Елена Арсеньева

Карта любви

Уйми бездумное роптанье

И обреки все сердце вновь

На безграничное страданье,

На бесконечную любовь!

Каролина Павлова

1

ОБМАНУТЫЙ ЖЕНИХ

…Ночник не горел, и пока глаза привыкали к темноте, Юлии пришлось постоять у двери, вдыхая запах табака и пыли, и хорошей перчаточной кожи, и чего-то особенного — словом, запах мужчины. Чужого мужчины!

Она по-прежнему ничего не видела. Все небо за окном затянуто тучами, ветер ярится, а здесь так тепло, так тихо… так томно!

Очертания кровати выступили из тьмы, и Юлия торопливыми, невесомыми шажками добралась до нее, постояла мгновение, глубоко вздохнув, и осторожно, чуть дыша, присела, а потом прилегла с самого краешка. У нее было такое ощущение, будто бросилась она в эту роковую постель как в омут.

Ну ничего! Самое главное сделано! Самое страшное позади! И теперь можно не мучиться сомнениями, как вчера, как всю дорогу до станции: «Может быть, сегодня. Может быть, уже этой ночью…»

* * *

«Может быть, сегодня! Может быть, уже этой ночью мы станем любовниками. Нет, мужем и женой!»

Конь устало взбрыкнул; Юлия натянула поводья, чувствуя, что краснеет: а вдруг скакун почуял ее горячечные мысли?

Подбежал работник: «Милости проше, добрый пан, ясная пани!» — подхватил лошадей под уздцы, сунулся было поддержать стремя, но Адам оказался проворнее и уже соскочил с седла, ревниво оттолкнул работника, принял Юлию на руки и медленно, неохотно опустил на землю, крепко прижимая к себе и скользя губами от виска к шее. И снова эти мысли, от которых перехватывает дыхание и слабнут ноги: «Сегодня ночью!» Юлия видела, как бьется синяя жилка на его горле, и не сомневалась, что он думает о том же!

Работник пялился на них с любопытством.

— Н-но, холоп!.. — Адам, очнувшись, брезгливо отстранил его с пути рукоятью хлыста и, подхватив Юлию под локоток, повел в дом.

Несколько мохнатых шавок с лаем бросились из-под крыльца, и Юлия тихонько засмеялась: уж больно старательно выслуживались собачонки перед сухоньким человечком в старом кунтуше [1] и форменной фуражке, напяленной явно впопыхах, и хотя начальник станции силился принять достойно-грозный вид, сразу было ясно, что натура у него добрейшая.

— Лошадей! — скомандовал Адам. — Но прежде ужин!

«Значит, поедем дальше! — разочарованно вздохнула Юлия. — Ну что ж, это самое разумное. Ведь почти ночь на дворе! Господи, я так устала! И вообще…» Она прикусила губу, изо всех сил стараясь держаться небрежно и не выказать, до чего она обиделась на Адама, который, оказывается, хочет ее меньше, чем она его. А следовало бы наоборот!

Тем временем начальник станции что-то отвечал, всплескивая руками, но из-за лая проклятых шавок трудно было хоть что-нибудь разобрать.

— Тють, скаженные! — вдруг заорал он могучим басом, неожиданным для его сложения, и трижды топнул в крыльцо. Шавки, сочтя, очевидно, свою службу выполненной и вполне одобренной, немедленно убрались туда же, откуда взялись, а начальник станции повторил и слова свои, и жест, и мимику крайнего отчаяния:

— Лошадей?! Какие лошади?! Две клячи на дворе, да хоть бы их и не было вовсе! Что с них проку?! Ни под седло, ни в упряжку! Что сегодня с вельможными панами поделалось? Все так и гонят в Варшаву!

— Мы едем из Варшавы, — подала голос Юлия, однако это дела не поправило: начальник станции вновь всплеснул руками:

— Пшепрашан бардзо [2], ничего не могу поделать, даже заради чудесных очей ясной пани! Однако же проше пана, пани не гневаться и не печалиться. В доме моем они отыщут уютный ночлег, а к утру кони вполне отдохнут и смогут вновь нести на себе таких прелестных седоков!

Юлия не могла не улыбнуться этим цветистым речам. Вдобавок она вовсе не была огорчена тем, что предстоит заночевать здесь. Итак, ночь с 16 на 17 ноября 1830 года навсегда сохранится в ее памяти! Сколько раз, пока они ехали рядом с Адамом — так близко, что лошади их чуть не терлись боками, — Юлия делала вид, что засматривается, как сияет Божий мир под чистым небом, радуясь последним погожим денькам, как солнце прячется за речку, как заря румянит облака, а сама думала, как поведет себя, если вдруг Адам возле какого-нибудь уединенного стожка остановится, снимет ее с седла, опрокинет в душистое сено… Она и хотела, и боялась этого. Ну вот, время пришло! Конечно, здесь, на станции, в простынях, перинах и подушках, все будет не так романтично, как в душистом, шуршащем сене, однако что ж, такова судьба!

Она вздохнула обреченно-счастливо — и не поверила своим ушам, услыхав, что Адам требует для них две комнаты. Кровь бросилась ей в лицо. Две?! И тут же Юлия мысленно пристыдила себя: разумеется, она все время забывает, как благороден Адам. Несомненно, он желает Юлию так же, как и она его, однако пока они не повенчаны, пока не стали по закону мужем и женой… Ах, как это правильно! Как благоразумно! Как пристойно! И как скучно! А разве не от этой самой скучной благопристойности очертя голову бежала она из родительского дома?! И вот… Слезы навернулись на глаза, но тут же новая догадка мгновенно высушила их: да ведь Адам просто не хочет компрометировать ее перед этим забавным старичком! А вдруг тот приметил, что на ее плотно обтянутом перчаткою пальце нет необходимой выпуклости, указывающей на обручальное кольцо, и называет ее «пани», а не «панна» только из деликатности? Эти две комнаты заказаны Адамом лишь для отвода глаз, ну а ночью, несомненно… О, несомненно!

Юлия ободрилась, перестала хмуриться и с выражением приличествующей скромности на лице вошла в дверь, почтительно отворенную для нее начальником станции.

Она очутилась в просторной комнате, ничем не отличающейся от всех других почтовых станций, на которых приходилось ей бывать. Гитара на стене — развлечение начальниковой дочки, жены или приберегаемая для забавы господ проезжающих, — перекрещенная со старопольским орудием славы — карабелею [3]; на окнах — нарядные розовые фуксии, похожие на куколок в кокетливых юбочках; в рамках под стеклом — гравированные портреты великих шляхтичей, среди которых непременная принадлежность всякого польского дома — изображение великого гетмана Яна Собесского, по прозванью Savitar [4], Речи Посполитой, чье имя в веках наводило страх на неприятелей. Тут же висела книжная полка, а на ней, аккуратной стопочкой, — газетные листы Дмушевского, примерного летописца каждого дня и каждого события Варшавы, — «дела веков, дела минуты». В затемненном уголочке висел еще какой-то портрет, и Юлии понадобилось изрядно приглядеться, чтобы его разглядеть. К своему немалому изумлению, она увидела изображение Наполеона I и приподняла брови. Не больно-то это прилично: подданным Российской империи иметь на видном месте первого российского супостата! Впрочем, Юлия отлично знала о слепой преданности поляков Корсиканцу, обещавшему возродить Великую Польшу, а вместо этого ввергнувшего ее в новые распри с могущественной Россией. Во многих домах годами хранились такие портреты, сделавшись уже более предметом украшения, обстановки, нежели культа, а потому на них сурово реагировали только старые служаки, еще не забывшие горячих схваток с французской армией, вроде… Нет, об этом лучше и не задумываться!

— Чего изволите откушать? — захлопотал начальник станции. — Цыплята, раки, спаржа?

— Да! — воскликнула Юлия, вмиг забыв обо всем и чувствуя только, как ужасно проголодалась. — Цыплята, раки, спаржа — и скорее, скорее!

Хозяин позволил себе понимающе усмехнуться.

— Юзефа, подавай на стол! Аннуся, помоги ясновельможной пани!

Явилась чернобровая дородная хозяйка, бывшая чуть ли не вдвое выше супруга, присела в поклоне и принялась с проворством фокусника метать на стол кринки, блюда, тарелки, от которых шел дразнящий аромат вкусной, горячей еды. Прибежала молоденькая девушка, верно, дочь хозяина; сделала хорошенький книксен и с благоговением приняла у Юлии салоп на черно-бурой седой лисице, покрытой серым атласом. Юлия заметила, что девушка на миг зарылась в душистый мех, а когда подняла закрасневшееся личико, в ее голубых глазах сверкнула откровенная зависть.

Какое-то мгновение панны мерили друг друга взглядами. Обе они были высоки, стройны, светловолосы, свежи и румяны, только чуть раскосые, приподнятые к вискам глаза Юлии имели грозный серый оттенок, а большие, по-детски круглые глаза Аннуси отсвечивали голубизной незабудок. И еще скуластое лицо Юлии имело черты тонкие и четкие, а личико Аннуси не утратило девчоночьей припухлости щек.

Хозяйка наконец заметила, как беззастенчиво дочь разглядывает высокородную гостью, и возмущенно дернула Аннусю за юбку:

— Ну, чего стала, гультайка [5]?!

Дивчинка унеслась как вихрь, и Адам, с явным интересом наблюдавший за безмолвным поединком, повел Юлию к столу.

Они сели — и Аннуся вмиг была забыта. Осталось лишь восторженное созерцание и блаженное осязание отлично поджаренных, золотистых цыплят, с выступившими на их крылышках капельками жира, в обрамлении зеленых палочек чудесной спаржи. Было что-то невыносимо возбуждающее в том, как Адам с Юлией сидели на разных концах стола и ели, не сводя глаз друг с друга, враз беря то по палочке спаржи, то по белому, сладковато-солененькому кусочку раковой шейки; было что-то почти любовное в совместном движении их губ, языков, дразняще облизывающих губы… А когда Юлия взяла изрядную, толстую цыплячью ножку и поднесла ко рту, ее вдруг посетило неприличное воспоминание о том, как одна девочка у них в институте благородных девиц говорила другой девочке, а та — третьей… и в конце концов дошло до Юлии, что, когда мужчина и дама ложатся в постель, некоторые особы ласкают своих любовников особенным, изощренным, диковинным способом, целуя ту часть их тела, о существовании которой воспитанные девицы не должны были даже подозревать. И сейчас ей представилось, как она позволит себе с Адамом все-все, даже самые опасные ласки, только бы их страсть не знала предела!

Запах свежего, только что испеченного хлеба дурманил пуще всякого вина, хотя и его подать не замедлили. Юлия испугалась было: всякое с нею случалось, даже горькие черные пахитоски пробовала украдкою, но чтобы пить вино?! Потом она подумала, что начало взрослой, самостоятельной жизни необходимо пышно отпраздновать, и отчаянно махнула рукой начальнику станции, стоявшему с бутылкой неподалеку. Однако не судьба ей была нынче познакомиться с изобретением Бахусовым, ибо едва лишь хозяин взялся за пробку, как топот копыт и истошный лай со двора возвестили о прибытии новых гостей, и через минуту, не успел станционный смотритель, по обычаю, выскочить на крыльцо, вновь прибывшие уже вошли в залу.

* * *

— Не дело, не дело, пан Тадек! Ветчина у вас, гляжу, еще по двору ходит в первозданном виде, да и жареный цыпленок вон кудахчет! — воскликнул с порога один из гостей, высокий статный мужчина в толстом, видимо, очень теплом плаще с пелериною, сняв мягкую дорожную шляпу, резко тряхнув смятыми волосами, от чего они взлетели и сразу улеглись надо лбом пышной темно-русой волной. — Мир вашему дому!

— Патер ностер… — восхищенно прошептал начальник станции, устремляясь вперед с радушно простертыми руками, в одной из которых была зажата бутылка, что выглядело весьма комично. — Патер ностер, Матка Боска! Да ведь это пан Зигмунт! Да нет, быть того не может! Мои очи лгут мне!

— Полно вам клеветать на свои очи! — улыбнулся названный паном Зигмунтом, и улыбка эта вызвала восторженное сияние на пышном лице Юзефы и прелестном личике Аннуси.

От любопытной Юлии не укрылось, как расцвела и засияла девушка, как она стиснула на груди руки почти в молитвенном восторге. Весь облик ее столь явно рисовал картину первой, нежной, самозабвенной любви, что Юлия уже внимательнее пригляделась к сему пану Зигмунту, тем более что этот человек был из тех, кто сразу обращает на себя внимание окружающих и завладевает им всецело. Он как бы заполнил собою всю немалую станционную горницу! И не потому только, что был высок, широкоплеч, изящен и проворен в движениях; не потому только, что его светлоокое лицо имело запоминающиеся, мужественные, красивые черты. Он обладал силой, которая поражала более, чем красота: силой вождя, заводилы, впереди идущего, на которого взирают почтительно и восторженно последователи, готовые по первому мановению его руки ринуться Бог весть куда! На подвиг! На бой! На смерть! Юлия даже поежилась, ибо Зигмунт на миг напомнил ей отца, а полковник Аргамаков был, ей-Богу, последним человеком, о котором сейчас хотелось думать! Это воспоминание на миг развеяло чары Зигмунта, которым уже поддалась было Юлия, как, впрочем, и все присутствующие, и тогда она смогла взглянуть на другого гостя, который вытирал платком усталое лицо и с отчужденным равнодушием озирал стены станционного помещения. Он был невысок, плотного сложения и уже склонен к полноте, невзирая на молодость: ему было едва за двадцать. Черные волосы оттеняли бледность лица, в котором было что-то орлиное, надменное: в этих широко расставленных, круглых, немигающих глазах, в коротком, горбатом носе, в поджатых губах маленького рта… Юлии показалось, что она уже видела этого человека прежде, — высокомерно-сосредоточенное выражение его лица было чем-то знакомым.

Несомненно, знавал его и пан Тадек. Во всяком случае, вид у доброго хозяина сделался такой, словно он повстречал призрак, а глаза испуганно сновали от лица гостя к портретику, висевшему в темном уголке.

«Вот на кого он похож! — внезапно сообразила Юлия. — На Бонапарта! Ну прямо как две капли воды! Бывают же такие чудеса!»

— Позвольте рекомендовать друга моего, — Зигмунт отвесил полупоклон в сторону своего спутника. — Пан…

— Милостивый Боже! — восторженно перебил пан Тадек, разве что во фрунт не вытягиваясь перед гостем: — Ваше ве… ваше вы… ваше превосходительство!

Однако тот покачал головой:

— Зовите меня лучше пан Валевский. Это имя не хуже прочих.

— Слушаюсь! — рявкнул хозяин изумительным басом, и Зигмунт, невольно прижмурясь, похлопал его по плечу:

— Спокойно, пан Тадек! Спокойно! Не пора ли приняться за ужин, если, конечно, и для нас найдется корочка вашего чудесного хлебца?!

— О, пан Зигмунт! — захлебнулся радушием хозяин станции. — Да для вас… для вас! А ну, Юзефа, Аннуся! А ну!..

Зигмунт одобрительно кивнул хозяину и наконец-то соизволил обратить внимание на сидящих за столом: «Прошу прощения у дамы!» — однако Юлии, когда эта гордая голова склонилась перед нею в изысканно-небрежном поклоне, вдруг почудилось, что Зигмунт заметил ее, едва вошел, а приветствие оттягивал вовсе не из-за суматохи, учиненной Тадеком, а по непонятному, оскорбительному пренебрежению к ней и в особенности к Адаму.

— Зигмунт Сокольский, позвольте рекомендоваться! — щелкнул он каблуками, подтвердив мысленную догадку, что этим широченным плечам более пристал мундир, чем статское платье.

Юлия вежливо улыбнулась в ответ. Взгляды их встретились, и ее поразило изумление, сверкнувшее в его холодновато-голубых глазах, почти мальчишеская растерянность. Да и она вдруг ощутила себя одиноким, потерявшимся ребенком, которому сейчас, немедленно, необходимо прильнуть к чьей-то широкой груди, успокоиться в чьих-то объятиях… С некоторым усилием и даже изрядной долей презрения к себе она оторвала взор от плеч и рук Зигмунта и обратила взгляд на Адама, ибо это его плечам и рукам теперь предназначено было утешать и успокаивать ее!

Ситуация сложилась неловкая. Юлии полагалось бы ответно отрекомендоваться, однако назвать свое настоящее имя у нее не было ни малейшей охоты. Если только Адам узнает, как она водила его за нос все это время, он сейчас же вскочит из-за стола и ринется прочь от нее, невзирая на всю свою великую любовь! Довольно и того, что он напряженно молчит, хотя из соображений приличия мог бы представить Юлию пани Коханьской, своей женою, пусть это и не отвечает истине!

Между тем молчание затягивалось, и Юлия уже совсем было решилась назвать девичью фамилию своей матушки — Корф, под которой знал ее и Адам, как вдруг заметила, что жених ее бледен и смотрит на Зигмунта, будто школьник на сурового учителя, ну а тот уставился на него с таким высокомерным пренебрежением, что Юлия, будь она мужчиною, тотчас вызвала бы его на дуэль за один только этот взгляд.

— Кого я вижу! — развел руками Зигмунт. — Да ведь это Коханьский! Какими судьбами здесь? Тоже спешишь в Варшаву?

Адам кивнул, затем быстро замотал головою, и в глазах его появилось затравленное выражение, ударившее Юлию в самое сердце. Она даже и помыслить не могла, что эти прекрасные тонкие черты способны исказиться таким страхом! Адама отличали подчеркнутая выдержка, умение владеть и жестами, и словами, и как бы всех и вся держать на почтительном отдалении. Это особенно восхищало вспыльчивую, несдержанную Юлию, потому что напоминало ей деда, старого барона Корфа, с его загадочной молчаливостью, за которой чувствовалось то знание человеческой природы и снисходительного, чуть ироничного отношения к ней, которое и называется мудростью. Но сейчас ее жених был сам на себя не похож!

— Нет, — выдавил наконец Адам. — Мы, собственно… мы… — Он осекся, умоляюще глядя то на Зигмунта, то на Юлию, которая почувствовала себя дура дурой, особенно когда Зигмунт снова поглядел на нее — с тем же непостижимым выражением удивления и недоверия. И неизвестно, что было хуже: умирать от стыда под этим взглядом — или увидеть, как презрение в глазах Зигмунта сменилось нежностью, едва в поле его зрения появилась Аннуся, нагруженная таким огромным подносом с яствами, что из-за них едва виднелось ее миленькое личико и голубенькие глазки, повлажневшие от волнения.

О Юлии Сокольский позабыл вмиг, будто ее и не существовало вовсе.

— Аннуся! Светик! — воскликнул он, ловко подхватив поднос и с легкостью швырнув его на стол. — Дай же поглядеть на тебя! Боже, сколь же ты сделалась хороша и пригожа! Я всегда знал, что ты будешь красавицей, но чтоб такова?! — Он обежал нескромным взором заманчивые стати девушки.

«Красавица?! — возмущенно подумала Юлия. — Да она совершенная кукла!»

Почему-то ее невыносимо раздражала эта Аннуся, которая так и сияла в преувеличенных — слепому видно! — комплиментах этого господина. Более того! Он пожимал ее пальчики, а другой рукой — прочим это было неприметно, а Юлия-то все отлично разглядела! — украдкой оглаживал не только изящную талию, но и сдобный задок. И эта глупая Аннуся, вместо того, чтобы отпрянуть, как следовало бы скромной девице, ежилась и млела под его ласкою, будто кошечка под хозяйской рукою.

— Ох, какая цепочка! — Зигмунт уставился на Аннусин крестик, который скорее лежал, чем висел на пышненьких грудях, расчетливо приподнятых тесным корсажем, и даже тронул эту цепочку, чтобы лучше разглядеть, ну а что ладонь Зигмунта походя огладила волнующуюся грудь, опять же заметила только Юлия. Впрочем, нет: могучая пани Юзефа, вошедшая со вторым огромным подносом, тоже не оставила без внимания поведение дочери и так резко свела свои широкие черные брови, что Юлия даже удивилась, как это они не столкнулись с грохотом, подобно двум грозовым тучам.

— Аннуся! Помогай! — рявкнула хозяйка, и девушка отпрянула от ласкового обольстителя, который, впрочем, успел шепнуть ей напоследок нечто такое, от чего кровь едва не брызнула из ее раскрасневшихся щечек, а груди от волнения почти выскочили из корсета.

«Убей Бог, если он не позвал ее на ночь в свою постель!» — с внезапной, свойственной только женщинам прозорливостью догадалась Юлия и послала Аннусе самый презрительный взгляд, на который была способна. Однако тут же пыл ее поутих, ибо она задумалась о собственном положении.

Бог с ним, с неодобрением этого Сокольского! В конце концов, Юлия и сама знает, что рыльце у нее в пушку. Но с Адамом-то что приключилось?! Даже если он знаком с Зигмунтом и растерялся в первое мгновение, почему сейчас не встать из-за стола под предлогом усталости, не удалиться в предназначенные им покои и забыть о неприятной встрече? Ведь они теперь принадлежат друг другу, и грядущая ночь принадлежит им — как и вся жизнь!

Она радостно встрепенулась, когда Адам поднялся, но тут же ее будто ледяной водой окатили, ибо он и не глянул на свою нареченную, а, повинуясь неприметному жесту Зигмунта, вышел вслед за ним на крыльцо.

Бледнолицый Валевский удалился умываться в сопровождении Юзефы, хозяин где-то хлопотал, Аннуся, верно, приводила в порядок чувства и корсет, так что Юлия осталась в горнице одна и сиротливо сидела у стола. Только черная толстая моська, лежавшая у порога, время от времени лаяла на нее, словно тоже была исполнена презрения к беглянке.

О чем они там говорят? Почему так затрепетал Адам при встрече с Сокольским? А если это какой-то родственник, изумленный тем, что Адам не в Варшаве, в своей школе подхорунжих [6], а за много миль от нее, вдобавок — в компании с дамой! А вдруг… Вдруг все дело в даме, то есть в Юлии? Вдруг Адам помолвлен или, спаси Господи, женат, а Сокольскому об этом известно, и сейчас решается ее судьба?!

Воровато оглянувшись, она подхватилась и шмыгнула в сени. Дверь на крыльцо была чуть приотворена, и девушку сразу охватило сквозняком, однако его ледяные объятия были дуновением зефира в сравнении с леденящими душу словами, доносившимися с крыльца.

— Какого черта ты здесь делаешь?! — яростно вопрошал Зигмунт, но ответа Юлия почти не расслышала: верно, у Адама вовсе пропал голос. Она разобрала что-то вроде «встреча», «сердце», «жениться», — поняла, что Адам рассказывает об их планах, и преисполнилась горячей надежды, что теперь-то этот невесть откуда взявшийся Сокольский оставит их в покое.

— Ну прямо Троил и Крессида! — с иронией воскликнул тот. — Все это так трогательно, я чувствую колотье в боку! Одного не могу понять: два-три дня подождать нельзя было?! К чему такие хлопоты? Понимаю, сейчас ее отец, конечно, против вашего брака, но ведь после завершения событий девица сама упала бы к тебе в руки, как созревший плод! Чего молчишь? Или… Ах вот оно что! Так ты не случайно ударился в бега именно сегодня? Ты… дезертировал?!

Юлия ожидала, что теперь-то раздастся возмущенный возглас Адама, но тот не издал ни звука. Получается, что этот Зигмунт прав?! Однако откуда дезертировал Адам? Ну, бросил учебу — так разве это преступление? И разве причина для того ужаса, который владеет Адамом, не давая ему и слова вымолвить в свою защиту?

— Ну, вот что, Коханьский! — произнес Зигмунт после недолгого, но тягостного молчания. — Я вижу только один способ все поправить. Ты немедленно возвратишься в Варшаву, чтобы завтра же быть в деле, к которому призывают нас долг и честь! На тебя замкнуто слишком многое, чтобы я мог позволить тебе вот так всем пренебречь, подвести товарищей, поставить под удар общее дело! Как говорится, еден за вшистках, вшистки за едного! [7] К тому же, промедлим сегодня — потеряем завтра. История, знаешь ли, не ждет опоздавших!

Адам что-то прошелестел в ответ, однако Зигмунт только хмыкнул:

— Se non e vero, e ben trovato [8]. Коли уж между вами и впрямь такая великая страсть, то красотка дождется своего рыцаря, хотя бы и на этом постоялом дворе! Вернешься к ней с победой, овеянный славой. Кроме того, ты ведь понимаешь, что княжне Юлии Аргамаковой в такой день, каким будет завтрашний, лучше оказаться подальше от Варшавы.

Потом, позднее, Юлия не раз удивлялась, как же ее тогда не озадачили, не напугали намеки Зигмунта на какие-то особые события, долженствующие свершиться в Варшаве. Должно быть, она слишком была поглощена своим, чтобы думать о чем-то другом: любовью к Адаму и его любовью к ней… Страхом, что вскроется ее ложь. Что она уже вскрылась!

— Юлия Аргамакова? — воскликнул Адам, от изумления наконец обретший голос. — Да нет, вы что-то путаете!

— Пикантная история! — пробормотал Зигмунт. — Ты путешествуешь с особой, которая сверх редкой красоты считается еще и одной из богатейших невест в империи — да за такое счастье сколько рыцарей головы бы положили! — и при этом не знаешь, кто она такая?!

Поодаль прошелестели чьи-то торопливые шаги, и Юлия отпрянула к стене. Стены, впрочем, там не оказалось, и она едва не рухнула в маленький коридорчик, оканчивающийся лесенкой. Она безотчетно стала взбегать по крутым ступенькам, но почти сразу задохнулась и замерла, поникнув на перилах. Почему-то вспомнила, как обожала в детстве подслушивать под дверью, а старшие не знали, как ее отучить от этого. И вот как-то раз за чаем отец вдруг уставился на нее с ужасом и воскликнул: «Что с твоими ушами? Почему они так выросли?!» Юленька недоверчиво схватилась за голову, а матушка подлила масла в огонь, грустно объяснив: «Так всегда бывает с теми, кто подслушивает!» Как назло, в столовой не оказалось ни одного зеркала, и тогда Юленька уставилась в сверкающий круглый бок самовара, надеясь, что над нею подшутили. О ужас! Мало того, что у нее и впрямь выросли уши, — все лицо ее исказилось до неузнаваемости! В самоваре отражалась вовсе не она, а некое расплывшееся, как блин, чудище! Она разразилась рыданиями, и даже когда загадка самовара разъяснилась, долго еще не могла избавиться от страха! С тех пор она навеки зареклась подслушивать и преступила свою клятву только сегодня. Однако она невольно ощупала голову, поддавшись детским кошмарам… впрочем, в этот момент она, пожалуй, предпочла бы выросшие уши тому, что случилось.

Черт принес этого Зигмунта! Никакой он не Сокольский, а самый настоящий Вороновский! Черный ворон, ишь раскаркался: «Ар-ргамакова! Ар-ргамакова!» Ему-то какова печаль? Ему-то что до Юлии? Разве он поймет, что сначала так сложились обстоятельства, а потом уж она не могла признаться, считая все игрой, просто детской игрой! Сейчас игра зашла слишком далеко, и, как ни оправдывала себя Юлия, она не могла не признать одного: Адам, конечно, обманут!

2

РЫЦАРЬ СПАСАЕТ ДАМУ

А виновата во всем была оперетка! Модная оперетка про какую-то юную герцогиню, которой было очень тоскливо и одиноко во дворце, и она, шутки ради, переоделась в платье своей субретки и отправилась на прогулку, а в лесу повстречала молодого красивого егеря — и влюбилась в него. Вот это была жизнь! Не то что в ее дворце, где правят этикет, скука, где только и говорят о войне с соседним герцогом! Опасаясь потерять любовь, герцогиня назвалась вымышленным именем и решила оставить все: богатство, власть, замок, где она так скучала, и бежать со своим милым куда глаза глядят… Однако бдительные герцогинины министры изловили ее — и егеря тоже — на месте преступления. Тут-то и выяснилось, что егерь — вовсе не егерь, а тот самый соседский герцог, с которым нашей герцогине следовало начать войну! Разумеется, вместо войны сыграли свадьбу…

Почему-то сия незамысловатая история тронула Юлию до глубины души. Вот здорово, подумала она тогда, если бы такое чудное приключение произошло со мной! А то жизнь так скучна, так однообразна! Она бросила упрек небесам и попросила для себя чего-нибудь эдакого, невероятного… Не зная, что ей предстоит открыть для себя старинную мудрость: «Будь осторожен, прося чего-то у Бога: он ведь может и выполнить твою просьбу!»

С чего началось приключение отчаянной герцогини? С переодевания. И первым делом Юлия переворошила все шкафы и сундуки и отыскала синее мериносовое платье с белой кружевной отделкой — одно из ее домашних платьиц времен еще институтских. Букольки уложила как можно скромнее, ну а капор своею незамысловатостью заставил бы зарыдать от умиления даже самую суровую бонну. Она знала все черные ходы в доме, укромные переходы, известные только прислуге, и ей не составило труда ускользнуть от бдительного ока взрослых этими тайными путями. Ну а если и приметила странно одетую барышню какая-нибудь захлопотавшаяся покоёва [9], то ей и в голову не пришло бы бежать рассказывать об этом его высокоблагородию или хозяйке: своенравная паненка всегда делала что хотела, могла весь дом на голову поставить своими причудами, так что за беда, коли идет куда-то не столь разряженная, как обычно?!

Юлия без помех выбралась и за ограду сквозь укромную калиточку в проулок, повернула за угол — и просто-таки ощутила, как растворилась в суете и гомоне Нового Свята — главной променады Варшавы.

Новый Свят, в просторечии Новик, для Варшавы — то же, что Невский проспект для Петербурга, бульвары для Парижа и «Под липами» для Берлина. Все модные лавки, кофейни, клубы, вся толчея и блеск, все хорошенькие женщины и задорные молодые люди… О, идти по Новому Святу было совсем не то, что проезжать по нему в экипаже, украдкой поглядывая сквозь окошечки на кипенье веселой варшавской суеты! Воздух Варшавы пьянил, дурманил, девушке хотелось зайти в каждую лавочку, постоять у всякой витрины, примерить каждую шляпку, напяленную на восковую, раскрашенную болванку, приложить к платью всякий кружевной воротничок, нацепить на запястье вот эту дешевенькую брансолетку из бурштына [10], приостановиться возле всякой торговки, купить «сахар-р-но морожено», крутым шариком или сдавленное с двух сторон толстыми вафлями, или золотистых, пузатеньких, горячих, усыпанных маком бубликов, называемых «пояцки» или — о, ужас! — насыпать в карман семечек! И букетик, хоть самый простенький, из братков, левконьев или вовсе румянок [11]. Ну что-нибудь сделать такое, чего она никогда не делала! Однако цель ее пути была впереди. И она не хотела разменивать на маленькие радости большую, главную, заветную. Чашка кофе в «Вейской каве» — вот это приключение! Вот это эпатаж!

«Вейска кава» — «Деревенская кофейня» на окраине Варшавы, место самое любимое и всеми посещаемое, деревенский, сельский, хотя и внутри города (его отделяют от окраины Александровская площадь и парк Лазенки), кофейный дом. Все Юлечкины подруги там побывали и наперебой рассказывали о прелести этого местечка, о раскованности (но не распущенности!) тамошних нравов. Еще прочитав стихотворение господина Вяземского «Станция», она мечтала о «гарнушках» [12] «Вейской кавы» как о символе той свободы и раскрепощения нравов, о которой без конца болтали все подружки, которая входила в моду и, разумеется, яростно презиралась в хорошем, приличном обществе. Впрочем, Юлия была уверена, что хорошее общество всегда имеет душу семидесятилетней старухи и ненавидит молодость во всех ее проявлениях. Ну и уж само собою — в доме Аргамаковых посещение «Вейской кавы», этого гнездилища разночинцев, загоновой шляхты [13], как презрительно выражался князь Никита Ильич, было мало сказать запрещено — немыслимо, невозможно! А коли так, Юлия, «неслух своеобычный», непременно должна была там побывать.

И побывала! Она сидела на широкой деревянной лавке, за широким деревянным столом, она глядела на очаг, уставленный множеством кофейников и гарнушек с кипячеными сливками, она с упоением прихлебывала горько-сладкую, мутно-пенистую «каву«— как все! как взрослая! как настоящая эмансипе! — и даже мерзкий привкус цикория [14] казался ей обворожительным. Сначала Юлия ежилась от смущения, но постепенно освоилась и даже отвечала, глазами, разумеется, на заинтересованные взгляды молодых щеголеватых панов, втихомолку мечтая, чтобы кто-нибудь попытался с нею заговорить. Ужасно хотелось услышать какой-нибудь изящный, легкий комплимент! Она даже пережила бы без истерического смеха, если бы ей сказали это жуткое: «Ах, урода! Ах, яка урода!» [15] Но хоть мужчины и щедро одаривали ее взорами, никто, даже золотоволосый, очень красивый юноша, который просто-таки глаз с Юлии не сводил, не проронил ни словечка. Пооглядевшись, она поняла, что мешает ей ощутить себя на вершине блаженства: она явно перестаралась с маскировкой! За три года, пока синее платье пылилось в шкафу, мода разительно переменилась. Оказывается, не только в Народовом доме, на балах в Собрании или на приемах в Бельведере [16] дамы одеваются по последней парижской картинке. Хорошенькие варшавянки нипочем не желали отставать. И теперь уже никто не носил платьица, перехваченные под грудью (слава Богу, мода времен французской революции не возродилась с новыми волнениями в Париже). Все платья обтягивали талию, расходясь складками весьма широко, юбки изящным веером распадались по полу, закрывая ноги, так что Юлия оказалась чуть ли не единственной дамой, выставившей на всеобщее обозрение не только туфельки, чулочки, но и кружевные оборочки панталон. Это же надо было так опростоволоситься! С волосами, кстати сказать, тоже оплошка вышла. Шелковый маленький капор выглядел не моднее корзины с цветами и фруктами, какие приходилось в 80-х годах прошлого века носить Юленькиной бабушке, баронессе Корф. Дамы и девицы теперь носили береты в мягких складках, тюрбаны, затейливо ниспадающие шарфы, ну а букли хоть и не исчезли вовсе, но смело вытеснились изысканнейшими узлами на затылке. Одна дама вообще устроила на своей смоляной головке и то, и другое — это было прелестно! И так смело, так оригинально! «Нет на свете царицы краше польской девицы!» — вспомнила Юлия балладу Мицкевича и поджала губы, уныло порадовавшись, что сидит в самом уголке кофейни и на нее никто не обращает внимания. Главное дело, полны шкафы наимоднейших туалетов, а выглядит — хуже некуда! Наверное, тот красивый белокурый пан смотрел на нее вовсе не с восхищением, а с презрительным недоумением: откуда, мол, взялось этакое чучело?

Сияющий день померк. А стоило представить, что придется возвращаться, и тогда уже все увидят ее обветшалый туалет, как настроение и вовсе испортилось. Однако Юлия и вообразить не могла, какой ужас ждет ее впереди.

Она просидела в «Вейской каве» не меньше двух часов, и, хочешь не хочешь, наступала пора уходить. Юлия еще раньше заметила, что посетители, поднимаясь из-за стола, что-то кладут рядом со своими кружками, а потом половой, или, как его здесь называют, кельнер, уносит грязную посуду и то, что оставлено. Она пригляделась — это были монетки в один злотый. И, только увидав эти блестящие кругляшки, она поняла, в какую жуткую попала историю! У нее не было не то что злотого — ни копейки, ни алтына, ни полушки, ни гроша ломаного! Еще ни разу в жизни ей не приходилось что-то покупать самой, а значит, платить. Всегда рядом была матушка, которая указывала, куда прислать выбранную Юлией безделушку: дома и расплачивались с лавочником. Почему-то ей и в голову не пришло, что может быть иначе! Наверное, поддайся она какому-нибудь соблазну еще на Новом Святе, пришлось бы назвать адрес, но отправлять кельнера в особняк отца получить за чашку кофе?! Счет на злотый?! Да и кто поверит, что эта плохо одетая паненка — дочь всесильного полковника Аргамакова?

Вдобавок поляки, уж конечно, не упустят случая поиздеваться над попавшей впросак русской. Нет, нельзя даже упомянуть имя отца, нельзя его скомпрометировать. Ох, не оберешься скандала! Кельнер уже и так поглядывает с подозрением. Что же с ней сделают? Позовут городового? Потащат в участок? Выгонят взашей? На глазах у всех, у всех, и у того золотоволосого красавца?! Мало того, скажет он, что одета безобразно, так еще и мошенница! И она едва не шмыгнула от ужаса под стол, когда этот самый красивый пан вдруг подошел к ней и почтительно поклонился.

— Пшепрашам, панна… — он запнулся, робко взглядывая в испуганные глаза Юлии. — Не вы ли уронили вот это?

Молодой человек нагнулся — Юлия проворно спрятала ноги под скамейку, чтобы он не заметил проклятые кружева панталон — и поднял серебряный кружок.

Злотый! Боже великий! Ее спасение!

— Да, — не задумываясь воскликнула Юлия. — Дзянкую! Дзянкую бардзо! [17]

Она помахала кельнеру, хмурое лицо которого выразило нескрываемое облегчение, и с признательностью воззрилась на своего спасителя, стараясь не углубляться в опасные размышления о том, впрямь ли монетка валялась под столом, или юноша каким-то образом угадал, что у Юлии нет денег и решил заплатить за нее столь деликатным способом. В таком случае он не только очень красив, но и умен. Чем не рыцарь? Может быть, кто-то скажет, что плохие настали времена, если прекрасных дам теперь спасают не от злых драконов, а от обманутых кельнеров, но еще вопрос, кто более кровожаден и страшен во гневе! Во всяком случае, Юлия была благодарна своему рыцарю во фраке и шляпе куда больше, чем какая-нибудь Кунигунда или Розалинда своему Альберту или Готфриду в шлеме и тяжелых латах. И он был так красив, так ласково улыбались янтарные глаза в обрамлении круто загнутых золотистых ресниц, так очаровательно вились надо лбом мягкие кудри, так трогала душу легкая улыбка, что Юлия не смогла отказать пану Адаму Коханьскому, когда он решил проводить ее до дому.

Оказалось, он учился в школе подпрапорщиков. Это несколько погасило романтический нимб, уже сиявший вокруг его золотоволосой головы. Юлии, часто видевшей подпрапорщиков в их черных пелеринах в Лазенках, где школа помещалась, совсем недалеко от Бельведера и от прогулочных аллей, по которым русские дамы катались верхом, они казались необычайно угрюмыми и неприязненными существами. К тому же отец всегда был против обучения польской молодежи польскими же наставниками, уверяя, что там насаждают идеи возрождения Великой Польши, и школа подпрапорщиков — хорошая пороховая бочка, так же, впрочем, как Варшавский и Виленский университеты. Однако все подпрапорщики, вместе взятые, это одно, а вот Адам — совсем другое! Прогулка с ним по Новику, а потом по Краковскому предместью, до самой Замковой площади, вдоль стены, опоясывающей старый город, показалась Юлии упоительной. Руки ее были нагружены теми самыми букетиками из братков, левкониев, румянок, о которых она так мечтала! Адам, верно, решил не оставить без внимания ни одну цветочницу. Конечно, ни от одного из своих поклонников Юлия и помыслить бы не могла принимать такие бесцеремонные подношения, но сейчас по варшавским улицам рядом с этим пригожим будущим подпрапорщиком шла вовсе не одна из богатейших невест России Юлия Аргамакова, а Юленька Корф, приехавшая из России навестить свою дальнюю родственницу, служившую горничной у супруги полковника Аргамакова. Она решила уж не вовсе завираться, однако и в придуманном не стеснялась, уверенная, что ее упоительное своей внезапностью приключение едва ли будет иметь продолжение. Однако, прощаясь с нею у маленькой калитки на задворках аргамаковского дома, Адам вдруг робко попросил о новом свидании.

Юлия растерялась. Об этом она и мечтать не смела! Все происходило в точности как в той оперетке про отчаянную герцогиню. И все-таки бегать на свидания! С мужчиной! Будто какая-нибудь горничная! «Нет, настоящая эмансипе!» — тут же поглядела на это Юлия с другой стороны и в нерешительности взглянула на Адама, всем сердцем желая сказать «да» — и боясь этого.

Адам с улыбкою взял ее за руку — из целей той же маскировки Юлия не надела перчаток — и поднес к губам. Но не приложился почтительно, а повернул ладонь и, тихонько подышав на нее, провел губами от запястья к кончикам пальцев, щекоча нежную кожу своим теплым дыханием и шепча:

— Придете, панна Юлия?

Он не целовал ладонь — только касался еще шепчущими губами, и эти щекочущие прикосновения вдруг отняли у Юлии силы. Дрожь прошла по телу от груди до бедер, затаилась в самом секретном местечке, отозвалась сладкой судорогой. Она почувствовала, как загорелось лицо. Вырвала руку. Метнулась в калитку, не позаботившись запереть ее за собой, но успев отчаянно шепнуть в ответ:

— Приду! Приду! Ждите!

* * *

Вот так все это и началось, но если Адам Коханьский оказался столь самонадеян, чтобы вообразить, будто именно он прельстил и соблазнил эту сорвиголову, то он ошибался. Прельстили ее недозволенная свобода, смелость обхождения и уверенность, что наконец-то она сама решает участь свою.

Ей не раз приходилось слышать споры отца с матерью: в кого дочка такая уродилась? Отличаясь почти портретным сходством с отцом, Никитою Аргамаковым (разумеется, естественно смягченным и приглаженным ровно настолько, чтобы дерзкое обаяние отца сделалось главным очарованием дочери), она унаследовала от матушки своей, Ангелины, скрытую пылкость чувств при показной мягкости и нежности — внешность весьма обманчивую! Романтический тревожный дух ее, замкнутый в слишком тесной сфере, бился как птица в дорогой клетке. И не зря князь Никита Ильич при виде дочери частенько вспоминал, как принц де Линь сказал Екатерине Великой: «Если бы вы родились мужчиной, то, конечно, дослужились бы до фельдмаршала!» И ее ответ: «Не думаю. Меня убили бы в унтер-офицерском чине!»

Вот из таких была и дочь его, про которую даже денщики говорили, мешая восхищение с неодобрением: «Не девка, а ветер из крымских степей!» Юлия качалась на качелях, едва не перекидываясь через перекладину, стремглав носилась в горелки или скакала без седла, запрыгивая на коня с ходу, с разбега. Отец, видевший в ней враз и дочь, и сына, которого он так и не дождался, шутки ради научил ее стрелять и фехтовать, и делала это Юлия преизрядно. Не отставала дочь от отца и на охоте, которой тот предавался со страстью, ибо она напоминала ему войну. Когда князь Никита Ильич, в военной фуражке, накинув на одно плечо бурку, верхом на отличной лошади, как бы влитый в нее, молодцевато отправлялся в отъезжее поле в сопровождении многочисленных псарей, одетых в охотничьи чекмени [18], с перекинутыми через плечо рогами и с собаками на сворах, Юлия непременно была рядом, причем не в модной амазонке и на английском седле, а одетая по-мужски, и по-мужски верхом, и никакие уговоры не могли ее от этой привычки отучить. Ни отец, ни мать и не догадывались, что Юлия таким образом отвоевала себе отнюдь не свободу движений на охоте! Свободу нравов!

Многих женщин томили стеснительные нравы того времени, и они пытались протестовать против отжившего порядка вещей ребяческой удалью, подражанием мужчинам, убежденные, что независимая жизнь уравновешивает положение женщины с независимым положением сильной половины рода человеческого. Дамы и даже барышни категорично заявляли: «Довольно! Теперь не старая пора!», начали курить в обществе, носить платья на манер мужской одежды и сапоги, стричь волосы, вольно вступать в общую беседу. В Варшаве все знали некую даму из хорошей семьи, которая даже голосом подделывалась под молодых людей, а вечерами расхаживала по улицам в военной шинели и на вопрос будочников [19]: «Кто идет?» отвечала: «Солдат!»

Рядом с такой детской, безотчетной жаждой свободы существовал протест более яркий, хотя столь же безрезультатный. Из раззолоченных чопорных гостиных, из приличных бальных зал особо горячие, несдержанные головы кинулись в кабаки и рестораны, закружились в шумных оргиях с шампанским, презрев все нужные и ненужные условности, подражая разгулу и кутежам мужчин.

Новая жизнь, новые нравы, новые веяния проникали всюду, не просветляя, а опьяняя головы. Женщинам хотелось привольной, другой жизни, но какая она вне кутежа, вне грубости, они понять еще не могли. Ища свободы, находили разнузданность, распущенность. Ну а для таких пылких натур, как Юлия, живших не умом, а сердцем, никем не руководимым, вольно предававшимся фантазии, желанная свобода и воля сводились прежде всего к свободе в любви.

Впрочем, хотя прежде руки Юлии не раз просили, родители не неволили ее в выборе — точнее в отказах. Так, одному императорскому курьеру, человеку премилого обхождения, с порядочным состоянием и связями при дворе, она отказала лишь из-за его фамилии — Пивововов. Если в мужском роде это звучало более или менее забавно, то в женском — Пи-во-во-во-ва — просто чудовищно! И уехал в Санкт-Петербург бедняга курьер, едва не плача, не зная и не понимая, за что была немилостива к нему красавица. А он был всего лишь такой же, как все, всего лишь богат, хорош собою, словом, завидный жених, и это вызывало два чувства у своенравной девицы: скуку и неприязнь.

О, родители могли позволить себе не неволить дочь! Юлия до сих пор толком не знала, в шутку или всерьез отец к месту и не к месту вспоминает своего боевого друга, графа Белыша, с которым шел в двенадцатом году от Москвы до Парижа, а потом, отыскав во Франции похищенную Ангелину с Юленькой, обменялся с сотоварищем словом помолвить свою дочь с его сыном, которому в ту пору было всего семь лет. Впрочем, и невеста недалеко ушла от жениха: ей и года не было во время той заглазной помолвки! И хотя с тех пор ни единого разочку не объявлялись ни старый, ни молодой Белыши в доме аргамаковском, Юлии не больно-то легко было жить под дамокловым мечом могущего быть отцовского безоговорочного заявления: «Известно ли вам, милостивая государыня, что вы выходите замуж?..» Такие заявления в те поры были обычным делом, и Юлия могла почитать себя счастливой хотя бы оттого, что знала фамилию своего нареченного! Ей хотя бы не предстоит услышать жутковатого окончания фразы: «…а за кого — узнаете после!» И все-таки она не могла поверить, что такая судьба ей уготована. Выросшая в семье, вековым заветом которой была смертельная, обоюдоострая любовь, многажды слышавшая истории жизней Елизаветы Елагиной, Марии Строиловой и матери своей Ангелины Корф, Юлия доподлинно знала: на меньшее, чем продолжение семейных традиций, она не согласна. Она не уподобится множеству своих подруг, которые уверены, что любовь — лишь не существующая в реальности тема для разговоров и стихов модных Гюго и Мицкевича, а потому скорее готовы были выйти замуж без любви, чем остаться в старых девах: мол, сама соскучишься и всем наскучишь! Она будет ждать, искать, надеяться! И Адам, романтический красавец, всего лишь поцеловавший ее руку, но так, что она потом всю ночь видела буйно-страстные сны, показался ей именно тем героем, о ком смутно грезила душа.

Конечно, и помыслить невозможно было, чтобы отец позволил ей не то что замуж — на свидание к Адаму идти! Да и тот, конечно, еще сто раз подумал бы, прежде чем подойти к столу в «Вейской каве», когда бы знал, что за ним сидит не какая-то перепуганная хорошенькая паненка, а дочь всевластного полковника Аргамакова! Разве что начальник варшавских жандармов Рожнецкий стяжал более неприязни в Польше, чем этот полковник кавалерии, в 1813 году бравший Варшаву воистину огнем и мечом, теперь — один из ближайших друзей великого князя, ненавидевший даже упоминание о Речи Посполитой и не скрывавший раздражения ко всему, что казалось ему чуждым русской жизни!

В отличие от отца Юлия никакой особой беды в польском гоноре не видела. Разве просто расстаться с воспоминаниями о былом могуществе Великой Польши?! И потом, разве справедливо, к примеру, что Франция, зачинщица войны, осталась независимой, просто сменила диктатора на законного, Богом данного монарха, а Польша вовсе утратила волю свою и была насильственно разделена между победителями?! Понятно, что поляки не жалуют русских, видя в них захватчиков… Хотя чем так уж особенно хуже жизнь в Варшаве, чем жизнь, скажем, в Москве, было бы затруднительно определить даже самому недоброжелательному взору!

Рассуждая так, Юлия не учитывала одного: французы для русских были чужаками, поляки же — братьями, предавшими братьев своих в последней войне… Как предавали, впрочем, нередко и в века минувшие, снюхиваясь то с турками, то с немцами, то с ливонцами, то со шведами — лишь бы посильнее уязвить Россию во имя удовлетворения того самого ненасытного польского гонора, который вошел в пословицу! Юлия была слишком молода и, честно сказать, глупа, чтобы видеть в каждом частном поступке или чувстве отражение вековой неприязни двух славянских держав. Она знала одно: ей безумно нравился Адам, однако не видать ей его как своих ушей, ежели положиться на добрую волю отца — да и самого Адама. «Что бы ни говорили о возвышающей силе любви, все любят ради себя, а не ради того, кого любят!» — думала Юлия. Вот он, вожделенный случай взять наконец свою судьбу в свои руки, распорядиться ею, как желательно! А если ради этого нужно пойти на небольшой обман — за чем дело стало?!

3

«ВАШ МИЛЫЙ ДУМАЕТ О ВАС»

Что-то мягкое обвилось вокруг ног Юлии, и она вздрогнула, с трудом очнувшись. Это кошка, большая белая кошка запуталась в широком подоле амазонки и никак не могла выбраться. Юлия распутала киску и присела на корточки — погладить, почесать за ушком. У нее тоже был кот — раньше. Этот большой белый зверюга обворожительной наружности слыл великим плутом и вором. Матушка Юлии и прислуга бывали от него в отчаянии. Кухня и кладовая то и дело подвергались его набегам. Он крал оттуда провизию, а на мышей не обращал никакого внимания. Иногда и в соседних домах страдали от его похождений. Как он туда пробирался, оставалось тайной. Юлия помнила, как весь дом взбудоражила одна история. На чердаке висел бумажный куль с окороком, закопченным к какому-то празднику. Подлец-кот умудрился прогрызть куль. Он сделал в нем этакую дверку, устроив там себе жилище, — с готовым полом и потолком. Сало постепенно исчезало, о чем никто не ведал, а кот непомерно жирел. Скоро от окорока остались одни тоненькие стенки. Настал канун праздника. Повар отправился на чердак, подошел к кулю… Оттуда выскочил кот, а сала как не бывало!

Жалобы на кота сыпались со всех сторон, но Юлия не давала его в обиду: нахал улестил ее своей красотой и ласковостью! Наконец прислуга на кухне потеряла терпение: украдкой от барышни решено было его повесить. И повесили же! Но, видно, петля была слабо затянута, или кота слишком скоро из нее вынули, только он ожил: крупным и ловким ворюгам, как известно, везде удача! Юлия исходатайствовала на кухне для него прощение в надежде, что полученный урок не пройдет для него даром. Действительно, недели три-четыре после злополучной казни кот вел себя примерно, а дальше не выдержал и сбился на прежнее. Прислуга терпела, стиснув зубы, лишь бы не расстраивать барышню. Летом его взяли в деревню, и он так пристрастился к вольной охоте на птиц и мышей, что, привезенный в город, сам сбежал в имение — там и остался.

Юлия ощутила улыбку на своем лице и подумала, что, может быть, не так уж все страшно обернулось, как ей показалось с перепугу. В конце концов, ее любовь к Адаму не уменьшилась оттого, что он бросил какое-то там дело ради побега с нею. Так неужто ж и Адам не смягчится, поразмыслив, сколь многое она покинула ради него? Ведь даже в самые отчаянные, захватывающие мгновения их скоротечного романа она не переставала надеяться, что рано или поздно сможет вернуться домой, отец с матерью простят ее ослушничество, поймут. Любовь извиняет все, а потому Адам должен простить ее! Что бы сделать, как бы поступить, чтобы уж наверняка этого добиться? Не поговорить ли с ним, не объясниться ли начистоту? Или, напротив, затаившись, ждать, пока он сам явится к ней с упреками — и развеять все их слезами, мольбами, ласками?

Ласками? Юлия задумалась. Адам такой нежный, такой ласковый — устоит ли он, если Юлия кинется к нему с жаркими поцелуями? Неужто не растопят они лед его обиды?

Ах, что делать, что делать? Вот ежели бы оказался рядом кто-то премудрый, преопытный, с кем можно было посоветоваться!

Юлия задумчиво поднялась по лесенке и очутилась в квадратном коридоре, уставленном по углам креслицами и диванчиками. Даже кадка с фикусом поместилась в этом тесном, но уютном местечке, назначенном, верно, для отдыха и бесед панов проезжающих. Однако сейчас в укромнейшем уголочке возле деревянного инкрустированного столика сидела всего одна немолодая женщина, одетая в черное платье с белым кружевом и черный чепец. Единственное, что разнообразило ее унылый туалет, это тонкая, тоньше шелка, шаль дивного переливчатого оттенка: не то темно-синего, не то темно-зеленого, да еще с золотым блеском. Дама была столь маленькая, тщедушная, что пряталась за могучим фикусом, будто птичка от дождя — под веточкой.

Юлия отвесила незнакомке легкий полупоклон и задумчиво воззрилась на полускрытые портьерами двери, выходившие в коридор: которая, интересно бы знать, ведет в отведенную ей комнату? Хорошо бы там отдохнуть, поуспокоиться, обдумать, как быть дальше…

И вдруг какое-то движение отвлекло ее взор. Она глянула в сторону дамы — и увидела, что та тасует карты и раскладывает на столике пасьянс.

Юлия любила карты: не игру, а именно пасьянсы. Любила пустяшные вопросы, на которые можно было найти ответ, если картинки сложатся так, а не иначе, любила двуличные, двусмысленные изображения карточных королей, дам, валетов, их застывшие, надменные, насмешливые лица, в которых таился намек… Карты могли пророчить, и Юлии всегда хотелось по-настоящему поворожить на судьбу, но ни одной истинной гадалки, вроде знаменитейшей мадам Ленорман, предрекшей Наполеону его восход и закат, она еще не видела. А вот эта дама в черном очень похожа на гадалку…

И не успела она так подумать, как дама подняла на нее лицо — его тонкие черты, подернутые вуалью морщинок, хранили следы красоты замечательной! — и с улыбкою спросила:

— Не желает ли пани изведать свою судьбу?

Юлия изумленно уставилась на даму, почти испуганная тем, что небеса так скоро отозвались на ее мольбу и послали ей столь необходимую советчицу. В ее по-птичьи остреньком личике было что-то маняще-коварное, льстиво-лживое, как во всех карточных дамах, вместе взятых, и Юлия, неотрывно глядя в миндалевидные, жгуче-черные глаза, глядевшие на нее с властно-насмешливым выражением, согласно кивнула. Как зачарованная, подошла она к даме, села, покорно сдвинула («Левой рукой, от сердца!») часть колоды, потом еще раз, еще… потом с быстротою вихря на столе раскинулся веер карт — и гадание началось.

Надобно сказать, что для этой цели незнакомка вынула из шелковой черной сумочки совсем другую колоду — не ту, которую использовала для пасьянса, ибо «судьба пустых забав не любит», как пояснила она с чрезвычайной серьезностью, от которой у Юлии холодок побежал по спине. Что же она только что проделала со своей судьбой, как не пустую забаву?! Нет, эта гадалка оказалась здесь не случайно! Ее Бог послал, чтобы выбрать верный путь, ее и ее карты!

Юлия никогда прежде не видела таких карт: фигуры на них были изображены в полный рост, и когда она хотела перевернуть одну даму, оказавшуюся вверх ногами, гадалка испуганно схватила ее за руку: «При перевороте фигура получает совершенно другое значение!»

— Перевернутая бланка означает, что загадывающее лицо в беспокойстве! — вглядываясь в карты, произнесла гадалка, и Юлия подумала, что ее беспокойство у нее на лице написано, да и разве обратится к гадалке человек, у которого на душе спокойно и нет тревожных мыслей? Она поправила снисходительно:

— Меня зовут Юлия, а не Бланка.

Гадалка с легкой улыбкой объяснила, что бланка — это карта, означающая Юлию. Не бубновая дама, ибо ею может оказаться вовсе другое лицо — а именно особенная, отдельная карта бубновой масти, и это — «млада, ладна панна».

В своей привлекательности Юлия никогда не сомневалась. Карты, значит, тоже в этом уверены? Спасибо им!

— Млада, ладна панна сейчас в гостинице, — сообщила гадалка.

Поразительная наблюдательность! Неужели, чтобы установить это, нужно так внимательно всматриваться в перевернутого туза червей и короля той же масти, лежащего вниз головой, а не оглядеться вокруг?

— Перевернутые валет червей и бланка означают, что панна думает о молодом человеке, — сказала гадалка, и, не успела Юлия усмехнуться: «А что, есть панны, которые не думают о молодых людях?», уточнила: — Панна полагается на одного человека (видите, бубновый король рядом с семеркой пик?), но четыре семерки гласят, что это — неверный человек!

Юлия растерянно моргнула. Адам — неверный человек?! Глупости какие. Впрочем, да, тот скаженный [20] Сокольский говорил же о дезертирстве… Ну, это ничего! Слово «неверность» имеет для Юлии, как и для всякой женщины, одно, совершенно определенное значение.

И тотчас гадалка ее успокоила:

— Молодой человек страдает от любви.

Ну, слава Богу! Знать, еще не все потеряно?

— Ах, военный переменится к вам!

Военный? Какой еще военный? Он-то откуда в колоде взялся? Ах, да, это Адам с его школой подпрапорщиков! Или несусветный Зигмунт? Он, стало быть, изменится к Юлии? Да зачем ей это?! Нет, нельзя ли поточнее?

— Вы разойдетесь с молодым человеком.

Это нечестно! Ведь, моля о совете, Юлия хотела услышать одобрение, а вовсе не безжалостный приговор! Впрочем, с чего это она так отчаялась? Почему слепо поверила незнакомой женщине, которая несет что в голову взбредет? Такое пристало бы наивной до глупости Аннусе, но уж никак не институтке, не emansipation барышне, которая, одна из немногих, отважилась сама распорядиться своею судьбою! Надо сейчас же пойти прочь, не слушать более эту врушу…

Означенная «вруша» тем временем быстро собрала и перетасовала карты, а потом принялась метать их на стол по две-три, опутывая бланку их причудливым хороводом, опутывая Юлию вязью слов, гипнотизируя быстрыми движениями, мельканием разноцветных пятен, лживых улыбок, лукавых взглядов, суетливых гримас карточных персонажей:

— Вот восьмерка и валет червей. Ваш милый думает о вас! Но вы не должны упускать удачу. Вы собираетесь что-то сделать? И сделайте! Девятка и семерка бубен гласят, что промедление принесет вам неприятности. Последовав совету карт, вы сойдетесь с замечательным человеком. Видите этого короля червей? А рядом король бубен — стало быть, это влиятельный человек, grand seigneur [21]. Он ждет вас! Туз пик лег вершиной вниз рядом с бубновым валетом. Далее предстоит любовь с этим королем. Мало сказать… это страстная любовь. О, три туза, треф, бубен и пик, указывают на беспутство… Беспутство! — значительно повторила она, подняв черные глазки на вспыхнувшую Юлию.

— Будьте осторожны на пути забвения приличий: что-то приведет вас в отчаяние, более того — перевернутые десятка пик и восьмерка червей пророчат внезапное потрясение, удар!

Гадалка вскинула, как птичка, свою маленькую головку и сбоку, по-птичьи, взглянула в лицо «бланки». Оно давно утратило хмурое, недоверчивое выражение: Юлия сидела как пришитая, глядя во все глаза, слушая во все уши.

Спрятав довольную усмешку тонких лукавых уст, гадалка нетерпеливо передернула плечами — и заиграли синие, зеленые, темно-золотые огни.

— Это предсказание на ближайшее время. А вот что говорят карты о том, что в ногах бланки: что ей предстоит не так скоро. Та-ак… десятка пик и перевернутая восьмерка треф означают, что вы встретитесь с молодой брюнеткой. А перевернутый бубновый валет и червонная дама подсказывают, что это иностранка. Четыре девятки — вас ждет неприятная неожиданность. Четыре семерки — вас впутают в какую-то интригу. О, какие плохие карты! Берегитесь тюрьмы! Обратите внимание на эту десятку бубен и восьмерку червей — они пророчат вам дорогу… А что в конце ее?

Гадалка медленно, нарочито медленно вытащила две карты… пристально вгляделась в них и радостно закричала:

— Какое счастье! Перевернутый червонный король и туз этой же масти! Все окончится венчанием!

Юлия тупо моргнула, не веря своему счастью. Тяжелая рука страха, стиснувшая сердце, медленно разжалась. Стало быть, все обойдется?! Все беды избудутся?! Она уже расплылась было в признательной улыбке, однако гадалка никак не могла уняться:

— А теперь последняя карта. Карта судьбы!

Юлия воззрилась на нее с опаскою. Ну что это такое, будто на качелях качаешься: то взлетаешь к вершинам блаженства, то рушишься в пропасть отчаяния. Сейчас эта особа ка-ак ляпнет что-нибудь безнадежное, развеет сладостный туман мечты…

Но нет — лицо гадалки не утратило умильного выражения, когда она вытащила заветную карту. Впрочем, оказалось, что это две карты приклеились одна к другой, и гадалка восхищенно откинула руки:

— Червонная семерка! Червонный валет! Ваш милый думает о вас!

Сердце Юлии глухо стукнуло в самом горле.

«Ваш милый думает о вас!» Какие дивные слова!

Она зажмурилась, смаргивая внезапные слезы, а когда открыла глаза, ни гадалки в кресле, ни карт на столе уже не было. Сквозняк шевелил потертые портьеры на дверях, да с улицы постукивала клювиком в окошко маленькая сорока с белой грудью и черными крыльями, отливающими по временам то синим, то зеленым, то темно-золотым блеском.

Юлия невольно перекрестилась. Сорока всполошенно забила крыльями, спорхнула с окна, и только сейчас Юлия поняла, что на дворе уже вовсе ночь.

* * *

Надо полагать, разговоры внизу, в горнице, тоже иссякли, потому что на лестнице послышалась торопливая поступь хозяина, вероятно, провожающего гостей в отведенные им комнаты, и множество других шагов. Юлия заметалась в панике, ввалилась в первую попавшуюся дверь — и с облегчением перевела дух: на кровати лежал ее салоп, на полу стоял ее баул — это ее комната. Слава Богу, можно здесь отсидеться, можно не показываться, можно избежать встречи с насмешливыми глазами Сокольского и негодующими — Адама, можно собраться с мыслями. Она припала к щелке: пан Валевский вошел в боковую дверь. Адам и Зигмунт — в комнату напротив ее спальни. Так, ясно. Сюда, стало быть, их определили на ночлег, обоих вместе. А она одна. И еще час назад она не сомневалась бы, что лишь только сосед уснет, Адам выскользнет из своей постели и прокрадется к ней. А теперь? Как он поступит теперь?

Чтобы не мучиться попусту в догадках, Юлия решила заняться каким-никаким делом. Она сняла платье и как следует причесала свои круто вьющиеся светло-русые волосы, заплела в две косы — как всегда на ночь. Пришли на память две тугих Аннусиных косы, переброшенные на пышную грудь, по которой блуждала ладонь Зигмунта, — и почему-то сразу настроение, без того неважнецкое, испортилось еще пуще. Стиснув зубы от злости на Зигмунта, на Аннусю, на себя, она спустила на пол сорочку и принялась мыться, благо хозяйство на этой захудалой станции велось на манер европейский и постояльцев ожидали тазы и кувшины с горячей водой. Намывшись дорогим парижским мылом, Юлия хмуро вынула из баула новую тоненькую сорочку и окутала в нее свое стройное, пышногрудое и длинноногое тело, зарозовевшее после горячей воды. Сорочка тоже была розовая, и когда Юлия увидела в зеркале, как приманчиво стекает мягкий шелк с плеч, как натягивается на кончиках грудей, какие нежные отсветы бросает ей на щеки, она отчаянно пожалела своей красоты, пропадающей без толку, и посулила злокозненному Зигмунту нынче же ночью свершения всяческих неприятностей, с которыми он не смог бы развязаться во всю свою жизнь.

С улицы донеслись голоса, и Юлия, не сдержав любопытства, подскочила к окну. Неужели кто-то еще приехал? Если среди новых гостей будет дама, вполне может статься, что Юлии придется потесниться: в ее комнатке есть еще одна кровать, и тогда… тогда Адам… Ох, нет, слава Богу! Приезжих во дворе не было, а хозяин и работник выводили под уздцы из конюшни лошадей. Батюшки! Оказывается, она так увлеклась своим туалетом, что не слышала шагов в коридоре, не слышала, как уходил из своей спальни пан Валевский — его орлиный профиль и сутулые плечи она узнала даже во мраке, рассеиваемом лишь тусклым фонарем. Куда это он собрался?! Надо полагать, дела, зовущие его в Варшаву, столь неотложны, что вынуждают отправиться в путь ночью, не отдохнув, да еще в самую непогоду. Незаметно разыгралась на дворе настоящая буря, полил дождь, ветер беспощадно трепал голые ветви, и Юлия мимолетно подивилась, почему ноябрь по-польски зовется листопадом, в то время как уже давным-давно на деревьях не осталось ни разъединого листочка. Так, а для кого же вторая лошадь? Вглядевшись, она тихонько взвизгнула от радости, узнав приметный плащ с пелериною, обтянувший широкие плечи.

Да ведь это Сокольский! Сокольский сопровождает пана Валевского! Верно, важные дела зовут в Варшаву сего наполеоноподобного господина. И тут Юлия, ахнув, даже по лбу себя шлепнула: как же ей сразу в голову не пришло! Да ведь сей Валевский потому столь схож с Бонапартом, что он — сын Корсиканца и той самой легендарной польской красавицы Марии Валевской. Да конечно, конечно же! Юлия слышала прежде, будто Флориан-Александр-Жозеф-Колонна, граф Валевский, родился в 1810 году, а в 1824-м впервые появился в Польше. Не по годам развитый, образованный, привлекательный, вдобавок, овеянный наполеоновской легендой, он заинтересовал не только варшавских столпов шляхетства, но и великого князя Константина Павловича, которого встревожило появление сына Бонапарта, носящего, кроме того, историческое польское имя. Сначала Константин пытался привлечь его к себе и, невзирая на молодость, даже предложил ему должность личного адъютанта. Но, поскольку надменный юноша был решительно против службы у тех, кто сокрушил величие его отца, отношение к нему властей круто переменилось: за Валевским был даже установлен негласный полицейский надзор. Сыну Наполеона быстро надоело это притеснение, и он стал хлопотать о выезде во Францию. Когда длившиеся несколько месяцев попытки получить паспорт оказались безрезультатными, он решил уехать нелегально. Переодетый, после многих приключений, он добрался до Санкт-Петербурга, а там проник на английский корабль, которым и доплыл до Франции.

И вот эта важная персона снова в Польше… Конечно, она не ошиблась — достаточно вспомнить, как был потрясен пан Тадек. Что же нужно Валевскому столь срочно в Варшаве, ежели он пустился в путь в такую ужасную ночь? Но и слава Богу, что дела столь неотложны: ведь с ним уехал и ее враг! Ох, как быстро, как своевременно сбылось ее проклятье! Надо надеяться, Сокольский нынче ночью промокнет до мозга костей, невзирая на свой плотный плащ. Да будь воля Юлии, к нему бы еще и хвороба какая-нибудь неотвязная прицепилась: хоть горячка, хоть чахотка!

В это время всадник, словно почувствовав что-то, поднял голову — Юлия едва успела отпрянуть от окна.

Поезжай, пан Зигмунт! Юлия Аргамакова, которой ты чуть не испортил нынче вечером жизнь, не помашет вслед! На это есть крошка Аннуся. Где она, интересно, и почему не рыдает на крылечке: уезжает ее любовник, придется Аннусе поспать этой ночью в собственной постели! Поезжай, пан Зигмунт, скатертью дорога!

Юлия сорвала с постели покрывало и прыгнула под перину, поджимая колени к подбородку, чтобы скорее согреться, возбужденно перекатываясь с боку на бок. Потом она быстро взбила подушки, легла на спину, не забыв красиво уложить косы на грудь. Хотела погасить свечу, но раздумала: пусть Адам, чуть войдет, увидит ее улыбку, поймет, как она ждала его! Пусть горит свеча, ее хватит на всю ночь.

Свеча догорела почти до конца, прежде чем Юлия поняла, что Адам не придет.

* * *

Не придет…

Спит небось и не мается оттого, что один в постели, хотя уж нынче-то ночью они непременно должны были спать вдвоем! Сколько сладостных картин, сколько тайных мечтаний могли бы воплотиться в явь нынче ночью! От нескромных мыслей своих Юлия так разгорелась, что все тело, все естество ее нетерпеливо жаждало утоления любовью! А он не придет! Не сбудется ее великая любовь, не проживет года и десятилетия, не суждено им с Адамом жизнь провести друг подле друга и умереть в один день! Вспомнилась Юлии княгиня Елизавета Измайлова, ее прабабка, — и слезы разочарования и обиды на жизнь так и хлынули из глаз. Ведь Елизавета и муж ее, князь Алексей, были в роду как бы знаком вечной, неугасимой любви. Перенеся множество испытаний, они сохранили пылкую страсть друг к другу и, словно в награду от небес, невянущую красоту. Родственники и знакомые, зная их лета, с ужасом воображали горе того из них, кто переживет другого. Однако Елизавета, при легком, веселом нраве своем, одарена была тайным, духовным зрением и нередко предчувствовала и предвидела будущее. И вот нынешней весною, воротясь вечером после прогулки по цветущему яблоневому саду в своем любимом имении Любавине, Елизавета взяла мужа за руку и сказала, светло глядя ему в глаза: «Ну что, пришла пора уснуть, мой милый, навечно возлюбленный?» И они с князем Алексеем, рука об руку, удалились в опочивальню. Через два часа пошли звать их к ужину — и только тут домочадцам открылся смысл слова «навечно» и значение загадочной улыбки, его сопровождавшей! Князь и княгиня лежали на постели своей, где столько раз предавались упоительной страсти, одетые в лучшие свои одежды, но так тесно прижавшись друг к другу, словно именно пылкое объятие надорвало их сердца. Голова Елизаветы покоилась на плече Алексея, и в русых, не седеющих волосах ее белели яблоневые лепестки.

Вот о каком конце могли только мечтать все любящие, и сейчас Юлия едва сдержала слезы печали оттого, что у них с Адамом этого не будет.

Неужели коварные слова Зигмунта столь крепко его уязвили, что он забыл свой долг перед девушкой, которую сманил из дома родительского и завез Бог весть куда? Ну разве Юлия поверила бы так безоглядно его словам, которым сияние звездообразных очей придавало особую неотразимость, когда б могла только помыслить, что он способен так легко отвернуться от нее?! Ведь это низко, неблагородно! Или… Или, напротив, благородно? Что, если Адам намерен отвезти ее поутру в Варшаву нетронутой, вручить отцу, точно пакет государственной важности, случайно потерянный: вот, мол, документ, никто его не вскрывал, все печати на нем целехоньки?!

Юлия вскочила с кровати и заметалась по комнате, не в силах более сдерживать ярость и кусая кружевную оторочку своего платка. До смерти хотелось сейчас разбить, порвать что-нибудь, грохнуть об пол, хотя бы сорвать со стены вот эту картину, которая всю ночь мозолила ей глаза и малейшие подробности которой она уже знала наизусть.

На ней представлен был восточный базар невольников. На помост вводили миловидную девушку с цепями на руках. По лицу ее катились слезы, а перед ней стояли двое турок, один из которых, с вожделением глядя на девушку, подавал деньги продавцу.

Юлия раздраженно топнула ногой. Ну чего она попусту льет слезки, эта изнеженная глупышка? Цепи на ее руках — ого-го, какое оружие! Если хорошенько размахнуться, ими можно сбить наземь и продавца, и покупателя, и двух мощных янычар-охранников; можно броситься вон по той тропке между мешков и тюков, попытаться убежать… Бог весть, удастся ли, но она хотя бы возьмет свою судьбу в свои руки!

Юлия замерла, будто наткнулась на стену. Верно, восточный антураж картины одел и ее мысли в цветистые восточные платья, ибо они звучали так: отчего она ждет здесь Адама, как покорная невольница — султана?! Может быть, он нейдет лишь потому, что боится ее обиды, неласкового приема, теряется в догадках, почему она убежала из гостиной?! Он ведь не знает, что Юлия подслушала их разговор с Зигмунтом — вернее, речь Зигмунта! И мучается сейчас так же, как и она. Не спит, ждет, томимый желанием… Не зря же карта судьбы гласила: «Ваш милый думает о вас!»

Тепло, легко стало на сердце, нежная улыбка взошла на уста. Как говорят на том же Востоке: если гора не идет к Магомету, то Магомет идет к горе!

В этот миг, затрещав, погасла свеча, как бы для того, чтобы Юлии не было стыдно своего отчаянного решения. И, ощупью отыскав дверь, она вышла из своей спальни — для того, чтобы через мгновение войти в другую — напротив.

4

ОБЕЩАННОЕ БЕСПУТСТВО

Там тоже не горел ночник, и, пока глаза привыкали к темноте, Юлии пришлось постоять у двери, вдыхая запах табака, и пыли, и кельнской воды, и хорошей перчаточной кожи, и еще чего-то особенного. Словом, запах мужчины… Чужого мужчины, его разгоряченного сном тела… Она по-прежнему ничего не видела: на окнах даже занавески были задернуты, наверное, чтобы не впустить тревожный лунный свет. Какая там луна! Все небо затянуто тучами, ветер ярится, и дождь стучит в окно. А здесь так тепло, так тихо… Так томно!

В углу послышался какой-то шорох, бормотанье; Юлия шарахнулась было, но тут же поняла, что это спящий повернулся на другой бок. Стало быть, кровать там… Да, ее очертания выступили из тьмы, и Юлия торопливыми, невесомыми шажками добралась до нее, постояла мгновение, глубоко вздохнув, и хоть она осторожно, чуть дыша присела, а потом прилегла с самого краешка, у нее было такое ощущение, будто бросилась она в эту роковую постель как в омут.

Юлия ожидала, что Адам вскинется с испугу — и либо набросится на нее, либо отпрянет, однако он только повернулся на спину — и снова затих, чуть склонив голову, так что его глаза, которые она чаяла и боялась увидеть, были скрыты глубокой тьмой. Сбившееся дыхание его выровнялось, и Юлия поняла, что он крепко спит.

Однако! Что-то непохоже на любовные терзания! Да полно — ждал ли он ее? Жаждал ли? Вот смешно будет, если Юлия сейчас уйдет так же бесшумно, как пришла, а он будет спать без просыпу, даже не узнав, что возлюбленная лежала с ним в одной кровати! Нет, глупости. Юлия вспомнила, с каким выражением гадалка тыкала тоненьким пальчиком в карты: «Беспутство! Беспутство!» — и едва подавила нервический смешок. Нельзя обмануть ожиданий карт. Бланка уже сделала первый шаг — сделает и второй. Не уйдет отсюда, не добившись своего, не закрепив за собою все права на Адама!

Мелькнула трусливая мыслишка, что для этого, быть может, достаточно, чтобы Адам утром обнаружил ее лежащей рядом, но Юлия, хоть и мало знала о любодействе, все же понимала, что это — воистину действо, кое трудно забыть, разве что человек впьяную пьян. Она потянула носом — дыхание Адама свежо и чисто: он не пьян. Опять же поутру на этих пахнущих свежестью полотняных простынях должны остаться некие следы — иначе Адам нипочем не поверит, что Юлия принадлежала ему ночью!

Отрезвляющая мысль о том, чего она с такой готовностью вознамерилась лишиться, едва не вынесла Юлию прочь из этой комнаты, подобно порыву студеного ноябрьского ветра, уносящего жалкий, обезумевший листок от его ветки, но она уже слишком далеко зашла, чтобы отступать, а потому, мысленно перекрестившись, осторожно положила руку на грудь спящему мужчине. И тут же будто молния ее прошила! Грудь была обнажена. Адам спал без одежды!

Среди сонма беспорядочно-испуганных мыслей была одна настолько неожиданная, что Юлия поразилась своей деловитой фривольности: как ей лучше поступить — раздеться ли самой, или предоставить это нетерпеливым мужским рукам? Впрочем, Юлия тотчас об этом забыла, захваченная исследованием неведомого.

Оказывается, на груди кожа у мужчин гладкая и нежная. Конечно, не настолько, как женская: для сравнения Юлия другой рукой потрогала свою грудь. Нет, мужская кожа была упругая и горячая, она вдобавок взбугрена мышцами и слегка, самую малость, тронута мягкими волосками. Врали, значит, девчонки, говоря, что мужчины под одеждой все с ног до головы волосатые, будто индийские обезьяны? Или это один Адам такой — с гладкой, словно теплый мрамор, грудью?

Как интересно! У мужчин тоже есть соски! Правда, они не столь круглы и велики, как женские. Юлия потеребила себя за сосок, удивилась, что он вмиг напрягся, вызвав томительный отзвук в чреслах, погладила посильнее грудь Адама — конечно, напрягся и его сосок, но все же он больше напоминает некий упругий пупырышек. Юлия с любопытством потерла его между пальцами, даже ноготком поскребла. Забавно как! Почему-то вокруг него вдруг сделалась как бы гусиная кожа. Или Адам озяб, потому что она спустила одеяло до талии? Ладонь Юлии проследовала ниже. Нет, твердый, мускулистый живот, теплый и гладкий. Ну, пошли дальше. Она сунула руку под одеяло, обвела бедра Адама пальцем, чуть царапая; провалилась во впадинку пупка. Ну точь-в-точь как у нее! И, что самое удивительное, низ живота тоже покрыт шелковистой кудрявой порослью! В точности как у нее! А почему?

Тут Юлия заметила нечто странное. Одеяло, только что плотно льнувшее к ее руке, начало постепенно приподниматься. При этом спящий по-прежнему лежал недвижимо, не шевельнув ни рукой, ни ногой. Почему же поднимается одеяло?

Юлия скользнула пальцами ниже — и невольно ахнула, наткнувшись на нечто, восставшее из этих шелковистых волос. Что там пуховое одеяло! Эта теплая, но каменно-твердая плоть, чудилось, могла удержать на себе и подушку, и перину — и не согнуться.

Вдруг вспомнился подслушанный разговор двух горничных, из которого Юлия еще лет пять назад немало почерпнула для своего эротического образования: «Да он своим — хм, хм! — забор сшибет!»

Так вот что это такое… Юлия отыскала ту самую заветную часть мужского тела, которая, очевидно, не имеет иных названий, кроме «хм, хм» и других нечленораздельных эвфемизмов, многозначительных умолчаний, усмешек, подмигиваний, но в которой и заключается главное, неодолимое отличие мужчины от женщины.

Юлия знала, что ореол унылой целомудренности никогда, даже в молодости, не окружал женщин ее рода, а потому она не отдернула испуганно руку, а продолжала свое исследование.

Пробежав легкими пальцами по напрягшимся венам сего «существа» (оно представлялось ей одушевленным и самостоятельно живым: ведь Адам по-прежнему спал, в то время как это нечто жило своей особенной жизнью, все увеличиваясь и твердея под ее прикосновениями), она сочла, что оно более всего напоминает молодой гриб подберезовик. Правда, шляпка у него была не широкая, круглая, а едва расширялась над «стволом» и была такая мягкая, такая нежная — словно цветочный лепесток! Это сравнение до того развеселило Юлию, что она не сдержала тихонького смешка. Гриб поднимался из травы. Ведь мелко-курчавые волоски на бедрах вполне сойдут за траву! Очень захотелось поглядеть, как же выглядит этот «гриб», какого цвета шляпка: неужели коричневая?! — и Юлия осторожно столкнула одеяло с постели, однако, увы, ничего толком не разглядела в кромешной ночной тьме. Однако ноздрей ее коснулся жаркий, душный, чуть горьковатый запах, от которого у Юлии вдруг пересохло горло, а грудь напряглась уже без всяких прикосновений. Не соображая ничего от волнения, она крепко стиснула маленькую «шляпку» «подберезовика» и обмерла, ибо вдруг сильная дрожь сотрясла мужское тело, послышался не то вздох, не то крик, а затем Юлия была стиснута в таком крепком объятии, что дыхание ее пресеклось, и где-то далеко на обочине сознания мелькнула догадка: да он же давно не спит! Он просто затаился, ждал, когда она вовсе утратит осторожность — а теперь пришла пора расплаты за свое безрассудство. Ох, что же теперь будет?

Ответ на свой смятенный вопрос она узнала тотчас. Все произошло мгновенно. Мужской рот впился в губы Юлии, мужские руки стиснули ее грудь, а сильные колени растолкали ее ноги так широко, что она ощутила запах своего естества. И что-то твердое, огненно-горячее прильнуло к нему. Юлия испуганно забилась, пытаясь вывернуться, хотела крикнуть — и язык ее в невольной ласке прильнул к мужскому языку, глубоко проникшему в ее рот. Рухнула последняя преграда сдержанности. Раздался глухой стон, а потом мужское тело расплющило Юлию, вонзилось в нее — и она, по некоему милостивому капризу судьбы, лишилась чувств еще прежде, чем испытала боль.

* * *

…Сначала ей показалось, будто лежит она в глубокой прохладной воде, но медленное, мерное колыханье волн выносит ее на поверхность, подставляя солнечным лучам. Они так теплы, так нежны, они касаются ее тела, пробуждая в нем жизнь, они прижимаются к губам в поцелуе, они шепчут страстно:

— О милая… милая моя! Ты пришла! Ты со мной!

Юлия тихонько вздохнула, пробуждаясь от забытья, — и вздрогнула, осознав, где она и что с ней.

Легкое жжение внутри ее лона напоминало о том, чего она лишилась, да и простыни под нею были влажны.

Значит, это произошло… Она теперь женщина! Адам сделал ее своею женщиной!

Слезы любви, немые жалобы, выступили на ее ресницах, но это была всего лишь дань девичеству, с которым она так бурно рассталась. Юлия была воистину счастлива сейчас. Наконец-то она стала взрослой! Наконец-то она сравнялась с хвастушей Наташенькой Шумиловой, которой овладел на прошлую масленицу, на маскараде, кто-то в костюме Цезаря — даже не сняв маску, а потом постыдно бежал из зимнего сада, где улестил пылкую барышню. Наташенька была особа смешливая и легкого нрава: с тех пор она не пропускала ни одного маскарада, надеясь отыскать своего соблазнителя, но «Юлий Цезарь» не появлялся, как если бы, струхнув, прямиком канул в свой Древний Рим, ну а Наташино приключение с течением времени обрастало в ее многочисленных пересказах такими заманчивыми подробностями, что те же девицы, которые сначала, с некоторой долей презрения, жалели Шумилову, начали откровенно завидовать ей и ощущать себя почти старыми девами оттого, что их еще «не познал мужчина», а главная беда — что никто из них не решится изведать сего плода до свадьбы. Да уж! Да… всех этих невинных розовых дев, для которых верхом эпатажа было пройтись с кавалером, неугодным маменьке и папеньке, в знойной мазурке, при блеске свечей, под гул отрывистых смычков, — всех их Юлия вполне превзошла. И если мимолетный любовник Шумиловой сбежал от нее, едва добившись своего, то Адам теперь всегда, всегда будет с Юлией, и, судя по его настойчивым ласкам, он вновь зовет ее предаться любви.

