Соломон Нортап

12 лет рабства. Реальная история предательства, похищения и силы духа

Solomon Northup

Twelve Years a Slave

Narrative of Solomon Northup, a citizen of New York, kidnapped in Washington-city in 1841, and rescued in 1853, from a cotton plantation near the Red River, in Louisiana

Иллюстрации и текст для перевода заимствованы из издания 1855 года, выпущенного MILLER, ORTON & MULLIGUN, New York

© Мельник Э.И., перевод на русский язык, 2014

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2014

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

* * *

Соломон в своей невольничьей одежде на плантации

Это необыкновенное совпадение – то, что Соломона Нортапа привезли на плантацию в долине Ред-Ривер – в те самые места, где разыгрывались события невольничьей жизни Дяди Тома. Рассказ Соломона об этой плантации и об образе жизни на ней и некоторые события, которые он описывает, образуют поразительную параллель двух историй.

Гарриет Бичер-Стоу

Ключ к Хижине дяди Тома[1]

Со всем уважением посвящается Гарриет Бичер-Стоу, имя которой во всем мире связывают с великой реформой[2]. Это повествование дает еще один ключ к ее «Хижине дяди Тома»

Такие простофили за обычай

Так держатся, так склонны почитать

Всё древнее, ссылаются так рьяно

На долгие лета седых традиций,

Что даже рабство, худшее из зол —

А как иначе? ведь наследье предков! —

Блюдут и охраняют, как святыню.

Но гоже ли – и так ли уж бесспорно,

Коли разумно к спору подойти —

Чтоб человек, кто соткан, как иные,

Из необузданных страстей, в ком похоть

И глупость встретились в не меньшей мере,

Нежель в рабе, которым он повелевает, —

Так гоже ль быть ему единоличным

Всевластным деспотом и похваляться,

Что на своей земле свободный – он один?

Уильям Коупер[3]

Предисловие первого издателя

Когда издатель приступил к приготовлению нижеследующего повествования, он не предполагал, что оно вырастет до размеров этого тома. Однако ради того, чтобы изложить все факты, сообщенные ему, представилось необходимым, чтобы повествование достигло своей нынешней продолжительности.

Многие утверждения, содержащиеся на следующих страницах, подтверждаются изобильными доказательствами – другие же полагаются исключительно на уверения Соломона. В том, что он строго придерживался истины, по крайней мере сам издатель, имевший возможность выявить любое противоречие или несоответствие в его утверждениях, вполне уверен. Он неизменно повторял одну и ту же историю, не отклоняясь от нее ни в малейшей частности, а также тщательно просматривал рукопись, отмечая изменения во всех местах, где возникала самая незначащая неточность.

Так сложилась судьба Соломона во время его пленения, что он принадлежал нескольким хозяевам. То, как с ним обращались во время пребывания в «Сосновых Лесах», показывает, что среди рабовладельцев были не только жестокие люди, но и гуманные. О некоторых из них в тексте говорится с чувством благодарности – о других с чувством горечи. Полагаем, что нижеследующий рассказ о его переживаниях на Байю-Бёф представляет точную картину рабства, со всеми ее светом и тенями, в том виде, как она ныне существует в этой местности. Единственной целью издателя – человека не подверженного, по его собственному мнению, каким-либо предрассудкам или заранее составленным суждениям – было изложить правдивую историю жизни Соломона Нортапа такой, какой он услышал ее из собственных уст автора.

Издатель верит, что ему удалось преуспеть в достижении этой цели, несмотря на многочисленные изъяны стиля и выражения, которые книга может содержать.

Дэвид Уилсон

Уайтхолл, Нью-Йорк, май 1853 года

Рассказ Соломона Нортапа

Глава I

Вступление – Родословная – Семейство Нортап – Рождение и родители – Минтус Нортап – Брак с Энни Хэмптон – Благие намерения – Канал Шамплейн – Поездка в Канаду – Фермерство – Скрипка – Стряпня – Переезд в Саратогу – Паркер и Перри – Рабы и рабство – Дети – Начало бед

Поскольку я был рожден свободным человеком и более тридцати лет наслаждался благами свободы в свободном штате – а под конец этого времени был похищен и продан в рабство, в коем и оставался до моего счастливого спасения в месяце январе 1853 года, пробыв в неволе 12 лет, – было высказано предположение, что рассказ о моей жизни и судьбе окажется небезынтересен публике.

С момента моего возвращения на свободу от внимания моего не ускользнул растущий во всех северных штатах интерес к вопросу рабства. Беспрецедентное число произведений в жанре художественного вымысла, претендующих на то, чтобы изображать его черты в их наиболее привлекательных и наиболее отталкивающих аспектах, ходит ныне из рук в руки – и, как я понимаю, создает плодотворную тему для комментариев и обсуждения.

Я могу высказываться о рабстве лишь в той мере, насколько оно было доступно моему наблюдению – насколько я познал и испытал его на себе. Моя цель – дать честное и правдивое изложение фактов: повторить без преувеличения историю моей жизни, предоставляя другим определять, способен ли даже художественный вымысел вообразить картину столь жестокой несправедливости и суровой неволи.

Настолько, насколько я мог удостовериться, предки мои со стороны отца были рабами на Род-Айленде. Они принадлежали семейству, носившему фамилию Нортап, и один из членов этого семейства, перебравшись в штат Нью-Йорк, осел в Хусике, что в графстве Ренселер. Он привез с собой Минтуса Нортапа, моего отца. По смерти этого джентльмена, которая случилась, должно быть, лет около пятидесяти назад, отец мой стал свободным человеком, получив вольную по указанию, сделанному в его завещании[4].

Родственник семейства, при котором жили и служили мои предки и от которого переняли фамилию, принадлежащую ныне мне, – Генри Б. Нортап, эсквайр, из Сэнди-Хилл, весьма достойный адвокат и человек. Ему по воле Провидения обязан я своей нынешней свободой и возвращением в общество жены моей и детей. На счет этого факта можно отнести то неизменное участие, которое он всегда проявлял к моей судьбе.

Вскоре после обретения свободы отец мой перебрался в городок Минерва, что в графстве Эссекс, штат Нью-Йорк, где я и родился в месяце июле 1808 года. Долго ли он оставался в упомянутом городе, у меня нет возможности разузнать с определенностью. Оттуда он перебрался в Грэнвиль, в графстве Вашингтон, и поселился в местечке, известном под названием Слайборо, где несколько лет трудился на ферме Кларка Нортапа, еще одного родственника своего прежнего хозяина. Оттуда он ушел на ферму Олдена, что на Мосс-стрит, поодаль к северу от деревни Сэнди-Хилл. А уж потом на ферму, которая ныне принадлежит Расселу Прэтту и расположена близ Форт-Эдварда, где отец и жил вплоть до своей смерти, наступившей в 22-й день месяца ноября 1829 года. Он оставил по себе вдову и двух детей: меня самого и Джозефа – моего старшего брата. Последний и сейчас живет в округе Освего, неподалеку от города с тем же названием; мать моя умерла, пока я был в неволе.

