых и раненых было около 10 000 человек.

Князь Потемкин пожелал видеть славного победителя Измаила и приказал устроить ему пышную встречу.

Потемкин в то время находился в Яссах. Свидание двух полководцев произошло в конце декабря 1790 года.

По словам очевидца, въезд в Яссы героя Суворова был такой:

«Его ждали с приличной его званию и летам рессорной каретой, а он прибыл на паре фурлетских, и притом ночью, в рогожной якобы поповской долгуше. Упряжь была в шорах, но веревочная. На запятках сидел в польском жупане престарелый инвалид, на козлах — кучер в широкополой молдаванской шляпе и в овчинном до пят балахоне».

На лестнице своего дворца встретил светлейший князь Потемкин победителя Измаила.

Обнимая и целуя Суворова, Потемкин проговорил такие слова:

— Скажите, граф Александр Васильевич, чем мне наградить вас?

— Я не купец, ваша светлость, и приехал не торговаться с вами, помилуй Бог! — вспыхнув от волнения и досады, ответил старый вождь и резко добавил:

— Кроме Бога и матушки-царицы, наградить меня никто не может…

Потемкин изменился в лице и в гневе на резкие и справедливые слова Суворова закусил себе губу.

С того раза Потемкин смотрел на Суворова как на своего недруга.

Серебряков, вернувшись в Крым в свой домик, стал по-прежнему гулять по морскому берегу и работать в своем саду, разводя в нем виноград.

Серебряков стал мало-помалу поправляться от болезни… Благодатный климат Крыма, тщательный уход любящей жены, а также строгое исполнение предписаний врача — все это благотворно подействовало на его болезнь; хоть совсем он и не выздоровел, но чувствовал себя настолько крепким и здоровым, что стал думать о своей службе.

«Довольно нежничать; хорошего мало быть лежебокой; пора и за службу приниматься. Даром жалованье получать не честно. Теперь здоровье мое поправилось; надо собираться в полк», — так думал Серебряков и стал не спеша готовиться к отъезду на службу.

XLIV

«Великолепного князя Тавриды» не стало, он умер среди степей Молдавии 5-го октября 1791 года. Его везли больным из Ясс в Россию, на дороге и застала смерть светлейшего князя Григория Александровича Потемкина. Карета с умирающим князем ехала медленно, он стонал и метался от удушья.

Густой туман закрывал обширные степи; кругом было полное безмолвие. Сопровождавшая Потемкина свита и доктора безмолвствовали из опасения потревожить умирающего.

— Остановитесь, я задыхаюсь, — слабым голосом проговорил умирающий князь. — Минуты моей жизни сочтены… Дайте мне умереть на воле…

На поле, близ проезжей дороги, под деревом, одиноко стоявшим, постелили ковер, а на него белый плащ и положили Григория Александровича.

Среди безмолвия степей умирал великий человек; сопровождавшие его доктора предложили ему успокоительного. Князь отказался от лекарства. Угасающий взор его устремлен был на небо, побелевшие губы шептали предсмертную молитву.

— Дайте мне образ Спасителя…

Племянница князя Потемкина, графиня Браницкая, едва сдерживая рыдание, поднесла к умирающему св. икону Спасителя; с этой иконой князь никогда не расставался; он хотел перекреститься, но рука ему не повиновалась…

— Боже, в руце Твои предаю дух мой.

Умирающий приложился к образу и стал дышать реже, реже…

Прошло несколько минут, и все было кончено.

Благоговейная тишина полей прерывалась рыданием.

После молитвы все, преклоняя колена, целовали похолодевшую руку умершего князя и орошали ее своими горячими слезами.

Потом положили его безжизненное тело в карету и повезли обратно в Яссы[19].

А по прошествии с небольшим пяти лет со смерти кн. Потемкина, то есть в 1796 г., 5-го ноября по всему Петербургу разнеслось печальное известие, что и императрицу Екатерину Алексеевну постиг великий недуг.

Это известие произвело сильный переполох и застало многих екатеринбургских вельмож врасплох; бросились в Зимний дворец, где умирала великая монархиня, возвеличившая Россию.

В роковой день, 5-го ноября, государыня проснулась, по обыкновению, в 6 часов утра и выпила две чашки крепкого кофе, который сама приготовила.