Юлия преисполнилась гордости, слушая этот пылкий шепот, этот голос, искаженный страстью. Теперь поцелуи ничем не напоминали их с Адамом невинные, робкие лобзанья где-нибудь за тенистым кустом бузины или в укромном закоулке Барканара [22]. Его сильные пальцы играли с ее телом, извлекая из его потаенных глубин неведомую прежде мелодию пробудившейся страсти. С изумлением Юлия узнавала, что есть места, прикосновения к которым она просто не может перенести: это исторгало стоны, заставляло выгибаться дугой, раздвигая чресла, не скрывая своей жажды слиться с Адамом вновь — и все-таки изведать то, что пока оставалось для нее неизвестным: любовное наслаждение. А он все медлил, терзал ее новыми поцелуями, трогал ее везде своими бесстыдными пальцами, и Юлия с восхищением отдавалась самым смелым ласкам, забыв об отзвуках прежней боли. Наконец он снова запечатал ей губы своим поцелуем, а пальцы его вторглись в лоно Юлии, повторяя движения языка, ласкавшего ее рот.

Боже… Ох, нет, неужели там не возникло сегодня ничего нового, неужели они всегда были на ее теле — эти восхитительные, упоительные, такие чуткие местечки, отзывавшиеся сладостным трепетом на каждую ласку?! Особенно этот нежный бугорок, по которому снуют мужские пальцы, отрываясь от него лишь затем, чтобы проникнуть в глубь жаркой раковины, вызвать судорогу нетерпеливого ожидания — и вновь вернуться к напряженному комочку плоти. В полусознании Юлия услышала протяжный стон, и не сразу смогла понять, что это она стонет страстно — и в то же время жалобно, умоляюще. В этой мольбе всего своего естества впивалась она губами в мужские губы, стискивала его восхитительно крепкие плечи, еще более возбуждаясь от ощущения этой силы, отныне принадлежащей ей. Блуждая нетерпеливыми руками по его телу, восторгаясь, когда оно отзывалось дрожью на эти прикосновения, она наткнулась на своего старого знакомого, умельца поднимать одеяло и, надо полагать, сшибать заборы, — и с властной нежностью повлекла его к себе.

Возлюбленный Юлии, радостно повинуясь, накрыл ее своим телом и замер. Дрожь его напряженных мышц, срывающееся дыхание красноречивее слов сказали Юлии о его пылкости, и нежности, и желании, и боязни причинить боль. Тихо-тихо, чуть касаясь, она трогала губами его губы, медленно и осторожно приподнимая к нему разведенные, жаждущие чресла. А он медлил — медлил до тех пор, пока Юлия вновь не взяла рукою его горячую плоть и не соединила со своим лоном.

И тотчас замерла в испуганном ожидании: неужели она опять упадет в обморок?

Верно, любовник ее тоже опасался этого, потому что он приподнялся и стал на колени меж ее раскинутых бедер, гуляя смелою рукою по лебяжьему пуху груди. Юлия невольным, как бы извека знакомым движением сплела ноги на его пояснице — и почувствовала, что он медленно вторгается в нее. Сначала робкий гость замер на пороге, не ведая, как примут его в незнакомом доме, однако, обнаружив, что в его честь воскурен фимиам, играет музыка, все устлано коврами и усыпано лепестками роз, вступил уже властно, как хозяин. Теперь он занимает ее всю, без остатка! И когда он начал медленно покачиваться взад-вперед, его касания, чудилось, достигали ее сердца.

Юлия нетерпеливо приподнялась, желая обнять его, прижать к себе как можно крепче, но он развел в стороны ее руки, и она скорее почувствовала, чем разглядела, как он покачал головой, повелевая оставаться неподвижной.

Теперь, распластанная, она была вся в его власти и, не смея ослушаться молчаливого приказа, лежала тихо, хотя все существо ее содрогалось от желания.

Медленно и терпеливо, наслаждаясь сам, он разжигал костер и в ее теле, вороша пальцами тот самый заветный бугорок и поддавая жару мерными покачиваниями, которые делались все более резкими, отрывистыми и жгучими.

— Ах… — вдруг хрипло выдохнула Юлия. — А-ах…

Горячая волна прокатилась по ее телу. Не в силах долее сносить покорность, она задвигалась, поводя бедрами из стороны в сторону, приподнимаясь, вбирая любовника в себя как можно глубже, замирая, вновь опускаясь на постель, пытаясь спастись от всесокрушающего тирана… сперва тихонько, вкрадчиво, а потом неудержимо, порывисто, страстно вступила в этот любовный танец, предназначенный лишь для двоих.

Вся сила ее тела сосредоточилась теперь в коленях, которые сжимали стан мужчины. С уст срывались бессвязные мольбы, стоны. То, что происходило с нею сейчас, казалось невозможным, невыносимым. Ей казалось, что она умирает. Но медленно умирать от блаженства было уже нестерпимо. Она молила прикончить ее быстрее, одним последним, роковым ударом, — и, когда ощутила его, забилась в счастливых судорогах, ослепленная сиянием синих звезд, взрывавшихся перед ее зажмуренными глазами, оглушенная стонами возлюбленного, слившись вся, до конца, с его распростертым, содрогающимся телом, так полно, самозабвенно, сладостно разделившим с нею этот танец страсти — весь, от первого до последнего такта.

Она вновь была в полуобмороке — на сей раз от счастья. И так устала, так была истомлена, что едва могла отвечать на поцелуи, которыми награждал ее Адам.

Впрочем, в этих поцелуях не было пыла — ее любовник тоже сгорел дотла в костре, который сам же и разжег. Только нежность, только благодарность. Дыхание его выравнивалось, и Юлия с незнакомым прежде умилением уловила с трудом сдерживаемый зевок. Да и сама она почти спала. Какое счастье уснуть — и пробудиться в его объятиях!

Он повернулся на бок, оплетая Юлию руками и ногами, все еще удерживая в ней свою утомленную плоть, тихонько рассмеялся, словно замурлыкал, и мгновенно уснул, выдохнув, уже почти бессознательно, последние слова любви:

— Милая… радость моя, Аннуся!

* * *

Убитый наповал взрывом страсти, он не чувствовал, как оглушенная его обмолвкой, онемевшая от внезапного подозрения, Юлия высвободилась из его объятий. Не слышал, как она, деревянно двигаясь, даже не стараясь делать все бесшумно, добралась до стола, нащупала свечу, чиркнула спичкой. Только веки спящего слабо дрогнули, когда яркий свет озарил его лицо — и Юлия разглядела наконец, с кем провела первую в своей жизни ночь любви.

Это был не Адам.

Это был Зигмунт Сокольский.

5

НОЯБРЬСКАЯ НОЧЬ

Первое осознанное ощущение пришло к Юлии через несколько часов беспрестанной гонки, когда конь начал засекаться и она дважды едва не свалилась с седла.

Сбоку при дороге маячило какое-то строение. Кажется, постоялый двор. Да, вчера они с Адамом пили здесь чай.

Юлия даже зубами скрипнула при этом воспоминании, стукнула было коня каблуком, ничего так не желая, как снова отдаться бешеной скачке, но конь пошел неуверенно, спотыкаясь с первых шагов, и она почти с ненавистью натянула повод, поворачивая к трактиру, понимая, что лучше дать этой кляче час-другой передохнуть и только потом продолжать путь, чем загнать ее, а потом Бог весть сколько сидеть, дожидаясь почтовых лошадей, убивая себя неподвижностью — и воспоминаниями.

Хозяин, конечно, сразу узнал красивую панну, которая останавливалась здесь вчера со своим спутником, миловидным, как ангел, и сунулся к ней с приветствиями, однако выражение ее лица не больно-то располагало ни к любезностям, ни к расспросам, а потому он только подал ей чаю да варенья и отошел к стойке, исподтишка наблюдая за нею и недоумевая, какая такая причина превратила очаровательную хохотушку в это угрюмое, замкнутое создание с невидящим взором, — и куда подевался ее спутник?! Неужели это он так огорчил, так опечалил прекрасную панну? Ох, окрутни, окрутни чловек [23]! Как только таких земля носит?!

* * *

Адам, надо полагать, уже добрался до Варшавы и успел принять участие в том «деле», кое было столь важно для Сокольского. Даже плаща своего не пожалел! Юлия дернула уголком рта, что должно было означать усмешку. Из-за плаща-то и вышла путаница! Да из-за соседства пана Валевского, коего Адаму пришлось сопровождать… Однако лукав, ох, лукав же пан Зигмунт! Ишь как костерил Адама: дезертировал, мол, сбежал с девицею, а сам бросил своего драгоценного Валевского на попечение столь ненадежного человека, чтобы нынче же ночью, без помех, предаться разврату… да не с той, не с той, которую ожидал.

Стало быть, им обоим не повезло, оба обманулись в своих надеждах! Как говорится, L'homme propose… [24]

Теперь, наверное, дело уже разъяснилось. Скажем, поутру Сокольский отправился благодарить Аннусю за доставленное блаженство — а что блаженство было, даже Юлия, в своей жгучей ненависти на весь мир, не могла отрицать! — ну пришел, стало быть, а она захлопала своими глупенькими глазками и залепетала что-то столь несообразное, что в душу Зигмунта закрались подозрения, он принялся выпытывать дотошнее — и вся истина открылась ему…

Юлия схватилась за сердце. Ох, а она-то думала, что позор, будто клеймо, жжет лишь первое мгновение! Чудилось, уже не может быть ей больнее, чем в те минуты, когда она опрометью бежала в свою спальню и торопливо одевалась, не глядя швыряла вещи в баул, даже не замечая, что слезы капают на толстую белую кошку, спокойно спавшую в ногах на ее неоправленной постели. По счастью, работник, ночевавший на конюшне, был приучен не задавать вопросов господам: страшно зевая и привычно бормоча: «Швилечке!» [25], оседлал ее коня, навьючил баул, помог сесть в седло и отворил ворота, а сам повалился в сено досыпать, даже не задумавшись, зачем канула в непогодную ночь ясновельможная пани.

Она причесалась, умылась у придорожного ставка [26], не желая пугать людей своим всклокоченным безумным видом, не желая, чтобы хоть кто-то мог догадаться, какая змея сосет ее сердце! Но, верно, хозяин сего постоялого двора все же заметил ее отчаяние: вон какие сочувственные взгляды бросает из-за стойки!

Юлия на миг закрыла лицо рукою, будто поправляла съехавшую шляпку, пытаясь за это время придать ему самое безмятежное выражение.

А впрочем, что ей до этого человека? Может, лишь ее уязвленное самолюбие заставляет видеть и сочувствие, и пристальное внимание, и любопытство там, где о сем нет и помину? И вдруг смутная мысль посетила ее, мимолетная надежда осенила крылом своим! А что, ежели Зигмунт, подобно тому кавалеру Наташеньки Шумиловой, вовсе не расположен был расшаркиваться и благодарить за подаренную ему девственность? Может быть, для него такие приключения — дело настолько обыкновенное, что он и слова Аннусе не сказал? Оставил несколько денег услужливому пану Тадеку, дочке его — какую-нибудь безделушку, да и был таков — не выяснив отношений и не обнаружив страшного недоразумения, сломавшего Юлии жизнь?

Она с трудом подавила всхлипывания и невероятным усилием воли заставила себя вернуться под трепетное крыло надежды.

Коли так… Коли так, то о случившемся не знает никто, кроме нее. И ежели Господь и Пресвятая Богородица будут милосердны к ней, великой грешнице, ежели увидят, как она горюет и раскаивается, то событие сие останется тайною для всех. И, быть может, удастся дома умилостивить разгневанного отца, сославшись на пустую причину, поездку в гости, внезапную прогулку, дурь, ударившую в голову, понести наказание, пусть даже и порку, как это было в прошлом году, когда она загнала лучшую отцову тройку, выиграв пари с тем самым злосчастным курьером Пивовововым. Сейчас она была на все согласна, лишь бы удалось сберечь тайну. Она отменно умела забывать то, чего не хотела помнить, и как бы черный платок набросила на воспоминания о сплетенных телах, ладно танцующих под вечную мелодию — мелодию страсти, о губах, мучительно-сладостно терзавших друг друга… Нет! Нет! Не думать об этом! Она старательно лелеяла уверенность, что Зигмунт никому ничего не скажет, никто ни о чем не догадается, что их с Сокольским судьбы, скрестившись на мгновение и вызвав смерч, подобно двум взвихренным потокам ветра, разлетелись в разные стороны и никогда не сойдутся впредь. А коли так… Воротясь в Варшаву, она отыщет Адама, и… и, может быть, еще не все для них потеряно!

Даже тень надежды была столь отрадна, что Юлия с наслаждением отхлебнула чаю, и румянец взошел на ее щеки, и ярче заблестели глаза, и хозяин, добрый человек, не спускавший с нее глаз, мысленно возблагодарил за это внезапное преображение Матерь Божию и украдкой смахнул умиленную слезу.

* * *

Да. Единственное спасение и утешение сейчас — дом, родители, уют, забота и любовь отца с матерью! Все, что совсем недавно было с охотою оставлено, брошено, так живо и тепло обступило Юлию, что далее жить без этого показалось невыносимо. И она гнала, понукала, нахлестывала коня, однако чем ближе подъезжала к Варшаве, тем более тревога овладевала ее сердцем.

Наступил вечер, но сумерки рассеивали странные огни, вспыхнувшие при дороге. Юлии понадобилось время, чтобы сообразить: да это ведь горят те самые охапки соломы, привязанные к вершинам просмоленных шестов, на которые она обратила внимание тем днем, когда они с Адамом, очертя голову, неслись из Варшавы. Она полюбопытствовала — что это, но Адам то ли не захотел ответить, то ли сам не знал. Однако теперь шесты горели косматым, жадным огнем, словно подавали кому-то какой-то знак.

Юлия мчалась обочь дороги, рискуя переломать ноги коня, но опасалась выезжать на середину, по которой шли и шли в Варшаву отряд за отрядом. Настораживало, что она не слышала ни единого слова по-русски, а когда впереди одного из шедших полков увидела трехцветное знамя, а на головах солдат — красные конфедератки [27], страх подкатил к горлу. Вспомнилось вдруг, как несколько дней назад в городе появились листовки о том, что Бельведерский дворец в Лазенках, резиденция цесаревича, с первого декабря сдается внаем. Городовые срывали эти листки, наклеенные на стены, однако на лицах поляков, читавших их, появлялось выражение нетерпеливого ожидания. Юлия тогда спросила Адама, что означает сия оскорбительная шутка, но он пожал плечами и перевел разговор на другое. А сейчас Юлия вспомнила и листовки, и сердитые выпады отца против поляков в разговорах, и уверения его, что от «этой пакостной нации» можно ждать всякого подвоха, всякого предательства…

Тут со стороны города послышалась перестрелка, а потом ухнул пушечный выстрел — и снова наступила напряженная тишина.

Теперь Юлия уже не сомневалась в том, что нынче ночью в Варшаве что-то произошло. Именно на это, конечно, намекал своими упреками Адаму Зигмунт, а она была слишком озабочена судьбою собственной любви, чтобы придавать значение чему-то еще. Но теперь страх снедал душу, и зрелище темных, пустых улиц заставило ее задрожать мелкой дрожью. Топот конских копыт казался опасно-громким в затаившейся тишине. Казалось, этот дробный перестук способен взорвать ее — и тогда эта тишина сменится чем-то настолько ужасным, непредставимо ужасным!.. Юлия и сама не знала, чего боится, но сочла за лучшее спешиться и пойти пешком, ведя, вернее таща, за собою вконец замученного коня.

На углу Краковского предместья, когда до дому было совсем недалеко, конь стал, отказываясь идти. У Юлии не было ни сил, ни охоты сдвинуть его с места, а потому она закинула поводья ему на шею, предоставив самому плестись в знакомую конюшню — и, подобрав юбки, бегом бросилась в сторону дома.

Город был темен, витрины не освещены, уличные фонари кое-где осторожно, воровато мерцали, но большинство из них было не зажжено вовсе. Однако здесь кончилось безлюдье, и Юлия похвалила себя за то, что идет пешком: она могла неслышно перебегать от подворотни к подворотне, оставаясь незамеченной.

Теперь непрерывно слышались на улицах глухой шум или ружейная стрельба; то вдруг наступала тишина, то раздавались пронзительные выкрики: «К оружию, поляки, к оружию!»; слышался топот коней быстро скачущих всадников и экипажей.

Какой-то страшный, мерцающий красный свет далеко рассеивал тьму, и Юлия с ужасом увидела, что кое-где бушуют пожары, освещая ночь. Она не поверила глазам, увидев полыхающее здание русского комиссариата на Новом Святе. Некие тени сновали мимо огня. Юлия обрадовалась на миг, приняв их за пожарных, но это была толпа черни, забавлявшаяся страшным зрелищем.

Неторопливо проплыла мимо закрытая карета. Зеваки оглянулись, начали набожно креститься: ведь это была карета «бискупа» — католического епископа. Словно в театре теней на красном фоне пожара увидала Юлия в окне кареты четкий силуэт тоненького старичка, старательно, направо и налево, осенявшего крестным знамением и толпу черни, склонившуюся перед ним, и горящее здание, и всю эту черную, страшную, ноябрьскую ночь — что бы в ней ни происходило.

Стиснув зубы, Юлия пустилась бежать, намереваясь больше не останавливаться. Дом ее был уже рядом — совсем рядом, и никакая буря не сможет поколебать его высокие каменные стены!

Вот и он, вот и он.

Она припала к воротам, занесла кулаки, чтобы неистовым стуком разбудить привратника, чтобы скорее укрыться за этим высоким забором. Но сердце ее упало, когда тяжелые, обычно запертые створки вдруг поддались — и сами собой покорно разошлись в стороны…

* * *

Юлия бежала по садовым дорожкам, как по лесным тропкам. Они всегда были чисто выметены, а сейчас на них намело опавших листьев, легкий снежок похрустывал под ногою — она и не заметила, когда он начал сеяться, первый снег этого года. Легкие белые клубы реяли у ее губ, и Юлии казалось, что это не дыхание — это душа ее вырывается из тела, бегущего слишком медленно, и спешит раньше его достичь темного, неосвещенного дома, чтобы узнать, увидеть — что там?!

Дверь была незаперта, как и ворота. И гулкая тьма, и выстуженный воздух, и ветер, перебирающий на полу какие-то разбросанные бумаги, — все враз сказало Юлии, что дом ее пуст.

— Матушка? Mon pere, батюшка? — робко позвала она, но не услышала ответа.

Не видно было ни зги, но в этом доме она знала каждый уголок, каждую ступеньку, а потому быстро, будто белым днем, ринулась через просторный вестибюль к лестнице, на второй этаж, везде натыкаясь на поломанную мебель, разбросанные книги, какие-то осколки, словно по дому пронесся ураган. Вдруг мелькнуло в голове воспоминание, как свою встречу с Зигмунтом она сравнила со смерчем, на миг охватившим мир. Не сей ли смерч сотряс основы бытия, опустошил ее дом?! Но тут же вспомнилось разграбленное, горящее здание русского комиссариата, толпы на темных, настороженных улицах… Нет, все это было делом человеческих рук — враждебных человеческих рук. Дом разорен, а где же его обитатели?! Она ринулась дальше, зовя шепотом: «Матушка! Mon pere!» — зовя и не слыша отклика.

Надеясь на чудо, все еще не веря этой гулкой, нежилой пустоте, Юлия бежала по коридору, распахивая дверь за дверью. Вот бильярдная — здесь отец, считавшийся первым игроком, чисто, отчетливо отправлял шары в лузы; ловко и красиво, словно шпагой, орудовал кием, делая партию с трех или четырех ударов подряд.

Вот бывшая детская, потом классная… Однажды Юленька (было ей тогда лет шесть, не больше) спросила у матушки, на чем стоит Земля.

— Земля ни на чем не стоит, — отвечала Ангелина, большая охотница до чтения всевозможных научных журналов. — Она круглая, как яблоко, и беспрерывно летит и вертится в воздушном пространстве, от этого у нас бывают то день, то ночь, то лето, то зима… — И, взявши яблоко, повертывая его перед свечой, старалась объяснить движение Земли вокруг самой себя и вокруг солнца.

— Как же мы не сваливаемся с Земли, когда повертываемся вниз головой? — спросила Юленька встревоженным голосом.

Сколько ни силилась Ангелина объяснить, отчего люди не сваливаются, девочка ничего не понимала и все более и более приходила в волнение. В воображении ее рисовалось мрачное, бесконечное пространство; среди него, как светлая точка, солнце; перед этой светлой точкой наш земной шар вместе с Юленькиным домом с одуряющей быстротой вертится и несется без остановки, а дом, того и гляди, полетит с него в бездонную пропасть.

Эта картина так поразила Юленьку, что она ударилась в слезы. Матушка, глядя на нее, смеялась и плакала вместе.

Тут пришел князь Никита. Обнял жену с дочкой, обеих усадил к себе на колени и, держа в крепком кольце своих рук, сказал, что людей крепче всех непонятных сил приковывает к Земле сила любви, и тот, кто любит и кого любят, может ничего не бояться: его не сорвет с Земли вселенским вихрем, не унесет в черные бездны!

Юлия словно увидела отца: его открытое, благородное лицо, дерзкий, насмешливый взгляд, его блестящий мундир, высокий султан на шляпе, звезды на груди, множество крестов на шее — в детстве Юлия помнила, он иногда снимал кресты и давал дочке их подержать, подуть с восхищением на драгоценные камни, на тончайшие эмалевые лики святых… Она снова увидела васильковые глаза матери, ее смеющиеся губы, ее золотые, сказочно прекрасные волосы…

На душу словно бы камень налег. Где отец с матерью?! Что произошло?! Живы ли?!

Отдаленные голоса послышались внизу, замелькали факелы, и Юлия бездумно ринулась туда, как мотылек на свет, однако, добежав до лестницы, замерла испуганно, услышав:

— Да мы уже были в этом доме! Славно поживились!

Грабители! Это вернулись грабители!

— Погоди, — сказал другой. — Я видел — сюда прошмыгнула какая-то женщина. Может, кто из хозяев воротился?

Первой мыслью Юлии было огромное облегчение: слова «может, кто из хозяев воротился» означают, что им, этим хозяевам, удалось уйти, скрыться! Слава Богу!

Эта радостная надежда обессилила Юлию, заставила забыть об осторожности — и громилы увидели ее:

— Вот она! Гляди!

Огромными скачками они понеслись по лестнице, прыгая через две, три ступеньки, но Юлия не стала ждать.

Добежать до своей спальни, заложить дверь обломком стула было делом мгновенным.

Теперь к окну. Ох, оно уже заклеено на зиму, подбито, закрыто накрепко! Сама виновата — вечно мерзнет, вот у нее в комнатке первыми и заделывают окна!

Нет, не открыть! Надо бы постучать по задвижкам, да нельзя, шумно! Грабители рыщут из комнаты в комнату, переворачивают мебель, ищут ее, на звук сразу сбегутся. Ох, что делать, что делать? Может быть, отсидеться в шкафу? А если найдут? Они убьют ее здесь же, в этой комнате, но сначала…

Юлия бросила взгляд на свою разоренную кровать: тюфяки сбиты, перинка валяется на полу, простыней вовсе не было. Да, прямо вот здесь они распнут ее — оба вместе или поочередно. Теперь Юлия уже знала, что делает мужчина с женщиной, и воображение тотчас нарисовало страшную картину: она, голая, распялена на кровати, и эти двое, не раздеваясь, только спустив штаны, возятся на ее бьющемся теле, отталкивая друг друга; потом ее бьют, чтобы не дралась, придавливают голову подушками; грязная, грубая плоть стремительно врывается в нее, а содрогания придушенной жертвы становятся все слабее и слабее, так что второму насильнику достается уже мертвое тело…

«Чего ж ты стала?» — тут же крикнула Юлия сама себе, и легко, будто перышко, схватила тяжеленную, хоть и маленькую дубовую скамеечку, стоявшую у печки. У нее в запасе были секунды: голоса слышались уже возле двери.

«Ну, Господи, благослови!»

Подбежав к окну, Юлия швырнула скамейкою в стекло, метя по широким переплетам.

Звон разбитого стекла смешался с торжествующим криком: «Она здесь!» — и дверь затрещала под ударами.

Юлия сорвала салоп, вытолкнула в образовавшуюся щель, из которой хлынул стылый, пахнущий снегом воздух. Инстинкт подсказывал: от бандитов, может быть, спасется, но без салопа уж точно замерзнет, простудится до смерти в такую ночь, как эта! Потом упала плашмя на подоконник, стараясь не думать, что будет, если остатки стекла из верхних переплетов рухнут на нее.

Бог миловал! Она выскользнула из окна без помех и повисла на толстых лианах плюща, плотно оплетшего стену. Листья с них уже осыпались, плети загрубели, и Юлия изорвала в кровь ладони, пока спустилась со второго этажа. Уже почти над землей она чуть не сорвалась, запутавшись в подоле амазонки, который отцепился от пояса, но все обошлось: она спрыгнула, упала на четвереньки, как кошка, выпрямилась. И, не забыв подхватить брошенный салоп, ринулась прямиком через парк к ограде, к заветной калиточке — последнему пути отступления.

— Держи, держи! — заорали сверху распаленные, разочарованные голоса. — Уйдет!

Да где там! Уже ушла!

Вырвавшись из парка, Юлия вихрем понеслась через Краковское предместье на Медову улицу. Путь ее лежал на Подвале, ибо это было единственное место, где она могла сейчас найти убежище. Еще не зная толком, что произошло, она почти не сомневалась: такая же участь, как дом Аргамаковых, постигла дома и других русских сановников, а потому сейчас лучше не бежать к Шумиловым, Нессельроде, Ковалевским или другим знакомым. Ближе и легче добежать до Подвале, где жила ее старая нянька.

И вот наконец-то он, маленький двухэтажный домик в глубине двора! Юлия прильнула к воротам, заколотила в них, ловя ухом эхо тяжелых шагов: к ней кто-то приближался в темноте. Ворота были заложены. Юлия отпрянула в тень, молясь, чтобы путник, кто бы он ни был, прошел мимо, не заметив ее, но Бог сегодня был не на ее стороне: шаги остановились рядом, и настороженный высокий голос спросил:

— Кто-то есть?

Юлия молчала, сдерживая дыхание. Голос показался ей знакомым, но она боялась отвечать, жалась к забору, зная, что человек не видит ее — так же, как она не видит его в этой кромешной тьме. И тут, словно по заказу, луна выглянула из-за туч, осветив и дрожащую фигуру Юлии, прижимавшуюся к забору, и салоп, который ей пока некогда было надеть, и ее бледное, смертельно испуганное лицо. И человека, стоявшего перед ней: малорослого, с лобастой головой, на тоненьких кривых ножках, но длиннорукого, с широкими плечами, придавленными тяжестью огромного горба.

При виде этого чудовища Юлия выронила злополучный салоп, прижала руки к груди и, с трудом переведя дух, сказала сердито:

— Да ну тебя, Яцек! Как же ты меня напугал! Скажи, Бога ради, что тут происходит? Что за безумие?

— Безумие? — медленно повторил горбун своим пронзительным голосом. — Нет! Никакого безумия нет! Это восстание!

* * *

Варшава, этот огромный человеческий котел, давно бурлила. Демонстративно выражаемое сочувствие казненным и сосланным мятежникам-декабристам; вызывающий лозунг: «За вашу и нашу свободу!», родившийся тогда и могущий обмануть разве того, кто хотел быть обманутым; как будто поляков интересовала свобода русских, украинцев, белорусов, коих ляхи извека именовали быдлом! Попытка смуты накануне приезда императора Николая I на коронацию его короною Польши в марте 1829 года; попытка смуты в октябре 30-го; многочисленные предупреждения верных людей, в их числе князя Аргамакова, что затевается мятеж, а гнездилище его — школа подпрапорщиков в Лазенках, под боком Бельведера, — все это должно было бы давно насторожить великого князя. Однако он, по врожденному легкомыслию своему, кое считал бесстрашием, презирал эти предупреждения, не желал понимать, какого масла в огонь подлила июльская революция во Франции, — и оставался по-прежнему в своем Бельведере почти без караула: небольшое число невооруженных инвалидов отправляли там свою службу. Он жил беспечно, никем не оберегаемый, посреди большого, беспокойного города, не зная и не желая знать, что на 17 ноября назначен день его смерти.

Настал вечер. В половине седьмого вспыхнула пивоварня на Сольце — был дан сигнал к мятежу, сигнал грядущей погибели многих тысяч людей. Две хорошо вооруженные группы студентов и подпрапорщиков разом штурмовали арсенал и Бельведер, находившиеся недалеко друг от друга.

Великий князь отдыхал после обеда. Вице-президент города Любовицкий, навлекший на себя ненависть мятежников преданностью русским властям, ожидал в передней пробуждения Константина Павловича для вечернего рапорта. Здесь же находился камердинер Фризе. Суматоха в такое время, когда всякий живущий в доме остерегался малейшего шума, привлекла их внимание; они вскочили и подбежали к дверям, ведущим на лестницу.

Какое зрелище представилось им! Сверкающие штыки и шумная толпа, ломившаяся по лестнице! С быстротою молнии они угадали, в чем было дело, и поспешили уведомить великого князя. Но злодеи были уже на их пятах. Константин Павлович, разбуженный шумом, вышел из опочивального покоя и очутился лицом к лицу со своими убийцами. Любовицкий имел только время закричать: «Худо, Государь!» — как удар штыком поразил его сзади. Он упал без чувств, но ему все же нанесли еще двенадцать глубоких ран, пронзив правую руку, которой он прикрывал сердце.

Фризе, видя опасность, в которой оказался повелитель, захлопнул дверь, запер ее изнутри на задвижку, а затем повел великого князя в маленькую комнатку под крышей правого флигеля, где с его помощью князь наскоро оделся. В этой комнатке обычно утром приготавливался его завтрак и чистилось платье.

Убийцы, удержанные запертой дверью, которую они тщетно старались разломать, излили ярость на двух оставшихся в комнатке лакеев, смертельно изранив их, не зная, что более предпринять: их добыча ушла! Тут послышался троекратный голос со двора: «Сходите вниз, он мертв!» И заговорщики удалились столь же поспешно, как пришли.

Поводом к этому недоразумению было следующее: генерал Жандр, обнаруживший заговорщиков в покоях великого князя и увидев убитого, поспешил во двор, дабы призвать помощь. Оставшиеся у ворот заговорщики бросились на него и нанесли ему несколько ран штыками. Несчастный прошел, шатаясь еще несколько шагов и упал на кучу песка, где и испустил дух. Так как он по наружному виду и манерам имел сходство с Константином Павловичем, то убийцы приняли его за великого князя, вследствие чего отозвали своих товарищей и поспешно убежали, потому что со всех сторон — из флигеля, конюшен и ближних строений собиралась прислуга. Вслед за тем прискакал с несколькими всадниками дежурный ординарец. Три кавалерийских полка спешили со всех сторон…

Нет сомнений, что при решительности цесаревича все восстание было бы легко подавлено. Однако, считая случившееся просто вспышкой, великий князь приказал русским частям отойти от Варшавы на восток, запретив и другим частям вмешиваться в события: «Русским нечего делать в польской драке!» Из трусости, недальновидности, глупой ли заносчивости усмирять польский мятеж Константин предоставил польским же войскам, надеясь на их верность присяге. Нашел кому верить! Впрочем, не стоит обвинять всех огульно. В эту роковую ночь вместе с русскими офицерами, которых убивали без разбору, без пощады, полегло много поляков, не уронивших чести своей и не отступивших от присяги. Генерала Требицкого мятежники убеждали возглавить их, но он сказал: «Я сумею сохранить верность, в которой я присягнул моему государю», — и был повергнут на землю несколькими выстрелами. Еще дышащего, протащили его за ноги по земле, всячески измываясь над раненым, и наконец добили у колодца за Белянской улицей. Подобная участь ждала и генерала Станислава Потоцкого, до последней минуты продолжавшего увещевать мятежников. Ему предложили встать во главе восставших — или умереть. Потоцкий не захотел запятнать свои седины клятвопреступлением, отказался с презрением — и был застрелен. Так погибали, один за другим, старые, достойные воины, четверть века стоявшие во главе войск; погибали потому, что не хотели признавать во всех этих высоцких, набеляках, трижановских [28], в горстке студентов, писцов, недоучек-подпрапорщиков и журналистов, в нескольких преступных солдатах и толпе пьяной черни представителей нации.

Итак, вследствие бездействия русских войск восстание усилилось и окрепло вполне. Арсенал был взят, мятежники вооружились.

Настала ночь — поразительно страшная ночь! Под видом патриотической мести осуществлялась тайная, личная месть. Много крови обагрило мостовые Варшавы этой ночью!

Наутро обыватели осторожно выходили на улицу, ожидая, что теперь-то карающая десница великого князя обрушится на восставший город. Ничуть не бывало! И вседозволенность опьянила даже тех, кто поначалу не видел в случившемся ничего хорошего, кроме дурного. В этот день жилища русских офицеров были безнаказанно разграблены. Все русские или находившиеся в связи с русскими пытались уйти из города, опасаясь за свою жизнь. Шайки вооруженной черни, к вечеру напившейся до потери разума, буйствовали на улицах. Беда тому, кто попадался им в руки и не мог представить ясных доказательств своего патриотизма!

Вечером благонадежные люди норовили как можно крепче запереть свои жилища. Наступавшая ночь грозила быть еще страшнее предыдущей: ведь ясно было, что любое злодейство останется безвозмездным! Этой-то кровавой ноябрьской ночью и очутилась Юлия в Варшаве.

Конечно, было ей рассказано сие не сразу, не с порога, не в тех словах, с иными подробностями; многое она узнала гораздо позднее от других людей. Однако услышала она достаточно, чтобы понять самое главное: прежняя жизнь рухнула, и у нее даже нет надежды собрать осколки! Она просто не знает, где их искать. Хорошо хотя бы, что в эти страшные, страшные дни было пристанище, было укрытие: дом старой Богуславы.

6

ГОРБУН

Сколько себя помнила Юлия, старая Богуслава всегда была рядом — и всегда была старая. Она досталась князю Никите Аргамакову вместе с казенной квартирой, и денщиком, и конюшней, и денежным довольствием, когда в 15-м году, после разгрома наполеоновской Франции, он прибыл на службу в Польшу, еще ошеломленную этим поражением и новой конституцией, после которой она фактически перестала существовать как самостоятельное государство. Что ж, такова участь всех предателей. Сказать, что князь Аргамаков в ту пору поляков ненавидел, будет мало. Он их просто за людей не считал, помня кровь товарищей своих, коварно пролитую этими «братьями-славянами», помня страшные рассказы Ангелины о своем преследователе Моршане, оказавшемся поляком по имени Миркозлит; он не мог забыть рассказы своей матери, оставшейся во время пожара 12-го года в Москве, о том, как страшно грабили ее там поляки — до того, что серьги вырвали из ушей и даже готовы были изнасиловать уже немолодую женщину, когда б не вмешался случайно проходивший мимо француз (!) и не спас несчастную. Ну а в праве русских бить ляхов он не сомневался с тех пор, как отец его прошел по Польше вместе с Суворовым в 1771 году, побивая барских конфедератов так, что от польского гонору одни клочья летели, и целые армии панов панически бежали, преследуемые каким-нибудь десятком русских кавалеристов!

Конечно, время поменялось, сабли были убраны в ножны. Повинуясь мирным законам, в Варшаве князь Никита все же старался держаться подальше от поляков, на службе окружая себя русскими офицерами, а дома — русской прислугой, и только от няньки Богуславы избавиться не смог, потому что Ангелина с Юленькой полюбили эту мягкосердечную, милую польку с одного взгляда и нипочем не желали с нею расставаться.

Однако Никита стойко держался в своей неприязни, несмотря на то, что преданность, которую нянька Богуслава выказывала своей подопечной, была удивительная — и это при том, что Юленька — вернее, Юлька! — уродилась на диво озорным и своевольным созданием, с первых же лет своей жизни бывшим во власти неодолимой страсти к смелым похождениям. Более всего, конечно, происходило это не от врожденной храбрости, а от непонимания опасности. Однажды, позавидовав роскошным усам отца и услышав от него легкомысленное: надо, мол, каждый день бриться, чтоб выросли такие! — Юлька стащила у отцова денщика опасную бритву, затеяла было бриться и не отхватила край губы, не перерезала горло только потому, что нянька Богуслава вовремя оказалась рядом и отняла у девчонки бритву, так изрезав себе при этом руки, что шрамы не исчезли и спустя несколько лет. Однако за это она не дождалась благодарности от князя — мол, за дитятею пригляд нужен, тогда и без крови обойдется. Спасибо, хоть зуботычину не схлопотала, подобно раззяве-денщику!

Одними руганиями кончилось для Богуславы и спасение Юльки, вздумавшей в одиночку покататься на лодке. Дело было летом, в дачном имении. Богуслава, занятая каким-то поручением, спохватилась, когда лодка уже отчалила от берега. Кинулась в воду, едва ко дну не ушла, когда пышные, накрахмаленные нижние юбки, намокнув, стали липнуть к ногам, однако достигла лодки и притащила ее к берегу, клянясь Ченстоховской Божьей Матери-чудотворнице, что отныне глаз с деточки не спустит.

Однако уследить за этим «ветром» было невозможно, и вскоре Юлька совершила самый блестящий свой подвиг. Состоял он в том, что там же, в имении, аргамаковская дочка сожгла хату одного из крестьян, а с нею едва не загубила и всей деревни. Сей добрый человек был братом Богуславы, коего она, с разрешения милостивой пани княгини, частенько наведывала, беря с собою княжну, которая пуще пряников и пирожных любила простое гостеприимство в сем доме. Брат Богуславы был страстный охотник. Глядя на него, и Юльку разобрало желание пострелять птиц. К несчастью, она всегда была востра не по годам! Улучив миг, когда хозяин с сестрою отвернулись, Юлька стащила со стола ружье, зарядила дробью (она отменно знала всякую воинскую науку, ведь выросла в доме военного!) и вышла во двор. Там, на вербе, беззаботно чирикала стая воробьев: они-то и были предметом ее вожделений! Для лучшего прицела она взобралась на кровлю дома и оттуда выстрелила. Огонь со ствола попал на соломенную крышу, которая вмиг занялась. Юлька глядела на огонь с восторгом: прежде она видела его только в камине или в печи и не знала, что его нужно бояться! Да и вообще — бояться она не была приучена! Так и глазела на пламень, пока руки Богуславы не подхватили ее и не бросили вниз, прямо в объятия хозяина. Богуслава начала спускаться, да нога ее застряла меж жердей, на коих набросана была солома. Брат ее, не спуская с рук Юльки (сие было ему заповедано под страхом адских мучений!), кинулся скликать подмогу.

О ту пору князь Никита возвращался с верховой прогулки. В одно мгновение сообразив, что происходит, он ринулся в горящую хату и взобрался на крышу.

Платье на Богуславе уже занялось, и она, с мужеством отчаяния, тушила его голыми руками, выкликая: «Патер ностер!», «Матка Боска Ченстоховска!» Однако при виде грозного князя, явившегося пред нею средь дыма и пламени, подобно Сатане, пришедшему за душою грешника, Богуслава со страху обезумела и, ринувшись Бог весть куда, сломала ногу… Тут рухнула часть кровли, и брату княжевой няньки, бегущему с подмогою, померещилось, что вместе с клубами дыма вознеслись в небеса две христианских души.

Ничуть не бывало! Возле догорающей хаты, во дворе, он нашел и два тела, вполне, кстати, живых, хоть и закопченных с ног до головы. Князь Никита отделался малыми ожогами, Богуслава же пострадала серьезнее: и волосы у ней сгорели, и на теле были кровавые раны, когда отдирали обугленные клочья одежды, да и нога сломана… Несколько месяцев провела она в постели, и уход при этом был за нею, «словно за королевною», по ее собственным словам. Лучшие доктора Варшавы пользовали княжью няньку, а брату ее был отстроен новый дом под черепичною крышею. Юльку отец крепко выдрал прямо на пожарище, однако она сие едва ли заметила: зрелище бесчувственной, черной, обгоревшей Богуславы было куда ужаснее.

Всякий день она по нескольку часов проводила у нянюшкина одра и надолго зареклась опасно озорничать: проказы ее отныне безобидны сделались. Ну а нянька Богуслава, выздоровев, сделалась первейшим лицом среди княжьей прислуги. Через пятнадцать почти годочков она, правда, отъехала из дому Аргамаковых, но тому были свои причины. Отпустил князь старую Богуславу от себя щедро: купил ей хороший домик в тихом, зеленом местечке на Подвале, дал немного денег на прожитие и на воспитание внука.

Богуслава, конечно, по-прежнему не могла жить без Юленьки, да и та без нее — тоже. Они виделись чуть не семь раз на неделе, однако в последние, роковые денечки перед своим бегством, когда в мыслях и душе Юлии царил невообразимый сумбур, она не встречалась с Богуславой, а потому для нее ударом оказалась весть о том, что старая нянька вдруг сорвалась с места и уехала на несколько дней в деревню, к заболевшему брату. Сердце упало у Юлии, когда Яцек, мрачно посверкивая глубоко посаженными черными глазами, сообщил ей о сем — там же, в подворотне, на улице, из-за каждого угла которой сквозило смертельной опасностью. Вид у него был словно у занятого хозяина, столкнувшегося с незваной, докучливой гостьей и не знающего, как от нее отвязаться.

— Я… была дома, — робко заикнулась Юлия, недоумевая, почему так разительно переменился всегда смиренный, почтительный Яцек.

Он вновь сверкнул взглядом исподлобья.

— Вот как?

— Там никого нет! — воскликнула Юлия, но тут же прихлопнула рот ладонью. — Ни отца, ни мамы! Никого из слуг!

— Про слуг не знаю, — пожал плечами Яцек, отчего горб его как будто еще вырос. — А князь с княгинею…

Он умолк, и ужас схватил Юлию за горло. Сердце оборвалось. Она качнулась к забору и начала медленно сползать вниз.

Яцек подхватил ее уже у самой земли, но не боль от пальцев, впившихся в ее руку, будто железные крючья, заставила очнуться, а два-три коротких слова, оброненных скупо, как бы нехотя:

— Они живы… ушли. Успели.

Что-то зазвенело в его голосе, но Юлии было уже не до таких тонкостей. С вернувшейся силой она схватила Яцека за плечи, затрясла:

— Живы? Спаслись? Да где ж они?

— Почем мне знать? Верно, с войсками русскими вышли — стоят, может быть, где-то под Прагою [29], не то еще где. Князя голыми руками не возьмешь, сам ушел — и своих увел! — пробурчал горбун. — Погодите, панна Юлька, вы мне руку оторвете, а того хуже — рукав!

Юлия покорно отпустила его и вновь привалилась к забору, тихонько плача. Враз успокоившись об участи родителей, она от облегчения вовсе лишилась сил, и слезы теперь лились сами собой. Да что ж Яцек не зовет ее в дом? Сколько можно стоять здесь, в ветреной ночи? Хотелось есть, а еще больше — пить. Хотелось снять с себя грязное платье, помыться, лечь в постель, забыться сном, чтобы завтра, белым днем, на свежую голову, решить, что делать, куда отправляться на поиски отца с матерью. Господи Иисусе Христе, как они, должно быть, наволновались о пропавшей дочери, как намучились… Вся душа перевернулась у Юлии! Раскаяние обессилило крепче усталости, и ежели б она сейчас наверняка знала, куда идти, где искать родных — пошла бы, пошла невзирая на то, что с каждым выдохом из ее тела излетали, казалось, последние жизненные силы.

Яцек потоптался на месте, потом неловко шагнул в сторону, явно намереваясь обойти Юлию.

— Ну что ж, — проворчал он. — Мне, знаете, недосуг здесь… Да и время позднее! Так что…

Он не договорил, развел руками — и Юлия вдруг поняла, что Яцек и не намерен звать ее в дом. Он хочет уйти, оставив ее…

Господи всеблагий! Яцек, внук Богуславы, этот жалкий горбун, с которым Юлька играла в детстве, как с куклой, этот мальчишка — сколько ему сейчас? пятнадцать? шестнадцать лет? — всю жизнь проживший милостью князя Аргамакова, не пускает ее в свой дом?! Нет, почему же свой! В дом Богуславы! Тоже купленный, между прочим, князем для ее старой няньки! А Юлия терпит это, будто жалкая попрошайка!

Она была так изумлена, что едва не пропустила момент, когда Яцек уже вошел в калитку и даже потянул на себя створку, намереваясь закрыть ее за собой. Но тут вдали из-за угла вывалилось несколько человек. С первого взгляда видно было, что они мрачно, злобно пьяны. Они рассыпались по улице, пронзительно крича, чтобы криком возбудить друг друга на новые бесчинства. Кто знает, может быть, это были те самые мерзавцы, которые ее преследовали? Так ли, нет ли — выяснять сие она не была намерена. И поскольку Яцек все еще загораживал калитку, Юлия бесцеремонно оттолкнула его и вскочила во двор.

Оглянулась. Яцек стоял столбом, ошеломленно глядя на нее. Злость придала Юлии сил.

— Всю ночь будешь торчать здесь? Запирай ворота, пошли в дом! Ну! Я замерзла!

— Слушаюсь, ваше сиятельство, — проворчал Яцек, покорно берясь за засов, и Юлия перевела дух: это совсем другое дело! Она пошла к домику, хрустя заледенелым песком, которым был посыпан двор, не желая сейчас думать ни о чем другом, кроме еды, тепла, сна, — тем паче не желая думать о том, как странно звучал голос Яцека… насмешливо, что ли? Ах, да что ей до него!

* * *

Если старая Богуслава была нянькою у маленькой княжны, то дочь ее, Агнешка — горничной княгини.

Вот уж была писаная красавица! Даже изумительная, одухотворенная красота синеглазой и золотоволосой княгини Ангелины меркла рядом с яркой, страстной прелестью Агнешки. Это была поразительная красавица южного типа с продолговатым золотисто-смуглым лицом, с волосами, как вороново крыло, и глазами, в полном смысле слова ясными, как день, и мрачными, как ночь. Даже не верилось, что это — польская деревенщина из Грохова! Она представлялась скорее уроженкой дальнего юга, испанкой из какой-нибудь Андалузии или Севильи. Или француженкой по отцу, какому-нибудь торговцу, ехавшему, допустим, в Ригу и однажды заночевавшему в хате недавно осиротевшей Богуславы, где он бесцеремонно подмял под себя молоденькую одинокую девушку. Вот от кого Агнешка могла унаследовать врожденное изящество манер и редкостное легкомыслие. С виду очаровательная хохотушка, она была великой любострастницей, почему никто и не удивился, когда однажды Агнешка оказалась брюхата.

Юлия об этом мало что помнила по младости лет, однако для ее родителей настали тогда времена тяжелые. По слухам, доходившим до княгини, Агнешка не могла знать, кто отец ее ребенка, ибо не пропускала ни одного идущего мимо мужчины, да и трудно было ее в том винить! И без ее стараний у всякого, кто видел эту жаркую красоту, возникало одно-единственное желание — поскорее свалить ее в постель, на траву ли в саду, на груду мешков в кладовой, усадить ли на край стола, просто к стене прижать — неважно, где и как, только бы заставить ее раздвинуть ноги и излить в нее похоть свою, которая в присутствии Агнешки невыносимо донимала мужскую суть! Ну а коли со всяким Агнешка случалась, то кто может поклясться, что и сам князь в стороне остался?!

Ангелина, как никто, знала, каким буйным страстям предавался в прежние времена ее муж. До сих пор сны ее тревожила дикая жизнь и страшная смерть черноволосой Варвары, стародавней князевой любовницы. Настроение потом на целый день портилось, если не оказывалось рядом мужа, который представил бы ей сейчас, немедля, самые убедительные и сладостные доказательства своей любви. Ангелина была отчаянно ревнива и не терпела даже поверженных соперниц! Что уж говорить об этой порочной девке, которая при виде князя с умильным намеком переводит глаза на свое выпирающее брюхо?!

Словом, никто в доме не сомневался, что князь не без греха, да только двое, он сам и Агнешка, знали доподлинно, что он чист и безвинен. Изведав бурной молодости, Никита, раз слюбившись с Ангелиною на крутом волжском бережку, уже не мог да и не хотел ее ни на кого променять! К тому же он не терпел шлюх, требующих плату за свои услуги, а Агнешка весьма недвусмысленно намекнула ему, что возьмет недешево. Правда, поскольку князь только хмыкнул в ответ и уткнулся в свои бумаги (дело происходило в его кабинете), Агнешка пошла на новый приступ. Услышав какой-то странный скрип, князь Никита поднял глаза от работы и с изумлением узрел красотку, которая полулежала в большом кресле, задрав юбки и закинув ноги на подлокотники, так, что все ее сокровенное было доступно взору… и всему прочему, чем обладают мужчины! Агнешка же деловито высвободила из корсажа налитую грудь — как изрядный довесок к своим соблазнам, и была немало изумлена, когда князь не только не кинулся к ней прямо через стол, сметая все на пути своем и высвобождая из лосин вздыбившуюся плоть, но с явной скукой отвел глаза от красной, плотоядно разверстой Агнешкиной сути, напоминавшей полуразрушенную щель, в которую лазили слишком многие, и, брезгливо бросив: «Пошла вон, дура!» — вернулся к своим занятиям. Обескураженная Агнешка полежала еще немного, не зная, что делать дальше, потом неуклюже сползла с кресла, вывалилась за дверь — и уже через четверть часа изнасиловала на сундуке младшего лакея.

Проще всего было бы выгнать негодницу из дому, князь Никита уже решился было на сие, да не смог: Богуслава его уплакала; распутницу перевели в судомойки. Ангелину Никита успокоил лишь тем, что повел ее в Божий храм и там на иконах поклялся в своей нерушимой верности, как бы еще раз обвенчавшись с нею. Ну а ночь, последовавшая за этим, была из тех, которые и днем заставляют сладостно трепетать от воспоминаний.

Что же до Агнешки, она родила преждевременно — и в родах тех скончалась, оставив на свете слабое, тщедушное, рахитичное существо, выжившее только благодаря неусыпным заботам его бабки Богуславы. Это и был Яцек.

* * *

Разбудили Юлию синицы — синицы Яцека. Он слыл завзятым птицеловом, и даже в комнатке Богуславы, где провела ночь Юлия, оказалась клетка: правда, всего одна, зато с парой птиц.

Юлия задумчиво смотрела на синиц, которые сидели на жердочке нахохлившись и только изредка разражались кличем, разбудившим ее. Она поцарапала ноготком прутья, чуть присвистывая, как это делают птицеловы, но синицы, чуть она тронула клетку, принялись так злобно щипаться и орать, что Юлия еле успела отдернуть руку.

С наслаждением потрогав горячую изразцовую стенку печи, которая топилась из коридора, она отошла к окну, глядевшему в маленький садик. Легкий снежок то выпадал, то таял; сороки прыгали по сырой земле, трещали, забавлялись обломанными прутьями; синицы стаями опускались на мелкий снежок и клевали его. На воле синицы были красивые, сизо-желтые — не то, что эти, сидящие в клетке!.. Которой не было в комнате, когда Юлия вчера ложилась спать!

Она оглядела дверь. Засова на ней не было, да Юлии и в голову не взбрело бы запираться. От кого, от Яцека, что ли? Больно много чести. И не потому, что горбун. Юлия же знает его всю жизнь, он же внук Богуславы! Странно, однако, зачем же он заходил сюда украдкой? Зачем принес птиц? Разве чтобы они разбудили Юлию, которая спала как убитая? Ну разбудили — теперь что?

Она тихонько выглянула за дверь, прислушалась. В доме стояла теплая тишина. Потуже затянув похожую на рясу рубаху Богуславы, в которой спала, Юлия на цыпочках прокралась на кухню. Или Яцек тоже еще спит, или… Нет, самовар горячий и печка растоплена. Где же он? Ушел куда-то? Ну и ладно. Юлия взяла в чугунке горячей воды, толком помылась: вчера, с устатку, было не до размываний, так, едва поплескала на себя, хорошо хоть хватило сил простирнуть панталоны да тонкую дневную сорочку: было бы нестерпимо надеть несвежее белье на чистое тело! Разнежась, она вымыла голову, надеясь, что Яцек не вернется в самый неподходящий миг и не застанет ее на кухне полуголой. Потом поела вчерашних лепешек с молоком; счистила шлепки грязи с платья, подшила оторвавшийся подол, а шлейф без сожаления сняла: длиннющий, он только мешал.

Стирать да шить, да волосы мыть, да чесать Юлию научила Богуслава, говоря, что и Господь сам одевался, слуг у него не было, и сейчас она еще раз мысленно поблагодарила старую няньку. Ее дух, ее любовь, ее забота словно бы и сегодня окружали, охраняли Юлию.

Вспомнилось вдруг, как Богуслава отвечала Юльке, донимавшей всех вокруг вопросами: что такое небо, кто на нем живет, откуда приходят месяц и солнце и куда уходят, что такое звезды, отчего дождь, отчего снег?.. Взрослые отмахивались: «Много будешь знать — скоро состаришься», или объясняли невнятно, страшно. И только одна старая Богуслава отвечала ясно и вразумительно:

— На небесах, — говорила она, — живет Господь Бог со святыми, ангелами и херувимами. — Что же они там делают? — Нам почем знать? На небо никто не лазил! — А откуда все берется, куда девается? — На это власть Господня! Если так есть, стало быть, так и надобно!

Эти простые объяснения вполне и надолго устроили Юльку, но потом чуть ли не каждый вечер она садилась в саду на ступеньку террасы и, не спуская глаз с неба, смотрела, как одна за другою выступают звезды, и думала: должно быть, это окошечки в домиках ангелов, и там свечки зажигают; вот-вот откроются все окошечки, выглянут из них хорошенькие детки и усмехнутся Юльке, а она им улыбнется, — и подолгу ждала свидания с небесными младенцами…

Какой-то звук заставил ее вздрогнуть. Глянула в окошко — по двору шел Яцек. Очарование Богуславина дома, милых сердцу воспоминаний враз рухнуло. До того тошно сделалось при виде его уродливого тела, понурой головы, что Юлия вскочила и кинулась наверх, желая хоть самую малость отдалить встречу с ним. Она едва успела вбежать к себе, как внизу хлопнула дверь — Яцек вошел в дом.

* * *

Яцека она знала почти так же давно, как старую Богуславу. Был он года на два младше Юльки, а потому она приняла его как живую игрушку и, право же, была почти единственным человеком в доме, коего не пугало уродство и злонравие ребенка. Посули в награду лакеям и денщикам тысячу злотых, все равно никто из многочисленных любовников Агнешки не пожелал бы признать мальчишку своим. Будто зачал его сам нечистый, и только Богуслава по родственности, да Юленька по малолетству и любви к своей няньке, могли быть с ним ласковы. Впрочем, только им он и платил большей или меньшей приветливостью, поскольку весь остальной род человеческий вызывал в нем неприязнь, ну а к князю Никите Ильичу Яцек с первых мгновений жизни питал особенную злобу и даже как-то раз до крови прокусил ему руку, когда князь, желая порадовать добрую Богуславу, вознамерился погладить ее внука по голове. Был Яцек редким пакостником, умевшим, однако, все обделывать шито-крыто, так, что долгое время никто не догадывался о его проказах, пока князь не застиг его на месте преступления.

Зайдя в неурочный час в парадную залу, увешанную по стенам портретами государей русских, князь остолбенел, увидев там вовсе голого Яцека, с непристойными телодвижениями выплясывавшего краковяк, приглашая присоединиться к себе то одного, то другого царя или царицу, а их молчаливый «отказ» встречал такими словечками, которые более уместно услышать из уст грязного, опустившегося пьяницы, нежели восьмилетнего ребенка. Более того, он грозил всякому портрету железным аршином, оказавшимся в его руках. Особенно досталось Петру Великому. Вообразив, что сей грозный царь смотрит насмешливо на его мерзкие чудачества (что и было въяве!), Яцек, разъярясь, вдруг хватил аршином по портрету, да так, что порвал полотно. У князя помутился разум от ярости. Он вырвал железный аршин из рук Яцека и так отходил дьяволенка, что унесли мальчишку чуть живого, да и самого Никиту Ильича едва удар не хватил.

На кухне судачили: помрет, мол, парнишка, почитай, кровью истек! Ан нет, оклемался Яцек. Не истек кровью, не умер, выздоровел — однако переменился разительно, словно подменили его! Притих, сделался кроток, почтителен, с охотою взялся за учебу, особенно за книжки духовного содержания, и весь его облик — тихий, благостный, со склоненной головою и потупленными очами — выражал одно: радостное смирение. Самую большую страсть его теперь составляли птицы. Он держал их в своей комнатушке: канареек, соловьев, скворцов — учил разным напевам под органчик или дудочку, или сам насвистывал им песенки. Птицы у Яцека почему-то долго не жили: то одну, то другую находили лежавшей в клетке лапками вверх. Конечно, следовало бы воспретить ему губить Божьих тварей, да ни у кого, прежде всего у князя, который втайне стыдился той вспышки ярости, язык не поворачивался и рука не поднималась лишить несчастного его забавы. Почему несчастного? Да потому, что через год ли, другой после случившегося заметен стал у Яцека горбик, который потом обратился в довольно большой, уродливый горб. По углам прислуга шепталась: мол, барин набил мальчонке горб, иначе откуда бы ему взяться? И только старший повар Федор Иванович, подвыпив, во всеуслышание заявлял: «Вы думаете, с чего Яцька таково-то переделался? По добру или по уму? Да ничуть же не бывало! Это злоба его в горб свернулась — лежит, ждет своего часа! Надо ж ей было куда-то деваться до поры до времени!»

А потом случилась беда. Княгиня Ангелина Дмитриевна, очень хотевшая ребенка, наконец забеременела. Все в доме, и в первую очередь Юленька, которой тогда было лет шестнадцать, не знали покоя, ожидая радостного события. Но однажды княгиня, спускаясь с лестницы, увидела на ступеньке тень Яцекова горба — и оступилась со страху, и съехала с лестницы — и, понятно, скинула. Никого тут никто не винил, что бы там ни бурчал на кухне Федор Иванович, однако же Богуслава сама попросила князя отпустить ее от дел, позволить жить не в господском доме. Яцек пристроился на работу недалеко, в костеле: двор подметать, храм в чистоте содержать. Юлия встречалась с ним часто, но всегда с тщательно скрываемым испугом, раз от разу примечая, что горб Яцека становится все уродливее и громаднее.

* * *

Вот и сейчас — она невольно вздрогнула, когда дверь начала приотворяться и жаркие глаза заглянули в комнату.

— Спите, панна Юлька? — прошелестел шепоток, и она отозвалась:

— Доброе утро, Яцек! Нет, я давно встала. Что там на улицах?

— Да так, тихо все, — Яцек вошел, зябко потирая руки. — Ишь как здесь тепло, а на дворе подмораживает. Я поутру затопил печку-то, дрова уронил, думал — разбудил вас, ан нет: глянул в щелочку — вы спите как убитая. Ну я и пошел в костел…

Он вдруг осекся, уставившись на клетку, в которой сердито нахохлились синицы:

— Как это… Кто это ее сюда?.. — Он запнулся.

— Надо думать, ты, кто ж еще, — пожала плечами Юлия, удивляясь, что Яцек, оказывается, может так неистово краснеть — ну чисто кумачом!

— А, да… — криво улыбнулся он. — Я ведь хотел перенести ее в мансарду, где прохладнее, да, верно, позабыл здесь, когда заглянул…

— В щелочку, — неприязненно уточнила Юлия, отворачиваясь.

Чего он врет! В щелочку, конечно! Он прокрался в комнату и разглядывал ее, спящую, в этом нет сомнения. Счастье, что Богуславина рубаха обширна, как палатка, ее и пуля не пробьет, не то что нескромный взор. Однако представить себе, как Яцек приотворяет дверь, крадется на цыпочках, пожирая нескромным взором спящую, и до того увлекается этим созерцанием, что даже забывает клетку с синицами, — представить все это отвратительно. Вообразив, как Яцек, потеряв голову, лезет к ней под одеяло, она так передернулась, что, враз поняв все ее мысли, горбун внезапно побелел, словно не только от лица, но и из всего тела его отхлынула кровь.

— Брезгуете? — проскрипел он. — Брезгуете мною, да?

— Что это ты, Яцек? — прищурилась Юлия. — Не забывайся, знаешь ли!

— А ведь вы в моем доме, панна Юлька, — вкрадчиво сказал Яцек. — Пользуетесь моим гостеприимством, однако же…

— Дом вовсе не твой! — перебила Юлия. — Дом Богуславы! И купил его, между прочим, для Богуславы, а не для тебя, мой отец!

— Ваш отец… — голос Яцека был как скрежет зубовный. — Ваш отец, будь он проклят! Жалею, что ушел он от рук моих! Я бы ему горло-то перервал! Всего бы разорвал! Потихоньку, по жилочке… Чтоб кровью да криком изошел, как я исходил, когда он меня железным аршином охаживал! С тех пор-то я в чудище превратился, в горбуна, коим панна Юлька так брезгует!

Юлия шевельнула губами, но заговорить смогла не сразу. Ненависть Яцека сразила ее — особенно тем, что была такой застарелой, такой неумирающей! Первой мыслью было робко напомнить ему, что, возможно, не порка — причина его горба: он ведь всегда был редкостно уродлив, рахитичен, большеголов и кривоног, — но тут же ярость опалила ей лицо. Он хотел мстить ее отцу! Мечтал о муках ее отца! Ах ты, падаль! Нет, надо бежать отсюда немедленно! Дом старой Богуславы перестал быть надежным убежищем — поскорее бы покинуть его, поскорее! А куда идти? Ну не может ведь быть, чтобы эта вакханалия продолжалась до бесконечности! Надо думать, войска стоят не далее чем в десяти-двадцати верстах, так что, если бы купить лошадь… У нее, по счастью, были с собой немалые деньги…

Она сунула руку в карман и с изумлением обнаружила, что он пуст. Неужто выронила кошелек в кухне, когда чистила платье? И тут же кривая улыбка Яцека подсказала ответ. Он, значит, не только пялился куда не следует. Он еще и обобрал ее! Ах, мерзость, мерзость! Ладно, черт с ним! Лучше пешком идти, только бы подальше отсюда!

Юлия схватила салоп, небрежно брошенный в кресло, и ринулась к двери, но Яцек проворно заступил ей путь:

— Куда это вы направляетесь, панна Юлька? Неужто решились покинуть меня?

— Не твое дело! — фыркнула Юлия, примеряясь, как бы половчее обойти его.

— Да как же не мое? — пожал плечами Яцек, и горб его жутко вздыбился. — Ведь я поляк, мы в Польском королевстве, значит…

— Ты в Российской империи! — заносчиво перебила Юлия. — Угомонись! Не сегодня-завтра наши вернутся в Варшаву, так что…

— Так что угомониться придется вам, ибо русские отползают на восток, будто побитый медведь! Власть в руках Административного совета королевства, отныне Польша опять для поляков, ясновельможная панна! Теперь мы здесь хозяева! А вы — моя постоялица, вы у меня на квартире стоите. А за постой платить надобно!

— Ты же взял деньги, чего ж тебе еще? — глумливо напомнила Юлия.

Яцек неловко затоптался на месте, и Юлия ринулась было мимо него, да не рассчитала, какие длинные у горбуна руки, не руки, а оглобли! И этими своими оглоблями он перехватил ее на бегу, стиснул, повлек к себе, бормоча:

— Деньги? Что деньги! Твой отец дом купил, а ты мне за него заплатишь!

Ошеломленная этой нелепицей, Юлия на мгновение замерла, и Яцек притиснул ее к себе так, что губы его впились ей в шею, а в бедра вжалось что-то твердое и болезнетворное, и она с криком отшатнулась.

Яцек выпустил ее, но при этом толкнул так, что она повалилась на кровать и не сразу смогла подняться.

— Лежи! — крикнул Яцек, удерживая ее одной рукой, а другой расстегивая штаны и извлекая на свет Божий нечто столь несообразное, что Юлия уставилась на это расширенными глазами.

Ей было с чем сравнивать! Позапрошлой ночью размеры этого знака мужского достоинства Зигмунта показались ей восхитительными и весьма немалыми. Но то была детская игрушка по сравнению с тем, что выставил на обозрение горбун, и Юлия с невольным любопытством подумала, как же он не спотыкался и не ходил вовсе враскоряку, ежели между ног у него жило этакое чудище?!

Когда-то давным-давно она услышала от пьяного солдата слово «елдак» и долго пребывала в уверенности, будто это то же самое, что «чурбак». Потом, когда маленькая Юлька на прогулке в их имении во всеуслышание назвала «кучей елдаков» горку ровненьких березовых дров, громоздившихся в поленнице, отчего матушку едва не хватил удар, а отец почти задохнулся от сдавленного хохота, она уразумела, что слово это, мягко говоря, неприличное. Однако истинный смысл его оставался скрыт от нее до сего мгновения… Впрочем, сейчас Юлия думала, что лучше б ей никогда его не знать, ибо нечеловеческий елдак горбуна был нацелен прямо под ее задравшиеся юбки.

— Давай, ну! — взревел горбун, схватив свой жуткий меч обеими руками и тряся его, и раскачивая, отчего тот словно еще более возрастал в размерах, хотя это и казалось вовсе немыслимым. — Разевай рот, ну?

«При чем тут рот?» — едва не переспросила Юлия, которая успела сжаться в комок, подтянув колени к подбородку, обороняясь, а теперь выяснилось, что горбуну требовалось совсем иное.

— А ну, покохай меня, панна Юлька! Покохай своими сладенькими губочками! — напирал Яцек, выплясывая перед нею враскоряку, и зрелище это было настолько мерзким, что у Юльки помутилось в голове. Однако где-то на краю сознания мелькнула мысль, что, лишись она чувств, сразу же сделается покорной игрушкой Яцеку, и тот убьет ее, едва ворвавшись в ее тело. Это отрезвило: оцепенение схлынуло. Юлия забилась на постели, швыряя в Яцека подушками, скомканным одеялом, пытаясь пихнуть его ногой, но этим только помогла ему, ибо, схватив за лодыжку, Яцек рванул Юлию к себе так, что она распростерлась на спине, и рухнул сверху, пробивая ее бедра своим обезумевшим орудием, которое тыкалось куда попало, не находя пути, ибо Яцек, опьяненный похотью, не сообразил содрать с нее панталоны.

Она закричала звериным криком, уворачиваясь от его жадного рта, забилась, шаря вокруг себя, больно ушиблась рукою о ночной столик при кровати — ах, что значила сия боль по сравнению с той, которая сейчас разорвет ее тело?! — и, мучительно извернувшись, вдруг увидела на этом столике начатый моточек ниток, кружево и воткнутый в него стальной крючок. Единственное ее оружие!

Кончиками пальцев она подцепила крючок, стиснула его в кулаке и принялась наносить удары в лицо, в шею Яцека, но он их будто и не ощущал. Нашарив наконец-то завязки панталон, он с торжествующей усмешкой победителя взглянул на свою жертву — и тут, в последнем проблеске сопротивления, Юлия изо всех сил вонзила крючок ему в глаз — весь, по самый краешек! — и едва успела увернуться от струи крови, хлынувшей на подушку.

Яцек замер, словно бы в недоумении уставясь на Юлию единственным выпученным глазом, а потом с тяжелым хрипом содрогнулся раз, другой… все слабее и слабее… и навалился на нее всей своей тяжестью. Неподвижной тяжестью.

Горло от запаха крови свела кислая тошнота. Юлия едва не лишилась чувств, но все же нашла силы спихнуть с себя Яцека и скатилась с кровати, простерлась на полу, с наслаждением ощущая прохладу гладких, добела выскобленных половиц. Унимая запаленное дыхание, торопливо оправила юбки, застегнула крючки лифа. Несколько крючков было оторвано, но все равно — какое наслаждение было вновь оказаться под защитой одежды! Она заботливо разгладила ладонями смятое платье, оглядела себя, не залита ли кровью, и пронзительно вскрикнула, обнаружив, что одна прядка ее светло-русых волос красная и влажная.

Схватив с того же столика ножницы (ах, жаль, не заметила их прежде!), ринулась к зеркалу, одним махом отхватила окровавленную прядь, швырнула на пол — и замерла, услыхав какое-то движение за спиной.

Опять, взвизгнув, кинулась к кровати, занося для удара ножницы… но ее «рукоделие» было уже закончено: Яцек лежал недвижно, один глаз его был мученически выкачен, а в другом среди сгустков крови поблескивал беленький краешек крючка, пронзившего его мозг.

Юлия тронула Яцека за плечо — сперва одним пальчиком, потом ладонью, потом потрясла… Он оставался неподвижен. Мертвенно-неподвижен!

— Господи милостивый! — пробормотала Юлия. — Что же… Я что же, убила его? Убила?..

— Таки да, барышня, — послышался с порога тихий голос. — Убили смертью! И слушайте: идемте отсюда!

Юлия обернулась, не веря ушам. И не поверила глазам: благообразный, толстощекий господин в широком пальто с пелериною стоял на пороге и, нетерпеливо постукивая тростью, твердил:

— Слушайте, барышня! Не стойте так, как будто у вас совсем отнялись ноги! Нужно бежать, иначе…

7

ЦВЕТОЧНЫЙ ТЕАТР ШИМОНА АСКЕНАЗЫ

Помнишь ли, ма шери,

Душку-колонеля?..

Ах, ком же вудрэ

Быть в его постели!

Мадам Люцина била по струнам, и хор подхватывал самую популярную в Польше со времен 1812 года песенку:

Ах, ком же вудрэ

Быть в его постели!

Мадам вдруг оборвала игру, резко повернулась к Юлии:

— А ты чего молчишь, Незабудка?

Та вздрогнула, пойманная на месте обычного своего преступления — задумчивости. Ответила глухо:

— Забыла слова.

— Как забыла?! — изумилась мадам Люцина. — Но ведь все помнят!

— А я забыла.

— Какая же ты после этого Незабудка, если все забываешь? — захохотала Ружа [30].

— Никакая, — сквозь зубы процедила Юлия, бросая на румяную Розу, фривольно развалившуюся в кресле, угрюмый взгляд.

— Вот именно. Ты просто Незапоминайка [31], — веселилась та.

— Надо думать, пан Шимон поспешил дать тебе это имя, — задумчиво протянула мадам Люцина. — Тебя следовало бы назвать русской дурой. Хамка, мужичка! Задаром ешь хлеб!

Гитара полетела в сторону, задев хорошенькую Фьелэк, то есть Фиалку, которая громко взвизгнула. Люцина нависла над Юлией, сидевшей на маленьком дурацком пуфике и, схватив ее за плечи, трясла, не давая встать:

— Ты мне надоела! И хорошо знаешь это! Вот уже который месяц ты ешь здесь хлеб из милости — ешь то, что зарабатывают другие девушки в поте лица своего…

— В поте своего тела, — перебила наглая Ружа, пользовавшаяся за свое усердие особым уважением мадам и знавшая, что ей все сойдет с рук.

— Вот именно! — подхватила мадам. — Все трудятся не покладая рук…

— Не сдвигая ног! — снова уточнила Ружа, поправляя розовое кружево розовой юбки, столь короткой, что ее полные ножки в розовых чулочках были открыты чуть не до колен.

Мадам невольно расхохоталась и зааплодировала: — Браво, Ружа! Ты, воистину, царица цветов.

Ружа тем временем шаловливо подмигнула Юлии, и та не смогла не улыбнуться в ответ: уже не раз бывало, что Ружа своими шуточками выводила Юлию из-под обстрела мадам. Правда, чаще всего она сама и подставляла незадачливую Незабудку, вернее, Незапоминайку, но тут же и выручала ее. Мадам, презиравшая мужчин, но любившая, чтобы (как говаривал в свои лучшие дни Шатобриан) за ее садиком поухаживала какая-нибудь яркая брюнетка, просто не могла оставаться равнодушной к прелестям черноволосой и синеглазой Ружи, которой было абсолютно безразлично, кто вдохнет ее аромат: мужчина или женщина, лишь бы платили. Правда, мадам Люцину Руже приходилось ласкать бесплатно, зато она считалась признанной фавориткой.

Собственно, мадам была всего лишь надсмотрщицей, дрессировщицей, вернее сказать, цветочницей этой клумбы, состоявшей из десятка молоденьких красоток, полек и евреек, притворявшихся польками. Юлия среди них была одна русская, но отношение к ней мадам было куда хуже, чем, например, к роскошной, ленивой Риве, которую здесь звали Пивонья, что означало Пион. Пивонье покровительствовал хозяин, пан Шимон Аскеназа: когда родители ее умерли, он привел девочку к мадам Люцине, чтобы училась ремеслу и могла зарабатывать себе «на хороший кусок хлеба», как любил говаривать пан Аскеназа. Да и всех остальных девушек приводил он: умирающих от голоду поденщиц, белошвеек, горничных — безработных сирот, выгнанных хозяевами за малую провинность, оставшихся без работы и этого самого куска. Пан Шимон являлся пред ними в самые тяжкие минуты жизни: на берегу Вислы, где бродила темноволосая Марыля (впоследствии Фьелэк), набираясь храбрости войти в реку, чтобы уже не выходить из нее; или на чердаке пустого дома, где Илена (она же Конвалия, Ландыш) надевала на шею петлю; или в грязной подворотне, где обезумевшая от голода Баська (Шаротка, то есть Эдельвейс) намеревалась за кусок хлеба отдаться первому встречному… Пан Аскеназа говорил, что его доброе сердце за версту чует чужое несчастье, чужую беду, в которой надо помочь, а потому он и появляется как раз вовремя, чтобы отвести очередную бедняжку к мадам Люцине, а там жалкая бродяжка недельку-другую блаженствовала в сытости, роскоши и безделье, если не считать обучения пению и танцам, а потом, совсем разнежась, оказывалась перед выбором: воротиться к своему первобытному состоянию или сделать самую малость — надеть красивое платье, сделать красивую прическу, принять новое красивое имя и в компании с другими красивыми девушками выйти вечером к красивым молодым людям, чтобы танцевать перед ними, изображая красивый цветок, а потом выбрать себе садовника, какой понравится. Пан Аскеназа называл свой приют для бродяжек изысканно: Театр Цветов, мадам Люцину — клумбой (роскошной или облезлой — в зависимости от настроения), а на самом деле это был самый настоящий maison de joiе [32] — обычный публичный дом с необычным антуражем. А потому, когда новенький «цветок» соглашался, ее спешно обучали несложным эротическим приемам. «Нет ничего лучше практики!» — говаривала мадам Люцина, которая для такого случая переодевалась в мужскую одежду и даже привязывала к передку искусное, выточенное из дерева и до блеска отполированное частым употреблением изображение мужского орудия средних размеров, которым, кстати сказать, избавлялись от всех преград непорочные девицы, попавшие в Театр. Ну а затем новообращенные «высаживались в клумбу», как цинично шутила многоопытная Ружа: выпускались к клиентам.

Девушки ели вволю, жили на всем готовом; им разрешали оставлять себе подарки «садовников»: хозяину шла только входная плата и плата «за услуги». И, насколько успела узнать Юлия, никто не спешил по доброй воле покинуть Театр: ведь некоторые из девушек были спасены паном Аскеназой не только от бедности, но и от полиции, и, выйди они отсюда, их ждала бы тюрьма. Как Юлию. Ведь она была самой отъявленной из отъявленных, отпетой из отпетых!

Ее искали. Она знала это со слов мадам Люцины, частенько, даже и на третий месяц после появления у них Юлии, заводившей разговоры о том, что убийца горбатого служки из церкви Ченстоховской Божьей Матери так и не найден. Доподлинно известно, что это женщина; ее даже видели возле дома: в синей амазонке, русоволосую, в компании с каким-то господином.

Произносила все это мадам Люцина, с упреком глядя на Юлию: мол, сама нагрешила, а добрейший пан Аскеназа оказался замешан! Впрочем, впрямую она ничего не говорила. Здесь вообще никто ничего не называл впрямую, недаром же бордель именовался Театром, посетители — садовниками, девки — цветочками. В обычае были следующие эвфемизмы: «обрывать лепестки» означало тут процедуру, которую мадам Люцина проделывала с девственницами, готовя их к работе; «срывать цветок удовольствия» — принимать клиента один на один; «слизывать росу» — выполнять любимую эротическую причуду мадам Люцины; «собирать букет» — предаваться ласкам втроем, вчетвером, впятером; «плести венок»… о, это было нечто, только созерцание (даже не участие в нем!) коего повергло Юлию в жесточайшую нервную горячку, едва она успела оправиться от простуды, которую подхватила, когда они вдвоем с невесть откуда взявшимся Аскеназой торопливо шли, почти бежали из дома, где остался убитый Яцек, через Подвале на улицу Широкий Дунай, обходя людные места, и дул ветер — какой ветер! Юлия привыкла видеть Варшаву городом учтивых, лукавых мужчин и прелестных, кокетливых женщин, городом улыбчивых лиц; той ноябрьской ночью она была поражена: куда же делись улыбки?! Их, точно по мановению волшебной палочки, сменили злобные, грязные, жестокие люди. Казалось, они, подобно неким чудовищам, ждали темноты, чтобы появиться и начать свершать свои черные дела. И еще казалось, что, как в сказке, все изменится с первым же криком петуха, исчезнет ужас… Но ужас и днем не исчез — он просто был теперь ярко освещен.

Яцек был порождением этого ужаса; те следы разрушений, которые видела Юлия здесь и там, и кровь, пятнавшая мостовую, и задыхающийся шепот Аскеназы, причитавшего на ходу:

— Все кричат на евреев, что они продали Христа, и я вот думаю: может, какой один еврей когда и продал немножко Христа, иначе почему и откуда на наших евреев вдруг выскочило такое?! Побили вместе с русскими! Ну, я понимаю: Абрам Гопман — он человек зажиточный, ростовщик, там было что, где, куда хорошо положено! Ну, хорошо: Мойша Каганович, золотых дел мастер — это голова! Это богатство! Он мог злотыми вымостить свой нужник, и стены нужника, и потолок изнутри и снаружи, да еще хватило бы на дорожку, ведущую к дому! Хорошо, у них было чем набить карманы, — таки да! Еврей знает: когда поляки бьют русских, когда русские бьют поляков, еврей должен пошире открыть свой кошелек, надеть ермолку и читать Талмуд, уповая на милость Иеговы. Но скажите мне заради вашего Христа, почему погиб смертью Рафка Арбитман? Он разной ветошью торговал-продавал, шлялся туда-сюда, у него и брать-то нечего, — его за что убили?! Будто бы он был шпион у господина генерала Бушкова, служил русским. Слушайте меня! Рафка Арбитман — шпион?! Да вы с меня смеетесь! Чтобы еврей помогал русскому бесплатно! Если бы Рафка был шпион, он не ездил бы на своей таратайке! Рафка Арбитман ездил бы в карете, в парчовых подштанниках ходил бы, если бы он был шпион!

Юлия почти не слушала: ледяной ветер пробрал ее до костей, лицо пылало, бил озноб, а потому, едва они добежали до хорошенького особнячка на улице Широкий Дунай и им отворила дама лет тридцати с ярко-рыжими кудрями (мадам Люцина), Аскеназа велел прежде всего уложить «бедную девочку» в постель и вылечить. «Но не трогать! — грозно присовокупил он. — Все потом!» Юлия поначалу ничего не поняла. Смысл сего предостережения сделался ясен позднее.

Ходила за нею при болезни глухонемая придурковатая служанка, да и Люцина изредка появлялась, спрашивала о здоровье, однако сама ни на какие вопросы не отвечала: ни где Юлия очутилась, ни когда сможет уйти, ни когда появится пан Аскеназа. «Сперва поправляйся!» — одна была на все отговорка. В комнате, где поместили Юлию, был книжный шкафчик, доверху набитый романами с картинками самого откровенного содержания, от древних «Золотого осла», «Искусства любви» и «Дафниса и Хлои» до новейшего Баркова с его Лукой Мудищевым, который преследовал Юлию в кошмарах, то и дело меняясь похабным обличьем с покойником Яцеком. Разумеется, она прочла все эти книжки — сперва от нечего делать, а потом из разыгравшегося любопытства, немало пополнив теорией запас своих практических знаний и поняв, что первый опыт любви получила от человека в сем деле незаурядного.

Как догадалась Юлия потом, со временем, книжки сии оказались в ее покое не без умысла: хитроумная Люцина исподволь подготавливала новенькую к тому, что ей предстоит увидеть. И все же «венок» оказался слишком сильным впечатлением!

Юлии в тот вечер не спалось. До смерти невмоготу сделалось сидеть в душной, пыльно-плюшевой спаленке, размышлять о своей переломанной жизни, искать будущего, печалиться о прошлом — и развлекаться чтением книг, которые против воли так задорили ее умело разбуженное Зигмунтом естество, что Юлия с трудом отгоняла от себя непрошеные видения, от которых похотливая судорога не раз и не два сводила ее чресла. Итак, она запахнулась в бархатный синий халатик, заплела косы и осторожно вышла из своей комнатки, желая разведать наконец-то, где она находится и нельзя ли отыскать свою одежду и сбежать отсюда?!

Она очутилась в полутемном тихом коридоре, а пройдя шагов десять, увидела лестницу и услышала отзвуки веселых голосов и смеха. Сначала Юлия вернулась и подергала несколько дверей, выходивших в коридор. Все были заперты на ключ, ничего не оставалось, как спуститься по лесенке и поглядеть, что за шум внизу. Так она и поступила. Оказавшись перед задернутой портьерою, Юлия отвела краешек ее и увидела нечто, от чего у нее подкосились ноги.

На круглом большом и низком столе, устланном подушками и покрывалами, возлежали попарно шесть красивых обнаженных девиц, одна внизу, другая на ней, целуясь и лаская друг друга. Изрядно пополнившая свое образование Юлия догадалась, что видит лесбийские забавы, воспетые изысканной Сафо. Однако это было еще не все. Девицы устроились так, что ноги их были широко разведены и сокровенные места каждой — разверстые, жаждущие — доступны взорам и восставшему блуду тех молодых мужчин, каждый из которых, испуская восторженные стоны, попеременно удовлетворял двух девиц, снуя из одной раковины в другую.

Не веря глазам своим и не в силах отвести их, всматривалась Юлия в бесстыдное действо. Мужчины были все на подбор молодые красавцы, особенно один: стройный, золотоволосый, кудрявый. Он стоял спиной к Юлии, и она невольно задержала взгляд на его фигуре Аполлона, которую портили только тощие, чрезмерно волосатые ноги сатира. В этот миг мужчина так буйно вторгся своим раскаленным естеством в верхнюю девицу, что та не выдержала натиска и рухнула на свою напарницу. Мужчина, матерясь, вскочил сверху, не упуская удовольствия, и на столе-ложе образовалась такая разнузданная свалка, что это зрелище оказалось непосильно для Юлии: лишившись сознания, она рухнула на пол под дверью комнаты в самый пик царившего там блудодейства.

Здесь ее и нашла мадам.

* * *

Почти месяц провела Юлия, не вставая с постели, а когда доктор признал, что горячка пошла на убыль и угрозы жизни и здоровью больше нет, к больной явилась мадам Люцина и повела на нее столь прямую атаку, что Юлии сперва показалось, будто слова этой рыжей красивой женщины с беспощадными черными глазами — тоже порождение бреда. На первый раз Люцина сообщила, что служка Яцек был ближайшим сподвижником Петра Высоцкого — преподавателя строевой подготовки школы подпрапорщиков и лидера варшавского мятежа, — а потому революционеры, теперь крепко державшие власть в руках, поклялись, что перевернут город, но отыщут убийцу. При всей доброте своей пан Аскеназа не намерен более рисковать и держать у себя разыскиваемую полицией особу, к тому же русскую, хладнокровно лишившую жизни своего любовника, поляка-патриота.