Хоть и рожденный рабом и пережив много неблагоприятных обстоятельств, коим подвержена моя несчастливая раса, отец мой был человеком уважаемым за трудолюбие и честность, – что готовы засвидетельствовать многие из ныне живущих, которые хорошо его знали. Вся его жизнь прошла в мирных земледельческих трудах. И он никогда не искал себе более выгодных занятий из тех, что, кажется, специально назначены для выходцев из Африки. Помимо того что он дал нам образование, превосходящее обычные знания, положенные детям нашего общественного положения, отец достиг благодаря своему трудолюбию и бережливости достаточной состоятельности для преодоления имущественного ценза, наделявшего его правом голосовать на выборах. У него была привычка рассказывать нам о своей молодости. И хотя он всегда лелеял самые теплые чувства сердечной привязанности и даже любви к семейству хозяина, в чьем доме был невольником, он неплохо разбирался в приемах рабства и с горечью говорил об унижении нашей расы. Он старался внушить нашим умам нравственные чувства и учил нас возлагать свою веру и доверие на Того, Кто заботится обо всех Своих созданиях – и низших, и высших. Как часто с тех пор воспоминание о его отеческих советах являлось мне, когда я лежал в невольничьей хижине в далеких и нездоровых краях Луизианы, испытывая жгучую боль от незаслуженных ран, нанесенных мне рукою бесчеловечного хозяина, и желая лишь, чтобы могила, сокрывшая отца моего, защитила и меня от кнута угнетателя! На церковном кладбище в Сэнди-Хилл скромный надгробный камень отмечает то место, где он почиет, достойно исполнив долг, присущий тому непритязательному кругу, в коем Господь назначил ему обретаться.

Вплоть до того времени я был в основном занят фермерскими трудами вместе с моим отцом. Выдававшиеся мне часы досуга я, как правило, проводил за книгами или за игрой на скрипке – развлечение это было главной страстью моей юности. Оно и впоследствии служило источником утешения, доставлявшим удовольствие простодушным созданиям, с коими свел меня жребий, и на многие часы отвлекало мои собственные мысли от горьких раздумий о моей судьбе.

В день Рождества 1829 года я женился на Энни Хэмптон, цветной девушке, жившей тогда неподалеку от нашей фермы. Церемонию в Форт-Эдварде провел Тимоти Эдди, эсквайр, мировой судья этого городка. (Он по-прежнему видный гражданин Форт-Эдварда.) Будущая жена моя долгое время жила в Сэнди-Хилл у мистера Бэрда, владельца таверны «Орел», а также в семействе преподобного Александра Праудфита из Салема. Сей джентльмен много лет руководил пресвитерианским обществом в Салеме и был почитаем всеми за свою ученость и благочестие. Энни до сих пор с благодарностью вспоминает необычайную доброжелательность и мудрые советы этого доброго человека. О родословной своей она не может сказать ничего определенного, но в ее венах течет кровь трех рас. Трудно сказать, которая из них преобладает – красная, белая или черная. Однако их смешение наделило ее такой необычной, но приятной внешностью, какую нечасто встретишь. Ее нельзя с точностью определить как квартеронку, хоть она и несколько напоминает этот тип – к которому, я еще не упомянул, принадлежала и моя мать.

Я только-только вышел из возраста несовершеннолетия, достигнув двадцати одного года в предшествующем месяце июле. Лишенный отцовского совета и помощи, с супругой, зависевшей от моей поддержки, я решился вступить в жизнь трудового человека. И несмотря на темную кожу и осознание своего низкого положения, я предавался приятным мечтам о грядущих добрых временах, когда обладание каким-нибудь скромным домиком с несколькими акрами прилегающей к нему земли вознаградит мои усилия и принесет мне средства к счастью и успокоению.

Со дня моей свадьбы и по сей день любовь, которую я питаю к жене моей, остается искренней и неугасимой. И лишь тот, кто ощущал пылкую нежность отца, обожающего своих отпрысков, способен понять мою привязанность к детям, которые с тех пор у нас родились. Я считаю подходящим и необходимым сказать это – дабы те, кто читает эти страницы, могли понять всю остроту и горечь страданий, которые мне суждено было вынести.

Сразу же по заключении нашего брака мы принялись вести хозяйство в старинном доме, тогда стоявшем на южной окраине Форт-Эдварда и который с тех пор преобразился в современный особняк, в последнее время занимаемый капитаном Лэтропом. Дом этот известен под названием Форт-Хаус. Некогда, после образования нашего графства, здесь проходили заседания суда. Кроме того, в 1777 году его занимал Бургойн[5], поскольку дом расположен неподалеку от старой крепости на левом берегу Гудзона.

Зимою я нанялся с другими на работы по восстановлению канала Шамплейн – в той его части, где управляющим был Уильям ван Нортвик. Непосредственным начальником над нами был Дэвид Макикрон. К весне, когда канал открылся, я имел случай, воспользовавшись сбережениями из своего жалованья, купить пару лошадей и другие вещи, необходимые для бизнеса в судоходстве.

Наняв себе в помощь несколько умелых подручных, я подрядился на сплав больших плотов строевого леса из озера Шамплейн в город Трой. В нескольких поездках меня сопровождали Дайер Беквит и некий мистер Бартеми из Уайт-Холла. За тот сезон я вошел во все тонкости искусства и секретов сплава плотов. Эти знания впоследствии дали мне возможность оказать ценную услугу достойному хозяину и вызвать изумление у простодушных лесорубов на берегах Байю-Бёф.

Во время одной из моих поездок по озеру Шамплейн меня склонили к мысли посетить Канаду. Направившись в Монреаль, я повидал кафедральный собор и другие достопримечательности этого города, откуда продолжил свое путешествие в Кингстон и другие города, обретя знания об особенностях этой местности, что тоже впоследствии сослужило мне добрую службу – как читатель узнает ближе к концу моего повествования.

Завершив свои подряды на канале, к вящему удовлетворению моего нанимателя и своему собственному, и не желая оставаться праздным, когда судоходство на канале вновь остановилось, я заключил другой подряд, с Медадом Ганном, на рубку большого массива леса. Этим делом я был занят всю зиму 1831–1832 гг.

К возвращению весны у нас с Энни появился замысел взять внаем какую-нибудь ферму по соседству. Земледельческий труд был знаком мне с ранней юности, и это занятие соответствовало моим вкусам. И я договорился об аренде части старой фермы Олдена, где некогда жил мой отец. С одной коровой, одной свиньей, парой прекрасных волов, которую я незадолго до того приобрел у Льюиса Брауна в Хартфорде, и прочей личной собственностью и пожитками мы перебрались в наш новый дом в Кингсбери. В тот год я засадил кукурузой 25 акров[6], засеял обширные поля овсом и принялся фермерствовать настолько широко, насколько позволяли мои средства. Энни неустанно занималась домашними делами, в то время как я усердно трудился в поле. В этом месте мы прожили до 1834 года.

Зимою меня не раз звали играть на скрипке. Где бы молодежь ни затеяла танцы, почти неизменно там оказывался я. Во всех окрестных деревнях славилась моя скрипка. Да и Энни за время своего долгого жительства в таверне «Орел» стала известной местной кухаркой. Во время сессий суда и общественных праздников ее нанимали за высокую плату на кухню в кофейню Шеррилла.

Не было случая, чтобы после такой усердной работы мы вернулись домой без денег в карманах. Таким образом, играя на скрипке, стряпая и фермерствуя, мы вскоре оказались обладателями некоторого достатка и, в сущности, вели счастливую и благополучную жизнь. Право, мы только выиграли бы, если бы остались на той ферме в Кингсбери; но пришло время, когда должен был быть сделан следующий шаг навстречу ожидавшей жестокой судьбе.