— Как изволила почивать, матушка-государыня? — спросила у императрицы ее приближенная камер-юнгфера Марья Савишна Перекусихина.

— Ах, Марья Савишна, я так хорошо спала, так хорошо; давно не имела такого приятного и покойного сна, — ответила императрица своей любимице.

— И вид у тебя, царица-матушка, такой свежий да бодрый.

— Смотри, не сглазь, Марья Савишна, — улыбнулась императрица.

В десятом часу в кабинет государыни вошел ее камердинер Зотов и доложил о приходе генерала Терского с делами.

— Пусть немного подождет, — проговорила императрица и пошла в небольшую комнатку, находившуюся рядом с ее опочивальней.

Прошло несколько минут, императрица все не возвращалась в свой кабинет.

Прошло еще несколько времени, государыни все не было; стали беспокоиться, особенно же Зотов.

Наконец Зотову удалось убедить Марью Савишну, и она решилась заглянуть в комнатку, отворив немного дверь.

Дверь не отворялась, как будто ее что задерживало; после некоторого усилия дверь наконец отворилась.

Зотов и Перекусихина с ужасом увидали императрицу, распростертую на стуле, причем ее ноги упирались в дверь.

Государыню перенесли в спкльню; с ней произошел апоплексический удар, лишивший ее чувств, но еще не прекративший ее жизни; лицо у государыни было сине-багровое, глаза то открывались, то закрывались.

Все старания медиков привести императрицу в чувство не привели ни к чему.

Прибывший во дворец митрополит Гавриил посоветовал причастить умирающую императрицу, а потом приступил к ее соборованию.

Послали в Гатчину к наследнику престола с известием о положении императрицы. Во всем Петербурге произошло страшное уныние, около дворца толпилось множество народа; на их лицах видна была неподдельная тоска, грусть; многие, тихо переговариваясь между собою, плакали.

Приехал из Гатчины наследник-цесаревич с супругою и с августейшими детьми.

Павел Петрович был встревожен, слезы виднелись на ejro глазах.

В 9 часов вечера лейб-медик Режерсон объявил всем собравшимся во дворце, что императрица скончалась.

В тихой молитве и со слезами державный сын преклонился перед телом матери.

По всему дворцу раздались громкие рыдания и вопли.

Скоро и весь народ русский оплакивал свою мудрую монархиню.

XLV

Прошло немало лет после описанного в последних главах романа. Немало перемен произошло за это время на святой Руси.

Престол царей русских занимал кроткий и любвеобильный император Александр, внук мудрой Екатерины.

Державный внук шел по стопам своей бабки и насаждал просвещение, преобразуя государство.

Россия благоденствовала благодаря труду своего обожаемого монарха.

К несчастью, мирное царствование императора Александра омрачилось войнами с Наполеоном I.

Однажды летом, в прекрасный солнечный день, по густым аллеям Новодевичьего монастыря задумчиво шел высокий пожилой генерал; в числе других орденов, красовавшихся на груди старого воина, виден был крест св. Георгия. В этом пожилом генерале мы узнаем героя нашего романа Сергея Дмитриевича Серебрякова, отличившегося во многих сражениях и награжденного чинами, орденами и пожизненной пенсией.

Серебряков, совершенно излечившийся от своей болезни, стал опять нести боевую службу на берегах Дуная, находясь под командою героя Суворова, который до самой своей смерти благоволил к Серебрякову.

Недолго генерал Серебряков прослужил после Суворова, скоро он вышел в отставку и навсегда поселился со своей горячо любимой женой в Москве, купив себе на окраине города небольшой дом с обширным садом.

Дом его был близ Новодевичьего монастыря, куда Серебряков любил ходить молиться, а по окончании богослужения гулять по густым аллеям монастырского сада.

Серебряков недавно поселился на Девичьем поле, поэтому не успел еще ни с кем познакомиться.

Проходя по монастырскому саду, он увидал, что ему навстречу идет стройная пожилая монахиня; несмотря на годы, лицо ее еще не совсем утратило красоту и привлекательность.

Монахиня шла медленно, задумчиво опустив свою голову, прикрытую монашеским клобуком.