— Он мне не любовник! — с отвращением вскричала Юлия. — Он хотел изнасиловать меня!

Голос ее оборвался рыданием, но лицо мадам Люцины выразило искреннее недоумение и даже ужас:

— Всего-навсего?! И за это… за такую малость лишить человека жизни?!

У Юлии началась истерика — и Люцина удалилась, сочтя, что на сегодня довольно.

Явившись назавтра, мадам с удовлетворением отметила на лице больной следы слез и страха и небрежно бросила на постель пачку бумажек, испещренных цифрами. Повертев то одну, то другую, Юлия наконец-то поняла, что это счета — и суммы на каждом стояли немаленькие. Люцина плотоядно улыбнулась:

— Вижу, ты все поняла, дитя мое! Да, это суммы, которые ты должна пану Аскеназе. За лекарства, за визиты пана доктора, за уход, за питание, за постель, за сиделку. За все. Не стану называть цифры — они таковы, что и здорового с ног собьют, а ты еще слаба! Скажи, Юлька, что будем делать?

— Я верну! — горячо вскричала Юлия. — Я вам все верну!

— М-да? — холодно воззрилась на нее мадам. — И каким же это образом?

— Мне нужно добраться до своих, найти родителей. Они богаты! Они вам все вернут!

— Если они живы, — уточнила Люцина. — Если захотят отплатить добром за добро «презренным полячишкам». И если вообще когда-нибудь еще кацапы войдут в Варшаву, чего Бог не допустит! Нет, не допустит! — Она всей ладонью перекрестилась размашистым католическим крестом с такой уверенностью, как будто Бог только что пообещал ей это. — Слишком много если! А если хоть одно из них не сбудется?! Пан Шимон не уполномочил меня рисковать!

— Что же делать? — убито шепнула Юлия, воспитанная в понятии, что залезть в невозвратимые долги — это самое ужасное, что может сделать русский дворянин. Боже мой, как презирали отец с матерью тех, кто не платил по счетам лавочников, портных, владельцев конюшен, кто не отдавал карточные проигрыши, закладывал имения, снова и снова влезая в невозвратимые долги! «Продай все с себя, — не раз говорил отец, — но чужое верни!» А что могла продать Юлия, если даже сорочка на ней была чужая? Да хоть бы и своя: за ее амазонку разве много дадут?

— Что же мне делать?

— Да ничего особенного, — хмыкнула мадам Люцина. — Всего лишь заработать эти гроши да злотые!

Юлия растерянно моргнула. Работница из нее была, конечно, аховая, но все же благодаря старой Богуславе она выросла не вовсе белоручкой, а посуду мыть или пол скрести, надо полагать, — премудрость не столь уж хитрая. Что позору ни в каком труде нет, Юлия с малолетства усвоила, а потому она, облегченно вздохнув, сказала:

— Я на любую работу готова!

Мадам Люцина с трудом изобразила довольную улыбку. Ей вообще не нравились такие худышки, к тому же сероглазые да русоволосые — бесцветные, к тому же — русские, поэтому ей не хотелось самой опробовать новенькую, а значит, сочувствия она у мадам не вызывала… И бережного к себе отношения не заслуживала. Кроме того, застарелый порок всегда узнает добродетель (пусть и оступившуюся ненароком!) по тайному стыду, который она в нем производит, а мадам Люцина терпеть не могла стыдиться чего-то и кого-то, тем паче — какой-то приблудной кацапки. Было бы лучше, если бы девка заартачилась и ее нужно было бы образумить оплеухой, а то и двумя-тремя!

— Ты женщина? — спросила Люцина напрямик, и Юлии почудилось, будто она ослышалась.

— Что?! Разве я похожа на мужчину?

— Дура! — беззлобно ругнулась мадам. — Мужичка! Я имею в виду, ты уже с кем-нибудь…

Тут она употребила глагол столь прямой и грубый, что в памяти Юлии вмиг возник Яцек со своим кузнечным молотом между ног, и судорога отвращения прошла по ее лицу.

Ясно, что имеет в виду мадам: утратила Юлия девственность или нет? Странно, какое это может иметь значение для прислуги? Или… Или это она сама все себе напридумывала, а Люцина прочит ее вовсе не в прислуги! В памяти возникли сплетенные тела на плюшевом столе, запах похоти, крики похоти… И ее осенила догадка столь ужасная, что она даже не дала себе времени подумать: слетела с постели и опрометью кинулась мимо Люцины в притворенную дверь. Но мадам была начеку и, поймав ее за край пеньюара, с такой силой рванула к себе, что Юлия навзничь опрокинулась на ковер. В одно мгновение мадам навалилась на нее и наконец-то вкусила удовольствия: с оттяжкой хлестнула по щекам и раз, и другой, и третий… Остановилась с трудом, и то лишь потому, что вообразила, во что превратится это лицо после таких ударов! А ведь девке нужно работать!

Стиснув железной правой рукой запястья Юлии, она придавила коленями ее ноги, не давая вырваться, а левой рукою пошарила в ее сокровенном с бесцеремонностью евнуха, который на невольничьем базаре покупает рабыню для гарема своего господина. Юлия со стоном забилась, затрепыхалась, но мадам Люцина была слишком опытной лесбиянкой, чтобы не знать, как отворяются врата к блаженству женского тела. Но она не могла не понимать, что Юлия бьется под ней вовсе не в экстатических судорогах, а потому, что всеми силами пытается противиться им, и недовольно выкрикнула:

— Ты не только убийца, но и воровка! Неблагодарная тварь! Хотела убежать — а это все равно что украсть потраченные на тебя деньги! А ведь пан Шимон был так добр к тебе, он спас тебе жизнь! Что, большая трудность для тебя отдаться двум-трем панам — богатым, щедрым, молодым, красивым, которых к тому же ты сама выберешь среди других! Заработать за несколько дней кучу денег, которых хватит и долги отдать, и купить бумаги на выезд из Варшавы! Доберешься до своих — и никто никогда ничего не узнает! А ты все забудешь и станешь свободна, и не отплатишь злом за добро! — убеждала мадам. — Можно подумать, тебя обрекают на мучения! Между прочим, некоторые вполне добропорядочные женщины, даже из дворянского сословия, несчастливые в супружестве, но все же не умеющие обойтись без любви, порою улучают минутку и приходят к нам под вуалью: сорвать цветок-другой на клумбе, а то и сплести венок. Глядишь, и ты войдешь во вкус, распробовав все удовольствия!

Мадам бормотала еще что-то, но Юлия не слушала.

«Станешь свободна. Доберешься до своих. Все забудешь!»

Эти слова Люцины неумолчно звенели в голове. А умелый палец, неутомимо ласкавший ее естество, лишал желания противиться. Желание охватило ее — желание слиться с мужчиною так же пылко и самозабвенно, как она слилась с Зигмунтом в душной тьме, настоянной на запахе его страсти.

«Молодой, красивый… которого к тому же ты выберешь сама!» А вдруг повезет, и Юлии достанется тот белокожий золотоволосый красавец, которого она видела мельком. Он чем-то напомнил ей Адама, мысли о котором она все время гнала от себя. Отогнала и сейчас. С таким красавцем это будет не так страшно, не так стыдно. И никто не узнает! И это будет всего несколько раз! А потом — свобода.

— Но только не больше двух-трех мужчин? — всхлипнув, уточнила уже покорная Юлия. Довольная мадам Люцина тут же убрала нескромную руку, с усилием поднялась, разогнув спину и, отряхивая колени, деловито подтвердила:

— Не больше двух-трех! — на самом кончике языка удержав готовое сорваться: «Десятков. Если не сотен!»

* * *

Теперь Юлию называли Незабудкой (если поглубже заглянуть в головку коварной мадам Люцины, станет ясно, что для нее это был наиболее невзрачный цветок — его имя и получила «бесцветная кацапка»). Каждый день она теперь проводила с девицами, готовя новый спектакль: всякому цветку предстояло поведать о себе гостям какую-нибудь задушевную историю, вернее, изобразить с привлечением того «садовника», который придется ей по нраву. У мадам Люцины была интереснейшая книга — собрание легенд и преданий о самых красивых цветах в мире. Автор, наверное, в гробу переворачивался, когда эти древние сказания становились основой для весьма откровенных эротических придумок.

Конечно, проще всего было Руже — то есть Розе. Ведь об этом цветке более всего легенд. Как рассказывали Незабудке болтливые цветочки, на прошлой премьере Ружа изображала красивейшую из индийских женщин, Лакшми, которая согласно мифу родилась из распускающегося бутона розы. Вишну, охранитель Вселенной, увидев эту обворожительную красавицу, укрывавшуюся в своей прелестной розовой колыбельке, увлеченный ее прелестью, разбудил ее поцелуем и таким образом превратил в свою супругу. Надо ли уточнять, что в Театре все обстояло куда забавнее? На плюшевый стол с пришитыми к нему шелковыми лепестками укладывалась Лакшми — вовсе голая Ружа, а роль Вишну исполняли все посетители, поочередно проникая к Руже — отнюдь не только поцелуями! — и проникая в ее услужливо разверстое лоно до тех пор, пока все не были удовлетворены и обессилены. Ружа славилась своей выносливостью: она могла выдержать натиск десяти-пятнадцати мужчин, потом требовался небольшой перерыв, после чего она снова с удовольствием разводила ноги перед отдохнувшими садовниками. И, как правило, сдавались мужчины, а не красотка Ружа, которую восхищенная мадам Люцина сравнивала с Теруань де Мерикур — неутомимой шлюхой времен Французской революции. Мадам лелеяла замысел поставить спектакль о Теруань и ее любовниках, а следующий — про знаменитый Летучий легион придворных шлюх Екатерины Медичи: с точки зрения мадам, цветочные забавы уже приелись и теряли свою остроту. Так что дебют Незабудки приходился на закрытие гастролей перед началом новых репетиций.

Ее мизансцена была основана на трогательном рассказе о влюбленной девушке, которая, разлучившись с другом сердца, подарила ему букет незабудок: жизнь была к ней немилостива — после болезни она ослепла; прошли долгие, долгие годы — и вот однажды, услышав в своем доме незнакомые шаги и почувствовав запах незабудок, она узнала возлюбленного, который вернулся к ней с букетом этих цветов. Прихотливый ум мадам Люцины измыслил следующий эротический вариант: Юлии, вернее Незабудке, следовало избрать себе садовника и отдаться ему (щадя стыдливость и неопытность дебютантки, дозволялось уединиться с ним в отдельной комнате), затем, при погашенных свечах, ей надлежало отыскать этого человека среди всех остальных мужчин — по запаху или на ощупь, это уж как в голову взбредет. Найдя, предстояло вновь соединиться с ним в постели, — на этом «первый урок» был закончен. Все казалось вполне просто, если бы не два «но»: запрещалось метить садовника духами — это раз, и два — если Незабудка ошибалась и выбирала не того, ей предстояло исправлять свою ошибку все тем же традиционным способом, а потом продолжить поиск до его успешного завершения. И сколько раз Незабудка ошибется, столько раз и исправит ошибку.

Юлия ужаснулась, выслушав эти условия, но мадам Люцина сумела ее успокоить: ведь все дело во внимании и памятливости. Здесь в ее же интересах показать себя истинной Незабудкой, а не Незапоминайкой. Ведь не так уж сложно отличить одного любовника от другого.

У Юлии было на этот счет свое мнение, но она только голову опустила и промолчала, отчетливо сознавая, что выхода нет — придется стерпеть все, что уготовано Судьбою. Она была совершенно сломлена одиночеством, беспомощностью, приемами убеждения, принятыми у мадам Люцины; сломлена бесцеремонностью, с какой накануне пан Аскеназа вошел в комнату, где Юлия мылась, и когда она с воплем выскочила из ванны, пытаясь завернуться в простынку, добродушно сказал:

— Ничего, ничего, детка! Не надо бояться старого пана Шимона. Слушай меня. Представь, что это твой дедушка. Или папа. Или доктор. Да еще и евнух! Ну кем еще должен назваться пан Шимон, чтобы ты перестала его бояться?

С этими словами он сорвал с Юлии жалкую тряпицу, в которую она тщетно силилась закутаться, придирчиво оглядел ее стройное тело, покачал головой:

— Плохо кушаешь! Сзади совсем нет за что приятно подержать! — и тут же расплылся в улыбке: — Зато с таким декольте можно завоевать армейский корпус! — И, помахав Юлии на прощание пухлой ладонью, со словами: — Мой патрон будет доволен! Ты шекель, который может принести на проценты меру золота! — удалился, оставив Юлию в полном недоумении — считать себя оскорбленной или польщенной, плакать или смеяться.

Она задумчиво вернулась в ванну, домылась — и тут почувствовала, что после визита Аскеназы ей стало легче. Для старого еврея она была всего лишь разменной монетой, которая могла принести прибыль. Он ничуть не хотел оскорбить душу, ранить ее сердце — так за что же на него обижаться? К тому же это ведь он дал ей приют; он увел ее, совершенно ошалевшую, почти обеспамятевшую, из окровавленной комнатки, где валялся страшный, непристойный труп Яцека…

Права Люцина — Юлия должна, обязана отплатить ему добром за добро. И если слово «добро» в понимании Аскеназы то же, что деньги, Юлия даст ему эти деньги. А потом вычеркнет дни, проведенные в этом «Театре», из своей памяти, словно их и не было вовсе!

И она принялась энергично намыливаться, постаравшись ни о чем больше не думать, но была все же одна мысль, которая не оставляла ее, не давала покоя: каким же образом и почему пан Шимон так вовремя очутился в доме старой Богуславы?

А кстати — что это за реплика про его патрона? Выходит, «Театр цветов» принадлежит не пану Шимону? Аскеназа работает на какого-то хозяина? На кого?

8

САДОВНИК-БРЮНЕТ

Хор только что завершил традиционную — про «душку-колонеля», и раздались звуки рояля. Мадам Люцина придержала Юлию за дверью:

— Ах, какая божественная, божественная музыка!

Мелодия и впрямь была прекрасна. Гармонию звуков не могла испортить даже плохая игра.

— Полонез Огиньского! — вздохнула мадам. — Говорят, пан Михаил-Клеофас был лучшим композитором среди дипломатов и лучшим дипломатом среди композиторов!

Полонез Огиньского… Адам обожал его. А князь Никита Ильич не упускал случая припомнить другого Михаила Огиньского, Михаила-Казимира, гетмана Литовского, лидера польских конфедератов, которого в пух и прах разбил Суворов в семидесятых годах, так что пан гетман без памяти бежал во Францию, зарекшись отныне называть русских «быдлом«.

Юлия поджала губы. Ох, не вовремя, не к месту пришли эти воспоминания! Нет, прочь!

Тряхнув головой, она решительно шагнула в комнату, так, что мадам Люцина даже замешкалась от неожиданности. В этот вечер дебюта Незабудки в парадной зале было не очень многолюдно: на премьеры приглашались только свои люди, постоянные клиенты, которые удостаивались чести сорвать первые цветы удовольствия: не более семи-десяти человек. В центре возвышался знаменитый стол для «плетения венков» — обитый красным плюшем, похожий на окровавленный жертвенник.

Сейчас на нем под музыку Огиньского, которую выбренькивала на рояле рыжеволосая Пивонья, облаченная в алый шелк, лениво извивалась Ружа в обнимку с каким-то садовником. Взгляды, которые она дарила молодому человеку, были бы способны растопить небезызвестный Ледяной дом, и возбуждение, охватившее садовника, было видно всякому: ведь на его теле не было и лоскутка! И Юлия оторопела на пороге, осознав: в отличие от девиц, разодетых в свои цвета, все мужчины были голым-голы, хотя спектакль еще не начинался. Она невольно зажмурилась, но мадам Люцина железным перстом толкнула ее в бок: «Не стой столбом, мужичка!» — и та открыла глаза, изобразила улыбку, помахала рукой — все как ее учили! — молодым людям, которые тотчас окружили ее и принялись осыпать комплиментами ее голубой наряд, ее фигуру, ее волосы. Никто не прикасался к Незабудке, таково было суровое правило Театра: пока дебютантка не выбрала себе садовника, рук не распускать. Молодые люди даже держали их за спиной на всякий случай, однако другие части их тел, бесстыдно восставшие торчком, выдавали восторг перед обнаженными чуть ли не до бедер стройными ножками Незабудки и ее пышными грудями, едва не выпадавшими из корсета: корпус не корпус, но полвзвода декольте Незабудки уже явно соблазнило!

Юлия словно в тумане видела окружавших ее самцов, готовых к немедленному совокуплению. Только трое еще не присоединились к сборищу ее почитателей и сидели у рояля; один поглаживал спину играющей Пивоньи, а двое других были увлечены беседою. И Юлия едва не расхохоталась истерически, услыхав, что эти мужчины, сидящие в гостиной публичного дома, самозабвенно превозносят до небес французскую армию, Французскую революцию, а также гильотину, в которой видели спасение страны, и не только Франции — Польши тоже. Речи Посполитой, свергнувшей гнет России, надлежало непременно обзавестись гильотиной, на которую будут сведены все оставшиеся в Польше русские — и все пленные, захваченные в разразившейся войне.

— Кроме великого князя Константина! — со смехом воскликнул один из беседующих, и голос его показался Юлии знакомым. — У этого кацапа и впрямь великая душа: он без боя отдал Варшаву варшавянам!

— Вопрос — кому? — пробормотал первый. — Никто этого не знает. На престол могут втащить кого угодно.

— Да не все ли равно? Пусть и впрямь Польша станет аристократкой, пусть ее королем станет Чарторыйский, пусть австрийский принц — лишь бы она была независимой от проклятой России!

— Вы что, еще не читали манифест революционного сейма от 20 декабря? Лелевель [33] там расшаркался: «Нами не руководит никакая национальная ненависть к русским, представляющим собою, как и мы, великую ветвь славянского племени». Как вам это нравится?! Добрососедство с великой Россией! Это ли не предательство?! Так что, друг мой, словечко «проклятая» становится немодным.

— Поистине, среди русских хороши были только пятеро повешенных в Санкт-Петербурге после событий на Сенатской площади и их сотоварищи, звенящие кандалами в Нерчинске. Будь моя воля, я бы всю Россию заковал в кандалы!

Как ни отвратителен был Юлии предмет их беседы, она невольно прыснула: два молодых человека, явившихся почесать блуд в бордель, беседуют о политике, выплевывают бессильную злобу, словно забыв, куда пришли, зачем пришли, словно забыв, что оба вовсе голые! Голые esprits forts [34]!

— Господа, господа! — похлопала в ладоши мадам Люцина, и Пивонья прекратила терзать рояль. — Нынче в нашем милом театре премьера. Представляю вам очередную дебютантку. Ее имя…

Она помедлила и этого мгновения как раз достало, чтобы двое беседующих прервались, обернулись к девушке в голубом, взглянули на ее со вниманием — и один из них изумленно воскликнул:

— Юлия!

И ей тоже хватило этого мгновения — чтобы увидеть его лицо, и узнать, и понять, что теперь она окончательно погибла, ибо это был… Адам.

Адам!

Золотоволосый красавец, словно изваянный из мрамора, стройный, изящный… а ноги-то у него какие тощие и кривые, словно от другого тела отрезаны! Вот странно — Юлия не замечала этого прежде, когда он был одет. И почему-то сплошь поросшие густым черным волосом до самых чресел!

Откуда он здесь?! Как он здесь?! Зачем?!

«Да за тем же, зачем и прочие, — холодно усмехнулась Юлия. — И, верно, он здесь завсегдатай — ведь на премьеры зовутся только «друзья дома»!»

И память тут же подсуетилась: вытащила из-под спуда тщательно запрятанное, старательно забытое зрелище совместного похабства, творимого на алом плюшевом жертвеннике. Это ведь Адам был тогда среди прочих! Это его видела Юлия перед тем, как лишилась чувств! Он и его бесстыдство были причиною ее болезни, он, Аполлон с ногами сатира! Верно, и душа его такова — похотлива, блудлива.

Она-то мучилась угрызениями совести, изнемогала от стыда, ощущала себя предательницей, потому что введена была в роковое заблуждение тьмой, и ночью, и своей любовью к нему! А он, расточая ей нежнейшие признания, через час бежал сюда и валялся с распутной Ружей, ленивой Пивоньей, глупышкой Фьелэк — да и со всеми с ними враз. С него станется! Ах, потаскун, пакостник, блудодей, кощунник! Да как он смел глумиться над любовью! Вот сейчас Юлия скажет ему! Все скажет, что думает! Ведь, если порассуждать, она здесь очутилась из-за него. Он сейчас узнает, что совершил!

Юлия уже набрала в грудь воздуху, оттачивая словцо поострее, уже хищно блеснули ее глаза, она уже приоткрыла рот, готовясь обрушить на Адама град упреков и оскорблений, — да так и замерла, словно подавилась своими же словами, ибо внезапная мысль, пронзившая ее, была ядовитее змеиного укуса: а что будет, если Адам в ответ назовет фамилию ее отца? На свой позор она уже закрыла глаза, но позора этой отважной, честной фамилии вынести не сможет! Господи, не допусти!..

— Юлия, Боже правый! — повторил между тем Адам, и недоверчивое изумление на его лице сменилось кривой усмешкою.

— Ты здесь?! Так значит, Сокольский ошибался, говоря, что ты, что ты дочь… — У него перехватило горло, и как ни была напряжена, потрясена Юлия, она не смогла не заметить, что рука Люцины вдруг ощутимо задрожала, и мадам испуганно воскликнула:

— Проше пана, здесь нет имен! Здесь только цветы и садовники! Нашу дебютантку зовут…

— Юлия! — бормотал Адам, обратив на слова мадам Люцины не более внимания, чем на мушиное жужжание. — Так значит, ты лгала мне все это время?! Лгала с утонченным бесстыдством?! Ты просто шлюха, а не племянница горничной у Аргамаковых, или за кого ты там себя выдавала, и уж тем паче не та, за кого принял тебя Сокольский?! А он-то клялся, что невзначай обесчестил тебя, что должен отыскать, что ты теперь от него никуда не денешься! Поделом ему! Хорошенькое его ожидает разочарование, когда он узнает, что ищет шлюху, а вовсе не дочь русского…

— Проше пана Кохайлика! — истерически взвизгнула Люцина, и Юлия не вдруг сообразила, что Кохайликом в цветочном Театре кличут Адама, и не только за его фамилию Коханьский, но, верно, и за неутомимость в любодействе. — Проше пана Кохайлика! Мы не называем никаких имен! Сей новый на нашей сцене цветочек зовется Незабудкою, и сейчас ей надлежит избрать себе садовника, чтобы удалиться с ним в покои, а потом узнать его по запаху в темноте среди прочих. Итак, Незабудка, приглядись, выбери: будет ли у тебя садовник — блондин, садовник — брюнет, рыжий, шатен, русый? Ты должна быть внимательна!

Мадам Люцина, не останавливаясь, тараторила остальные правила игры, встречаемые смехом и восторженными криками гостей. Они оставляли других девиц и выстраивались перед Юлией, поигрывая чреслами и выставляя напоказ знаки своих мужских достоинств, словно это был редкостный товар, который предстояло ей как следует оглядеть и ощупать, прежде чем оценить — и сделать свой выбор.

Мадам Люцина подтолкнула Юлию, но та стояла будто к полу приклеенная, не сводя глаз с тонкого, красивого лица Адама, на которое медленно восходила лукавая улыбка, а глаза зажигались похотливым огнем.

— О, так ты должна выбрать себе садовника?! — промурлыкал он. — Сделай милость, окажи мне эту честь, пусть у тебя будет садовник-блондин. Выбери меня, и клянусь, Незабудочка, ты этого никогда не забудешь!

В нем просыпалась чувственность, и весомое доказательство сего неудержимо восставало из густой черной шерсти, покрывавшей его бедра.

«Меня сейчас вырвет! — с ужасом подумала Юлия. — Прямо сейчас! Я больше не могу!»

Она отшатнулась от Адама и наткнулась на стоявшего рядом мужчину — того, с кем он беседовал о гильотине. Она его и не разглядела толком, да и теперь было все равно, только бы оказаться подальше от этого Кохайлика, внушавшего ей даже не отвращение — какой-то темный ужас, поэтому она схватила за руку этого незнакомца и напористо повлекла за собой прочь из залы, сопровождаемая улюлюканьем, хохотом и непристойными пожеланиями оставшихся ни с чем гостей.

— Садовник-брюнет! — оповестила всех Ружа. — У Незабудки садовник-брюнет!

Краем глаза Юлия успела увидеть, что Адам ринулся следом, однако мадам Люцина проворно заступила ему путь.

— Так у нас не принято, пан Кохайлик, — сказала она тихо, но твердо. Ни на миг не замешкавшись, Адам попытался оттолкнуть мадам, но та вцепилась в проемы двери и стояла непоколебимо, как скала.

— Так у нас не принято, — повторила Люцина, и в голосе ее зазвенел металл. — Или вы хотите, чтобы пан Аскеназа закрыл для вас кредит в нашем Театре?

«Ох, да он даже блудит в долг, этот загонов шляхтич!» — с презрением подумала Юлия, а что было в парадной зале потом, узнать не удалось: перед нею оказалась дверь ее опочивальни, куда она и вбежала, волоча за собой своего избранника.

Захлопнула дверь, повернулась, бурно дыша, взглянула, наконец, на того, с кем ей предстояло сейчас разделить ложе… Да так и села на кровать, ибо ноги подкосились.

Поистине нынешний вечер выдался неистощимым на неожиданные встречи! «Садовник-брюнет» тоже оказался знакомым Юлии. Это был Валевский.

* * *

— Пан Ал… пан… — заикаясь проговорила Юлия, и он ответил почти так же, как там, на станции, где она увидела его впервые:

— Зовите меня лучше пан Флориан. Это имя не хуже прочих! И весьма соответствует обстановке [35]!

При этом он хихикнул, и Юлия, приглядевшись, поняла, что ее «садовник» изрядно пьян. Его даже пошатывало, взор блуждал, а рассеянное выражение лица доказывало, что он видит происходящее вполглаза и слышит вполуха.

«Может, он сейчас свалится и уснет, и все обойдется?» — с надеждой подумала Юлия, однако расчеты ее тут же и рухнули: пан Флориан с некоторым усилием вынудил оба глаза не разбегаться в разные стороны, а вперил их в грудь Юлии и, пробормотав:

— Что-то на тебе больно много лепестков, Незабудка! — принялся срывать с нее одежду столь сноровисто, что оторопевшая Юлия ощутила себя луковкой в руках опытного повара: уже через мгновение шелуха платья была с нее сорвана, остались только голубые чулочки с подвязками. Они-то и произвели на пана Флориана наиболее возбуждающее воздействие: застонав, он сильным толчком опрокинул Юлию на кровать, подхватил под колени и вторгся меж них.

«Ну, хотя бы удовольствие я наконец-то получу!» — изо всех сил стараясь быть циничной, подумала Юлия и зажмурилась, но память-предательница вдруг нарисовала перед ней брови вразлет, чеканный профиль, темно-серые глаза и твердые губы Зигмунта Сокольского, и сладостная истома против воли наполнила лоно влагой ожидания…

Не тут-то было. Пан Флориан, стоя на коленях, пытался протолкаться в жаркое женское естество, помогая себе руками, причиняя боль Юлии, однако сколь ни тщился, все время выпадал из нее.

— Черт! — с ненавистью сказал он наконец и опрокинулся на спину рядом с Юлией, поняв бесплодность своих попыток, — такого со мной еще не бывало!

Она подавила вздох не то облегчения, не то разочарования и с усилием отогнала воспоминания о ночи на почтовой станции.

Кажется, дело складывается не так плохо. Сейчас пан Флориан уснет — и все останется шито-крыто.

Однако он не засыпал, а просто лежал рядом с Юлией молча, изредка трогая ее тонкое колено и тихонько посапывая, а она с трудом удерживалась, чтобы не захихикать от щекотки и боялась только одного: что он потребует «взлелеять свой росток». С некоторыми приемами сего «цветоводства» мадам Люцина в теории ознакомила Незабудку, но применять их на практике у ней нимало не было охоты. Но вдруг пан Флориан тяжело задышал и привскочил над Юлией.

— Ох, скорее, скорее! — с беспокойством прошептал он, выкатывая свои черные глаза и раскидывая ей ноги пошире. — Мой маленький капрал готов к штурму! Скорее открой ворота крепости, не то он опять опустит свой таран!

Юлия не смогла сдержать смеха, но тут же воспоминание о теле Зигмунта, слившемся с ее телом, вновь лишило ее сил. Она с готовностью приняла в себя мужскую плоть, однако… однако, лишь коснувшись ее, пан Флориан задрожал, заерзал, тихонько завыл — и стремительно изверг в Юлию свою похоть и свою слабость.

Через мгновение он скатился с нее, буркнув что-то, а может, довольно рыгнув, повернулся к ней спиной — и уснул так внезапно, будто умер, — и только громкое сопенье выдавало, что он вполне жив.

* * *

Юлия лежала на спине, все еще согнув колени, совершенно ошеломленная открывшейся ей истиной: оказывается, не все мужчины доставляют женщине наслаждение! Не могут? Не хотят? Не умеют? Значит, не все мужчины одинаковы в постели, не все такие, как Зигмунт, который старался не только для своего блага, но и для своей незримой любовницы. Может быть, он вообще единственный…

От этой мысли новая волна ненависти к Сокольскому захлестнула Юлию. Да как он смел осведомить Адама о случившемся?! Как он смел говорить о Юлии так, словно она — его вещь, его крепостная девка?! Как он смел неотвязно присутствовать в ее мыслях, вплоть до того, что даже сейчас ей чудится его насмешливый, пристальный взгляд?!

Она сердито повернула голову в ту сторону, откуда, как ей чудилось, исходил этот прилипчивый взгляд, — и чуть не вскрикнула, увидев Шимона Аскеназу, стоявшего в дверях и глазевшего на обнаженные тела Юлии и пана Флориана. При этом он отчаянно гримасничал, делал какие-то безумные жесты, и Юлия не тотчас поняла, что пан Шимон всего лишь просит ее выйти с ним из комнаты. Что, уже пора снова идти к гостям? Но почему в глазах Аскеназы такой ужас, будто перед ним лежат два дракона?

Немало всем этим озадаченная, Юлия поднялась и, прижав к груди охапку своих шелковых одежек, вышла в коридор, желая сейчас только одного: поскорее помыться.

— Слушайте, барышня! — пробормотал Аскеназа трясущимися губами. — Не стойте так, как будто у вас совсем отнялись ноги!

Юлия даже вздрогнула, до того эти слова напомнили ей жуткую суету в доме старой Богуславы. Она даже оглянулась невольно на кровать — но пан Флориан вполне жив, тихо, ровно сопит… Тут пан Шимон, потеряв терпение, схватил ее за руку и потащил по коридору, беспрерывно бормоча:

— Нужно бежать, бежать!..

— Дайте хоть одеться! — прошептала Юлия, вырывая руку. — Что за спешка, не пойму?!

Ей тоже стало страшно. Наверное, поляки напали-таки на след убийцы горбуна, а значит, есть угроза и для Аскеназы. Однако даже если сейчас вокруг их Театра стоит полк жандармов с кавалерией и артиллерией в придачу, Юлия никуда не пойдет, прежде чем не примет ванну и не оденется по-людски. Она так и сказала Аскеназе, и тот мученически возвел к небу глаза:

— Ты, барышня, жалкий шекель, а он взыщет с меня за тебя, как за меру золота! — простонал он.

Юлия подняла брови. Еще совсем недавно, насколько она помнила, в эту фразу пан Шимон вкладывал совсем другой смысл! И кто взыщет? Тот самый загадочный патрон? Но почему?!

Ах, нет, это потом! Они уже стояли у входа в комнатку Юлии, и все показалось не таким страшным, когда она обнаружила там два кувшина с горячей водой. Не в силах ждать прислугу, Юлия развернула ширму и принялась плескаться в тазу. Она вышла завернутая в пеньюар, чистая и почти счастливая, — да так и ахнула, увидев Аскеназу, который сидел на плюшевом пуфе и плакал горькими слезами, тихонько всхлипывая и стеная:

— Пропал, пропал бедный еврей!

Юлии стало и смешно, и жалко его. Подошла, наклонилась участливо:

— Да в чем дело-то, пан Шимон, голубчик? Что случилось? Могу ли я помочь?

— Где была моя бедная голова?! — вскричал Аскеназа и ощупал названную часть себя, словно не веря, что она по-прежнему сидит на его толстой короткой шее, а не бродит по улицам как неприкаянная. — Где был мой бедный разум? Мой папа говорил мне: «Шимон, сынок! Ты должен не только слушать ушами, но и смотреть глазами! Только тогда ты услышишь то, что хотел тебе сказать вельможный пан, а не просто слова, которые он сказал!» Вот-вот… А я забыл. Забыл! — Он ткнул себя перстом в грудь. — Что говорил мне вельможный пан? Он говорил: «Аскеназа, ты плут, но ты не посмеешь мне отказать! Иди на улицу Подвале, в дом, что рядом с костелом Ченстоховской Божьей Матери. В этом доме живет горбатый служка. У него прячется женщина. Служка — плохой человек. Возьми эту женщину от него и дай ей кров и пищу. Помоги ей!»

Так сказал мой патрон. И что сделал плут Аскеназа? Он пошел на улицу Подвале в дом рядом с костелом. Он увидел… Панна сама знает, что я увидел! Я сказал панне: надо бежать! И мы побежали. Я привел панну в свой Театр, дал ей кров и пищу и решил помочь заработать несколько денег. Так, мелочь! Не для того, чтобы отдать старому Шимону, нет! Борони Боже! Я подумал: чем плохо, когда молодая панна встречается с молодыми панами и имеет потом злотый-другой на булавки? Я думал, мой патрон будет говорить: «Ты плут, Аскеназа, но я тобой доволен!» И что же случается? Ко мне прибегает бедная Люцина — и ее лицо от страха имеет вид, как будто кто-то сидел на нем! — и говорит, будто мой патрон ищет панну Юлию! Будто она принадлежит ему!

— Ваш патрон?! — вскричала Юлия столь же панически, как и пан Шимон. — Да кто такой ваш патрон?! Кому это я принадлежу?!

— Нет, почему все кричат на бедного еврея? — внезапно успокоившись, устало спросил Аскеназа. — Почему никто ничего не скажет ему прямо, простыми словами? Почему он должен не только слушать ушами, но и видеть глазами?! Вот вы скажите, барышня — вы ведь умная девушка, да! — вы когда-нибудь видели еврея с лорнетом? Нет? И я нет! Так почему все хотят от старого Шимона, чтобы он видел сквозь стены и умел читать чужие мысли?.. Нет, все! Кончено дело. Одевайтесь, барышня. Я пошел покупать вам дом. Сегодня я вас туда привезу, и вы будете ждать там пана Сокольского. А я умываю руки, как тот Пилат!

Он двинулся было к двери, да Юлия успела поймать его за рукав.

— Подождите, — пробормотала она непослушными губами. — При чем тут Сокольский? Вы говорите, что Зигмунт Сокольский — ваш патрон?! Вашего Театра, что ли?!

Аскеназа поглядел на нее с жалостью:

— Эх, барышня! Что Театр! Театр — это так, мелочь! Пан, о котором вы говорите, — патрон всей жизни моей!

И, с силой вырвавшись из цепких пальцев Юлии, он вывалился за дверь, бросив на прощание:

— Одевайтесь поскорей, ради Христа, ради Боженьки!

* * *

Юлия так и сделала. Брезгливо отпихнув в угол голубую кучку Незабудкиных лепестков, достала из комода теплое дорогое белье, из гардероба — темно-серое бархатное платье и белую кружевную шаль: стараниями Люцины у каждого «цветочка» были туалеты для улицы, красивые и дорогие. Вот и приспел случай их обновить. На ноги надела теплые сапожки: погода на дворе стояла неласковая. Расчесала волосы, заплела туго-натуго косы, села перед зеркалом уложить их на затылке — да так и замерла, глядя на свое лицо, к которому словно прилипла ошеломленная маска.

Да уж… что за день нынче? Богат, ох богат и щедр на потрясения! Сначала выяснилось, что ее бывший жених — завсегдатай maison de joie по прозвищу «Кохайлик» и вдобавок похабник каких мало! Потом ей выпало переспать с побочным сыном Наполеона Бонапарта. Юлия невольно прыснула, вспомнив хилого «маленького капрала» пана Флориана. Это ведь шутливое прозвище самого Наполеона! Да… Ну а под занавес Цветочный театр приберег для нее самую забавную мизансцену: оказывается, в бордель-то она попала благодаря Сокольскому.

Что ж, выходит, он следил за ней? И послал пана Шимона к Яцеку, зная, что от горбуна можно ждать всякой подлости? За это, конечно, спасибо, пан Шимон подоспел вовремя, но ведь и без Аскеназы Юлия убежала бы из дома Богуславы, непременно убежала бы! Куда — это другой вопрос. Одно ясно — не в публичный дом!

А между прочим — не врала ли пани Люцина насчет мстительных поляков, которые без сна и отдыха ищут злобную русскую, убившую их ненаглядного Яцека? Да кому он нужен, горбатый мерзавец! Скорее всего Люцина просто нашла средство хорошенько припугнуть дурочку Незабудку, чтобы удержать ее у себя. Наверняка надеялась на похвалу «патрона». Или и впрямь полагала, что Юлия войдет во вкус ремесла? Но нет, не вошла! Более того — прониклась отвращением и к ремеслу, и к замыслам «патрона»! И теперь сделает все, чтобы убежать отсюда и никогда больше не попадаться ни на глаза, ни в руки этого проклятого Сокольского.

Слезы вдруг прихлынули к глазам. Пощечины пани Люцины и ее бесстыдные руки; оценивающие глаза Аскеназы и его нахальные комплименты; постыдное голубое платье; голые мужики, в полной боевой готовности толпившиеся вокруг Незабудки; разнузданная похоть Адама и равнодушная бесцеремонность пана Флориана — все это она испытала по его злой воле. Не велика ли расплата за грех, совершенный по неведению, по глупости… по искренней любви?!

Нет, сейчас не время для ярости, которая слепит глаза и отнимает силы! Обо всем этом Юлия подумает потом, позднее и, кстати, о мести этому негодяю! А пока…

— Скорее отсюда! — воскликнула она. — Но как? Куда?

В окно? Высоко, второй этаж! Ничего, не привыкать стать! Прыгнула со второго этажа у себя дома — и как-нибудь, жива осталась! Авось и сейчас Бог спасет! Юлия схватилась за раму, с усилием дернула — и тут чья-то рука легла на ее руку.

Женская рука! Люцина? Будь она проклята!..

С криком оглянулась, замахнулась, готовая уничтожить всякую преграду на своем пути — и оторопела: это была Ружа.

— Чего тебе? — прошипела Юлия. — Иди своей дорогой, а мне не мешай!

— Ну не через окно же! — усмехнулась Ружа. — Иди со мной — я выведу! Тебе помогу и сама уйду!

9

ЗИМНЯЯ ДОРОГА

…Она не глядя схватила за руку того, кто стоял рядом с отвратительным Адамом и повлекла его за собой.

— Русый садовник, русый! — закричала Люцина, а Незабудке послышалось: «Русский, русский».

Быть того не может! Незабудка повернулась поглядеть — и темно-серые, прищуренные глаза Зигмунта ласково улыбнулись ей. «Откуда он здесь взялся? И разве он русский?! Он же…» — додумать Незабудка не успела: сильные руки Зигмунта подхватили ее и усадили к себе на колени, чуть покачивая, и глаза Незабудки смежились от этого ласкового колыхания. Она опустила голову на плечо Зигмунта, не мешая его рукам трогать, ласкать себя везде, везде, враз и нежно, и страстно, и любовное томление медленно овладевало ее телом. Ей казалось, что она летит в блаженной, тупой, сонной тьме, и Зигмунт вместе с ней. Она тянулась к нему губами и всем сердцем, но он, усмехнувшись, схватил Незабудку за волосы и грубо рванул, а потом вдруг так резко оттолкнул от себя, что она полетела на пол с криком: «Нет! Не бросай меня, не оставляй меня!»

Тело так и загудело от удара.

— Юлишка, ты цела? — послышался где-то вверху встревоженный голос, и синие глаза испуганно взглянули на Юлию.

Она с трудом пошевелилась, пытаясь сесть. Ее конь переминался рядом, виновато поглядывая на свою хозяйку, хотя какова же была его вина, что она уснула в седле да и грянулась оземь? Ох, как больно!.. Но, кажется, все цело, она упала довольно удачно: на ошметки прошлогодней соломы, припорошенные снежком. Снег таял на ее лице, а на губах таял этот последний, отчаянный крик: «Не оставляй меня!»

Ну что за чепуха! Приснится же такое! Задохнувшись от ненависти к самой себе, она резко села, но голова так закружилась, что пришлось снова опуститься наземь.

— Не лежи, заснешь! — Ружа бросилась поднимать ее, и Юлия едва смогла пробормотать:

— Погоди, не могу…

Все плыло, все плясало перед глазами, тошнота подкатывала к горлу. Не головой ли ударилась, не сотрясение ли мозга? Господи, помилуй, такой путь позади, уже почти всю Польшу прошли, близок Буг, а там и русские войска стоят — и вот теперь быть выбитой из седла!

Почему-то болела не только голова, но и волосы, словно кто-то немилосердно дергал за них. Юлия приоткрыла глаза, с усилием вгляделась. А, вот в чем дело! Она не просто так упала во сне — ее дернула за волосы разлапистая сухая ветка. Не Зигмунт, нет — только ветка.

Почему-то от этой мысли стало легче, муть ушла из глаз, предметы перестали двоиться. Ружа осторожно приподняла ее сзади, вынуждая сесть — головокружение показалось уже не столь нестерпимым. Все обойдется, все обойдется, мысленно твердила Юлия, бессмысленно водя глазами по бесконечной, мутно-серой равнине, кое-где утыканной зелеными елками, уныло свесившими ветви под тяжестью талого снега. И это январь! Боже ты мой, ну что за слякоть, что за грязь! Если и дальше будет сеяться с неба эта морось, последний снег сойдет, на дорогах сделается настоящая каша. Нет, нельзя тут рассиживаться! Если кони увязнут в грязи, им ни за что не добраться до вечера к постоялому двору, а ночью может снова ударить мороз.

— Помоги мне, — с усилием пробормотала Юлия и кое-как встала, подталкиваемая Ружей.

Постояла, зажмурясь. Вот бы теперь еще какая-нибудь небесная сила забросила ее в седло!

— Давай руку, — послышался голос откуда-то сверху, и Юлия тупо подчинилась, не тотчас сообразив, что это не упомянутая небесная сила явилась ей на помощь, а Ружа сидит прямо на крупе коня и силится втащить подругу в седло.

Удивительно — пусть и не с первой попытки, но Юлия все же взгромоздилась верхом, мимолетно поблагодарив себя за то, что настояла ехать в мужском седле, хотя там, в конюшне Аскеназы, откуда они тайком увели коней, были всякие седла. В дамском она сейчас нипочем не усидела бы!

— Ну что? — послышался обеспокоенный голос из-за спины, и теплые руки ласково погладили руки Юлии, вяло разбиравшие поводья. — Усидишь, не упадешь? Сама справишься? Может быть, я поведу коней в поводу?

— Да ты что? По этой ледяной каше? У нас очень скоро будет две больные вместо одной, только и всего, — полуобернувшись, проговорила Юлия. — Иди, иди, садись на своего буланого — и с Богом, вперед.

Девушка соскользнула наземь, подняла юбки, чтобы не запачкаться, и зашлепала к своему коню, лениво подбиравшему с земли грязные лохмотья соломы. Она то и дело оглядывалась на Юлию, и та махнула рукой, попытавшись улыбнуться:

— Ничего, не тревожься! Спасибо тебе, Ружа!

Та покачала головой; синие глаза ее были серьезны:

— Ванда.

— Прости. Конечно, Ванда…

* * *

Итак, ее звали Вандой, и если бы не она, Юлия недалеко ушла бы от дома Аскеназы и уж точно до сих пор даже не выбралась бы из Варшавы, в которой все совершенно изменилось: деньги не имели прежней цены, на всякого, в ком подозревали русского, смотрели косо, угрожающе, а заслышав русскую речь, любой-каждый считал себя вправе скликать жандармов, чтобы задержали «шпиона великого князя».

Превращение ленивой, истеричной и порочной Ружи в деловитую, умную, осторожную Ванду произошло мгновенно, как будто для этого достаточно было сменить шелковые розовые оборки на простое шерстяное платье, смыть с лица краску и разобрать гребнем массу фальшивых кудрей, убрав волосы в гладкую косу цвета воронова крыла. После сего Ванда оказалась не столь обольстительно-красивой, как Ружа, хотя главная примета ее красоты осталась при ней: редкостное сочетание черных волос и синих очей. В остальных же чертах появилось что-то негармоничное и незавершенное, словно Ванда в детстве обещала быть красавицей, да не сдержала слово. У нее были изящные маленькие ушки — это примета высокого происхождения женщины. Ванда уверяла, что она из младшей ветви бедного, захудалого дворянского рода, некогда имевшего несчетные земли близ Кракова, а теперь владевшего только знаменитым своей историей, хоть и обветшавшим, селом Могила, где Ванда и родилась. Юлия не знала, чем сие село знаменито, однако она очень опасалась, что Ванда предложит ей гостеприимство в сей Могиле, что звучало устрашающе. Но, по счастью, Ванду нимало не влекло на запад: ей надобно было в Вильну, а это хоть и не самый ближайший и прямой, а все же путь, ведший на восток, в Россию, почему Юлия охотно и осталась спутницей этой милой, исполненной жизни, добродушной девушки, которая была куда практичнее, чем она сама, и заботилась о ней, как старшая сестра.

Она сумела отпереть запертую конюшню Аскеназы, чтобы они покинули Варшаву этой же ночью, не задерживаясь: ведь утром их непременно станет искать полиция. Она сумела уговорить Юлию, что взять коней — вовсе не кража, а лишь возмещение за все страдания, которые они претерпели в Цветочном театре, — следовало бы получить и больше, да недосуг. Впрочем, у Ванды водились немалые деньги, которыми она оплачивала все их ночлеги, постои, еду, которыми дала взятку караульным у заставы, чтобы те выпустили, не задерживая, «двух сестер», которые получили внезапное известие о болезни своей матери, живущей в Остроленке, и так спешили к ее одру, что даже подорожные документы не успели выправить. Она говорила и плакала с такой убедительностью, что караульные сами едва не зашмыгали носами. Но главную роль сыграли, конечно, деньги. И если даже у Юлии мелькали смутные подозрения, что не все состояние Ванды — подарки щедрых «садовников», что некоторое количество злотых она попросту стащила в комнате Люцины, в которой знала каждый закуток, то свои догадки она держала при себе. Кто она вообще была такая, чтобы судить эту загадочную девушку, так щедро, так самоотверженно предложившую ей помощь?!

Девица гордая, избалованная жизнью, Юлия очень кстати припомнила изречение Теренция о том, что жизнь — это игра в кости, и если тебе не выпала та, которая нужна, постарайся как нужно распорядиться той, которая тебе выпала. А выпала ей Ванда, никто иная, потому Юлия не стала ломаться и петербургскую барышню из себя разыгрывать, тем паче, что сама была отнюдь не беспорочна, как агнец, и не добра, как голубь. Ведь если Ванда была всего лишь падшая женщина да воришка, то она, Юлия, — и то, и другое (платье-то надеть чужое не постеснялась ни на миг!), да в придачу еще и убийца. За дело, нет ли прикончила она Яцека — вопрос второй. От первого все равно никуда не денешься: убила — и ушла не оглянувшись. Неведомо, знала ли Ванда о сем ее деянии. Ни словом, ни полсловом никогда на эту тему не заговаривала да и вообще ничего у Юлии не выспрашивала, как если бы понимала: вынудив другого человека открыть его тайну, придется поступиться, в обмен на эту откровенность, и каким-то своим секретом. Так они и ехали, то лениво переговариваясь, то погружаясь в унылое молчание, то спеша вновь прервать его, но, словно по уговору, не касались ни подлинного прошлого своего, ни планов на будущее, ни воспоминаний о Цветочном театре. Так что беседы их носили самый незначительный характер. Например, Юлия (они часто говорили о книгах) однажды рассказала, как прочитала залпом «Бедную Лизу» и, когда Лиза бросилась в пруд, так опечалилась трагическим финалом, что легла ничком на диван и разрыдалась. Матушка, увидев сие, отняла книгу и, чтобы успокоить чувства, засадила Юлию вязать по урокам, отмеривая саженями нитки. Ванда, посмеявшись, поведала, как однажды соседский шляхтич из Потоцких спьяну убил корчмаря в их селе; проспавшись, повинился — и во искупление пособирал по окрестным селам множество корчмарей и привез их в Могилу целый воз, сваливши одного на другого и привалив сверху гнетом, как снопы. Местный ксендз устыдил его; тогда сей шляхтич решил покаяться и ушел в монастырь, но изредка вырывался оттуда, чтобы, подобно охотнику, показать свою удаль в отъезжем поле: скажем, высечь судью, который некогда судил его за бесчинство, положив его на утвержденные им приговоры, и тому подобное, — а затем снова возвращался в монастырь, к молитвам и постам.

Вообще, религия занимала немалое место в разговорах девушек. Как и следует истой шляхтянке, пусть и соступившей с пути добродетели, Ванда была ярой католичкой: не пропускала ни единой придорожной каплицы [36], чтобы не сойти с коня и не прочесть «Патер ностер», чем немало замедляла путь. Она даже еще в начале дороги предложила Юлии провести некоторое время в Белянах, монастыре на Висле близ Варшавы, очистить душу покаянием и исповедью. Юлия нечаянно ухмыльнулась, не ко времени вспомнив услышанное (опять же — подслушанное) в каком-то разговоре отцовских приятелей о какой-то даме: «Была девушкой легкого поведения — стала невинной старухой!» — и отказалась наотрез, решившись лучше рискнуть потерять расположение Ванды, чем подвергнуть опасности свою бессмертную душу, ибо православную церковь она любила за ее истину и добросердечие, а неумолимый, навязчивый диктат католичества всегда оставался ей чужд и даже страшен. Поляки ведь уверены, что одни только католики могут угодить Богу: а прочие иноверцы — все исчадия дьявола!

Разумеется, Юлия ничего такого не говорила Ванде; впрочем, та ничуть не была огорчена и обижена ее отказом, а словно бы вздохнула с облегчением, из чего Юлия поняла, что дела ее ждут в Вильне и впрямь неотложные и весьма спешные. Однако, против воли, двигались они не больно-то спешно, и это немало раздражало Юлию, хоть Ванда, оказавшаяся, ко всему прочему, девицей достаточно образованной, и не уставала ей напоминать прописную истину всех путешествующих: «Chi va piano — va sano!» [37]

Конечно, время года для путешествия верхом они выбрали премерзостное! Хорошо хоть, Польша — страна небольшая, и потому страннику не составляет труда так рассчитать путь, чтобы провести ночь не в прошлогоднем стоге, а в относительной чистоте и тепле корчмы. Удавалось и поесть досыта, и помыться.

Природа кругом была уныло однообразна, однако Юлия постепенно стала находить свою поэзию в этих затуманенно-белых полях; отсыревших, дрожащих березовых рощах; в этих желто-зеленых хвойных островках; в горьковатом запахе можжевельника, которым напоен был воздух; в этой чужой, мертвенной тишине, нарушаемой лишь шевелением нагих ветвей да чавканьем копыт по раскисшей земле. А если задуматься, что каждым шагом своим конь все далее уносил ее от Варшавы, от расплаты за убийство Яцека, от воспоминаний о Цветочном театре, от позорных притязаний Сокольского, приближая к незанятым мятежниками российским землям, где — Юлия не сомневалась — она тотчас отыщет отца с матерью, — если задуматься об этом, то тяготы пути были не так уж и тягостны.

Но вот нынешний день что-то неудачен выдался! Как ни крепилась Юлия, чувствовала она себя из рук вон плохо: зыбкая поступь коня по разъезженной дороге вызывала мучительную тошноту. Ах, если бы лечь! Но впереди нигде ни признака корчмы, хотя, по рассказам, она уже с час как должна была появиться. Не сбились ли они с пути? И спросить не у кого: случалось, днями проезжали странницы, не встретив ни единой живой души.

— Эй! Эгей! Добрый человек!

Истошный крик Ванды нарушил сонное оцепенение Юлии, и она вскинулась, вгляделась в белесую мглу: и впрямь обочь дороги тащится какая-то согбенная, уродливая фигура. Огромный горб возвышался на плечах, и Юлия прикусила губу, чтобы не закричать от ужаса: призрак Яцека медленно приближался к ней, словно бы порожденный ее нечистой совестью, нездоровыми, сырыми миазмами чужой, враждебной земли…

При звуке женского голоса призрак горбуна замер, затоптался неловко, словно примеряясь, как бы это половчее провалиться сквозь землю, потом с явной неохотой выпрямился — и Юлия ахнула, когда горб его свалился с плеч и плюхнулся в расквашенный сугроб. Горб оказался изрядным вьюком, а призрак Яцека обернулся заморенным мужичонкою, который, сдернув треух и понурив голову, покорно ждал, пока к нему приблизятся вельможные пани.

Юлия оглядела его изморщиненное лицо, ветхую одежонку и подумала: жаль, что у нее своих денег ни гроша, но, может быть, Ванда не поскупится на мелкую монетку для этого несчастного за те сведения о дороге, кои он им сообщит?

Ванда принялась деловито расспрашивать, и выяснилось, что сведения сии весьма для путешественниц неприятные: они сбились с пути, и теперь, чтобы добраться до корчмы, им надлежало воротиться на версту — то есть как раз к тому месту, где Юлия свалилась с лошади, — а потом поехать не влево, а вправо. Теперь же им не предстояло на пути ни единой корчмы: только еще через три версты должен был появиться замок пана Жалекачского.

При этих словах Юлия с робкой надеждой оглянулась на Ванду. Замок! Уж, наверное, чистые простыни и ванна там есть. А отпираться от ненужных расспросов они научились весьма виртуозно. Что же медлит Ванда? Почему на лице ее такое сомнение?

— Этот Жалекачский, — спросила она осторожно, — пан добрый?

Легкая судорога прошла по лицу крестьянина:

— Эге ж, добрый пан. А чего ж? Пан — он пан и есть.

— Проезжалых он жалует или с порога отправляет? — допытывалась Ванда.

— Не, гостей он любит! — оживился крестьянин. — А пани его — того больше.

— А, так он женат! — успокоенно вздохнула Ванда.

— Да уж какой раз! — не без тонкости усмехнулся крестьянин, и Ванда опять озабоченно свела брови:

— Сколько, говоришь, до его замка? Три версты? А до корчмы, ежели возвращаться назад? Не более одной или двух с половиною? Нет, уж лучше мы назад поедем, правда, Юлишка?

Юлия разочарованно вздохнула. Она слишком худо чувствовала себя, чтобы спорить. Конечно, лучше еще час терпеть тряскую пытку, чем два, а то и больше. Поэтому она покорно принялась заворачивать коня, однако тут же стон, исторгнутый крестьянином, заставил ее оторопеть:

— Христе, помилуй! Пречистая, помилуй! Дай умереть!

Взор крестьянина был с отчаянием устремлен на дорогу, и девушки с испугом оглянулись, ожидая увидеть военный отряд или, как малость, десяток вооруженных чем попало разбойников: в те поры множество обездоленных войною людей скиталось по дорогам, обирая и убивая беззащитных проезжих, — и были немало изумлены, разглядев одинокого всадника.

— Но он один! — воскликнула Ванда. — К тому же явно шляхтич, а не русский! Чего ты всполошился?

— Шляхтич! — горестно обронил крестьянин. — А что проку в том нам, полякам, литвинам, белорусам? Шляхта называет нас быдлом, а русские хотя бы относились к нам как к живым людям!

Сердце Юлии так и рванулось к невзрачному мужичонке. Она потянулась схватить его заскорузлую лапу, потрясти с благодарностью, но он сего не заметил: глядел с тоской на дорогу, повторяя:

— Борони Боже! Да ведь это никак пан Фелюс… Ну, пропала моя голова!

Всадник приблизился, и его тощая кляча с видимым удовольствием остановилась. Кунтуш [38], судя по виду, принадлежал еще прадеду невзрачного господина, который снял побитую дождем шапку перед дамами, обнажив полысевшую голову с прилипшими к ней жалкими кустиками волос и отвесил некое подобие поклона:

— Мое почтение, наипенкнейшие [39] паненки! Добрый путь!

Юлия едва сдержалась, чтоб не прыснуть, однако Ванда величаво выпрямилась в седле:

— Добрый путь и вам, вельможный пан.

Шляхтич сладко улыбнулся ей, но глаза его с вожделением были устремлены на крестьянина, испуганно тискавшего шапку в руках.

— Это ты, хлоп! — выкрикнул всадник, и в голосе его было спесивое пренебрежение ко всякому, не облеченному шляхетским званием. — Как смеешь ты отравлять воздух рядом с дамами своим зловонным духом?

— Да мы сами его остановили дорогу спросить! — заикнулась было возмущенная Юлия, но крестьянину ни к чему было ее заступничество: он с радостью схватился за свой мешок, явно намереваясь поскорее отправиться восвояси. Да не тут-то было: шляхтич, будто невзначай, поиграл нагайкой и лукаво спросил:

— А что это у тебя, хлоп, в мешке?

Крестьянин медленно распрямился:

— Да так, пан… пустой мешок-то!

— Пусто-ой?! — удивился пан Фелюс. — Что ж ты его, воздухом надул, что он такой пузатый?! И, гляжу, тяжелый! Может, в нем каменюки, не то земля с полей пана Жалекачского?

И расхохотался, петушась в седле, красуясь перед девушками и призывая их посмеяться вместе с ним над глупым хлопом, с которым пан Фелюс играл, будто кот с мышью. Но путешественницы смотрели на крестьянина с жалостью, уже не сомневаясь, что последует затем. И они не обманулись — как с первой минуты не обманывался в своих предчувствиях и сей горемыка: пан Фелюс велел развязать мешок и с завистью воззрился на изрядный окорок и узел с зерном, заботливо обернутый дерюгою:

— Да ты богаче пана, хлоп, как я погляжу! Продавать везешь? Но ведь ярмарка уже кончилась. Гляди, мясо протухнет, выбрасывать придется!

— Нет, не продавать! — испуганно воскликнул мужик. — Пан Бог исцелил мою Анелю, вот я и дал обет пожертвовать всем каплицам на три версты в округе по доброму куску мяса. Теперь везу.

Шляхтич расхохотался:

— Каплицам? Полно врать! Что, пан Бог будет жрать твой окорок? Ксендзам везешь!

С этим нельзя было не согласиться, и Юлия с новой жалостью оглядела мужика. У самого такой вид, будто отродясь не ел досыта, а везет этакий кусище мяса невесть куда. Это ж надо — по окороку всем каплицам в округе! Небось всю свою скотину порезал. Лучше бы кормил выздоровевшую жену, чем отдавать это мясо и без того сытым ксендзам! Пан Фелюс дело говорит. Может быть, заставит этого бедолагу воротиться домой со своим сверхщедрым приношением?

Но эта надежда вмиг растаяла, как снежинка на ладони, ибо пан Фелюс одним ловким движением выдернул из мешка и окорок, и дерюжку и, завернув мясо, опустил в торбу, висевшую на боку его коня:

— Вот так-то будет лучше!

Стон крестьянина «Паничку!..» и возмущенные женские голоса нимало его не озадачили. Выразительно поглядев на девиц, пан Фелюс нахлобучил шапчонку на мокрую лысину и пояснил:

— В имении пана Жалекачского тоже есть каплица. Этот добрый кус я отвезу туда, так что угодная Господу жертва будет принесена! — И, устремив ехидный взор на исполненное отчаяния лицо крестьянина, с деланной серьезностью добавил: — А в свидетели я готов взять не только пана Бога, но и этих двух вельможных паненок, которым и предлагаю сопровождение до замка пана Жалекачского, где они найдут отменное гостеприимство и достойную компанию.

— Ой, нет! — испуганно пискнула Юлия. — Больно далеко!

— Мы устали, добрый пан, — попыталась улыбнуться Ванда, — и предпочли бы повернуть к корчме.

Шляхтич взглянул на нее пристальнее — и вдруг осенил себя крестным знамением:

— Apage! [40] — выкрикнул он. — Пани может ехать хоть в корчму, хоть к черту на рога, а лучше — в Ченстохов: там, говорят, злые ведьмы силы теряют. Геть студа [41]! А вот эта паненка поедет со мной! — И, перегнувшись с седла, он так ловко выхватил поводья из рук Юлии, что она и ахнуть не успела. При этом пан Фелюс обдал ее зловонным дыханием, и стало ясно, что он вдребезги пьян. Этим, верно, и объяснялись нелепые речи о ведьмах. Однако, как истый «уродзоны шляхтич», он мог скакать верхом, даже не отрываясь от бочки с пивом, а потому всадил шпоры в бока своей клячи — от такой боли та взыграла, словно арабский скакун, и пан Фелюс полетел во весь опор, увлекая за собой коня Юлии, которая изо всех сил цеплялась за гриву, зная: если упадет сегодня еще раз, то уж не встанет.

Она попыталась оглянуться: обобранный хлоп так и стоял с развязанным мешком и разинутым в стенании ртом, а Ванда, приподнявшись на стременах, что-то кричала, но Юлия не слышала: от резкого движения у нее снова мучительно закружилась голова, и она только и могла, что склониться на шею коня, желая сейчас одного: чтобы скачка кончилась. Ей было безразлично, куда ехать — лишь бы скорее это кончилось!

10

ДРАКОН И ЕГО СУПРУГА

— Lacruma Christi [42]! — зычно провозгласил Жалекачский. — Виват lacruma Christi! Прозит!

— Виват! Прозит! — подхватили сидящие вокруг, опрокидывая свои кубки, и Юлия безнадежно опустила голову: кажется, напрасно ожидать, что тосты когда-нибудь иссякнут — как и запасы вина в замке. За что уже только не пили!

Похоже, хозяин видел для себя особенную честь в том, чтобы гости под конец пира были без языка и без ума, а потому то и дело поднимался с кубком или же передавал его кому-то из гостей с обрядным выражением: «В реце пана!» — «Из рук в руки!» — чтобы услышать новый и новый тост. Пили за здравие панов Жалекачских до седьмого колена, за здравие каждого из присутствующих поочередно, а за столом было человек тридцать, кабы не больше, причем каждый из поименованных опять возглашал здравицу в честь хозяина и хозяйки — каждый! — потом за здоровье бывших здесь дам и девиц — по счастью, чохом, — потом пришел черед всех пястов [43], всей шляхты, всего духовенства, войсковых, палестры… Наконец пришла очередь латыни, которую отменно знали все католики: на латыни провозглашались тосты за благополучие отечества, за славу его и тому подобное; наконец, за раны Христа, за муки Христа, теперь вот — за слезы Христовы… И что будет потом?!

Заметив, что хозяин устремил на нее налитый кровью взор, Юлия поднесла свой кубок ко рту, изобразила глоток и отставила по-прежнему полный всклень, под прикрытие немалой поросячьей головы, одной только и оставшейся на блюде среди развалин каши и ломтиков репы. Сидевший напротив шляхтич давно уже скользил по этой голове алчным взглядом, и Юлия заранее примерялась, куда будет прятать свой нетронутый кубок, если падет ее последний бастион.

Какое же пьянство, обжорство, какое неряшество! Обглоданные кости, лужи вина… И это — дом польского дворянина! Что ж за радость без конца наполнять желудки да изрыгать выпитое и съеденное? И на некий сладостный миг Юлия вдруг как бы унеслась отсюда, как бы вернулась в не столь далекую еще пору жизни в родовом Любавинском имении, на Волге, когда в праздники на широком барском дворе собирались хороводы, звенели песни, играл пастуший рожок и шла веселая пляска; угощение, раздавались подарки… Для соседей-помещиков, а случалось, и приезжих из столиц, устраивались празднества с иллюминациями, фейерверком, домашним оркестром и хором певчих в саду. В английском домике, устроенном стараниями деда, барона Корфа, подавали десерт и чай, в зале, освещенной восковыми свечами, горевшими в трех люстрах с хрустальными подвесками, накрывался обильный, но изысканный ужин с богатым серебром, саксонским фарфором, граненым хрусталем, вазами с фруктами и букетами цветов…

Юлия вздрогнула от нового крика:

— Виват! Прозит!

Господи, они опять за что-то пьют!..

Сосед Юлии налил себе — в бутылке показалось дно, и он со всего маху польского гонору ударил ее об пол, ибо, как настоящий «уродзоны шляхтич», не выносил вида пустой посуды. Слуга метнулся за новой, но питух остановил его.

— Ясновельможный пан! — обратился он к хозяину. — Яви свою милость, вели прикатить сюда бочку: ведь ежели хлопец беспрестанно будет ходить за бутылками, то сапоги потопчет!

— Твоя воля для меня закон, carissime frater [44] Фелюс! — отозвался хозяин. — За твой драгоценный подарок я тебе, ежели хочешь, отдам на сегодняшнее пользование весь свой погреб. А ну, хлопцы, отведите пана Фелюса в погреба со всем возможным почтением!

Он хлопнул в ладоши — пана Фелюса не стало рядом с Юлией, и она вновь перехватила налитый кровью, воспаленный взор хозяина.

Ох, плохо дело! Ведь именно Юлия была тем «дорогим подарком», за который пан Фелюс с первой минуты удостоился чести переместиться с непочетного «серого конца» стола, назначенного для самых незначительных лиц, куда он по привычке уже направился, поближе к хозяину, где и еда получше, и кубки наполняют порасторопнее, а теперь и вовсе можно пить без отдыха. Вместимость шляхетских желудков заставляла Юлию содрогаться. Превосходил всех, конечно, пан Жалекачский, но на нем не было видно почти никаких признаков опьянения. Все будто в бездонную бочку выливалось: этак мог пить какой-нибудь сказочный, ненасытный дракон, и самое ужасное, что похотливые глаза этого чудища почти не отрывались от Юлии.

У нее все еще болела голова после скачки, ломило в висках от чада сальных свечей и пьяного угара, царившего вокруг, и никак, никак в этом крике и шуме невозможно было сосредоточиться и обдумать, как удрать отсюда, куда, где искать Ванду, которая сперва пыталась остановить, догнать пана Фелюса, но отстала, осталась где-то на дороге. Может быть, сейчас она уже скачет себе в Вильно и думать забыла про глупую Незабудку, опека над которой отняла у нее столько сил и времени?

Эх, жаль, что хмель не берет Жалекачского! Если б он хоть на миг отвел от нее глаза, она как-нибудь ускользнула бы из-за стола, а уж там — Бог в помощь! Юлия с надеждой взглянула: не упал ли Жалекачский головой в залитый вином стол, как иные из его соседей? — и тихонько пискнула от страха, увидев, что он тяжело встал, шатнулся (нет, все же не прошли даром опрокинутые залпом гарнцы и гарнцы [45]!), оперся было о стол, но выправился и, чугунно ступая, двинулся, обходя стол. Мелкая шляхта угодливо повскакала с мест, но хозяин мановением руки приказал сидеть на местах, весь нервно передергиваясь, как марионетка, неуклюже продвигаясь к единственному свободному месту — рядом с Юлией.

Зачем? Ой, что теперь будет?

В нерассуждающем, почти детском стремлении хоть как-то оберечься, она неприметно смахнула на пустое сиденье острую кость и с замиранием сердца воззрилась на пана Жалекачского, когда тот тяжело плюхнулся рядом и…

И ничего. Он даже не вздрогнул, словно сел на комара, а не на двухдюймовую заостренную кость! Повернулся к затрепетавшей Юлии, сцапал ее дрожащую руку, бесцеремонно потащил к губам. После жирного поцелуя Юлия чуть не закричала от отвращения, а пан Жалекачский, с трудом сведя воедино взгляды разбегавшихся глаз, изрыгнул:

— Пью за первую пару в полонезе!

Не глядя, опрокинул в себя так и оставшийся нетронутым кубок Юлии, с усилием поднялся и, шатаясь, как маятник, устремился к выходу, волоча за собой гостью, причем, не поспевая, она оставалась чуть сзади и могла видеть обломок своего бастиона, торчащий из могучего зада пана Жалекачского, словно малая соринка. Да, пробить шкуру этого дракона было не так-то просто!

— Полонез! — раздался радостный визг, и, вихрем выметнувшись из-за стола и обогнав Жалекачского, тащившего свою добычу, из пиршественной залы ринулась дородная дама в белом дымковом платье, сшитом по моде двадцатилетней давности: очень декольте, с беленькими коротенькими рукавчиками, перехваченном под грудью трехцветным шарфом — символом европейской свободы. Высокая, довольно полная, с грубым лицом, мужскими ухватками, она неприятно поражала резкими манерами и повелительным обращением. Эта феодальная дама, одержимая страстью удержать улетавшую (уже давно улетевшую!) молодость, нещадно эксплуатировала прелести, которыми Провидению угодно было ее наградить. Ее мощные формы тяжело колыхались, однако она летела стремглав, радостно провозглашая:

— Полонез! Наконец-то! Полонез! Танцуют все, панове, панове, танцуют все!

И, словно сухие листья, подхваченные неумолимым вихрем, в шлейфе ее платья тащились полу- и вусмерть пьяные паны-братья, которым сейчас, конечно, предпочтительнее было бы валяться под столом, однако никто из них не осмеливался отказать «белой даме».

И вот тут-то вспомнила Юлия слова из старой сказки: «Никто: ни паломник, ни торговец, ни бродяга, ни рыцарь — не мог проехать мимо сего замка, не будучи ограблен до нитки или попросту проглочен страшным драконом и его драконихой». Ведь эта дама и впрямь была женой дракона — пани Жалекачская, и ежели владетельный пан одержим был манией упаивать своих гостей до полусмерти, кабы вовсе не до смерти, то супруга его, пани Катажина, давно уже спятила от танцев. Эту страсть непременно должен был разделять всякий, и Юлия, не веря глазам, смотрела, как слуги волокли какого-то спящего мертвецки гостя, обнаруженного в укромном уголке: его принесли раздетого, прямо с постелью, облили водой — пани сама отвесила несколько пощечин для быстрейшего приведения его в чувство — и вот, кое-как одетый, он уже влачился среди последних пар, с трудом удерживаясь возле своей визави — какой-нибудь компаньонки, приживалки, клиентки, панны резидентки, как называли в Польше дальних родственниц или просто чужих, бедных, бесприданных девиц, обывательских дочек, живущих на попечении хозяев, призванных всячески им угождать и имеющих в доме прав меньше, чем комнатная собачка. Цивилизация и дичь смешались в этом поместье, где чета закоренелых самоуправцев правила бандами буйной шляхты!

Все ворвались в залу. Загорелись свечи. Словно из-под земли возник и расселся на хорах печальный, тощий оркестр, ударили в смычки, запиликали скрипочки — грянул многострадальный полонез Огиньского, причем первой парою стали-таки Жалекачский с Юлией, а второй — пани хозяйка, манипулировавшая своим полусонным кавалером, будто кукольник — Пульчинеллою [46]. Следом бестолково толклись прочие гости, причем если поначалу ноги у всех заплетались от выпитого, то вскоре танцоры разошлись, движения их сделались ладными и складными, из чего Юлия заключила, что им не впервой менять опустошение чар на дрыгоножество.

Пан Жалекачский так стискивал ее пальцы, что Юлия вскоре перестала их чувствовать и переводила дух от боли только тогда, когда пары расходились для поклонов. При этом она заметила, что пана, верно, одолевают блохи: он упорно шарил у себя ниже пояса, словно хотел во что бы то ни стало распустить одежду и почесаться. Юлию так и передернуло, однако ей и невдомек было, какой сюрприз заготовил ей Жалекачский! При новом поклоне, который «дракон» проделывал, особенным образом раскорячась, он подмигнул Юлии с неподражаемой игривостью, и та увидела, что пан расстегнул штаны — нечто среднее между необъятными шароварами века Собесского и бесформенно смятыми панталонами новейших времен — и оттуда выглядывает его собственная «карабеля», похотливо искривленная, напрягшаяся и вполне готовая к немедленному сражению.

Да как он смеет?! При всем честном народе!

Да за кого он ее принимает — за шлюху, что ли?!

Юлия от неожиданности так и вперилась в этот непристойный отросток, не постигая умом, как человек знатного происхождения может позволить себе такой ужас!

Пан Жалекачский издал довольное урчанье, не сомневаясь, что пригожая гостья очарована сим знаком его шляхетского гонора, а Юлия устремила беспомощный взор на пани Катажину, желая уж лучше сделаться жертвой ревности сей лютой пани, нежели предметом посягательств ее супруга, способного внушить только отвращение, но уж никак не вожделение. Однако, к ее отчаянию, пани Жалекачскую не волновало сейчас ничто на свете, кроме ее визави по танцам, коего эта Цирцея уже обратила в угодника своих вакхических утех: во всяком случае, он безотчетно выделывал все фигуры полонеза и нимало не противился, когда, при сближении, пани шаловливой ручкой откровенно шарила у него между ног. Поистине, именно про сих супругов было некогда сказано мудрейшими: «Муж и жена — одна сатана!»

Повинуясь мелодии, пары разошлись, двинулись по кругу, чтобы вновь сойтись, и когда впереди замаячила отворенная дверь, мимо которой надлежало пройти, Юлия уже знала, что она сейчас сделает: кинется туда опрометью, и… и… она не знала, что будет дальше: затаится ли в каком-нибудь закоулке, бросится ли вон из замка, однако послушной les apparеnces, les convenances [47] игрушкою в руках хозяев, не имевших понятия об этих самых приличиях, она более не станет! Ноги ее невольно ускорили шаг, но хохоток, раздавшийся за спиною:

— Ниц с тэго не бендзе! [48] — заставил ее ноги подогнуться.

Ах, дьявольщина! За нею же выплясывает сама пани хозяйка, которая, верно, почуяла настроение гостьи. Уж она-то, одержимая похотью к тому безвольному панку, не даст просто так исчезнуть новой игрушке супруга, иначе он может и заметить забавы жены. Расчеты пани Жалекачской вмиг сделались ясны Юлии, но она уже не собиралась останавливаться. Надо резко обернуться, чтобы хозяйка от неожиданности отпрянула, схватить ее за руку, сильно дернуть к себе и ударом под колено сбить с ног — только таким хитрым образом, которому Юльку еще в детстве научили в имении, можно будет осилить обильную телосложением пани! — а пока та будет поднимаема толпой угодников, Юлия окажется свободна. Что сделает с беглянкой эта фурия, ежели удача все же изменит, о том лучше не думать! Однова живем, а волков бояться — в лес не ходить! До двери оставалось шагов несколько, и Юлия уже знала, где остановится и резко обернется, как вдруг… Она едва не закричала от разочарования, когда какой-то заморенный мужичонка ворвался в залу, едва протиснувшись меж тяжелых портьер и, бухнувшись на колени, закричал истошным криком, сдергивая с косматой головы засаленную шапчонку:

— Ой, слушайте, что скажу, вельможный пан, ясная пани! Мы вам гостя привезли! Нового гостя! Слушайте скорее, вот его уже несут.

«Несут? Почему это — несут?» — успела еще изумиться Юлия, однако тотчас в залу ввалилась столь огромная процессия, что все присутствующие воистину оцепенели.

Десяток мужичков, сходных с первым, словно близнецы-братья, как все польские корчмари, сапожники, портные, аптекари и старьевщики сходны друг с дружкою, протиснулись, все разом, в дверь, едва виднеясь под складками широкого белого плаща, ниспадавшего с плеч какого-то человека, коего тащили эти покорные угодники пана Жалекачского. Человек покоился во весь рост, со скрещенными на груди руками, весь задрапированный просторной белой одеждой, так что на миг присутствующим почудилось, будто им принесли ногами вперед мертвеца в саване, и в воздухе замелькали руки, торопливо творящие крестное знамение. Впрочем, недоразумение не замедлило разъясниться: шедшие первыми опустили ноги этого человека, так что он постепенно выпрямился во весь свой немалый рост и обвел собрание антрацитово-черными глазами, причем белки казались особенно яркими на темном лице — столь смуглом, что могло показаться, будто этот высокий мужчина только что вылез из каминной трубы, загадочным образом не испачкав своих снежно-белых одеяний.

— Что за черт?! — ахнула пани Жалекачская.

— Эфиоп это! — прошептал какой-то образованный шляхтич за спиною Юлии, но другой голос поправил:

— Индеец!

— Какой ни есть, а все равно нехристь! — поставил все на свои места хозяин и, раздвинув испуганно замерших гостей, шагнул вперед, бесстрашно замерев перед смуглолицым незнакомцем.

— Что така за цаца? — спросил он насмешливо, однако ответа не дождался.

Непроницаемые черные глаза скользнули по его всклокоченным волосам, вспотевшему лицу, кунтушу, который знавал лучшие времена, а сейчас пестрел многочисленными винными и сальными пятнами, ощупали пузатенькую, приземистую фигуру — и, спустившись ниже пояса, изумленно расширились…

— Однако! — пробормотал гость, воздев брови, и Юлия, не сдержавшись, вдруг расхохоталась, ибо забывшийся пан Жалекачский и по сю пору пребывал, так сказать, с обнаженным естеством, воинственно нацеленным на гостя. — Однако!..

Пан Жалекачский запахнул кунтуш и метнул на Юлию такой взор, что она подавилась своим издевательским смехом.

— Гостя милости прошу, — сдавленно вымолвил Жалекачский. — Милости прошу в нашу веселую компанию, где честь и место всякому, кто осилит Corda fidelium!

— Прозит! Прозит! — завопил хор подхалимов. — Corda fidelium!

Вывалился откуда-то и вусмерть пьяный панок, едва удерживающий в дрожащих руках истинное страшилище: огромный серебряный кубок размером не менее чем в полгарнца, с отчеканенными на нем тремя сердцами (что, очевидно, означало, что питья вполне хватит на троих) и помпезной латинской надписью: «Corda fidelium» — «Кубок счастья».

Что-то такое Юлия уже слышала в сегодняшних пьяных разговорах за столом… Бог весть в какой связи, но чудовищный сей кубок уже явно упоминался… Да, верно! Рассказывалось, что кто бы ни приехал впервые в замок дракона, такой ли знатный пан, каким он был сам, простой ли шляхтич, посыльный слуга или даже иудей, — хозяин кормил его по достоинству завтраком, обедом или ужином, смотря по времени приезда гостя, а потом приказывал подать Corda fidelium и заставлял пить залпом. Если же тот не выпивал до дна, слуга немедленно доливал кубок до тех пор, пока гость не сваливался без чувств или не испускал дыхания.

Юлия с сомнением воззрилась на странного визитера. Осилит ли он Corda fidelium с одного разу или принужден будет подвергнуться пытке питием? Судя по ухмылке Жалекачского, он не сомневался во втором… Юлия с жалостью глядела на незнакомца, который, хоть имел вид несколько пугающий, все же был весьма красив собою и держался как человек светский. Ах, как обидно, коли все это насмешливое достоинство будет осквернено пьяным бормотанием, бессмысленным взором и тупым шатанием из стороны в сторону! Промелькнула мысль вышибить кубок из рук Жалекачского да и дать деру, но тут же Юлия остановила дерзкую Юльку: была нужда козе мешаться в драку быков! Этот «эфиоп», или кто он там, всяко — мужчина, авось сам о себе позаботится, а ее дело — искать себе путь к спасению, хотя одному Богу ведомо, как она теперь станет продолжать путь: без лошади, без денег, одна — Ванда наверняка уже далеко, — не зная толком, куда ехать!..

Тоска и отчаяние на миг завладели Юлией, она понурилась, едва сдерживая слезы, но тут поднялась суматоха: бежали хлопы с бутылками, чтобы наливать в проклятущий кубок. Однако ни тени страха не промелькнуло на смуглом лице вновь прибывшего. Он вызывающе взглянул на Жалекачского и из складок своего необъятного одеяния выхватил какую-то бумагу:

— Проше пана великодушно извинить меня, но я здесь при деле. Вот мой salvum conductum [49].

В его речи явственно звучал акцент, показавшийся Юлии знакомым, и она тотчас вспомнила, что с таким же акцентом говорил Флориан Валевский. Неужели сей странный гость тоже француз?

— Еще что?! — недовольно выкрикнул Жалекачский. — Нет такого закона, чтоб в моем замке кто-то наводил свои порядки! Я признаю только один salvum conductum — мною самим выданный!

— Согласитесь же, сударь, что затруднительно мне было получить от вас сию бумагу, не видевши вас ни разу прежде, — мягко возразил гость. — Однако же смею предположить, что подпись на сем листке окажется и для вас значительна и заставит отнестись к подателю сего с уважением.

— Ну и чья там подпись? — проворчал Жалекачский. — Ежели судить по вашему, сударь, платью, то уж никак не меньше, чем турецкого султана!

Раздалось по углам угодливое хихиканье, которое, впрочем, тотчас же и смолкло, ибо в смуглом лице незнакомца было нечто, не располагавшее к насмешкам над ним.

Пан Жалекачский все еще стоял набычась и не брал бумагу, и вдруг Юлия догадалась: дракон-то неграмотен! Домашний капеллан научил его нескольким словам по-латыни, которые сейчас ему пригодились как тосты, — вот и все образование высокородного шляхтича! Ей ужасно захотелось взять письмо из рук «эфиопа» и прочесть вслух для посрамления Жалекачского, но уж это-то, конечно, было бы сверх всякой меры! Тем паче, что Жалекачский наконец-то принял бумагу, повертел ее так и этак и сунул какому-то шляхтенку, который с видимым усилием отличил начало письма от конца, что-то почитал про себя, старательно шевеля губами, и вдруг воскликнул:

— Ох, пан Жалекачский! Не солгал сей пан! Здесь подпись генерала Колыски!

Дракон надолго отвесил челюсть и с великим трудом вернул ее на место:

— Генерал Колыска?! Да это же мой старинный знакомец! Сподвижник самого Косцюшки [50]! Вы, сударь, человек Колыски?

— Осмелюсь представиться — специальный курьер генерала, поручик Вацлав Ржевусский к вашим услугам, панове!

Он картинно склонил голову, обмотанную какой-то белой тряпкою, перехваченной на лбу черным ободком с ненавистной Юлии трехцветной кокардой, щелкнул каблуками, отчего мягкие складки его одеяния заколыхались, словно дамское платье в танце… И тут Юлия разозлилась на себя донельзя, ибо, заглядевшись на сего своеобычного визитера, она упустила время для бегства: пан Жалекачский вновь повлек всю честную компанию к столу. Путь к спасению был отрезан.