В марте 1834 года мы перебрались в Саратога-Спрингс и поселились в доме, принадлежавшем Дэниелу О’Брайену, на северной стороне Вашингтон-стрит. В то время Исаак Тейлор держал большой пансион, известный под названием «Вашингтон-Холл», на северном конце Бродвея. Он нанял меня кучером, и в этом качестве я служил ему два года. Потом я, как правило, нанимался на работу на весь гостевой сезон, как и Энни, которая работала в гостинице «Соединенные Штаты» и других подобных заведениях этого города. А зимними вечерами я играл на скрипке, хотя во время строительства железной дороги между Троем и Саратогой немало потрудился и там.

Живя в Саратоге, я завел себе привычку покупать товары, необходимые для моего семейства, в магазинах Цефаса Паркера и Уильяма Перри – к этим джентльменам я питал чувство глубокого уважения за их многочисленные добрые дела. (И потому 12 лет спустя именно им я отправил письмо, включенное ниже в текст этой книги, которое, попав в руки г-на Нортапа, послужило средством к моему счастливому избавлению.)

В гостинице «Соединенные Штаты» я часто встречал рабов, сопровождавших своих хозяев с Юга. Эти невольники всегда были хорошо одеты, не знали ни в чем недостатка и, казалось, вели легкую жизнь, беспокоясь лишь малым числом ее обычных забот. Не раз они вступали со мной в беседу о рабстве. Почти неизменно обнаруживал я, что они лелеяли тайное желание освободиться. Некоторые из них выражали самое пламенное намерение бежать и советовались со мною, как лучше всего его осуществить. Однако страх наказания, которое непременно последует за их поимкой и возвращением, в каждом случае оказывался достаточным, чтобы отвадить их от этого эксперимента. Всю свою жизнь дыша свободным воздухом Севера и сознавая, что обладаю теми же чувствами и страстями, которые находят себе пристанище в груди белого человека (более того, сознавая, что обладаю умом, равным уму по крайней мере некоторых людей со светлой кожей) я был слишком несведущ, а может быть, и чересчур независим, чтобы постичь, как кто-то может удовлетворяться жизнью в ужасном положении раба. Я не мог признать справедливости того закона или той религии, которые поддерживают или признают принцип рабства. И ни разу, могу с гордостью сказать, не отказал я в совете ни одному из тех, кто приходил ко мне в надежде увидеть свой шанс и устремиться к свободе.

Я продолжал жить в Саратоге до весны 1841 года. Сладкие ожидания, которые семью годами ранее соблазнили нас уехать из тихого фермерского домика на восточном берегу Гудзона, не осуществились. Мы, хоть и жили в достатке, не особенно преуспели. Общество и знакомства в Саратога-Спрингс – этом всемирно известном водном курорте – не содействовали сохранению прежде свойственных мне простых привычек к трудолюбию и бережливости, а напротив, замещали их иными, тяготеющими к бездеятельности и излишествам.

В то время мы уже были родителями троих детей – Элизабет, Маргарет и Алонсо. Старшей Элизабет шел десятый год. Маргарет была двумя годами младше, а малыш Алонсо только миновал свой пятый день рождения. Дети наполняли наш дом радостью. Их юные голоса звучали музыкой для нашего слуха. Не раз мы с их матерью строили воздушные замки для сих невинных малых. В часы досуга я гулял с ними, одетыми в лучшие одежды, по улицам и рощицам Саратоги. Их присутствие было для меня счастьем; и я прижимал их к своей груди с не менее горячей и нежной любовью, чем если бы их смуглая кожа была белее снега.

До сих пор в истории моей жизни не было совершенно ничего необычного – ничего, кроме земных надежд, и любви, и трудов незаметного чернокожего человека, совершающего свой скромный путь в этом мире. Но ныне я достиг поворотного момента в своем существовании – достиг порога несказанной несправедливости, и скорби, и отчаяния. Отныне вступал я в тень тучи, в густую тьму, где вскоре суждено мне было исчезнуть, скрыться от глаз всех моих родных и потерять из виду милый свет свободы – на много томительных лет.

Глава II

Два незнакомца – Цирковая компания – Отъезд из Саратоги – Чревовещание и ловкость рук – Путь в Нью-Йорк – Удостоверение вольного – Браун и Гамильтон – Спешим, чтобы нагнать цирк – Прибытие в Вашингтон – Похороны Харрисона – Внезапный недуг – Муки жажды – Меркнущий свет – Бесчувствие – Цепи и тьма

Однажды утром, ближе к концу месяца марта 1841 года, не имея никаких особых дел, требующих моего внимания, я прогуливался по Саратога-Спрингс, размышляя про себя, где бы найти какую-нибудь временную службу, пока не наступит хлопотливый гостевой сезон. Энни, как обычно, отправилась в Сэнди-Хилл, расположенный примерно в 20 милях, чтобы взять на себя заботы о кухне в кофейне Шеррилла на время сессии суда. Элизабет, как мне помнится, отправилась вместе с матерью. Маргарет и Алонсо гостили у тетки в Саратоге.

На углу Конгресс-стрит и Бродвея, подле таверны, которая принадлежала тогда (и, насколько я знаю, поныне принадлежит) мистеру Муну, меня встретили два джентльмена респектабельной наружности, совершенно мне неизвестные. Сдается мне, их представил мне кто-то из моих знакомых, но я напрасно пытался припомнить, кто именно… И, представляя нас, он упомянул о том, что я умелый скрипач.

Во всяком случае, они сразу же завели со мною беседу на эту тему, задавая многочисленные вопросы, касавшиеся моего профессионализма в отношении игры на скрипке. По всей видимости, мои ответы их совершенно удовлетворили, и они предложили нанять меня на краткое время на службу, одновременно уверяя, что я – как раз тот человек, который требовался для их дела. Их звали, как они впоследствии сообщили мне, Меррилл Браун и Абрам Гамильтон, хотя у меня есть серьезные причины сомневаться, что то были их истинные имена. Первый был мужчина лет сорока на вид, довольно низкорослый и плотного сложения, с лицом, указывающим на проницательность и интеллект. Он был одет в черный сюртук и черную же шляпу и говорил, кажется, что живет то ли в Рочестере, то ли в Сиракузах. Второй был юноша с бледным лицом и светлыми глазами, он, насколько я мог судить, еще не миновал своего 25-летия. Он был высок и строен, одет в сюртук табачного цвета, блестящий цилиндр и жилет элегантного покроя. Вся его одежда отражала последние веяния моды. Внешность его была несколько женственной, но располагающей, и еще была в нем некоторая непринужденность, которая указывала, что он не чужд светской жизни.

Джентльмены эти были связаны будто бы с некоей цирковой компанией, тогда находившейся в городе Вашингтоне. И направлялись туда, чтобы присоединиться к цирку, с которым ненадолго расставались, чтобы совершить поездку на Север, дабы посмотреть здешние места (и они, дескать, оплачивают свои расходы, временами устраивая представления). Они сказали, что столкнулись с большими трудностями, пытаясь обеспечить музыкальное сопровождение для своих представлений. И если я соглашусь сопровождать их до самого Нью-Йорка, они будут выдавать мне по одному доллару содержания в день и вдобавок по три доллара за каждый вечер, когда я стану играть на представлениях, а кроме того, вручат мне сумму, достаточную для оплаты расходов на возвращение из Нью-Йорка в Саратогу.