Серебряков пристально посмотрел на монахиню, и на лице его изобразилось удивление и смущение.

— Если не ошибаюсь, вы… вы княжна Наталья Платоновна, — тихо проговорил Серебряков, учтиво раскланиваясь с монахиней.

— Да, прежде была ею… а теперь я смиренная монахиня Нектария, — так же тихо ответила монахиня; она подняла голову, пристально посмотрела на Серебрякова; на бледном лице ее промелькнула какая-то радость, но она была мимолетной, лицо у ней опять приняло строгое выражение.

— Вы, вы узнали меня?

— Да… узнала… Вы тоже, Сергей Дмитрич, много изменились…

— Еще бы, ведь немало лет прошло, как мы с вами не видались, княжна… А здравствует ли ваш батюшка?

— Папа давно умер, тетя тоже вскоре после папы умерла… Хотите, я покажу вам их могилы: они здесь, в монастыре, погребены.

— Дозвольте спросить, княжна, а ваши огромные поместья, усадьбы?

— Все проданы, деньги употреблены на благотворительные дела; а все наши крестьяне отпущены на волю… Себе я ничего не оставила. Да мне и не надо, ведь я монахиня.

— Княжна… вы… вы святая… Я… я благоговею перед вами…

— Оставьте, Сергей Дмитрич, что вы говорите, — монахиня Нектария покраснела и опустила на лицо густой, черный флер, находившийся у ней на клобуке.

— Вот могила папы и тети, — проговорила она, подводя Серебрякова к богатому памятнику-часовне. — Не хотите ли взглянуть, Сергей Дмитрич, на другую могилу — моего бывшего жениха графа Аполлона Ивановича Боратынского?

— Как, и граф Боратынский умер?

— Давно, прежде папы… Когда-то он был вашим соперником, — сказала монахиня.

Она показала Серебрякову на богатый мавзолей.

— Ну, мне пора… Прощайте, Сергей Дмитрии.

— Вы позволите, княжна, когда-нибудь мне зайти к вам, — робко промолвил Серебряков.

— Зачем? При взгляде на вас у меня воскресает в памяти давно минувшее, а я монахиня и вспоминать и думать о прошлом мне грешно… Прощайте.

Проговорив эти слова, монахиня Нектария быстро пошла из сада.

Тяжелым вздохом проводил ее Серебряков.

Примечания

1

Пантеон русского театра, 1840 г., № 2.

2

Н. Дубровин «Пугачевский бунт».

3

«Русск. Вестн.», 1881 г.

4

Пугачев под Оренбургом.

5

«Русс. Вестн.», 1881 г.

6

Н. Дубровин «Русск. Вестн.», 1881 г.

7

Из писем А. И. Бибикова к жене.

8

Н. Дубровин.

9

Содержательница известного в то время ресторана.

10

Анекдоты, собранные Карабановым.

11

А. Брикнер.

12

Записки Добрынина.

13

Водовозов.

14

А. Брикнер.

15

«Сб. Ист. Общ.», т. XXIII

16

«Сб. Ист. Общ.», т. XXIII.

17

Воспоминания Лубянского.

18

«Русск. стар.», том XII

19

Граф Самойлов, составитель жизнеописания кн. Потемкина.

Content

Дмитрий Савватиевич Дмитриев
Золотой век

Часть I

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

XXXI

XXXIII

XXXIV

XXXV

XXXVI

XXXVII

XXXVIII

XXXIX

XL

XLI

XLII

XLIII

XLIV

XLV

XLVI

XLVII

XLVIII

XLIX

L

LI

LII

LIII

LIV

LV

LVI

LVII

LVIII

LIX

LX

LXI

LXII

LXIII

LXIV

LXV

LXVI

LXVII

LXVIII

LXIX

LXX

LXXI

LXXII

LXXII

LXXIV

IXXV

LXXVI

LXXVII

LXXVIII

LXXIX

LXXX

LXXXI

LXXXII

LXXXIII

LXXXIV

LXXXV

LXXXVI

LXXXVII

LXXXVIII

ХС

Часть II

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

XXXI

XXXII

XXXIII

XXXIV

XXXV

XXXVI

XXXVII

XXXVIII

XXXIX

XL

XLI

XLII

XLIII

XLIV

XLV

Примечания