11

ПАРИЖСКИЙ БЕДУИН

При страсти к забавам и весьма своеобразно понимаемому гостеприимству паны шляхтичи очень мало заботились об удобствах для своих гостей. Плясуны и питухи валились после пира где попало, иным приходилось ночевать на дворе (по летнему времени), а зимой расползаться по ближайшим корчмам, погребкам, подвалам, спать в помещениях для прислуги, под лестницами, рядом с собаками — словом, где свалит с ног последняя усталость. Даже для женщин не было пристойных помещений. Сие считалось общеизвестным и само собой разумеющимся, и потому, когда пани Жалекачская вчера самолично проводила Юлию в нормальную постель (предварительно согнав с нее какую-то свою родственницу) и распорядилась подать две чистые простыни, это можно было считать верхом везения. Юлия, у которой после нескольких глотков вина (пришлось-таки хлебнуть, пан дракон пристал как банный лист!) смертельно разболелась голова, едва нашла в себе силы поблагодарить пани Катажину, недоумевая, откуда такая заботливость. Неужто хотела удалить Юлию подальше от черных, жгучих глаз привлекательного гостя, который сумел завладеть вниманием всей компании? Он был подобен неведомой красивой птице, залетевшей в обшарпанный курятник, а потому неудивительно, что и Юлия на него частенько поглядывала — причем с чувствами, весьма смешанными. Конечно, приятно было слышать столь прекрасную французскую речь; вдобавок пан Ржевусский довольно мило пел новейшие романсы к несказанному восторгу хозяйки… Однако, когда он завел вместе с хором пьяных гостей «Ще Польска не сгинела!», настроение у Юлии начисто испортилось. Ведь пан Жалекачский и его компания, которым вдруг разохотилось побеседовать на темы высокой политики, навели гостя на разговор о положении дел на фронтах, и тот, со знанием предмета, подробно поведал, что в самой Варшаве под ружьем до четырех тысяч человек национальной гвардии, место генерала Хлопницкого во главе армии занял князь Радзивилл, а к Пултуску и Сероцку выдвинуты две дивизии, чтобы противостоять главным силам русской армии, которая несколькими колоннами проникла между Бугом и Наревом. Впрочем, Дибич Забалканский, командующий русских, не обратил должного внимания на обеспечение войск продовольствием, и это отозвалось немалыми затруднениями.

— Русские — все быдло и… и быдло, — мрачно изрек пан Жалекачский, набычась и обводя всех взглядом налитых кровью глаз.

«Грязная свинья!» — уже готово было слететь с языка Юлии, однако она успела подхватить за самый кончик хвостика это безусловно правдивое, однако же смертельно для нее опасное выражение и приберечь его до лучших времен: невозможно даже и вообразить, что сделала бы с ней орда этих дикарей, узнав, что она — русская, даже только заподозрив сие!

Однако в компании нашелся все же человек, осмелившийся возразить хозяину.

— Отчего же это все? — весело поинтересовался Ржевусский, играючи нарезая огромный ломоть поросятины на крошечные, почти неразличимые взором кусочки и изящно отправляя их в рот. — Есть и среди них замечательные люди. Скажем, Винцент Грушевский, Теодор Гоголевский…

— Полно брехать! — перебил чей-то расползшийся голос. — Это польские фамилии!

— Совершенно верно. — Ржевусский отвесил в ту сторону легкий поклон. — Однако подлинно эти люди зовутся Василием Волковым и Федором Кучеровым. Я мог бы назвать еще многих перебежчиков из русской армии, которые оказали нашему делу истинную подмогу. Их вдохновляет лозунг, предложенный Лелевелем: «За вашу и нашу свободу!»

«Предатели!» — с негодованием подумала Юлия, с такой ненавистью вонзая нож в поросятину, что из-под лезвия во все стороны полетели брызги нежного мяса, и тут же почувствовала, что глаза Ржевусского устремлены на нее.

— Однако же вы, безусловно, правы, мсье Жалекачский, — приятным голосом проговорил он. — Русских надо всегда держать в ежовых рукавицах, без палки и плети к ним нельзя и подойти. Не зря же генерал Аракчеев, ближайший человек императора Николая, предложил всю Россию превратить в военные поселения — только так можно справиться с русской ленью и расхлябанностью. Однако дивный вкус этого мяса, — он воздел на вилку крошечный кусочек, — напомнил мне очаровательную историю, связанную с этими военными поселениями. Ее рассказал мне Леон Сапега [51].

— Виват Сапега! — закричали утомленные беседами паны-братья и сноровисто опрокинули в пересохшие глотки по кубку, прежде чем Ржевусский успел прожевать свой кусочек.

— Генерал, прибывший из Петербурга с инспекцией, обходил жилища поселенцев. Для того чтобы показать ему зажиточность людей, в каждой избе велено было накрыть стол для обеда и поставить жареного поросенка. Адъютант генерала, подозревая, что один и тот же поросенок фигурирует на всех столах, незаметно отрезал у него хвост. И действительно, в следующих избах поросенок был уже без хвоста.

Шляхта в восторге легла головами в груды обглоданных костей и липкие лужи вина. Хохотали, задыхались, смачивали луженые глотки новыми квартами и гарнцами — и опять хохотали. Ржевусский мигом стал всеобщим любимцем, только Юлия глядела на него с ненавистью. Как и всякий истинно русский человек, она не оставляла ни одной нации право насмехаться над своим народом, однако в кругу соотечественников всегда готова была сделать это сама. Но чтоб грязная шляхта да сей закутанный в женские тряпки турок — не турок, француз — не француз, поляк — не поляк?!

«Ничего, — мрачно подумала она, от всего сердца желая сейчас оказаться пророчицей. — Варшаву все равно возьмут».

— Кстати, об Аракчееве, — лукаво произнес Ржевусский, и Юлия вновь перехватила его пристальный взгляд. — Сей достойный вельможа славен своей жестокостью и вспыльчивостью. Однажды, когда он одевался для доклада государю и был крайне озабочен, слуга доложил о болезни его любимой лошади. Не расслышав и занятый другими мыслями, Аракчеев по привычке ответил коротко: «Тысяча палок — и в Сибирь!» Бедная лошадь получила тысячу палок, но прежде чем ее отправили в Сибирь, дело разъяснилось. А сколько людей пало жертвой минутной рассеянности тирана!

Последних глубокомысленных слов его никто уже не слышал. Хохот, покрывший все звуки, вполне заслуживал названия гомерического, но Юлия, как ни была возмущена и уязвлена, даже шевельнуться не могла, пригвожденная к месту откровенно насмешливым взглядом Ржевусского.

«Господи, да он же понял! — ошпарила ее внезапная догадка. — Он же нарочно говорит все эти гадости о русских, потому что знает, что я — тоже русская! Но откуда, каким образом? Разве мы виделись прежде? Нет, едва ли! Да какая разница?! Главное, что он знает, что может выдать!..»

Сердце ее перестало биться, ибо Ржевусский приподнялся, как бы желая что-то сказать во всеуслышание, и тут чья-то рука вцепилась в руку Юлии. От неожиданности она слабо пискнула и едва не умерла на месте, увидев склонившееся к ней опухшее лицо пани Жалекачской, на коем смешались белила, румяна и синева под глазами. Это лицо, как пресловутое трехцветное знамя, бросало вызов могуществу времени, и Юлия, невзирая на остроту момента, с трудом могла спрятать улыбку.

— Что-то вид у вас, паненка, усталый! — Басистый шепот пани Катажины звучал как приказ, но отнюдь не сочувствие. — Не пора ли вам в постель? Марыля! А ну, проводи гостью в свою комнату, да смотри, чтоб ее никто не беспокоил!

Худосочная, пьяненькая Марыля с неожиданной силой повлекла Юлию за собой, и та подчинилась, не зная, опасаться ли новой западни или радоваться внезапному спасению. С порога она, обернувшись, перехватила разочарованный взор дракона: законная добыча ускользала! Впрочем, если прибегнуть к эвфемизмам, слишком уж il cultive volontiers la vigne du Seigneur! [52] — сиречь, напился вдрабадан, чтобы чего-то суметь осуществить, а не только возжелать.

Глядел на Юлию и Ржевусский, но что сверкало в глубине его черных глаз: досада или насмешка, — понять было невозможно. Да и не к чему ей это! Главное — спать!

* * *

…Она открыла глаза и с трудом поняла, где находится. Призрачный, бледный полусвет царствовал в этой полупустой комнате, где мебели было — всего лишь один резной столик да кровать, на которой она сейчас лежала. Невзрачная Марыля сладко похрапывала в куче одеял на полу.

За окном стояло холодное зимнее утро. День едва пробивался сквозь примороженные стекла. Они выходили в палисадник и были до половины затенены кустарниками, запушенными изморозью, что и придавало комнате этот бледный, холодноватый свет и цвет.

Юлию даже зазнобило от одного только созерцания стужи, наконец-то воцарившейся на дворе. В постели-то тепло… Но для полного счастья ей сейчас мучительно не хватало ванны. Или хотя бы лоханки с теплой водой! Невмоготу было немытому телу, волосам, которые насквозь, как ей казалось, пропитались табачищем да винищем. Она с отвращением взглянула на свое смятое платье, на кучку белья. Встала и, завернувшись в простыню, босиком прокралась к дверям.

Тишина гробовая!

Сейчас никак не меньше девяти утра, однако замок будет спать мертвецки еще часа два, потом начнут медленно подниматься слуги, ну а господа продерут глаза только за полдень. Вот уж сейчас точно можно делать все что заблагорассудится, пожалуй, даже уйти восвояси… и уж тем паче — добраться до кухни и отыскать там горячей воды. Пусть и холодной, только бы освежиться!

И, отбросив доводы рассудка, который неумолчно советовал поскорее одеваться да брать ноги в руки, пока не очухался дракон, она покрепче запахнула простыню и вышла в коридор, стараясь не думать о том, что будет, если какая-то нечистая сила все-таки уже проснулась и шатается по замку.

Нечистая сила, как известно, всегда появляется при одном лишь упоминании ее имени, а потому стоило Юлии только взглянуть в узкое стрельчатое окно, выходящее в сад, как она увидела до черноты смуглую обнаженную фигуру, стремительно бегущую меж опушенных инеем ветвей. Они потревоженно колыхались, роняя снежную пыль, которая в первых лучах бледного солнца играла и сверкала, словно алмазная сеть, затянувшая округу. Эти ледяные искры мало напоминали сполохи адского огня, но все равно, кем, спрашивается, кроме призрака, могло быть темное существо, голышом бегающее по морозу?! Да, если даже с одного глотка вина воображение выделывает с ней этакие фокусы, то можно лишь посочувствовать прочим обитателям замка, чьи сны, верно, заполнены истинно жуткими видениями!

Что ж, остается надеяться, эти кошмары не скоро ослабят свои щупальца, и Юлия вполне успеет осуществить задуманное!

Она добралась наконец до кухни, по пути заглянув в некое укромное местечко и оставшись приятно удивленной его чистотой. Очевидно, по истинной укромности его расположения за множеством портьер, о нем просто забыли и пользовались чрезвычайно редко.

Ободрившаяся Юлия вошла на кухню — да так и ахнула, ибо ей почудилось, будто у нее начались видения: посреди до блеска вымытого пола стояла огромная ванна, над которой поднимался душистый пар!

Расторопная служанка вылила в ванну последнее ведро горячей воды и, удовлетворенно оглядев дело своих рук, двинулась прочь, унося пустые ведра и так и не заметив Юлию.

Бог весть, для кого приготовлено благоухающее горячее диво! Надо надеяться, он не заметит урону, если Юлия зачерпнет себе воды… Но куда? Служанка унесла ведра… Не в котелке же мыться! Ах, нет, нет, невозможно устоять перед соблазном!

В три проворных движения расплетя косу, Юлия пробежала к ванне, перескочила через край — и, с протяжным стоном блаженства, ухнула с головой, так что распустившиеся волосы ее поплыли по воде, словно неведомые темно-золотистые травы.

Разумеется, она сразу забыла о том, что собиралась лишь окунуться украдкой, потеряла всякое представление о времени и осторожности и принялась радостно тереть волосы и тело этой дивной, мягкой водой, которая, очевидно, была наполнена какими-то хитрыми снадобьями, ибо проникала во все поры, наполняя и тело, и душу неизъяснимым блаженством.

Бог весть, сколько времени пребывала Юлия в сем благоухающем опьянении, как вдруг рядом раздался голос, своей яростью и грубостью способный и архангела сверзнуть с небес на землю:

— Что это значит?!

Юлия вынырнула, отмахнула с лица мокрые пряди — и вода вмиг замерзла: возле ванны стояла пани Жалекачская.

Она почудилась Юлии порождением чьего-то кошмарного сна, воплотившегося в яви: всклокоченная, но уже ярко нарумяненная, полуодетая — в каком-то подобии пеньюара, который лет двадцать тому был, очевидно, красив и просторен, а теперь смотрелся линялой тряпкой, едва прикрывавшей спину чрезмерно раздобревшей дамы, чьи нещадно эксплуатируемые прелести были щедро выставлены для обозрения всякого, кто пожелал бы на них взглянуть. Увы, пани Катажина явно не желала осознать, что давно уже перешла за тот краткий срок, который жестокая природа отпускает женской красоте! У Юлии даже мелькнула мысль: не окунуться ли ей с головой, чтобы не видеть картины свирепого разрушения, и не сидеть так до тех пор, пока разъяренная драконша не унесется в свои покои?! Однако та могла и утопить нахалку, занявшую господскую ванну. Но кто же мог вообразить в пани Жалекачской такое пристрастие к чистоте и нежным ароматам?! Нет, уж лучше выскочить поскорее из воды — и дай Бог ноги!

Но — нет, время вновь было упущено: послышалось быстрое шлепанье босых ног — и в кухне появилось новое действующее лицо, при виде которого Юлии захотелось трижды перекреститься! Это был тот самый, как его… Араб — не араб, француз — не француз — словом, это был вчерашний гость, Ржевусский, абсолютно голый, и он прямо с порога мощным прыжком запрыгнул в ванну, выплеснув на пол немалое количество воды и едва не утопив Юлию.

Так вот для кого была приготовлена сия благодать!

* * *

Раздался троекратный вопль: Ржевусский вскричал, конечно же, от неожиданности, обнаружив в своей ванне постороннее тело. Юлия взвизгнула от боли и страха. Пани Жалекачская… Бог весть, от чего орала сия шляхетская дама, однако, едва испустив свой вопль, она развернулась — и ринулась прочь из кухни, напоминая своим развевающимся пеньюарчиком корабль, несущийся на одном рваном парусе.

— Теперь я понимаю, почему она носит чрезмерно длинные платья! — послышался ленивый голос. — Ножки-то у нее bancal [53]! И весьма!

Юлия недоверчиво покосилась в сторону. Ржевусский стоял, как и она, на коленях, так что над водой поднималась лишь голова его, и задумчиво глядел вслед громокипящей хозяйке.

— А-а, поня-а-тно, — протянула Юлия, которой и впрямь открылась истина. — Пани Жалекачская оттого так разозлилась, что намеревалась сама присоединиться к вам в этой ванне!

— Думаю, не без этого! — хмыкнул Ржевусский. — Но, поверьте, я очень признателен вам за то, что вы ее спугнули.

— Да у меня и в мыслях не было! — вспыхнула Юлия. — Ей-Богу, вот крест святой! Я пошла на кухню за горячей водой, увидела это великолепие и…

— И у вас даже в мыслях не было, что это великолепие могло быть приготовлено для кого-то другого! — укоризненно молвил Ржевусский.

Юлия виновато взглянула на него… Да он же смеется! Он же над ней подшучивает. И она тоже тихонько засмеялась в ответ.

Вся неловкость этой безумной ситуации словно бы растворилась бесследно в теплой воде, в которой они сидели бок о бок, погрузившись по шейку, причем сейчас Юлия понять не могла, отчего Ржевусский вчера казался ей таким пугающим и даже отталкивающим. Он был красив: смуглое точеное лицо, смуглые мощные плечи, короткие, черные, круто вьющиеся волосы, на которых сверкают капельки воды… и, по непонятному сцеплению видений памяти, Юлия вдруг вспомнила его и даже хлопнула себя по лбу:

— Господи Боже! Так ведь это вас я видела в окно? Это вы бегали утром по саду? По снегу? В такой мороз?

— Почему-то люди думают, что в пустыне только жара, — усмехнулся Ржевусский. — Однако ночью там царит лютый холод! Я люблю бег, движение, стремительную скачку — днем не больно-то разбежишься по раскаленному, огнедышащему песку, поэтому я осуществляю свои пристрастия ночью — и, воротясь в Европу, не смог с ними расстаться.

— Какая пустыня? — непонимающе спросила Юлия.

Ржевусский, в свою очередь, воззрился на нее с недоумением:

— Что значит — какая? Какие? Пустыни Аравии, пустыни Иранского нагорья — да мало ли тех мест, где я провожу свои дни? — И, поняв по ее глазам, что она ничегошеньки не понимает, усмехнулся с некоторою долей обиды, словно знаменитость, которой не оказали должного внимания: — Да вы, я вижу, ничего обо мне не знаете! Меня прозвали парижским бедуином, хотя я никогда не жил в племени бедуинов. Но и впрямь красивое слово, красиво звучит! Правда лишь то, что моя мать, польская аристократка, всю жизнь жила во Франции — там я и родился, там получил образование. Меня всегда влекла военная карьера — я определился на службу в Австрию и даже дослужился до чина ротмистра кавалерийского полка! — Ржевусский так горделиво задрал подбородок, что концы его черных волос погрузились в воду. — Там, в полку, увлекся я конезаводством и по делу этому съездил в Аравию для закупки арабских кобыл. Ничего не скажу, кроме того, что эта страна меня очаровала, околдовала…

Он умолк, лицо его стало мечтательным, голос — вдохновенным:

— Или песок — всюду песок, золотой, курящийся дымкою под белым выжженным небом… Или черные камни, покрывающие землю в невероятном изобилии, словно были извергнуты ею в минуты безумия или сброшены с небес щедрой на зло, всесильной рукою. Над ними дрожит, слоится зной, порождая немыслимые, непредставимые, сказочные миражи, за красоту каждого из которых можно и жизнь отдать. Да вот беда! Их не удержать, не уловить в сети взора: они тают в одно мгновение ока…

Ржевусский медленно улыбнулся, глядя на Юлию:

— Может быть, когда-нибудь я расскажу вам о пустыне подробнее, может быть, и ваше сердце заноет от любви к ней!

Юлия вздрогнула, отгоняя опасные чары:

— Но вы все-таки уехали оттуда!

— Да, я ведь поляк, и когда друг написал мне о том, что здесь творится, я не мог не вернуться в Европу. В июле был в Париже [54], в ноябре приехал в Варшаву. И вот неведомые силы занесли меня в сей мрачный замок, где прекрасная дама избавила меня от притязаний дракона в женском обличье!

Юлия невольно усмехнулась, сколь одинаково определили они оба, не сговариваясь, натуру пани Жалекачской. И тут же испуг от содеянного, от неминуемой расплаты навалился на нее всей тяжестью.

— Да… — с ужасом пролепетала Юлия, — она теперь меня просто прикончит. Или вернется сейчас — и утопит нас в этой ванне.

— Да ну, вот еще! — расхохотался Ржевусский. — Пани Жалекачская, как истая полька (а ведь польки и еврейки очень властолюбивы), не перенесет урона своему самодержавному званию и немедленно восстановит свой престиж. Я знаю этот тип женщин! Можете не сомневаться: высокородная пани Катажина распустила очкур [55] на первых же попавшихся мужских штанах и сейчас вовсю канителит какого-нибудь панка, коему с перепою кажется, что все это — лишь только сон.

Юлия расхохоталась и не скоро смогла угомониться. Разговор с этим странным и весьма приятным «арабом» приобрел необычайно завлекательный характер!

— А какой же это тип женщин? — спросила она, с интересом обернувшись к Ржевусскому и устраиваясь поудобнее в начавшей остывать воде.

— Арабы и персы называют их хастани. Это женщины скандального нрава, и от них неприятно пахнет. В них мужчина не находит наслаждения, и сами они не получают удовольствия от соития. Они склонны к вину, а лица их не ведают стыда.

— Ох ты! — восхищенно воскликнула Юлия. — Это ее, совершенно ее портрет! Ужасное создание, верно?

— Да уж чего хорошего! — согласился Ржевусский. — Но, знайте, существует еще более страшный образ женщины. Зовется она сангхани. Она скандального нрава, хитра и коварна, безжалостна и мстительна. Она бездушна и безрассудна, нечистоплотна и грязна. Она не насыщается совокуплением, склонна к дурному и извечно пребывает в дурных мыслях.

— Тоже одно лицо с пани Катажиной!

— На самом деле разница очевидна. Хитрости хастани направлены лишь к ее удовольствиям. Коварство же сангхани призвано калечить судьбы других людей. Бойся сангхани, когда встретишь ее! Вот я виделся с одной из сангхани только вчера… И бесконечно счастлив, что встреча сия уже позади, ибо всякая сангхани — ведьма.

Он ощутимо вздрогнул, но Юлии было не до его переживаний: она умирала от любопытства.

— А я? Я — какова? — решилась-таки спросить она — и тут же пожалела о своей несдержанности: он сейчас ка-ак скажет что-нибудь несусветное!

А Ржевусский и не взглянул на нее: сидел, уставясь поверх легких струек пара, словно видел что-то свое, никому более не зримое, и ленивая улыбка блуждала на его устах, когда он медленно, протяжно говорил, словно напевал, волнующие слова, от которых сердце Юлии забилось неровно, тревожно:

— Многие женщины любят приятности совокупления! Женщины из областей Гужарат, Рум, Хирос, Дабурки любят обниматься и целоваться, но не ценят покусывания губ и поцарапывания ногтями.

Женщины из областей Танисоб, Синд, Еда любят, чтобы мужчины как можно крепче сжимали им груди.

Женщины с берегов Суэца любят царапаться и обниматься.

Аравийские женщины весьма пристрастны к соитию и не прочь полюбоваться оным на изображениях и рисунках.

Все они милы и прекрасны, однако среди турчанок, индианок, арабок, итальянок, евреек, француженок есть наилучшие женщины — они зовутся чатрани. Такие женщины быстро сердятся, но быстро отходят, они могут быть печальны, но чаще смеются, кокетничают и танцуют. Их речь приятна и нежна, они постоянно жаждут удовольствия и подчиняют себе мужчин своим сладострастием.

Ржевусский внезапно прервал свой монолог и резко повернулся к Юлии, которая глядела на него как зачарованная.

Она испуганно моргнула и сделала попытку отодвинуться подальше от него, как-то вдруг, внезапно осознав, что сидит совершенно голая, бедро к бедру с таким же голым мужчиной! Не иначе, Бог помутил ее разум, если допустил такое!

Но не тут-то было. Ей просто некуда оказалось отодвигаться: Ржевусский накрепко прижимал ее к краю ванны.

— Тебе тесно? — спросил он. — Да, конечно, рядом сидеть не больно-то удобно!

И, схватив Юлию двумя руками, он приподнял ее над собой, медленно-медленно опуская на себя верхом, и придержал на весу, а она с ужасом, подобным восторгу, ощутила нечто твердое, неодолимо твердое, упершееся в преддверие ее женской сути. Она хотела отпрянуть — но он держал ее слишком крепко. Она хотела вскрикнуть протестующе — но с пересохших губ не сорвалось ни звука. Она забила бедрами, но достигла только того, что мужское орудие раздвинуло края ее лона и приласкало его с той же ленивой нежностью, с какой глаза Ржевусского ласкали глаза Юлии.

— Пришпорь же меня, всадница, — прошептал он хрипло, чуть касаясь ее губ своими губами. — Сожми колени, ну!

И одним движением он насадил трепещущее женское тело на свой раскаленный жезл — так резко, что Юлия испустила невольный стон, выгнулась дугой, воздев к потолку вздыбившиеся от желания кончики грудей, и, вмиг лишившись разума, запрыгала, понеслась было в сладострастном галопе, стискивая коленями поджарые бока этого жеребца… но Ржевусский могучим рывком поднялся из ванны, поддерживая Юлию под бедра, так что она какое-то время еще держала его в себе, а потом отстранил распаленное, жаждущее наслаждения женское тело и впился властным взором в безумные молящие глаза.

— О… нет, — прорыдала Юлия, умирая от разочарования. — О, скорее, возьми меня скорее, еще!

— Не здесь! — бросил Ржевусский и, перекинув Юлию через плечо, мокрую, сам мокрый (оба высохли мгновенно — так пылала кровь), босой, нагой, ринулся из кухни по коридорам и лестницам замка, причем иногда хватал губами и зубами ягодицы Юлии, лежавшей у него на плече, а она с болезненным стоном впивалась ногтями в его спину, мечтая сейчас только об одном: как можно скорее вновь раздвинуть для него свои бедра.

12

КНИГА О ПРЕЛЕСТИ ЖЕНЩИН

Но он вконец измучил ее, прежде чем позволил получить желаемое.

Вихрем вожделения пролетев по коридорам замка и даже не заметив, попался ли кто-то на пути, Ржевусский вбежал наконец в одну из комнат и перехватил Юлию на руки — так, что она увидела, где они очутились, и, несмотря на пытку желанием, не смогла сдержать изумленного, восторженного восклицания.

Посреди просторной, полупустой комнаты, более напоминавшей танцевальную залу средних размеров, стоял шатер. Большой, белоснежный, прошитый по углам красными стежками, с пучком алых нитей на вершине, он напоминал снежный дворец, тронутый первым лучом зари, и Юлию пробрала невольная дрожь, когда Ржевусский откинул полог и внес ее под белые своды. Но в шатре было тепло, даже жарко, и Юлия блаженно раскинулась на ложе из мягких ягнячьих шкур, нетерпеливо глядя на обнаженного мужчину, который постоял над ней, любуясь, а потом принялся доставать что-то из своего походного мешка.

Юлия не отрывала от него глаз. Да, он был красив и строен — правда, может, слишком уж худощав. И какое у него чудесное имя — Вацлав! Сладко губам от звука этого имени… не то что жестокое, беспощадное, словно свист клинка: Зигмунт! Зигмунт! Зигмунт!

Юлия невольно вздрогнула, и Ржевусский повернулся:

— Тебе холодно? Погоди, я сейчас согрею тебя так, что… Но сначала съешь вот это.

Он подал ей какой-то сухой листок, свернутый трубочкой.

— Что это? — спросила она, вдыхая приятный, пряный аромат и нащупывая два орешка, завернутых в листок.

— Здесь горький лунд с листьями бетеля. Мне дал его один индиец, чтобы слова, которые я сейчас произнесу восемь раз, нашли путь к сердцу женщины, которую я вожделею. Ну, съешь это, прошу тебя.

Юлия послушалась, и когда она медленно катала во рту орешки, Ржевусский так же медленно шептал:

— Ад эле лах нахо дев сувохора. Ад эле лах нахо дев сувохора. Ад эле…

Может быть, слова были и не те, может быть, Юлия чего-то и не расслышала, однако по мере того, как рот ее наполнялся терпким, горьковатым вкусом, лоно наполнялось горячей влагой ожидания. Она ощущала, как желание разводит в стороны ее чресла, и нетерпеливо задвигалась на своем ложе.

Ржевусский встал меж ее раскинутых ног, и Юлия сразу увидела, как медленно поднимается в боевую позицию его орудие. Сердце так забилось, что она невольно прижала его рукой. Ржевусский наклонился, и длинный жезл скользнул по лбу Юлии, носу, враз пересохшим губам, повторяя их очертания… Она приоткрыла рот, желая поймать, остановить это мучительное движение, но опоздала: Ржевусский вел свой жезл ниже, и Юлии чудилось, что он высекает искры из ее тела, столь дерзкой и томительной была эта ласка.

Опустившись на колени, Ржевусский приподнял ее бедра и закинул ноги Юлии себе на плечи.

«Скорее! — захотела крикнуть она. — Не медли, скорее!» — но не могла шевельнуть онемевшим языком, а потому только исторгала протяжные, бессвязные стоны, когда губы любовника впились в ее отверстое лоно, одним глотком выпив всю влагу страсти и нетерпения.

Ощущение опустошенности наполнило Юлию почти ужасом от несвершившегося, несбывшегося желания, но лицо Ржевусского склонилось к ней, а влажные, сладко и стыдно пахнущие губы его прошептали:

— У арабов и персов есть дивная книга «Китап-у лаззат ун-нисса! — «Книга о прелести женщин». Это уроки любви, искусства наслаждения. Если двое следуют на ложе страсти урокам этой книги, они взойдут на вершины блаженства. Я зову тебя пойти со мною, от ступеньки к ступеньке. Ты готова?

Юлия медленно опустила ресницы. Больше всего на свете ей хотелось, чтобы он поскорее вонзил в нее свой восхитительный, лоснящийся от напряжения меч… Ей не нужны были сейчас никакие ступени, только одно прикосновение, один мощный удар — и она изольется в восторге! Но, верно, не зря «парижский бедуин» дал ей сие снадобье, вяжущее рот и обрекающее женщин на немоту и согласие со всем, что приготовил для них мужчина, — пусть даже существо их кричит от желания. Итак, она кивнула в знак согласия, и пытка страстью началась.

— Накануне соития, — размеренно проговорил Ржевусский, словно читая наизусть дивные стихи, — чувственность женщины расположена в уголках ее губ. Необходимо нежно касаться и ласкать губами ее рот, и тогда женщина опьянеет страстью.

Он сделал это — и Юлия опьянела страстью.

— На подступах к соитию, — говорил Ржевусский, — женское вожделение ищи на внутренней стороне колена. Если нежно и медленно гладить это место, женщина будет соблазнена.

Он сделал это — и Юлия была соблазнена.

— На подступах к соитию желание женщины таится в ее бедрах. Если слегка поцарапать ногтями ее бедра, она начнет желать любовного исхода.

Он сделал это — и Юлия возжелала любовного исхода.

— На подступах к соитию страсть женщины прячется в кончиках груди. Если мужчина возьмет соски пальцами и нежно сожмет их, то лоно женщины наполнится до краев.

Он сделал это — и лоно Юлии наполнилось до краев, и Ржевусский вновь осушил эту влагу одним глотком, не дав ничего взамен.

Спина Юлии горела — так извертелась, изметалась она на своем ложе. Колени дрожали от напряжения, бедра изболелись вновь и вновь раздвигаться и сжиматься неудовлетворенно. Уж сколько раз ее рука скользила в лоно, ибо Юлия знала: только одно летучее прикосновение к вспухшему, пульсирующему бугорку вверху даст взрыв мгновенного, желанного освобождения! — но Ржевусский снова и снова отводил ее руки и продолжал нескончаемую любовную игру.

Средоточие его силы, перевитое набухшими венами, дразняще качалось над ней, и она уже начала опасаться, не сникнет ли этот жезл от столь долгого ожидания. Поймав ее тревожный взгляд, Ржевусский понимающе улыбнулся:

— Не бойся. Похоть моя будет распирать мой стержень, пока не извергнется в твой рот или твое лоно вся, без остатка. Я смазываю свое орудие смесью одного дирама корицы, гвоздики, шафрана, слюногона, мускуса и очищенного меда. Это продлевает мою готовность к соитию.

«То есть ты можешь ждать бесконечно? А я?!» — хотела выкрикнуть Юлия, но губы по-прежнему не повиновались ей, а тело оставалось во власти этого безумного любовника, который уже не вел, а насильно гнал истомившуюся женщину по ступеням блаженства, сходного с мучением.

— На подступах к соитию, — провозгласил неумолимый Ржевусский, — похоть женщины находится у нее на животе. Если мужчина слегка поцарапает его ногтем, обрисовывая круги, лоно женщины вновь сделается влажным и горячим.

Он сделал это — и лоно Юлии вновь заполнилось горячей влагою.

— На подступах к соитию нетерпение женщины бьется на внутренней стороне ее бедер. Необходимо нежно касаться и ласкать пальцами это место, и тогда женщина закричит, даже если рот ее закрыт кляпом.

Он сделал это — и Юлия, наконец, превозмогла путы немоты, закричала, застонала. Она одолела также путы, лежавшие на ее руках, и, раскрыв пальцами свое пылающее лоно, подняла бедра, выгнулась, в голос моля о снисхождении, расширенными ноздрями вдыхая чувственный запах, наполнивший всю палатку, — запах своей страсти.

Взгляд Ржевусского уперся в эту алую жаркую раковину, в трепещущий бугорок — и стержень его задрожал от нетерпения, а голос вдруг стал хриплым и неровным. Он говорил теперь с трудом, и Юлия ощутила, как его руки взяли ее под колени и медленно повлекли к себе.

— Перед самым началом соития, — простонал Ржевусский, — весь пыл женщины сосредоточился в междуножье и любовный исход вызывается мужским орудием. Если мужчина возьмет орудие рукою и… и… женщина больше не станет ждать! О небо… ты… что ты?..

Он больше ничего уже не говорил — только испускал протяжные стоны. Юлия схватила его побагровевший жезл и на миг прижала к бугорку своего наслаждения, а потом с криком вцепилась в бедра любовника — и с силой надвинула, насадила себя на этот горячий кол, орудие муки и восторга.

Ржевусский замер, стоя на коленях. Дрожь волнами пробегала по его телу. Хриплый крик, напоминающий клекот ворона, слетел с его губ. А Юлия, терзая ногтями его бедра, до хруста оплетая ногами его спину, билась, вливая в себя его наслаждение, изворачивалась и так, и этак, пытаясь отыскать в своей глубине некое заветное местечко, коснувшись которого, любовник дарует ей завершение восторга и полную свободу, — и наконец замерла, тяжело дыша, с трудом опустив дрожащие колени, более измученная и опустошенная, чем насладившаяся, понимая, что просто изжила, перетерпела это наслаждение… и в медленно трезвеющем разуме ее возникла очень простая мысль: «Чего ради я так долго ждала?!»

* * *

Кажется, Юлия незаметно для себя задремала, потому что ленивый голос Ржевусского заставил ее резко вздрогнуть:

— Женщина создана из мужского ребра и не может существовать без мужчины. Даже если вы посадите ее на спину слона, она все равно будет развратничать! Тебе хорошо было со мной?

Ну что ответить обнаженному мужчине, который безответно гладит твое голое бедро, не понимая, что теперь это не вызывает ничего, кроме щекотки? Вот странно: к Зигмунту ей хотелось прижаться вновь и вновь, хотелось никогда не разъединять их слитые страстью тела… И Юлия едва не всхлипнула от еще неизжитого разочарования и злости: да неужели она обречена сравнивать всех мужчин с тем, первым, ненавистным?!

— Хорошо, — отозвалась она с покорным вздохом — и невольно передернулась от его ленивой усмешки:

— Да, я успел кое-чему научиться за пятнадцать лет, минувших с тех пор, как мы с Валевским впервые прошлись по Пигаль.

Юлия едва не ахнула:

— С Валевским?!

— Ты что, знаешь его? — приподнялся на локте Ржевусский, испытующе заглянув ей в лицо, и Юлии понадобились все ее силы, чтобы равнодушно повести плечами:

— Ну кто же не знает эту фамилию?! Не могу поверить… ты говоришь о том самом, том самом Валевском?!

— Разумеется. Александр-Флориан Валевский, побочный сын Наполеона I, — мой старинный приятель. Видишь ли, моя мать принадлежит к старинной французской аристократии, а по браку с моим покойным отцом, гетманом Ржевусским, — к аристократии польской. Это теперь матушка перебралась в Староконстантинов, в фамильное поместье, а детство мое и юность прошли под ее приглядкою в Париже, и среди друзей моих были люди самые разные! Сын русского консула, сын Наполеона — эти двое были самые закадычные. Как-то раз выяснилось, что мы все еще девственны, а оттого чрезмерно стеснительны, и Белыш предложил наведаться в хороший, респектабельный бордель, взять несколько уроков у девиц, не обремененных чрезмерной добродетелью, чтобы не ударить в грязь лицом с другими женщинами, когда будем доказывать им свои лучшие чувства в каком-нибудь укромном уголке.

— Белыш? — пробормотала Юлия и натянула на себя край шкуры: ее вдруг озноб пробрал.

— Да, это как раз и был сын русского консула. Он с малолетства, чуть ли не с рождения, был помолвлен с какой-то весьма богатой особой, которую никогда не видал, — с дочерью старинного друга его отца. Это была клятва, скрепленная кровью, — ну и всякая такая чепуха, однако отец Белыша от слова своего отступать не собирался и пригрозил лишить беднягу наследства, ежели тот посмеет отказаться от женитьбы. Тогда приятель мой положил себе изведать как можно больше наслаждений, прежде чем попадет в лапы этой кривобокой уродине…

— Почем же он знал, что она кривобокая? Он же ее отродясь не видывал? — обиженно перебила Юлия, и обида была, ей-Богу же, вполне объяснима, коли вспомнить, о ком шла речь. Ее словно бы молнией прошило при звуке этого имени.

Белыш! Ее нареченный жених! Сколько месяцев, лет, веков минуло с тех пор, как отец пытался приструнить своевольницу дочь этим именем… Где теперь отец, где сама Юлия — та, прежняя?

— Э, да ты дрожишь? — Ржевусский склонился над нею, рука мягко скользнула по ее бедру. — Хочешь, опять будет жарко?

Ой, нет! У нее до сих пор все тело болело после этих тщательно рассчитанных безумств! Да и отрезвление настало слишком внезапно. Пора выбираться отсюда. Пора продолжить путь. Мелькнула было мысль навязаться в попутчицы Ржевусскому, да нет, уж лучше держаться от него подальше: еще несколько уроков по «Книге о прелестях женщин», и Юлия начнет бросаться на мужчин!

— Мне пора, — ловко увернулась она от его руки. — Ох, но я же совсем голая! Как же показаться в коридоре? Пан Жалекачский… Ох, нет!

— Погоди! — Ржевусский вскочил, и Юлия стыдливо отвела взгляд от крошечного стебелька меж его ног. Чудеса! Откуда что бралось?! — У меня кое-что есть для тебя.

«Могу себе представить! — с ужасом подумала Юлия. — Паранджа? Чадра? Прозрачные шальвары? Что у него там?!»

Он разворошил большой баул, стоявший в углу комнаты, и подал Юлии — нет, ничего из выше перечисленного, и даже не арабский бурнус, как можно было ожидать, а очень красивое темно-зеленое платье из тонкого бархата: простое, но отлично сшитое, с широкой юбкой, годное и для верховой езды, а в придачу сорочку из тончайшего батиста, чулки, панталоны, сапожки, шаль… и все впору, и все добротное, дорогое, вплоть до новенького несессера с туалетными принадлежностями и гребень, который Юлия пустила в ход прежде, чем ее одолели сомнения, и она задала вполне естественный вопрос:

— Откуда все это? И почему мне?!

— Сказать по правде, целую кучу таких платьев и прочего я везу по просьбе моего друга детства — для одной дамы. Ей причитается и немалая сумма денег. Это любовница Зигмунта, она сбежала от него, и он обуреваем желанием вернуть свою сладенькую беглянку, упакованной в самые лучшие фантики. Но мне надоело искать какую-то неведомую девку! Вообрази: она ускользнула прямо из рук Зигмунта! Хотя, казалось бы, он надежно упрятал ее в один из самых фешенебельных варшавских борделей. А тебе все пристало отменно!

Сердце Юлии резко, больно стукнуло прямо в горле, да так громко, что Ржевусский, кажется, непременно должен был это услышать.

Не чересчур ли много потрясений для одного утра? Оказывается, один ее нечаянный любовник — postillon d'amour [56] другого ее любовника — столь же нечаянного! Как-то все это… однообразно! Не слишком ли многое напоминает ей о Зигмунте сегодня?! Ну что ж, зато она вполне вправе надеть и белье, и платье: Ржевусский может считать свою миссию выполненной! «Любовницу» Зигмунта он отыскал, но у Юлии скорее язык отсохнет, чем она в этом признается! А что, если Ржевусский знает, что она русская, вдруг сболтнет, где не надо! Крутенько тогда ей придется! Да и мало ли что — вдруг он принудит «любовницу» Зигмунта ехать с собою, желая загладить свою вину тем, что доставит добычу другу? Нет, надо бежать! И от дракона, и от его пани, и от Ржевусского, и от болезненных воспоминаний!

Сейчас она оденется, и только ее и видели в этой комнате, в этом замке, в этой Польше! Теперь она не постоит и за тем, чтобы самой увести коня! Своего, разумеется! Жаль, не удастся убедить Ржевусского, чтобы отдал ей деньги, назначенные «любовнице» Зигмунта, уж она-то знает, как ими распорядиться!

Она одевалась по-гусарски быстро (говорят же, что гусар в две с половиною минуты должен одеться, зарядить пистолет и оседлать коня!), думая обо всем этом враз, и еще о том, как выбраться из замка незамеченной, как ухитриться прихватить с собой хотя бы ломоть хлеба на дорогу, а где-то на краю сознания то вспыхивала, то гасла мысль — не то встревоженная, не то самодовольная: «Да неужели Зигмунт и правда хочет меня снова?!»

* * *

Она почти не обращала внимания на бормотанье Ржевусского, слишком озабоченная тем, чтобы поскорее избавиться от него, как вдруг слова «тайный ход» ударили ее в самое сердце.

— Что? — полуобернулась Юлия, и пальцы ее, торопливо заплетающие косу, замерли меж трех прядей. — Что ты сказал?!

— О, я знал! Стоит женщине услышать о больших деньгах, как она становится внимательной! Неужто правду говорят французы: после определенной суммы денег у проститутки исчезает ощущение, что она продается; ей кажется, что полученные деньги — достойная оценка ее красоты.

Юлия взглянула на него отчужденно. Неужели этот «парижский бедуин» из тех, кто полагает, что сразу после объятий можно переходить к оскорблениям?!

Но черт с ним! Ржевусский, вместе со всеми своими причудами, — это уже ее прошлое. А вот слова его о тайном ходе…

— Какой ход? — нетерпеливо спросила она, обкручивая косу вокруг головы. — Где он?

— Ну я же говорил: замок Жалекачского построен еще в незапамятные времена. По преданию, Завиша Черный был его первый владелец и строитель. Он считался воплощением рыцарской храбрости и силы, участвовал во многих турнирах, войнах, в том числе и в Грюнвальдской битве. Погиб бедняга в турецкой неволе, однако перед тем последним походом на османов все золото свое переплавил и отлил из него лебедя и лодочку, сложил в лодочку драгоценные камни — и, привязав к лебедю, пустил плавать по озеру, которое вырыл в подземельях замка. Кто найдет озеро, кто приманит лебедя, тот станет баснословно богат.

— Ах вот что! — разочарованно вздохнула Юлия. — Сказка такая!

— Нет, не сказка! — по-мальчишески обиделся Ржевусский. — Об этом озере мне только вчера рассказала одна дама, она из рода прежних владельцев этого замка и прямая наследница Завиши Черного. Красавица! Правда, есть в ней что-то ведьмовское. И настоящая сангхани: коварная и ненасытная. Я встретил ее здесь неподалеку, и она раскрыла мне тайну, а я в обмен согласился заехать в замок, исполнить ее поручение.

Юлия не могла не восхититься боевой мощью Ржевусского: несомненно, вчера он без устали доказывал этой неведомой сангхани и свои «лучшие чувства», как он выражается, однако же их вполне достало еще и для того, чтобы совершенно уморить Юлию.

— Ты, как я погляжу, взял на себя очень много чужих поручений! Зигмунта, этой дамы, еще кого-то там… Да и генерала Колыски! — усмехнулась она, дивясь в душе легковерности, чтобы не сказать, глупости Ржевусского. — Не боишься одно с другим перепутать?

— На самом деле поручений не так уж много! — лукаво прищурился Ржевусский. — Открою тебе еще одну тайну: я никогда в глаза не видел никакого Колыски! Мне просто посоветовали назвать его имя, потому что Жалекачский был некогда знаком с ним и для порученца своего старого друга ничего не пожалеет. Не думаю, конечно, что он отведет меня в подвал и покажет золотого лебедя, но если его об этом попросишь ты…

— Я?! — так и ахнула Юлия. — Я-а?!

— Ну разумеется! — Ржевусский схватил ее за руку. — Я ведь заметил, как на тебя поглядывал старый развратник! В этом платье ты неотразима, и, уверен, тебе даже не придется его снимать: пану Жалекачскому вполне достаточно будет, если ты просто поднимешь юбку повыше и раздвинешь ножки, чтобы он мог увидеть в разрезе панталон это дивное местечко, которое испокон веков вводит мужчин во грех.

— Только увидеть? — глухо спросила Юлия, не в силах понять, шутит Ржевусский или говорит всерьез — как же можно так вот шутить?!

Он захохотал в ответ:

— Думаю, нет. Думаю, нет! Но ты не бойся: едва ли Жалекачский отважен в близости и способен долго резвиться с женщиной. Орудие его тощее и малоподвижное, сколь я смог разглядеть. Думаю, он мгновенно потеряет способность к соитию, едва лишь коснется женского лона. Однако если ты постараешься, то успеешь у него многое выведать, моя красавица чатрани!

Юлия смотрела на него во все глаза, не постигая стремительности превращения пылкого любовника в расчетливого сутенера. Что же это?! У всех мужчин, ею встреченных, такое пристрастие: превращать женщину в проститутку?! Или он просто безумен? Обезумел от жадности?

— Ты ошибся, — проговорила она медленно, высвобождая свою руку. — Тебе надо было сразу взяться за пани Жалекачскую — и клад уже был бы твоим.

— Не думаю, что эта польская Цирцея хоть что-то знает о таких вещах, — деловито отозвался Ржевусский. — У меня была такая мысль, но, думаю, тебе повезет больше.

— Нет, думаю, не повезет, — отчеканила Юлия, глядя в черные бесстыжие глаза. — Я и пытаться не стану…

— Тогда я к тебе больше не притронусь никогда, — хладнокровно перебил ее Ржевусский и выжидательно уставился на нее. Ей что, следовало зарыдать от ужаса?!

— Да на здоровье, — пожала плечами Юлия и повернулась, чтобы уйти. — Еще и спасибо скажу… — И вскрикнула от боли, потому что Ржевусский схватил ее за плечи и с силой рванул к себе.

— Да как ты смеешь? — Он на миг даже подавился своим хриплым клекотом. — Ты должна сказать, что не перенесешь этого! Что для тебя лучше умереть, чем лишиться моих ласк! Так всегда мне говорили! Я самый лучший! Женщины сходят от меня с ума, потому что я натираю свой член высушенными семенниками черного кота, смешанными с маслом жасмина. — Глаза его повлажнели от искренней, почти мальчишеской гордости. — Женщина не может пожелать после меня другого мужчину, потому что перед тем, как приступить к действию, я кипячу желчь белого зайца с медом и смазываю свое орудие…

— Надо думать, на сей раз ты забыл это сделать, — передернула плечами Юлия, пытаясь высвободиться, но Ржевусский оказался сильнее и, одним рывком свалив ее на пол, вскочил на нее верхом:

— Ты не уйдешь! Я докажу тебе! Ты снова будешь умолять меня! — И, подхватив под колени, он с силой развел в стороны ее ноги, с вожделением уставясь на маленькую золотистую клумбу, видневшуюся в разрезанном шагу панталон, источавшую нежный, соблазнительный аромат…

Юлия едва не задохнулась от ярости. Невозможно было вообразить, что еще полчаса назад она готова была сама изнасиловать этого мужчину, чтобы получить хоть крохи наслаждения. Сейчас он внушал ей только отвращение своим самодовольством хорошо тренированного самца, и она билась из стороны в сторону, пытаясь вырваться. Но сладить с разъяренным Ржевусским было невозможно. Злость его была удесятерена тем, что основной предмет его гордости никак не желал вставать в боевую позицию, а по-прежнему безмятежно спал, какие бы испепеляющие взоры ни бросал на него хозяин. Это было так невыносимо смешно, что Юлия зашлась в истерических судорогах, давясь разом и хохотом, и криком отвращения, — и не сразу смогла опомниться, когда кто-то схватил ее под мышки и, сильно встряхнув, поставил на ноги.

Прошло некоторое время, прежде чем Юлия сквозь туман злых слез разглядела, что Ржевусский, стеная от боли, валяется среди разбросанных шкур, а над ним, словно пышущий огнем дракон, возвышается не кто иной, как разъяренный пан Жалекачский с обнаженной карабелей в руке.

Юлия бросила испуганный взгляд ниже его пояса. Слава Богу, хоть эти штаны были застегнуты!

13

ЗОЛОТОЙ ЛЕБЕДЬ И ЕГО СОКРОВИЩА

— А ну, берите этого обманщика! — мрачно приказал пан Жалекачский. — Да он такой же курьер Колыски, как я — пан Володыевский! [57] Ишь, пся краев! Вздумал обижать даму в моем доме! Истинным дикарем сделался, а ведь сын гетмана! Что творится с миром! Надеюсь, с вами все в порядке, прелестная панна? — Он подал руку Юлии и помог ей встать. — Передаю вас на попечение моей жены, а этого злодея будет ждать примерная кара. Ведите его! — Он зашагал по коридору, а следом волокли ошеломленного и откровенно перепуганного Ржевусского, едва успевшего прикрыть наготу бурнусом. Он что-то выкрикивал по-французски, верно, в свое оправдание, однако его никто не слушал, только какой-то мелкорослый панок не погнушался изрядно ткнуть его под ребро.

— Не кричи, никто не заступится, — посоветовал он почти дружески. — Первое правило этого дома: никогда не порти настроение пану Жалекачскому печальными вестями, потому что у хорошего гостя на первом плане должно быть здоровье его хозяина. Да и, наконец, тебе уже ничего не поможет…

Юлия, очнувшись от внезапности свершившегося, бросилась к окну.

Посреди двора стояли друг против друга полуодетый Ржевусский и пан Жалекачский, поигрывающий карабелею. Точь-в-точь такая же была у «бедуина», да не совсем, на конце ее не было отверстия с продетой насквозь проволокой. Такую штуку Юлия уже видела: когда размахивали саблею, проволока била по лицу противника и не давала подойти поближе.

Вот и теперь Жалекачский наступал, играючи, а Ржевусский неловко пятился. По всему видно было, что он более привык держать в руках кокетливую шпажонку, а не это коварное оружие — то ли турецкое, то ли польское. И все-таки уродился он удал да ловок, а потому, как бы и забыв про свое нелепое одеяние, постепенно освоился с незнакомым оружием и перешел в наступление. При первом же его выпаде пан дракон столь удивился, что замешкался — и рубаха его тут же была вспорота от шеи до пояса.

Даже сквозь толстые стены проник разъяренный рев, и по знаку хозяина толпа прихлебателей завалилась на Ржевусского, а сабля, выбитая из его руки, покатилась, звеня, по замороженному двору.

«Что же вы делаете? — чуть не закричала Юлия. — Все на одного?! Да вы же дворяне, шляхта!»

Но она не сказала ни слова, подавленная стремительностью событий и осознанием: эта дерзость может стать вообще последней дерзостью в ее жизни, ибо пан Жалекачский — царь и бог в своем поместье! Ему человека убить — что чихнуть! Ведь сейчас все, кажется, к этому и шло. А когда толпа снова отхлынула, бурнус Ржевусского был завязан под шеей наподобие савана и стягивал руки покрепче смирительной рубашки. Даже ноги были спутаны — он только и мог, что семенить, подталкиваемый к перепуганному ксендзу, которого в тычки гнали с другого конца двора, а из низенькой дверки подвала выходил, с наслаждением расправляя могучие плечи, длиннорукий приземистый человек, державший в руках… о Господи Иисусе! — топор палача, и при этом зрелище ноги Ржевусского вовсе заплелись, а изо рта вырвался нечеловеческий вопль.

— Да нет, быть того не может! — пробормотала вконец потрясенная Юлия. — Так не бывает! За что?!

Вспомнились высокопарные тосты за воскресший дух старого польского рыцарства, за свободу Речи Посполитой, за польский гонор, за волю и разгул его.

«Какая еще свобода?! — в ужасе подумала Юлия. — Вот она — ваша свобода! Вот воля вашей гордыни и этого несусветного гонора! Разве вам свобода не губительна? Не нужны ли всякому из вас, равно пану и холопу, кнут и острастка?!»

— Ох, ох… — раздался жалобный голос рядом, и, покосившись, Юлия увидела какую-то женщину с залитым слезами лицом, которая, горестно подпершись, смотрела во двор. Юлия вглядывалась какое-то время, прежде чем узнала пани Жалекачскую. Вот теперь никто не дал бы пани Катажине менее лет, чем ей было в действительности. Скорее она походила сейчас на собственную мать… А то и бабушку, и ухищрения искусства красоты, местами обновленные, а местами остававшиеся со вчерашнего дня, ничуть не помогали, ибо штукатурка кое-где потрескалась, кое-где обвалилась, а кое-где была размыта потоками слез. И все-таки, несмотря на смехотворную маску, сейчас дракониха показалась Юлии куда проще и приятнее, ибо ничто не скрывало в ней человечности, а глаза полны были искреннего горя. Она беспрестанно крестилась, перебирая четки, и с губ ее, попеременно с жалостными стонами, слетали слова мольбы за пана Вацлава, такого молодого, такого удалого, такого красивого да пригожего… Ах, Пресвятая Дева, такого стройного и обворожительного!

«Да она же в него влюблена! — вдруг догадалась Юлия. — Она не просто жалеет его и не просто хочет: она влюбилась в него с первого взгляда!»

В это мгновение пани Катажина обернулась к Юлии и обратила на нее полные муки глаза.

— Да чтоб тебе ни дна ни покрышки! Чтоб тебя похоронили на росстанях! — простонала она. — Черт ли принес тебя к нам! Да попадись мне тот проклятый Фелюс, я ему все очи повыдеру! Кабы не привез он тебя сюда, ничего б и не было! — Она резко мотнула головой, указывая во двор. — Через тебя такой… ах, такой… гибнет!

Она захлебнулась рыданиями, и это дало Юлии мгновенную передышку. Впрочем, и самого мгновения достало, чтобы придумать, как можно спасти Ржевусского и обратить ярость пани Жалекачской ему во спасение! Да и себе, если на то пошло!

У нее всегда слезы были близко, а уж теперь, когда всю ее так и трясло от страха, не стоило ни малейшего труда заставить их хлынуть по лицу с той же обильностью, как у пани Катажины.

— Да как у вас только язык поворачивается меня винить?! — прорыдала Юлия. — Да он ко мне и не прикоснулся и пальцем не тронул!

— На-ка, не тронул! — изумленно разомкнула синие, не накрашенные губы пани Жалекачская. — А чего ж ты орала как резаная, всех переполошила?

«Вот именно. Чего ж я орала, коли так?» — всерьез задумалась Юлия — но опять только на миг:

— Оттого, что он хотел меня избить, когда я сказала, что краше вас!

Пани Катажина открыла и закрыла рот; глаза ее в морщинистых веках, лишенные ресниц, изумленно выкатились.

Плохо пришлось бы Юлии, если бы сия высокородная дама стояла поблизости от зеркала! Но, на счастье, ничего подобного рядом не оказалось, а когда последний раз гляделась в волшебное стекло пани Катажина — неведомо. Да и какая разница?! Все равно она видела не себя нынешнюю, а очаровательную резвушку с гладким, словно ягодка, личиком и свежими прелестями, сводившими с ума всех панов без разбору, какой она была, возможно, лет двадцать, а то и тридцать назад!

— Ты краше меня? Ну, знаешь… — Пани высокомерно повела плечами. — Об этом должны судить мужчины. Им виднее!

— Вот он и судил! — заливаясь вполне натуральными слезами отчаяния и страха, выкрикнула Юлия, ослабев от радости, когда поняла, что пани Катажина принимает их за слезы оскорбленного самолюбия. — Он сказал, что не видел дамы прекраснее вас, что одно лишь почтение к приютившему его дому удержало его, чтобы не проникнуть ночью в ваши покои и не молить о любви. Он мечтал затащить вас в свою ванну, да я оказалась там прежде. Клянусь, невзначай! Да видели бы вы, как меч его, на вас нацеленный, опал рядом со мною!

Пани Жалекачская едва не подавилась, а Юлия будто с ледяной, накатанной горки неслась:

— Он говорил, что вы — хастани, а это лучшая из женщин. Самая красивая и желанная для соития. Поступь ее соразмерна, лоно благоуханно, нрав приветлив, а на животе… на животе три складки, которые сводят с ума мужчин!

Одному Богу ведомо, откуда, из каких бездн воображения вывалились эти три складки, но свое дело они сделали: взор пани Катажины алчно запылал, и стало ясно — чтобы заполучить любовника, который называет ее такими словами, она готова на все!

Оставалось только придумать, как это — все…

— Идите во двор! — лихорадочно шептала Юлия. — Умоляйте мужа, он вас послушает!

— Он? Да он на меня и не взглянет, пока не натешится! — фыркнула пани Катажина. — Его сейчас только гром небесный остановит.

Обе глянули в окно и ахнули враз, увидав, что Ржевусский полулежит на камнях, ксендз приткнул ему к разбитым в кровь губам серебряный крест, а палач стоит, играючи помахивая топором, и даже заскорузлая деревянная колода мясника торчит посреди двора. Ой, мясника ли? Не от крови ли человеческой побурела колода сия?..

— Ох, Пресвятая Дева Мария! — Пани Катажина сложила руки и моляще взглянула на Юлию, то ли перепутав ее с Пресвятой Девой, то ли рассудив, что до неба слишком далеко, а эта скаженная близко. — Да придумай же ты что-нибудь! Его ведь сейчас убьют!

Юлия с досады прикусила губу — во рту солоно сделалось — да и вскрикнула не то от боли, не то от внезапного озарения:

— Бегите скорее во двор и кричите, что в голову взбредет, только бы пан Жалекачский на вас взглянул («Может, взглянув, он тут же помрет со страху — тем дело и кончится!» — прошмыгнула лукавая мыслишка), — и Юлия с трудом сдержала неуместный, истерический смешок. — А как поймете, что он вас слушает, скажите, что я украла ключи от подвала и побежала туда искать ваши сокровища.

— Да подвал и так открыт. И какие у нас сокровища?! — простонала пани Катажина. — Разве что бочки вина полны, да и то прокисшее.

— Вы что, не знаете про Завишу Черного, который все свое золото переплавил в лебедя с лодочкой и пустил плавать по подземному озеру, нагрузив лодку драгоценными каменьями?! — возмутилась Юлия.

— Ничего такого не слышала, да ведь это сказки! — отмахнулась пани Катажина. — Никто в них не поверит. Или… не сказки? — спросила она с робкой надеждою, и слезы высохли на ее раскисших щеках от внезапно проснувшейся жадности.

Похоже, она была еще глупее, чем думала Юлия, а коли так, пан Жалекачский тоже клюнет, не может не клюнуть на эту приманку.

— Чепуха! Полнейшая! — воздела руки Юлия. — Это просто для того, чтобы спасти Ржевусского. Смотрите! — закричала она панически. — Смотрите! Его уже волокут к плахе! Если вы промедлите… если еще мгновение…

Ее трясло как в лихорадке, потому что, кажется, алчность и глупость превозмогли в Жалекачской все прочие чувства, даже похотливость. Несказанная красота Ржевусского явно померкла в блеске воображаемых сокровищ, и Юлия всерьез испугалась, что загубила все дело своими россказнями. Она в ярости вонзила ногти в ладони — и снова боль пришла на помощь.

— Господи, какой мог быть любовник!.. — прошептала она как бы в забытьи. — Видели бы вы его… его… — мучительно подбирая словечки поизящнее, она развела руки, словно рыбак, выхваляющий сорвавшуюся с крючка рыбу, и древнее обозначение мужского орудия послушно выскочило из глубин памяти: — У него вот такой уд! Ну… ну вот такой, — Юлия слегка сузила ладони, поглядела на обозначаемое расстояние с сомнением и еще немножко его уменьшила: — Ну вот такой, точно!

Подняла честные глаза на пани Жалекачскую, но той и след простыл: только дробно громыхала лестница, ведущая во двор, куда сломя голову неслась возлюбленная Катажина в предвкушении грядущих блаженств.

Она была женщина простая, и простые наглядные средства действовали на нее лучше всего — тут уж Юлия не промахнулась!

* * *

Теперь о судьбе Ржевусского можно было не беспокоиться. Следовало подумать о своей. Она глянула в окно: замковые ворота заперты. Подбежала к другому, выходившему на противоположную сторону: флигеля лепятся один к другому, вокруг них вьется народ, да и грязные корчмы не пустуют — здесь незаметно не прошмыгнешь, всякий счастлив будет схватить за руку и возвратить беглянку господину, чая за это награды.

Что тогда сделает дракон? Убьет сразу? Изнасилует, а потом запрет в одном из покоев замка для услаждения своего и своих приятелей? Заставит лазить на дерево и кричать «ку-ку», а сам будет стрелять снизу мелкой дробью? Да мало ли какую придурь измыслит безнаказанный шляхтич, подобно тому Потоцкому, о котором рассказывала Ванда?!

Она выбежала из комнаты и, споткнувшись о ступеньку, которая была совершенно не к месту посреди площадки винтовой деревянной лестницы, наступила на подол своего нового платья — да так и замерла, осененная внезапной догадкой.

Ржевусский вез ей не только одежду. Там были и деньги — деньги для «любовницы» Зигмунта, на которые она имеет полное право. И они ей нужны, они ей пригодятся, видит Бог. Без них она обречена брести пешком по немерянным просторам России, надеясь только на милость Божию да человеческую, а это дело ненадежное.

Благословив несуразную ступеньку, вынудившую приостановиться и призадуматься, Юлия прошмыгнула назад в комнату и, не давая себе времени на колебания, запустила руки в баул Ржевусского, одновременно боясь и желая найти деньги и зная твердо: если их не окажется здесь, больше нигде искать она не станет, ни в каком тайнике.

Ну, конечно! Разве этот арабский мотылек мог обременить свой легкий парижский ум такими сложностями, как надежный схорон денег?! Вот они, на самом виду: немалый кошель с золотыми червонцами и две изрядных пачки ассигнаций. Щедр, более чем щедр Зигмунт! Это ведь целое состояние!

Юлия нахмурилась: а что, если ей здесь принадлежит только часть?! А остальное — богатство Ржевусского? Оставить его без гроша будет жестоко: все-таки он сыграл некоторую роль в ее жизни… Юлия невольно расхохоталась, но тут же прихлопнула рот ладонью: не слышит ли кто, а потом высыпала в два глубоких кармана, скрытых в швах юбки, половину монет, сунула за корсаж одну пачку, а все остальное запихала в самый угол баула. Щедро оплачены Ржевусскому его услуги курьера Зигмунта и чтеца-декламатора «Китап-у лаззат ун-нисса»! Да и за любовные игры кое-что перепало.

Чувствуя себя отмщенной, Юлия вновь выскочила на площадку, сноровисто перескочив порожек, и ринулась вниз. Тайный выход, если он отыщется, все равно на первом этаже или в подвале.

В подвале!.. При этой мысли она оступилась от волнения — и древние, источенные червем перила ветхой лестницы едва не остались у нее в руках. Какое счастье, что она вспомнила о подвале! Наверняка в нем существует два выхода. Или входа — как угодно. Для начала найти хотя бы первый… найти сам подвал!

Большие двери, ведущие во двор, были приотворены, и краем глаза Юлия увидела пани Катажину, которая отчаянно жестикулировала одной рукой, а другой легко, будто щенка на поводке, удерживала громадного палача, уже занесшего свой жуткий топор. Похоже, со Ржевусским все обойдется, и Юлия, похвалив себя за сообразительность, тут же попросила у Бога награды за сию спасенную человеческую жизнь. Это было, конечно, не больно-то хорошо: торговаться с Господом, но он, очевидно, находился в благом расположении духа: рядом с ней внезапно — она от испуга даже подскочила на добрый аршин — со скрипом приотворилась дверь, из которой пахнуло терпким, бражным, сырым духом.

Подвал!

Юлия не стала задумываться, незримая рука провидения или простой сквозняк сослужили ей службу: кинулась туда опрометью и тотчас же едва не выскочила обратно, потому что споткнулась о лежащего поперек дороги человека.

Он мертв? Не многовато ли на сегодня покойников?! Лежит так, что весь путь загораживает, не обойти, а переступить через покойника… Да Боже упаси! Он же потом будет выходить из могилы и преследовать ее до тех пор, пока не заставит перешагнуть обратно! Нет ли прохода мимо бочонков и бочек, в страшном беспорядке наваленных вокруг? Пометавшись туда-сюда, она подобрала юбки, занесла ногу, примеряясь, как бы половчее перескочить два бочонка, бочку и безвольно протянувшиеся меж ними ноги покойника, уверяя себя, что ноги — это так, мелочь, это не считается, не будут же они шляться отдельно от трупа! Что труп тоже не пойдет без ног — об этом она силилась не думать и уже почти начала прыгать, как вдруг эти самые ноги резко согнулись в коленях.

Юлия испустила невольный вопль, в первую минуту решив, что услужливый покойник решил облегчить ей задачу, и только когда он сонно приподнял голову и пролепетал заплетающимся языком:

— Хлопчик, а ну еще чарку! — поняла, что труп ожил.

То есть он был, конечно, жив с самого начала: пан Фелюс, а это оказался он, не иначе как валявшийся здесь со вчерашнего дня, скорее умер бы от недостатка выпивки, чем от ее избытка! А поскольку он снова уронил голову и захрапел, Юлия, брезгливо сморщившись, спокойно через него перешагнула, однако вновь едва не упала, наступив на что-то мягкое, поехавшее под ногой, издала очередной вопль — и ругательски себя обругала, обнаружив, что это полушубок.

Ее давно пробирал озноб, но она старалась не обращать на это внимания. Теперь же она призадумалась. Зима на дворе, и если Бог даст, она выберется на свободу, холод набросится на нее со свирепостью, превосходящей даже злобу пана Жалекачского! Она и так была с ног до головы одета в чужое: белье, сапожки, платье, даже гребень в косе был чужой, что изменит полушубок? К тому же, это вполне может оказаться еще один Божий дар за спасенного Ржевусского… Обрадовавшись этой мысли, она накинула на плечи полушубок — прикосновение мягких, кисловато пахнущих овчин почему-то приободрило ее — и побежала вперед.

* * *

Наверное, светлых подвалов не существует вообще, но и кромешной тьмы здесь не было, потому что если и заботился о чем-то пан Жалекачский в своем замке всерьез, так это о порядке в винных погребах. На стенах тут и там горели в светцах факелы. Немножко припахивало плесенью, а все же было достаточно сухо, чтобы бежать по земляному, плотно убитому полу безо всякой опаски. Ранжир, по которому составлены были огромные, большие, средние, малые и маленькие бочки, бочонки и бочоночки, внушил бы уважение любому, самому придирчивому капралу. На полках громоздились тускло поблескивающие бутылки; некоторые были покрыты плотным слоем пыли и даже затянуты паутиною. Это были поистине королевские запасы, собираемые, очевидно, не одним поколением Жалекачских, а иные бочки вполне могли быть завезены сюда и самим Завишей Черным из Грабова!

Завиша Черный… Это имя напомнило Юлии, зачем она здесь: отнюдь не для того же, чтоб любоваться стройными рядами полных и пустых бочек. Где-то здесь должна, обязана быть другая дверь, ведущая на волю!

А что делать, если она не отыщет выхода? Если его просто не существует? Ведь воротиться к той, единственной двери, где до сих пор валяется пан Фелюс, тоже будет не просто: поди-ка разберись в лабиринте переходов, поворотов, коридоров и коридорчиков сего необъятного погреба!

Юлия остановилась, чтобы собраться с мыслями, потом села, привалившись к какой-то бочке. Что-то непрестанно тревожило ее, точило, и это было даже не беспокойство о неведомой двери. Что-то складывалось не так, и она никак не могла угадать… И вдруг сообразила: да ведь если пан Жалекачский поверит Катажине и кинется ловить Юлию в загадочных подземельях Завиши Черного, то непременно через эти погреба… и если так, то спасительная дверь существует, и вся штука в том, кто что найдет раньше: Юлия — выход или пан Жалекачский — Юлию. Голова садовая! Да ведь она сама себя превратила в подсадную утку, притраву — или как называется у охотников такая же безмозглая приманка?

Мелькнула было надежда на существование другого погреба, однако рассеялась в один миг: рокочущее эхо голосов прокатилось по подвалу!

Погоня началась!

Юлия вскочила. Свод отражал возбужденные клики: чудилось, они звучали враз со всех сторон, и она, пометавшись туда-сюда, замерла, заставила себя стоять спокойно, слушать и думать.

Здесь столько коридоров, у Жалекачского столько путей! Может ведь статься, что он со своей ордою минует закоулочек, в котором затаилась Юлия? Хорошо уже то, что паны-братья бросились в погоню: значит, и впрямь есть тот выход! Внезапно на память пришло одно из родовых преданий о том, как баснословная прабабка Юлии, Елизавета, в странствиях своих по Италии попала в ужасные римские катакомбы, где возьми и вспыхни пожар! Была Елизавета тогда не одна, а в компании с самим Джакомо Казановою, и оба неминуемо погибли бы, когда б не пробились сквозь заложенный бочонками винный погреб к потайной двери, открывшейся уже в последний, почти предсмертный их миг с помощью секретной пружины.

Юлия наудачу попыталась поднять один из бочонков: не откроется ли каким-то чудом провал в стене? — но попусту тужилась: бочонок оказался неподъемно-бесполезен. Она просунула руку в щель меж его круглыми боками и ощупала пыльную стену. Слишком уж сухо в этом погребе, чтобы в нем могло оказаться какое-то подземное озеро, а значит…

А значит, сердито одернула себя Юлия, она, как последняя дура, тоже поверила в эти сказки! Нет, хватит предаваться бесполезным мыслям, надо что-то предпринять, пока не…

Похоже, она предавалась этим самым мыслям куда дольше, чем следовало, потому что вдруг совсем рядом с пугающей отчетливостью зазвучал многократно усиленный эхом голос пана Жалекачского:

— Ищите ее! Она не могла никуда уйти! Рассыпьтесь по проходам, смотрите во все щели.

Похоже, ему кто-то что-то осмелился ответить, после чего пан дракон громоподобно зарыкал — это был смех:

— Ни один человек не найдет этой двери хотя бы потому, что ее просто нет.

Сердце Юлии упало: значит, она обречена! Однако следующие слова вновь вселили надежду:

— Двери-то нет, а выход все же есть, но знаю его только я. Вперед, панове!

И тут Юлия поняла одну очень простую вещь. Ей совсем не надо метаться туда-сюда в поисках выхода: всего-то и требуется, что отсидеться в укромном местечке, пока погоня не прошумит мимо, а потом красться следом, высматривая этот лаз, провал, отверстие, щель в стене или как он еще там выглядит, выход?! А где надежнее можно спрятаться в погребе, уставленном бочками, как не в самой бочке? Здесь ведь есть и пустые. Вот, например, эта — замшелая, покрытая пылью и паутиной… Быть может, еще сам Завиша Черный прикатил ее сюда!

Она легонько постучала — бочка отозвалась гулко-гулко! Наверняка пустая. Попыталась повернуть кран, но не осилила: время замуровало все намертво. Медлить больше было некуда. И тогда, изо всех сил убеждая себя, что, если даже здесь и оставалось вино, то давным-давно все высохло за древностию лет, она вскарабкалась на бочку и, едва не цепляясь головой за низкий сводчатый потолок, села на край круглого темного отверстия, свесив туда ноги, брезгливо поджимаясь.

— Вот она! Глядите, вот она! — раздался совсем рядом голос пана Жалекачского, и Юлия так вздрогнула от неожиданности и страха, что свалилась в бочку… и мелькнувшая мысль, что она теперь загнала себя в ловушку и сделается легкой добычею дракона, была унесена вихрем стремительного падения.

* * *

В том-то и дело! Как ни велика была эта бочка, должна же Юлия была свалиться на ее дно! А она все летела и летела в темноте ногами вперед, словно бы в стволе шахты, задыхаясь, ибо горло перехватило от ужаса, под некий веселый перезвон, не в силах понять, в ушах это звенит или бренчит золото в карманах, и ей казалось, что длился полет бесконечно долго, пока какой-то неведомый внутренний голос не подсказал ей согнуть ноги, и уже в следующее мгновение она с силой приземлилась, но не удержалась, свалилась на бок — и тут же покатилась-заскользила по некоему непроглядному желобу, словно с ледяной горы, едва дыша от страха, от скорости и испуская какие-то сдавленные не то крики, не то смешки, потому что ей и впрямь было страшно и смешно разом, точь-в-точь как в детстве, когда в нижегородском Любавине со страшной скоростью вылетали с горы на волжский след и еще какое-то время неслись, не в силах остановиться и выписывая немыслимые круги на глянцевой, сверкающей поверхности, сани.

Внезапно ноги Юлии на что-то снова резко наткнулись, и, подхваченное инерцией, тело ее полетело вперед так резко, что она упала на четвереньки, чудом не перекувыркнувшись, — упала лицом в неподвижную, стылую гладь воды, лежащей почти вровень с берегом.

Подземное озеро! Вот оно, подземное озеро! Значит, оно все-таки существует!

И так велик был суеверный восторг, что она огляделась, почти не сомневаясь, что сейчас увидит и лебедя с лодочкой, медленно рассекающего водную гладь, а может быть, и призрак самого Завиши Черного, охраняющего свои сокровища.

Она вскочила, прижалась к скале, с ужасом озираясь, но гладь озера была недвижима. И как это ни странно, Юлия обнаружила, что здесь нет кромешной тьмы. Вода была как бы подсвечена изнутри; вдобавок слабый, мертвенный свет изливался из ближней расселины, слегка высвечивая и шелково-черную гладь, и острые нагромождения камней, и начало какого-то темного коридора, ведущего в еще более таинственные подземные глубины, и… мощную фигуру пана Жалекачского, который в эту минуту, подобно ядру из пушечного ствола, вылетел из потайного хода, так же, как и Юлия, сунувшись в воду головой, а за ним, словно горох из мешка, посыпались паны-братья, в точности повторяя траекторию полета, проворно вскакивая и замирая в священном ужасе.

У Юлии было перед ними одно преимущество: первая оторопь уже прошла, и она поняла, что, если не хочет сделаться и в самом деле призраком, навечно обреченным блуждать в этой пещере, хватит стоять столбом и надо опять искать путь к бегству. Надежнее всего сховаться в этой черной дыре, однако уж очень там страшно — при одном только взгляде на непроницаемую черную завесу тьмы мурашки бегут по спине. А вот тот бледный свет, который исходит откуда-то сбоку… не дневной ли это луч? Не ведет ли это отверстие наружу, на волю?

Стараясь ступать бесшумно, она сделала в ту сторону шаг, другой, с мучительной осторожностью нашаривая ногою путь и не отводя глаз от постепенно приходящих в себя шляхтичей, как вдруг последняя мысль пришла ей в голову: неужели для того, чтобы вернуться в винный погреб, пану дракону сотоварищи придется вползать обратно в бочку по этим невероятным горкам и шахтам? Вообразив себе орду шляхтичей, на брюхе одолевающих почти отвесный подъем, а затем подсаживающих к отверстию в бочке многопудового Жалекачского, она не сдержала нервического смешка, дернулась, зажимая рот рукой, поскользнулась, схватилась за выступ скалы и обрушила маленький камушек, который весело поскакал вниз, к воде, и свалился в воду с бульком, показавшимся ей громче пушечного выстрела.

Такое же впечатление этот звук произвел на ее преследователей, ибо они замерли в самых причудливых позах, словно окаменев, однако уже через мгновение пан Жалекачский пришел в себя и крикнул:

— Ищите, панове! Она где-то здесь! Дайте запалки [58]! Зажгите факелы!

Юлия, не разбирая дороги и уже не стараясь двигаться бесшумно, понеслась к светлому отверстию, очертания которого теперь ясно виделись ей, и это, несомненно, был путь на волю, — как вдруг многоголосый крик, стократно усиленный эхом, покатившимся по подземелью, заставил ее в ужасе обернуться — и остолбенеть, прижав руки к груди и забыв обо всем на свете, кроме невероятного зрелища.

Сначала это был легкий золотистый блеск, пробежавший по воде сияющей рябью, а потом… А потом лебедь выплыл из-за черного утеса, медленно влача за собою лодочку, доверху наполненную горящими, как огонь, каменьями, и их сверканье было таким ярким, что почти рассеивало тьму над озером. Отразившись от черной воды, как от зеркала, золотое свеченье ударило в низкие своды, заиграло по ним, и захватывающая, сверхъестественная красота этого зрелища была такова, что шляхтичи, все как один, пали на колени, простирая руки к озеру, шепча, вскрикивая, стеная:

— Вот оно! Вот оно, сокровище Завиши Черного!

— Это мое! Это мое! Руки прочь! — раздался крик, и пан Жалекачский, обезумев, ринулся в воду, лопатя ее растопыренными пальцами.

Дно, очевидно, резко шло на глубину: Жалекачский ухнул чуть не с головой, вынырнул, испустив перепуганный вопль, и ринулся к берегу. Верные сподвижники вытянули его, но, должно быть, приступ слепой паники уже прошел, потому что Жалекачский снова рванулся к воде с воплем:

— Это мое, мое!.. — и замер недвижим, ибо случилось вот что.

Лебедь, видимо, потревоженный суматохою, рассеявшей вековую тишину, резко всплеснул крылом, и брызги воды обильно окропили лодочку и ее самоцветный груз. Послышалось громкое шипенье… и каменья один за другим начали меркнуть, тускнеть, гаснуть, обращаясь горкою черных угольков. И только тут до Юлии дошло, что сокровища с самого начала и были не чем иным, как грудой горящих угольев, ибо они, наконец, прожгли то плавучее сооружение, в которое были помещены чьей-то насмешливой рукою, и ухнули в воду, оставив только призрачное облако пара.

Испуганный лебедь стрелою понесся к берегу, выскочил на камни и, подняв крылья, стряхнул с себя тучу брызг, окатив ими оторопевших пана Жалекачского и его сподвижников.

Шляхта дружно отшатнулась, кроме самого пана, который и без того был мокрый, а потому лебедь, успокоенный его неподвижностью, к нему и двинулся, косолапо переваливаясь.

Рука Жалекачского медленно поднималась для крестного знамения — да так и застыла, а с губ его сорвался крик:

— Да ведь это гусь!

И тогда белый гусь вытянул шею, растопырил крылья и закричал:

— Га-га-га! — словно во всю глотку хохотал над теми, кто принял его за золотого лебедя Завиши Черного.

Что было дальше, Юлия не видела: чья-то рука схватила ее за руку, с силою дернула; чей-то шепот раздался у самого уха:

— Не стой! Бежим скорее!

Но столько потрясений пережила Юлия за сегодняшний день, что всего только и смогла, что вяло улыбнуться и промямлить:

— Ванда? Как ты здесь?..

Договорить ей не удалось: Ванда с силой потащила ее за собой — и через мгновение блеклый зимний свет ударил по глазам Юлии, на миг ослепив ее, а влажный, прохладный запах свежего снега опьянил крепче самого крепкого из вин пана Жалекачского.

14

ТАЙНАЯ ЖЕНА ЗИГМУНТА СОКОЛЬСКОГО

— А красиво было, ну скажи, что нет? — никак не могла успокоиться Ванда. — Лихо я все придумала?

— Ой, лихо, лихо! — все еще с трудом соображая от восторга и внезапности, отвечала Юлия. — С ума сойти! Особенно этот золотой свет, когда лебедь, то есть гусь, плыл по озеру…

— Как говаривал незабвенный Аскеназа, освещение — первая забота на сцене! — захохотала донельзя довольная собою Ванда так, что ее конь встревоженно запрядал ушами, и Юлия тоже залилась смехом.

Теперь они могли себе это позволить: погони не было!

Кинувшись друг к другу, как люди, которые и не надеялись, что останутся в живых и опять увидятся, девушки тут же вскочили на коней (Юлия успела только ахнуть, увидав рядом с конем Ванды еще одного, для нее) и погнали во всю прыть, не разбирая дороги, причем Юлия все время оглядывалась, смертельно боясь услышать истошные крики и топот близкой погони, или порывалась докричаться до Ванды со словами благодарности, но та, пригнувшись к гриве, вновь и вновь погоняла коня, словно ничего не слышала. Да и то! Сейчас главное было очутиться как можно дальше от драконова логова.

Они скакали весь день, пока кони не начали заплетаться ногами, а тело Юлии не заболело, будто избитое, и лишь тогда Ванда наконец сжалилась и позволила свернуть к корчме, притулившейся на перекрестке.

Корчмарь, к их несказанному веселью, оказался поразительно похож на старого знакомца Шимона Аскеназу, только изрядно постаревшего, отощавшего и немытого, а потому это имя теперь не сходило с их смеющихся уст, и огорчало веселье Юлии только одно: Ванда так и не позволила ей высказать все, что накопилось на сердце, а на восторженно-недоуменный вопрос: «Почему ты ждала меня? Почему помогала мне?» — ответила хмуро: «Я тебе должна!» — и больше об этом не заговаривала, зато вдоволь потешила Юлию, пересказывая историю своего краткого, но пламенного знакомства с «парижским бедуином» (кстати сказать, это на его коне теперь скакала Юлия). Встретились они неподалеку от замка дракона, где блуждала охваченная беспокойством Ванда, не представляя, как вызволить подругу, попавшую в беду. От какого-то холопа ей удалось узнать, что ни одному «гостю» замка не удается уйти оттуда по своей воле, а сонмище прихлебателей и приживалов глаз не спускает с каждой новой игрушки пана, так что для спасения Юлии необходимо было измыслить нечто невероятное, ошеломляющее — что Ванда и сделала. Одурачить Ржевусского ей труда не составило: после того, как Ванда разделила его пыл прямо на спине лошади, экзотический путешественник пришел в такой восторг, что поклялся выполнить любую ее просьбу.

— Да уж, выполнил! — пробормотала Юлия, вспоминая, как «доходчиво» объяснялся с ней Ржевусский, какую тьму нелепиц нагородил вокруг простой просьбы: чтобы Юлия отыскала вход в подземелье. Мизансцена с гусем была приготовлена Вандой на случай погони за подругою и, оказавшись весьма кстати, была проведена со всем блеском. Надо полагать, когда Жалекачский очухался от разочарования и сообразил, что его обманули — раз, а добыча ускользнула — два, бросаться в погоню было уже безнадежно поздно… Да и куда? На все четыре стороны?

Юлия немного беспокоилась за Ржевусского, на коего неминуемо должен был обрушиться новый взрыв злобы пана дракона, но Ванда так холодно пожала плечами: «Не волнуйся! Он найдет защиту под ближайшей юбкой!» — что Юлия вновь ударилась в хохот: ее подруга отменно понимала мужскую природу! Но Ржевусский-то! Хорош знаток женщин Аравии, Румилии… чего там еще?! Это же надо было додуматься, чтобы веселую, отважную, умную, верную и красивую Ванду назвать сангхани, да еще ведьмой! Разумеется, таких гадостей Юлия подруге не открыла, только пробормотала: «Ну и дурак же ты, братец!» — и в который раз принялась пересказывать свои приключения в замке дракона, причем если вначале довольно было, что ушла оттуда жива, то по истечении трех-четырех суток пути уже недоставало слов для описания всего забавного, что пришлось ей испытать. И чем дальше оставался замок, тем дальше уходили страх и тревога, так что посторонний слушатель мог бы озадачиться: зачем было бежать из столь веселого местечка? Самым грандиозным, разумеется, казались ей уроки «Книги о прелестях женщин», и Юлия была немало изумлена, когда Ванда, услышав о них, не расхохоталась, а нахмурилась:

— Вот не знала, что этот маньяк опять принялся за старое!

— За старое? Ты знала об этом раньше?

Ванда помолчала, словно ругала себя за оброненное слово, а потом неохотно добавила:

— В прошлом году в Цветочном театре пана Аскеназы этот безумец почти до смерти замучил одну девушку. Она была еще совсем молоденькая, неопытная, не знала, как противостоять мужчинам. Ржевусский тогда имел обыкновение привязывать женщин к постели и вволю забавляться, читая свою книгу.

Юлию холодный пот прошиб. Утонченное наслаждение может сделаться истинной пыткою, это она уже знала. Выходит, ей еще повезло. Она еще не испытала всех фантазий «парижского бедуина»!

— И что с ней было потом? — с ужасом пролепетала Юлия.