Я сразу же принял соблазнительное предложение – не только по причине обещанного вознаграждения, но и из желания побывать в столице. Джентльмены настаивали на том, чтобы отбыть немедленно. Думая, что отсутствие мое будет кратким, я не счел необходимым отписать Энни, куда направляюсь, предполагая, что вернусь, вероятно, к тому же времени, что и она. Итак, взяв с собой смену белья и скрипку, я был готов к отъезду. Прибыл экипаж – крытая карета, запряженная парой благородных гнедых, – зрелище весьма элегантное. Их багаж, состоявший из трех больших сундуков, был увязан на полку. И вот, взгромоздившись на козлы, в то время как джентльмены заняли свои места позади, я отбыл из Саратоги по направлению к Олбани, воодушевленный своим новым положением и радостный, каким и был всегда, в любой день своей жизни.

Мы миновали Боллстон и, достигнув дороги Ридж-роуд (кажется, так ее называют), последовали по ней прямо к Олбани. Мы прибыли в этот город до наступления темноты и остановились в гостинице к югу от музея.

В тот вечер я имел возможность наблюдать одно из их представлений – и единственное за все то время, которое провел с ними. Гамильтон стоял на входе; я изображал оркестр, а Браун обеспечивал само развлечение. Оно состояло в жонглировании шарами, танцах на канате, поджаривании блинчиков в шляпе, взвизгивании невидимых поросят и тому подобных трюках чревовещания и ловкости рук. Зрителей было – раз, два и обчелся, да и те не самого избранного толка, а отчет Гамильтона о собранной выручке представил лишь «нищенский набор пустых коробок»[7].

Следующим утром мы спозаранку возобновили свое путешествие. Главной темой беседы моих спутников было выражение страстного желания как можно скорее добраться до цирка. Они спешили вперед, более не останавливаясь ради представлений, и в должное время мы достигли Нью-Йорка, сняв комнаты в доме на западной стороне города, на улочке, сбегавшей от Бродвея к реке. Я полагал, что на этом мое путешествие и кончено, и ожидал, что через день, самое большее через два вернусь к своим друзьям и семейству в Саратоге. Однако Браун и Гамильтон принялись уговаривать меня продолжить вместе с ними путь до Вашингтона. Они утверждали, что теперь, когда приближается летний сезон, сразу же по их прибытии цирк отправится на север. Они обещали мне жилье и высокую оплату, если я стану их сопровождать. Многословно распространялись они о преимуществах, которые это принесет мне, и рассказы их были столь лестного толка, что я наконец согласился принять предложение.

На следующее утро они высказали предположение, что, поскольку мы вот-вот въедем в рабовладельческий штат, было бы хорошо перед отъездом из Нью-Йорка запастись бумагами, удостоверяющими мое вольное положение. Эта мысль показалась мне благоразумной, и такое едва ли пришло бы мне в голову, если бы они не предложили. Мы сразу же отправились, как я понял, в таможенное управление. Они принесли присягу относительно определенных фактов, показывающих, что я – свободный человек. Удостоверение было выписано и вручено нам вместе с указанием отнести его в контору чиновника. Мы так и сделали, и чиновник внес в него некое дополнение, за что ему было уплачено шесть шиллингов, а затем мы вернулись снова в таможенное управление. Прежде чем дело было сделано, пришлось пройти еще кое-какие формальности. Затем, уплатив офицеру два доллара, я уложил бумаги в карман и отправился вместе с моими двумя друзьями в нашу гостиницу. Должен признаться, в то время я думал, что бумаги эти едва ли стоят тех денег, которые мы за них уплатили, – ни малейшего предчувствия угрозы моему личному благополучию у меня не возникало ни на секунду. Помнится мне, что чиновник, к которому нас направили, сделал служебную запись в большой книге, которая, я полагаю, по-прежнему находится в той же конторе. Обращение к записям, сделанным в самом конце марта или 1 апреля 1841 года, не сомневаюсь, удовлетворит недоверчивых, – по крайней мере, в той части, которая касается этого конкретного дела.

Теперь, обладая доказательством моей свободы, на следующий день после нашего прибытия в Нью-Йорк мы переправились на пароме в город Джерси и тронулись в путь дорогой на Филадельфию. Здесь мы заночевали, продолжив рано утром наше путешествие на Балтимор. В должное время мы прибыли в этот город и остановились там в гостинице подле железнодорожного депо, которую то ли держал некий мистер Рэтбоун, то ли называлась «Рэтбоун-Хаус». Всю дорогу после Нью-Йорка стремление моих спутников добраться до цирка, казалось, более и более усиливалось. Мы оставили экипаж в Балтиморе и, сев в поезд, проследовали в Вашингтон, куда прибыли прямо перед наступлением ночи, в канун похорон генерала Харрисона[8], и остановились в гостинице Гэдсби на Пенсильвания-авеню.

После ужина они позвали меня в свои апартаменты и уплатили мне 43 доллара, сумму бо́льшую, чем должно было составлять мое жалованье. Сей акт щедрости они объяснили тем, что на протяжении нашей поездки из Саратоги выступали мы куда реже, чем дали мне повод ожидать. Затем они сообщили мне, что цирковая компания намеревалась отбыть из Вашингтона следующим утром, но из-за похорон было решено остаться в городе еще на один день. В тот вечер, как и все время с нашей первой встречи, они были крайне добры. Они не упускали ни одной возможности обратиться ко мне с одобрительными речами; и я проникся к ним чрезвычайным расположением. Я ничуть не сомневался в них и добровольно доверился бы им едва ли не в чем угодно. Их всегдашние разговоры и манера держаться со мной – их предусмотрительность, выразившаяся в идее о документе, удостоверяющем мою свободу, и сотня других мелких любезностей, которые нет нужды здесь излагать, – все это указывало на то, что они действительно мои друзья, искренне заботящиеся о моем благополучии. Иначе как друзьями я их и не считал. Мне трудно поверить, что они были повинны в том великом злодеянии, в котором я ныне полагаю их виновными. Были ли они соучастниками моих несчастий – коварными и бесчеловечными чудовищами в облике людском, – ради золота преднамеренно сманившими меня прочь от дома и семьи, от свободы? У того, кто читает эти страницы, будет ровно такая же возможность определить, как и у меня самого. Если они были неповинны, то мое внезапное исчезновение, должно быть, действительно было для них необъяснимым. Однако, серьезно размышляя обо всех сопутствующих обстоятельствах, я еще ни разу не смог составить в их пользу столь благое предположение.

После того как я получил от них деньги, которые у них, казалось, водились в изобилии, они посоветовали мне не выходить на улицы этим вечером, тем более что обычаи этого города не были мне знакомы. Пообещав принять их совет к сведению, я оставил их вдвоем, и вскоре темнокожий слуга проводил меня в спальню в задней части гостиницы, на первом этаже. Я улегся отдыхать, думая о доме и жене, о своих детях и о дальнем расстоянии, что пролегло между нами, и так думал, пока не уснул. Но добрый милосердный ангел не явился к моему ложу, умоляя меня бежать, – глас милосердия не предостерег меня в моих сновидениях об испытаниях, которые были уже на пороге.

На следующий день Вашингтон был свидетелем пышного зрелища. Воздух был наполнен ревом пушек и звоном колоколов, многие дома были завешены черным крепом, а улицы заполнены людьми, облаченными в траур. С наступлением дня показалась процессия, медленно двигавшаяся по авеню длинной вереницей, экипаж за экипажем, а тысячи и тысячи людей следовали за нею пешком – и все двигалось в такт траурной музыке. Они сопровождали мертвое тело Харрисона к могиле.