Ванда бросила на нее хмурый взгляд:

— Бедняжка и прежде была слаба разумом, а тут и вовсе тронулась. Конечно, пан Шимон не велел Ржевусскому более появляться в Театре, пригрозил, что пожалуется его истинному владельцу. Да пану Вацлаву что за беда, коли с этим владельцем они были приятелями? Тот и сам тоже… жесток, бессердечен! Франку, бедняжку, из дому не выгнали — на том и спасибо. Оставили грязную работу делать, нужники чистить. Да ты, верно, и не видела ее: днем она на глаза людям не показывается, похожа на лесную зверюгу, а ведь была как цветочек!

У Ванды дрогнул голос, и Юлия порадовалась, что глаза подруги заволокло слезами, а значит, она не увидит выражения ее лица. Хотя всякая женщина была бы потрясена при такой исповеди, но Юлия услышала в словах Ванды куда больше, чем было сказано… Пан Шимон затрясся при упоминании Сокольского, сказал, что тот над всем здесь властен… Ржевусский не скрывал, что он приятель Зигмунта. А Ванда назвала владельца Театра жестоким, бессердечным… Верно, таков он и есть, Зигмунт Сокольский, внушающий людям ужас своим безразличием к ним, хладнокровием, умением вдребезги разбивать чужие судьбы. И подумать только! Этот человек ее преследует! Она оглянулась, с нерассуждающим ужасом ожидая увидеть совсем близко грозного и неумолимого, как ловчий сокол, Зигмунта, но вокруг ничего не было, кроме привычной затуманенной равнины, и никого, ни единой живой души, кроме Ванды, которая угрюмо смотрела вдаль невидящими глазами.

И острое, болезненное любопытство вдруг заставило Юлию спросить:

— Ты знаешь его?

Ванда взглянула исподлобья: коротко, испытующе.

— Кого?

— Ну… этого хозяина… — путаясь в словах, чувствуя, что жестоко покраснела, промямлила Юлия, не понимая, почему глаза Ванды сделались вдруг так холодны: — Приятеля Ржевусского…

Разумеется, вопрос оказался глуп: примадонна Цветочного театра, какой в недавнем прошлом была Ванда, уж наверное должна знать этого загадочного хозяина, и все-таки Юлия бессознательно вложила в свои слова иной оттенок… и так была напряжена ее душа, что уловила этот же оттенок в простом, казалось бы, ответе Ванды: «Мне ли его не знать!» — и отчего-то отозвалась такой внезапной болью, что Юлия резко отвернулась, скрывая невольные слезы.

Безотчетно прижав руку к сердцу, она покачивалась в седле, не видя ничего вокруг, а перед глазами вспыхивали грозные серые глаза, улыбались твердые губы… Да нет же, почему твердые? Несказанно нежные, дурманящие шепотом: «Милая, ты пришла!» И плечи его видела Юлия — широкие, атласно-гладкие, так что снова и снова хотелось касаться их ладонями…

Щекам стало холодно, и Юлия с изумлением заметила, что слезы уже бегут неостановимо. Лучше всего было бы отмолчаться, перетерпеть, избыть минуту горечи, но терпение не относилось к числу ее добродетелей, а потому, старательно глядя вдаль и подняв лицо, чтобы ветер поскорее высушил слезы, она все же спросила — и сразу пожалела, что не откусила себе язык:

— А как ты его знала?

Словно и без того все не было ясно! А ну Ванда спросит, зачем ей это, — что ответить? Разыгрывать лютую ненависть к совратителю и обманщику Зигмунту? Но ведь он не был ни обманщиком, ни совратителем! Чего там, Юлия отлично знает, что попалась в собственную ловушку. Пылкая натура увлекла ее за пределы приличий, а Зигмунт всего лишь стал орудием судьбы. И вовсе не Зигмунта ненавидит она, а себя, не от него бежит, а от себя!

Эта простая истина подействовала на нее как удар в лоб. Какой же туман одурманил ее разум, что она бежала от человека, которого желала и желает всем существом своим! Так же, как он ее, надо полагать, ежели разослал гонцов на ее поиски, того же Ржевусского!

Черно-белая, с золотисто-зеленым отливом сорока вспорхнула с березовой ветки, сделала круг над Юлией и на миг оказалась совсем рядом, так что черные бусинки глаз заглянули в заплаканные глаза беглянки. «Ваш милый думает о вас! — вспомнились слова гадалки там, на почтовой станции. — Ваш милый думает о вас!» При этой мысли точно бы свежий ветер изгнал давнюю обиду из сердца Юлии. Но ведь это Зигмунт послал Аскеназу, чтобы тот привел ее в Театр! — возразил голос привычной неприязни. А голос надежды на счастье запальчиво возразил: да нет же, нет, Аскеназа сам сказал, что Зигмунт велел ему дать Юлии приют, не более того… но поскольку каждый понимает вещи согласно своей испорченности, вот старый сводник и приютил Юлию так, как понимал и умел! Не зря же он перепугался до смерти, когда из слов Адама понял, что перестарался! Он ошибся… Ошибалась и Юлия, но так судил рок, чтобы она приняла за ненависть совершенно иное чувство.

Привстав на стременах, она огляделась, вздохнув полной грудью, и стылый сырой воздух подействовал на нее, как вино. Хмельными от счастья глазами смотрела она на затканную туманом равнину. Падь курилась белыми клубами, тонкие стволы берез, белые, влажные, измученные сыростью, вздымали к небу дрожащие ветки. Высокие ели были нарядно-зелены, и лиственницы, самые прелестные и загадочные деревья летом и самые неприглядные, как обглоданные, в зимнюю пору, еще ярче оттеняли своим унылым безобразием торжествующую красу ельника. А над всем этим низко нависало, почти цепляясь за вершины деревьев, мутно-белесое, тяжелое небо, с которого сеялся мелкий дождичек, почти неощутимая морось, слегка серебрившая повлажневшие гривы коней, почерневший бархат платья, небрежно раскинувшегося по седлу…

Не было в том, что видела Юлия, ничего радостного, ничего, что могло бы вызвать тот неуемный восторг, который рвался из ее горла то ли песнею, то ли смехом, но слезы, навернувшиеся на глаза, были слезами безотчетного, нерассуждающего счастья.

Что Бог дал женщине, кроме любви? Любовь сейчас переполняла сердце Юлии, любовь пела на ее губах, любовь глядела на мир ее глазами, любовь…

Юлия, та самая Юлия, которая только что умирала от тоски, сделалась вдруг совершенно другим человеком. В ней сочетались две чисто русские черты: лень и буйное воображение; она всегда и всем занималась страстно, а потому с той же страстью, что уже почти месяц гнала ее коня прочь от Зигмунта, готова была гнать его обратным путем к Варшаве. Но… по странной иронии судьбы, несчастью всегда предшествуют беспечность и радость, ибо сказано в Писании: время разбрасывать камни — и время их собирать… Вернее, принимать их удары. Настало время и Ванде ответить на вопрос, о котором Юлия уже и думать забыла.

— Как знаю? Да так! От головы до пят — всех их. И пана Вацлава — распутника, и пана Флориана — он быстро вспыхивает, да этим дело и кончается, и пана Адама… помнишь такого?

Ничто не шевельнулось в сердце Юлии, она только плечами повела:

— Помню, как не помнить… да что мне в нем? Иная жизнь, мой друг, иная боль!

— Да и правильно! — горячо согласилась Ванда. — Этакое ничтожество! Картежник, волокита, весь в долгах. Шляхетский гонор — вот и все его достояние. При этом жадность к деньгам непомерная — в точности, как у его наставника.

Юлия только губами шевельнула беспомощно.

— Зигмунт… О, Зигмунт! — Какая горечь в голосе Ванды! — Уж и не знаю, отыщется ли женщина, которая не разбила бы ради него свое сердце! А он и не оглянется, он пройдет — и не подумает собрать осколки или хотя бы пожалеть страдалицу. Едкий ум и холодная душа — вот что он такое в двух словах! — Ванда так раздраженно натянула поводья, что конь сердито заржал, вздыбился.

— В четырех, — пробормотала Юлия, и Ванда обернулась к ней с тем же раздражением:

— Что еще?!

— В четырех словах, — робко повторила Юлия, до смерти испугавшись грозных синих молний в глазах подруги. — В четырех сло… словах…

— Дура! — бросила Ванда. — Дура! Какая же ты дура!

Юлия отпрянула. Камень… тот самый бездумно брошенный камень ударил ей прямо в лицо.

— И ты тоже! Тоже! Видела я, как ты зарей алела, как смурнела тучей, как глазки твои глупые сияли! Эх, думаешь, почему я за тобой поехала, везу тебя, жизнью для тебя рискую? Думаю, ну вот, нашлась, наконец-то, женщина, способная отвергнуть этого подлеца, готовая голодать и холодать, только бы из рук его грязных уйти! Думала, я не одинока, думала, ты мне поддержка будешь, а я — тебе, и нас двое будет против него одного!

Она захлебнулась безудержной речью, закашлялась, и непонятно было, слезы на ее глазах вызваны этим кашлем — или горечью, которой были пропитаны слова. Особенно эти, последние…

— Двое нас? — вымолвила Юлия, с трудом шевеля губами. — Почему это — двое нас?

Глаза Ванды погасли, и румянец сошел с ее щек.

— Так. Ни почему. — Она передернула плечами, и конь нетерпеливо забил копытом по луже. — Пора ехать. Скоро смеркнется, а мы…

— Что — мы? — тихо, но настойчиво повторила Юлия. — Ну, что мы?

— Мы обе бежим от Зигмунта, — устало, обреченно проговорила Ванда, трогая коня каблуком. — Ты его любовница, а я — его жена. Да, да! Чего уставилась?! Год назад мы обвенчались тайно в Кракове. Я была беременна, уже на сносях. Ребенок родился мертвый, и тогда Зигмунт отдал меня Аскеназе… Бросил, как тряпку ненужную. Я от этого словно с ума сошла, думала, жизнь кончилась. А потом услышала твой разговор с Аскеназой — и поняла: искупление греха моего — твое спасение.

В глазах ее, обращенных к Юлии, мелькнула прежняя нежность, но, заметив, как та в ужасе схватилась за горло, Ванда в бешенстве воскликнула:

— Давай без истерик, ладно? Видела я все это, видела, и сама умею комедии разыгрывать! И вот что: если не хочешь ночь провести в мокром стогу, не отставай: через час езды имение Чарторыйских, там и заночуем.

Она погнала коня рысью по скользкой, разъезженной колее. Наверное, конь Юлии сам последовал за спутником своим — покорно, привычно, обреченно… а куда ж ему деваться, бедняге!

Так же, впрочем, как и всаднице!

* * *

Постепенно свежий ветер остудил пылающие щеки и отогнал прочь горделивые и горячечные видения, в которых Юлия поворачивала коня и стремглав неслась прочь, где бы это «прочь» ни находилось, навсегда прощаясь и с мечтами о Зигмунте, и с Вандой, и… И, надо полагать, с надеждой благополучно добраться до России. Стоило ей только вообразить, что в этих отсыревших лесах и промокших полях она останется одна, ей становилось совсем невмоготу. И что за нелепость? Чем виновата Ванда? Любовь Юлии к Зигмунту длилась не более получаса. В самом деле, ведь именно столько времени минуло с тех пор, как она пришла на смену ненависти. А Ванда уже который год живет с этим разрушающим, мучительным чувством к человеку недостойному. Да это кем же надо быть, чтобы свою жену, мать своего ребенка, бросить на забаву и поругание другим мужчинам! Даже невозможно поверить… А возможно было поверить в превращение Адама из рыцаря в развратника? Юлия с омерзением передернула плечами, вспомнив его черные, волосатые ноги… а потом, с умирающей уже тоскою, безупречную красоту Зигмунта, неизбывно запечатленную в памяти ее рук. Впрочем, кто знает, возможно, и в нем был некий изъян, изобличавший гнусность и подлость натуры?! Приходится думать так… Ну что ж, Юлия! Ты прекрасно обходилась без этой любви с той самой ноябрьской ночи, разрушившей твою жизнь, обойдешься без нее и теперь. А Ванда… Боже мой, да ведь ей куда тяжелее! Как бы ни честила она Зигмунта, страсть к нему, верно, еще сжигает ее сердце — и каково ей вечно смирять себя, находясь рядом с той, кого явно предпочитает ее бессердечный супруг?! Эх, да ведь она еще не знает о поручении, данном Зигмунтом Ржевусскому, не знает, откуда у Юлии это платье и деньги! Ну, дай Бог, и не узнает. За это время она сделалась для Юлии больше чем подругою — сестрой, надеждою, прибежищем душе, опорою телу… Увидев, как стремительно отдаляется от нее согбенная, словно придавленная горем фигура Ванды, Юлия вдруг ощутила приступ жуткого одиночества, и уже не думая, не рассуждая, с такой силой хлестнула коня поводьями, разом ударив его каблуками, что, изумленно взыграв и позабыв про усталость, он в два скока догнал своего сотоварища и вновь затрусил бок о бок с ним.

Ванда повернулась, холодно взглянула (синие глаза были особенно ярки от недавно пролитых слез) и с неостывшей еще яростью сказала — как бы плюнула в испуганное, сконфуженное лицо Юлии:

— А ежели ты поверила россказням этого недоумка Ржевусского насчет того, что Зигмунт будто бы ищет по всей Польше свою любовницу, чтобы ее облагодетельствовать, так знай: зря все это!

— Откуда ты знаешь?! — потрясенно выдохнула Юлия, и уголок рта Ванды пополз вверх в злой усмешке:

— А платье-то на тебе мое! Надо полагать, и исподнее, и сапожки — вон, вижу! Это я Ржевусскому просто глаза отвела, а ведь Зигмунт ищет меня! Меня надеется заполучить обратно!

— Так ведь… так ведь зачем, ежели он тебя… — робко заикнулась Юлия, и Ванда, оскорбленная недоверием в ее глазах, обрушила на нее новое откровение:

— Наш с тобой Зигмунт не только подлец, но и убийца. Это сейчас он баснословно богат, а два года назад был гол как сокол… — Она истерически хохотнула. — Воистину как сокол! У него была тетка в Кракове — я при ней лектриссой [59] служила, потому все знаю. Тетка своего беспутного племянника на дух не переносила и все грозила, что завещание изменит в пользу монастыря, потому что Зигмунт был единственный наследник. А когда она прознала, что я в тягости, тут и вовсе разъярилась и велела назавтра звать нотариуса: переписывать завещание. Я успела предупредить Зигмунта… И ночью тетушка его померла. Упала с лестницы впотьмах да и сломала шею.

— Боже! Боже! — вскричала Юлия. — Зачем же она куда-то впотьмах пошла, а свечку не взяла?!

— Зачем пошла, говоришь? — недобро усмехнулась Ванда. — А я ее разбудила и сказала, что прибыл человек с какими-то срочными вестями, весь насквозь промокший да грязный (гроза в ту ночь была страшнейшая), стыдится, мол, идти в покои, чтобы не наследить. Тетушка-то Зигмунтова беспорядка не терпела: чуть заметит соринку на полу — сразу горничную в рогатки [60]! Ну и пошла она, не поленилась… А около лестницы ее караулил Зигмунт: он и свечу задул, и шею старухе скрутил, а затем толкнул ее по ступенькам — вот и все дело.

— А… тот, который со срочным посланием явился, — наивно спросила Юлия, — он что же, не видел ничего?

Ванда посмотрела на нее недоумевающе, а потом тонкие губы ее ощерились в ухмылке:

— Да ты что, вовсе ничего не понимаешь?! Не было никакого посланника! Я сказала то, что мне Зигмунт велел… Я в его руках была мягкой глиною! Ну а потом… когда сыночек наш родился мертвым и захотел он бросить меня, я сдуру возьми ему и пригрози: выдам, мол, отчего ты разбогател в одночасье! Он меня и швырнул Аскеназе, а тот по указке Зигмунта и поет, и пляшет, ест из его рук! Вот и смекни: если я убежала из Театра, Зигмунт меня непременно отыскать должен. Платья, деньги — это так, задобрить, в глаза пыль пустить. На самом же деле только настигнет он меня — сразу рот навеки заткнет, не помилует!

Ванда глубоко вздохнула, огляделась и, не дав Юлии времени освоиться с этим новым потрясением, сказала голосом таким будничным и усталым, словно он принадлежал совершенно другому человеку:

— А вот и Бэз, имение Чарторыйских. Приехали. Здесь передохнем.

15

СИРЕНЕВАЯ КОМНАТА И ЕЕ ОБИТАТЕЛИ

«Бэз» по-польски — «сирень», и никакое другое название не подошло бы имению более, чем это: за коваными прутьями ограды, возвышаясь и нависая над ними, загораживая двор так, что не виднелось ни малого просвета даже сейчас, когда ветки были голыми, стеною стояли кусты сирени, и их прямые, светлые ветки с затаившимися почками согрели своим видом сердце Юлии, ибо они были исполнены тайной надежды… В них таилось нетерпеливое ожидание весны, и можно было только позавидовать тем, кто увидит Бэз в пору его цветения. Юлия и завидовала, пока они ехали вдоль ограды, а потом повернули за угол, к дому привратника — и Ванда вдруг резко осадила коня, как будто увидела нечто ужасное, начала поворачивать, да послышался грозный окрик:

— Стоять! — и человек в мундире, с пистолетом в одной руке и с саблею в другой выбежал из ворот.

Юлия замешкалась и испуганно уставилась на него. Что-то было знакомое, но совсем не страшное в чертах его сердито нахмуренного лица. И только тут она сообразила, что он выкрикнул именно: «Стоять!», а не «Стаць!», как сказал бы поляк. Он кричал по-русски, и лицо его было по-русски круглым, голубоглазым, румяным, а вовсе не сухощаво-бледным, как у поляков. Конечно, Юлия видела этого кавалериста впервые в жизни — она просто узнала русским сердцем русского человека. И с неразборчивым, восторженным воплем она обрушилась с коня на ошеломленного малого так, что оба едва на ногах устояли, и расцеловала его в обе щеки, плача от радости:

— Наши! Наконец-то!

Подъехала Ванда и тоже спешилась, имея вид весьма сконфуженный: она не ожидала увидеть здесь военных и так привыкла таиться, что даже не успела заметить русский мундир, повинуясь одной привычке — бежать.

— Теперь больше не придется бежать! — снисходительно объявила ей Юлия, донельзя довольная тем, что настал ее черед доказывать Ванде свое покровительство.

Какая удача, какая необыкновенная удача, что в том слоеном пироге, каким стала теперь Польша, они, наконец, набрели на своих! Ей чудилось, что отныне и расстояния сокращены, что само присутствие русских как бы само собою перенесет ее в Россию, поможет отыскать родных… Она даже огляделась нетерпеливо, почти не сомневаясь, что здесь же окажется и отец, и ничуть не была изумлена, когда увидела Василия, молодого поручика, со всех ног спешившего к ней с изумленными восклицаниями:

— Юлия Никитична! Да Господи ж! Юлия Никитична! Живы ли вы?!

Набежал, схватил за руки, едва не приплясывая:

— Юлия Никитична! Вот счастье! Ну, благодарение Господу! Сейчас эстафету господину Аргамакову… Сейчас…

При упоминании об отце у Юлии ослабли колени:

— Он жив?! Где он?

— Воюет, где же ему быть? На днях отличился в деле под Гроховом, генерал Дибич благодарил его публично. О, мы крепко подрали полячишек! — Васенька так и закатился, восторженно потрясая кулаком. — Генерал Хлопицкий был ранен, и это имело для мятежников самые неблагоприятные последствия: все пришло в расстройство, общее управление исчезло! Радзивил, говорят, совершенно растерялся, шептал про себя молитвы, на вопросы отвечал текстами из Священного писания. Все у них перессорились… — Тут он заметил умоляющее выражение глаз Юлии и спохватился, о чем шла речь: — Ах да, князь! Где сейчас его полк, сказать не могу, сам не знаю, но завтра пошлю нарочного в ставку с вестью о вас. Сам граф Дибич-Забалканский встревожен вашею судьбой. Глазам не верю, что вижу вас живою! — вскричал он с радостным, детским выражением зеркальных, огромных, карих глаз, успевая враз и ручки Юлии целовать, и восхищенно ее озирать, и предаваться счастливым воспоминаниям: — А помните, Юлия Никитична, как минувшей зимою, на Рождество, мы в сочельник у вас в имении сказки слушали? Сидели у наших ног на скамеечке люди ваши дворовые, Володька и Сонька, и поочередно рассказывали?

Юлия сжала его руки и поглядела с такой нежностью, что у Васеньки Пустобоярова, самого безнадежного соискателя руки этой привередливой красавицы, Юлии Аргамаковой, сердце забилось где-то в горле, и голос сделался деревянным, как прежде в ее присутствии:

— Я… рад служить! Всем сердцем и душой! Жизнь отдам за вас! И… государство. Располагайте мною как заблагорассудится!

— Спасибо, Васенька, — прошептала Юлия, донельзя растроганная теми же самыми словами, которые прежде смешили ее до колик, и ежели б сейчас случился рядом поп, а Васенька осмелился бы повторить свое предложение руки и сердца, — ей-Богу, пошла бы с ним под венец, не чая искать другой любви, чем та, которая так и изливалась Васенькиными пламенными взорами!

Но миг прошел, случай был упущен: очарование нарушил встревоженный голос Ванды:

— Проше пана… здесь ли графиня Чарторыйская, хозяйка?

Васенька взглянул подозрительно, и Юлия поспешила защитить Ванду:

— Моя подруга и спасительница, пани Ванда… — она замялась, не зная фамилии этой загадочной особы. Не сказать ли — Сокольская? Но с губ нейдет это имя, да и, может быть, у Ванды есть причины каждому-всякому его не открывать? А ведь и верно: Зигмунт Сокольский наверняка один из лидеров мятежников, а значит, враг русским. И жене его открыться небезопасно! Ох, Юлия, что же ты наделала: вознамерилась всем существом своим предаться врагу Отечества?! Эта догадка уколола ее, будто раскаленная игла, и наполнила таким презрением к себе, что она враз обессилела и уже едва слышала ответ Васеньки, что мадам Чарторыйская и ее фрейлины (он так и сказал, ей-Богу!) пребывают в полном здравии, никаких обид и притеснений им не причинено, как раз собираются ужинать.

— Вот и прекрасно, — обрадовалась Ванда. — С ними мы и откушаем!

Юлия поглядела на нее в недоумении. Если память ей не изменяла, Ванда что-то говорила о своем знатном, хоть и обедневшем роде, но, право, надо быть кем-то большим, чем бывшая лектрисса и бывшая проститутка, чтобы рассчитывать на приглашение за стол женщины древнейшей фамилии! Но Ванда безмятежно улыбнулась:

— Эльжбета — моя кузина, так что не сомневайся: прием нам будет оказан самый радушный. И мы наконец-то сможем принять ванну!

В голосе ее прозвучало такое вожделение, что Юлия, которую с некоторых пор при слове «ванна» пробирал озноб, не посмела перечить и пошла за подругою, бросив на прощание благодарный взгляд Васеньке, который вновь заверил ее, что с рассветом верховой повезет в ставку известие: дочь полковника Аргамакова нашлась!

* * *

Навидавшись убожества и обветшалой помпезности в замке дракона Жалекачского, Юлия была несколько ошеломлена роскошью дома графини Чарторыйской. С одного взгляда ощутила она великолепие просторного парка, где мелькали затейливая беседка, грот, храм, ручеек с перекинутым через него ажурным мостиком, с видневшимися вдали оранжереями, с прелестным английским домиком на холме среди лип, с гипсовыми статуями, блестевшими среди подстриженных акаций… Такие же статуи, и оранжереи, и английский домик, и мостики, и лужайки, холмики, гроты, куртины… — все точно такое же роскошное было в имениях у Аргамаковых: что здесь, в Польше, на юге, что в любимом нижегородском Любавине, а потому Юлия почувствовала себя как дома. Убранство комнат, их расположение тоже показалось ей знакомым и весьма красивым… Тем более неприятно поразила внешность хозяйки и ее фрейлин.

Графине Эльжбете Чарторыйской было не менее сорока, а выглядела она еще старше. Верно, лиловый, сиреневый цвет, преобладавший в убранстве комнат и в ее одежде, был ее любимым цветом, но сказать, что он ей не шел — значило не сказать ничего! Ибо от него кожа графини казалась сиво-бледной, светлые глаза — безжизненными, а весь облик — тусклым и как бы подернутым сиреневой пылью. Две бездомные тетки, увядшие старухи, тоже были облачены в сиреневое и являли собою такую выразительную картину самого ближайшего будущего графини, что всякая другая женщина прогнала бы их незамедлительно. Впрочем, они были только блеклыми тенями, бессловесными приживалками госпожи и даже ели в самом конце длинного роскошного стола, в то время как нежданные гостьи сидели рядом с графинею.

Юлия несколько удивилась, не увидев за столом командира полка, стоявшего в имении: во всяком русском доме он непременно присутствовал бы при господской трапезе! Но тут же недоразумение разъяснилось: отряд (а не эскадрон, как вначале решила Юлия), выдвинувшийся c разведкою, в имении не стоял, а лишь заехал передохнуть и дождаться встречи с другим таким же малым отрядом, чтобы поутру двигаться дальше. Понятно, что поручик Васенька Пустобояров был мелкой сошкою в сравнении с графиней Чарторыйской, а все ж Юлии показался апломб хозяйки слишком уж демонстративно-оскорбительным. Впрочем, она уже имела возможность убедиться в том, что делает с человеком польский гонор, да и что ей причуды графини, если в ее доме предстояло провести всего только ночь, а утром вместе с Пустобояровым ехать в русский лагерь! От одной надежды на это Юлия готова была всем все простить, и огорчала ее только неминуемая разлука с Вандой, и то, что подруга уже с ней как бы распростилась. Во время ужина, за которым подавали обливную рыбу, телятину с желеем и превкусный компот в хрустальных чашах, Ванда на Юлию и не взглянула, и не столько ела, сколько беспрерывно беседовала с хозяйкой — почему-то на немецком, да еще очень быстром, к вящей досаде Юлии, которая даже и медленного не знала: немецкий ей не давался нипочем, сопротивлялся свирепо, так что она с охотою его бросила учить еще пять лет назад и взамен взялась за итальянский. А из немецкого осталась в памяти единственная фраза, почему-то пленившая ее красотою звучания: «Варум хаст ду дас ауген шайден?» — «Почему твои глаза затуманились?» — но откуда эти слова, чьи глаза и почему они затуманились, по сю пору оставалось для нее загадкою. Вот она и повторяла мысленно «Шайден… шайден…», с некоторою долею обиды слушая болтовню, от которой лицо ее подруги загорелось возбужденным румянцем, а глаза начали блестеть. Ванда вдруг резко, внезапно похорошела, вновь сделавшись похожей на обольстительную Ружу из Цветочного театра.

Это наполнило душу Юлии некоторой ревностью, лишний раз напомнив, что она была для Ванды только неприятной обузою (вдобавок любовницей ее мужа!), а потому та вне себя от восторга в предчувствии расставания.

Ощущая себя чужой и никому не нужной, она натянуто поблагодарила за ужин, сухо пожелала спокойной ночи Ванде, которая ответила весьма небрежно, так была занята беседою, и отправилась в отведенную ей комнату — брать ванну и спать.

* * *

Комнатка оказалась очаровательной, великолепной, изысканной — но тоже сплошь лиловато-сиреневой, от обоев на потолке и многочисленных драпировок до белья на постели. Юлия этот цвет всегда любила — хотя и не носила, уж очень он бледнит! — но сейчас почувствовала себя запертой в каком-то французском склепе: ведь общеизвестно, что лиловый — цвет траура французских королей. Но тут служанки — две польки, столь же надменные, как и сама графиня, — внесли ванну и кувшины с горячей водою, и когда Юлия увидела, что тело ее приобрело сияюще-розоватый цвет и так и светится теплом, она несколько примирилась с окружающим миром и позволила уложить себя в сиреневую постель, милосердно согретую горячими кирпичами — на английский манер.

Покоевы одинаково присели, буркнув что-то на прощание, и удалились, все убрав в комнатке. Юлия попросила не гасить свечей, потому что горячая ванна разогнала сон, и лежала, бездумно глядя в потолок, который становился все светлее и светлее, пока не сообразила, что на него, да и на всю комнату, легли яркие лунные лучи.

Юлия поняла, что, даже когда она погасит свечу, уснуть будет трудновато: луна стояла прямо против окна, и пока еще уйдет… Покоевы почему-то не позаботились задернуть портьеры, и Юлии пришлось с неохотою выбраться из теплой постели и босиком бежать к окну. Она не сразу нашла шнур от портьер, однако дергала его безуспешно: что-то шелестело, а шторы не сдвигались. Верно, так и придется спать при луне, подумала она с досадою, отвернулась от окна — да так и ахнула, увидев две человеческие фигуры, замершие в темном проеме стенной ниши.

Одним прыжком бросилась за портьеру, спряталась, наконец осмелилась одним глазком выглянуть… и вздохнула с облегчением, поняв, что невзначай, играя шнуром, раздернула шторки, заслонявшие эту нишу, в которой стояли две статуи — гипсовые, но раскрашенные на манер фигур святых в костеле.

Но это были отнюдь не фигуры святых, и Юлии пришлось не один раз ущипнуть себя, прежде чем она поняла, что глаза ее не обманывают.

Это была скульптурная группа, изображающая любовников, замерших в соитии. Мужчина стоял, широко расставив ноги и чуть согнув их в коленях, упершись в них руками, как бы поддерживая ноги женщины, сплетенные за его спиною. Женщина полусидела-полулежала в кресле, запрокинув голову, руки ее цеплялись за бедра любовника, и ясно было, что он — лишь орудие ее удовольствия. Глядя на свой фаллос, наполовину вошедший в женское лоно, мужчина лукаво улыбался, в то время как лицо женщины, ее судорожно скрюченные пальцы и торчком стоящие груди выражали исступленный экстаз. И сколь ни была ошеломлена Юлия, она все же не могла не заметить, что статуи выполнены и раскрашены с поразительным тончайшим мастерством, а искаженные страстью черты женщины ей знакомы. Приглядевшись, она вновь ахнула, ибо узнала… Эльжбету Чарторыйскую!

Юная, пылкая, исступленная красавица с пламенным ртом, длинными распущенными волосами и безупречной фигурою — неужто это ее видела нынче Юлия за ужином заплесневелой и неприглядной, словно бледная поганка?! Что это — воспоминание художника или просто некий образ, скульптурное воплощение страсти? И в самом ли деле отыскались люди, Эльжбета, другая ли женщина, которые предавались исступленной страсти в то время, как их ваял посторонний наблюдатель? Но каков же должен быть мужчина, пыла коего не смутили, не остудили чужие глаза?!

Она перевела взгляд на лицо мужской статуи и вздрогнула при виде этой жестокой и лукавой красоты. Даже в застывшем гипсе жила победительная уверенность молодого самца в своей неотразимости, в своей необоримой власти над женским естеством. Видно было, что он наслаждается не столько самим соитием, сколько бесстыдством женщины, не то отдающейся ему, не то берущей его.

С трудом сглотнув — горло совершенно пересохло, — Юлия попятилась, наткнулась на стул, повернулась… И увидела еще одну нишу. И еще одну статую в ней.

Это был тот же самый мужчина и в той же самой позе, но один. Впрочем, похотливость его от этого не убавилась, и жезл его мужского достоинства торчал столь же вызывающе. А вот выражение лица… Как-то так были нарисованы его глаза, что, куда бы Юлия ни встала, он всюду смотрел ей прямо в глаза — смотрел лукаво и недвусмысленно, даже не призывая, а приказывая немедленно заняться с ним любовью. Колени Юлии затряслись, и она рухнула на стул. Но глаза статуи от нее не отрывались и теперь, принуждая приблизиться.

— Нет, нет, чертовщина, пакость! — пролепетала Юлия и тут же заметила еще одну, самую поразительную особенность прельстительной статуи: наиболее опасная часть тела, которая в первом случае была мастерски изваяна и раскрашена, у этого мужчины (Юлия невольно думала о нем как о живом, уж очень тревожил ее неотступный взор!) оказалась обтянута какой-то мягкой, очень тонкой кожею и имела полное впечатление настоящей! То, какова эта кожа, Юлия знала доподлинно: не удержалась — потрогала.

И то ли рука у нее пылала, то ли — воображение, но сей дерзкий предмет показался еще и горячим! Будто умелый, извращенный мастер нарочно соорудил его для утехи одинокой женщины, которая, вот так же сидя на стуле, очень кстати оказавшемся как раз нужной высоты, раздвинет ноги, закинув их на бедра «любовника», примет в себя искусственное орудие наслаждения и начнет тешить сама себя, стеная и раскачиваясь на стуле, пока не наступит миг экстаза, столь же похожего на настоящий, как засушенный цветок, распластанный меж страниц книги, похож на то благоухающее, трепетное чудо, каким он был среди живой травы.

Или… нет? Или…

Глаза статуи манили, соблазняли, насмехались: «А ты испытай меня! А ты попробуй моей сласти — вот сама и узнаешь!»

Юлия прижала руки к груди. Ее шелковая — сиреневая! — ночная рубашка, очевидно, сделалась красной, потому что жгла огнем.

Ничего не соображая, чувствуя только, что вся горит, Юлия кинулась к столику у кровати, схватила стеклянный кувшинчик с водой и принялась пить прямо через край, даже не налив в стакан.

Питье оказалось благословенно-холодным, но это была не вода: что-то горьковатое, и кисловатое, и сладковатое враз. Запах показался на мгновение тинистым, но тут же после этого ощущение прошло, и Юлия допила все до капли, с восхищением ощущая, как спадает жар, успокаивается сердце. Опасаясь потерять это мгновение власти над собой и вновь предаться опасным мечтаниям, она, вперив глаза в пол, решительно направилась к окну, решительно потянула шнур, так что вместе со шторками на нишах теперь послушно задернулись и портьеры, отгородив комнату от пронзительного лунного света. Юлия задула свечи и легла, отвернувшись от опасных ниш и изо всех сил молясь про себя, отгоняя все прочие образы. Скоро она ощутила, что наплывает милосердная дремота, и слабо улыбнулась от радости, что сейчас уснет… И она уснула, однако, верно, отрезвляющее действие напитка и молитвы тотчас кончилось, ибо всю ночь Юлия промаялась в безумных, страстных, горячечных видениях. Тот мужчина оказался живым, вышел из своей ниши и предался неистовым забавам с Юлией и в то же самое время каким-то образом во второй нише блудодействовал с Эльжбетой. Занавеска оставалась задернутой, Юлия только видела, как ткань волновалась от страстных телодвижений, слышала томительные женские стоны, доносившиеся оттуда, — и это так возбуждало ее, что она снова и снова привлекала к себе ожившую статую, и его меч, даром что изваянный из гипса, снова и снова пронзал ее тело, высекая искры неутоленной страсти. Какая-то часть сознания Юлии бодрствовала и все время убеждала ее, что это сон — непристойный, мучительно-сладостный, который нужно просто отогнать или уж избыть до конца. Проснуться, отогнать видения у нее не было сил, пришлось терпеть. А сон принимал все более немыслимые, чудовищные формы!

Теперь Юлии снилось, что пришли в ее опочивальню цыганки в ярких юбках и платках, трясут голыми грудями, распевают хриплыми голосами, бьют в ладоши, хохочут, глядя, как молодые цыгане поочередно подходят к постели, где распростерта она… и стоны ее, и подстрекательский смех цыганок заглушают стоны за окнами, и крики о помощи, и чей-то голос, который непрестанно звал Юлию по имени, а потом умолк, а звон монист заглушал бряцание оружия. И даже выстрелы чудились ей, но куда громче звучали хриплые выкрики ожившего гипсового любовника, понуждающего своих собратьев снова и снова совокупляться с Юлией. А она радостно принимала каждого и разделяла его пыл, с готовностью подчиняясь всякой прихоти очередного любовника, напряженно, всем существом своим желая нового и нового прилива экстаза, потому что в эти мгновения перед нею вспыхивало измученное ревностью лицо Зигмунта, его страдающие глаза, а Юлия, ритмично вздымая своим телом следующее, и следующее, и следующее мужское тело, придавившее ее, злорадно и нетерпеливо шептала вспухшими, нацелованными, искусанными губами:

— Видишь? Видишь? С ним лучше, лучше чем с тобой!..

И это было истинно так, пока Зигмунт глядел на нее. Но вдруг он опустил веки, отвернулся — ушел, и страсть тотчас стала нескончаемым насилием, пока она не забыла о наслаждении и не лишилась чувств от проделываемых с нею бесстыдств.

* * *

— Юлия! Юлия! Да проснись же, ради Христа!

Голос Ванды. Ох, как громко, громко… как больно.

— Не бей, не бей… — слабо пробормотала Юлия, со стоном хватаясь за голову. — Замолчи!

— Открой глаза, проснись! Беда, слышишь?!

— Бе-да… — с усилием повторила Юлия, и, очевидно, это слово оказалось ключом к каким-то силам в ее голове, которые, проснувшись сами, помогли ей разомкнуть запухшие веки.

— Бе-да?.. Что за беда?

Лицо Ванды — безумное, глаза сплошь залиты чернотою зрачков.

— Вставай! Ну, вставай! — Она вытрясла Юлию из постели, подтолкнула к гардеробной: — Одевайся! Умоляю! Скорее, надо бежать.

На стуле в тазу — холодная вода. Юлия окунула в нее лицо и постояла так несколько секунд, не обращая внимания на причитания Ванды и понимая, что, пока не проснется толком, все равно проку от нее не будет.

Наконец в голове прояснилось, а когда Юлия, спустив рубашку, протерла мокрыми ладонями плечи и грудь, подержала стылые пальцы у сердца, она, наконец, с облегчением ощутила, что избавилась от горячечных видений.

Поглядела на Ванду — та молча ломала руки, и страх из ее глаз перелился в сердце Юлии:

— Что случилось?! Ради Бога, скажи!

— Сначала оденься, — прошелестела Ванда бледными губами. — Потом… только поспеши!

Юлии не раз приходилось доказывать свое умение одеваться мгновенно. И вот она уже стояла перед Вандою, торопливыми пальцами переплетая косу и пытаясь заглянуть в склоненное лицо подруги:

— Да что случилось-то?

— Плохо дело, — прошептала Ванда. — Ночью нагрянули уланы — польские уланы, понимаешь? Кто-то им донес, что здесь небольшой русский отряд, и они… они… Русские пытались обороняться, но они были со сна, часовых тихо сняли… — Юлия сразу поняла страшное значение этого слова. — Так что, кажется, никому не удалось спастись.

Юлия смотрела неверяще:

— А Васенька Пустобояров?

Ванда поглядела жалобно, кивнула:

— Он тоже. Он кричал, звал тебя… Да ты не слышала. А я слышала, но боялась выйти из комнаты. Думала, они и тебя найдут, но слава Богу, что ты так крепко спала!

Юлия схватилась за сердце. Она ведь слышала звон оружия, выстрелы… А этот зов: «Юлия! Юлия!» Она его слышала, отчаянный крик несчастного поручика, который и перед смертью пытался предупредить ее, спасти. А она в это время… Он погибал, его убивали, а она в это время самозабвенно кричала новому любовнику: «Еще! Еще!», неотрывно глядя в глаза Зигмунта, упиваясь его страданием… Нет, ее извиняет лишь то, это что был порочный, тяжелый, неотвязный сон! Или… о Господи, или не сон?! Ведь бой был наяву, значит, может быть… Она с ужасом мысленно ощупала свое тело. Нет, кажется, все чисто, нет на ней липких следов. А вот это смутное воспоминание: она лежит, две цыганки обтирают ее ноги теплой водой — это истинное воспоминание или часть бреда? Отчетливо вспомнилась большая родинка на плече цыганки… Нет, надо поглядеть в постель, там должны остаться следы мужского семени, неисчислимо излитого ночью… если позорный сон был позорной явью.

Юлия метнулась к разворошенной постели, но Ванда поймала ее за руку:

— Ты что? Ты с ума сошла? Нельзя медлить ни минуты, вот-вот они будут здесь! Тебя ищут!

— Кто? Поляки? Но… что я им?

Ванда на миг зажмурилась, заставляя себя говорить спокойно:

— Они услышали, как поручик звал тебя. Стали спрашивать. И кто-то сказал… кто-то слышал ваш разговор в парке, кто-то из слуг… поняли, чья ты дочь. Тебя ищут, чтобы убить так же, как убили поручика!

— Но как же?.. Ведь Васенька намеревался утром послать нарочного в ставку, с сообщением отцу! — чуть слышно прошептала Юлия и обратила умоляющий взор к окну, словно надеясь, что ночь еще длится, а значит, все ее ужасы развеются с первым же утренним лучом.

Напрасные надежды! Шторы были раздернуты, и зимнее позднее солнце восходило над вершинами парка. Какой мутно-красный, страшный рассвет! И снег… грязный, утоптанный снег под окном залит красными лучами — или кровью?!

Юлия вскрикнула истерически, схватилась за горло, но Ванда вытолкала ее за дверь и прошипела:

— Бежим!

Юлия обморочно прислонилась к стенке, и тогда Ванда, пробормотав сквозь зубы какое-то польское проклятие, поволокла ее по коридору мимо парадной лестницы, на которой раздавался торопливый звон шпор и звуки чужой речи, к укромной, узенькой лестнице, скрывавшейся за поворотом.

16

ЦЫГАНСКИЙ БАРОН

«Еще один подвал?!» — едва не вскрикнула Юлия, когда, выскочив на первый этаж, они прошмыгнули за какую-то дверь и стали спускаться по винтовой лестнице. Голоса поляков раздавались совсем рядом, и ногти Ванды то и дело вонзались в руку Юлии, принуждая не шуметь.

Наконец, после шести или семи витков, голова у Юлии так закружилась, что пришлось присесть на ступеньку передохнуть, а Ванда в это время, задыхаясь, бормотала ей в ухо:

— Ты не бойся, они здесь ненадолго: на постой не станут. Тебе бы только отсидеться, только бы переждать! А потом поедем дальше.

— В подвале прятаться? — с тоской спросила Юлия, вообразив тишину, и темноту, и одиночество, и страх, и неотвязные слезы о злодейски загубленной Васенькиной жизни и о новых тяготах пути, которые ей неминуемо еще предстоят.

— Ты там будешь не одна! — убеждала Ванда. — Мне придется уйти наверх — они ведь меня видели, графиня сказала, что я ее родственница, как бы не заподозрили чего… Но ты будешь не одна! Видишь ли, графиня… Там прятались от русских ее друзья. — И, не договорив, вспугнутая близкими шагами, Ванда вновь ринулась вниз, а Юлии ничего не оставалось, как следовать за нею.

Наконец они замерли в кромешной тьме. Ванда шарила по стенам, ворча, что все забыла, что никак не найдет… Юлия терпеливо, обреченно ждала, недоумевая, каковы же должны быть друзья графини, чтобы прятаться от русских в подвале. Поляки, какие-нибудь мятежники? Но отчего же они не выходят теперь, когда свои пришли? И не странно ли, что Ванда хочет спрятать Юлию от поляков у поляков же? Да ее там просто на клочки разорвут, узнав, что она русская!

— Нет, нет, — обернулась Ванда (в темноте Юлия не увидела, но почувствовала ее движение), — ничего не бойся. Они очень веселые, добрые. Они ни о чем не думают, ни о какой войне, только смеются, веселятся, пьют вино, пляшут…

И не успела Юлия осмыслить это загадочное заявление, как Ванда, наконец, нашарила дверь и тихонько стукнула в нее. Почти в ту же минуту дверь отворилась, но светлее не стало: казалось, Ванда шепчет что-то темноте и от тьмы же получает едва слышный ответ. И как Юлия ни напрягала слух, она не могла разобрать ни слова, более того, ей показалось, что Ванда опять говорит на незнакомом языке. Наконец они пошли — по-прежнему в темноте. Ванда держала Юлию за руку, и ее саму вел невидимый привратник или привратница. Тишину нарушало только шлепанье босых ног по плитам пола да чуть слышный перезвон, тихий и мелодичный, словно шелест сухих листьев, гонимых ветром.

Но вот впереди слабо забрезжило, и Юлия невольно зажмурилась, когда отворилась еще одна дверь — и в глаза ударил яркий свет.

Они очутились в просторной зале удивительной красоты. Стены были задрапированы разноцветными тканями и сверкали, словно драгоценные камни, в блеске множества свечей. Здесь как бы царил белый день! Огромная люстра в сотни свечей, спускавшаяся с потолка на толстенной цепи, была подобна солнцу и служила источником и света, и тепла. Юлии почудилось, что она оказалась в некоем баснословном тропическом лесу, а вокруг нее с любопытством сгрудились его обитатели, одетые в странные, яркие наряды, говорящие звонкими, пронзительными голосами, то и дело смеющиеся, поющие, приплясывающие, звенящие браслетами и монистами… Так вот, оказывается, что за легкий перезвон доносился до нее из темноты! Это трепетало монисто на груди привратницы, но сейчас Юлия не могла бы узнать ее среди множества смеющихся, хорошеньких, смуглых лиц, взирающих на нее и трогающих ее платье, кружева, косы с любопытством и непосредственностью малых детей. Или цыган…

Потому что это были цыгане.

Воспоминание о буйном сновидении ударило Юлию стыдом, как хлыст, она покраснела так, что губы пересохли.

— Мне хочется пить, — прошептала она, умоляюще глядя на Ванду, и по знаку той одна из цыганок подала Юлии необычайно красивый, зеленый с позолотою, стеклянный сосуд, в котором прохладно плескалась вода. В первое мгновение тинистый запах показался неприятным, но тут же Юлия узнала освежающий вкус своего ночного напитка. Она успела с удовольствием сделать несколько глотков, прежде чем удивилась совпадению. Попыталась отстранить бокал, но цыганка подтолкнула его под донышко, и Юлия принуждена была сделать еще несколько глотков, а все остальное пролилось на платье, да так, что грудь и плечи промокли насквозь.

Цыганка без малейшего смущения поглядела на дело своих рук и что-то проговорила на своем крикливом наречии.

— Ей очень жаль, — перевела Ванда. — Но тебе сейчас дадут переодеться, а платье тем временем высохнет.

«Жаль?! — чуть не вскрикнула Юлия. — Да ее все это очень веселит!» — но не сказала ни слова: все-таки ей предстояло скрываться у этих людей, возможно, несколько дней, так что не стоило с ними ссориться. И она принялась покорно расстегивать платье, причем ее не оставляло подозрение, что все это подстроено нарочно.

Ванда, погрозив пальцем, что-то сказала по-цыгански, указывая на Юлию, и слова эти вызвали взрыв смеха среди женщин. Они закружились вокруг Юлии, отвешивая ей шутливые поклоны, и та поняла, что Ванда просит относиться к ней почтительно, а веселых красоток это веселит еще больше. Наконец Ванда, раздраженно топнув, вынудила их притихнуть и прощально улыбнулась Юлии:

— Мне пора. Я еще приду к тебе. Ничего не бойся! И знаешь что… Постарайся веселиться!

С этими словами она вышла, не оглядываясь, а Юлия осталась настолько озадаченной, что даже не сразу осознала: платье с нее уже сняли.

С сорочкой тоже пришлось расстаться, потому что на Юлию напялили какую-то распашонку, едва прикрывавшую кончики грудей. Юбка тоже могла так называться лишь условно: от середины бедер до щиколоток шли просто разрезанные цветные лоскуты, и когда цыганки увидели, что из-под них белеют батистовые панталоны, они подняли такой хохот, что Юлии пришлось, стыдливо отвернувшись, снять и их.

Теперь она чувствовала себя голой и поеживалась — только от стыда, потому что свечи и горящий камин источали тепло, даже жар. Юлия не мерзла, хотя монисто — на нее со смехом надели даже монисто — в первые минуты холодило шею, так что она то и дело зябко передергивала плечами, а монетки беспорядочно звенели. Цыганки смеялись, а потом пришла одна, постарше, остановила их жестом и принялась показывать Юлии, как надо мелко-мелко трясти плечами, чтобы грудь ходуном ходила, а на ней звенели бы и перезванивали мониста. При этом на ее плече мелькала большая родинка, и это что-то означало, но Юлия никак не могла понять, что именно. С виду все казалось просто, но у нее никак не получалось трясти плечами, чтобы при этом оставались неподвижны талия, бедра и руки. Она вошла в азарт и пробовала снова и снова. Жарко сделалось невыносимо, но пить приходилось все тот же напиток — похоже, простой воды здесь не было. Ей предложили вина, однако Юлия с негодованием отказалась: вот еще, не хватало только здесь опьянеть! Напиток больше не казался неприятным: он освежал и успокаивал. Да и цыганок она перестала чуждаться: все они были такие хорошенькие, беззаботные, крикливые — и впрямь птички, а пели-то как!.. У них были гитара и бубны, они спели для Юлии, а потом стали просить ее, но все окончилось провалом: нет, Юлия не ломалась, она всегда любила петь и знала, что поет хорошо, однако почему-то сейчас никак не могла вспомнить ни одного романса, ни одной песни — ни слова, ни мелодии! Вот глупость-то! Вообще что-то сделалось вдруг с памятью: она никак не могла припомнить, зачем оказалась в этой комнате с низкими сводчатыми потолками, в сонмище этих веселых черноволосых красоток.

С каждым мгновением они казались все очаровательнее: глаза — как огонь! Кудри — как ночь! Прельстительные груди… Собственные светлые волосы показались ей тусклыми и бесцветными! Тогда, чтобы утешить ее, Стефания — так звали старшую цыганку — принесла в миске какую-то пряно пахнущую черную жидкость, принялась окунать туда гребень и осторожно, окутав плечи Юлии тряпицею, чтоб не запачкать, причесала ее волосы, а потом их сушили перед камином и снова расчесывали, потом заплели в косы, дали Юлии зеркало, и та с восторгом увидела, что кудри ее теперь такие же гладкие и смоляно-черные, как у прочих цыганок. Вот только мониста нипочем не дрожали так же звонко…

Она что-то поела, перекусила чуть-чуть. Есть не хотелось: только все время сохло во рту. Иногда Юлия удивлялась: пьет да пьет из своей стекляницы, а в той все не убывает… но тут же и забывала о своем удивлении. Все вообще делалось какое-то… недолгое, короткое… только легли на ковры, погасив свечи, — и уже пора вставать. Только зажгли свечи — это называлось утро — а уже опять клонит в сон. Лица вокруг нее все время менялись: приходила какая-то бледная, некрасивая, морщинистая Эльжбета, но тотчас же уходила. Юлия ее не любила: незнакомка над ней смеялась, просто помирала со смеху! И когда она переодевалась в юбку из лоскутов и начинала трясти плечами, ее маленькие, острые, будто у козы, груди ходуном ходили, да так, что даже старая цыганка что-то одобрительно говорила ей, указывая Юлии: а ты, мол, так не можешь! Да, не могла! И слов цыганских не понимала, так что все с нею говорили по-польски. Да какая разница?! Все равно она оказалась лучше их всех, вместе взятых, потому что Баро выбрал ее!

* * *

Юлия не была уверена, что это его имя… может быть, его просто так называли, словно короля — ваше величество. Во всяком случае, так это звучало, и даже Эльжбета покорно склоняла перед ним свой надменный бледный лик. Что же говорить о девчонках, которые травой перед ним стелились, падали ниц, едва он появлялся?!

Все трепетало при его появлении, и только Эльжбета шла к нему, робко брала за руку, говорила что-то ласковое, пытаясь заглянуть в лицо…

Юлия не знала, отчего, но ей было страшно при виде Баро, она старалась держаться от него подальше, не выходила из укромного уголка, пока он оглядывал склоненное, трепещущее сборище женщин своими жесткими черными глазами.

Удивительно — Юлия помнила эти глаза! Порою она вообще пыталась припомнить, что было с нею прежде, до того, как она пришла сюда, и все ее желания свелись к непрестанной иссушающей жажде, которую она безуспешно пыталась утолить напитком, имеющим запах тины. Но ничего не возникало в голове, никаких картин, кроме одной: она стоит в сиреневой комнате напротив статуи обнаженного, бесстыдного мужчины, а потом, ночью, эта статуя выходит из ниши и ложится к ней в постель. Это Баро стоял там, Баро потом возлег с нею и терзал ее страстью! Но с той ночи, чудилось, прошло немалое время! Стройный юноша, чью статую видела Юлия, превратился в крепкого, заматеревшего мужчину, все тело которого утратило мраморную гладкость кожи и поросло густыми, черно-седыми волосами, так что бриллианты длинного ожерелья, которое он носил не снимая, посверкивали сквозь кудрявую поросль на груди, словно светляки сквозь траву. Молоденькие цыганки шептались меж собой — мол, той, кого Баро полюбит, он отдаст свои бриллианты, а ведь они — целое состояние. Говорили также, будто он снимет его ради той, к кому потянется его сердце, во время ласк, чтобы не поцарапать нежную кожу женской груди, не причинить ей боль. Пока же он не снимал его ни разу, и некоторые с гордым видом показывали чуть заметные, полузасохшие царапины, как знак того, что разделяли с Баро свое ложе. Как-то раз, впрочем, Юлия увидела, что одна из таких цыганок украдкою сдирает ногтем засохшую коросту, не давая ей зажить, и поняла, что Баро давно не брал себе женщины из табора — так, теперь она это знала, назывались все они, живущие в зале с низким сводчатым потолком, спящие на коврах вповалку, поющие, танцующие и трясущие наперебой монистами, чтобы привлечь внимание Баро.

С этого все и началось…

Баро появился в сопровождении Эльжбеты. Она держала его за руку и что-то быстро говорила, причем глаза ее имели столь жалкое выражение, что ясно было: она о чем-то умоляла Баро, а тот нипочем не давал согласия — небрежно отвечал что-то, улыбаясь уголком рта, а глаза его так и шарили по толпе жадно вздыхающих цыганок. Позади Баро стояли еще два цыгана, в таких же черных бархатных безрукавках, белых рубашках и алых шелковых шароварах, как у вожака. Они были молоды, статны, красивы, но ни одна женщина не глядела на них искушающе: вся сила соблазна была устремлена только на Баро.

Наконец он передернул плечами и покачал головой так выразительно, что всем сделалось ясно: он отказал Эльжбете. Она отпрянула, стиснула у груди руки, задрожала вся… Напрасно! Баро махнул рукой старшей цыганке, та хлопнула в ладоши — и на ковры полетели одна за другой сорванные рубашки молодых цыганок, и сонмище грудей, оказавшись обнаженными, соблазнительно заколыхалось, сонмище лиловых, алых, коралловых, коричневых сосков призывно напряглось под скучающим взглядом Баро.

А потом, по знаку старшей, девушки одна за другой пошли мимо Баро, потряхивая грудями и монистами, да так, что это зрелище могло бы искусить святого! Молодые цыгане подались вперед, глаза их загорелись, губы с вожделением приоткрылись, а шаровары спереди отчетливо выпятились, будто кто-то шаловливо шевелил там палкою. Один Баро оставался внешне безучастен — только желваки на скулах ходили да ожерелье сверкало на часто вздымающейся груди.

Юлия таилась в своем углу, наблюдая, как наполняются надеждой заплаканные глаза Эльжбеты, пока все девушки проходили мимо Баро, а он так и не остановил ни на одной из них свой выбор. И вдруг старшая цыганка заметила беглянку, одним рывком сорвала с нее рубашку и с такой силой вытолкнула ее на середину залы, что Юлии ничего не оставалось делать, как припомнить все, чему ее здесь учили, и старательно повторить урок.

Слишком старательно! Она так запрокинулась, выставляя трепещущую, звенящую голую грудь, стоя на коленях, что едва не потеряла равновесие. Напряглась, пытаясь удержаться… Поясок ее юбки с тихим щелчком лопнул — и лоскутья соскользнули, оставив Юлию совершенно голой, стоящей перед Баро врастопырку, так что все ее сокровенное было открыто жадному мужскому взгляду.

То, что произошло потом… Одним прыжком Баро оказался стоящим на коленях напротив Юлии и, едва распустив пояс, слюбился с нею так стремительно, словно одним ударом вышиб запертую дверь. Едва коснувшись женского лона, он тотчас со стоном блаженства извергся в него, — и оторвался от Юлии, дав знак молодым цыганам, которые, отпихивая один другого, ринулись к ней.

Ее остолбенение, впрочем, прошло к этому времени, и она сшибла одного на пол, подцепив ногой за ногу и сильно рванув, а другого просто пнула в коленку так, что он взвыл и запрыгал.

Только этот вой и был слышен — такая воцарилась тишина в зале. Мониста более не бренчали — девушки, сбившись в уголке и прикрываясь руками, с испугом глядели на Юлию, которая уже подобрала свои лохмотья и безуспешно старалась вновь приладить их на себе, но лопнувшая веревка оказалась чересчур коротка и никак не завязывалась.

Она не замечала, но остальные-то видели, как упавший цыган вскочил и, сверкая глазами, в которых ярость сменила страсть, выхватил из-за голенища плетку, замахнулся… Но Баро только цыкнул — и юноша опустил плеть, отошел, хрипло выдохнув свой неутоленный гнев, но спорить не осмелился. А сам Баро дернул Юлию к себе, взял в горсть ее косу, поглядел на жесткие, распушившиеся кончики, потом погладил ровненький пробор, бегущий по голове:

— А я-то ее сразу не узнал! Наваксили кудри девке? Нет, это не пойдет! Стэфка! — крикнул он старшей цыганке, и та побежала к нему проворно, как девочка. — А ну…

Он только мигнул, но грузную Стэфку будто ветром сдуло, и уже через мгновение голова Юлии была погружена в горячую воду, а у самых глаз лопались черные пузыри. Понадобилось, впрочем, два или три чана, чтобы смыть, а потом еще большой кувшин, чтобы ополоснуть волосы. Все это заняло буквально несколько минут. Вскоре, совершенно одуревшая, сидела Юлия на ковре, а Стэфка остервенело терла ее волосы ряднушкою, пока они не окружили голову Юлии легким, пушистым, золотистым облаком, заигравшим, заблестевшим в свете свечей.

Подошел Баро, взял горстью шелковистые, искристые пряди, поднес к губам, с наслаждением вдохнул душистый, травяной аромат настоя, которым мыли ей голову, улыбнулся, переводя взор на ее испуганные глаза, приоткрытый рот:

— Вот так лучше! Да ты красавица!

Это он произнес, уже склонившись, чуть касаясь ее пересохших губ. Они слабо шевельнулись под властным, долгим поцелуем, и Баро с трудом оторвался от нее:

— Хочешь пить?

— Умираю от жажды! — прошелестела Юлия, и Баро нетерпеливо щелкнул пальцами. Юлия увидела, как Стэфка схватила зеленый сосуд и ахнула: тот был пуст. Ринулась было куда-то, да споткнулась на ровном месте, упала, а к Баро приблизилась Эльжбета и, покорно склонив голову, подала Юлии большой глиняный кувшин.

Юлия с жадностью припала, осушила до дна — а там было не меньше половины! — хотя питье было незнакомым, тепловатым, безвкусным, пресным. Но так сильна была жажда, что Юлия пила, пила… И только на последних глотках она вспомнила название этого напитка: вода! Оказывается, в воде можно не только мыться, вот чудеса…

Она поставила кувшин и в то же мгновение ощутила на своей шее и груди что-то тяжелое, теплое. Изо всех ртов вырвался общий вопль изумления, и, опустив глаза, Юлия тут же снова зажмурилась, ослепленная блеском бриллиантов.

Знаменитое ожерелье Баро! Он… он надел его на шею Юлии?! Но зачем?! Что же это значит?!

Баро сам ответил на этот вопрос. Не говоря ни слова, он пошел к выходу, держа Юлию за руку и чуть ли не волоча ее за собой. Мелькнули злые, мстительные глаза Эльжбеты — и подумалось, как о чем-то бесконечно важном: померещилось ей, или в самом деле Эльжбета подставила ножку Стэфании, бегущей с пустой стеклянницею в руках? Но зачем? Неужто лишь для того, чтобы невозможно было принести зулы, чтобы напоить Юлию этой противной водою?

Какая чепуха!

17

ЗАБАВЫ ГРАФИНИ ЭЛЬЖБЕТЫ

Оказывается, не все цыгане жили в подвале. Во всяком случае, Баро потащил Юлию вверх по лестнице, и у нее возникло смутное ощущение, что она уже шла, вернее, бежала этой лестницей — но не вверх, а вниз. И это, помнилось ей, было куда легче, потому что теперь она очень скоро выбилась из сил и едва поспевала за Баро. Правда, оба молодых цыгана шли следом, подталкивая ее довольно немилосердно, когда она спотыкалась, однако в их прикосновениях не было похоти — и на том спасибо, потому что они не казались Юлии даже привлекательными, не то что возбуждающими. Кстати сказать, как и Баро… Первый порыв восторга, гордости — она избрана из всех! — прошел, и теперь Юлия ощущала только, как неприятно влажна его тяжелая рука, которая слишком крепко стискивает ей пальцы, да как колет бриллиантовое ожерелье голую грудь.

Юлия подумывала было вырваться и вернуться в подвал, однако вдруг поняла, что ей этого совершенно не хочется. Конечно, там было весело, но не век же там сидеть! Она чудно провела день, а вернее, два… ведь ложились спать, и, кажется, даже не единожды… нет, не вспомнить! А теперь ей надо спешить. Куда? И этого не вспомнить. Но уж наверняка не в постель Баро!

Она рванула руку, и Баро от неожиданности выпустил ее.

— Не хочу идти с тобой! — крикнула Юлия. — Устала! — И она плюхнулась на ступеньку, ощутив вдруг сильнейшее головокружение. Лицо Баро, освещенное огоньком свечи, качалось, уплывало… Юлия потянулась схватить его, поставить на место, чтоб не дразнил ее, но руки поймали пустоту, а раздраженный голос Баро послышался совсем с другой стороны:

— Что с ней? Она что, пила вино вместо зулы?

— Нет, воду, — послышался снизу ехидный голос, в котором Юлия узнала голос Эльжбеты, — всего лишь воду!

— Кто посмел… — выдохнул Баро, а потом разразился водопадом каких-то непонятных слов, верно, ругательств, уж больно яростно они звучали, словно били ее по голове. Это был не водопад, а камнепад какой-то, который утих не скоро — когда Баро проговорил:

— Ладно. Кто-нибудь… ты, Чеслав, что ли… Бегите вниз и принесите зулы. Да поскорее!

Один из цыган ринулся было вниз, но на пути стояла Эльжбета:

— Нет нужды. Возьмите девку и несите наверх. У меня есть зула.

Мысли тряслись в голове Юлии в такт беспорядочным прыжкам по ступенькам, однако ей все же удалось поднапрячься и сообразить: зула — это, верно, то питье, к которому она так пристрастилась в подвале. Ох, скорее бы глотнуть его вновь, скорее! Горло будто засыпано песком, и тошнит, тошнит мучительно. И голова болит.

К тому времени, как ее втащили на второй этаж и внесли в комнату, показавшуюся знакомой, Юлия едва сдерживалась, чтобы в голос не застонать, даже не завыть. Так плохо ей не было никогда в жизни: ни в лапах Яцека, ни перед голым страшным Адамом, ни в подземелье Жалекачского. Изумление от этих картин, внезапно возникших перед нею, оттого, что, оказывается, не вся ее жизнь прошла среди этих цыган и научиться потрясать грудями было не самой главной ее целью, на какое-то время отвлекло от боли во всем теле, но тут же боль воротилась — еще более мучительная, и такая дрожь заколотила Юлию, что она не смогла усидеть в кресле: пришлось уложить ее на сиреневое покрывало постели.

— Придержите ее, — велел Баро, и цыгане прижали плечи и ноги Юлии к постели, но туловище ее судорожно выгибалось. — Да где Эльжбета, черт возьми!

— Здесь, — бледная, невзрачная женщина появилась в дверях и стала, кутаясь в черную шаль.

— Где зула? Ты говорила, что у тебя есть зула!

— Нет, — покачала головой Эльжбета. — У меня нет зулы.

Она ловко уклонилась от кулака Баро, летевшего ей в лицо. Впрочем, он не очень-то старался.

— Свое ты еще получишь! — буркнул он с ненавистью. — Много воли взяла, графиня! Забыла, как колени мне облизывала, умоляя остаться здесь?! Но все! Хватит! Терпение мое лопнуло! Больше ни дня! На дворе уже тепло, самое время в путь! Завтра же уходим!

— Только этого я и хочу, Тодор, — тихо сказала Эльжбета, и Юлия краешком сознания догадалась, что это и есть имя цыгана, а Баро — не то прозвище, не то чин. Впрочем, какая ей-то забота?

— Зулы… — с трудом выталкивая из себя звуки, прохрипела она. — Зулы дайте… — И умолкла, потому что горло ее снова свело судорогой.

— Чеслав, Петр! — выкрикнул Тодор. — В подвал, живо, ну!

Цыгане враз метнулись к двери — и замерли в нелепых позах прерванного бега: Эльжбета, прислонясь к притолоке, загораживала путь, и в обеих руках ее было по пистолету.

— Живо, ну! — передразнила она Баро. — Только кто-то из вас схлопочет пулю, а если повезет, то достанется обоим. Пистолеты заряжены.

— Неужто в тебе нет жалости, Эльжбета? — пробормотал цыган. — Девочка погибнет, если…

— Кто-то здесь говорит о жалости? — усмехнулась Эльжбета. — Кажется, ты, Тодор? И в самом деле! Человек, который жизнь мою скрутил и изломал, будто хворостину, кого-то пожалел? Что с тобой, Тодор? На свете еще остались девки, которые за счастье почтут раздвинуть перед тобой ноги, чтоб тебе было, где быстренько почесать твой неувядающий… — Она тихонько хихикнула, Баро дернулся, будто от удара плетью, но не двинулся с места: пистолет в правой руке Эльжбеты стерег каждое его движение, — твой неувядающий, говорю я, стебелек. Нет, стебель! Стебелище! Е… лище! — Она развела руки с пистолетами в стороны, и перед затуманенным взором Юлии возникла она сама, широко разводящая руки, дабы поразить воображение влюбленной пани Жалекачской: «Вот такой… ну вот такой, точно!» А разговор шел о парижском бедуине Ржевусском, вернее, о размерах его мужского достоинства. Дай Бог, чтобы пани Жалекачская спасла своего рыцаря и вволю им насладилась!

Память возвращалась к Юлии семимильными шагами, и это ее только радовало бы, когда б не ужасные судороги, скручивающие тело и все чаще вызывающие приступы удушья.

— Дай ей воды, Чеслав! — махнула пистолетом Эльжбета, и молодой цыган со всех ног бросился выполнять ее приказание.

Юлия пила огромными глотками, и жесткая сухость уходила из горла, все мышцы как бы расправлялись. Правда, теперь стало холодно, и она, не спрашивая, заползла под перины, поджала колени к подбородку, еще постукивая зубами, но все реже, все тише.

— Что ты делаешь! — пробормотал Баро. — Она же не перенесет…

— Никуда не денется! — дернула ртом Эльжбета. — Потом ее будет рвать двое суток, но полчаса полежит спокойно и даст нам, наконец, поговорить. С глазу на глаз, как я давно хотела.

— С глазу на глаз? — оживился Баро. — А девчонка? А мои сыновья?

— Рано радуешься! — бросила Эльжбета. — Твоих ублюдков я отпущу, но ты рано радуешься! Я так и вижу твои глупые, подлые мыслишки: мол, Чеслав и Петр уйдут, вернутся с оружием и зулой, убьют меня, а ты тут же вскочишь верхом на новую кобылку и будешь ее погонять, пока не надоест?

Дрожь Юлии унялась, она смогла открыть глаза и увидела на лице Баро такое злобно-обескураженное выражение, что стало ясно: догадка Эльжбеты верна. А графиня — Юлия вспомнила, кто была Эльжбета: хозяйка этого дома и графиня Чарторыйская! — продолжала с тем же выражением холодного презрения: — Пораскинь мозгами, что будет, если русские придут и найдут графиню убитой, а дом разграбленным — твои девки не постесняются, я уверена! С пустыми руками ни одна не будет! Вряд ли они поверят, что это поляки убили патриотку, шляхтянку, дальнюю родственницу самого Адама Чарторыйского. Да и среди русских таких дураков нет! И подумай, далеко ли ты оторвешься от русского эскадрона, который идет на рысях, — ты со своими телегами?!

— О чем ты, Эльжбета? — поднял брови Баро. — Русские будут озабочены твоей смертью? Да они награду дадут тому, кто тебя прикончит: ведь это в твоем имении вырезали русский отряд!

Эльжбета так и передернулась:

— Против моей воли, ты знаешь. Против моей воли. Я принесла свои извинения русскому полковнику, поклялась на Евангелии, что этой кровью мои руки не обагрены, что это трагическая случайность войны.

— И он поверил, да? Это же надо! Поверил лживой женщине! А ведь с виду такой умный, голова седая, вояка прожженный… как бишь его фамилия, я что-то запамятовал… Аргамаков?

Юлия даже подскочила на постели. Ее отец был здесь?! Был, не зная, что его дочь в это время пляшет с цыганами в подвале? Ах, как жестока, жестока судьба! Почему отец не осмотрел это подлое место от крыши до подвала — тогда он нашел бы, нашел дочь! Слезы хлынули из глаз, но следующие слова Баро высушили их мгновенно.

— Я так и вижу твои глупые и подлые мыслишки, — передразнил он графиню, и ее лицо сжалось в кулачок от ненависти. — Мол, я предъявлю эту девчонку русским — и меня не тронут! Что ж ты не показала ее отцу, когда он спускался в подвал, когда он говорил со Стэфкой и со мной, когда мы клялись самыми страшными клятвами, что ты укрыла нас, несчастных, сирых цыган, от жестоких поляков, внезапно налетевших на Бэз и уничтоживших русский отряд?

— Да ты еще глупее, чем я думала! — уничтожающим тоном проговорила Эльжбета, и черты ее лица вернулись на место, вновь приобретя привычное выражение холодного презрения ко всему на свете. — Вообрази-ка, что сделал бы с тобой Аргамаков, узнав свою дочь в полусумасшедшей девке с крашеными волосами и услышав ее россказни, которыми она всем уши в подвале прожужжала: про статую молодого красавца, которая оживает ночью и предается безумной страсти с первой попавшейся женщиной? А потом бы он поглядел на эту статую, — Эльжбета резко отдернула штору, — узнал бы в ней тебя на двадцать лет моложе, поглядел бы вот на эту штучку, — она ткнула пальцем в бесстыдно торчащий фаллос, — сложил бы два и два… и получил бы не пять, как ты надеялся своим куцым умишком, а именно четыре! Тогда твоя голова и минуты не удержалась бы на плечах. А теперь…

Она умолкла, задумчиво глядя в стену, и молчала так долго, что Баро не выдержал:

— Да что теперь-то?!

Юлия взглянула в его лицо — и была поражена. Куда девался самоуверенный, разнузданный барон? Этот немолодой, испуганный цыган с полуседой растрепанной бородою, набрякшими подглазьями, багровыми щеками, неужто он — тот самый Баро, который входил в подвал, полный на все готовых молоденьких красавиц, с видом султана, идущего в свой покорный гарем? Не иначе все они тоже были одурманены зулою, да и Эльжбета, если и вправду это она изваяна с ним рядом во второй нише?! Но, наверное, это было давным-давно…

— Это было давным-давно, — словно эхо, отозвалась Эльжбета, и в глазах ее, устремленных на Баро, вспыхнула жалость. — И я любила тебя, так любила… Я вышла за тебя замуж тайно, я бросила бы все и ушла бы с тобой в лес, в степь, я жила бы с тобой в кибитке — и ежеминутно благодарила бы Бога за это счастье! Но ты не велел! Ты знал: случись такое — и я потеряю наследство покойного мужа, и старый граф, отец его, который еще жив, лучше завещает деньги монастырю, но только не графине-цыганке. Ты ничего не хотел терять! Ты хотел ездить со мною в Италию и жить там годами, изображая из себя польского магната, но так же ты хотел иногда возвращаться в табор, чувствовать себя вольным цыганом. Я принесла табору столько денег, что ты стал Баро — вожаком. Теперь вся власть была твоя, все женщины твои, весь мир твой. А зимою ты возвращался вместе со своими девками в Бэз, и я лизала тебе колени — так, кажется, ты это назвал? — вдруг сорвалась на истерический визг Эльжбета. — Я лизала тебе колени, умоляла о любви, о ласке, будто собачонка! Я, графиня Чарторыйская, твоя жена, вся вина которой была в том, что она не смогла родить тебе сыновей!

— Да, Петра и Чеслава родила мне Стэфания, — с отзвуком прежней спеси в голосе произнес Баро, и Юлия вновь мысленно ахнула: «Стэфания? Стэфка, эта толстая цыганка, мать его детей, приводила к нему девок в постель? Ну и нравы, скажу я вам?!»

Страшный грохот прервал ее мысли, она едва не свалилась с кровати. Баро замер, воздев руки…

Это был выстрел. Из дула пистолета сочился дымок. Облачко дыма реяло вокруг статуи голого Баро… вернее, того, что от нее осталось. А осталось совсем мало: голова, плечи, торс разлетелись вдребезги. Меж полусогнутых ног вызывающе торчало кожаное орудие удовольствия, и это было так смешно, что Юлия зашлась в истерических повизгиваниях, ну а Эльжбета хохотала во весь голос.

Баро же чуть не плакал. Поднимал с полу меленькие осколки своей былой, юной красоты и бормотал:

— Будь ты проклята, Эльжбета! Будь ты проклята!

На мгновение Юлии показалось, что второй пистолет графиня сейчас разрядит не в статую, а уже в оригинал, но та лишь коротко, сухо рассмеялась:

— Я и это прощу тебе, Тодор. И это… Как и все остальное. Да, я хочу проститься с тобою навеки — но с живым. Моя душа должна очиститься от тебя: от жизни твоей, от смерти… И если ты погибнешь, то сам, уже без меня. Один! Я же сделаю все, чтобы ты ушел отсюда в полной безопасности, и твоим драгоценным пропуском будет эта девчонка. Ты отвезешь ее к отцу: его имя станет охранной грамотой при встрече с любым русским отрядом. Ну а от поляков тебя защитит мое имя.

Лицо Баро прояснилось, хотя в глазах еще осталось недоверие:

— Можно ли верить тебе, Эльжбета, после того, что ты наговорила мне сегодня?

— Можно ли верить мне?! После того, что я делала для тебя двадцать лет и еще готова сделать?! — ответила вопросом на вопрос Эльжбета и махнула пистолетом: — Убирайся! Ну! Завтра к вечеру вы уберетесь отсюда — все до одного, весь табор!

Баро скрипнул зубами и шагнул вперед, к ней, но, верно, опомнился — резко повернулся через плечо и вышел, шарахнув дверью о косяк.

Эльжбета какое-то время неподвижно смотрела ему вслед, потом всхлипнула — и плечи ее задрожали…

Впрочем, приступ слабости длился недолго. Утерев слезы неловко вывернутой рукой, в которой по-прежнему был пистолет, она обернулась к кровати и уставилась на Юлию своими блекло-сиреневыми глазами. Черные волосы ее жидкими прядями прилипли к вспотевшему лбу, но щеки были по-прежнему бесцветно-бледными, зеленоватая кожа еще туже обтянула костлявое лицо. Да можно ли вообразить, чтобы она, эта бледная поганка, эта землисто-сиреневая лягушка, оказалась той самой страстной вакханкою, которая самозабвенно любострастничала с молодым и прекрасным Тодором?

Эльжбета поймала недоверчивый взгляд Юлии, украдкой брошенный на вторую нишу, и глаза ее потемнели от ярости.

— Будь моя воля… — прошипела она и поперхнулась, захлебнувшись слюною, будто ядом, — будь моя воля, ты, рыжая кацапка, стала бы игрушкою для этих неутомимых жеребцов, Петра и Чеслава, и они мяли бы тебе матку с вечера до утра и с утра до вечера, пока их члены не покрылись бы мозолями, как ступни столетних стариков!

Юлия с трудом подавила невольный смешок: Эльжбета была не страшна, а поистине смешна в своей лютости! Вот только бы она не размахивала так оружием…

Голова у Юлии снова закружилась, во рту сделалось кисло. Похоже, отпущенные ей полчаса покоя истекли, снова начинались муки.

Заметив, как она побледнела, Эльжбета усмехнулась:

— Что, опять забирает? Ничего, это еще только присказка. Сказка будет впереди!

Она дернула сиреневую ленточку звонка, лежащую на сиреневой подушке. Вбежали две покоевы, верно, ждавшие за дверью и загодя предупрежденные: они несли ведра, тазы, лохани, кувшин… Составив свою ношу к кровати, одна из них боязливо приняла у госпожи пистолеты, а вторая в ужасе перекрестилась, глядя на останки гипсового Баро.

Эльжбета сноровисто кинула на постель истрепанную ряднину, воздвигла на нее пустую лохань и подсунула к губам Юлии кувшин:

— Пей! Ну?

А ту опять скрутило: смертельно нужна была зула! Она отпрянула от кувшина, перина сползла, обнажив ее плечи, грудь, и бриллианты снова засверкали во всей своей красе.

Эльжбета с такой ненавистью заскрипела зубами, что Юлия на мгновение вынырнула из своего страдания и взглянула с любопытством на ее рот: не превратились ли зубы Эльжбеты в такую же белую пыль, которая усеивала пол после выстрела в статую? А Эльжбета в это время сдернула с ее шеи ожерелье, да так резко, что Юлия со стоном схватилась за волосы, часть которых графиня немилосердно выдрала. А потом Эльжбета швырнула бриллианты прочь — и, тренируйся она на меткость в игре в серп хоть месяц, ей не удалось бы угодить точнее: ожерелье зацепилось за фаллос, торчащий из раскоряченных ног разбитой статуи, и повисло на нем, раскачиваясь и осыпая всю комнату игривыми, разноцветными искрами.

И это было последнее, что увидела Юлия в минуту своего просветления.

* * *

Потом, позднее, она часто думала, что ни один любящий и добрый человек не смог бы избавить ее от отравления зулой: у него просто не хватило бы сил. Здесь нужна была холодная и расчетливая ненависть графини Эльжбеты ко всем русским вообще и к Юлии — особенно: ведь она была последним увлечением Баро-Тодора! Излечивая ее и обеспечивая своему тайному супругу спасение, Эльжбета убивала и другого зайца: тешила свою израненную ревностью душу зрелищем ее мучений. Но без мучений Юлию нельзя было спасти! Эльжбета говорила, что все продлится один, ну, два дня, однако Юлии чудилось, что это тянется год или два, и все они свелись к морям и океанам насильно выпитой и тотчас извергнутой воды. Кувшины, лохани, тазы, ведра проходили перед ее воспаленным взором неисчислимой чередой, но это было еще не самое страшное: ко всему можно притерпеться, и, в конце концов, некая часть сознания Юлии подсказывала, что эти страдания лишь во благо ей (очень маленькая часть — и очень большие страдания!), а вот когда Эльжбета начала проверять, очистился ли уже организм Юлии… Делалось это просто: покоева принесла только что сваренного цыпленка, а Эльжбета сунула его к носу Юлии. И запах горячей курятины, липкий, чуть сладковатый, скрутил ее тело в таком приступе тошноты, что она отпала от очередной лохани, крепко зажмурясь: боялась открыть глаза и увидеть свои вывалившиеся внутренности. И ее опять заставили пить воду.

Через час (а может, месяц), опыт повторили — Юлию вывернуло снова. И снова настал черед бесконечных кувшинов с водой. Однако на четвертый или пятый раз только слабая спазма прошлась по ее измученному желудку, и тогда Эльжбета первый раз за эти нескончаемые часы вместо «Пей!» сказала: «Наконец-то!»

Юлия разомкнула вспухшие веки и поглядела в лицо графини. Темные круги лежали под слезящимися, красными глазами, кожа покрылась болотной бледностью, губы были сизые, как у утопленницы. Видно было, что Эльжбета чуть жива от усталости, однако, едва шевеля губами, она снова и снова вынуждала Юлию нюхать распроклятых, дымящихся курят (должно быть, загубили ради нее целый птичник!), пока та не перестала обморочно задыхаться, не вдохнула горячий запах с удовольствием и не простонала, едва шевеля губами:

— Мне хочется есть…

Эльжбета поднесла к губам изящное распятие, висевшее на ее тощей шее:

— Матка Боска, Иезус Кристус… De, Deum, gloriam… [61] — И, внезапно склонившись к Юлии, коснулась ледяными пальцами ее столь же ледяного лба: — Ты… молодец! Ты хорошо выдержала! Лучше, чем я в свое время!

— Ты-ы? — выдохнула Юлия, с трудом понимая, о чем говорит графиня. — Ты… тоже была?..

— А откуда же, ты думаешь, я знаю, как от этого избавиться? — горестно усмехнулась Эльжбета, ободряюще сжала бессильные пальцы Юлии — и поднялась, в мгновение ока превратившись в ту же высокомерную, презрительную, ненавидящую графиню, какой была всегда.

— Позаботьтесь о ней! — приказала холодно и, предоставив Юлию хлопотам покоев, ушла, покачиваясь из стороны в сторону, словно былинка на ветру, — но былинка, которая исполнена уверенности, будто она своим покачиванием вызывает ураган.

18

ЗАГОВОР

Можно было ожидать, что наутро Юлия пальцем не сможет пошевельнуть, однако такой ясности в голове мог бы позавидовать какой-нибудь мыслитель перед решением неразрешимой задачи, полководец накануне сражения… Юлия и чувствовала себя чем-то средним — а точнее, лазутчиком в стане врага, потому что, едва проснувшись, она знала, чего хочет и что необходимо сделать как можно скорее: уйти отсюда. Скрыться, исчезнуть!

Ей вовсе не улыбалась мысль провести еще Бог знает сколько дней в таборе Тодора. Достаточно и тех трех, а то и четырех (она потеряла им счет!), которые слились в ее памяти в один шумный, пестрый, хохочущий, пахнущий тиной комок. Это до чего же надо дойти, чтобы не узнать родного отца, когда он оказался в подвале! Разве что она в это время спала, накрепко одурманенная зулой… А отец, значит, все-таки получил известие от Васеньки Пустобоярова! Царство ему небесное! Тот, верно, отправил все-таки нарочного в ставку, не ожидая утра… Да зря. Но ничего. Во всяком случае, отец знает, что Юлия жива, где-то скитается по Польше, и теперь всякий русский солдат, которого она встретит, будет ей проводником и защитником, ибо наверняка имеет приказ искать княжну Юлию Аргамакову и оказывать ей помощь.

По складу своей непоседливой натуры Юлия совершенно не способна была долго предаваться печальным переживаниям. Ей надо было всегда знать, что она будет — или хотя бы что нужно — делать в следующую минуту! И делать это! Самое главное было раздобыть сейчас одежду. Ни за какие блага мира она больше не наденет цыганские лохмотья, уж лучше убежит, закутавшись в шелковое покрывало, босиком по снегу. А впрочем, надобно посмотреть в шкафу. Вдруг здесь что-то есть…

Юлия спрыгнула с постели, завернулась в простыню и ринулась к шкафу, стараясь не смотреть на скромно задернутые шторками сиреневые ниши, однако взгляд случайно упал в окно — и ее словно по глазам ударило: вся округа была затянута нежным зеленоватым сиянием.

Что за чертовщина?! Фейерверк? Однажды Юлии приходилось видеть такое, когда в небо взлетали многоцветные огни, раскрашивая лица гуляющих и весь парк Лазенки множеством оттенков. Да нет, какой фейерверк белым днем? Солнце в небе…

Юлия подкралась к окну — и была вынуждена схватиться за подоконник, чтобы не рухнуть от изумления.