С раннего утра Гамильтон и Браун не отходили от меня ни на миг. Они были единственными людьми, которых я знал в Вашингтоне. Мы стояли вместе, пока похоронная процессия шла мимо. Я отчетливо помню, как лопалось и сыпалось со звоном на землю оконное стекло после каждого выстрела пушки, из которой палили на кладбище. Мы отправились к Капитолию и долго гуляли в его окрестностях. В полдень спутники мои устремились к дому президента, неотступно удерживая меня рядом с собою и указывая на разнообразные достопримечательности. До сей поры я не видел ничего похожего на цирк. В сущности, я почти и не думал о нем среди треволнений того дня.

В тот день друзья мои несколько раз заходили в питейные заведения и требовали себе выпивку. Однако насколько я их успел узнать, прежде они не имели привычки чрезмерно излишествовать. В эти моменты, позаботившись о себе, они потом наливали стаканчик и угощали меня. Я не опьянел – хотя так можно было бы подумать, судя по тому, что произошло впоследствии.

Ближе к вечеру, вскоре после принятия одного из таких подношений, у меня появились чрезвычайно неприятные ощущения. Я почувствовал себя совсем худо. У меня начала болеть голова – тупой, тяжелой болью, невыразимо неприятной. За ужином я сел к столу без аппетита; вид и запах пищи вызывали у меня тошноту. После наступления сумерек все тот же слуга сопроводил меня в комнату, которую я занимал накануне ночью. Браун и Гамильтон посоветовали мне отдохнуть, сочувствуя мне со всей возможной добротой и выражая надежду, что к утру я оправлюсь. Едва избавившись от пальто и сапог, я рухнул на постель. Заснуть было невозможно. Боль в голове продолжала нарастать, пока не сделалась почти невыносимой. В скором времени меня начала мучить жажда. Губы мои пересохли. Я не мог думать ни о чем, кроме воды – об озерах и текущих реках, о ручьях, к которым я наклонялся, чтобы попить, и о мокрых ведрах, поднимающихся вместе со своим прохладным и переливающимся через край сладостным нектаром из глубины колодца. Ближе к полуночи, насколько я могу судить о времени, я поднялся, будучи не в силах больше выносить столь сильную жажду. В этом доме я был чужим и не знал ничего о его расположении. Насколько я мог понять, все уже спали. Обшаривая наудачу один коридор за другим, сам не знаю как, но я все же добрался до кухни на первом этаже. Двое или трое цветных слуг суетились в ней, и одна из них дала мне два стакана воды. Вода на некоторое время облегчила мои мучения, но к тому времени, как я снова добрался до своей комнаты, все то же жгучее желание пить, все та же мучительная жажда снова вернулась. Она стала даже еще более неистовой, чем прежде, как и безумная боль в голове, – если такое вообще возможно. Я метался в горьких мучениях – в совершенно нестерпимых страданиях. Казалось, я стоял на грани сумасшествия. Память об этой ночи и ее чудовищных мучениях не покинет меня до могилы.

Через час или около того после моего возвращения из кухни я почувствовал, что кто-то вошел в мою комнату. Людей, похоже, было несколько (до меня доносился смешанный ропот голосов), но сколько их было и кто они были, я не могу сказать. Были ли среди них Браун и Гамильтон – остается только догадываться. Могу лишь припомнить с некоторой степенью ясности, как мне было сказано, что надо пойти к врачу и принять лекарство, и как, натянув сапоги, не взяв ни пальто, ни шляпу, я последовал за ними по длинному коридору или проходу меж домов на открытую улицу. Улица шла под прямым углом от Пенсильвания-авеню. На противоположной стороне в одном из окошек горел свет. Сдается мне, что тогда со мною было три человека, но утверждать этого определенно я никак не могу – настолько все туманно и похоже на воспоминание о болезненном сне. Путь к этому свету, который, как я воображал, горел в кабинете доктора и словно бы угасал по мере моего приближения, – последнее тусклое воспоминание, которое я ныне способен пробудить в памяти. С этого мгновения я лишился чувств. Долго ли я оставался в этом состоянии – только в ту ночь или много ночей и дней подряд – не знаю; но, когда сознание ко мне вернулось, я оказался в одиночестве, в полной темноте и в цепях.

Головная боль до некоторой степени утихла, но я был крайне слаб и чувствовал дурноту. Я сидел на низкой скамье, сколоченной из грубых досок, без пальто и без шляпы. На руках у меня были наручники. Лодыжки мои тоже были закованы в тяжелые кандалы. Один конец цепи был прикреплен к большому кольцу, вделанному в пол, другой – к кандалам на ногах. Напрасно пытался я подняться на ноги. Очнувшись от столь болезненного транса, я не сразу сумел собраться с мыслями. Где я? Что означают эти цепи? Где Браун и Гамильтон? Что сделал я такого, чтобы заслужить заключение в таком подземелье? Я не мог понять.

Была какая-то пауза неопределенной продолжительности, предшествовавшая моему пробуждению в этом безлюдном месте, событий которой я никак не мог припомнить, сколько бы ни напрягал свою память. Я усиленно прислушивался, надеясь уловить какой-либо признак или звук жизни, но ничто не нарушало гнетущего молчания, кроме звяканья моих цепей, раздававшегося всякий раз, когда я случайно шевелился. Я заговорил было вслух, но самый звук моего голоса испугал меня. Я ощупал свои карманы, насколько позволяли кандалы. Однако этого хватило, чтобы удостовериться, что меня не только лишили свободы, но и все мои деньги и бумаги, удостоверяющие, что я свободный человек, тоже исчезли. Тогда-то у меня в голове начала складываться мысль, поначалу смутная и спутанная, что меня похитили. Но я отринул ее как невероятную. Должно быть, случилось какое-то недопонимание – какая-то злосчастная ошибка. Не может быть такого, чтобы со свободным гражданином штата Нью-Йорк, который не причинил зла ни одному человеку, не нарушил ни одного закона, могли обращаться настолько бесчеловечно. Однако чем более я размышлял о своем положении, тем тверже укреплялся в подозрениях. Право, то была безрадостная мысль. Я чувствовал, что в бессердечных людях нет ни веры, ни милосердия, – и, препоручив себя Богу всех угнетенных, опустил голову на скованные цепями руки и горько заплакал.

Глава III

Неприятные размышления – Джеймс Берч – Невольничий загон Уильямса в Вашингтоне – Заявляю о моей свободе – Гнев работорговца – Паддл и «кошка-девятихвостка» – Жестокое избиение – Новые знакомые – Рэй, Уильямс и Рэндалл – Появление в загоне малышки Эмили и ее матери – Материнские печали – История Элизы

Миновало около трех часов. Все это время я просидел на низкой скамье, погруженный в печальные размышления. Через некоторое время я услышал крик петуха, а вскоре за ним – отдаленный грохот, словно от спешивших по улицам экипажей, и понял, что наступил день. Однако ни единый луч света не проникал в мою темницу. Наконец прямо над моей головой раздались шаги, точно кто-то расхаживал там взад-вперед. Мне пришло в голову, что я, должно быть, нахожусь в подземной камере, и влажные, затхлые запахи этого места подтвердили мое предположение. Шум наверху продолжался по меньшей мере час, а потом наконец я услышал шаги, приближавшиеся снаружи. Ключ загремел в замке – крепкая дверь распахнулась на своих петлях, впустив целый водопад света, и двое мужчин вошли и встали передо мною.