С чистого, по-весеннему промытого, голубого неба сияло утреннее солнце, заливая бледно-зеленую, чуть проклюнувшуюся листву огромного парка. И вдали, на горизонте, темно зеленел лес, нежно — луговина. Жаворонок бился в вышине и заливался так звонко, что и воздух, и оконные стекла, чудилось, дрожат от его трелей.

Юлия тряхнула головой, беспомощно огляделась, вновь обратила расширенные глаза к окну.

Что, ради всего святого, случилось с природою?! Какие могли произойти в ней блаженные катаклизмы, чтобы за три, ну, четыре дня растопить весь снег (Юлия помнила окровавленный сугроб под этим окном!), высушить землю, прогреть ее и укрыть зеленым покрывалом?! Это уж прямо-таки какое-то библейское чудо! Или у нее позеленело в глазах? Или…

Вот именно.

Сердце замерло от внезапной догадки — страшной, как выстрел в спину.

Три, ну, четыре дня назад, говоришь ты, здесь лежал снег?! И все время, проведенное в подвале, у тебя смешалось в голове?! Да, этот клубочек размером побольше, чем в три-четыре дня! А если в месяц, никак не меньше? Чудес не бывает — на дворе апрель!

Юлия отвернулась от окна, зажмурилась до боли, потом поглядела в стену, на которой бежали-сплетались серебристые причудливые узоры на сиреневом фоне, потом резко повернулась — и уставилась в окно с последней надеждою.

Нет, напрасно.

Солнце, голубое небо, чистая зелень — весна-красна во всем своем великолепии.

— Ну что ж! — вслух произнесла она, пытаясь хоть в звуках своего голоса обрести что-то привычное, неизменчивое в этом преобразившемся мире, — по крайней мере, и впрямь можно уйти босиком!

— Ножки не боишься наколоть? — послышался рядом голос. Он был негромким, но Юлия так и подскочила, а потом, не глядя, ринулась в раскрытые объятия Ванды, чувствуя такое облегчение, что даже слезы хлынули из глаз. Слава Богу, она не одна на свете. Слава Богу, Ванда вернулась!

Через несколько минут, после множества поцелуев, всхлипываний и бессвязных причитаний, Юлия взглянула, наконец, на подругу, и увидела, что глаза той влажны и печальны, а лицо осунулось, щеки ввалились.

— Что с тобой? Ты была больна?

Ванда кивнула:

— Да. Тем же, чем и ты.

Юлия взглянула непонимающе, потом ахнула:

— Тебя тоже поили зулой, держали в подвале?!

— На первый вопрос — да, на второй — нет, — улыбнулась, вернее, попыталась улыбнуться Ванда. — Впрочем, и на первый — тоже не совсем да. Я сразу выпила ее слишком много — и чуть не умерла. Не описать, что со мной было — довольно, что жива. Тогда они оставили меня в покое — все, кроме Тодора. Меня держали взаперти, а он приходил каждую ночь — иногда и днем.

— Мне кажется, я видела тебя в подвале, — задумчиво свела брови Юлия, вдруг вспомнив синие глаза, глядевшие на нее со странным выражением.

— Видела?! — так и ахнула Ванда. — Я украдкой искала тебя… И мне один раз показалось, что даже узнала, но я была тогда еще одурманена, а у тебя почему-то были черные волосы…

Юлия кивнула:

— Да. Были. И вот так же отец, наверное, глядел на меня — и не узнал, а я ничего не соображала.

— Ты… знаешь? — прошептала Ванда, и слезы так и хлынули из ее глаз. — Ох, ты меня, наверное, проклинаешь, ненавидишь, это ведь я тебя заманила сюда, в эту ловушку!

Юлия только плечами пожала, и Ванда моляще прижала руки к груди:

— Пожалуйста, поверь! Я хотела как лучше, когда повела тебя в подвал. Думала спрятать надежнее. Я не могла и вообразить, что Эльжбета предаст и меня тоже. Пожалуйста, поверь мне, пожалуйста!

— Да я верю, верю! — Юлия тихонько погладила ее по мокрой от слез щеке. — Мы обе попались.

— Мы обе попались — мы обе и выберемся отсюда! — воскликнула Ванда. — Не то Эльжбета сгноит тебя в этом подвале, навеки сделает забавой Тодора!..

И осеклась. Что-то мелькнуло в ее глазах… какая-то тайная мысль… И Ванда быстро проговорила:

— Нет. Я знаю: она вылечила тебя от зулы. Почему? Она хочет отпустить тебя, так? Говори скорее!

Юлия с удивлением взглянула на свою руку, в которую впились пальцы Ванды.

— Отпустить? Ничего себе! Она хочет, чтобы Тодор ушел вместе со всем табором, а меня даст ему как охранную грамоту от русских, якобы цыгане везут меня к отцу.

Губы Ванды насмешливо дрогнули:

— И ты в это веришь?!

— Настолько, что сейчас, перед твоим приходом, обдумывала, как бы удрать отсюда, не дожидаясь, пока за мной придут. Но вот беда — глянула в окно…

Ванда все мгновенно поняла:

— Да, сейчас начало апреля. Уже весна. Они украли у нас больше месяца жизни.

Больше месяца! Юлия снова почувствовала себя такой несчастной и беспомощной, что колени подогнулись, и она бессильно опустилась на кровать.

— Ну ладно, меня они держали в подвале, — проговорила глухо. — Но ты-то почему не бежала? Почему не ушла, почему не сообщила кому-нибудь из русских о том, что здесь творится?

— Из русских? — повторила Ванда медленно. — Я, полька, должна была донести на поляков — русским?!

— При чем тут поляки? Я говорю о цыганах! — удивилась Юлия.

— Но ведь это задело бы интересы моей родственницы! — запальчиво возразила Ванда. — Эльжбета — моя кузина, и…

— А я — твоя подруга, — устало проговорила Юлия. — Впрочем, это неважно. Я тебя не упрекаю, вовсе нет…

— А потом, меня же все время держали под замком! — словно спохватившись, воскликнула Ванда. — Я была заперта.

— Да? А как же ты вышла сейчас? — недоверчиво проговорила Юлия.

Что-то произошло. Что-то прозвучало меж ними… Недосказанное, вернее, вовсе не сказанное. Что-то прозвенело в воздухе, словно пролетевшая мимо стрела, словно дальний клич, предупреждающий об опасности. «Я совсем забыла, — подумала Юлия, — что мы с Вандой, по сути дела, враги. Русские воюют с поляками, поляки воюют с русскими. Она такой же враг мне, как любой польский солдат, как графиня, как… Зигмунт».

Боль при упоминании этого имени уже стала привычной. Надо только прижать руку покрепче к сердцу — не бейся, глупое! не страдай! — и все минуется.

— Я… вот, погляди! — Ванда протянула ей связку ключей. — Покоева убирала у меня в комнате — я и стащила у нее ключи. Она даже под кровать залезла, пытаясь их найти… тут я выскочила, заперла ее и скорее сюда.

— Но она уже там кричит, зовет на помощь! Вот-вот к ней сбегутся люди!

— Пусть кричит! — беззаботно махнула ключами Ванда. — Моя комната в самом дальнем крыле, там никого не бывает. И, вдобавок, они привыкли, что оттуда все время доносятся крики.

— Почему? — испугалась Юлия.

— Ну, я просила выпустить меня, — пояснила Ванда. И добавила неохотно: — А потом приходил Тодор с Чеславом и Петром… Им нравилось, когда женщина кричит. Они меня заставляли. Это их еще больше возбуждало!

Юлия пристальнее взглянула в похудевшее, заострившееся лицо. Да, Ванде многое пришлось испытать. Но все-таки ей такое, в общем-то…

Ванда подняла на нее глаза — и как бы поймала на лету незаконченную мысль.

— Ты хочешь сказать, что мне, примадонне Цветочного театра, не привыкать пропускать через себя и по десятку мужчин за ночь, не то что этих троих? — проговорила она тихо и отчужденно. — Ты хочешь сказать…

— Я так и думала, что ты здесь.

Голос Эльжбеты раздался словно ниоткуда, из стены… Нет, вот она: стоит, неразличимая в своем сиреневом платье, со своей сиреневой бледностью, на фоне сиреневых портьер.

— Скажи, Христа ради, зачем ты заперла в своей комнате бедную старую Зосю? Она все горло сорвала, кричавши!

Сделав шаг вперед, Эльжбета взяла у остолбеневшей Ванды ключи.

— И любопытно бы знать, что ты тут еще наплела этой молоденькой дурочке, что она на меня волком смотрит? А ведь я спасла ее от зулы, я собиралась отпустить ее на свободу…

— На свободу? — взвилась Ванда, не дав Юлии даже понять, о чем это говорит Эльжбета. — Свободу таскаться с Тодором? Ты прекрасно знаешь, что ни он, ни Петр с Чеславом ее не отпустят, пока вволю не натешатся. А тогда… На кого она будет похожа? Это, знаешь ли, для тех, кто покрепче.

— Для таких, как я… и ты, надо полагать, — не без ехидства уточнила Эльжбета. — Но не о чем беспокоиться. У Тодора достаточно ума, чтобы понять…

— Ума?! — воздела руки Ванда. — Ум у него помещается в самой выступающей части тела, и это не голова и даже не задница!

Эльжбета хихикнула:

— Вижу, ты хорошо изучила и моего муженька, и его ублюдков. Эх, если бы я могла избавиться от них, оставив его! Но он одержим своими сыновьями так же, как бабами… — Она задумчиво прислушалась к собственным словам: — Звучит весьма двусмысленно. Не поручусь, что Тодор…

— К черту Тодора! — Ванда всплеснула руками. — Неужели ты не можешь думать ни о чем, кроме своего мужика?

— Не могу, — бесстыдно согласилась Эльжбета. — Так же, как и ты, моя дорогая.

Ванда открыла рот, собираясь что-то сказать, но не смогла: только быстро перевела дыхание.

— Ладно, — перешла в наступление Эльжбета. — Хватит делать вид, будто заботишься о ком-то, кроме себя. Это просто невозможно, ведь так? Я хочу ею прикрыть Тодора и обезопасить себя, ты…

— В самом деле, хватит! — перебила Юлия, которой осточертело, что о ней говорят, как о неодушевленном предмете. — Почему кто-то решил, что мною можно так просто распоряжаться?! Почему кто-то решил, что я спокойно сяду — или лягу! — на телегу к Тодору и отправлюсь с ним в дальний путь?! Почему никому не приходит в голову, что, едва мы наедем на первый русский пост, я подниму крик, позову на помощь… И расскажу все, что проделывали со мною эти цыгане в подвале замка высокородной шляхтянки — и с ее поощрения…

— В каком подвале? — изумилась Эльжбета столь натурально, что Юлия на миг растерялась. Но тут же улыбочка змеей проскользнула по тонким губам графини:

— Я еще вчера сказала, что ты — молодец! Клянусь, я начинаю тебя уважать. И очень рада, что ты вовсе не такая тряпка, о которую можно ноги вытирать… Какой я была в твои годы. Похоже, Ванда, тебе с ней нелегко придется, да?

— Твоя-то какая печаль? — огрызнулась та. — Не думай обо мне, думай о себе!

— Погодите, — Юлия умоляюще схватила графиню за руку, но тут простыня наконец соскользнула с нее, оставив в чем мать родила. При взгляде на ее стройное тело в глазах Эльжбеты мелькнул огонь такой неистовой ревности даже не из-за Тодора, а просто — ревности давно увядшей красоты к красоте цветущей, — что Юлия испугалась: кажется, доброе отношение к ней Эльжбеты — весьма хрупкая вещь!

Она торопливо обмоталась простыней снова и перехватила исполненные ненависти взгляды, которыми мерились кузины.

Ого! Кто бы мог подумать! Каждая из них — помеха тайным замыслам другой, и если Юлии удастся сыграть на этом…

— Эльжбета, — молвила она решительно — и едва не засмеялась, ибо не менее десятка самых разных чувств враз сменились на бледном лице графини: от высокомерия и возмущения фамильярностью до насмешливой готовности все-таки послушать, что скажет эта вконец обнаглевшая «рыжая кацапка».

А Юлию понесло, и она уже не могла остановиться. Ведь идея, пришедшая ей в голову, была такой простой и давала замечательную возможность раздать всем сестрам по серьгам.

— Ты хочешь избавиться от Тодора? — опять сверканье в глазах, опять поджатые губы. — Но почему? Ты ведь будешь страдать без него!

— Это с ним я страдаю! — ненавидяще сузила глаза Эльжбета.

— Нет, не с ним! — не унималась Юлия. — Не с ним, а со Стэфкой, и Петром, и Чеславом, и со всеми этими девками. Они опутали его, словно сети, и уже не он их ведет, а они его тащат за собою. Ведь правда?

Эльжбета передернула плечами:

— Что толку судить да рядить? Все переговорено, и не раз. Его не изменить.

— Не изменить? — вкрадчиво заглянула ей в лицо Юлия. — А меня можно было изменить? Да так, что для меня два месяца в одно слились, что я про все на свете забыла! И, уж точно, умерла бы в том подвале, когда б ты меня не спасла!

Строго говоря, это было не совсем так: все-таки забрать Юлию из подвала решил Тодор, а Эльжбета лишь воспользовалась благоприятной ситуацией… Но кому сейчас важны такие мелочи? Уж, конечно, не Юлии и, тем паче, не Эльжбете, которая вновь взглянула на свою пленницу благосклонно:

— Это ты о чем?

— Да так, — пожала плечами Юлия. — Представила, что может быть, если Тодор вдруг выпьет столько зулы, что обо всем забудет, вообразит себя графом и велит своему табору уходить без него. А сам решит остаться.

— Да ну, чепуха! Что он, спятил, что ли? — воскликнула Ванда, однако Эльжбета лишь отмахнулась от нее, не сводя глаз с Юлии:

— Что ж, твоя фантазия заманчива. Но как заставить его пить зулу? Он-то знает ее силу и даже близко к ней не подходит, бережет себя.

— Ну! — недоверчиво воскликнула Юлия. — Разве в имении не отыщется трех-четырех сильных, преданных гайдуков или хотя бы холопов, чтобы крепко связать Баро и заставить его открыть рот?

— Да он ведь этого вовек не простит! — снова воскликнула Ванда, и Эльжбета устремила на нее пренебрежительный взгляд:

— Ну ты-то чего всполошилась, как курица, не пойму? Чего он мне не простит? Его только день надо в путах продержать, а потом от зулы и за уши не оттащишь, не так ли? — обернулась она к Юлии с выражением почти даже страха на лице: — Ну ты и хитра! Ну ты и… Не хотела бы я встретиться с тобой на узкой дорожке! Экую преизрядную месть измыслила: и мне, и Тодору! Теперь моя вековая забота будет одна: чтобы зула не выводилась в доме. Но, хвала Господу нашему Иисусу Христу, он щедро засеял земные просторы коноплею, а раз так… Ладно, это уж мои заботы. Но ты права, Юлия… — В первый раз графиня назвала ее по имени! — Ты права: двадцать лет назад я себе эту постель постелила — и не хочу спать ни в какой другой. Я люблю Тодора.

— За что? — прошептала Ванда чуть слышно. — За что, Боже мой?!

— Тебе ли спрашивать! — обожгла ее взором Эльжбета. — Тебе ли не знать, что истинно любят не за что, а вопреки всему?! Несмотря ни на что?! А за грехи, за пороки еще крепче и жальче, чем даже за доблести?!

Ванда прикусила губу, отвернулась.

— Сейчас принесут тебе одежду, Юлия, — сказала Эльжбета, направляясь к двери. — И уходи поскорее, поскорее…

— Не то — что? — вновь начала задираться Ванда. — Не то передумаешь?

— Теперь уж нет, не передумаю, — светло, юно улыбнулась Эльжбета. — Теперь Тодор навеки со мной будет! И, может быть, теперь… Я ведь не так еще стара, в конце концов! Может быть, теперь я смогу родить ему сына!

Она торопливо вышла.

— Сына! — взвизгнула Ванда. — Misérable [62]! Пресвятая Дева, Матерь Божья! Нет, ты видела когда-нибудь таких старых дур?!

Юлия молчала. Она смотрела в окно, но ничего не замечала. Зеленая прелесть апреля дробилась, плыла, сверкала в неожиданных слезах.

Любить не за что, а вопреки… Не о ней ли это сказано?

19

«ДАЙ СЛОВО!»

Сколько помнила Юлия, они и прежде молчали с Вандою в дороге, а не трещали сороками, но никогда еще молчание не было таким тяжелым и давящим. В Бэз им указали короткий путь к переправе через Буг, и слова эти Юлия вначале пропустила мимо ушей, а потом они заставили ее призадуматься. За то время, какое она провела в беспамятстве, картина войны вновь переменилась, и русские части приблизились с востока к Варшаве. Конечно, был риск сейчас нарваться на поляков, однако лишь на какой-нибудь случайный отряд. Тоже ничего хорошего, но если… Если прежде Юлия не сомневалась, что Ванда выпутает ее из всякой передряги, то сейчас такой уверенности не было. Ванда, которая прежде так рвалась в Вильно, теперь без спора повернула обратно.

Почему?! Что изменилось в ее планах?! Она ничего не объясняла, но коня погоняла неутомимо, словно спешила изо всех сил. Да и то — унылые равнины, иссеченные множеством маленьких речек, словно в сеть ими схваченные, кого угодно могли раздосадовать. Собственно, только об этих речках путешественницы и говорили, когда давали себе труд разомкнуть неприязненно поджатые губы. Кони боязливо храпели, входя в неведомые, непонятной глубины водоемы. Ванда нервничала, готова была все их объезжать, петляя и рискуя заблудиться, но Юлия присматривалась внимательно и там, где пологий берег и широко разлившаяся вода обещали мелководье, пускала коня вброд. Ванда с неохотою следовала ее примеру, и Юлия несказанно удивилась, догадавшись, что та боится воды.

В одном месте они весьма рисковали… Ванда, чуя недоброе, нипочем не хотела ехать напрямую, но, когда Юлия с пригорка окинула окрестности и увидела, какой крюк им придется сделать по раскисшей луговине, чтобы добраться до конца речушки, а потом воротиться на дорогу, она уперлась крепко. Они могли потерять не менее двух часов, а ведь солнце уже шло на закат, и этот крюк означал, что в темноте им не сыскать переправы, придется ночевать на берегу. Но где? В прошлогоднем, чудом уцелевшем стоге? Добро, ежели такой еще и отыщется…

Словом, Юлия, устав спорить и раззадорясь, направила коня в воду, не особо заботясь, следует ли Ванда за нею: куда ей деться! Однако через несколько шагов началась глубина: вода дошла коню до колен, потом выше, и вот-вот грозила залить стремена. Конечно, апрельский день был теплым, однако сизая вода еще пахла студеным талым снегом. Да и вообще ехать с мокрыми ногами?!

Юлия всмотрелась в воду и по некоторым признакам поняла: дно будет еще понижаться. Отец научил ее, что делать в таких случаях. Осторожно, стараясь не запутаться в широкой юбке, она встала коленями на седло, схватившись левой рукой за луку, а в правую собрав поводья.

Оглянулась. Ванда заставила своего коня остановиться — он нервно поводил ушами, раздувал ноздри — и с нескрываемым ужасом смотрела на Юлию, тоже вынув ноги из стремян и держа их на весу над водой.

— Делай, как я, — спокойно сказала Юлия.

— Нет. Ты что? Я не могу! — пролепетала Ванда.

Как это ни было трудно, Юлия заставила своего коня повернуть и приблизиться к гнедому Ванды.

— Это нетрудно, — проговорила она. — Нужно только сохранять равновесие. Дно здесь плотное, ровное, и…

В это мгновение ее вороной переступил, одна нога его провалилась, верно, меж клубков травы, он нервно выдернул ее и… Юлия сама не могла бы сказать, какие силы помогли ей не свалиться в воду. Мгновенный жар охватил ее до костей, а когда тьма в глазах разошлась, она поняла, что все еще стоит в седле на коленях, вцепившись в гриву и уронив поводья, которые плыли по воде. Теперь только не хватало, чтобы ее вороной в них запутался, тогда уж точно не миновать ледяной ванны!

— Я поеду назад! — вскрикнула Ванда. — Уж лучше ноги промочить!

— Тогда через час у тебя начнется жар! — силясь сдержать дрожь в зубах, вызванную напряжением всего тела, а потому очень тихо сказала Юлия. — А вернувшись, мы потеряем время. Давай, залезай! Только не урони поводья! Правь, езжай вперед — я за тобой.

— Нет! — воскликнула Ванда истерически. — Я не хочу! Почем я знаю, может быть, ты только и ждешь, чтобы столкнуть меня в воду?!

— Я ведь не могу править, поводья упали, мой конь пойдет вослед за твоим, — проговорила Юлия, и только потом до нее дошел смысл сказанного Вандой. Это была такая нелепость, такое безумие, что она не нашла ничего лучше, как ответить: — Здесь все равно слишком мелко, не утонешь! — И не сразу сообразила, что ее слова нелепы, более того — двусмысленны.

Но что может быть более дурацким, чем пререкаться, когда твой конь по брюхо погружен в ледяную воду, а ты балансируешь у него на спине, словно циркачка?

— Езжай! — сквозь зубы прошипела Юлия, имея в виду, что ей все равно, как поступит Ванда, и была немало удивлена, когда та не повернула коня, а подобрав ноги в седло (ведь встать на колени без опоры на стремена ей было невозможно), так что теперь по воде плыли лишь самые края ее широкой юбки, и, сидя в такой шаткой, неуверенной позе, направила коня к берегу. Тот опасливо косился на воду безумным глазом, но шел очень осторожно и в две-три минуты благополучно достиг берега. Вороной тоже нервничал, верно, опасаясь запутаться в поводьях, но все же прошел речку, не сбиваясь с шага, след в след с гнедым, и, казалось, вздохнул облегченно в лад с Юлией, когда та неуклюже распрямила затекшие ноги и с трудом спустилась с седла.

Ванда оказалась проворнее. Соскользнув на землю, подскочила к Юлии и влепила ей пощечину, да так внезапно, что та ни уклониться не успела, ни даже за щеку схватиться. Так и стояла с пылающим лицом, хлопая глазами.

Ей приходилось видеть, как люди дуреют от страха, но каков был особый страх в том, чтобы ноги вымочить или даже на худой конец грянуться в воду?! Конечно, мало радости вымокнуть до нитки, а все же не столь это стоящее дело, чтобы за него схлопотать пощечину…

Ванда стояла, выставив вперед скрюченные пальцы, словно ждала, что Юлия сейчас на нее ответно кинется, и приготовилась к обороне. Это было самое несуразное, что можно вообразить!

— С ума сошла?! — Юлия только и могла, что плечами пожать. — Чего это ты?!

Ванда тяжело выдохнула, прищурилась подозрительно, но рук не опустила: пальцы хищно, опасно пошевеливались, и Юлию даже дрожь пробрала: а вдруг набросится, как кошка?

Она не рассердилась: просто обида взяла. Так хорошо им было вместе в опасном пути, и душа ее всегда была обращена к Ванде, хотя сердце страдало от ревности. Не шел, нипочем не шел из памяти Зигмунт, хоть она и кляла себя за бездумную страсть. Чужой муж! Враг! Жестокий охальник! На что он ей?! Но вот ведь Ванде он нужен на что-то?! Ох, Боже великий!.. Да уж не в том ли причина безумства недавней подруги?! Не в ревности ли? Неужто за два месяца не забылся ею последний их разговор? Что-то здесь не так… Смутная догадка посетила Юлию.

— Ванда, почему ты поехала со мной? — спросила она прямо. — Почему обратно, к Варшаве, а не в Вильно?

Ванда опустила руки, улыбнулась хитровато:

— Думаешь, не знаю, почему ты от Эльжбеты так спешно ринулась?

— А что, не ясно? — удивилась Юлия. — Ты же сама говорила: погубят меня цыгане.

— Не-ет, — протянула Ванда. — Это я Эльжбете, для нее… Я думаю, ты каким-то образом прознала, что приезжает Зигмунт, и задумала увезти меня от него подальше.

То, что при звуке этого имени, как всегда, больно стукнуло сердце — ничего, можно перетерпеть. Но неужто правда — Зигмунт ехал в Бэз?!

— С чего ты взяла, что он приезжает? — вопросом на вопрос ответила Юлия, решив с остальным разобраться позже.

— Ну ладно врать, будто не помнишь! Это ведь при тебе Эльжбета пугала Тодора! Мол, приближается русский отряд! Она, наверное, назвала имя командира? Это ведь Зигмунт!

— Не назвала, успокойся, — пожала плечами Юлия — и ее точно по голове ударили: полная чепуховость рассуждений Ванды стала ясна, как Божий день. — Опомнись! Что ты несешь?! Каким образом Зигмунт Сокольский может идти во главе русского отряда?!

Ванда глядела на нее во все глаза — темно-синие, без единой мысли, — тупо моргая. Юлии даже не по себе стало. И жалко было одуревшую от ревности подругу, и страшновато враз.

— Вот клянусь чем хочешь, — сказала она ласково, — что не знала ни о каком Зигмунте! Про отряд слышала, да. Но одно с другим никак не складывается, верно? Или Эльжбета соврала, и это польский отряд, или у него другой командир. Ну подумай, подумай! Бог знает какую чушь несешь! Это ты неизвестно зачем сорвалась из Бэз.

— Зачем? Как это зачем? — хрипло повторила Ванда. — Я спасала свою жизнь. Ведь Зигмунт…

И тут Юлия вспомнила: Зигмунт ищет Ванду, чтобы та умолкла навеки и никому уже не могла рассказать об убийстве, тайно совершенном в Кракове. Понятно: страх и пережитое в доме графини помрачили ее разум, вот она и связала одно с другим: приближающийся отряд и Зигмунта, преследующего ее.

Юлии сделалось дурно: а где ее, ее-то собственный разум?! Он-то где был и позволил гнать коня во всю прыть, вместо того, чтобы затаиться в окрестностях Бэз и подождать своих?! Никакого Зигмунта там нет и быть не может, а значит, бояться нечего. «И надеяться не на что», — с тоской подсказало безрассудное, измученное сердце.

Ванда прижала ладони к лицу, потом отняла их, и Юлия увидела, что из глаз ее ушло безумие: теперь в них светились бесконечная печаль и жалость. И еще Юлия поняла, что Ванда вновь, уже в который раз, прочла ее самые тайные мысли… Но не злится больше, а только жалеет ее.

— Прости, — прошептала Ванда, со вздохом приближаясь к Юлии и беря ее за руку. — Прости, я обезумела от ревности. Я боюсь его, я ненавижу его, но не могу перестать любить. Он самый великий негодяй из всех негодяев, но душа моя прикована к нему. Я только и могу спасаться от него. Нет, даже не жизнь свою спасаю: скорее оберегаю его от нового преступления. Сколько уже их на его счету! Убийство тетки, совращения женщин — я ведь не одна, и ты не одна — множество нас таких, карточное шулерство, предательство…

Она вдруг осеклась и сделала какое-то странное движение руками, словно порывалась схватить, удержать что-то, потом прижала ладонь ко рту и уставилась на Юлию огромными, испуганными глазами. Но поздно — словно уже вылетело.

— Предательство… — повторила Юлия чужим голосом, берясь за стремя и медленно ставя в него ногу. — Предательство?!

Она тяжело поднялась в седло и скорбным взглядом окинула подругу. Да, они теперь совсем близко к берегу Буга. Где-то там, в низине, переправа… Надо спешить. Надо спешить к своим, чтобы предупредить…

Да, у Ванды с головой все в порядке. И, оказывается, что складывается все отлично: русский отряд, во главе которого идет Зигмунт Сокольский. О нет, она ничуть не обольщалась, хотя немало знала поляков, верно служивших русскому императору и не изменявших присяге. Нет! Только в безумном сне может привидеться Зигмунт Сокольский, искренне перешедший на сторону русских. Предательство поляков? Как бы не так! Предательство русских! Вот о чем проговорилась Ванда.

Ну что ж, спасибо ей! Весьма ценная оплошность, и, как это ни больно Юлии, молчать она не станет.

— Садись в седло! — крикнула сердито. — Пора! Не век же тут лясы точить!

Ванда понуро пошла к своему коню. Голова ее была опущена, плечи тряслись.

Юлии все стало ясно без слов: Ванда поняла и догадку ее, и намерения. Ванда знает, что теперь Зигмунт обречен. Но она не сказала ни слова. Не стала ни оправдываться, ни объяснять, ни просить Юлию молчать. Понятно. В глубине души она и сама мечтает от него избавиться, однако, скованная цепями любви, не в силах ни на что подобное решиться… а оттого оставила все на волю Божию — вернее сказать, на волю Юлии.

Завидная участь отведена ей, нечего сказать! Но такая, знать, судьба!

* * *

Теперь, когда свои были совсем близко, ничто уже не могло остановить Юлию. Гнала коня, даже не глядя, следует ли за ней Ванда.

«И чего прилипла как банный лист? — сердито думала она. — Ехала бы к своим панам ляхам! Я в одну сторону, она — в другую!»

Беда была в том, что никто доподлинно не знал, где эти две стороны, да и стыдно сделалось Юлии за свою неблагодарность. Война войною, а Ванда была ей как сестра, опора и спасение, — забывать о том позорно.

Берег пошел круто вниз, и Юлия натянула поводья, окидывая взором окрестности, надеясь отыскать переправу.

Она разглядела у берега небольшой плот, привязанный канатом к двум врытым в землю столбам.

— Ох, Боже великий! — присвистнула Ванда, осаживая коня рядом. — И на этом вот мы должны плыть?!

Она взглянула на Юлию с выражением комического ужаса в глазах, однако губы ее расплывались в улыбке. Юлия не могла не улыбнуться в ответ:

— Верно, придется. Или предпочтешь пустить коней вплавь?

— Да, хорошо бы. Особенно если ты встанешь в седле на колени, а я — на одну ногу.

Юлия вгляделась пристальнее и расхохоталась, поняв, что они обе наконец развеяли злые чары, опутавшие их в сиреневом имении. Дорога вновь соединила их… Надолго ли? Кто знает?!

…Дул ветерок. Река волновалась, плот покачивался.

Юлия спешилась и осторожно, на пробу, потянула за собой вороного. Тот пошел, к ее удивлению, охотно, мелко и осторожно переступая, но не противясь. Держа его за повод, Юлия ободряюще махнула Ванде. Гнедой вздыбился, заволновался было, но тут же и поуспокоился, дал втянуть себя на плот и здесь стал смирно, очевидно, вдохновленный примером собрата.

Ванда облегченно перевела дух. Теперь она не останавливала Юлию, не выражала никаких сомнений, и та вдруг повеселела: у них все получится хотя бы потому, что деваться-то некуда! Должно получиться! Другого выхода нет!

— Коней бы привязать, — озабоченно огляделась она, но ничего, кроме двух столбиков с ушками, через которые проходила веревка, не было, а рядом с ними кони находились в опасной близости к краю: неосторожный шаг — и сорвутся с плота. Да, незадача. Что бы сделать? Но задуматься ей не удалось: Ванда, перекрестившись, уже отвязала веревку, привязывавшую плот к колышку на берегу, снова взбежала на бревно и ухватилась за канат, так что Юлии ничего не оставалось, как поспешно последовать ее примеру.

Сначала она была слишком встревожена, чтобы думать о чем-то другом, кроме одного: удастся ли вообще сдвинуть с места этот плот? Но вот веревка заскользила в руках, под бревнами засвистела, запела вода, ближний берег качнулся, неохотно попятился… Плот пошел, пошел! Юлия чуть не вскрикнула от восторга: сколько раз она убеждалась, что не боги, совсем не боги горшки обжигают! Ликование переполняло ее, она то и дело оглядывалась, как быстро отдаляется берег. Противоположный наплывал, качаясь, и Юлия с восторгом делала новый и новый рывок, перехватывала веревку все дальше и дальше.

— Потише! — выдохнула за спиной Ванда. — Я за тобой не поспеваю. Да и руки сотрешь.

«Уже стерла», — подумала Юлия: ладони и пальцы жгло как огнем. Этак долго не выдержать. К концу переправы этот наскольженный, будто стальная струна, канат будет красным от крови, и они с Вандой не смогут держать поводья. Она подняла край широкой юбки, перехватила канат подолом и облегченно вздохнула: сразу стало лучше.

— Сделай так же! — крикнула Ванде, не оглядываясь. — Сделай как я! — И осеклась, увидев, как затанцевали обеспокоенные ее криком кони.

Какую глупость они сотворили, не подумав, куда привязать коней! Да и вообще все можно было сделать куда как проще: привязать канат к коню! Он его и тащил бы, переправляя одну из путешественниц, скажем, Ванду! Потом, на противоположном берегу, ее конь тащил бы плот, на котором переправлялась бы Юлия со своим вороным. Но теперь поздно. Теперь они на середине реки, обратного хода нет, надо лишь молиться, чтобы кони не разбуянились, не сорвались в воду. Еще слава Богу, что поверх бревен плота уложен дощатый настил, потому что если бы копыто соскользнуло и попало в опасную щель… ох!

Не иначе, накликала: разволновавшись, гнедой Ванды так топнул, что доска треснула и отлетевшая щепка впилась ему в голень. Коротко ржанув от боли, гнедой подпрыгнул всеми четырьмя копытами, и доска заерзала под ним.

Вороной пока что стоял спокойно, хотя и начал прядать ушами.

— Тихо, тихо! — проговорила Юлия, пытаясь голосом успокоить гнедого, но тут встревоженная Ванда резко крикнула:

— Стоять! — и…

Ах, нельзя кричать ни на детей, ни на коней! Первые от этого замирают, прячутся в себя, как в скорлупку; а вторые… Они делают то же, что сделал гнедой: теряют голову.

Злобно раздув ноздри, он отбил такую чечетку, что встревоженный вороной Юлии попятился на свободный край. Тяжесть переместилась, плот накренился, вода с шипением накрыла доски… вороной поскользнулся и сорвался в воду.

* * *

Поводья взлетели и перехлестнулись через веревку.

Теперь конь не мог отплыть от плота и как бы повис в воде: течение тащило его под бревна, но умный вороной не бился, словно понимая, что так вернее погубит себя, а только косил мученический взгляд на Юлию и хрипел.

Все произошло быстрее, чем в мгновение ока.

Юлия вцепилась в спутанные поводья, развязала петлю, швырнула поводья на шею коня и рванула веревку в другую сторону, чтобы придержать плот и дать возможность вороному отплыть.

Конь оказался сообразительнее, чем Ванда… Та же, видимо, с испугу, еще дергала веревку в прежнем направлении, с прежней силой. Девушки столкнулись так, что Юлия не удержалась и упала на колени. Вовсе обезумевший гнедой взвился на дыбы, навис над Юлией, та с криком откатилась в сторону… и свалилась с плота.

По счастью, она падала боком, а не вниз головой, иначе облако намокших юбок накрыло бы ее, как мешок, и утопило бы сразу.

Юлия вырвалась из воды, встряхнулась и кончиками пальцев успела вцепиться в единственное, что увидела: в край плота.

Ванда бросила канат и теперь прыгала вокруг гнедого, пытаясь поймать его поводья и усмирить, но при этом не получить удара копытом. А тот, одурев, совсем разошелся.

— Ноздри! — выдохнула Юлия. — Ноздри ему зажми!

Но это был глупый совет. Вот если бы Ванда сидела верхом… А так поди дотянись до задранной, оскаленной морды, покрытой пеною! Да и пальчики у нее слабоваты…

Словно в ответ, Ванда вдруг размахнулась и ударила взбесившегося коня кулаком в переносицу. Тот по-человечески изумленно ахнул и стал как вкопанный.

Ванда мгновенно собрала поводья, схватила коня возле удил, не давая шевельнуться — и замерла, словно окаменев, словно враз забыв обо всем на свете — и о Юлии тоже. А той нелегко приходилось!

Холод сразу достал до самого сердца, но это теперь были пустяки. Течение волокло под плот, руки скользили, она пыталась ухватиться за скользкие доски, перебраться хотя бы к краю плота, вцепиться в столбик, но платье тащило в глубину, и тяжесть эта делалась с каждым мгновением все неподъемней, все нестерпимей, смертельней.

— Дура! Привяжи коня, спасай девку! — пролетел вдруг над рекой звучный мужской голос, и Юлия попыталась поглядеть вверх, потому что он показался ей воистину гласом с небес. Или бредом? Нет, Ванда его тоже услышала, потому что от изумления подскочила, будто огретая кнутом, уставилась на берег, ахнула, схватившись за горло… Но тут же и опомнилась, бросилась выполнять приказание.

О, как медленно, как невыносимо медленно двигалась она! Юлии, у которой уже стоял в глазах кровавый туман, почудилось, что эти последние мгновения своей жизни она существует как бы в двух мирах: в одном стремительное и неумолимое течение вырывало из пальцев скользкие доски, в другом Ванда будто бы танцевала вальс на счет «шесть», а то и «восемь», еле двигаясь, путаясь в поводьях, привязывая присмиревшего, одуревшего гнедого к середине веревки, медленно, словно боясь замочить юбки, опускаясь на колени, пригибаясь к мокрым доскам, протягивая руки к Юлии… и нависая над ней с этими протянутыми руками, медленно, почти до невразумительности медленно выговаривая:

— Дай слово, что никому не скажешь про Зигмунта!.. Не то утоплю сейчас, клянусь, як пана Бога кохам!

От изумления Юлия разжала пальцы, вмиг ушла под воду, и последнее, что она успела увидеть, были руки Ванды, беспомощно пытавшиеся схватить ее.

Она не утонула тотчас же только потому, что от потрясения глубоко вздохнула прежде, чем погрузилась, что глаза ее остались широко открыты, что течение оказалось сильнее, чем тяжесть набрякших юбок… Она увидела черное, осклизлое дно плота, когда ее проволокло под ним; потом снова просветлело в глазах — значит, плот позади, можно вынырнуть, если удастся…

Рванулась вверх изо всех сил, успела вздохнуть, успела увидеть, чудилось, весь Божий мир тем последним, прощальным, всеобъемлющим взором, вобравшим в себя и желтый блеск солнца где-то в вышине, и голубой свет небесный, и сизую волну, бившую в лицо, и зелень травы на крутом бережку, по которой стремглав бежали люди в мундирах… и что-то черное, мокрое, оскаленное, страшное, наплывающее… уж не черт ли сам за ее душою явился?! Нет, это всего лишь вороной плывет рядом, грива его стелется рядом с Юлией, словно водоросли, а цепляется за эту гриву какой-то человек… хватает Юлию, тащит к себе, пытается взгромоздить на коня…

От счастья, что она больше не одна, Юлия, кажется, на какие-то мгновения лишилась сознания, потому что очнулась она от боли: что-то врезалось ей в ноги, и прошел миллион лет, прежде чем она поняла: это спаситель пытается втащить ее на спину вороного, а боль — от луки седла.

Юлия нашла в себе силы подтянуться, кое-как выпростать одну ногу из липнущих юбок, взвалила саму себя, будто неподъемный мешок, на спину коня… Тот, благословенный, вел себя так, словно самым обычным делом было для него принимать полубесчувственную всадницу посреди реки! Но его успокаивал голос: негромкий, совершенно спокойный, ровный. Этот голос, вернее, самый звук его — слов Юлия пока что не способна была понять, — помог и ей справиться с нерассуждающим ужасом.

— Возьми поводья, ну! — говорил голос. — Держи, так, хорошо. А ты, Воронок, плыви теперь к берегу. Я рядом, рядом, спокойно!

Относилось это к коню или к ней, Юлия не поняла, но снова выпустила поводья из рук, сообразив, что ее спаситель говорит по-русски.

Поглядела на него. Он плыл, держась за гриву, улыбался спокойно, ободряюще. Мокрые пряди прилипли ко лбу. Юлия, перехватив поводья левой рукой, правой попыталась перекреститься.

А может, ей лишь кажется, что она не утонула? Может, она уже умерла, и даже прошла чистилище, и теперь в аду, и вот пред нею первое из вечных, уготованных ей мучений?..

Нет, наваждение кончено. Она вполне жива: ведь мертвым не холодно. Просто ей всюду мерещится это незабываемое лицо. Лучше не смотреть.

Слава Богу, берег был близко. Воронок, спотыкаясь, выходил из воды. Юлия полулежала у него на спине.

Подбежали солдаты, и Юлия недоверчиво разглядывала встревоженные и улыбающиеся лица. Лица кричали по-русски! Значит, это и правда русский берег!

Она так измучилась, что не было даже сил радоваться. И так привыкла цепляться за вороного, что теперь не могла решиться слезть с него.

Осмотрелась, желая увидеть своего спасителя.

А, вот он… Сидит на траве, выливая воду из сапог. Солдаты несут ему шубу, столпились — лица не видно.

Юлии снизу тоже подавали шубу, но она не могла сообразить, что с ней делать.

— Да слезь ты, слезь! Простынешь! — кричали солдаты, но она только бессмысленно улыбалась в ответ.

Ох, а где же Ванда? Неужели все еще на плоту, посреди реки, стоит, склонясь над волной?

«Дай слово, что не скажешь про Зигмунта…» — налетел, как ветер, ее свистящий шепот, и Юлия оглянулась.

Вот она! Солдаты подтащили плот к берегу, свели коня, подали Ванде руки. Та ловко перепрыгнула на сырую кромку травы, а потом… Что это она делает?! Вскочила в седло, огрела плетью гнедого, а заодно и солдата, державшего его под уздцы; погнала коня бешеной рысью куда-то в сторону, за лесок…

Несколько человек бросились было вслед, да где там! Разве догонишь! Обескураженно пожимали плечами, разводили руками, переглядывались недоуменно:

— Вот дура баба! Спятила, что ли?

— Кстати, и впрямь! Не сошла ли с ума подруга от страха? — раздался насмешливый голос, и Юлия поглядела в поднятое к ней улыбнувшееся лицо.

Ахнула, рванула поводья — прочь, прочь отсюда! Испуганный, измученный вороной вздыбился, пронзительно заржал — и опустил копыта на голову человека, беззаботно стоявшего рядом, не успевшего отпрянуть. Юлия еще успела увидеть, как залилось кровью лицо Зигмунта, как он пошатнулся… А потом и сама поникла в беспамятстве на шее коня, не чувствуя, что падает с седла.

20

МОЛЧАНИЕ

— Тут мне принесли польскую прокламацию. Называется «Братьям-казакам». Такие прокламации мятежники разбрасывали на Волыни. Не желаете полюбопытствовать? Слушайте: «Братья-казаки! — призывает наших какой-то Артур Завиша, повстанческий командир. — Вспомните, что не один раз деды ваши дрались под одними с поляками знаменами… Казаки! Славная тогда была участь ваша: вы шли защищать свою свободу и истреблять деспотизм…» Дальше оборвано.

— Лихо завернули! Это когда же казаки вместе с ляхами защищали свободу?! Уж не в Тарасову ли ночь? Мой предок был при том деле — это наше семейное предание. Случилось сие в 1628 году, в окрестностях Переяславля, он был тогда осажден польским коронным гетманом Конецпольским. На выручку городу шел малороссийский гетман Тарас Трясило. И вот настал польский праздник панске-цяло; поляки начали веселиться, не приняв меры предосторожности. Казаки приступили ночью к их стану и на рассвете ударили с двух сторон. Одних шляхтичей погибло до восьмисот человек, множество ратников утонуло в реке, остальные рассеялись. Весь обоз и артиллерия Конецпольского достались казакам!

Ударил громовой хохот, и Юлия вскинулась, тараща испуганные глаза.

Рядом никого. Сбоку бревенчатая стенка; напротив затворенное окно — сквозь щели в ставнях протянулись светло-пыльной полосою солнечные лучи. Со двора слышно фырканье коней и заунывный, пронзительный скрип колодезных журавлей, негромкие голоса. Но другие голоса звучали где-то рядом. А, вот опять, из-за стенки!

— Сокольский-то как, не очнулся?

— Пока нет.

— А доктор что говорит?

— Ничего не говорит, все головой качает.

— Эх, жаль, добрый воин был. Храбр, как сто чертей. Я сам видел его в деле: коня убили, саблю при падении выронил… и на него бросились со штыками. Он схватил руками два направленных на него острия, развел их с такой силой, что легионеры повалились в стороны, подхватил свою упавшую саблю и принялся рубиться как ни в чем не бывало, хотя из ладоней так и сочилась кровь.

— Да, его храбрость была весьма своеобразная: без порывов, ровная, можно сказать, систематическая. Он первым шел в атаку: не бросался, а именно шел, отчего удары его всегда были метки…

— Да что это мы о нем все в прошедшем времени, будто о покойнике!

— Вот именно! А что может быть глупее, чем погибнуть так, как он?! От копыт коня им же спасенной девчонки!

— Она ведь тоже, говорят, пока в беспамятстве. По платью судя — из благородных.

— Я не разглядел: очень уж мокрая была. А спутница ее так и умчалась?

— Да. След простыл. Странно, не правда ли? Зла бы мы ей не причинили.

— Очевидно, она думала иначе. Может быть, панна шляхтянка решила, что ей здесь есть чего опасаться?

— Шляхтянка? Ты решил, что эти девицы — польки?

— И не просто польки, а…

Оклик со двора: «Господа, прошу!» — прервал говоривших. За стеной завозились, послышался поспешный топот.

— Черт! — ругнулся тот же голос. — Да хоть бы кого-нибудь в помощники Бог послал! Я артиллерист, а не госпитальер [63]!

— Пошли, пошли! — добродушно усмехнулся его собеседник. — Были бы здесь госпитальеры — мы бы им в ножки кланялись. Ты лежал — за тобой ходили. Теперь ты ходишь за теми, кто лежит. Все по справедливости, как и хотели эти-то… На Сенатской… Ну, пошли!

Хлопнула дверь. Теперь голоса и шаги непрерывно слышались со двора и из-за другой стенки, сливаясь в сплошной шум, на который Юлия постепенно перестала обращать внимание.

Теперь она поняла, где находится и что это за едкий запах непрерывно раздражает ее ноздри. Пахнет карболкою — лазаретом. Ну разумеется. Она лишилась чувств, ее и перенесли сюда вместе с Зигмунтом, который, конечно, лежит где-то в общей палате, в то время как она — она где? Комнатка маленькая, загромождена какими-то ведрами, баками, сосудами, рулонами домотканого холста, охапками корпии [64]. Не вставая с постели, Юлия дотянулась до горсти корпии, вывалившейся из свертка. Да это что же? Это не корпия, а опилки какие-то, столь же сухие и жесткие, как древесные. Чьи-то сильные, но неумелые пальцы искромсали льняной лоскут на кусочки, но они грубые, жесткие, будут скатываться в комки, плохо впитывать кровь.

Юлия сердито села. Надо одеться и пойти сказать… Она еще пока не знала, что и кому, но неимоверная жажда деятельности вдруг охватила ее. И тут же порыв прошел, стоило вспомнить, что где-то здесь, неподалеку, лежит и, может быть, умирает Зигмунт.

Итак, он даже имя не сменил. Неосторожность? Бравада? Нет, скорее всего сделано это нарочно: его наверняка многие знают еще по мирным временам, и он небось изображает, будто искренне отступился от поляков! Только вряд ли он поведал о том, что доставил из Парижа в Варшаву Валевского, чья задача была — организовать помощь Европы повстанцам (об этом обмолвилась вскользь Ванда, которая знала все про всех клиентов Цветочного театра). Он дружен с Ржевусским, который, хоть и не эмиссар генерала Колыски, зато видный деятель польской эмиграции. Да мало ли тайных дел у Зигмунта, о которых Юлия и не подозревает?! Убийца, содержатель притона, растлитель — еще и предатель!

Она в негодовании бросилась к дверям, намереваясь прямо сейчас найти какого-то важного военного чина, предупредить… Да вовремя спохватилась, что на ней только рубаха сурового полотна, и снова села на постель. Стыд ожег ее щеки. Надо полагать, ее переодели, пока она была в беспамятстве. Вот диво: белье, платье, все выстиранное, выглаженное, вычищенное, лежит на табуретках. И даже ботинки… рассохлись, покоробились, но не развалились. Вот и вода в лохани приготовлена.

— Да-да, — сказала она себе с ненавистью. — Сперва хоть умойся да оденься, прежде чем побежишь доносить на человека, который спас тебе жизнь!

Она, стиснув губы и зажмурив глаза, готова была усмирять свое безрассудное, влюбленное сердце и видеть в Зигмунте только врага. Но как отвернуться от того, кто и в самом деле спас ее? И сейчас, может быть, при смерти из-за нее…

Хорошо. Честь, милосердие, которые не позволяют ей выдать Зигмунта, — это все прекрасно. Юлия сообщит свое имя здешнему военному начальству, в ставку уйдет эстафета, отец узнает о ней, приедет, заберет… А может быть, для скорости дела ей просто дадут сопровождение и отвезут к нему. И она забудет, постарается забыть роковую фразу: «Ваш милый думает о вас!» — и все, что последовало за ней. А как все-таки отвернуться от того, что здесь затаился предатель, который, выздоровев, снова примется за свои гнусные дела?!

Юлия не очень хорошо представляла себе, в чем должны заключаться эти самые дела, но в ее воображении возникла некая смутно различимая фигура, которая под покровом ночи крадется меж домов ради встречи с Зигмунтом, ради того, чтобы узнать от него о расположении и тех или иных секретах русских войск, а потом передать эти сведения полякам. Ее передернуло от отвращения и страха.

Невозможно выдать Зигмунта. Невозможно и оставить все как есть.

Нет. Пока она не назовется, не откроется. Останется при лазарете… Конечно, не на положении больной, иначе о состоянии Зигмунта сама будет узнавать лишь случайно, по слухам. Надо остаться здесь сиделкою, милосердной сестрою, будто монахиня-госпитальерка, — и следить за Зигмунтом. Пока он не придет в сознание. А тогда, может быть, станет ясно, что делать дальше. Но как предложить свою помощь? Примут ли ее?

В дверь постучали, и Юлия попыталась было прикрыться одеялом, да с изумлением обнаружила, что за своими глубокими размышлениями уже и умылась, вытеревшись той же рубашкой, в которой спала, и оделась, и обулась, и даже косу переплела, так что теперь вполне готова принимать посетителей. Не без опаски она позвала:

— Входите, прошу!

Дверь отворилась, и очень худощавый, очень высокий человек в сером, завязанном на спине халате, из-под которого видны были армейские сапоги, встал в дверях, чуть пригнувшись, чтобы не задеть за косяк:

— Bonsoir, madame… mademoisele?..

— Мадам… Юлия Белыш, — ответила она. — С кем имею честь?

Она тоже говорила по-французски, и только многолетняя практика, сделавшая этот язык как бы родным, не давала сейчас запутаться в словах, настолько Юлия изумлялась себе. Да, она не намерена была называть свое настоящее имя и открывать положение, но почему же в голову не пришло ничего, кроме фамилии ее нареченного жениха, которого она и в глаза-то никогда не видела?! Впрочем, эта фамилия не хуже прочих скроет истину, и пора перестать краснеть и заикаться, а то этот молодой человек глядит на нее слишком изумленно.

— Доктор медицины Корольков, начальник здешнего госпиталя, — отрекомендовался он. — Вижу, вам уже значительно лучше! — Он окинул проницательным взглядом ее платье, прическу, и на его худом, совсем еще молодом, даже мальчишеском лице выразилось нескрываемое восхищение, которое он не без труда согнал, тоже покраснев и сочтя нужным спросить!

— Вы едете в Varsovie? [65]

Юлия ответила так откровенно, как могла:

— Теперь да. Я бежала оттуда вскоре после мятежа, однако в пути заболела и месяц провела у каких-то добрых людей. Узнав, что наши войска уже на подступах к Варшаве, я решила, что лучше будет вернуться: ведь именно в армии самые близкие мне люди, мой отец и…

Она хотела сказать: «и мама», но потом спохватилась, что это прозвучит глупо: вряд ли отец позволил Ангелине испытывать тяготы бивачной жизни. Можно даже не сомневаться в ее безопасности, но она скорее всего в России.

— И?.. — повторил вопросительно доктор Корольков, не оставивший без внимания замешательство Юлии.

— И мой… жених. Вернее, муж.

Она готова была язык себе откусить, но, единожды солгавши, приходилось продолжать. Жених у «мадам»? Нет, конечно, муж. Впрочем, «мадам» могла быть вдовой и собираться вторично выйти замуж… Но это такие дебри вранья, из которых не выбраться, если доктор не прекратит задавать вопросы — самые, кстати сказать, обыденные. Не его вина, что Юлия сама себя поставила в безвыходное положение!

Между тем юное лицо Королькова выразило невольное огорчение, которое тут же и ушло. Его физиономия была очень приятной, веселой, подвижной, и, не чувствуй себя Юлия так неуверенно и глупо, она глядела бы на этого молодого доктора с удовольствием — столь непосредственным и добродушным он оказался. У него была забавная привычка непрестанно разминать и поглаживать суставы пальцев, как это делают музыканты перед концертом. Пальцы его и впрямь были из тех, кои называют музыкальными: длинные, сильные, чуткие. Наверное, он хороший хирург, подумала Юлия. И вообще приятный, хороший человек! Смутившись под ее пристальным взглядом, Корольков нервно хрустнул пальцами.

— Сударыня, — заговорил он, переходя на русскую речь. — Извольте открыть ваши намерения, дабы я мог оказать вам всю возможную помощь.

Юлия невольно улыбнулась этой по-старинному витиеватой речи.

— Нельзя открыть то, чего нет, — солгала она, изо всех сил стараясь глядеть в карие, приветливые глаза Королькова с самым беспомощным и в то же время лукавым выражением, которое, как она знала по прежнему опыту, без промаха бьет в сердце мужчины, принуждая его служить даме подобно рыцарю. — Я нахожусь в полной растерянности. Случайная спутница моя, полька, из-за оплошности которой при переправе я едва не погибла, скрылась, то ли опасаясь моего гнева, то ли не желая встречи с русскими.

Тут Юлия заметила, что Корольков весьма внимательно вслушивается в ее речь — даже не в смысл слов, а в то, как она их произносит, явно пытаясь уловить польский акцент, — и огорчилась, поняв, что этот самый доктор вовсе не так уж прост, как хочет казаться. Впрочем, и она тоже хороша пташка, так что оба квиты!

— Теперь я, конечно, хотела бы продолжить путь до Варшавы, которая, не сомневаюсь, со дня на день будет взята…

— Боюсь, еще не так скоро, — перебил Корольков. — Бои идут тяжелые, мой персонал сбился с ног, так что я совершенно не представляю, когда и как найду свободных людей вам для сопровождения. Да еще эта холера…

— Холера?! — переспросила с ужасом Юлия.

— Простите, не хотел пугать вас, мадам. В армии отмечено несколько случаев. Эпидемии пока не предвидится, но, знаете, вода дурная и пища… И сразу не распознать, у кого просто колика, а у кого уже смертельная болезнь. Зараза может распространиться, и хуже худшего, если это начнется в лазарете, где люди и без того ослаблены.

— У вас холерные лежат в отдельном помещении? — спросила Юлия. — За ними отдельный персонал ходит?

Искра удивления мелькнула в глазах доктора, и он вновь захрустел пальцами.

— Просто другая палата. А что до отдельного поста, так у меня просто нет столько народу. И без того на положении санитаров у меня господа выздоравливающие.

Юлия вспомнила услышанный разговор. Так, теперь понятно: здесь и впрямь раненые ухаживают друг за другом. И ходят, конечно, туда-сюда беспрепятственно…

— Ну а халаты, по крайности, они меняют? — спросила нетерпеливо.

— Халаты? — хлопнул глазами доктор.

— Ну да! Халаты должны менять санитары, когда идут из холерной палаты в обычную! А повязывают лица? Лица закрывают такими повязками? — Юлия изобразила в воздухе что-то вроде собачьего намордника. — И еще, говорят, надо курить уксусом в палатах.

— Уксус — это замечательно, — сказал доктор Корольков серьезно. — И пол у нас засыпают негашеной известью в коридорчике, который отделяет холерную палату от прочего коридора, и вода хлорная стоит наготове для мытья рук, и халаты есть сменные, продезинфицированные, и даже бахилы матерчатые надеваем на сапоги…

Теперь настал черед Юлии хлопать глазами.

— А воду питьевую кипятите? Сырой воды нельзя… — заикнулась она.

— И воду кипятим, — покивал успокаивающе молодой доктор. — И перец в водку добавляем, и даем больным масло мятное. И… о, Господи, где ж она? — Он сунул руку в казавшийся бездонным карман своего серого, застиранного халата, выдернув матерчатую повязку, и с проворством фокусника нацепил ее на лицо: — Оп-ля! Вот и мы! — голос его звучал теперь глуше, однако лукавый смешок Юлия тотчас различила.

Да он над ней все время посмеивался! Конечно, глупость какая — объяснять доктору, как лечить больных! С чего это ее так разобрало, непонятно?

Беспомощно оглянулась, пытаясь скрыть растерянность, и подхватила с полу комок корпии:

— Знаете, это не корпия. Не настоящая корпия. Она слишком жесткая, грубая, плохо мнется.

— Разумеется, — кивнул доктор. — Щипали грубые, негнущиеся мужские пальцы из этого вон рядна, — он пренебрежительно кивнул на грубые тряпки. — Женских-то нежных пальчиков, кои к этому делу весьма способны, где взять?

— Как где? В деревне разве нет женщин? — удивилась Юлия.

— Есть-то есть, но… Они не согласятся помогать. Да и недосуг мне по домам ходить, проще одного-двух свободных санитаров посадить щипать.

— Рвать, — ехидно уточнила Юлия, и когда доктор обескураженно кивнул, почувствовала себя отомщенной за тот его смешок.

— Вижу, вы не чужды медицине, мадам Белыш.

— Юлия Никитична, — торопливо проговорила она, желая любым способом поскорее освободиться от сего опрометчивого псевдонима, и доктор с удовольствием улыбнулся, осторожно пожимая протянутую руку:

— Виктор Петрович.

— Моя матушка, — пояснила Юлия, доверчиво глядя на Королькова и почему-то чувствуя себя с ним совсем накоротке, — в 12-м году работала в тыловом госпитале, да и после, в Варшаве, не оставляла своим попечением лазареты и часто брала меня с собой. Я и корпию щипать умею, и перевязывать…

— И в обморок при виде крови не падаете?

— Не падаю! — храбро соврала Юлия, внутренне поежившись. — Я не из брезгливых, особенно когда дело идет о жизни и смерти!

— Ого! — пробормотал доктор с уважением, а потом обратил к ней глаза, исполненные робкой надежды: — Юлия Никитична, не сочтите за дерзость… Но пока я смогу отыскать вам сопровождение… Может быть, вы не откажете в любезности. Окажете услугу раненым за Отечество…

Он так мучительно подбирал слова, что Юлия сочла нужным прийти на помощь:

— Вы хотите, чтобы я помогала в госпитале?

Виктор Петрович энергично закивал, по-детски испуганно глядя на Юлию, словно смертельно боялся ее отказа:

— Вы так деловито обо всем говорили… Вы, чувствуется, много знаете, да и лишние руки нам просто до зарезу нужны…

— Да, я согласна, — просто сказала Юлия. — Мой долг… ну, вы понимаете.

— Тогда я сразу пришлю вам халат — переодеться — и все покажу, да?! — радостно воскликнул Корольков и пулей вылетел за дверь.

Оба чувствовали себя вполне в выигрыше.

Корольков был счастлив оттого, что весьма умело заманил себе в помощницы эту молодую даму, знания и опыт которой будут в лазарете весьма полезны (он и себе стыдился признаться в том, что больше всего на свете хотел бы снова и снова глядеть в это пленительное лицо, пусть и без всякой надежды на большее).

Юлия тоже была довольна. Доктор сам влез в расставленные ею сети, да еще и вообразил себя удачливым охотником. Теперь она убьет двух зайцев, если уж продолжать следовать этому лексикону: поможет симпатичному доктору и проследит за Зигмунтом, постарается сорвать все его происки (она и себе стыдилась признаться, что больше всего на свете хотела бы просто снова его увидеть).

21

НОЧНОЙ ГОСТЬ

Впрочем, на это у нее почти не было времени. Поход по окрестным домам (в сопровождении двух выздоравливающих прапорщиков) и объяснения с польскими женщинами насчет корпии оказались труднее, чем она предполагала. Восторг, который она вызвала у Саши и Жени, не имел ничего общего с делом. Они воспринимали Юлию лишь как предмет для дивного флирта, напоминавшего о блаженных мирных временах, и поначалу от них было больше помехи, чем пользы. И вообще, все это была такая морока! Местные женщины корчили из себя невесть что, клялись и божились, что в доме нет ни клочка ткани, годной на корпию. А дома гляделись зажиточно, да и в хозяйствах имелись служанки, даже скотницы. Польский гонор уже довольно осточертел Юлии, чтобы она терпела его еще и в этой деревушке! С радостью ощутив, как прежняя лихость и бесстрашие пробуждаются в ней, Юлия дала себе волю. На другой же день (первый оказался вовсе бесполезным, после чего она всю ночь проплакала в подушку, маясь своей никчемностью) она начала утро с крепкой оплеухи Жене, пытавшемуся пожать ей локоток, и прошипела: «Болван!» — Саше, который загляделся было, когда Юлия, приподняв юбки, перебиралась через лужу, вместо того, чтобы помочь. Это подействовало: в новый рейд по домам прапорщики отправились нахмуренные, что, в свою очередь, перепугало хозяек. Под прикрытием их сурово сведенных бровей и обиженно (все думали, что зло) поджатых губ Юлия приказывала открыть сундуки и шкафы и собственноручно изымала оттуда всю ветошь. В каждом доме был задан ежедневный урок по количеству корпии, и если хозяйки (а то и служанки!) осмеливались перечить, Юлия не стеснялась впрямую угрожать. Впрочем, гораздо чаще и успешнее действовало что-нибудь вроде: «Да ведь и ваши раненые, случается, попадают в наши лазареты, им тоже сия корпия в облегчение пойдет!» Такое и вправду бывало, особенно среди мирных жителей, пострадавших при артиллерийской бомбардировке села или после боя в нем.

Словом, к исходу дня Юлия воротилась в лазарет вполне собою довольная, зная, что завтра первые охапки корпии уже пойдут в дело: раненые прибывали каждый день; слава Богу, хоть не было настоящих, больших боев, ибо страшно вообразить, что тогда сделается в лазарете!

Кроме Королькова, было еще два доктора, но операции все вел сам Виктор Петрович — другие ассистировали. Памятуя, как Корольков спросил, не убоится ли она вида крови, Юлия с дрожью ждала, что он попросит ее помочь в операционной, но ее даже к перевязкам не допускали: Корольков берег ее стыдливость. Солдаты — братья милосердия с этим вполне справлялись, вдобавок выздоравливающих Корольков гонял в хвост и в гриву, а Юлии доверялось лишь «осенять собранную корпию своим благотворным присутствием», как высокопарно, хоть и вполне искренне выразился Виктор Петрович.

Вскоре она поняла, что ее присутствие людям и впрямь приятно, и вовремя, с улыбкою и добрым словом, подать воды, коснуться горячего лба или просто поправить одеяло не менее важно, чем вовремя остановить кровь. Суровая походная жизнь изнуряла солдат больше, чем они показывали, а потому Юлия всегда встречала только улыбки на обращенных к ней лицах. Сначала она опасалась увидеть среди раненых знакомых: пока открытие ее инкогнито было не ко времени, — и каждых новых раненых принимала в повязке, закрывающей лицо (впрочем, так вообще велось в госпитале, ведь среди вновь прибывших оказывались и холерные больные), и снимала ее, лишь убедившись, что знакомых нет. Впрочем, в этих местах сражался Литовский полк, а среди его офицеров Юлия никого не знала, так что опасности быть разоблаченной у нее не было никакой.

Вот именно — никакой!

Она ждала и боялась того мгновения, когда очнется Зигмунт. Лазарет, под который приспособлено было помещение земской больницы со спешно пристроенными к нему утепленными бараками, был обширен, места в нем всем хватало, так что Зигмунт и еще один тяжело раненный в голову, не приходящий в сознание штабс-капитан лежали в отдельной палате, если можно было так назвать эту крошечную комнатушку с отгороженным углом, где переодевались доктора перед операциями. Если кто-то и видел, как Юлия иногда заходит туда, то сие никого не удивляло: она заходила во все палаты. Корольков там тоже часто бывал, потому что затянувшееся забытье больных (доктор называл его кома или летаргус) его весьма тревожило.

— Положен некий предел для бездействия мозга и всего организма человеческого, — сказал он Юлии, когда они вдвоем оказались в этой палате. — Даже рука и нога, обреченные на неподвижность, затекают и некоторое время потом бездействуют. Даже здоровый человек после слишком долгого сна встает отупевшим, с тяжелой головой, едва соображая, где он и что с ним, не сразу вспомнив самого себя, а во время комы сия бессознательность как бы отравляет все существо человеческое бездеятельностью, клетки мозга, отвыкнув трудиться, постепенно отмирают, а потому трудно ожидать от человека, даже если он и выйдет из сего состояния, прежней энергии и жизнеспособности. С каждым днем, с каждым часом эти двое лишаются надежды на возвращение к полноценному, нормальному существованию.

Юлия стиснула пальцы нервным жестом, который сделался для нее теперь привычен. В этом стремительном движении была и покорность судье, и протест против ее бесцеремонных игр, и надежда, и отчаяние, и мольба — все враз, и даже больше, много больше названных чувств. Сейчас в нем был ужас, и Юлия с ужасом обратила взор на Зигмунта, ожидая увидеть в его лице признаки грядущего безумия. И… и доктор Корольков едва успел подхватить ее, ибо она отшатнулась так стремительно, что непременно упала бы.

— Что с вами, Юлия Никитична? — испуганно спросил он, и, сколь ни была Юлия потрясена, она не могла не заметить, как неохотно доктор убрал руку с ее талии.

Она только повела глазами, не в силах говорить, и доктор, проследив за ее взором, испустил короткий, восторженный крик, ибо встретил напряженный взгляд больного, коего он только что полагал в глубоком и почти безнадежном летаргусе. Невольно Корольков оглянулся и на раненого штабс-капитана, как бы надеясь, что летаргус оставил и его. Но тот пребывал в прежнем своем состоянии, и Корольков бросился к очнувшемуся.

— Лежите спокойно, — проговорил он трясущимися губами, старательно поправляя одеяло на груди больного и подавляя желание схватить его, радостно затрясти и даже расцеловать, ибо хотя он сам не был коротко знаком с Сокольским, однако оказался достаточно наслышан о любви, которую питали к нему сослуживцы. — Вы помните свое имя?

— Зигмунт, — выговорил больной, потом как бы запнулся, бросил недоверчивый взгляд на Юлию, сжавшую руки у горла, и добавил: — Зигмунт Сокольский, 25 лет, капитан…

— Все верно! — обрадовался доктор. — Но тише, тише! Вам еще нельзя так много говорить.

— Однако мой мозг еще не настолько закостенел, как вы уверяли, доктор! — усмехнулся Зигмунт, и Юлия чуть не зарыдала от счастья видеть его улыбку, от ошеломляющей, всевластной нежности к нему.

— Что, что? — пробормотал доктор.

— Да, сказать по правде, я очнулся еще несколько минут назад, как раз, когда вы входили.

Юлия похолодела, изо всех сил пытаясь вспомнить, что она делала, войдя: не погладила ли украдкой пальцы Зигмунта, не глядела ли на него с любовью, не уронила ли на его чело печальную слезу? Вот ужас! Последующие слова несколько успокоили ее:

— …Когда вы вошли, доктор, я начал было спрашивать себя: «Ну что, друг мой, как думаешь, ты жив или нет?» — а потом успел услышать немало интересного из того, что вы говорили mademoisele.

— Госпожа Белыш, — тотчас поправил его доктор. — Юлия Никитична Белыш… как вы помните, вы с ней немало обязаны друг другу.

Юлия сделала вид, что поправляет косынку, пытаясь хоть как-то загородиться от изумленного взора Зигмунта. Она бы полжизни отдала, чтобы ее лицо прикрывала повязка, но не доставать же ее сейчас из кармана, не напяливать же демонстративно! Ее сочтут за ненормальную — и правильно сделают.

Теперь все пропало, все кончено. Сейчас Зигмунт воскликнет: «Юлия Белыш?! Да это Юлия Аргамакова!» — и тогда ей больше ничего не останется, как тоже выдать его.

— Юлия Белыш?! — воскликнул Зигмунт. — Мне знакома эта фамилия, да и лицо ваше, сударыня, вот только никак не могу… — Он напряженно наморщил лоб и даже пальцами прищелкнул: — Нет, не могу вспомнить! А что вы имели в виду, доктор, говоря, что мы с madame чем-то обязаны друг другу? Неужели я имел счастье… — Он не договорил и со стоном схватился за голову: — Проклятье! Вы были правы, доктор! У меня такое ощущение, будто моя голова — тыква, из которой вынуты все внутренности, вырезаны дырки для глаз и рта, а внутри горит свечка. Надо же — я отлично помню сии забавы детства! Бывало, в нашем имении мы с дворовыми мальчишками закутывались в белые простыни, брали тыквы со свечками и шли в деревню, пугать парней и девок, возвращавшихся с посиделок.

Доктор коротко захохотал, хлопнув Зигмунта по плечу:

— Черт меня побери, если и я не делал того же! Но почему вы заговорили об этом?

— Я же вам объясняю, — простонал Зигмунт. — У меня в голове только боль. Сколько ни стараюсь, не могу вспомнить ни эту прекрасную даму, ни нашего с нею знакомства. Ей-Богу, нечто подобное было со мною еще в марте, когда я очнулся на поле сражения среди мертвых, и никак не мог сообразить, кто я и где.

Юлия вновь схватилась за сердце.

— Знакомство, сказать по правде, шапочное, — любезно сообщил Корольков. — Вы всего-навсего спасли Юлии Никитичне жизнь, когда она тонула в реке, а Юлия Никитична всего-навсего едва не разбила вам голову копытами своего коня! — И он улыбнулся не без тонкости, ожидая, что теперь воцарится общее веселье, однако Зигмунт, переводя беспомощный взор с доктора на Юлию и обратно, пробормотал:

— Полно врать! Когда так… Может ли быть, чтобы я сего не помнил?!

* * *

Ей бы, глупенькой, радоваться, а она чувствовала себя обделенной. Ее подавленная, но то и дело прорывающаяся, будто упрямая весенняя трава, любовь к Зигмунту, ее готовность молчать ради него, поступившись собственным покоем и счастьем, — все оказалось напрасным и никому, в первую очередь ему, не нужным. Юлия ощущала себя точь-в-точь как в те роковые минуты, когда осознала, что предавалась страсти не с Адамом, а с Зигмунтом, который при этом не сомневался, что любодействует с Аннусей. Мало сказать, что этот человек приносил ей с самой первой минуты встречи одни страдания: он умудрился при этом еще и особенным, утонченным образом оскорбить ее. Да как он смел забыть?! Все забыть?!

Юлия распаляла себя возмущением до того, что у нее начинало гореть лицо, но тут же и охлаждала свой гнев, думая о том, как бесконечно, трагически права была Ванда: Зигмунту никто не нужен, тем паче она, Юлия! Конечно, выдать его сейчас, такого беспомощного (при всяком неосторожном движении жесточайшие приступы головокружения валили его с ног), было бы отвратительно, бесчеловечно, и она по-прежнему не открывала своего инкогнито. По слухам, до нее долетевшим, она узнала, что генерал Аргамаков жив и здоров (теперь отец стал генералом!), войска его в боях отличаются. Это несколько сглаживало угрызения совести, но самым главным наказанием для себя Юлия назначила не видеть больше Зигмунта — тайком, украдкой, с любовью. Только в присутствии Королькова, или другого доктора, или солдат-санитаров. Только с деловитой, холодной миной. Только изредка и на считанные минуты. Но она не могла заставить себя не думать о нем!

Так было и нынче вечером. Уже на закате неожиданно привезли тяжело раненного офицера, и доктор Корольков назначил операцию. Она затянулась допоздна, госпиталь весь уже спал, а в операционной, расположенной в отдельном бараке, еще горели сальники да свечи: санитары то и дело подавали новые взамен прогоревших.

Юлии тоже не спалось. Она лежала, глядя в темное окошко, потом закуталась в одеяло и села возле, глядя в сад. Накануне она долго читала Библию и теперь чувствовала в душе странный покой и смирение. Может быть, потому, что Библия открыла ей, что жизнь в течение многих тысячелетий была бесконечной мукой и ожиданием смерти? Может быть, потому, что в небе пылали белым, раскаленным огнем созвездия, и Юлия, как никогда раньше, ощущала себя капелькой в безбрежном океане? Ее смирение было спокойным и суровым; ночная молитва успокоила ее и раскрыла сердце любви и прощению.

Лазарет стоял на берегу речушки, бегущей к Бугу, и сейчас, когда зеленая листва еще не вовсе закрыла округу, а луна светила во всю ночь, было видно, как река с шумом несется, и поигрывает месяцем, переносит его свет на середину течения, и дарит каждой, самой маленькой волне.

Вода не останавливалась ни на мгновение, шумела, разбивалась о камень, ставший поперек речки, пенилась и утекала; волна, только что блеснувшая своею отдельно красотою, тотчас терялась среди других, переставая быть волною, но зато сливалась со всей рекою, неслась дальше, вперед.

«Вот так, — подумала Юлия, вдыхая томительный запах зелени и влаги и зажимая сердце, чтоб не ныло. — Все терпят — и ты терпи».

— Бог гордым противится, а смиренным дает благодать, — пробормотала она евангельскую истину, умом затверженную с детства, но душою принятую только сейчас, и поднялась, чтобы опять отправиться в постель, как вдруг какое-то движение в саду привлекло ее внимание.

Смутная тень мелькала меж деревьев, и в этом не было бы ничего удивительного, когда бы тень сия не замерла под окном флигелька. Да и то было бы делом непримечательным, не окажись те окна окнами Зигмунтовой палаты.

В воображении Юлии враз вспыхнули две картины: Зигмунт, днем вводя всех в заблуждение своею слабостью, по ночам шастает на встречи с поляками, злоумышляя против русского воинства. И вторая: Зигмунт, днем вводя всех в заблуждение своею слабостью, по ночам шастает на встречи с полячками, злоумышляя против супружеской верности или невинности девичьей.

От него можно было всего ожидать! Она припала к стеклу, чтобы получше увидеть, как Сокольский, якобы вовсе хворый, будет взбираться на высокий подоконник.

Он сделал несколько попыток, но то ли окно было изнутри заперто, то ли Зигмунт и впрямь оказался еще слаб, но он, странно ковыляя, пошел в обход флигеля, намереваясь, верно, попасть в лазарет через дверь.

«Ишь, и не боится же, что его откроют», — мрачно подумала Юлия и, накинув халат прямо на рубашку (он завязывался на спине, однако сейчас она для удобства и скорости напялила его задом наперед), покрепче запахнулась и выскользнула за дверь, намереваясь перехватить Зигмунта, однако ее опередили: по коридору со свечой в руке шел, отчаянно зевая, санитар Павлин и, растопыривая руки, говорил:

— Погоди, погоди, служивый! Пока туда не ходи, доктора-то все заняты. Посиди вот здесь, в прихожей, а я к тебе пришлю первого же, кто освободится.

Он подошел к оборванной фигуре, которая от слабости привалилась к дверям, осветил грязное, измученное лицо, сочувственно поцокал языком:

— Эк тебя забирает! Ну, пошли, усажу тебя да погляжу рану.

Павлин увлек незнакомца в каморку, которую доктор Корольков пышно именовал приемным покоем, и Юлия сделала шаг — последовать за ними, но тут в конце коридора хлопнула дверь: надо полагать, кто-то из выздоравливающих отправился по нужде, — и Юлия отпрянула в свою комнатку, притворила дверь и стала, прижав руки к отчаянно бьющемуся сердцу.

Постель приманчиво белела сквозь тьму, и ей отчаянно захотелось забраться в нее, укрыться с головой, уснуть, и спать так крепко, чтобы к утру избыть кошмары, клубившиеся вокруг нее с того самого летнего дня, когда в «Вейской каве» она впервые встретила Адама, и до сегодняшней ночи, когда он зачем-то появился в русском лазарете.

Ибо этот «служивый» в оборванной штатской одежде, опирающийся на самодельный костыль, с потным, заросшим, измученным лицом, был не кто иной, как Адам, и в этом Юлия была уверена так же, как в том, что стоит сейчас в пропахшей карболкою темноте, прижав к груди руки, словно пытаясь унять стук обезумевшего сердца.

* * *

Она узнала его с первого взгляда, но не прежняя светлая, восторженная влюбленность, не последующее отвращение и страх владели сейчас ее душою — нет, один только страх и недоумение: зачем он пришел? Как посмел? Или он тоже в русской армии?! Эк их разобрало, ляхов: все подались в перебежчики!

Ее размышления прервала чья-то торопливая поступь в коридоре, и Юлия приникла ухом к двери.

— А ты чего шастаешь? — опять голос Павлина. — Доктор на него, понимаешь, не надышится, пылинки с него сдувает, а он, гляди… Куда? Какой тебе нужник? Да я тебе поганое ведро подам, ужо погоди! — ворчал Павлин на кого-то из раненых, верно, прежде времени поднявшегося после операции. — Нет, там же новый обоз. Так, забрел один… учитель, поляк, из соседней деревни. Ему, говорит, еще неделю назад ногу шальною пулею зацепило, а теперь загнило все. Там такие кровавые тряпки присохли, что доктору резать придется. Я ему покуда молочка принесу, а ты поди ложись, ложись. Вот скажу доктору-то! Угомону на вас нету! — и, добродушно ворча, Павлин побрел по коридору, гоня перед собой непослушника, а Юлия наконец-то смогла перевести дыхание.

Учитель, значит. Поляк! Ну что ж, Адам ведь знал всего какой-нибудь десяток русских слов, поэтому ему бесполезно было и пытаться выдать себя за русского солдата. Хорошо придумано! Учитель пришел за помощью в русский лазарет, как многие из мирных жителей, раненных случайно или заболевших. Можно не сомневаться! Павлин, воротясь с молоком, не найдет «учителя» в приемной: тот, улучив минуту, сразу прошмыгнет туда, куда он безуспешно пытался забраться через окно: в палату Зигмунта.

Юлия выскользнула за дверь и бесшумно полетела по коридору, оглядываясь на приоткрытую дверь приемного покоя. У нее были считанные секунды опередить Адама и раньше него проскользнуть в комнату Зигмунта. Там можно спрятаться за занавескою и все услышать, весь их разговор! Значит, те, кто послал сюда Зигмунта, устали ждать, пока он подаст о себе знак, и направили к нему человека на связь… А может быть, он забыл и о своих предательских замыслах — точно так же, как о ней? Она едва не зарыдала в голос, наконец-то осознав, что все эти дни в ее душе жила затаенная надежда на порядочность, искренность Зигмунта, на то, что на нем нет греха предательства, а Ванда ошиблась… Теперь эта надежда исчезла, причинив Юлии новую невыносимую боль. Она оглянулась еще раз… И шмыгнула в палату Зигмунта.

Длинные полосы лунного света тянулись из окна, ярко сменяясь густой тенью. Юлия постояла мгновение, вглядываясь в очертания неподвижных тел, и, нашарив занавеску, проскользнула в закуток, где лежали чистые халаты докторов, санитаров и прочая медицинская справа.

Она споткнулась, наступила на что-то твердое, подскочившее под ее ногой, отпрянула, услышав короткий стон, но тут же была схвачена чьими-то сильными руками и так втиснута лицом во что-то мягкое, что не могла ни видеть, ни кричать.

* * *

Первая и самая ужасная мысль была, что ее опередил Адам, но это было невозможно, и она это прекрасно понимала. Потом мелькнула догадка, что Виктор Петрович пришел переодеться после операции, а Юлию схватил, чтоб не шумела и не беспокоила обитателей палат. Это, конечно, было бы замечательно, окажись правдой: Юлия была бы не наедине с врагами, а главное, не она — другой стал бы свидетелем предательства, не она — другой открыл бы злодейские умыслы Сокольского! Но в одно мгновение ока Юлия поняла, что ошиблась: Корольков очень худой, просто тощий — у этого же человека широкая грудь, крутые плечи, а руки — у них мертвая хватка… Юлия все-таки попыталась вырваться, да напрасно: развернув ее спиною к себе и локтем прижав голову так, что она не могла пошевелиться, не рискуя сломать шею, он зажал ее кисти в другой руке и, не выпуская их, осторожно сдвинул занавеску, через которую они оба могли видеть каморку, топчаны со смутно различимыми на них фигурами спящих, — и фигуру, бесшумно проскользнувшую в дверь.

Незнакомец крепко прижался к голове Юлии своим твердым подбородком, и его с трудом сдерживаемое, горячее дыхание ерошило ей волосы. Она мимолетно удивилась, почему он так тяжело дышит, словно их короткое сражение его совсем лишило сил, но тут же обо всем забыла, наблюдая за Адамом.

Конечно, он не знал, что на второй кровати человек лежит в глубоком беспамятстве, иначе не осторожничал бы так: подкрался к штабс-капитану, слегка отогнул краешек одеяла, вгляделся в смутном лунном свете в его лицо, кивнул, обнаружив там другого, сделал два шага на цыпочках к постели Зигмунта и замер над нею в настороженной позе.

Вот сейчас он протянет руку, коснется плеча, спящий проснется, они с Адамом обменяются несколькими торопливыми фразами — и тот уйдет, как пришел, оставив Зигмунта продолжать шпионить у русских, оставив Юлию и того, другого человека, свидетелями лжи и предательства. И короткое, отчаянное рыдание вдруг сотрясло Юлию от лютой обиды на судьбу, которая крепче цепей приковала ее к человеку бесчестному, недостойному, сперва вынудив бросить к его ногам первую страсть, а потом сделаться молчаливой свидетельницей гнусной измены. Слезы хлынули из глаз, затуманив все вокруг, и движения Адама показались ей какими-то расплывчатыми, нереальными: она словно бы во сне видела, как он что-то достает из-за пазухи, как замахивается, как сверкает в блеклом лунном луче лезвие… и медленно-медленно опускается, пронзая одеяло вместе с человеком, свернувшимся под ним.

Короткий вопль отчаянного ужаса взорвал тишину, и Юлия не сразу сообразила, что это ее крик… А рука незнакомца больше не зажимает ей рот. Он вообще больше не держал ее — одним неслышным броском оказался рядом с Адамом, обрушил тому на голову его же костыль, прислоненный к топчану, — звук удара показался Юлии столь же оглушительным, как ее крик… Адам рухнул. Незнакомец покачнулся, будто сраженный незримой пулею, ноги его подогнулись, он попытался схватиться за стену — и рухнул рядом с Адамом.

В коридоре послышались встревоженные голоса, распахнулись двери, вбежали со свечами Виктор Петрович, Павлин, еще какие-то люди…

Наконец-то оцепенение, сковавшее Юлию, прошло. Она выскочила из своего закутка, выхватила из рук Павлина свечку и ринулась к постели Зигмунта.

Нож торчал в спящем по самую рукоятку, и новый страшный вопль Юлии заставил мужчин испуганно замереть. Она рванула шинель — и прижала руки к груди, выронив свечу, когда увидела на подушке не мертвое лицо Зигмунта, а комок какого-то тряпья.

Да и вся пронзенная Адамом «фигура» была не чем иным, как куклой из одеял и запасных докторских халатов.