Один из них был крупный, мощный здоровяк лет примерно сорока, с темными каштановыми волосами, слегка побитыми сединой. Лицо его было полным, щеки – румяными, черты отличались необыкновенною грубостью и не выражали ничего, кроме жестокости и жадности. Ростом он был около пяти футов десяти дюймов[9], плотного телосложения. И, да позволено мне будет сказать без всякой предвзятости: всей своей внешностью он производил впечатление угрожающее и отталкивающее. Как я узнал впоследствии, звали его Джеймсом Г. Берчем – он был известным работорговцем в Вашингтоне. В ту пору в своих делах он был связан с партнером, Теофилусом Фриманом из Нового Орлеана. Человек, сопровождавший его, был простой лакей по имени Эбинизер Рэдберн, он служил всего лишь тюремщиком. Оба эти человека по-прежнему живут в Вашингтоне (по крайней мере, жили в то время, когда я возвращался через этот город из неволи в прошлом январе).

Свет, вливавшийся через открытую дверь, дал мне возможность окинуть взглядом помещение, в котором я был заключен. Это была квадратная комната со стороной около 12 футов[10] – со стенами из прочной кирпичной кладки. Пол был сложен из грубых досок. Единственное маленькое окошко, перечеркнутое крест-накрест прочной железной решеткой, было наглухо заперто наружной ставней.

Окованная железом дверь вела в соседнюю камеру, или погреб, полностью лишенный окон и любого другого средства освещения. Обстановка комнаты, где я находился, состояла из деревянной скамьи, на которой я сидел, и старомодной грязной дровяной плиты. И кроме этого, ни в одной из камер не было ни постели, ни одеяла, ни какого-либо другого предмета. Дверь, через которую вошли Берч и Рэдберн, вела в короткий коридор, упиравшийся в пролет лестницы, поднимавшейся во двор, окруженный кирпичной стеною 10–12 футов[11] в высоту, стоявшей сразу позади здания той же ширины, что и она сама. Двор простирался назад от дома футов на тридцать[12]. В одной части стены имелась надежно окованная железом дверь в узкий крытый переход, ведущий вдоль одной стены дома на улицу. Судьба цветного, за которым закрывалась эта дверь, была решена. Верхняя часть стены поддерживала один конец поднимавшейся внутрь крыши, образующей нечто вроде навеса. Под этой крышей был жалкий сеновал, где рабы могли спать ночью или укрываться в непогоду. Он был почти во всем подобен фермерскому скотному двору, за одним исключением: выстроен он был таким образом, чтобы внешний мир никогда не видел загнанного туда человеческого скота.

Здание, к которому примыкал двор, имело два этажа и выходило на одну из главных улиц Вашингтона. С внешней стороны оно выглядело как тихая частная резиденция. Прохожий, взглянув на него, ни за что не догадался бы о его отвратительном применении. Как ни странно, из этого здания был хорошо виден Капитолий, озиравший окрестности с высоты своего роста. Голоса представителей народа, похваляющегося свободой и равенством, и лязганье цепей несчастных рабов почти смешивались там. Подумать только – невольничий загон под самой сенью Капитолия!

Таково точное описание невольничьего загона Уильямса в Вашингтоне, каким он был в 1841 году и в одном из подвалов которого я обнаружил себя столь необъяснимо заключенным.

– Ну, мой мальчик, как ты теперь себя чувствуешь? – спросил Берч, входя сквозь открытую дверь. Я ответил, что худо, и осведомился о причине моего заключения. Он сказал, что я – его раб, что он купил меня и собирается отослать в Новый Орлеан. Я принялся уверять его, громко и смело, что я свободный человек – житель Саратоги, где у меня есть жена и дети, которые тоже свободные люди, и что я ношу фамилию Нортап. Я горько жаловался на странное обращение, с которым меня здесь приняли, и грозился по своем освобождении потребовать с него удовлетворение за нанесенный ущерб. Он отрицал, что я вольный, и, ругаясь на чем свет стоит, объявил, что я будто бы родом из Джорджии. Вновь и вновь твердил я, что никому не раб, и настаивал, чтобы он немедля снял с меня цепи. Он пытался утихомирить меня, словно боялся, что кто-то нас подслушает. Но я не желал умолкать и объявил виновников моего пленения, кто бы они ни были, отъявленными злодеями. Обнаружив, что успокоить меня не удастся, он все больше и больше разъярялся. С богохульными проклятиями он обзывал меня черномазым лжецом, беглым из Джорджии, и всеми прочими низкими и вульгарными эпитетами, какие только могла бы себе представить самая недостойная фантазия.

В течение всего этого времени Рэдберн молча стоял рядом. Его делом было надзирать за этим человеческим – или, скорее, бесчеловечным – хлевом, принимать рабов, кормить и сечь их – за плату в два шиллинга с головы в день. Развернувшись к нему, Берч велел принести паддл[13] и «кошку-девятихвостку». Рэдберн исчез за дверью и через несколько мгновений возвратился с этими инструментами пытки. Паддл – как он именуется на жаргоне тех, кто бьет рабов – по крайней мере тот, с которым я впервые познакомился и о котором ныне говорю, представлял собою кусок твердой доски, около 18 или 20 дюймов[14] в длину, вырезанный в форме старомодного загребного шеста или обычного весла. Плоская его часть, которая в окружности составляла примерно две раскрытые ладони, была в нескольких местах просверлена буравчиком. Упомянутая «кошка» оказалась толстой веревкой из множества прядей – пряди были расплетены, и на конце каждой завязан узел.

Как только явились эти чудовищные орудия наказания, они вдвоем схватили меня и грубо избавили от одежды. Ноги мои, как я уже говорил, были привязаны к полу. Перегнув меня через скамью лицом вниз, Рэдберн придавил своей тяжелой стопой цепь наручников между моими руками, старательно пригвоздив их к полу. Вооружившись паддлом, Берч принялся бить меня. Удары один за другим сыпались на мое обнаженное тело. Когда его безжалостная рука устала, он остановился и осведомился, по-прежнему ли я настаиваю на том, что я свободный человек. Я продолжал настаивать, и тогда удары возобновились, еще быстрее и энергичнее, чем прежде, насколько это возможно. Опять утомившись, Берч повторил тот же самый вопрос – и, получив тот же ответ, продолжил свой жестокий труд. Все время избиения этот воплощенный дьявол изрыгал самые демонические проклятия. Под конец паддл переломился, оставив в его руке бесполезную рукоять. Но я по-прежнему не сдавался. Эти жестокие удары не помогли исторгнуть из моих уст гнусную ложь о том, что я раб. Берч в бешенстве швырнул на пол рукоять сломанного паддла и схватился за плеть. Это второе орудие причиняло куда более сильную боль. Я изо всех сил пытался вырваться, но напрасно. Я умолял о милосердии, но в ответ на мои мольбы сыпались лишь проклятия и новые удары. Я уж думал, что умру под плетью этого зверя. Даже сейчас плоть будто норовит слезть с моих костей, когда я вспоминаю ту сцену. Я весь горел. Такие страдания я не могу сравнить ни с чем, кроме жгучих мучений преисподней.

Под конец я умолк и перестал отвечать на его повторявшиеся вопросы. Я не хотел отвечать. В сущности, я был уже неспособен говорить. А он продолжал безжалостно охаживать плетью мое несчастное тело, пока мне не стало казаться, что израненная плоть отрывается от костей при каждом ударе. Человек, у которого есть хоть капля милосердия в душе, не стал бы так бить даже собаку. Спустя некоторое время Рэдберн заметил, что бесполезно продолжать меня сечь – я, мол, и так буду весь в синяках. После этого Берч прекратил свое занятие. Напоследок, угрожающе взмахнув кулаком перед моим лицом и с шипением выдавливая слова сквозь плотно стиснутые зубы, он изрек, что если я еще хоть раз посмею заикнуться, будто имею право на свободу, что меня похитили или нечто в этом роде, то нынешнее наказание покажется мне ничем в сравнении с тем, что последует тогда. Он поклялся, что либо подчинит меня, либо убьет. С этими утешительными словами с меня сняли наручники, но ноги оставались по-прежнему прикованными к кольцу. Ставень на зарешеченном окошке, который было откинули, вернули на место, и, когда они вышли, заперев за собою массивную дверь, я остался в полной темноте, как и прежде.

Сцена в невольничьем загоне в Вашингтоне

Спустя час или, может быть, два сердце мое затрепетало в груди, когда в двери снова заскрежетал ключ. Я, которому было так одиноко, который так пламенно жаждал увидеть хоть кого-нибудь, неважно кого, теперь содрогался при мысли о приближении человека. Человеческое лицо внушало мне страх, особенно лицо белого. Вошел Рэдберн. Он держал оловянную тарелку с куском ссохшейся жареной свинины и ломтем хлеба и чашку воды. Он спросил, как я себя чувствую, и отметил вслух, что я получил довольно суровую порку. Он принялся увещевать меня – мол, глупо упорствовать, что я будто бы вольный. В покровительственной и доверительной манере он намекал: чем меньше я буду говорить об этом, тем для меня же лучше. Рэдберн явно пытался казаться добрым: то ли его тронуло зрелище моего печального состояния, то ли он стремился удержать меня от дальнейших заявлений о моих правах – сейчас уже нет нужды это домысливать. Он снял кандалы с моих щиколоток, распахнул ставни на окошке и ушел, вновь оставив меня одного.

К тому времени все тело у меня занемело и ныло от боли; его сплошь покрывали волдыри, и двигаться я мог лишь с великими трудностями. Из оконца не было видно ничего, кроме крыши, опиравшейся на прилегающую стену. Ночью я улегся на влажный, твердый пол, не имея ни подушки, ни какого бы то ни было одеяла. Рэдберн пунктуально приходил дважды в день со свининой, хлебом и водой. Аппетита у меня не было почти никакого, хотя жажда мучила постоянно. Раны мои не позволяли мне оставаться в одном положении больше нескольких минут; и так – то сидя, то стоя, то медленно бродя по кругу – проводил я дни и ночи. Я изболелся душою и пал духом. Мысли о семье моей, о жене и детях непрестанно занимали мой разум. Когда сон одолевал меня, я грезил о них. Мне снилось, что я снова в Саратоге, что я вижу их лица и слышу голоса, зовущие меня. Пробудившись от приятных фантазий сна к горькой окружающей реальности, я мог лишь стенать и рыдать. И все же дух мой не был сломлен. Я наслаждался предвкушением побега – и намеревался совершить его как можно скорее. Невозможно, полагал я, что люди могут быть настолько несправедливы, чтобы держать меня рабом, когда им станет известна правда обо мне. Берч, убедившись, что я не беглый из Джорджии, наверняка меня отпустит. И хотя подозрения насчет Брауна и Гамильтона порой посещали меня, я не мог примириться с мыслью о том, что они послужили сообщниками моего заключения. Наверняка они станут меня искать – они вызволят меня из неволи… Увы. Я не знал тогда всей меры «бесчеловечности человека к человеку»[15], как не знал и того, до каких пределов безнравственности люди готовы дойти ради наживы.

Спустя несколько дней внешняя дверь распахнулась, даровав мне свободу выйти во двор. Там я обнаружил троих рабов – один из них был десятилетним мальчишкой, двое других – молодые люди лет двадцати и двадцати пяти. Вскоре я свел с ними знакомство и узнал их имена и подробности их историй.

Старший из них был чернокожий по имени Клеменс Рэй. Он жил в Вашингтоне и долго работал извозчиком. Рэй был весьма умен и прекрасно осознавал свое положение. Мысль об отправке на Юг наполняла его печалью. Берч купил его несколькими днями ранее и поместил сюда до времени, когда будет готов отправить партию рабов на новоорлеанский рынок. От него я впервые узнал, что нахожусь в невольничьем загоне Уильямса, о котором никогда прежде не слышал. Рэй описал мне его назначение. Я пересказал ему подробности моей несчастливой истории, но в утешение он мог лишь посочувствовать мне. Он также дал мне совет отныне и впредь помалкивать о своей свободе, ибо, зная характер Берча, уверял меня, что за этим последует лишь новая порка.

Раба помоложе звали Джоном Уильямсом. Он вырос в Виргинии, недалеко от Вашингтона. Берч забрал его в уплату долга, и Джон неустанно лелеял надежду, что хозяин вызволит его – и надежда эта впоследствии оправдалась. Самый младший был проказливым мальчиком и отзывался на имя Рэндалл. Бо́льшую часть времени он играл во дворе, но временами горько плакал и звал свою мать, спрашивал, когда же она придет. Казалось, отсутствие матери было величайшей и единственной печалью его детского сердечка. Он был слишком юн, чтобы осознавать свое положение, и, когда воспоминания о матери улетучивались из его разума, он развлекал нас своими забавными выходками.

По ночам Рэй, Уильямс и мальчик спали в сене под навесом, а меня запирали в подвал. Под конец каждому из нас выдали по одеялу, весьма схожему с лошадиной попоной, – единственная постель, которая была мне дозволена в ближайшие двенадцать лет. Рэй и Уильямс наперебой расспрашивали меня о Нью-Йорке – как там обращаются с цветными; правда ли, что они могут заводить собственные дома и семьи и никто их не тревожит и не угнетает; особенно Рэй то и дело вздыхал по свободе. Мы, однако, воздерживались от подобных разговоров, когда их мог услышать Берч или тюремщик Рэдберн. Такого рода стремления неминуемо навлекли бы плеть на наши спины.

Дабы представить полную и правдивую картину главных событий в истории моей жизни и описать институт рабства таким, каким я его знал и видел, в этом повествовании надо говорить о хорошо известных местах и о людях, которые еще живы. Но я и тогда не был знаком с Вашингтоном и его окрестностями, не знаком с ними и поныне. И, кроме Берча и Рэдберна, ни одного человека я там не знал, разве что слышал о ком-то из уст моих порабощенных товарищей. Таким образом, если то, что я собираюсь сказать, неправда, это может быть с легкостью опровергнуто.

Я пробыл в невольничьем загоне Уильямса около двух недель. Вечером накануне моего отбытия туда привели женщину, которая горько плакала и вела за руку маленькую девочку. Это оказались мать и сводная сестра Рэндалла. Увидев их, он преисполнился радости, цеплялся за материнское платье, целовал сестру и выражал все возможные признаки восторга. Мать тоже заключала его в объятия, нежно обнимала и любовно глядела на него сквозь слезы, называя его множеством нежных имен.