Подбежал Павлин и торопливо захлопал по постели, затлевшей от уроненной свечки. Запах гари уже поплыл по комнате, а Юлия стояла столбом, пустыми глазами глядя то на постель Зигмунта, то на Виктора Петровича, подбежавшего к ней. Он шевелил губами, верно, говоря что-то, спрашивая, — Юлия не слышала ни звука.

Она схватила руку Виктора Петровича, державшего трехсвечник, и пригнула ее низко, к двум неподвижно лежащим телам.

Зрелище лица Адама — искаженного недоумением, болью, залитого кровью… Это зрелище не вызвало в ней ни малейшего трепета. Но когда осторожно перевернула тело незнакомца… Почему? Она ведь знала, кого увидит! — когда осторожно перевернула недвижимое тело Зигмунта и вгляделась в безжизненные черты, слезы хлынули у нее из глаз. Причитая и всхлипывая, Юлия припала к нему, обняла, быстро, мелко целуя ненаглядное, похолодевшее лицо, что-то шепча бессвязно, и громом небесным показался внезапно прорвавшийся сквозь ее оцепенение изумленный голос Королькова:

— Да пойму ли я, что все это значит, черт возьми?!

Если бы кто-то смог объяснить это и Юлии…

22

ОДНА СВЕЧА

Итоги сего сражения были таковы: один живой и один убитый. Зигмунт просто лишился чувств от слабости, приступ коей последовал за взрывом сил, однако от сего взрыва Адаму досталось крепко… Но никто об убитом не скорбел: он ведь и сам явился, чтобы убить, так что всего лишь получил свое. Потом выяснилось, что Зигмунт именно этой ночью первый раз попробовал пройтись, но, идучи мимо приемной комнаты, увидел Адама Коханьского, своего старого знакомца, заскорузлые от крови повязки которого осматривал Павлин, так что Адам был хорошо освещен. Зигмунт его вмиг узнал, а услышав историю об учителе, заподозрил неладное, тем паче, что у него были все основания ждать отмщения поляков. Он и не сомневался, что Адам будет его искать, затаился, решил выждать, и уже известно, чем все завершилось.

Все это Юлия узнала от Королькова, иногда заходившего в комнатку, куда она сама себя добровольно заточила, подвергнув суровому наказанию: непрестанному щипанью корпии. Добродушному Виктору Петровичу Юлия могла наплести семь верст до небес: мол, зашла проведать больных, невзначай заглянула за шторку — ну и так далее. Но потом, когда она вспомнила, с каким отчаянием рыдала, тормоша бесчувственного Зигмунта, у нее язык начинал заплетаться и не находилось ни единого вразумительного слова для объяснения. «Испугалась за господина Сокольского — все-таки он мой спаситель«, — наконец-то вымучила она приличный довод, но ничуть не удивилась тому, что доктор Корольков глядит с недоверием, задумчиво разминая пальцы и ничего не говоря в ответ. Может быть, он вспоминал, как Юлия покрывала поцелуями лицо Зигмунта? Это мало напоминало обычную признательность! Множество вопросов хотел бы задать Корольков этой красавице, которая его, несомненно, дурачила, однако не мог решиться. Зигмунт тоже был сейчас не в том состоянии, чтобы у него что-нибудь выспрашивать, да и сомневался Корольков, что получил бы от него откровенное объяснение, хоть доктор и больной были теперь приятелями. «В любви нет друзей — есть только соперники», — размышлял Корольков и тихонько вздыхал, хороня свои несбывшиеся надежды и поглядывая на Юлию уже больше сочувственно, чем недоверчиво, подозревая истину — и стыдясь своих подозрений. Впрочем, его осуждение или одобрение слишком мало значило для Юлии.

Хорошо было одно: Зигмунт в ее глазах очистил себя от обвинений в предательстве, а значит, отпала необходимость в ее непрестанном за ним слежении. Теперь можно было отыскать отца, написать ему, уехать отсюда!

Уехать… И постараться все забыть.

Юлия даже начала писать к отцу, да застряла на полдороге: слишком многое приходилось объяснять. Нет, лучше просто сообщить: я жива и здорова, а там радость встречи затуманит отцу голову, он ни о чем и не спросит. Главное, поскорее уехать к матушке, а уж ей-то, пожалуй, Юлия сможет хоть что-то рассказать о своих приключениях. И то — самую малость!

Так она решила. Но судьба, как всегда, распорядилась иначе.

Однажды Юлия, по обычаю, сидела и щипала злосчастную корпию, и пришел за очередной охапкою Павлин, но вместо того, чтобы забрать ее и идти восвояси, вдруг встал в дверях, глядя на Юлию с откровенным любопытством и с каким-то даже почтительным страхом, словно выискивая в ее лице какие-то новые черты.

«Может, у меня третий глаз открылся?» — зло подумала Юлия, но тут Павлин, стушевавшись под ее сердитым взглядом, выскочил за дверь, и до Юлии долетел его возбужденный шепоток:

— Разрази меня гром — она! Наша барышня!

Речь явно шла о ней. И что же такое приключилось, ради чего Павлин соглашался подвергнуться каре Ильи Пророка?!

Любопытство одолело Юлию и наконец вынудило ее скинуть с колен ветошь и тихонько выйти в коридор.

Все наиглавнейшие события в лазарете так или иначе сосредоточивались вокруг доктора Королькова, а потому Юлия пошла его искать и скоро услышала сердитый и громкий голос Виктора Петровича, доносящийся из приемной:

— А я вам говорю, что это ошибка! Дама, похожая на описываемую вами, действительно живет при лазарете, однако это не может быть она!

— Как, вы говорите, ее фамилия? — перебил Королькова голос, пригвоздивший Юлию к полу покрепче вышеназванных стрел. Она невольно схватилась за дверь, чтобы не упасть.

— Белыш! — воскликнул Корольков, и тот, второй голос задумчиво протянул:

— Все это более чем странно, хотя… Это она, я уверен! Позвольте мне хотя бы взглянуть на нее, господин доктор. Ваше упрямство кажется мне необъяснимым.

— Извольте, ваше превосходительство, — сердито буркнул Корольков, — но это не она, это…

— Юлия! — воскликнул его собеседник, метнувшись к двери, которая предательски поддалась под задрожавшей рукой. — Юлька! Вот ты где!

Корольков всплеснул руками, уставясь на Юлию, появившуюся в дверях. У него еще мелькнула надежда, потому что Юлия не кинулась со всех ног к упрямому генералу, а стояла неподвижно, часто дыша, но вот она прижала к глазам кулачки и тихонько всхлипнула, будто провинившаяся девочка, которая пришла просить прощения, но боится, что ее накажут. И Виктор Петрович понял, что это он, а не генерал, ошибался, что это он хватался за соломинку, и Юлия теперь потеряна для него вся, а не только ее сердце, которое он давно уже оставил надежду завоевать.

* * *

— А мама? Где мама? — первым делом спросила Юлия, когда отец наконец-то поймал ее за руку, притянул к себе, обнял…

— Она в безопасности, но вся измучилась по тебе. Как можно было заставить нас так страдать?!

— Клянусь, я была в опасности! — начала горячо оправдываться Юлия, но тут же пожалела о своих словах, увидав, какое лицо сделалось у отца. — Нет. Все позади, все избылось! — Она схватила его руку, покрыла поцелуями. — Я имела в виду, что неоткуда, не с кем было подать о себе знака, да и куда? Когда вернулась в Варшаву и увидела наш разоренный дом… — У нее перехватило горло от воспоминаний о том, как протискивалась под острыми осколками разбитых окон, как висела на плюще, как бежала мимо горящего комиссариата, и черная, словно китайская тень, фигура бискупа осеняла широким католическим крестом воцарившийся кругом кошмар.

— Но когда ты уже добралась до наших, — осторожно напомнил отец, поглаживая ее вздрагивающую голову, — ты должна была подать нам весть! Ты должна была знать, что я в войсках! Страшно подумать, сколько бы мы еще мучились в неизвестности, когда б не это письмо?!

Юлия, откинувшись, непонимающе взглянула на него.

— Не притворяйся, — усмехнулся князь Никита, — ты ведь и сама все время думаешь, откуда я узнал, где тебя искать!

Юлия быстро опустила ресницы. Ничего себе! Отец и прежде видел ее насквозь. Пожалуй, придется всерьез постараться, чтобы надежно скрыть от него все те переломы, трещины, ссадины и раны, которые оставили последние полгода в ее душе.

Но письмо! Кто его написал? Первой мыслью почему-то было — Виктор Петрович. Но тут же вспомнилось, с каким безнадежным упорством он пытался уверить отца, что в лазарете живет не Юлия Аргамакова, а Юлия Белыш.

Она с опаской глянула на отца и поняла — опасаться есть чего: князь Никита Ильич и прежде был востер, ну а если дело шло о дочери, да еще о заблудшей дочери… Он не только видел Юлию насквозь, но и слышал ее мысли!

— Белыш… — произнес он, ловя взгляд дочери и цепко держа его в прищуре своих светлых, зеленоватых, проницательных глаз. — Рад, что ты столь хорошо запомнила эту фамилию!

Юлия стояла как под прицелом. И думать нечего открыть отцу всю правду, а все же его догадливость должна иметь предел! Хватит с него пока что обиды на дочь, из каких-то пустых причин скрывавшую истинное имя-звание и отдалявшую встречу с отцом. Ничего, сейчас минует первая сердитая вспышка — и князь отойдет, поуспокоится, а Юлия тем временем что-нибудь уж измыслит в свое оправдание…

Пустая надежда! Он не дал ей такой возможности!

— Не стану говорить, сколь горько мне было осознать, что ты причинила тревоги мне и княгине, матушке твоей, лишь из склонности к авантюрам, — проговорил генерал, отводя взор от Юлии, но легче той стало лишь на мгновение: слова отца были похлестче пощечин. — Знаю: судьба родителей — страдание за детей своих. Ты у нас одна, ты свет очей наших, и каковую стезю ты бы ни выбрала, наша забота — беречь тебя и охранять! Но, верно, пришло время, когда наших сил на сие хватать не будет, стало быть…

Он помедлил, как бы набираясь духу, и Юлия подняла на него глаза с таким беспомощным, тревожным выражением, что князь едва не махнул рукой на всю затею. Она ему с самого начала казалась чересчур уж рискованной и даже театральной; будь его воля, он бы все открыл дочери, но Юлия вышла из его доверия, да и слишком она была своевольна, чтобы уметь трезво мыслить! К тому же князь не мог, не считал себя вправе отказать сыну человека, спасшего ему жизнь. Да и вообще, много тут сошлось причин, по которым он был принужден продолжать в том же тоне, нет, в тоне все более непререкаемом!

— …а стало быть, надобно, чтобы другой человек принял на себя об тебе заботу и опеку, коя ему будет положена судьбою.

— Как это? — пролепетала Юлия совсем по-детски, и князь, вовсе осерчав, воскликнул:

— Как? А вот знай, как: замуж пойдешь! Молчать! — рявкнул он, хотя Юлия не только не издала ни звука, но и, кажется, дышать перестала. — Я, глядишь, и поколебался бы, да ты сама себе судьбу накликала. Замуж пойдешь за Сашку Белыша, помнишь такого? Да что спрашивать! И ни слова я не желаю слышать! — Князь опять топнул об пол, то ли желая устрашить дочь, то ли себя подстрекая. — Мне стеречь тебя теперь недосуг, но все ж надеюсь, ты не станешь позорить отца, исполнишь данное слово. Белыш теперь тоже в войсках, недалеко отсюда. Он уже осведомлен и о спасении твоем, и о моем решении. И всецело с ним согласен. День, много — два ему на дорогу, а там… Под венец! Немедля! Отправитесь в Госпожинское — там полк стоит. Вот, душенька моя, полковой священник вас и окрутит. Ничего! — выставил князь вперед ладонь, стоило Юлии шевельнуться. — Не все ему умирающих да покойников соборовать, надеюсь, венчать еще не разучился!

Отец произнес эти слова с таким пылом, как будто речь шла о самом главном препятствии к браку. Юлия схватилась за горло — но рыдание, которое она пыталась сдержать, умерло в груди, так и не появившись. Захотелось упасть в обморок — случай был подходящий, — но не удалось.

Странная покорность вдруг снизошла на нее. Это было сродни духовному и физическому оцепенению, когда основой жизни становится безразличие, готовность принять все, что ниспошлет судьба — пусть без радости, но и без сопротивления.

Конечно, она не ждала от отца такой беспощадной ярости. Но… сама виновата! Его власть над нею — казнить или миловать, и Юлия, некогда мечтавшая об emansipation, слишком уж наглоталась свободы — едва не захлебнулась в ней! — чтобы не понять: всему в жизни должен быть положен свой предел — и свободе тоже!

Сколько можно метаться и разрывать себе сердце, мечтая о несбыточном? Довольно она уже наломала дров в своей судьбе — пора их подбирать и укладывать в поленницу. И… и разве не отрадная весть, разве это не облегчение, что теперь поводырями ее в этой жизни будут двое сильных мужчин: отец и… тот, неведомый, извека предназначенный?

Пусть сбудется воля родительская и Божия над нею; Юлия с радостью примет ее. А если все обернется не счастьем, а страданием? Что ж, значит, будет страдать, и терпеть, и втихомолку утешаться тем, что в сем страдании повинен, наконец-то, кто-то другой, а не она сама, горячая и неразумная головушка!..

И все же покорность эта далась ей нелегко: враз обессилев, Юлия стояла недвижимо, безучастно приняв прощальный поцелуй отца и едва ли осознав, что князь Никита ушел.

* * *

Хоть и смирилась Юлия всем существом своим с отцовым решением, а все же знала: терпения ее хватит ненадолго. Всей душою, чистой, как вода в роднике, несмотря на взбаламученное сердце, оставалось надеяться, что князь не задержит с приказом, который ей надлежит исполнить, не то… Не то, побаивалась Юлия, пойдут клочки по закоулочкам, ибо всем существом своим она всегда верила в истинность сказок и, вопреки всему, надеялась, что прискачет королевич на белом коне, увезет девицу-красавицу, которую судьба да воля родительская понуждают идти за немилого да постылого…

Ничуть не бывало! Королевич уехал восвояси, даже не взглянув на башню, где обреченно ждала своей участи эта самая девица. А наяву сие означало, что на другой же вечер после отцова посещения в место Юлиного добровольного заточения явился доктор Корольков и словно невзначай обмолвился, что Зигмунт Сокольский отбыл к месту службы.

Юлия беспомощно воздела руки:

— Да как же? Он ведь больной, слабый весь…

— Natura sanat, medicurs curat morbos, — пожал плечами доктор, как-то глупо хрюкнув, словно бы едва сдерживая смешок. Да и весь он был сегодня какой-то… задорный. Юлия подозрительно повела носом: не под каплей [66] ли Виктор Петрович? Вроде нет: от него привычно пахнет всего лишь карболкою.

А что, ежели Виктор Петрович, человек, безусловно, чуткий, заметил особое отношение Юлии к Зигмунту? Слепой не заметил бы, как она целовала его, рыдала, на миг уверившись, что он не выдержал схватки с Адамом… Так вот, Корольков, который явно на нее заглядывался, просто радуется пренебрежительному отъезду соперника!

Вид доктора тотчас сделался неприятен Юлии, и она вновь вцепилась в работу, не поднимая от нее глаз, пока доктор Корольков не отбыл, унося с собою охапку свеженащипанной корпии, будто именно за нею и приходил, а Юлия через добрый час вспомнила, что означала латынь доктора: «Лечит болезни врач, но излечивает их природа».

Природа, значит? Юлия вонзила ногти в ладони, чтобы удержаться, не вцепиться себе в щеки, не изодрать лицо до крови. И поделом бы, поделом! Нет, ошибся князь-батюшка: не замуж ей надо идти, а в монастырь, да под черный постриг, да на хлеб, воду и всяческое усмирение плоти, от вериг до власяницы! Что ты будешь делать с ней, дурехой, ежели из всех бед и злосчастий, кои содеялись с нею по вине Зигмунта, она помнит сейчас лишь блаженное ощущение, поразившее ее до самой сердцевины всей женской сути, когда там, за занавескою, таясь от убийцы — Адама, останавливая крик Юлии, Зигмунт стиснул ее грудь, и это ощущение его сильных, чувственных пальцев тело ее хранит по сю пору…

— Да где же он?! — крикнула Юлия, почти с мольбою взглянув на дверь. — Что ж он не едет, этот Белыш?

Отчетливые, размеренные шаги промаршировали по коридору, замерли у ее двери.

Она невольно перекрестилась, как бы отгоняя наваждение, но нет — чья-то рука рванула дверь, и очень высокая, худая фигура, освещенная сзади светом коптилки в руках прибежавшего Павлина, стала на пороге.

На какое-то мгновение почудилось, что это Виктор Петрович вернулся — вонзить еще одну отравленную стрелу в ее сердце, — но блеснули эполеты, султан колыхнулся, когда незнакомец, пригнувшись, шагнул в комнату.

Юлия провела языком по пересохшим губам и только и могла, что отрывисто кивнула, когда он произнес каким-то сдавленным голосом, словно говорил в нос:

— Юлия Никитична? Позвольте представиться: штабс-ротмистр Акимушкин… с поручением от генерала Аргамакова.

Два чувства: ужас, что вот оно, свершается, — и облегчение, что это еще не Белыш, еще есть время дух перевести, — враз овладели Юлией, и она, ни о чем не спрашивая, как во сне, пошла за Акимушкиным, успев увидеть, что он чрезвычайно, просто-таки устрашающе усат. В коридоре мелькнуло лицо Павлина, прилипшего к стене со своею коптилочкою в руках. Глаза его были изумленно выкачены — верно, усы офицера произвели на него неизгладимое впечатление, — губы шевелились, не то творя молитву, не то намереваясь что-то произнести, но Акимушкин шикнул на него, и санитар порскнул в какую-то палату, захлопнув за собой дверь.

У крыльца стояла маленькая темная карета; Акимушкин подсадил Юлию, вскочил сам; кони понеслись.

Страшная слабость и безразличие овладели Юлией. Мелькнула только одна мысль, что ежели везут ее к жениху на смотрины, то одета она для такого судьбоносного события на редкость плохо: в пестрядинное домашнее платье, все усыпанное по подолу обрывками ниток. Юлия безотчетно попыталась отряхнуть юбку, но рука замерла на полдороге: какое все это имело теперь значение? Участь ее решена, так что чем хуже, тем лучше!

Акимушкин сидел, забившись в самый угол кареты, и тихонько сопел: верно, нос у него и впрямь был заложен. В темноте Юлия видела, как смутно белеют его руки, торопливо, нервно мелькая, как если бы Акимушкин радостно или нервно ломал их.

А с чего бы ему радоваться, тем паче — нервничать? Юлия была благодарна ему за молчание, то ли сочувственное, то ли равнодушное, какая разница! Может быть, он даже и не знал, сколь неблагодарную роль выполняет. Однако Александр Белыш, верно, состоит в чинах значительных, ежели для него служит порученцем штабс-ротмистр! Хотя нет, это же все по приказу отца…

Мысли бродили в голове вялые, сонные, да и сама Юлия от безысходности и духоты, царившей в карете, впала в какое-то оцепенение, и на малое время даже задремала, испуганно вскинувшись, когда карета вдруг встала, и Акимушкин, неуклюже согнувшись, протиснулся, открыл дверцу, выскочил, стал вытянувшись… Юлия, как о чем-то важном, подумала: как странно, что он не снимает треуголку, подавая руку даме, но все же оперлась на протянутую руку Акимушкина и сошла наземь. Порученец еще глубже натянул треуголку и, пробурчав в нос:

— Прошу вас следовать за мной! — деревянно зашагал к смутно различимому строению, окна коего были заложены ставнями, но в щелочки пробивался бледный лучик.

Она потащилась за ним, как полонянка, чуть морща нос: от Акимушкина пахло чем-то едким. Похоже, карболкою. Верно, Акимушкин ранен в голову, потому и не трогает свою треуголку. Было бы чем — ударить бы его легонечко по макушке — и дай Бог ноги! Было бы чем… да было бы зачем!

Акимушкин взошел на крыльцо, трижды стукнул в дверь. Юлия замерла было на пороге от изумления, но Акимушкин со всей возможной осторожностью втащил ее за собой, и Юлия недоверчиво воззрилась на единственную свечу, озарявшую некое подобие алтаря с криво лежавшей иконою. Священник повернулся к Юлии: худой, маленький, усталый — типичный полковой священник, до полусмерти заморенный войной. Тени играли на хмуром, озабоченном лице. Он бросил беглый взгляд в темноту:

— Невесту привезли?

— Так точно! — прогнусавил Акимушкин, вышагивая к алтарю и влача за собою остолбеневшую Юлию.

— Жених ждет! — объявил священник, сделав приглашающий жест, и еще одна фигура выступила из тьмы в этот зыбкий, неровный полусвет, вовсе затеняя его, так что Юлия и Акимушкин, исполнявший, верно, при невесте роль дружки, принуждены были идти в полнейшей темноте.

Впрочем, у Юлии и без того все смерклось в глазах — такого оскорбления она и вообразить себе не могла. Неужто сие свершается с благословения отцова?!

Да что же сделала она, чем нагрешила, что родной отец уготовил ей такую кару?! А знает ли матушка?!

Слезы хлынули из глаз, но Юлия уткнулась в согнутый локоть и не дала им пролиться.

Знает ли матушка? Тебя обеспокоило, знает ли матушка о том, что с тобою происходит? Не поздненько ли спохватилась? Ведь матушка не знала, куда и с кем сбежала из дому ее ненаглядная, единственная дочка, не знала, что она забралась в постель к незнакомому мужчине, а потом перебрала еще чуть ли не десяток постелей, движимая одной страстью: получить наслаждение большее, чем то, коим ее одарил тот, первый… жестокий, насмешливый, все забывший… чужой, недоступный, любимый до того, что Юлия и эту издевательскую, унизительную церемонию венчания с неизвестным готова выдержать, только бы навеки проститься с безнадежной мечтою забыть Зигмунта!

Она опустила руку, выпрямилась и постаралась принять достойный вид. Кто бы ни был этот жених, он не виноват, что их отцы самовольно решили участь детей своих. В конце концов, Юлия сама на себя накликала беду, назвавшись фамилией Белыш. Вот судьба и не растерялась, пустила стрелу — и угодила в самое яблочко! Надо полагать, будущий муж Юлии (дрожь прошла по ее спине) тоже не больно-то счастлив предстоящим бракосочетанием, верно, полагает, что и его жизнь отныне кончена, если столь равнодушно стоит в этой тьме, почти не глядя на невесту. А ежели он устроил сие нарочно? Может быть, Юлия, сама того не ведая, чем-то его прогневила? И теперь он мстит ей — в точности как какой-нибудь Король-Дроздобород, отвергнутый прекрасной принцессою и прикинувшийся нищим, чтобы сломить ее гордыню? Ну так Белыш своего уже добился — в компании с судьбой.

А может, все проще? Может, жених столь уродлив, что опасается до смерти перепугать невесту? Но куда уж больше!

Почему-то мысль о предполагаемом уродстве Белыша очень мало обеспокоила Юлию. Убожество события, о котором она, как всякая девушка, грезила будто о чем-то небывало прекрасном, торжественном, сверкающем фейерверками, когда в небесах летали бы букеты ракет, звезды, менявшие цвета солнца, подавило ее всецело, и она только и могла, что по-детски простонала:

— Господи, хоть бы фату…

Рука Акимушкина дрогнула, он запнулся, и какое-то неясное бормотание вырвалось из его усов. С невероятным прозрением, которое осеняет людей в минуты опасности, она почуяла союзника в этом долговязом, усатом человеке со смешной привычкой ломать руки и запахом карболки, напоминавшим ей Виктора Петровича. Ах, почему глупый Павлин, а не доктор Корольков попался ей в коридоре! Он бы не допустил…

«Нет. Все! — сурово оборвала она себя. — Уповай лишь на Господа — на все его воля!»

Безотчетно пошарив в кармане, она вынула марлевую тряпицу — чистенькую, хоть и помятую, — и одной рукой неловко набросила себе на голову на манер шарфа. Странно, однако ей стало легче…

Акимушкин домаршировал с Юлией до жениха, принял из рук второго шафера, явившегося из тьмы, подобно призраку (да и все здесь были призраками, в том числе, и сама Юлия, прежде всего она, со своими глупыми надеждами!), венец и стал за спиной невесты, пытаясь его нахлобучить на голову ей, но венец соскальзывал с марли.

Юлия молча терпела, опустив глаза.

— Чада, не мешкайте, — нетерпеливо прошептал священник, и Акимушкин взорвался гнусавым клекотом:

— Фата мешает! Не видите, что ли!

Жених тихо кашлянул, а Юлии почудилось, что он подавил смешок. Всхлипнув от ярости, она схватила венец и с силой надвинула его себе на голову. Акимушкин стоял позади, издавая какие-то звуки, напоминающие нервное похрустывание пальцами.

Юлии вдруг захотелось обернуться и взглянуть на него, однако священник шагнул вперед, и венчание началось.

* * *

Священник плел свою неразборчивую церковнославянскую вязь, и все, что могла услышать Юлия, было странное имя своего жениха: Александр-Сигизмунд.

«Он что, поляк? — подумала, как о чем-то важном. — А тот был француз, как его, Александр-Флориан, сын «маленького капрала»…»

Юлия нервически хихикнула, вспомнив, чем окончилось ее общение с Валевским, и едва расслышала свое имя:

— Венчается раба Божия Юлия…

Венчание! Господи Боже! «Все закончится венчанием», — пророчила маленькая черноголовая гадалка, похожая на нарядную сороку. Надо же! Все испытала Юлия из того, что показали карты: беспутство, заточение, интриги, встречу с молодой брюнеткой-иностранкой, дальнюю дорогу… теперь вот венчание. Но вот что делать с колдовской фразой: «Ваш милый думает о вас!»?

Юлия покачала головой, и венец на ней угрожающе накренился, да шафер оказался начеку и успел его подхватить.

Священник что-то спрашивал, она и жених отвечали, едва шевеля губами. Наконец поп пошел вокруг жалкого подобия аналоя; неуверенно ступая в полумраке, жених с невестой потащились следом. От сладкого запаха ладана кружилась голова. «Вокруг ракитова куста венчалися», — вспомнилась строчка из любимой в детстве книжки «Древние российские стихотворения, собранные Киршею Даниловым». В ту пору слова эти были невнятны Юлии — теперь она понимала их смысл. Впрочем, какая разница, подумала она, безучастно скользнув на очередном повороте взором по лицу приотставшего Акимушкина, профиль которого вдруг оказался в круге света. У него был необычайно длинный и смешной нос — вполне соответствующий этим нечеловеческим усам, вдобавок острый на конце, будто клювик у скворца. Что-то было странное в этом… что-то неестественное. Как если бы к обычному человеческому носу для забавы пристроили малую палочку. «Но как же это можно бы сделать? — размышляла Юлия, с таким наслаждением отгородившись этим пустяком от реальности. — Никаким клеем не удержится. Веревочками тоже — первое дело, будут соскальзывать, да и не видно на лице Акимушкина никаких веревочек. А, вот, есть отгадка! Надобно отыскать малую рогулечку, раздвоенную веточку и зажать ею нос. Тогда он сделается смешным и острым, однако ноздри будут зажаты и говорить придется в нос…»

Какая-то мысль пронеслась в голове Юлии, да сбилась: священник остановился и как бы со смущением пробурчал:

— Вы обвенчаны. В знак любви вашей поцелуйте друг друга.

Белыш, загораживая свет крутыми плечами, надвигался на нее… блеснули его глаза… Но ей было сейчас не до него: смутное подозрение, давно тревожившее душу, оформилось в догадку, сперва ошеломившую своей чудовищностью, а потом опалившую яростью. Этот запах, и сложение, и нервное похрустывание пальцев… Гнусавый голос? Рогулькой зажат нос, чтобы говорить невнятно, неузнаваемо! Усы? Да ведь все просто! Юлия резко повернулась к ничего не подозревающему Акимушкину и схватила его за нос так сильно, что он по-поросячьи взвизгнул от боли и отшатнулся, оставив в дерзновенной руке Юлии малую, но тесную рогулечку и… усы. Пышные свои, роскошнейшие усищи!

— Предатель! — Юлия широко замахнулась для оплеухи, но чьи-то железные пальцы стиснули ее запястья, и шепот:

— Велено же целоваться, а не драться! — коснулся ее дрожащих от возмущения уст.

* * *

Он сразу захватил ее в плен и тисками рук, и жадной, болезненной хваткой рта. Стоило Юлии рвануться, как он завел руки ей за спину, придавив к своему каменно-твердому телу, так что она вздохнуть не могла, а малейшее движение ее губ, пытавшихся вырваться, стерегли его зубы. И он раза два-три довольно-таки крепко укусил Юлию, пока она не ощутила солоноватый вкус крови и не сдалась, подчинилась этой боли.

В голове у нее черт знает какая сумятица творилась, но жар этого поцелуя выжег все мысли, наполнил тело томительной медовой сладостью, а голова пошла медленно кружиться, так что Юлия просто вынуждена была еще крепче прижаться к своей единственной опоре.

Тиски его рта чуть ослабели, и язык нежно, осторожно обводил ее искусанные губы, как бы прося прощения за грубость… или страсть?

У нее вдруг сердце зашлось от щемящей нежности этого нового поцелуя… божественное ощущение, когда язык его коснулся ее нёба…

Он отпустил ее руки, но ничего, ничего другого она не могла сделать, как обнять его за шею и осторожно, самыми кончиками пальцев, коснуться его затылка под упругими завитками коротко стриженных волос.

Он что-то тихо выдохнул ей в губы, какое-то слово, но Юлия не расслышала и сделала попытку отстраниться, переспросить, однако жених перехватил рукою ей голову, не давая разомкнуть рта, и, не прерывая поцелуя, провел, едва касаясь, указательным пальцем по своим губам, по губам Юлии, и она приняла его палец себе в рот, чуть посасывая, чуть покусывая и обводя напряженным языком луночку ногтя.

Белыш коротко вздохнул, перехватил другой рукой Юлию ниже талии, и она едва не лишилась сознания, ощутив силу его желания.

Плоть его мучительно разворачивалась в тисках лосин, едва не прорывая их своей величиной, и Юлия вдруг поймала себя на том, что просунула меж его ног колено, медленно поглаживая все это готовое к немедленному любовному сражению орудие, а одна рука ее пытается расстегнуть крючки мундира.

— О милая… милая моя! — простонал он, нетерпеливо комкая, задирая ее платье и уже поцарапывая ногтем обнаженное бедро. — Ты пришла! Ты со мной!

И тут Юлия, коротко взвизгнув, отпрянула, оттолкнула его изо всей силы, так что он, падая, сшиб свечу с подобия алтаря… Да ей и не нужно было света, чтобы узнать его. Ведь это был Зигмунт!

23

ПЕРВАЯ БРАЧНАЯ НОЧЬ

— Коли так… вы меня в подлецах все время числили? Коли так — нам и говорить более не о чем!

— …О чем это вы, барыня?

Юлия обернулась, не сразу поняв, что не Зигмунт стоит перед нею, с лицом холодным, хотя сердце его горит яростью, а денщик его Антошка, и не слова бесповоротного прощания вновь брошены ей в лицо, а робко вымолвлено недоумение.

— Что ты? — исподлобья глянула Юлия, и Антон испуганно хлопнул ясными голубыми глазами:

— Зову вас, зову, а вы не откликаетесь, бормочете все свое…

— Ладно. Что нужно-то? — неприветливо оборвала его Юлия, и Антон попятился:

— Ку-ку…

— Ку-ку?! — зловеще повторила Юлия. — Ты что же, издеваешься надо мной?! — И Антон обреченно вытянулся, заворотил голову, с готовностью подставляя себя под барские оплеухи:

— Никак нет! Ку-кухарка внаем пришла!

Юлия мгновение смотрела на него лютыми, незрячими глазами, и жар стыда опалил ей лицо.

Бедняге Антоше немало, конечно же, перепало от ее бешеного норова за последнюю неделю, но чтобы ждать от нее рукоприкладства… Хорошо же, верно, показала себя молодая барыня!

— Ты иди, Антоша, — сказала она ласково и слабо улыбнулась, когда у денщика глаза едва не вывалились из орбит от изумления. — Я сейчас буду.

И снова отвернулась в окну, сплела пальцы, нервно, громко хрустнула ими, пытаясь успокоиться.

Этот звук напомнил ей, понятное дело, доктора Королькова, и Юлия сама не знала, всхлипывает она или усмехается, воображая, каково ему, бедному, досталось в ту несусветную ночь! Мало того, что схватили за нос, оборвали усы, назвали предателем — еще и принудили быть свидетелем первой супружеской ссоры новобрачных Белыш-Сокольских.

— …Но меня и в самом деле так зовут! — воскликнул Зигмунт, когда Юлия первым делом обвинила его в подлоге: мол, выведал, что она ждет вести от отца о грядущей своей свадьбе с Белышем, и заступил его место. — Если кто-то думает, что Александр Белыш и Сигизмунд Сокольский — два разных человека, то они ошибаются! Отец у меня русский, мать — наполовину из Гедиминовичей-Бельских, наполовину из поляков, Сокольских. В честь одного прадеда назвали Александром, в честь другого — Сигизмундом, а на литовский манер — Зигмунтом: так нравилось матушке.

Юлия стояла перед ним дура дурой. А и впрямь — кто же она еще?! Можно было связать все эти ниточки еще при разговоре со Ржевусским, который упоминал враз и Белыша, и Сокольского среди своих парижских знакомцев. Мало вероятия, чтобы они оба одновременно оказались среди друзей его детства — скорее всего речь шла об одном и том же человеке… как и выяснилось впоследствии.

И многое другое выяснилось в ту безумную, душную, предгрозовую ночь.

— Как вы узнали меня на станции… там, с Адамом? Мы ведь никогда не видались с вами? — допрашивала Юлия, желая, наконец, раз и навсегда сорвать все покровы тайны, окутывавшие ее отношения с этим ненавистным человеком.

Ненавистным… Да! А как же иначе?!

— Ошибаетесь, — покачал головой Зигмунт (хоть убей, Юлия не могла его называть по-другому). — За месяц до этой встречи я был в Варшаве и виделся с вашим батюшкою. Собственно, приехал я туда разъяснить наши с вами отношения и, если это окажется возможным, разорвать нашу заглазную помолвку.

— Вот как? — надменно процедила Юлия. — Что же вы сего не сделали?

Ни зги не было видно, однако она не сомневалась, что Зигмунт улыбнулся, пытаясь проникнуть сквозь тьму своим прищуренным взором… когда-то сведшим ее с ума…

— Князь Никита Ильич меня вполне понял и выразил готовность пойти навстречу моим желаниям, однако прежде попросил меня встретиться с вами.

— Что-то я не припомню такого знаменательного события! — пробурчала Юлия.

— Я был в Варшаве инкогнито. Видите ли… я должен пояснить сразу, чтобы хоть это не стояло между нами (он подчеркнул: «Хоть это», и Юлия едва не застонала: многое, ох, как многое стоит между ними!). Мои действия были изначально связаны с действиями русского штаба. Я, как бы это поточнее выразиться… изо всех сил ослаблял поддержку, которую Западная Европа оказывала Чарторыйскому и прочим польским мятежникам. Много лет я был дружен с Валевским — теперь это мне пригодилось. Всегда, поверьте, всегда целью всех моих деяний было благо Отечества, России.

«Ну, спасибо и на том, — подумала Юлия. — Стало быть, все-таки не предатель, а шпион!»

Забавно. Дед ее, Димитрий Корф, тоже был шпионом.

— То есть повидаться с вами я никак не мог, но все же видел вас. В маскараде у графини Сухоруковой. Помните, вы танцевали с князем Никитой, и он в танце сшиб ваш тюрбан… вы были одеты Шемаханскою царицею, помните? А его высокопревосходительство — мавром, княгиня Ангелина — мадам Помпадур… Помните?

Разумеется, она помнила конфуз, когда в жарком котильоне, проводя ее под своею рукою, отец (он любил танцевать с Юлией и вообще танцевал превосходно) сбил с нее и тюрбан, и маску, и прическу растрепал… испортил танец, испортил ожидание заветного часа разгадки масок — и все ради того, чтобы колеблющийся жених мог решить, разорвать помолвку или нет! Приехал бы в дом как человек… Они, наверное, понравились бы друг другу, да, разумеется! И не было бы бегства с Адамом, и ночи на почтовой станции, и белого крючка в окровавленном глазу горбуна, и «садовников» с «венками», и безумного Ржевусского, и раскрашенных статуй в Сиреневой комнате, и смертельного шепота Ванды, свесившейся с плота…

Да что же он сделал, как он мог сделать этакое со всей жизнью Юлии, со всей ее судьбою?! Как подумаешь, в последний год все события были подстроены так или иначе им… Ох, а это что же — он врал, что все забыл после удара по голове? И тут притворство?!

Юлия в голос зарыдала от стыда, от безнадежности, а пуще оттого, что при событии, которое могло, должно было стать счастливейшим в жизни, чувствует себя так, словно стоит, связанная по рукам и ногам, беспомощная, на Лобном месте.

Она не могла видеть Зигмунта, он стоял недвижимо, как бы застыв, и даже дыхания его не было слышно, однако Юлия не сомневалась, что он едва сдерживает раздражение от ее вопросов, от ее слез, а ведь и тех и других у нее еще много, слишком много, и не знаешь, о чем прежде спрашивать!

Она глубоко вздохнула, но все равно — сразу с голосом сладить не удалось, и первые слова выговорились тоненько, жалобно — наверное, это еще пуще рассердило Зигмунта, потому что он как-то дернулся в темноте, но вновь остался неподвижен. Да, да, конечно, ты ждала, что он не выдержит и снова схватит тебя в объятия, начнет утешать и, как пишут в романах, осушать поцелуями твои слезы? Бесполезно будить в людях чувства, которых они лишены, только и остается, что пытаться прочесть невнятные страницы в книге судьбы своей: ужасаясь настоящему, страшась будущего, открывать прошлое.

— Это вы, стало быть, сообщили отцу о моем местонахождении?

— Разумеется, — почему-то очень тихо проговорил Зигмунт.

— И он знал, что вы находитесь в лазарете? Может быть, даже виделся с вами?

— Знал. Но не виделся: вы могли об том случайно проведать, и это вызвало бы у вас ненужные подозрения.

— Что ж, весь этот план был вами измыслен? И отец его сразу одобрил?

— Не сразу. Постепенно, а все ж согласился со мною.

— Да почему? — с безнадежностью слепого, глухого и немого, не способного уловить простоты и обыденности человеческого общения, возопила Юлия. — Да разве же нельзя было мне все открыть?! Отец ведь знал, я из его воли не выйду: что он мне велит, то и сделаю…

— Так ли? — тихо, быстро спросил Зигмунт. — Но я этого не знал.

— А, понятно. Вы вспоминаете мое бегство с Адамом. О Господи!.. А вы, часом, не открыли отцу, где и когда мы впервые с вами свиделись? — Я… избежал подробностей, — сухо проговорил Зигмунт. — Сообщил только, что вы принимаете меня за другого, но обстоятельства нашей жизни весьма запутались, и я обязан на вас жениться, потому что… вы сами знаете, почему.

Юлия привычным движением схватилась за сердце.

«Обязан… вы сами знаете, почему…» Да — чтобы грех прикрыть, ведь он был первым мужчиной у той, кого затем толкнул в объятия столь многих.

— Князь — умный человек, — продолжал Зигмунт. — Умный, опытный, тонкий. Он как-то обмолвился, что слишком многое испытал в жизни и в любви, чтобы не знать: судьба человека — это затейливо сплетенная Провидением сеть недоразумений, из которой мы всю жизнь пытаемся выбраться. С большим или меньшим успехом. Поэтому он и постарался мне поверить.

«Поверить — и сломать жизнь родной дочери…«

Юлия опустила голову. Она не судила отца: слишком любила его. И сама знала в Зигмунте эту силу — невероятную, чарующую, подавляющую, которой невозможно противостоять. Силу настоящего мужчины. Силу героя, для которого жизнь — лишь ристалище, где он свершает свои подвиги, не обращая внимания на дам, восхищенно всплескивающих руками. Отец такой же, но ему важно в жизни одно: любовь и восторг Ангелины. А Зигмунт…

Нет, хватит то и дело задумываться и плакать. Судьба решительно сломана!

— Почему вы отправили в Варшаву Адама и остались на станции? — выпалила Юлия, и дальнейший их разговор впрямь напоминал перестрелку, так быстро отвечал Зигмунт и так быстро Юлия задавала новые и новые вопросы. Бессмысленную перестрелку, потому что оба уже истекали кровью, а все не могли остановиться и мучили, мучили друг друга…

— Чтобы поговорить с вами, предостеречь вас.

— Отчего сразу не сделали этого?

— Оставил на утро. Думал, вы уснули. Да и сам уснул: очень устал.

— И ждали Аннусю!

— Возможно.

— Вот как! Возможно! Намеревались утром побеседовать с невестой, проведя ночь с другой женщиной?

— Знаете, Юлия, по-моему, все дело в том, что вы не можете простить мне двух вещей: что я сам не пришел к вам в ту ночь — и что назвал вас именем другой женщины.

Это уже был не выстрел — залп из всех орудий! Самое страшное, что он попал в цель: все так, все правда! Но отвечать следовало столь же разрушительно и бить без промаха:

— Вовсе нет. Не обольщайтесь. Я до последнего мгновения была уверена, что предаюсь любви с Адамом. А вас я не могу простить, что вы отправили меня в Цветочный театр.

— Этот болван Аскеназа получил от меня преизрядную взбучку! — яростно крикнул Зигмунт. — Я вернулся в Варшаву утром и сразу помчался в ваш дом. Он был разрушен, разграблен. Мне понадобилось время, чтобы вспомнить о Богуславе: о ней как-то обмолвился в разговоре ваш отец. Но тут уж я был слишком на виду, началось заседание комитета повстанцев у Лелевеля — я должен, обязан был присутствовать! Единственным из моих людей, попавшихся на глаза, был Аскеназа. Я послал его найти вас, надежно укрыть. Этот пес ничего не понял и притащил вас в свой Театр. Слава Богу, что ему, а главное, этой мерзкой Люцине не взбрело в голову выпустить вас на сцену! Шимон поклялся мне своим Иеговой, что вам не причинили никакого вреда, и он не понимает, отчего вы так внезапно исчезли.

«Может, какой один еврей и продал немножко Христа…» — вспомнилось Юлии. Да. И «немножко Иегову» продал старый лгун Аскеназа. И впрямь крепко боялся он Сокольского. А какая дивная предоставляется возможность сейчас сквитаться со старым христопродавцем и с Люциной! Кстати! Рассказав, что переспала в Театре с «другом детства» Зигмунта — Валевским, она сквитается и со своим свежеиспеченным супругом — раз и навсегда. А уж если припомнит и второго «друга детства», Ржевусского… Ох, да ведь она для этой троицы — всегда лишь какая-нибудь из тех девок, к которым они в Париже втроем ходили за «галантным образованием»! И все это с нею сделал он, Зигмунт! Что же удерживает Юлию не бросить ему в лицо всю правду о себе? Вот это был бы залп! Он разорвал бы Зигмунта в клочки. И уничтожил бы его на месте! А заодно — и ее. Вот именно — уничтожил бы Юлию в его глазах. Почему это ее так заботит? Ведь он в ее глазах — подлец, убийца… лжец.

— Ну, хватит. Пора прекратить эти бессмысленные пререкания.

О, это ведь он, Зигмунт, сказал. Да, Юлия согласна. Пора прекратить.

— Еще одно слово…

— Юлия! Умоляю вас — довольно! Вы вправе негодовать: я навлек на вас столько бед. Но поверьте: с той минуты, как я увидел вас на маскараде, все мои мысли были о вас. Я не разорвал помолвку. Я знал, что мятеж разразится, а потому принужден был отложить сватовство. И, увидев вас с этим мелким подлецом Коханьским, я голову потерял. Должен был с вами тотчас объясниться, но все пошло кувырком!

Он безнадежно махнул рукой, и Юлия с удивлением обнаружила, что видит очертания его фигуры: они проговорили до рассвета. С окон сняты ставни, а в этой хатке, изображавшей церковь, никого: и поп, и дружки, верно, давно ушли. Кони устало ржут у крыльца. Что ж, брачная ночь прошла в упреках — а что теперь?

В висках вдруг так заломило, что Юлия невольно схватилась за голову. Ох, какая боль, какая тяжесть, какая усталость! Ничего уже не хочется — только прекратить всю эту комедию.

— Юлия…

— Ох, да о чем вы? — безнадежно проронила она. — Вам бы все забавляться. Кто может счесть сие венчание действительным?

— Священник настоящий! Венчал нас по истинному православному обряду, — вскинулся было Зигмунт, но Юлия остановила его, резко выставив ладонь:

— А по какому обряду венчались вы с Вандой?

Она не дотронулась до Зигмунта, но он отпрянул так, будто Юлия его ударила.

— С Вандой?! Откуда вы это взяли? Кто…

— Кто мне рассказал? — перебила Юлия. — Да она сама. Ведь вы женились на ней в Кракове, чтобы она помогла вам в убийстве тетки? Вашей тетки! А потом отдали ее Аскеназе, в его Цветочный театр. Нет, в ваш Цветочный театр!

В комнате с каждым мгновением становилось все светлее, а лицо Зигмунта — все темнее, все мрачнее.

— Я все знаю! — торопилась Юлия. — Аскеназа мне все открыл: что он всецело в вашей власти, что если прогневит вас — он пропал! А я бежала потому, что пуще смерти не хотела видеться с вами, так же, как и Ванда. Мы обе спасали от вас: я — свою душу, она — свою жизнь!

— Пуще смерти… — глухо повторил Зигмунт, и Юлии показалось, что он не услышал из ее безумной речи ничего, кроме слов: «Пуще смерти не хотела видеться с вами».

Он стоял перед нею с холодным лицом, хотя сердце его — она знала, чувствовала это всем своим сердцем! — горело яростью.

— Коли так… вы меня в подлецах все время числили… — Зигмунт говорил задыхаясь. — Коли так, нам и говорить не о чем!

Он резко зашагал к двери, а Юлия тупо глядела ему вслед.

— Наш брак недействителен! — жалобно вскрикнула она в прямую, удаляющуюся спину.

— Не обольщайтесь! — ответила спина. — Я был крещен в двух церквах: православной и католической. Вот и с Вандою… — Зигмунт подавился, выговорив это имя, — я вполне мог венчаться в костеле, а с вами — по православному обряду. К тому же только вам известно мое настоящее имя. Но уж никак не Ванде… — Опять этот клекот в горле. — Она и не подозревает о нем… И о том, на что я способен!

Тут Зигмунт наконец обернулся:

— Я сейчас еду в свой полк. А вы, сударыня, извольте проследовать в Клешев, где теперь наша ставка и где я снял для вас дом. Прощайте.

Он вышел. Прозвучали за окном отрывистые голоса, потом застучали копыта… Осторожно приотворилась дверь, просунулось робкое голубоглазое лицо, взглянуло на Юлию:

— Чего изволите приказать, барыня?

Юлия не знала. Да и знай — не могла бы говорить. Она чувствовала себя так, будто для забавы решила попробовать, каково это: сунуть голову в петлю, — и попробовала, да невзначай сшибла табурет…

24

МОЗЕЛЬСКОЕ БЛАГОРОДНОЕ ВИНО

Первое, что сделала Юлия, обосновавшись в Клешеве, это уволила кухарку — пригожую молодичку, исполняющую и обязанности горничной. Антоша на приказ барыни вытаращил глаза: «А барину Ката была по нраву!», но Юлия не удостоила его ответом и не стала уточнять, что он имеет в виду. Наверное, такая румяная, пышная бабенка, чем-то схожая с приснопамятной Аннусей, и впрямь пришлась по нраву Зигмунту! Потому и была уволена. Впрочем, может быть, речь шла только о том, что Ката прекрасно стряпает. Но Юлия не хотела разбираться, хотя создала себе множество неудобств: непросто было найти замену в этом польском местечке, взбудораженном войной и неизбежным поражением мятежников! Она испытывала странное, мстительное удовольствие, поступив хоть в этом вопреки Зигмунту, но, покушавши два дня Антошиной стряпни, велела все же приискать новую кухарку: мало, что сердце от ревности и тоски дочерна выгорело, так еще и есть подгорелое да сырое?!

Стряпка, пришедшая внаем, сперва даже напугала Юлию своим безобразием: пожилая девушка, высокая, худощавая, нескладная, угрюмая, она носила черный платок, закрывающий пол-лица, но все же не скрывавший замусоленной повязки на глазу: еще в детстве, по ее словам, пьяный отец ударил в глаз так, что он вытек. Впрочем, это Юлии поведал Антоша, а перед ней Баська (так звали новую кухарку) стояла столб столбом, ежели столбы умеют так сильно потуплять голову, мять в руках край платка и мычать нечто невразумительное. Однако щи да кашу сварила она отменно, и Антоша, призванный Юлией для совета, согласился, что это хорошо, Баська вполне достойна сменить Кату. При этом вид у него был какой-то нерешительный, а бормотанье: «Что скажет барин?» — то и дело доносилось до Юлии. Вспомнив, с каким испугом Антоша глядел на Баську, Юлия решила, что денщик боится прогневить Зигмунта, когда тот обнаружит в доме этакое страшилище. Ему, бедолаге, было невдомек, что именно внешность оказалась самым сильным доводом в пользу новой кухарки! Достаточно того, что Юлия принуждена делить своего мужа с другой законной женой, чтобы еще терпеть в поле его внимания других женщин.

Вообще говоря, больше всего ее теперь интересовало, который из двух браков Зигмунта наиболее правомочен. Оба венчания были тайными, однако ежели Ванда первенствовала по времени, то Юлия и вправду знала истинное имя своего супруга. Понятное дело, для католиков истинной женой Зигмунта была бы признана Ванда, ну а православные, наверное, приняли бы сторону Юлии. Ах, ежели бы еще она не знала так хорошо своей предшественницы: ее ума, обаяния, силы и страсти! Ежели б не ревновала так безумно — в то же время скрытно тоскуя по Ванде! Иногда ей отчетливо слышался ее голос в коридорах, на кухне — Юлия бежала туда, понимая, что это морок, — а там или Баська болтала с молочницей или поломойкой, а чаще вовсе никого не оказывалось. Да и откуда здесь взяться Ванде! Добралась, верно, до своего Кракова и знать не знает, что ее супруг, грозный, красивый и опасный, как ловчий сокол, женился на другой. А вот любопытно: согласился бы отец Юлии на все затеи Белыша так же безоговорочно, когда бы проведал о его первом, тайном браке? А главное, об убийстве тетки? Уж, наверное, нет. А впрочем, кто знает этих мужчин с их непостижимой солидарностью! Юлия теперь ни в чем не была убеждена. А прежде всего — в себе.

Она всегда любила сказки больше игрушек. Игрушки своей безусловной покорностью раздражали ее, а в сказках было то, что Юлию более всего поражало: невероятность совпадений. Потом она именно этим наслаждалась в любимых романах. В них все происходило как бы случайно: случайно кавалер де Грие увидел Манон. Случайно Навзикая нашла Одиссея. Случайно Ромео оказался на балу в доме Капулетти, где увидел Джульетту, а Себастьян случайно забрел во дворец Оливии. Судьба изначально давала каждому свободу выбора: оглянуться или нет, пойти в том направлении или в этом, ну а потом вмешивался, подобно злокозненному Яго, укравшему платок Дездемоны, тот самый случай — и остальные совпадения начинали нанизываться сами собой. Но когда, от какого мгновения пошла нанизываться незримая, неразрывная цепь ее судьбы? Когда она отправилась в «Вейску каву»? Когда Адам с ее помощью решил улизнуть из Варшавы в ночь мятежа? Или когда Зигмунт не отправился к своей нареченной выяснять отношения, а уснул, сморенный усталостью и ожиданием непорочной Аннуси? Или все началось гораздо раньше, еще в Париже, когда молодые сослуживцы Аргамаков и Белыш не то в шутку, не то всерьез помолвили своих малых детей? Ну, если так рассуждать, то можно добраться и до прабабки Елизаветы и ее отчаянных приключений!

Словом, чем более она размышляла, нервничала, негодовала на судьбу, на себя и на Зигмунта (прежде всего на него!), тем более возвращалось к ней прежнее смирение, давшее было изрядную трещину, когда она узнала своего жениха. Неотвратимость их с Зигмунтом брака была явной изначально, а то, что он свершился столь сверхъестественно, было всего лишь неизбежным и вполне соответствующим звеном в той цепи невероятных совпадений, коими и определялись все их отношения. Ах, как по-новому теперь вспоминала Юлия ту встречу на почтовой станции, и изумление Зигмунта, и свой трепет, и слова гадалки-вещуньи!.. Словно бы сама судьба на миг приняла ее облик и, в насмешку над жертвой, приоткрыла свои грядущие козни! Но как тогда гадание окончилось венчанием, так и теперь — жизнь Юлии после сего знаменательного события словно бы затопталась в нерешительности на некоем перепутье, и будущее было сокрыто от нее завесой темной — как никогда раньше темной!

А стоит ли вообще пытаться приподнимать ее и мучиться тем, что было прежде, до нее? До их несчастной любви и венчания — каким бы оно ни оказалось? Если бы ее отец и мать задались целью копаться в прошлом друг друга — о, они с ужасными оскорблениями разбежались бы в разные стороны, а это для обоих было бы смерти подобно. «Прошлое ненаказуемо!» — не раз говорил отец, и эта спасительная мудрость сейчас осенила и успокоила Юлию. Тем более — что там у Зигмунта? Распутство, убийство, тайный брак с Вандой? Но все это уравновешено распутством Юлии, и убийством Яцека, и бегством с Адамом — человеком, который оказался настолько для нее безразличен, что она и слезы над его трупом не уронила. Так что, говоря по совести, не ей судить Зигмунта, ведь он был прав: до сих пор она не может простить ему этой последней роковой обмолвки: «Аннуся! Милая моя Аннуся!», до сих пор кровь кипит от ревности, а сердце волнуется завистью. Но что ж, бывает. Терпи. Такая судьба. Пора перестать терзаться прошлым — лучше подумать о будущем: о совместной жизни после войны, когда им придется залатывать множество прорех и восстанавливать нарушенное… дай Бог, чтобы все оказалось восстановимо!

Вот уже и сейчас — верно, крепко обижен был ею Зигмунт, если ни разу ни единого письма не прислал. Хотя Антоша каким-то образом всегда знал, где он и что с ним. Знал, например, что супруг Юлии со своими отрядами лихо в сражениях отличался, и где ни встречался с неприятелем, везде его колотил, тем более — в победоносном деле под Остроленкою, и был удостоен особенной признательности командующего. Заодно Юлия узнала, что граф Дибич-Забалканский вполне восстановил этой победою свою подорванную прежними нерешительными действиями репутацию и теперь, после некоторой рекогносцировки и отдыха в Пултуске и Клешеве, намеревался продолжать боевые действия по всему фронту, оттесняя мятежников к западным границам.

Юлии неловко было выспрашивать денщика — приходилось довольствоваться тем, что он сам расскажет, и чуткий Антоша, верно, сам стыдился, что вести столь скупы. А потому он с особенным, счастливым выражением лица как-то раз примчался к Юлии и сообщил, что от барина получена посылка.

— А письмо? — не сдержавшись, спросила Юлия.

Антоша покачал головой, жалобно глядя на барыню, и эта жалость все понимающего слуги сразила ее. Она-то может сколько угодно лелеять в своей душе готовность к смирению и примирению, но что же молчит Зигмунт? Зачем он женился, в конце концов, — чтобы всегда пребывать во взаимной неприязни?! Но тут же Юлия себя одернула: чего задираться? Прислал же гостинец… Но, раскрыв корзину, она была изумлена странностью сего гостинца. Там оказалось платье — необыкновенной красоты и прелести муаровое платье с атласными ленточками и бантами, сшитое словно бы на Юлию. Во всяком случае, так ей показалось на глазок, ибо эту красоту надевать на себя решительно не хотелось: платье оказалось черным, а если и был цвет, который ей решительно, просто-таки яростно не шел, так это черный. Она его и не носила никогда — разве что по случаю чьего-нибудь траура, из приличия. По счастью, в их семье пока не было повода к ношению черного, ибо даже Елизавета с Алексеем завещали траура по себе не надевать. Но это ладно! В конце концов, к платью можно было пришить какой-нибудь беленький воротничок, чем-то оживить его — ведь это было и взаправду красивое, нарядное, даже роскошное платье, не то что простенький наряд Юлии, сшитый местной портнихою из чудом раздобытого синего тарлатана! В таком платье можно было ощутить себя настоящей дамой… Но оно не было новым — оно было с чужого плеча, да настолько явно… Где его взял Зигмунт? Купил у кого-то? Нашел в брошенном доме? И то, и другое вызвало у Юлии дрожь отвращения. Лучше бы он прислал ей денег: тогда она что-нибудь придумала бы, ведь в Пултуске были лавки, можно бы что-то отыскать. Но прислать ей чужие обноски, словно она всего лишь побродяжка, которой за ее тело можно заплатить красивой тряпкой и стаканом вина… Вернее, бочонком вина, потому что второй частью посылки был изрядный бочонок. Доставивший корзину посыльный (Юлия его не видела, а Антоша со слов кухарки передал, что приезжал какой-то жмудин [67]) уверял, что это — очень хорошее вино, мозельское, и барин прислал его для увеселения барыни.

Весь опыт пития вин, настоек, наливок и прочего алкоголя у Юлии сводился к застолью у Жалекачского, после коего у нее разламывалась голова, и к употреблению зулы — о последствиях сего она старалась не вспоминать. Конечно, Зигмунт не мог этого знать и, наверное, искренне желал доставить жене удовольствие посылкою. Но Юлия не могла заставить себя притронуться к этим подаркам. Бочонок она отдала возрадовавшемуся Антоше, а платье как было с обидою брошено на кровать, так там и валялось, источая сладковатый аромат чужих духов.

Все дело было, конечно, в этом запахе: душноватом, чуть-чуть как бы потном… соблазнительном и отталкивающем враз. Юлия сидела, сидела у стола под свечкою, десятый раз перечитывая чудом оказавшийся здесь растрепанный «Русский вестник» за 1812 год — свою единственную радость, но сосредоточиться так и не могла: право, такое ощущение, будто на ее кровати по-хозяйски развалилась какая-то наглая особа — еще одна, вторгшаяся в их с Зигмунтом отношения. В конце концов Юлия рассердилась на себя: да ведь в том-то все и дело, что она ревнует Зигмунта к этому платью… или платье — к Зигмунту? Ну не платье, разумеется, а ту, которая носила его прежде! Может быть, она сняла его и сказала: «Ты говорил, твоя жена, бедняжка, живет в какой-то дыре? Ну так отправь ей это платье — ведь у меня их десятки! А вот это я никогда не любила. Я носила его в знак траура по мужу, но теперь у меня есть ты — и мой траур кончился». Да, она вполне могла так сказать, стоя при этом перед Зигмунтом в корсете или даже без него, в одной батистовой рубашке и панталонах с разрезом в шагу, которые даже не нужно снимать, когда невтерпеж отдаться любовнику… Но лучше снять и предстать перед Зигмунтом обнаженной, с готовностью изогнувшейся, раздвинувшей бедра, источающей запах желания…

Юлия сердито вскочила, обнаружив, что соски ее натянули платье на груди, а лоно наполнено влагою ожидания. Она тосковала по Зигмунту, она хотела его до изнеможения! Ну что за чепуха, что за нелепица! Единожды слюбиться с мужчиною — и потерять от него голову, предаться ему душою и телом, жить вечной страстью к нему! Это родовое проклятие, Юлия знала. Так было и с Елизаветой, и с Марией, и с ее матерью — они годами ждали новой встречи с возлюбленным; с первого мгновения отдав себя во власть любви, терпеливо ждали осуществления своей мечты.

Почему-то при воспоминании о своих предшественницах Юлии сделалось легче. Она была одной крови с ними, и они не смотрели осуждающе, обратившись с годами из легкомысленных девушек в невинных старушек, а улыбались ободряюще: «Жди! Надейся! Сражайся за него и с ним! Одолей его! Он — твой!» И, улыбнувшись в ответ на их незримые улыбки, Юлия выглянула за дверь и кликнула Антошу — убрать платье. Ей до него и дотронуться-то было противно!

* * *

Никто не отозвался на ее зов, и это удивило Юлию: предполагалось, что Антоша сейчас услаждается на кухне мозельским и угощает Баську. Или пошел к своим приятелям — разделить с ними удовольствие? Но где же тогда кухарка?

Юлия выглянула из комнаты, прошла по коридору.

В кухне потрескивала свеча. Антоша сидел у стола, подпершись кулаком, и словно бы грезил наяву: глаза были открыты, но дозваться его оказалось невозможно. Юлия долго трясла его за плечо, но добилась только того, что Антоша рухнул головою на стол и закрыл глаза: верно, теперь и впрямь уснув.

Бочонок стоял на столе, источая кислый запах. Вот и верь после этого романам, уверявшим, что мозельское — благороднейшее из вин! Бражка, прокисшая бражка! Право же, вишневая наливочка пахнет куда лучше.

Махнув на Антошу рукой, Юлия взяла свечу и пошла к себе, но за поворотом коридора столкнулась с Баськой, которая испугалась, словно увидела призрака: даже пробормотала сквозь зубы «Lanetur» [68].

Юлия обрадовалась: единоборство с платьем все же удастся свалить на другого! Она велела Баське идти следом, но кухарка уже увидела спящего за столом Антошу и проговорила, по своему обыкновению, неразборчиво — словно бы перекатывая во рту камушки:

— Что-й то с ним, пани?

— Вина сверх меры выпил, — передернула плечом Юлия. — Он тебя не угостил?

— Да я тут… отлучалась по нужде, — застенчиво сообщила Баська.

— Очень кстати, — сухо сказала Юлия. — Ну, пускай он спит, пошли, поможешь мне.

Она открыла дверь к себе и, указывая отрывистым жестом на кровать, брезгливо молвила:

— Убери его! — И тут же увидела, что кровать пуста. На ней ничего не было, никакого платья.

— Чего изволите? — тупо спросила Баська.

— Где же?.. — столь же тупо проговорила Юлия и осеклась, потому что Баська пронзительно вскрикнула, повернувшись к окну. И Юлия испустила такой же вопль, увидев свое платье как бы стоящим на фоне блекло-светящегося окна… но в то же мгновение она разглядела, что его держит в руках, как бы прикрываясь им, какой-то человек.

— Ты что… — Недоуменно начала Юлия, но Баська оказалась проворнее: она с визгом кинулась на неизвестного, выставив руки вперед. Человек отпрянул, однако Баська успела толкнуть его так сильно, что он вывалился вверх тормашками наружу.

Юлия и моргнуть не успела, а Баська уже захлопнула створки окна и повернулась:

— Двери! Двери заприте!

Юлия послушно кинулась к двери, но, сколько ни тянула ее к себе, никак не могла закрыть, словно что-то мешало. Она сердито поглядела вниз да так и ахнула, рассмотрев в полутьме огромную, обутую в сапог ножищу, просунутую между дверью и косяком.

— Антоша… — шепнула в робкой надежде, тотчас поняв, что напрасно: большое бородатое лицо смотрело на нее сверху, поблескивая зубами в победной ухмылке.

Юлия оцепенела. Самое ужасное было в том, что она смогла сообразить: тот, выпавший за окно, не поспел бы прибежать так быстро — значит, незваных гостей двое. Грабители? Дай Бог, если так!

— Матка Боска! — воскликнула рядом Баська, подбежавшая на подмогу барыне, и так налегла на дверь, что разбойник с воплем выдернул ногу, и женщинам удалось прихлопнуть дверь и даже защелкнуть щеколду.

— У меня есть пистолет! — радостно вспомнила Юлия и метнулась было к сундуку, где держала всегда заряженное оружие, но тут же тяжелый топот за дверью подсказал ей, что сие ненадобно: разбойник испугался одной угрозы и бросился наутек.

Юлия поглядела на свою храбрую соратницу. Баська стояла, в ужасе воздев руки, и что-то бормотала, мешая русские и польские слова.

— Ну спасибо тебе от всей души, — ласково сказала Юлия. — Экая ты проворная да сильная! Я было намеревалась спросить у этого, — она кивнула на окошко, — что он делает в моей комнате, а ты вмиг все поняла — и р-раз! — Она нервически хохотнула. — Уж и не знаю, как благодарить тебя. Жаль, украли платье — я б его тебе отдала. Но ничего: вот пришлет муж денег — отдарю за храбрость твою.

— Прешпрашем, пани, — застенчиво и еще более косноязычно, чем всегда, промолвила Баська, оправляя платок. — Не надобны мне злотые. Может, словечко доброе обо мне когда-нибудь молвите — его и довольно.

* * *

Юлии было до смерти страшно выходить из комнаты, однако одолевало беспокойство об Антоше: не пристукнул ли его, спящего да беспомощного, озлобленный неудачей грабитель?

Держа наготове пистолет, они с Баськой с величайшими предосторожностями отомкнули дверь и, крадучись, вышли в темный коридор. Свеча Юлии погасла еще в сражении, но в кухне тлели угли в печке, и в их мерцании Юлия с ужасом увидела, что Антоша лежит под лавкою недвижим.

Кинулась к нему, затормошила, ощупала — нет, он был вполне жив и даже не ранен, но то ли погружен в глубокий обморок, то ли в беспробудный сон.

— Да его хоть ножом режь — не добудишься. Сколько же это он выпил?! — с почти суеверным ужасом прошептала Баська. — Не меньше пяти гарнцев!

— Да нет, едва ли, — презрительно усмехнулась Юлия. — Бочонок-то всего таков, а когда первый раз подходила, он почти полон был.

Она задумчиво свела брови: а и впрямь — вино тогда плескалось почти у краев. Неужели Антоша свалился с одной кружки? Как ни мало понимала Юлия в винах, она все же знала: мозельское — не самогон, влет не бьет. Если только это и впрямь мозельское. Вспомнился кислый бражный запах…

— Баська, а ну-ка понюхай, что в бочонке, — приказала Юлия. — Как тебе покажется эта гадость?

Баська неуклюже обернулась, шаря вокруг единственным глазом, и переспросила:

— Чего изволите?

— Да бочонок же! — нетерпеливо повторила Юлия. — С вином! Где он?

Баська испуганно замотала головой:

— Я не брала, вот как Бог свят!

— Да я и не думала на тебя, — с досадой отмахнулась Юлия. — Когда мы с тобой пошли ко мне, он вот здесь стоял! — Она стукнула кулаком по столу. — А, понятно! Его, верно, грабитель утащил. Ну… ну и на здоровье! Дай Бог ему поскорее хлебнуть сего зелья! — Она злорадно засмеялась, но тут же удивленно уставилась на Баську, которая вдруг начала креститься, да так размашисто и торопливо, словно отгоняла не чертей, а мух:

— Ты чего?

— Ой, пани, ясная пани! — дребезжаще прошептала Баська, кособоча голову, чтобы взглянуть на Юлию зрячим глазом. — Ой, пани! А кабы вы… кабы вы…

— Да полно тебе солому жевать! — вспыхнула Юлия. — Если бы да кабы — во рту бы выросли грибы! Говори толком!

Но Баська все крестилась да крестилась, с ужасом выпялив на Юлию глаз, и не проронила более ни слова, предоставив ей самой додумывать, что могло статься, кабы она и впрямь хлебнула сего вина…

25

БАННЫЙ МОРОК

Замолвить доброе слово за Баську Юлии привелось куда раньше, чем она предполагала. На другой день после ночных происшествий, ближе к закату, к ней явился штабс-капитан Добряков. Юлия видела его еще прежде, в Варшаве, но коротко знакомы они не были. Теперь же она знала только, что Добряков — один из адъютантов фельдмаршала Дибича, вчера разместившего свою ставку в Клешеве, как и предсказывал Зигмунт. Добряков принес письмо от князя Никиты (Юлия еле удержалась, чтобы тут же не сломать печать, не впиться взглядом в знакомые, наклонные острые строчки) — в качестве рекомендации, поскольку главным делом его оказалось просить Юлию отпустить свою кухарку в услужение к главнокомандующему.

— Поверите ль, сударыня, — устало признался Добряков, — я с ног сбился, обходя дома и уговаривая женщин пойти в дом фельдмаршала! Его высокопревосходительство чистоплотен, как кошка, а потому с юности не терпит при себе мужской обслуги. Дом, в котором мы стали, запущен донельзя, хоть и весьма удобен своим расположением. Денщики вымыли, вычистили, что могли, но его высокопревосходительство чувствует себя неуютно. Повар у него свой, еще с Балканской кампании, но та рубанина, которую он подает, чрезвычайно тяжела для желудка. Подобно Фридриху Великому, главнокомандующий любит хороший стол, но сейчас ему приходится есть всухомятку, не вовремя. Его высокопревосходительство часто страдает… — Добряков деликатно повел бровями. — Поверьте, графиня, я прошу как о милости…

Он едва ли не моляще вглядывался в лицо Юлии, а ее в тот миг занимало лишь то, что ее впервые назвали по титулу мужа — графинею, а не княжной, как прежде. И отец надписал свое письмо так же: «Графине Белыш-Сокольской…»

— Да! — встряхнулась она. — Так вы говорите, здешние женщины отказываются? Но почему? И разве вы не можете им приказать?

— Ну не под ружьем же их вести? — пожал плечами Добряков. — Воевать с женщинами!.. Они стоят на своем неколебимо, и у меня сложилось впечатление, будто они чего-то боятся. Какой-то могилы или кого-то из могилы.

— Привидения? Вурдалака? Упыря? — расширила глаза Юлия в предвкушении чего-то необычайного.

— Да вы надо мной смеетесь! — надулся, как мальчик, Добряков. — Лучше скажите: кухарка ваша — она какова?

— Готовит отменно, — честно сказала Юлия. — К тому же я ей кое-чем обязана. Только вы ее не захотите, — сочла нужным предупредить она.

— А что такое? — насторожился Добряков.

— Да… — Юлия замялась. — Ну сами увидите.

Позвали Баську, и тут Юлия испытала небольшое потрясение. Конечно, повязка по-прежнему прикрывала глаз; вдобавок, еще одна поддерживала челюсть («Зубы ноют!» — страдальчески промычала Баська), однако платочек, укутывающий ее голову, оказался белоснежным, а пестрядинное чистенькое платьице облегало фигуру, которую под прежними лохмотьями невозможно было и предположить. Словом, вид у Баськи, особенно если не глядеть на лицо, которое, впрочем, она по обычаю держала потупленным, был вполне респектабельным, и Добряков вздохнул с явным облегчением.

— Пойдешь со мной, — сказал он приветливо. — Будешь служить на кухне его высокопревосходительства.

— А барыня… барыня что скажут? — проблеяла Баська еще более косноязычно, чем всегда.

— Делать нечего, — ответила Юлия. — Я тебе заплачу, да и там не оставят внакладе.

— Фельдмаршал щедр с прислугою, — подтвердил Добряков, и Баська в ответ промычала что-то радостное, комкая край передника.

Юлия еще хотела сказать, что очень ей признательна за вчерашнюю храбрость, но при Добрякове говорить об этом почему-то не хотелось, так что она лишь расплатилась с Баською весьма щедро, а затем та в два счета собрала свой сундучок и пошла вслед за Добряковым к просторному дому в полугоре, где остановился главнокомандующий. А Юлия тотчас забыла и о ней, и о Добрякове, и о Дибиче, распечатав кругом исписанный листок — письмо отца.

«Ненаглядная моя дочь! — писал князь Никита. — Спешу тебе сообщить, что известие о нашей встрече и о последующих событиях уже отправлено твоей матушке, и в самом скором времени ты получишь от нее весточку. Мне, разумеется, было бы спокойнее, чтобы ты и сама теперь же отправилась в Любавино. Все-таки война, и беспокойство о тебе терзает меня непрестанно. Множество добрых людей погибло, и враг еще не сокрушен, хотя успехи наши на всех фронтах неоспоримы, и скорое взятие Варшавы неизбежно. Пламенная во всех русских любовь к Отечеству произвести может чудеса. Скажу, повторяя великого Державина: «О Росс, о род великодушный, о твердокаменная грудь!»

Я встретился с твоим супругом и постарался убедить его в том, что тебе лучше уехать в Россию, а не жить на биваках, тем паче, что видитесь вы крайне редко. Александр Иванович обещал подумать и намерен в самое ближайшее время, а точнее, 28 числа сего месяца, ежели не произойдет непредвиденного, наведать тебя, чтобы обсудить ваши намерения…»

Тут Юлия даже лоб наморщила, пытаясь уразуметь, кто такой Александр Иваныч, но потом вспомнила роковые слова: «Венчается раб Божий Александр-Сигизмунд рабе Божией Юлии…» и сердито покачала головой. Для нее он всегда останется только Зигмунтом, и по-прежнему в том имени — свист клинка, извлекаемого из ножен, и ни звука нежности.

«Полагаю, ты и посейчас еще пребываешь в недоумении относительно моей суровости и поспешности в вопросах твоего брака, — читала она далее и от всей души соглашалась с отцом. — Я никогда не доверял бумаге, а потому и сейчас не стану объясняться, но ты, зная мою всегдашнюю к тебе родительскую любовь, должна верить: все, что я совершал, я совершал из любви к тебе, моя дорогая, единственная дочь! Ты отрада моего сердца, счастье твое для меня превыше всех благ мира! Твое и твоей матушки! Жизнь есть нагромождение роковых недоразумений, которые частенько отвращают друг от друга любящие сердца, а посему души, созданные друг для друга, соединяются, увы, так редко! Мы с твоим нареченным женихом сделали все, что было в наших силах, дабы ты миновала горькую юдоль потерянного счастья.

Но пора проститься. Как ни много сказано, истинный смысл свершившегося способна приоткрыть тебе лишь сама жизнь — и время, кое всех усмиряет. Помни, кто отныне твой заступник, и не выходи из его воли! Сие будет лишь ко благу! Да пребудут с тобой мои благословения! Защити Бог Отечество — и тебя! Твой любящий отец князь Никита Аргамаков.

P. S. Не передаю поклонов графу Александру, ибо надеюсь сам свидеться с ним в самое скорое время».

«И в очередной раз дать ему убедить меня, что я действовал исключительно для счастья моей ненаглядной дочери», — сложив письмо, мысленно докончила Юлия.

Да, крепко обратил Зигмунт отца в свою веру! Бог им обоим судья! Сделанного уж не воротишь, но что, интересно, сказал бы рассудительный князь Никита, узнав о поношенном платье, присланном в подарок, о вине, после коего Антоша все еще валяется пластом, полубесчувственный?

И Юлия вновь представила, что случилось бы, когда б она «не вышла из воли» супруга, а приняла его подарки? Она видела, как лежит, облаченная в это злополучное платье, погруженная в крепкий сон, не видя, не зная о злодеях, явившихся ночью… Не чувствуя ничего, вполне покорная надругательству и даже убийству!

Что произошло? Роковая случайность? Одно из тех недоразумений, которые, по словам отца, губят людские жизни? Или чей-то злобный умысел? В случившемся было что-то нарочитое, почти театральное, дешевое! Юлию передернуло, будто по руке таракан пробежал, мелко перебирая лапками.

Она подошла к окну. Запущенный сад с трех сторон окружал дом. Ветки малины, свободно раскинувшиеся в тенистой прохладе сада, уже усыпанные тугой зеленой завязью, врывались в открытые окна.

Сквозь частые деревья сквозила черная покосившаяся банька, дальше стояла изгородь, позади тянулись поля ржи и овса. За ними шел лес. В стороне светился глубокий Нарев. Настала вечерняя заря, и Юлии было слышно, как гонят домой скотину: пастух играл на рожке, хлопал бичом; рыжеватое облачко вилось над тем краем сада, где он соприкасался с улицей: коровы да козы поднимали пыль. Говор, шаги, клохтанье кур, собачий лай долетели до Юлии — и вдруг все затихло, только слышался в воздухе неопределенный шорох, как бы дыхание природы. На небе пылала заря, и Нарев сверкал в заходящем солнце, как золотисто-пурпурный плат.

Юлия стояла недвижимо. Какой мир, какая тишь! Ничто не заботит эту красоту, величаво отходящую ко сну: ни война, ни холера, бродящая из села в село, вспыхивающая то в польской, то в русской армии, ни эти самые «недоразумения»… Юлия все глядела в сгустившуюся тьму, все слушала тишину, и скоро ее, как и уснувшую округу, уже ничего не тревожило… Кроме одной фразы из письма отца: «…и намерен в самое ближайшее время, а точнее, 28 числа сего месяца, наведать тебя…»

28 мая наступало послезавтра. Что ж, получается, что послезавтра приедет Зигмунт?!

* * *

«Ежели не произойдет ничего непредвиденного», — вот что еще было в письме отца. Понятно — ведь Зигмунт в войске и неволен в себе. Однако Юлия гнала от себя эту мысль, когда на другой день с самого утра начала, а на следующий день продолжала мыть, чистить, обметать паутину в своем доме, готовя его к приезду супруга. Отродясь ей не приходилось делать ничего подобного, однако отсутствие сноровки с лихвой возмещалось усердием.

Она и сама не знала, с чего так убивается?! Не для того же, чтобы порадовать Зигмунта, вот еще! Но нестерпимо было для ее гордости, ежели бы он застал ее в пыли и беспорядке, обиженную и униженную! Она должна была встретить его победительницей, хотя какая уж победа в том, чтобы стекла сверкали, пол был выскоблен добела, а кругом стояли в кувшинах полевые цветы, Юлия и сама толком не понимала. Она знала только, что это нужно, нужно!.. И как вставала с рассветом, так и не присаживалась ни разу, потому что от Антоши по-прежнему пользы было мало. Юлия отправила его топить баню — он ушел на подгибающихся ногах и приполз часа через два, чтобы заплетающимся языком сообщить, что баня вовсе обрушилась, и он там лишь «угорел попусту».

Юлия, которая все это время довольствовалась мытьем на кухне, в лоханях, едва не зарыдала от разочарования. Ей так хотелось вволю попариться и промыть волосы до скрипа, до золотого игривого блеска! Так хотелось!.. Она с изумлением призналась себе, что весь этот сабантуй затеяла лишь для того, чтобы создать приличную рамку для своей красоты, которую вернет себе после купанья в травяных душистых отварах! Чтобы предстать перед Зигмунтом прекрасной, неотразимой, душистой, прельстительной!.. Она хотела соблазнить его, наконец-то призналась себе Юлия — и так почему-то расстроилась этому открытию, что не бросила уборку лишь потому, что ничего никогда не делала наполовину. Однако ей надо же было с кем-то расквитаться за свою слабость перед этой несусветной любовью! Под рукой оказался зеленоватый Антоша, по вине которого Юлия теперь не встретит мужа несказанной красавицей, а потому она с наслаждением прогнала денщика с глаз долой, наказав лучше не попадаться барину. Антоша, который до смерти боялся хозяина и знал, что грех — на нем, счел себя не обиженным, а даже счастливым, и убрался Бог весть куда так скоро, как только несли его подгибающиеся ноги. Юлия же с остервенением завершила уборку, а когда взглянула на себя в зеркало, поняла, что лучше утопиться в реке, чем появиться в таком виде перед Зигмунтом.

На счастье пришла молочница, пани Зофья, которая была еще поутру и с охотою взялась сварить для «пана барина» щи (поразить мужа своим поварским искусством Юлия бы очень хотела, но решила не рисковать). Зофья притащила горшок со щами, засунула в печь — допревать, развязала узел с добрым окороком, караваем, маслом и яйцами вкрутую, выкатила на стол десяток прошлогодних еще, привялых яблок и, отдышавшись, спросила, отчего так грустна ясная пани в столь счастливый день.

Ясная пани поведала добродушной польке свою печаль — и…

— Да Боже ж мой! — воскликнула Зофья, хлопнув себя по сдобным бокам. — Да этому горю я вот как помогу! В два счета! Мы нынче как раз топили с утра баню, жару еще и теперь довольно. О любую пору, как будет угодно пани, милости прошу, окажите честь! Я и щелоку приготовлю, и мыльце у меня есть маленькое — от старых времен. Милости прошу!

Вот так и вышло, что уже в сумерки, разделавшись, наконец-то, с хозяйством, Юлия пробежала с узелком под мышкой через сад пани Зофьи, заросший беленой, крапивой да куриной слепотой, и затворила за собою дверь баньки.

* * *

Бог ты мой! Да она ведь чуть ли не год не мылась в бане — все ванны да какие-то чаны, да жалкие лохани, ну а в такой, черной — вообще с тех предавних времен, когда как-то раз упросила няньку Богуславу взять ее с собой попариться! И как всегда при воспоминании о Богуславе сердце так заболело, так начала угрызать совесть, что она даже губу прикусила! Каков ни страшен был Яцек, он для старухи оставался единственной родней, а она-то что сделала для своей любимой няньки! Дай Бог, чтобы Богуслава не возвращалась в мятежную Варшаву и не узнала!.. Никогда не узнала! И в очередной раз подумала Юлия, что ей не за что укорять мужа: они квиты! Они воистину два сапога пара в своем нерассуждающем стремлении сметать с пути все преграды… Нет, надо все начинать сначала, с новой, чистой страницы! Такой же чистой, какой вскоре будет и она сама!

Обмылочек пани Зофьи и впрямь лежал здесь с весьма старых времен, может, с последнего раздела Польши, такой он был заскорузлый, засохший, неподатливый. Юлия всю себя исцарапала, пока он не стал пригоден к делу. Но скоро она сделалась розовая и благоухающая, волосы скрипели от чистоты, а душа словно бы тоже отмылась и открылась надежде на счастье. Юлия чувствовала себя, как невеста накануне первой брачной ночи, а потом смущенно подумала, что нынче и впрямь может сбыться у них с Зигмунтом ночь счастья. У нее пересохли губы, когда она представила, как это будет — целовать его, желать его, отдаваться ему. Ладони запылали, вспомнив мраморное, теплое, шелковистое совершенство его тела, и она решила, что сегодня в их спальне не будет обманщицы-тьмы. Юлия зажжет все до одной свечи и будет смотреть в глаза своего любимого, увидит его красоту и мужскую мощь и вдоволь наглядится и нацелует его заветное, сладостное орудие, прежде чем оно войдет в ее тело… И тогда Зигмунт тоже увидит ее глаза, и страсть, и любовь к нему — эту невероятную любовь, от которой она изболелась, исстрадалась вся! Но нет, теперь страдания позади, подумала Юлия, торопливо одеваясь в чистое и жалея только, что нет у нее ослепительно-прекрасного платья, чтобы явиться перед Зигмунтом во всем блеске и сразу же поразить его в самое сердце! Влажные волосы она свернула в узел и небрежно заколола на затылке, зная, как ей идут кудряшки, выбившиеся из прически и своевольно играющие надо лбом.

Ну, с Богом! Она толкнула дверь, но та, верно, от пара, разбухла и не желала отворяться. Юлия еще потолкала ее, потом положила мешавший узелок на лавку и налегла что было сил. Потом взяла эту лавку и стала тыкать ею в дверь, как тараном, но добилась только того, что старая лавочка развалилась на куски… а дверь осталась непоколебимой. И она еще что-то делала, билась, рвалась, дергалась, и прошло немало времени, прежде чем она поняла, что дверь не заклинило, что она просто заперта! Ее кто-то заложил или подпер снаружи.

Не передать словами, как разозлилась Юлия на этого глупца, на этого пустоголового озорника, который посмел отдалить минуту ее встречи с Зигмунтом! Кинулась к окну — нет, это скорее оконце, туда лишь рука просунется! Высунула руку, помахала, надеясь привлечь чье-то внимание, но комары-кровопийцы тут же налетели на легкую поживу, и Юлия с отвращением отдернула руку! Она боялась комаров, услышав как-то пословицу: «Кто его убьет, тот человечью кровь прольет!» Она начала кричать, но лишь сама оглохла от своих криков, которые и на шаг не отлетали от баньки, не в силах были пробиться сквозь заросли старого сада. Поздно уже, все спят. Тишина стояла вокруг, только непрерывно гудел вечерний хор лягушек. Никто не знал, где Юлия, где ее искать. Самая ранняя пора, в которую кто-то ее хватится, — это поутру, когда пани Зофья принесет молоко и узнает от Зигмунта, что его жены всю ночь не было дома.

Зигмунт! У Юлии перехватило горло. Зигмунт, наверное, приехал. И… и подумал единственное, что мог подумать в такой ситуации: Юлия ушла Бог весть куда, лишь бы не видеться с ним!

Юлия громко всхлипнула, заломила руки… Нет, что толку мучить себя мыслями о нем, этак вовсе с ума сойдешь! Надо что-то делать! Ни на кого нет надежды — значит, надо выбираться отсюда самой!

В каменке еще посвечивали уголья. Юлия зажгла от них лучинку и обошла с нею все углы, внимательно вглядываясь: нельзя ли как-то ускользнуть? Напрасная надежда! И щели нет, и потолок ей, конечно, не поднять, а под порогом лаз копать — это на три дня! И вообще страшно: ведь под порог зарывают черного петуха, чтобы задобрить баенника, банного хозяина… Еще наткнешься на эти косточки!

Ну, вот. Теперь она сделала все, что могла, дабы ее невольное заточение стало вовсе невыносимым: вспомнила баенника.

Так, в которую это перемену Юлия попала нынче в баню? У пани Зофьи немаленькая семья… в третью, а то и в четвертую очередь моющихся оказалась здесь Юлия, и не стоит искать другого объяснения закрывшейся двери: банный не выпускает добычу!

Она поспешно перекрестилась, ругательски ругая себя за то, что не попросила у банного разрешения мыться в неподходящую пору. Ведь если попросить, хозяин пускает путника даже переночевать, хотя баня — место клятое. Юлия слышала про одного прохожего человека, который вежливо сказал: «Хозяинушко-батюшко! Пусти ночевать!» И вошел, и лег на лавку, а как настала глухая ночь, пришел к бане леший и хотел этого человека замучить, а банный заступился: «Нет, нельзя, он у меня просился!» — и так путник ушел поутру невредим. А вот Юлия не попросилась, не задобрила банника… Может, хоть пани Зофья не забыла трижды попросить разрешения еще днем: «Банный хозяин, дай мне баню истопить!» Если и она оплошала — совсем худо придется Юлии! Хотя — куда уж хуже… Надо полагать, недалека та минуту, когда на золе, рассыпанной возле печки, покажутся зыбкие, как бы птичьи следы, отпечатки, что будет означать: мыться в бане собираются все нечистые — русалки, лешие, домовые, овинники… а парить их, хлестать веничком будет сам банный. И горе тому, кто окажется в ночную пору свидетелем их сборища! Ошпарят, забросают камнями, задавят до смерти, не то такого мороку напустят, что человек с ума сойдет! А может быть, у поляков в баньках вовсе не живут баенники, с робкой надеждой подумала Юлия, но тут же вспомнила — они называются лазьники. Есть, куда от них деться! И лешие-лешаки, лесуны, боровики, и русалки-купалки, мавки — все есть! И какая разница, чей вкрадчивый хохоток вдруг долетел до Юлии — банника или лазьника, если сердце ее от ужаса просто перестало биться!

Все. Началось. Сейчас… сейчас они войдут!

Что-то хрустнуло совсем рядом — этого Юлия уже не могла вынести. Она вскочила, кинулась к двери, ударилась в нее всем телом в последнем отчаянии, уже почти в безумии… и распростерлась на крылечке, с размаху вылетев из бани, ибо дверь распахнулась так легко, словно вообще никогда не была заперта.

А может, и в самом деле так? Может, это всего лишь банный морок, думала Юлия, стремглав летя по саду и не замечая, что крапива жалит ноги: второпях она забыла обуться да так и держала, прижав к груди туфли и тючок с бельем. Ох, что бы ни было, надо Бога благодарить, что ушла из этого клятого места живая! Бога — и… Она замедлила свой бег, быстро, через плечо, глянула туда, где таяли во тьме черные очертания баньки, и пробормотала:

— Спасибо тебе, батюшко-баннушко, лазьник, что живой отпустил!

Ветки зашелестели, или вновь недобрый хохоток достиг ее слуха?

— Приходи вчера! Приходи вчера! — изо всех сил выкрикнула Юлия самое верное заклятие против нечисти, которое ее сбивает с толку и заставляет призадуматься, — и, не дожидаясь новых ужасов, сломя голову понеслась через сад пани Зофьи, а потом через свой — к дому, к своему дому, где ярко, словно маяк, сияло и сверкало окно спальни.

Зигмунт приехал! Зигмунт приехал! Это он зажег все свечи, он ждет не дождется Юлию, чтобы увидеть ее затуманенные страстью глаза, чтобы увидеть слезы любви…

Юлия пролетела по коридору и замерла у дверей спальни, пытаясь отдышаться.

Какой-то странный звук долетел до нее — слабый, нежный… и томный.

Осторожно потянула створку, и еще прежде, чем вошла, ноздрей коснулся душноватый, сладкий запах, как бы чуточку потный — знакомый запах! Юлия узнала его тотчас: так же пахло и черное платье!

Она ворвалась в комнату, и именно платье, небрежно брошенное на пол рядом с белой сорочкой, корсетом, чулками, панталонами увидела в первую очередь… А уж потом Зигмунта — обнаженного, распростертого на постели, — и оседлавшую его женщину: тоже нагую и поразительно прекрасную в блеске свечей, а их пламя играло и двигалось, сотрясаемое неистовой пляской любви.

* * *

Тело Юлии отозвалось быстрее, чем мысль. Когда через какое-то мгновение тьма в глазах рассеялась, она обнаружила, что стоит в коридоре, лбом припав к захлопнувшейся двери. Мелькнула жалобная надежда, что все это — морок, что она по-прежнему бьется в банную дверь — ах, лучше бы она так и не растворилась! — но тут же накатил отрезвляющий ужас — и гнев, такой гнев, такая ярость! Она ударилась в эту дверь всем телом раз, и другой, и третий, пока не вспомнила, что ее надо тянуть, а не толкать. И потянула — вернее, рванула, и вошла — нет, влетела… И замерла на пороге, уставившись на кровать, на обнаженного Зигмунта… Он был один в постели!

Юлия подняла руку — перекреститься, да забыла на полпути, так и стояла с воздетым троеперстием, ошеломленно озираясь.

Зигмунт один, вот и одежда его брошена на пол, а там, где только что громоздилась воздушно-белая горка женского белья, пусто.

Да неужто все это почудилось?

Морок? Банный морок?

Юлия зажмурилась, вновь открыла глаза — никого. Почудилось, конечно! Но почему не срывается с ее уст вздох облегчения? Почему трепещут тревожно ноздри, впитывая еле уловимый аромат порока, веющий вокруг?

Нет, все мерещится. Она докончила, наконец, крестное знамение, но на душе не стало легче. Слишком большое потрясение испытала она, увидев эту гриву черных взлохмаченных волос, этот стройный, прекрасный стан, почти изломившийся на пике наслаждения, эти острия грудей, воздетые к небу, это запрокинутое, искаженное страстью лицо… Оно так напоминало лицо Ванды!

Юлия тихонько стукнула себя по лбу: ревность, лютая, неизбывная ревность, опередила ее, вбежала в комнату, приняла облик Ванды! Хотя, впрочем, могла принять и обличье приснопамятной Аннуси!

Морок! Банный морок — и больше ничего. И хватит терять время на глупости: нужно скорее раздеться и скользнуть в постель, прильнуть к Зигмунту — и воплотить, наконец, свою мечту.

Она шагнула к кровати… и рука ее, уже начавшая расстегивать пуговки платья, упала: пониже безупречно вылепленного, мраморного плеча Зигмунта багровел след жадных губ!.. След поцелуя, какой оставляет женщина на груди любовника в страстном безумии! Какой оставила бы она сама — когда б ее не опередила другая!

26

СМЕРТЬ ФЕЛЬДМАРШАЛА

Юлия не помнила, как уснула. Легла, будто приблудная кошка, у печки, в углу, на куче какого-то тряпья, ощущая, как спасение, еще не угасшее тепло печи и незряче глядя в скачущую, мелькающую тьму, где то и дело, с постоянством адской пытки, вспыхивало то же видение: запрокинутое лицо Ванды, пляска свечей в лад пляске кровати — и алые, ровные полукружья на груди Зигмунта.

…Юлия еще долго стояла над ним. Он спал так крепко, словно был наповал убит любовной истомой. Юлия даже не сразу поняла, почему прекрасное, чуть нахмуренное лицо его вдруг расплылось в ее глазах, и вздрогнула, увидев, как ее слезы капают ему на грудь, на этот страшный знак измены. Нет, напрасно пугаться и надеяться, что Зигмунт, словно Финист Ясный Сокол, ощутив эти слезы, очнется от своего зачарованного сна и вновь промолвит: «Милая! Ты пришла!.. Ты здесь!» Слезы лились, как дождь, и Юлия торопливо пошла прочь, надрывно дыша и кусая губы, чтобы не зарыдать в голос, а потом приткнулась в какой-то угол — и дала волю горю.

Значит, Ванда была здесь?! Или Зигмунт ее привез с собой? Да какая разница?! Объятие, которое она видела, сказало ей слишком о многом. Между бывшими супругами снова лад, а она?.. Она отброшена, как досадная помеха! Это она должна была гнать атласного жеребца, сжимая его бока своими коленями, заходясь в горловых стонах, играя растрепанными кудрями и воздымая к небесам острия грудей! И все рухнуло, рухнуло! Где ей тягаться с Вандй?! Ее право первое, Зигмунт утерян, и теперь — навсегда!

И все страдания, муки, борьба с собой, слепая надежда отца на ее счастье — все было зря! Свидетельство тому — эта алая печать над сердцем Зигмунта. «…Оставляет кровавые следы на теле мужчины», — вдруг вплыли откуда-то из дальних далей слова Ржевусского. Он называл Ванду сангхани, ведьмой… Возможно, Зигмунт и впрямь околдован ею, но что это меняет?..

Юлия плакала до тех пор, пока голова не закружилась обморочно, и, проваливаясь не то в сон, не то в бесчувствие, от всей души желала лишь одного: никогда более не просыпаться.

Но Бог не дал ей даже этой малости.

* * *

— Юлия! Юлия!

Кто-то схватил ее, сильно прижал к себе:

— Что случилось?

Юлия с трудом открыла глаза. Веки до того распухли, что хоть пальцами их расклеивай, и сначала она увидела Зигмунта, склонившегося над ней, как бы сквозь пелену.

Он был уже одет — и необычайно бледен, до того, что сизые полукружья легли вокруг глаз, подчеркнув их грязно-серый цвет.

Юлия села, качаясь, как былинка; смотрела на него тупо. Странно: вчера ей даже в голову не пришло броситься к Зигмунту, затрясти его, разбудить, разразиться проклятиями, выплеснуть всю боль и тоску… Боль и тоска были убийственно-реальны, а Зигмунт как бы мгновенно сделался неким образом, призрачным символом несбывшейся любви — чем он был для Юлии всегда, с первой их встречи и до самого венчания. Может быть, в ее душе теплилась неосознанная надежда, что вчерашний кошмар, будто некий вселенский катаклизм, все вернет на свои места… и Зигмунта уже не будет, как не будет горькой памяти о нем?

Но нет, вот он — такой же, как всегда, только необычайно бледный, и говорит с трудом:

— Юлия! Что произошло? Скажи, почему ты ушла? У меня так болит голова, не пойму, я и выпил-то всего глоток!.. Ох, как я испугался, когда проснулся и не нашел тебя! Искал, а ты тут… Я чем-то обидел тебя? А, понимаю! — Он слабо рассмеялся. — Я вчера не дождался тебя, да? Меня сморило, поэтому ты обиделась? Но твой поцелуй, знак твоей любви, до сих пор горит возле моего сердца.

Он усмехнулся, прижал ладонь к груди, и Юлия содрогнулась.

Она почти не слышала слов Зигмунта, только глядела на него с бессмысленным любопытством: да неужели он не понимает, что она застигла его на месте преступления?! Что она все видела?! Она оцепенела. Но его последние слова и этот жест… Она как бы вновь увидела два ровных алых полукружья. И стон желания, сладостный и томный, как бы вновь долетел до нее…

Да он что, глумится над ней? Смеется?!

Казалось, вся кровь отлила от сердца и ударила в голову. Глаза заволокло туманом. Будь у нее сейчас пистолет, она бы выстрелила в это красивое лживое лицо. Будь нож — она ударила бы в это коварное сердце. Но у нее были только руки, а потому, размахнувшись, она со всего плеча влепила Зигмунту такую пощечину, что заныла ладонь.

Его голова откинулась, щека вспухла.

Юлия, которая от силы своего удара опрокинулась навзничь, с ужасом смотрела, как наливается краснотой загорелая щека, как сузились потемневшие глаза, как задрожали его губы, прежде чем смогли выговорить:

— Да неужто я люб вам лишь ночью, когда сплю полумертвый от усталости, а вы можете тешить мною свою плоть? Ну так ждите: сложив голову в сражении, я завещаю принести вам свое тело!.. Может быть, мертвый я доставлю вам еще большее удовольствие!

И повернулся, и вышел, и грохот захлопнувшейся за ним двери, чудилось, сотряс весь дом.

Юлия внимательно глядела на дверь, потом на стену; потом взгляд ее переполз на потолок, с углов которого она вчера так заботливо обметала паутину. Нет, плохо сделала: вон пляшет-колышется в углу белая мохнатая ниточка. Непорядок. Надо встать, взять веник, смахнуть паутинку…

Дрожь вдруг сотрясла ее тело, да так, что застучали зубы. Юлия обхватила себя руками, пытаясь согреться, но напрасно. Чудилось, своды могилы сомкнулись над ней… И зря она думала, что выплакала вчера все слезы — нет, их еще оставалось более чем достаточно!

* * *

Солнце уже поднялось к зениту, когда Юлия, наконец выбралась из своего угла. Долго, вяло бродила по дому, долго расчесывала и заплетала сбившиеся, спутавшиеся волосы, прежде чем сообразила, что надо умыться и поесть. На крыльце стояла кринка и горшочек с творогом — пани Зофья уже побывала здесь. Рядом сидел тихий, будто вещь, Антоша; он не сказал ни слова, но уставился на Юлию с таким ужасом, что ей стало ясно: он что-то знает о событиях прошлой ночи.

— Чего уставился? — буркнула она так грубо, как только могла, пытаясь скрыть свой стыд перед денщиком.

Антоша жалобно моргнул:

— Что же теперь будет, ваше сиятельство? Что теперь будет?!

Почему-то эта робкая заботливость ударила ее в самое сердце.

— Не знаю, — шепнула она, снова готовая плакать, но уж теперь-то слез и вправду не было ни капли, поэтому Юлия только вздохнула тяжело и снова пробормотала: — Не знаю…

Она бессильно опустилась на крыльцо рядом с Антошею, подобрала соломинку и принялась водить ею по доскам, рисуя какой-то невидимый узор, такой же запутанный, бессмысленный, как ее жизнь.

— Все говорят, — таинственно шепнул Антоша, — графа в свинцовом гробу повезут в Санкт-Петербург хоронить.

Юлия выронила соломинку и так и замерла — вытянув руку со скрюченными пальцами, не поднимая глаз от щелястого крыльца. Сердце ударило раз… и еще раз… и холод пополз к плечам и к ногам, прежде чем оно медленно, словно нехотя, забилось снова.

— Как бы это была его последняя воля, — пояснил Антоша, и Юлия чуть заметно покачала головой.

Нет. Его последняя воля была — чтобы мертвое его тело отдали Юлии, а она тешилась бы им… Но почему так скоро? Он же сказал — убьют на поле сражения. А вот уже… Понятно, кивнула Юлия, он застрелился — покончил с собой. Почему? Из-за пощечины? У него был вид смертельно оскорбленного, наповал убитого обидою человека. Но ведь Юлия ударила его за дело! Он изменял ей… Но, может быть, Юлия и тут ошибалась, как ошибалась всегда?! Может быть, это она оставила свой поцелуй на плече Зигмунта?.. Может быть, это она снова и снова пришпоривала его в безумной, сладострастной скачке? И в то же время смотрела с порога полными ужаса глазами? И в то же время билась в запертую дверь баньки… Хотя та была, оказывается, открыта? Да полно! Может быть, Юлия просто угорела и теперь лежит на банной лавке, а горе и потрясение нынешней ночи, нынешнего утра — всего лишь продолжение банного морока, и Зигмунт жив?

Она схватилась за горло, но короткое, сухое рыдание все же вырвалось хриплым криком, клекотом. Антоша умоляюще сложил руки:

— Не убивайтесь так, барыня! Его не воротишь… Гляньте, идет кто-то.

Юлия медленно повернула голову, поглядела. Понадобилось время и усилие, чтобы узнать в человеке, быстро идущем от калитки, адъютанта Добрякова. Он приблизился, кивнул в знак приветствия и стал молча, как бы подбирая слова, мрачно глядя на Юлию.

— Ну, я вижу, вы уже знаете, — наконец проговорил он неприязненно. — Это лучше. Это избавляет меня от печальной необходимости… Впрочем, вам придется теперь пройти со мною в штаб. Господин главнокомандующий желает с вами говорить.

Юлия без слов поднялась и потащилась вслед за Добряковым к калитке. Все тело у нее как бы заржавело от ночных слез и еле двигалось. И ржавые мысли медленно шевелились в голове.

«Зачем я главнокомандующему? — думала она вяло. — Наверное, он знает, что Зигмунт умер из-за меня и хочет сказать… упрекнуть… Не надо. Зачем? Грех на душу. Ведь завтра, когда он узнает о моей смерти, ему будет тяжело и стыдно».

Мысль о близкой, необходимой смерти принесла облегчение. Разумеется, она больше не хочет жить и не может! «Не за что, а вопреки!» — всплыло вдруг в памяти. Вот именно! Она любила Зигмунта слишком сильно!.. А теперь вместе с этой любовью должна окончиться и жизнь!

Осознав, что мучиться осталось недолго, что еще осталась надежда встретиться с Зигмунтом: ведь первые три дня после смерти душа человека не покидает места своего посмертного обитания, витает поблизости, — Юлия пошла живее. Надо поскорее закончить этот разговор, а там — в Нарев. Два слова написать отцу, попросить прощения у него и у матушки… Нет, он потом всю жизнь будет каяться, что из-за его прихоти, этого брака, дочь покончила с собой. Он же не знает, ничего не знает… Лучше сделать это как-то незаметно, естественно. Да, все должны думать, что это случайность. Тогда похоронят в освященной земле, может быть, даже рядом с Зигмунтом. Только почему он завещал отправить тело в Санкт-Петербург? А, наверное, там живут его родители…

Она наткнулась на спину Добрякова и поняла, что они пришли и уже стоят возле небольшого домика с красной черепичной кровлею, на самом берегу Нарева, где жил фельдмаршал Дибич.

— Минуту, — буркнул Добряков. — Я доложу командующему.

Он взбежал на крыльцо, вошел в двери — и через мгновение появился, сурово глядя на Юлию, которая бестолково переминалась на нижней ступеньке, словно больная лошадь у коновязи:

— Пожалуйте. Граф Толь ждет вас.

— Граф Толь? — почему-то удивилась Юлия. — Но я думала, командующий…

— Командование войсками принял генерал Толь, — сухо сказал Добряков. — Кому же еще? Он был начальником штаба, армия имеет к нему полное доверие. Вполне естественно, что до распоряжения из столицы о назначении нового командующего граф Толь принял должность покойного фельдмаршала Дибича!

— Покойного?! — пролепетала Юлия — и осеклась, прижала ладонь ко рту. Солнце вдруг ударило ее по глазам, да так, что она на миг и ослепла, и оглохла, а испуганный голос Добрякова донесся как бы издалека:

— Ради Бога, сударыня, что с вами? Умоляю, придите в себя! Я полагал, вы уж осведомлены… Простите за неделикатность, но для меня скоропостижная смерть фельдмаршала — огромное горе!

Юлия почти не слышала. Голос Антоши глухо отдавался в ушах: «Графа в свинцовом гробу повезут в Санкт-Петербург хоронить!» Понятно, почему он был так опечален: внезапно, накануне решительного наступления, умер командующий всеми российскими армиями! Но Юлия… Юлия-то думала только об одном, об одном-единственном человеке, а потому…

Зигмунт жив! Слава Богу! Господи, пусть он будет чужим мужем, изменником, развратником, первейшим злодеем в свете, пусть Юлия его больше никогда не увидит! Только пусть он будет жив, а ей довольно будет знать, что он где-то живет… где-то на земле!

Облегчение, охватившее ее, было почти неприличным. Она не могла сдержать счастливых слез, а ничего не понявший Добряков глядел на нее с отчужденным сочувствием.

— Но как же это случилось? — наконец-то смогла выговорить Юлия. — Что же произошло?!

— Пожалуйте, сударыня! Граф Толь ждет вас. Он спешит перенести главную квартиру в Пултуск и там готовиться к переправе через Вислу, но желал бы прежде побеседовать с вами, — настойчиво повторил Добряков. — Он вам все объяснит.

* * *

Вот что объяснил Юлии граф Толь.

На 29 и 30 мая готовились праздновать годовщину битвы при Кулевче, бывшей во время Турецкой войны 1829 года, в которой участвовал Дибич и которая открыла победоносное шествие в Андрианополь. Приготовления делались среди хороших предзнаменований: теперь, как и тогда, только что выигранное сражение при Остроленке открывало путь к еще большим успехам. Однако же дни торжества должны были превратиться в дни печали…

Вечером 28 мая фельдмаршал прошелся по лагерю, с обычной ласкою здороваясь со всеми встречными, поговорил несколько минут с только что приведенными пленными, был весел и доволен, с легкостью вбежал на холм к дому и в доказательство своей силы отломал от дерева большой сук. Так по странной прихоти судьбы несчастию всегда предшествуют беспечность и радость. Не предчувствуя, что определено ему на следующий день, он возвратился домой.

Он плотно поел и сверх того пил много воды, которую предпочитал всем винам. В десять часов он, подписав несколько бумаг, лег спать, но то был его последний сон; ему суждено было пробудиться только для того, чтобы перейти ко сну вечному.

В два часа ночи граф Дибич почувствовал себя нехорошо; призвав своих людей, он запретил им будить лейб-медика Шлегеля, считая это нездоровье обыкновенным следствием дурного пищеварения, которым постоянно страдал. Только в четыре часа утра, так как болезнь быстро усилилась, был призван доктор. Каков же оказался испуг почтенного медика, когда он увидел почитаемого полководца со всеми признаками холеры! Он тотчас принял все противодействующие меры: сбросил кровь, приставил пиявки, предписал сильное растирание, собственными руками тер тело Дибича, сведенное судорогами, и употребил все обычные в таких случаях лекарства. В семь часов были призваны и другие четыре врача, находившиеся при главной квартире; в числе их прусский батальонный лекарь Кох, специально изучавший холеру. Они удостоверились, что здесь холера была в самой сильнейшей степени.

Несмотря на внутреннее беспокойство, свойственное всем больным холерою, страдалец сохранил полную память; когда лейб-медик Шлегель предупредил Дибича, что его болезнь весьма серьезна, он, казалось, был сильно потрясен и с пытливым взглядом спросил доктора, не холера ли это? На отрицательный ответ он возразил, верно предчувствуя свою смерть: «Вы не хотите этого сказать, но я чувствую слишком хорошо, что час мой пробил!»

Он просил графов Толя и Орлова, флигель-адъютанта полка Чевкина и дежурного генерала Обручева, которые один за другим входили в комнату, удалиться, потому что его болезнь заразительна. Обратясь к графу Орлову, только три дня прибывшему из столицы с инспекцией и имевшему возможность видеть победы русского оружия, фельдмаршал сказал: «Ваше присутствие здесь служит для меня утешением; вы ранее других генералов будете говорить с государем; сообщите его величеству все, что вы видели, скажите ему, что я охотно умираю, потому что честно исполнял возложенные на меня обязанности, и был наконец так счастлив, что запечатлел своею смертью верность моему государю».

Судорожное сведение мускулов, боли в груди и в желудке сделались столь сильны, что часто заставляли его громко жаловаться и даже иногда вскрикивать; в те минуты, когда боли прекращались, он громко и усердно молился, воскликнув: «Боже мой! Итак, все должно кончиться! Господи! Да будет воля твоя!»

Силы его начали ослабевать, голос сделался невнятным, ум и взоры облеклись смертным туманом. Скоро он скончался.

Граф умолк, и Юлия тоже молчала, отирая тихие слезы, подавленная — и в то же время восхищенная картиною сей величественной кончины. Она почти не знала Дибича, видела его два или три раза, но ее всегда поражала скрытая печаль в глазах фельдмаршала, не исчезавшая, даже когда он улыбался. Кто-то сказал ей, что ранняя кончина его достойной и искренне любимой им супруги, случившаяся после блестящего похода через Балканы, поразила Дибича до глубины души. Он сделался бесстрашен до безрассудства, и ходили слухи, будто он ищет смерти, чтобы поскорее встретиться с возлюбленной женою.

— Ну вот теперь и встретился, — невнятно, сквозь слезы пробормотала Юлия.

— Что? — изумился Толь.

— Ничего, — шепнула Юлия. — Дай ему Бог царство небесное!

— Дай Бог! — эхом отозвался Толь.

— Я слышала, фельдмаршал будет похоронен в России? — робко спросила Юлия.

— Да, такова была его воля, — кивнул Толь. — Тело по вскрытии будет набальзамировано и отправлено в Петербург, только сердце предадут земле в Пултуске. Эта могила будет вдохновлять солдат, которые будут знать, что сердцем их командующий с ними.

Юлия всхлипнула, не в силах ничего сказать. Она хотела спросить, зачем новый командующий призвал ее к себе столь неотложно, однако считала неудобным сразу заговорить о себе. Генерал помог ей:

— Вы, графиня, верно, в недоумении, зачем я желал говорить с вами?

Она кивнула.

— Беда в том, что в кончине командующего есть нечто, непосредственно касающееся вас.

— Как же это может быть?! — изумилась Юлия.

— Пока не знаю… — медленно проговорил Толь. — Но попытаемся понять вместе. Я сказал уже, что покойный всем винам предпочитал воду. Вы знаете — то в нашей, то в польской армии вспыхивает холера. Она как бы мечется туда-сюда, не зная, какую добычу хватать. У нас мало возможностей от нее беречься: в войсках воду для питья кипятить затруднительно, однако в ставке все повара и денщики соблюдали сей указ доктора Коха неукоснительно. Не-у-кос-ни-тель-но! — значительно подняв палец, повторил Толь. — И к столу графа подавалась кипяченая вода, и у его постели стояла такая же в особенно красивом турецком кувшине, который граф возил всегда с собою в память о Балканских победах. Это был подарок супруги его покойной. Нынче ночью, когда мы уже видели близкую кончину Ивана Ивановича, — голос Толя при этих словах чуть дрогнул, и Юлия поняла, что Дибич был для него не только начальником, но и другом, — да, так вот… он попросил пить. Я схватил этот кувшин, налил стакан, однако умирающий отвернулся. «Нет, — проговорил он слабым голосом, — утром пил… гадость…» Я отставил стакан не думая. А потом, под утро, уже когда увидел, как врач закрывает глаза покойному, я в волнении схватил сей стакан и поднес к губам, чтобы освежить пересохшее горло. И с отвращением отставил, пораженный отвратительным — даже не гнилостным, а трупным запахом сей воды. Чудилось, сама смерть затаилась на дне стакана! Конечно, это была сырая, не кипяченая вода, хотя как она там оказалась, мы не представляли. Позвали повара, и он сообщил, что близ дома, в ограде, есть колодезь, в коем поначалу была прекрасная вода, но несколько дней назад она так протухла, что даже лошади ее не желали пить, а потому для кухни и стола носили воду с другого конца улицы. «Не иначе, — сказал сей человек, значительно выкатив глаза, — кто-то заговорил водицу недобрым словом — вот она и протухла». Русский народ поэтичен и суеверен, — заметил Толь как бы в скобках. — Однако я не верю в заговоры. Я приказал немедля вычерпать колодец… и что, вы думаете, мы обнаружили на дне его?

Юлия слабо помотала головой, предполагая самое ужасное. Ее догадка сбылась.

— Мы нашли там два трупа польских уланов, и доктор Кох даже по останкам сделал вывод, что у них присутствовали все признаки холеры!

Юлия нервно сглотнула, подавляя тошноту.

— Боже! — ахнула тихонько. — Значит, главнокомандующий умер из-за этой воды? Да ведь так можно уморить всю армию!

— Армию — не армию, но штаб уж наверное. Очевидно, у поляков вспыхнула в полках холера, и они, отходя из Клешева, оставили нам это наследство, предположив, что из-за удобного расположения и обширности сего дома он непременно будет выбран под штаб и резиденцию командующего. Мы должны благодарить предусмотрительного повара, запретившего брать гнилостную воду, и доктора Коха, велевшего пить кипяченую.

— Но как же тогда попала дурная вода к фельдмаршалу?! — воскликнула Юлия. — Случайность? Кто-то недосмотрел?

— Если бы так! — вздохнул Толь. — Денщик его высокопревосходительства едва не наложил на себя руки от горя, но клялся всеми святыми, что брал на кухне только хорошую, кипяченую воду. Я поверил ему: он был бесконечно предан покойному.

— Значит, кто-то… — заикнулась Юлия.

— Значит, кто-то другой. И весьма мало вероятия, что сделано сие было по неведению: колодец стоял закрыт. Только намеренно, украдкою могло быть содеяно сие… зло-на-ме-ре-нно! И выстрел был сделан очень метко, что выказывает недюжинный ум и смелость человека, свершившего сие злодеяние.

— Но кто же это мог?! У кого хватило лютости?!

— Мы допросили всех и выяснили: помощник повара видел новую служанку, идущую позавчера вечером в комнату фельдмаршала с кувшином в руках.

— Новую служанку?! Это Баську мою, что ли? — догадалась Юлия. — Да ну, мало ли что она могла нести, зачем идти. Вы бы ее спросили.

— Мы хотели спросить, — проговорил Толь, испытующе глядя на Юлию. — Да вот незадача: нигде не могли отыскать ее. Господин Добряков вспомнил, что взял ее от вас. Оттого я и призвал вас, графиня, чтобы спросить: не появлялась ли Баська у вас вчера вечером? Не просилась ли обратно?

— Вчера вечером? — Губы Юлии задрожали. — Нет, вчера вечером приехал мой муж, но Баську я и в глаза не видела. А к тому же, если все именно так, как вы предполагаете, разве пойдет она ко мне? Ведь у меня ее станут искать в первую голову — как вы и сделали. Нет, она или уже далеко от Клешева, или затаилась где-то.

— Очень умно, — одобрительно кивнул Толь. — Но где затаилась? Возможно, в месте, где работала прежде? Вы от кого наняли ее, графиня?

— Право, не знаю, — пожала плечами Юлия. — Клянусь, не знаю! Баську привел Антоша, денщик графа Белыша. Я сию же минуту отправлюсь домой, узнать. И тотчас сообщу вам.

— Добряков будет сопровождать вас, — произнес Толь, и Юлия ушла, так и не поняв, то ли Добряков придан ей для скорости доставки известия о Баське в штаб, то ли оттого, что новый главнокомандующий поверил ей не до конца.

* * *

Она спешила домой, робко надеясь, что там каким-то чудом окажется Зигмунт и можно будет все рассказать ему, спросить совета. Однако дома был один Антоша.

Добряков и Юлия взялись за него так напористо, что парень немало струхнул и тут же поклялся всеми святыми, что о Баське он знать ничего не знает, ведать не ведает: она пришла в графский дом сама и с порога сказала, мол, слышала, будто господам кухарка требуется — так вот она и есть кухарка.

— Делать нечего, — сказал Добряков уныло. — Не миновать ходить по всем домам и выспрашивать про эту вашу уродину. Вот уж воистину сказано: что в сердце томится, то на лице не утаится! Каково лицо у сей Баськи было, такова и душа оказалась. Убийство! Подлое убийство!

Юлия молча кивнула ему на прощание. Тоска давила ее, да такая — не вздохнуть вволю. Какой страшный выдался вчерашний вечер, какой лютый! В то время как Юлия билась, запертая в баньке, а Ванда оставляла кровавый знак сангхани над сердцем Зигмунта, злосчастного Дибича коснулась ледяная рука смерти…

Какая-то мысль мелькнула при воспоминании о баньке, что-то как бы дрогнуло в голове, но нет, слишком быстро, Юлия не успела поймать эту мысль; вдобавок Антоша приблизился и с опаской заглянул в лицо барыни.

— Дозвольте спросить, ваше сиятельство, — молвил он робко. — А на что вы той проклятущий бочонок занесли в спальную комнату?

Юлия смотрела непонимающе.

— Ну, бочонок с вином, что барин прислал! — подсказал Антоша. — Помните? Дней пять тому… четыре? Не помню! С тем вином, кое из меня весь разум вышибло.

— Помню, ну и что? — никак не могла взять в толк Юлия.

— Так ведь это чистая отрава! Вон барин его вчера тоже хлебнул, как приехал домой. Утром мне сказывал: глотнул — и будто умер. Да что! — таинственно вытаращил глаза Антоша. — У него тоже память отшибло! Откуда, говорит, в доме взялась эта гадость? Я и говорю: окститесь, барин-граф, вы ж его сами в подарок барыне прислали несколько дней тому! Вино да платье, говорю. А он головой мотает: какое, мол, платье? Опомнись! Я ж в войсках — до платьев ли там?! Как есть памяти решился, подчистую!

Юлия прикрыла глаза. Мысли неслись, обгоняя одна другую. Да нет, всего этого не может быть! Ведь грабители унесли вино!

Она так и сказала Антоше, чем смертельно его обидела.

— Да коли не верите, пойдите да сами поглядите, барыня! — запальчиво выкрикнул он. — Я отродясь не врал, поздно начинать-то!

Слышать слово «поздно» из уст двадцатилетнего парня было, конечно, устрашающе, и Юлия, не сдержавшись, прыснула. Антоша вовсе насупился, сел на крыльцо, принялся ковырять землю щепкою.

— Ну ладно, не дуйся, а то лопнешь, — примирительно сказала Юлия. — Пойду погляжу твое вино.

— Мое! — возмущенно пискнул Антоша, но Юлия уже пошла в дом.

Ей пришлось скрепить сердце, прежде чем войти в эту спальню, где вчера страстно плясали огоньки свечей, а на полу валялось черное платье вперемежку с кружевным бельем.

В комнате все еще витал этот душный, сладковатый аромат. Только теперь к нему примешивался острый бражный дух. Да… ну и ну! Бочонок «мозельского» стоит как ни в чем не бывало. Но ведь его не было, не было, Юлия отчетливо помнила, его украли вместе с платьем… украли с платьем…

И снова что-то мелькнуло в голове, обожгло, да так что она схватилась за виски.

Платье! То самое платье! Неужели Зигмунт прислал ей платье Ванды? Ее, конечно!

Юлия вчера снова видела его, это оно было, оно, женщины в таких вещах не ошибаются. Да нет, глупость! Выходит, те грабители, с которыми столь храбро расправилась Баська, забрали платье и вино лишь для того, чтобы первое вернуть владелице, то есть Ванде, а второе снова принести в ограбленный дом?

— Верно, попробовали, да не по вкусу пришлось, — усмехнулась Юлия, но улыбка замерла на ее губах.

Что-то словно бы пронеслось в воздухе… такое уже бывало с нею раньше. Осенило — вот оно, слово, и лучше не скажешь. Прозрение осенило ее своим крылом, и четкие, связные образы прошли в голове, уже не беспорядочно мелькая, а ровной чередой.

Платье. Все дело в нем. Кто ж еще так хорошо знал Юлию, чтобы предвидеть, как уязвит, как ранит ее присылка поношенного платья, пахнущего духами другой женщины? Рассчитанный удар! Надо полагать, с горя ей следовало бы выпить вина… чтобы сделаться послушною игрушкою в руках непрошеных гостей. Может быть, они и не убили бы ее, но после их визита Юлия оправилась бы не скоро.

А может быть, об этом узнали бы и другие. Узнало бы село! Может быть, комната была бы хорошо освещена, так что с улицы можно было бы увидеть, какую оргию устроила с двумя голыми мужиками жена русского графа! И впервые Юлия подумала, что и вчерашнее любодейство мог видеть всякий нескромный глаз, глянувший в сияющее, незанавешенное окно. Как-то все это… театрально.

Театрально! Освещение! Как говаривал наш незабвенный пан Аскеназа, «освещение на сцене — первое дело…».

Все происходящее — лишь сцена, на которой Ружа играет роль за ролью!

Юлия стиснула зубы. Как можно быть такой слепой, такой глупой?! Грабители, здоровенные мужики, ударились в бегство от одного тычка женских рук — вот уж воистину одним махом семерых побивахом! Да это все очередная мизансцена, выстроенная Вандой, как запасной вариант на тот случай, если Юлия не станет пить и ее не удастся опозорить: храбрая Баська спасает свою хозяйку… чтобы потом, с ее рекомендацией, получить доступ в дом Дибича. Надо думать, если бы Юлия все-таки выпила вина, именно Баська «разогнала» бы насильников и «спасла» хозяйку, пока ее не «замучили» до смерти, — опять же заслужив ее вечную благодарность. И все по наущению Ванды, замыслившей убийство Дибича… Баська, значит, была всего лишь куклою в руках этой умнейшей, хитрой, коварной, как дьяволица, храброй, будто эскадрон гусар, всегда готовой рисковать, умеющей повелевать людьми, предусматривать все — и сметать со своего пути всякое препятствие… Вроде того, как она вчера устранила Юлию, чтобы предаться страсти с Зигмунтом. Понятно теперь, что никакой ни баенник, ни лазьник, ни черт с рогами и в мыслях не держали запирать Юлию в бане, а потом выпускать — очень вовремя выпускать, чтобы она попала в зрительный зал в разгар финальной сцены. Конечно, это сделали подручные Ванды — возможно, те же самые, что «сражались» с Баськой. Но откуда могла проведать Ванда, что Юлия собирается в баню Зофьи?

И снова Юлия горестно усмехнулась: да не собиралась она в эту баню-то! Это ведь предложила сама пани Зофья, и выглядело все так естественно, что Юлия весьма охотно попалась на крючок.

Она нахмурилась. Что-то еще стояло за всем этим: за вчерашнею запертой дверью баньки, за множеством свечей, за бочонком с вином, за обнаженной Вандой, неистово скачущей на бессильно простертом теле Зигмунта… Было, было что-то еще, но сейчас она никак не могла сообразить, что это, не могла поймать новую догадку, которая ускользала от нее, подобно холодным, хитроумным расчетам Ванды.

Ясно было лишь одно: пани Зофья действовала по указке Ванды, а коли так, она знает, где Ванда, и может о том сказать Юлии. Скажет! Надо ее припугнуть смертью Дибича, тем, что русские от Клешева камня на камне не оставят, чтобы отыскать убийцу фельдмаршала, — и Зофья все откроет! Но надо спешить, чтобы Ванда не успела далеко уйти.

Юлия опрометью выскочила из комнаты, слетела с крыльца и кинулась через сады к дому Зофьи.

— Что вы, барыня? Куда вы, барыня? — всполошенно закудахтал Антоша, грубо вырванный из сладкой дремоты на солнечном припеке, но Юлия на него даже не глянула.

27

СТАРАЯ МЕЛЬНИЦА

Она, конечно, не сомневалась, что пани Зофья станет запираться, однако все вышло совсем не так: запираться было просто некому. Дом оказался пуст. Юлия сбегала в коровник, но молочницы, разумеется, не оказалось и там: коровы-то в эту пору еще в стаде. Молоко по домам своих немногочисленных покупателей пани Зофья разносила утром, а в это время она обычно возилась в своей чистенькой сметанно-белой кухне, отжимая творог, делая пахтанье, сбивая масло…

Где же она?!

Юлия вернулась в дом; вновь бесшумно, крадучись обошла его — никого! Ни пани Зофьи, ни Ванды, ни Баськи. Разочарование ее было так велико, что первая разумная мысль наконец пробилась сквозь безрассудную отвагу: надо немедленно вернуться к графу Толю и все ему рассказать! Если Ванда и ее сподручные еще не ушли, их найдут, только когда будет оцеплено село. Если ушли — вдогон пойдет погоня. Эх, жаль, время, время потеряно! Юлия с досадой топнула ногой, и вдруг пол под ней затрясся, заходил ходуном, закричал жалобно… Юлия, как кошка, прыгнула враз вверх и в сторону, и только потом, утвердясь на неподвижных досках, поняла, что стояла на крышке, ведущей в подвал и заложенной щеколдою, и в эту крышку кто-то бился снизу что было сил.

«Нашла!»

Юлия сдвинула щеколду, откинула крышку — и в испуге отпрянула от какого-то замурзанного существа, вылетевшего из глубокого подпола, словно черт, отправившийся на землю, по души человеческие, из ямы преисподней.

Не сразу узнала Юлия в этом растрепанном, заплаканном, чумазом, пахнущем кислой капустой существе хорошенькую и аккуратную молочницу.

— Ради Бога… — пробормотала изумленно Юлия, но тут же поняла, что надо брать быка за рога и не давать хозяйке прийти в себя: — Где Ванда? Говорите, ну?

Пани Зофья, только что цеплявшаяся за нее с отчаянием утопающего, желавшего непременно увлечь с собою на дно и своего спасителя, отпрянула так, что снова едва не свалилась в подпол — Юлия поймала ее уже на самом краю, — но не сказала ни слова, а только отчаянно замотала головой, с ужасом глядя на Юлию.

— Мне нужно знать! — настаивала та. — Я не причиню ей вреда, я только хочу знать, спросить у нее все… Мы были подругами, а стали врагами. Скажите, где она, скажите, ради Бога!

Пани Зофья для верности зажала рот руками и снова замотала головой.

— Когда так, — прошептала Юлия, и глаза ее хищно блеснули, — когда так… Знайте, я-то молчать не стану! И получасу не пройдет, как в каждый дом придут солдаты. К мирным полякам относились по-мирному, однако кто-то из вас убил фельдмаршала, а значит, убийца должен быть найден. И сколько людей пострадает из-за того, что вы хотите защищать Ванду, измыслившую это убийство!

Она заметила, что в глазах пани Зофьи не появилось удивления при слове «убийство» — она, стало быть, тоже не сомневалась в этом, — но все-таки какая-то мысль пробилась сквозь бессмысленное отчаяние — и пани Зофья медленно, неохотно отняла руки ото рта.

— Я не потому… — пробормотала она с трудом. — Я не за Ванду боюсь, а за русскую пани!

— За меня?! — уточнила Юлия, которую всегда раздражала эта привычка поляков называть собеседника как третье лицо.

— Истинно так, — кивнула молочница. — Русская пани слишком доверчива, а Ванда из Могилы… Она способна на все!

— Ах, вот что! — вспомнила Юлия. — Вот о какой могиле говорили женщины, когда отказывались идти работать в дом командующего! Они боялись Ванды, верно? Ванда настращала их, чтобы туда попала именно Баська, да?

— Да, Баська, да… — повторила, как попугай, пани Зофья и схватила Юлию за руку: — Нельзя пани туда идти! Там опасно! Я сказала Ванде: ты убила русского графа, а ответит за тебя село. Она засмеялась: «Его убила холера, а не я. Но это правда — я наслала на него холеру, и если кто-то захочет мне помешать, я нашлю холеру и на него». Мы верили, мы боялись… ведь она — Ванда из Могилы! В ней — душа Ванды! «Я ухожу, — сказала она потом, — и знай: тебе конец, если скажешь хоть слово!» Я стала ей что-то говорить, но она со смехом столкнула меня в подпол, заперла и убежала.

— Куда?

Молочница опять зажала себе рот.

— Хватит! — крикнула Юлия. — Ты уже столько сказала… говори до конца! Куда?

— На старую мельницу, — неохотно, сквозь ладонь, прошептала пани Зофья. — За дубняком старая мельница — там пряталась Ванда.

— Ну надо же, — со смехом сказала Юлия, — а я думала, ты пошлешь меня на кладбище! Ванда из Могилы! Или возле мельницы тоже есть могила?

— Кто знает, — чуть слышно проронила пани Зофья, с ужасом глядя на Юлию, и холодок пробежал у той по спине от того скорбного, как бы прощального взгляда, но она не позволила страху пробраться в свое сердце и спросила:

— Баська тоже там?

Молочница удивленно хлопнула глазами, потом отвела их, сказала нерешительно:

— Где ей быть! Там… — и заломила руки, закричала сквозь слезы: — Не ходи! Не ходи!

Но Юлия ее уже не слышала.

* * *

Она никогда не была на старой мельнице, однако дубняк почти примыкал к саду пани Зофьи, и найти дорогу оказалось просто. Приметная стежка вилась под ногами, и Юлия подумала, что кто-то частенько хаживал здесь, может быть, сама Ванда? Может быть, совсем недавно?..

Она не думала, что скажет, что будет делать, увидев Ванду. Ей так нужно было поговорить с ней, спросить, все расставить по местам… Немыслимо и невозможно жить в этом мире недомолвок, догадок и ревнивых предположений, а потому нужно спросить у Ванды, почему она избрала Юлию не то орудием, не то целью своей мести.

И все-таки, что это означает: Ванда из Могилы? Ну Могила — тот городишко под Краковом, откуда Ванда родом, — тут все просто. Но пани Зофья произносила это имя, как титул архиепископа! Ванда, Ванда… а, вот, вспомнила! Юлия когда-то читала о Ванде. Это не то мифическое, не то историческое лицо, польская королева незапамятных времен, которая царствовала в Кракове — городе, основанном ее отцом, легендарным Краком. Кроме нее, у Крака было два сына, но после смерти отца они перессорились, один брат убил другого и в наказание отправился в изгнание. Тогда польский народ пригласил на царство прекрасную и добрую Ванду. За нее сватался немецкий князь Ридигер. Ванда, не желая выходить замуж за иноземца, дала послам решительный отказ. Ридигер снарядил поход против Ванды, которая со своим войском вышла ему навстречу. Немцы при виде Ванды, окруженной небесным всепобеждающим светом, обратились в бегство. Ридигер в отчаянии бросился на свой меч и погиб. Тогда Ванда, исполняя обет, данный богам: принести им в жертву свою жизнь за победу, утопилась в Висле… Тело ее было найдено и похоронено на берегу, а на могиле насыпан курган, который до сих пор называется горою Ванды, но чаще могилою Ванды, а потому городок, выросший вокруг кургана, тоже называется Могила.

«В ней душа Ванды…» — что-то такое сказала пани Зофья, кажется? А, так они сочли Ванду… эту Ванду… новым воплощением той — древней, легендарной, отважной?! Хороша же новая легендарная, новая отважная! Отравила хитро, подло замечательного человека — и была такова! Скрылась на своей мельнице — вот она, уже виднеется на том берегу Нарева!

Юлия пошла по плотине. Когда-то это был отличный мост, но теперь доски кое-где уже прогнили, между ними виднелись камни, нагроможденные меж сваями.

Юлия опасливо поглядела вниз. Колесо еле крутилось, вода медленно, бессильно падала на лопасти: верно, запруда была где-то пробита или проточена временем, вот напор и ослаб.

Был еще день, но казалось, что близок вечер: яркий солнечный свет померк. Дубы стояли высотой до неба, слитно, ровно шумя листвой. Да и вода, падая на лопасти колеса в пене и брызгах, поворачивала его с протяжным гулом.

Юлия дошла до мельницы, замерла у притворенной двери.

Ни звука, ни шороха — впрочем, все заглушает гул воды. Здесь ли Ванда, или ее уже и след простыл? Ну, узнать есть лишь один способ: надо позвать ее.

Как это было? Как ее звали эти бедные, запуганные женщины: Зофья, Баська, все другие? Приходили и вызывали, воздев руки, словно древние волхвы, привлекающие злое божество:

«Ванда! Ванда! Ванда из Могилы!»

И она являлась к ним, подобно оракулу… со своей страстью к сценическим эффектам, конечно, в блеске адского пламени? В облаках серного пара? Или… подрагивая ножкой и напевая: «Помнишь ли, ма шери, душку колонеля?..»

Юлия прыснула, потом, не сдержавшись, рассмеялась — и громко позвала:

— Ружа! Ружа! Выходи!

* * *

— Я так и знала, что ты меня найдешь, Незапоминайка! — раздался тихий смешок над самым ее ухом, и Юлия с невольным криком шарахнулась в сторону.

Все-таки Ванда не может без эффектов! Юлия ждала, что она выйдет из двери мельницы, а она-то подкралась откуда-то сзади.

— Знала, что догадаешься, что найдешь… Впрочем, я приложила немало усилий, чтобы даже такая глупышка, как ты, могла пройти по оставленным мною следам.

Юлия не обратила внимания на откровенную издевку в ее голосе: она глаз не могла оторвать от черного платья, кое-где перепачканного чем-то белым, но все-таки вполне узнаваемого, знакомого до тошноты!

— А, узнала, узнала платьице! — с детской радостью захлопала в ладоши Ванда. — Теперь-то веришь: тебе не почудилось, именно я была с Зигмунтом!

Чертовка! Она насквозь видела Юлию! Нет, нельзя ей подчиняться, как прежде, нельзя дать сбить себя с толку!

— Верю, верю, — махнула рукой Юлия. — Однако какая жалость, что у тебя осталось всего одно платье, и ты гоняешь его и в хвост и в гриву! Неужто в одной рубашонке где-нибудь сидела, зубами клацая, пока Баська отнимала у твоих же подручных это платье?

Если Юлия надеялась уязвить Ванду своей догадливостью, то ничего не вышло. Та с удовольствием расхохоталась:

— Зачем же в рубашонке? Я была одета вполне прилично, чисто… да разве ты не помнишь мое платье? Серенькое такое, миткалевое… и передничек при нем.

И, комкая край воображаемого передника, скособочив голову, она косноязычно проблеяла:

— Ой, пани, ясная пани! Ой, пани! А кабы вы… кабы вы…

Юлия стояла, онемев от изумления, и Ванда сердито крикнула ей своим звонким голосом:

— Реплику! Ну!

— Да полно тебе солому жевать! — слово в слово, как тогда, в тот вечер, воскликнула Юлия. — Если бы да кабы — во рту бы выросли грибы! Говори толком!

Ванда несколько раз перекрестилась, с ужасом глядя на Юлию, и та отчетливо вспомнила, как думала тогда, а что могло бы случиться, если бы она и впрямь отведала сего вина…

Покачала сокрушенно головой:

— Значит, ты? Ты — Баська?

— Конечно, я! — радостно согласилась Ванда. — Разве я могла кому-то другому доставить удовольствие тебя дурачить!

— И убить фельдмаршала, — добавила Юлия.

— Ну да, высокопоставленные лица не могут умирать скоропостижно, подобно другим смертным, — криво усмехнулась Ванда. — А если это случается, то все стараются непременно отыскать совершенно невероятные причины!

— Невероятные?! — с издевкой повторила Юлия. — Чего ж невероятного в нечистой, зараженной воде, которую ты подсунула фельдмаршалу?

— О! — с искренним изумлением воскликнула Ванда. — Кто же это такой догадливый?

— Граф Толь.

— Голова-астый, пся крев! — с отвращением пробормотала Ванда. — Ну и что там, с этой водой? Ее ведь мог налить кто угодно, а вовсе даже не Баська.

— Конечно, — согласилась Юлия. — Но из всей прислуги почему-то сбежала только Баська.

— Послушай, — печально шепнула Ванда, — неужто ты пришла только из-за смерти Дибича?

Юлия глянула непонимающе.

— Неужели только это событие, которое не имеет к тебе никакого отношения, заставило тебя наконец-то связать концы с концами? Я-то думала, ты бросишься на розыски еще вчера ночью, в крайнем случае — утром. Я же знала, что ты увидела платье!

Юлия только и могла, что зубами скрипнула.

— Я намеревалась побеседовать с тобой здесь при лунном свете. Мельница ночью — очень эффектная сценическая площадка! А какой таинственной сделал бы нашу мизансцену бледный звездный свет… Впрочем, если я не ошибаюсь, гроза — тоже прекрасный фон для нашего спектакля.

Ванда воздела руки к небу, и Юлия невольно подняла глаза.

Только что царил душный день, жаркое небо полыхало солнцем, но теперь надвинулись густые облака. Последний луч, прорвавшись меж ними, осветил самую страшную тучу, набрякшую ливнем до черноты, — и скрылся за нею.

Дубы внезапно зашумели, заскрипели сучьями — и стихли. Тишина сделалась такая, что слышен стал шелест травы. И тут над головой ударило — Юлия невольно пригнулась, — и в то же мгновение с новым страшным треском пробежала по небу зигзагом огненная стрела, озарила стоящий на самом берегу столетний дуб и ударила в него. В небесах так грохотало, что треск расколотого дерева был не слышен… видно было только, как дуб внезапно запылал. И первые тяжелые капли дождя медленно упали на землю.

— Бежим! — крикнула Ванда, хватая Юлию за руку. — Сейчас грянет ливень! — И потащила ее за собой так стремительно, что оглушенная, потрясенная Юлия только через минуту сообразила, что надо бежать не с Вандой, а от нее.

Они успели заскочить на мельницу и стали, запыхавшись, а дождь все медлил, и только редкие капли били в крошечное окошко.

— Пойдем лучше наверх, — сказала Ванда, — там окна, там светлее.

И снова Юлия пошла за ней как пришитая, стыдясь показать смутный страх, зародившийся в душе.

Наверху и впрямь было светлее. В открытое окно вливались потоки свежего воздуха; дуб пылал, озаряя окрестности.

Юлия почувствовала, что грязный, усыпанный мукою пол под ее ногами гудит и дрожит.

— Что это? — прошептала она.

Ванда не расслышала, но поняла по губам:

— Мельница-то работает.

Да, это крутились жернова — пока впустую, потому что никто не сыпал в воронку зерно, и с малой силой, потому что ослаблен был напор воды, но все-таки они ворочали своими каменными челюстями, сотрясая все вокруг, и приходилось говорить слишком громко, чтобы перекрыть этот неумолчный гул.

Юлия мрачно усмехнулась. Подходящее местечко для финальной сцены этой драмы! Или трагедии? Кажется, об этом знает только Ванда… И судьба.

— Так зачем ты хотела, чтобы я тебя нашла? — спросила она раздраженно, следя за каждым движением Ванды, и та, заметив это, перестала беспокойно метаться от окна к воронке и прислонилась к стене, скрестив на груди руки. Это почему-то доставило Юлии мгновенное удовольствие: а, так и она может вынудить Ванду сделать по-своему!

— Чтобы открыть тебе все, что ты хочешь, — улыбнулась Ванда. — Я знаю наперечет все твои вопросы и отвечу на них с охотою, даже еще прежде, чем ты их задашь. Мне всегда нравились монологи — разумеется, не длинные, а такие, чтобы держать зрителя в напряжении! Посмотрим, удастся ли мне это!

Она помолчала, безошибочно выдержав паузу, и ласково улыбнулась Юлии:

— Моя глупенькая Незапоминайка! Когда в Цветочном театре Адам открыл мне, кто ты, я даже не сразу поверила в удачу. Он хотел сообщить в газеты о том, что дочь русского полковника промышляет в борделе, но мне этого было мало, слишком мало! Честь твоего отца принадлежала ему одному, а вот фельдмаршал… Словом, я мгновенно поняла, что лучшей возможности проникнуть к русским у меня не будет. Ты должна была стать тем пропуском, с которым я смогу беспрепятственно добраться до Дибича.

Юлия прикусила губу, вспомнив, как графиня Эльжбета мыслила ее «пропуском» для Тодора. Ванда, видимо, тоже вспомнила это.

— Вот-вот! — кивнула она. — Я еще прежде Эльжбеты поняла, на какие фокусы ты способна, но все-таки мне удалось извлечь из тебя кое-какую пользу. Помнишь русский отряд, уничтоженный в Бэз? Именно потому, что ты назвала меня подругой, я беспрепятственно прошла ночью через посты, чтобы добраться до поляков… Нет, не прерывай! — предостерегающе вскинула она руку, заметив возмущенное движение Юлии. — Я, да, это я навела их на русских. И с моего же благословения тебя поили зулой. Разумеется, меня никто взаперти не держал, не насиловал… Я просто тянула время, чтобы сломить тебя, превратить в тряпку, в игрушку, подчинить тебя своей воле — чтобы наверняка не разлучиться с тобой, когда мы окажемся среди русских, и, может, твоими руками убивать русских!

У нее прервался голос, и Юлии наконец удалось задать вопрос, который занимал ее с той самой первой минуты, как она увидела Ванду сегодня:

— А в своем ли ты уме?

Бог весть, что должна была сделать Ванда: облить ее презрением, закричать возмущенно… Однако она только улыбнулась неуверенно и пробормотала скороговоркой:

— Иногда и мне кажется, что нет… а потом приходит Она и говорит, что я все делаю как надо…

Юлия невольно оглянулась, и холодок коснулся ее плеч:

— Кто?!

— Она, — таинственно прошептала Ванда. — Ванда из Могилы!

* * *

Глаза ее были по-детски испуганны, она глядела на Юлию неуверенно, бормотала что-то невнятное, однако в следующее мгновение вдруг темный пламень вспыхнул в них, плечи распрямились, голова вскинулась. Похоже было, словно и впрямь некая сила осенила ее… и прежним, звучным голосом Ванда продолжила:

— Могла бы сейчас держать пари на огромную сумму, что одно словечко бьется сейчас в твоей глупой головке, будто перепуганная птичка, и это слово — «Зигмунт»! Ведь так?

— Так, — сказала Юлия, изо всех сил пытаясь говорить ровно, однако даже это короткое слово далось ей нелегко.

Ванда глядела на нее задумчиво.

— Ну хорошо, знай мое великодушие! — усмехнулась она. — Все равно… что уж теперь! Успокойся и перестань меня ненавидеть! Я впервые услышала про Сокольского от Адама, а потом от Ржевусского. Он вовсе не хозяин Цветочного театра — старый Шимон просто шпионил для него. То, что Зигмунт, оказывается, тоже шпион — русский шпион, мне сказал Адам, и, вливая яд в твою душу, я мстила и ему, предателю, и тебе.

Юлия смотрела на нее молча, прижав руки к груди.

Да неужели вся тоска, и ревность, и горе, и муки сердца, и слезы — все попусту, ни из чего, лишь по злой воле Ванды?! И они с Зигмунтом терзали, отталкивали друг друга — потому же?!

— И ты ему не жена? — с трудом проговорила она.

— Нет, не жена, — преувеличенно-ласково, будто успокаивая ребенка, ответила Ванда. — И тетушку в Кракове он не убивал, потому что и не было у него никакой тетушки в Кракове. И, конечно, не предавал русских. И, разумеется, спал как убитый, пока я прыгала на нем верхом, — так спал, что мне не удалось даже капельки удовольствия от него получить, как я ни старалась! Увы, он великолепный мужчина… Но мое вино было слишком крепким!

Юлия схватилась за сердце. Ненависть к Ванде была такова, что еще миг — и она бросилась бы к ней, схватила за горло — а там будь что будет! Но, словно свет небесный, снизошло вдруг прозрение: «Да ведь Зигмунт теперь мой, отныне и вовеки, нет между нами никаких призраков!» — и она едва не засмеялась от счастья. Право же, Ванда была из тех, кто поднесет вам яду — и сама же будет бегать за противоядием. Она повержена — стоит ли ее ненавидеть?

Но если так, что же делает Юлия здесь так долго? Надо скорее бежать в село, спросить, где стоит полк Зигмунта, немедля ехать туда… А может быть, каким-то чудом ее ненаглядный супруг еще в Клешеве? «О Боже, сделай так, чтобы я увидела его еще сегодня!» — взмолилась она. Надо спешить… Вот только еще один, последний вопрос: что это Ванду этак разобрало? Откуда вдруг такая великодушная откровенность?

И опять Ванда прочла ее мысли прежде, чем Юлия вымолвила хоть слово.

— Ты, верно, ломаешь себе голову: с чего это я разговорилась? — спросила небрежно. — Ну все-таки мы были подругами, многое пережили вместе, и мне хотелось бы, чтобы ты умерла счастливой.

Мгновение Юлия смотрела на нее, будто оглохнув и ослепнув, потом сердце сильно ударило в горле — раз, и другой, и третий… так медленно и больно!

— Что? — чуть шевельнула она сухими губами. — Что ты?..

— Ты умрешь, — с расстановкою, будто читала приговор, изрекла Ванда, — ибо ты убила моего мужа!

— Еще одного? — не соображая, что говорит, пролепетала Юлия, и черная, злая судорога исказила лицо Ванды:

— Он был у меня один! Тот человек в Кракове — я все рассказала тебе о нем, только называла другое имя, — это был Адам! Мой муж был Адам Коханьский!

Юлия только и могла, что молча глядела на нее.

— Ты, конечно, скажешь: как я могла любить такого негодяя? — ощерилась в ненавидящей усмешке Ванда. — Но ведь и ты думала, что Зигмунт — негодяй, а все же любила его?! Помнишь, как сказала Эльжбета: любить не за что, а вопреки? Вот так я любила Адама! Каков бы он ни был, я любила его! Он был мой муж, но ты убила его, а потому ты умрешь!

— Это ошибка, — раздался в рокочущей тишине спокойный голос. — Адама убил я.

Юлия и Ванда враз повернулись — и замерли.

В дверях стоял Зигмунт.

28

ДАР БОГОВ

Почему-то первым делом Юлия подумала: «Значит, дождь так и не пошел?» Белая сорочка Зигмунта была суха, и волосы не липли к лицу, а сапоги покрыты пылью, а не грязью. И лишь потом она заметила, что муж ее явился не в мундире, а полураздет, и ровная, красивая волна волос надо лбом разлохматилась, и сабля просто заткнута за пояс, без ножен, а самое главное — у левого плеча, там, где еще сегодня утром зияли губы Ванды, теперь была порвана рубашка и покрыта чем-то ржавым… Кровью?!

Юлия только руки к нему протянула — говорить не могла.

Вместо нее заговорила Ванда, нет — пробормотала, запинаясь от недоумения:

— Ты… жив?! Борони Боже!

— «Я трюфели запивал шампанским — Бог даст, и буду запивать», как сказал поэт, — ответил Зигмунт ровным, по-всегдашнему чуть насмешливым голосом. Внешне он казался спокойным — только глаза выражали еще не утихшую бурю. — Я понимаю, выставили бы против меня два эскадрона, а то двух каких-то наемных убийц, все преимущество которых было во внезапности! Кажется, пример Адама мог бы тебе показать, что меня и безоружного просто так не возьмешь.

— Бич того не може [69]… — прошипела Ванда, как бы не веря глазам своим, и Юлия, взглянувшая на нее, тихо ахнула, увидев, как вдруг изменилось, почернело ее лицо, словно вместо крови желчь текла в ее жилах, а не то — яд. — Как ты нас нашел?!

— Мой маневр — искать и бить! — улыбнулся Зигмунт. — Правда, нынче получилось не как у старика Багратиона: сперва пришлось бить, потом — искать. Твои люди, Ванда, легко развязали языки под страхом смерти. Правда, я не ожидал, что застану здесь свою жену…

— А что, она третья лишняя? — усмехнулась Ванда. — Ну так прогони ее, а я оседлаю тебя… как нынче ночью, только теперь, надеюсь, ты сможешь меня порадовать не только красотой твоей, но и мощью.

Мгновенная судорога прошла по лицу Зигмунта.

— Да… Утром я думал, что это во сне я имел дело с одной из зловредных и похотливых кикимор, которые время от времени набрасываются на мужчин, пытаясь утолить свою нечистую похоть! Но я не зря постоял за дверью, прежде чем войти сюда: услышал весь твой монолог. Надо сказать, был он длинноват, однако я рад, что ты все рассказала моей жене, и теперь она перестанет думать, будто вышла замуж за негодяя. Думаю, в твоей искренности можно не сомневаться: предсмертная исповедь всегда искренна.

— Пред-смерт-ная? — с запинкой повторила Ванда. — Почему это — пред…

Она не договорила, и такое беспомощное, жалобное, невинное выражение взошло на ее лице, она так порывисто прижала руки к груди, слезы так безудержно хлынули из ее глаз, что Юлия содрогнулась от боли в сердце, вновь увидев перед собой эти ласковые, отважные глаза Ванды, помогающей ей взобраться на лошадь или вытаскивающей ее из подземелья, где, гогоча, наступал на Жалекачского «золотой гусь»… Но в тот же миг она вспомнила узкий, как лезвие, прищур этих глаз, когда она цеплялась за край плота, а течение водило, утаскивало ее в глубину — и только сокрушенно покачала головой, подавленная зрелищем этого лицемерия… лицедейства! И Зигмунт словно бы повторил вслух ее мысли:

— Я люблю комедию только на сцене. Я видел кровь, меня не тронут слезы.

Ванда провела по лицу скрюченными пальцами, а когда опустила руку, трагическая маска исчезла: циничная улыбка играла на ее румяных устах, но за решеткою ресниц билась тревога.

— Ты можешь хоть наизнанку вывернуться, Ванда, — равнодушно сказал Зигмунт. — Но дело твое гиблое. Гнилое! Твое… и всех мятежников. В настоящее время, как никогда, славно быть подданным России. Сейчас бы самое время призвать сюда Дмитрия Донского, чтобы с трепетом сказать иноплеменным: «Языки, ведайте: велик российский Бог!» — в точности как в той трагедии, дай Бог памяти… да сие неважно! Победа наша, и всегда была наша, и даже ты в этом не можешь сомневаться!

Юлия смотрела на него — и вся душа ее, вся любовь сияла в этом взгляде. Лицо Зигмунта было прекрасно, весь облик излучал величавость и силу. И Ванда не сводила с него жадных, злых глаз… Но Юлия, знавшая ее, как никто, чувствовала: какая-то мысль бьется, мечется в этой хитрой голове, и эта мысль недобрая! Ей чудилось, что эхо новых страшных замыслов Ванды рокочет вокруг, а вовсе не гром, который вдали грохотал не умолкая… но никто на него уже не обращал внимания.

Юлия вдруг заметила, как нервно мечутся руки Ванды, беспокойно хватаясь за шелковые воланы, чуть не отрывая их. Так умирающие беспокойно ощупывают, «обирают» себя накануне последних содроганий. И голос ее, когда она наконец заговорила, был хриплым и неровным, как у умирающей:

— А, вшистко едно [70]… — прошептала она. — Кажется, и впрямь пришла пора подвести итог моей нестройной и бесплодной жизни.

Зигмунт тихонько хмыкнул, и Юлия не сомневалась: он подумал то же, что и она: даже умирающим голосом Ванда норовит прочесть новый монолог!

— Если мы победим одну армию, — продолжала она, — Россия выставит другую, третью… десятую, и в конце концов все-таки покорит более слабых. Но когда гибнут все — нужно умирать вместе с ними!

Она резко повернулась к окну, и вдруг порыв ветра подхватил створки и хлестнул ими о стены мельницы так, что полетели стекла. Ветер выл, гнул к земле деревья, рвал крышу, и куски старой черепицы со свистом улетали прочь.

— Ванда из Могилы! — крикнула Ванда, воздев руки. — Жизнь мою отдам за их смерть! Мою жизнь!

Издали донесся величественный гул; потом, возрастая, он разражался оглушительным треском и переходил в неумолчные раскаты. Вдруг в окне сверкнула огненная стрела, и горелые щепки полетели во все стороны с обожженного окна.

Юлия вскрикнула, Зигмунт метнулся к ней, и в это мгновение Ванда опрометью бросилась вон, и шаги ее дробно застучали по лестнице.

Все дальнейшее произошло в мгновение ока. Раздался новый громовой удар, и вся каморка залилась красновато-желтоватым светом. Взглянув в окно, Юлия увидела, как между черной тучей и землею появился огненный шар и устремился к мельнице. На миг он скрылся из глаз, но тут же вновь явился в окне и завис: тускло-красный, окруженный светлым, зыбким облаком, источая резкий, свежий, особенный запах, какой всегда бывает во время грозы, — и Юлия поняла, что это запах близкой смерти. Но в тот же миг Зигмунт толкнул ее так, что она всем телом ударилась о деревянную стену мельницы, а сам сорвал с пояса саблю и… метнул ее в окно, будто копье, которым он желал насмерть поразить этого врага.

Клинок вонзился в середину молниеносного шара, и тот залился страшным фиолетовым цветом. Белые стрелы зазмеились из стороны в сторону, словно волосы Медузы Горгоны, опутали лезвие — и рухнули вместе с саблей вниз, а в окне снова явилась гроза: она стояла во всем блеске, дальние молнии горели, содрогаясь, как живые…

Зигмунт ринулся к окну, перегнулся, выглянул. Юлия смотрела поверх его плеча.

Вот Ванда! Успела добежать до середины плотины и теперь стоит почти над жерновом, глядя вниз, в самое глубокое место — бучило водяного, как говорят в народе.

— Что она хочет… — пробормотала Юлия и осеклась.

— Жизнь за их смерть! — крикнула Ванда. — Te Deum, laudamus!..

И с этими словами она кинулась с плотины, и Юлии показалось, что лопасти мельничного колеса — а может быть, лапы водяного — утянули ее в глубину.

* * *

— Te Deum?.. — через некоторое время задумчиво произнес Зигмунт. — «Deum» тут ни при чем, скорее Satans! Она теперь in tenebris… [71] А Ванда из Могилы получила даровую жертву: мы-то живы!

Юлия резко выпрямилась, вдруг, как ожог, ощутив, что прижалась к его спине всем телом, а на нем ничего, кроме тонкой рубашки, и ее соски, словно уголья, прожигают платье насквозь.

Зигмунт тоже выпрямился, участливо заглянул ей в лицо.

— Не мучайся из-за нее, — сказал тихо. — Она была обречена.

Юлия покачала головой. Ей было стыдно сознаться, что она думала сейчас не о Ванде. И уж, конечно, не мучилась. Она еще не дошла до таких высот всепрощения, чтобы жалеть человека, столько раз замышлявшего против нее злодейство, а теперь и саму смерть. Да что против нее — против Зигмунта! Гораздо более всего прочего ее теперь мучило, что он мог почувствовать, как самозабвенно она к нему прижималась.

Надо было спасти разрушенную гордость, и Юлия резко махнула в окно:

— Что это вы… как это вы…

Она хотела спросить, как он догадался избавиться от молнии, но начала заикаться и принуждена была замолчать.

— Гнев Божий, друг сердечный, буря ужасная! — усмехнулся Зигмунт, устремив на нее свои непроницаемые глаза, которые она столько раз видела во сне… чтобы проснуться в слезах. — Как сказал тот же поэт, по уму вы плутовка, по душе вы дитя. Хоть что-нибудь вы слышали об электричестве?!

Юлия с досады прикусила губу. Где? Когда?

— Это относится к разряду вещей, che levan di terra al ciel nostr'intelletto [72]. Но об этом мы поговорим на втором уроке. А на первом…

Он умолк и молчал так долго, что Юлия не выдержала:

— А на первом?

Зигмунт быстро, коротко вздохнул, и Юлия вдруг увидела, что рубашка на левой стороне его груди ходит ходуном: так билось сердце.

— Может быть, сначала ты расскажешь мне… — прошептал он, — может быть, ты знаешь, почему так бывает?.. Все люди идут дорогами своими, и дорог этих много… неисчислимо много. И вот две пересекаются, словно схлестнулись нити с двух веретен вещих прялок, — схлестнулись, сплелись, свились неразрывно!

У Юлии остановилось сердце.

— Или это потому, что мы были предназначены друг другу? — словно бы с тревогой спрашивал Зигмунт. — Но тогда за волею наших отцов стояла воля богов! И это они привели тебя в мои объятия в ту ночь… чтобы завязать нити наших судеб в крепкий и неразрывный узел.

Юлия зажмурилась. Она хотела сказать что-то, но не смогла, только плакала тихими, неудержимыми слезами счастья.

— Ну что ты? — прошептал он, осторожно привлекая ее к себе. — Почему?

— Это от любви! — выдохнула Юлия, прижимаясь к нему всем телом, всем сердцем, всем существом своим и чувствуя сладостную боль там, где в ее тело вдавливалось его непомерное желание. — Это от любви…

Зигмунт медленно провел губами по ее щеке. Юлия нежно, едва касаясь, целовала его в края рта.

— Мне хочется… знаешь что? — прошептал он в ее целующие губы. — Я мечтал о тебе… мечтал, чтобы в нашу брачную ночь — наконец-то она наступит! — все было так же, как тогда. Чтобы ты вошла, а я лежал, почуяв тебя с порога, но притворяясь спящим… Чтобы все было как тогда… кроме последних слов! — уточнил он с легким смешком и так прижал ее к себе, желая загладить обиду, что Юлия только засмеялась: все прежнее улеглось в ее душе.

— Как тогда? — шепнула она, не отрываясь от его губ. — Значит, мы пойдем домой? Но как же…

Чудилось, крыло огромной птицы резко прошумело за окном — и ливень ударил вдруг, сразу, пал серой пеленой, отгородив от всего мира старую мельницу и тех двоих, что прятались на ней, изнемогая от любви.

— Дождь… — шептала Юлия, точно колдовала. — Как же идти? И так далеко!

— Недалеко, — ответил Зигмунт. — Вот сюда!

Юлия, покосившись, увидела гору тугих мешков, наваленных в углу, и поняла, что еще не видела брачного ложа лучше и краше, чем это, усыпанное золотым зерном.

Теперь они уже не могли больше ждать. Юлия торопливо провела руками по бедрам Зигмунта, ища застежку лосин, и он чуть не закричал, когда она мимолетно приласкала его, накрыла ладонями взбугрившуюся плоть, чудилось, рвущую тугую ткань. И уж тут, пока она возилась с крючками, Зигмунт просто оторвал ей пуговицы одним движением и вынул ее из платья, будто из ненужных оберток.

Юлия в ответ рванула его рубашку — и ахнула в восторге, не увидев страшного поцелуя. Свершилось ли чудо, или какое-то средство свело страшный след — неважно; на груди Зигмунта не было ничего, кроме легонькой царапины, покрытой засохшей кровью. Юлия в тревоге прильнула к ней губами, но это было больше, чем смог вынести Зигмунт.

Неуловимым движением освободившись от остатков одежды, он опрокинул Юлию на мешки и, подхватив ее под колени, ворвался в ее тело так пылко, что она невольно вскрикнула.

Он замер, испугавшись, что причинил ей боль, и она открыла глаза, взглянула умоляюще: теперь, когда он наконец-то был с нею, она была не в силах долее ждать!

Повела бедрами в томительном круговом движении, приподнимаясь, вбирая в себя любимого как можно глубже, замирая, вновь опускаясь на ложе, пытаясь спастись от всесокрушающего тирана… сперва тихонько, вкрадчиво, а потом неудержимо, порывисто, страстно, вступила в этот любовный танец, предназначенный лишь для двоих.

Она самозабвенно прикусила губу, смежила ресницы.

— Смотри на меня! — хрипло выдохнул Зигмунт. — Смотри!

Их глаза встретились, и наслаждение, которое ощутила в этот миг Юлия, было как прикосновение к самому сокровенному. Она даже не сразу поняла, что руки Зигмунта тоже вторглись в ее лоно, — ощутила только волну восторга, который медленно, но неудержимо увлекал ее в свой водоворот.

— Н-ну… — прошептала она. — Умоляю тебя!

Вся сила ее тела сосредоточилась теперь в коленях, которые сжимали бедра возлюбленного. С уст срывались бессвязные мольбы, стоны. То, что происходило с нею сейчас, казалось невозможным, невыносимым! Чудилось, она умирает. Но медленно умирать от блаженства было уже нестерпимо. Она молила прикончить ее быстрее, единым, последним, роковым ударом! И когда ощутила его, забилась в счастливых судорогах, ослепленная сиянием синих звезд, взрывавшихся перед ее широко открытыми глазами, оглушенная стонами возлюбленного, слившись вся, до конца, с его распростертым, содрогающимся телом, так полно, самозабвенно, сладостно разделившим с нею этот танец страсти — весь, от первого до последнего движения!

* * *

— Как тогда… — услышала Юлия чей-то слабый, томный шепот — и не сразу поняла, что это шепчет она. — Как тогда?

— И даже несравнимо лучше! — отозвался Зигмунт, еще задыхаясь. — О Боже мой!.. Я думал, мельница не выдержит и рухнет!

Он тихонько засмеялся, обнимая Юлию, и она залилась с ним в лад почти беззвучным, блаженным смехом. Они теперь все делали в лад: и утоляли страсть, и смеялись, и думали.

— Да, мне тоже казалось… Я думала, это Вселенная сотрясается, а оказывается, раскачивалась мельница! — Юлия звонко расхохоталась, и теперь Зигмунт вторил ей.

— Вот именно, Вселенная! — воскликнул он, приподнимаясь. — Мельницу не обрушили, зато грозу разогнали. Смотри!

Юлия чуть изогнулась, повернула голову.

Боже! В низком окне молодой месяц сияет, небо заткано звездами, а вдали, как зеркало, светится тихий Нарев.

— Это сделали мы, — проговорил Зигмунт, погружая взор в ее глаза, и сладостная дрожь пронизала ее до самого сердца. — Мы вместе.

— Я уже говорила тебе сегодня, что люблю тебя? — прошептала Юлия.

Улыбка мелькнула в глазах Зигмунта:

— Ну скажи, скажи!

— Люблю…

И она вновь ощутила его жар меж чресел своих.

Жизнь и любовь как дар богов…

Отныне и вовеки!

Нижний Новгород,

октябрь — декабрь 1996 г.

Примечания

1

Польском кафтане.

2

Прошу прощения (польск.).

3

Польская кривая сабля.

4

Спаситель (лат.).

5

Лентяйка (польск.).

6

Подпрапорщиков (польск.).

7

Один за всех, все за одного! (польск.).

8

Если и неправда, то хорошо придумано (ит.).

9

Горничная (польск.).

10

Янтарь (польск.).

11

Анютины глазки, левкои, ромашки (польск.).

12

Глиняный кувшинчик (польск.).

13

Мелкие, беднейшие дворяне (польск.).

14

В ту пору из-за антиколониальной системы французского правительства во всей Европе почти невозможно было выпить настоящего кофе.

15

Ах, красота! Какая красота! (польск.)

16

Дворец в Варшаве, где находилась резиденция русского наместника, великого князя Константина Павловича.

17

Спасибо! Спасибо большое! (польск.).

18

Короткие полушубки.

19

Караульные возле будок на въезде в город.

20

Бешеный (польск.).

21

Большой барин, вельможа (фр.).

22

Средневековая крепость — старинный район Варшавы.

23

Жестокий, жестокий человек! (польск.).

24

Начало поговорки «Человек предполагает, а Бог располагает» (фр.).

25

Одну минуту (польск.).

26

Пруд, озеро (укр., польск.).

27

Четырехугольные польские военные фуражки.

28

Предводители и организаторы мятежа, покушения и наиболее жестоких расправ над русскими.

29

Предместье Варшавы, расположенное на другом берегу Вислы.

30

Роза (польск.).

31

«Незабудка» по-польски и «незабудка», и «незапоминайка».

32

Дом веселья (фр.).

33

Лидер польской революции, демократ.

34

Вольнодумцы (фр.).

35

Флориан — цветочный (ит.).

36

Часовня (польск.).

37

Соответствует нашему: «Тише едешь — дальше будешь!» (ит.).

38

Верхняя одежда польских дворян.

39

Прекраснейшие (польск.).

40

Изыди! (лат.)

41

Пошла вон! (польск.)

42

Слеза Христа (лат.).

43

Пяст — правящая в Польше с X по XIV в. династия; позднее — просто поляк по происхождению.

44

Дорогой брат (лат.).

45

Гарнец — кувшин объемом около пяти бутылок.

46

Персонаж итальянского театра марионеток.

47

Приличиям, условностям (фр.).

48

Ничего не выйдет! (польск.).

49

Охранная грамота (лат.).

50

Тадеуш Косцюшко — предводитель национального польского восстания в конце XVIII в.

51

Один из деятелей польской эмиграции, с воодушевлением принявший антирусское восстание.

52

Он охотно возделывает виноградник Господний (фр.).

53

Кривые (фр.).

54

Намек на июльскую (1830 г.) революцию во Франции.

55

Пояс (польск., укр.).

56

Любовный посланник (фр.).

57

Один из рыцарей старошляхетских времен.

58

Спички (польск.).

59

Чтицей, компаньонкой: при почтенных барынях таковыми бывали обычно образованные девушки из благородных, но обедневших фамилий.

60

Старинное орудие наказания для крепостных.

61

Тебя, Бога, славим (лат.) — начальные слова католического гимна.

62

Несчастная! (фр.)

63

Госпитальеры — монашеский орден в средневековой Европе, посвятивший себя строительству лечебниц и уходу за больными.

64

Натрепанные из ветоши нитки, в те времена заменяли вату.

65

Варшава (фр.).

66

Быть под каплей — т. е. быть навеселе (армейск. жаргон).

67

Так поляки пренебрежительно называли литовцев.

68

Начальное слово молитвы «Да прославится Бог, да расточатся враги его…» (лат.).

69

Не может быть (польск.).

70

Все едино… (польск.).

71

Во мраке (лат.).

72

…которые устремляют наш ум от земли к небесам (ит.).

Content

Елена Арсеньева
Карта любви

1 ОБМАНУТЫЙ ЖЕНИХ

2 РЫЦАРЬ СПАСАЕТ ДАМУ

3 «ВАШ МИЛЫЙ ДУМАЕТ О ВАС»

4 ОБЕЩАННОЕ БЕСПУТСТВО

5 НОЯБРЬСКАЯ НОЧЬ

6 ГОРБУН

7 ЦВЕТОЧНЫЙ ТЕАТР ШИМОНА АСКЕНАЗЫ

8 САДОВНИК-БРЮНЕТ

9 ЗИМНЯЯ ДОРОГА

10 ДРАКОН И ЕГО СУПРУГА

11 ПАРИЖСКИЙ БЕДУИН

12 КНИГА О ПРЕЛЕСТИ ЖЕНЩИН

13 ЗОЛОТОЙ ЛЕБЕДЬ И ЕГО СОКРОВИЩА

14 ТАЙНАЯ ЖЕНА ЗИГМУНТА СОКОЛЬСКОГО

15 СИРЕНЕВАЯ КОМНАТА И ЕЕ ОБИТАТЕЛИ

16 ЦЫГАНСКИЙ БАРОН

17 ЗАБАВЫ ГРАФИНИ ЭЛЬЖБЕТЫ

18 ЗАГОВОР

19 «ДАЙ СЛОВО!»

20 МОЛЧАНИЕ

21 НОЧНОЙ ГОСТЬ

22 ОДНА СВЕЧА

23 ПЕРВАЯ БРАЧНАЯ НОЧЬ

24 МОЗЕЛЬСКОЕ БЛАГОРОДНОЕ ВИНО

25 БАННЫЙ МОРОК

26 СМЕРТЬ ФЕЛЬДМАРШАЛА

27 СТАРАЯ МЕЛЬНИЦА

28 ДАР БОГОВ

Примечания