Эмили, его сестра, была семи или восьми лет от роду, светлокожая, с личиком удивительной красоты. Волосы ее ниспадали кудряшками вокруг шеи, а фасон и богатство ее платья, равно как и аккуратность всей ее внешности, указывали, что она воспитывалась в достатке. Воистину, она была славным ребенком. Женщина тоже была одета в шелка, пальцы ее унизывали перстни, а в ушах покачивались золотые серьги. Ее повадка и манеры, правильность и достоинство ее речи – все это с очевидностью указывало, что она была выше уровня обычной рабыни. Казалось, она сама изумлялась тому, что оказалась в таком месте, как это. Ее явно привел сюда внезапный и неожиданный поворот судьбы. Ее, наполнявшую воздух жалобными стенаниями, вместе с детьми и мной загнали в подвал. Человеческий язык в состоянии передать лишь бледное подобие тех причитаний, которые непрерывно сыпались из ее уст. Бросившись на пол и заключив детей в объятия, она изливала свою печаль такими трогательными словами, какие могут измыслить лишь материнская любовь и доброта. Дети жались поближе к ней, словно только там, в ее объятиях, могли обрести защиту или безопасность. Под конец они уснули, положив головки ей на колени. Пока они дремали, она разглаживала их волосы, откидывая их с маленьких лобиков, и разговаривала с ними всю ночь. Она называла их своими милыми – своими сладкими малышами – бедными невинными созданиями, не ведавшими о том, какие несчастья им суждено сносить. Вскоре у них не будет матери, чтобы утешить их, – их у нее заберут. Что с ними станется? О, она не сможет жить вдали от своей маленькой Эмми и своего дорогого мальчика. Они всегда были хорошими детьми, и такими любящими. Это разобьет ей сердце, Господь свидетель, говорила она, если их у нее заберут. И все же она знала, что ее и детей собираются продать – и, возможно, разлучат, и они больше никогда не увидят друг друга. Даже самое каменное сердце растаяло бы, услышав жалостные выражения этой отчаявшейся и обезумевшей от горя матери. Ее имя было Элиза. И вот история ее жизни, как она впоследствии ее рассказывала.

Она была рабыней и наложницей Элиши Берри, богача, жившего в окрестностях Вашингтона. Кажется, она говорила, что родилась на его плантации. Много лет назад лет он впал в распущенность и поссорился со своей женой. В сущности, вскоре после того, как у Элизы родился Рэндалл, Элиша расстался со своей женой. Оставив жену и дочь в старом доме, где они всегда жили, он построил неподалеку от него, в поместье, новый. В этот дом он взял Элизу. И она, и ее дети должны были быть освобождены при условии, что она станет с ним жить. Там она прожила вместе с Берри девять лет, о ней заботились слуги, и она была обеспечена всеми удобствами и роскошествами жизни. Малышка Эмили была его дочерью. Наконец, молодая госпожа, дочь Берри, которая так и жила со своей матерью в поместье, вышла замуж за некоего Джейкоба Брукса. Со временем по какой-то неподвластной Берри причине (насколько я понял из рассказа Элизы) произошло разделение его собственности. Элиза и ее дети попали в долю мистера Брукса. За те девять лет, что она прожила с Берри, Элиза с детьми стала предметом ненависти и неприязни миссис Берри и его дочери. Самого Берри она описывала как человека от природы добродушного, который всегда обещал ей, что даст ей свободу, и который, она не сомневалась, так бы и поступил, будь это в его власти. Как только Элиза с детьми поступила во владение и распоряжение дочери Берри, стало совершенно ясно, что вместе они не уживутся. Казалось, самый вид Элизы был нестерпим для миссис Брукс; так же точно не могла она смотреть и на девочку, которая была ей сводной сестрой, да еще и такой красавицей.

Утром того дня, когда Элизу привели в загон, Брукс привез ее из поместья в город под тем предлогом, что настало время выправить ей вольную, во исполнение обещания ее хозяина. Воодушевленная ожиданиями немедленного освобождения, она оделась сама и одела маленькую Эмми в лучшее платье и отправилась вместе с ним с радостным сердцем. По прибытии в город, вместо того чтобы вступить в семью свободных людей, она была доставлена к работорговцу Берчу. Оформленная бумага оказалась не вольной, а купчей. Надежды многих лет испарились в одно мгновение. С высот экстатического счастья она низошла в тот день в самые глубокие бездны несчастья. Неудивительно, что она плакала и наполняла темницу рыданиями и выражениями горя, от которых разрывалось сердце.

Элиза уж мертва. Далеко вверх по Ред-Ривер, где река лениво струит свои воды средь нездоровых низменностей Луизианы, покоится она наконец в могиле – единственном месте, где может отдохнуть бедный раб. Как оправдались все ее страхи, как, она скорбела день и ночь и ни разу не утешилась, как по ее же собственному предсказанию, воистину разбилось ее сердце под бременем материнской скорби – читатель увидит из продолжения рассказа.

Глава IV

Печали Элизы – Приготовления к отбытию – Прогон по улицам Вашингтона – Да здравствует свободная Колумбия! – Гробница Вашингтона – Клем Рэй – Завтрак на пароходе – Счастливые птицы – Аквиа-Крик – Фредериксбург – Прибытие в Ричмонд – Гудин и его невольничий загон – Роберт из Цинциннати – Дэвид и его жена – Мэри и Лети – Возвращение Клема – Его последующий побег в Канаду – Бриг «Орлеан» – Джеймс Г. Берч

В ту первую ночь заключения Элизы в загоне она временами горько жаловалась на Джейкоба Брукса, мужа своей молодой хозяйки. Она объявила, что, если бы догадалась о том обмане, который он против нее задумал, он бы ни за что не привез ее сюда живой. Они воспользовались возможностью выманить ее из дома, когда господина Берри не было на плантации. Тот всегда был добр к ней. Хотелось бы ей еще разок повидаться с ним; но она знала, что теперь даже он не способен спасти ее. И тогда она снова принялась рыдать – целуя спящих детей – заговаривая сперва с одним, потом с другой, а они лежали в своей бессознательной дремоте, положив головы к ней на колени. Так прошла эта долгая ночь. Потом забрезжило утро, и потом, когда снова наступила ночь, продолжала она скорбеть, и ничто не могло ее утешить.

Около следующей полуночи дверь камеры отворилась, и вошли Берч и Рэдберн с фонарями в руках. Берч, сопроводив свои слова ругательством, приказал нам немедленно скатать наши одеяла и готовиться к посадке на борт парохода. Он поклялся, что здесь нас и бросит, если мы не пошевелимся. Он грубо тряс детей, пробуждая их ото сна и приговаривая, что они засони проклятые. Выйдя во двор, Берч позвал Клема Рэя, приказав ему покинуть навес и прийти в подвал, принеся с собой одеяло. Когда Клем явился, он поставил его рядом со мной и сковал нас вместе наручниками – сцепив мою левую руку с его правой. Джона Уильямса забрали за день или два до того, поскольку хозяин, к вящему удовольствию Джона, вызволил его. Нам с Клемом было велено идти вперед, Элиза и дети последовали за нами. Нас вывели во двор, оттуда – в крытый коридор, вверх по лестнице через боковую дверь в верхнее помещение, где в свой первый день неволи я слышал шаги. Обстановка его состояла из плиты, нескольких старых кресел и длинного стола, покрытого бумагами. То была комнатка с белеными стенами, без ковра на полу, напоминавшая нечто вроде кабинета. Помнится мне, возле одного из окон висела ржавая шпага, которая привлекла мое внимание. Там же стоял сундук Берча. Повинуясь его приказу, я взялся за одну ручку сундука нескованной рукой, а он взялся за другую, и мы прошли через переднюю дверь на улицу тем же порядком, которым покинули подвал.

Стояла темная ночь. Все было тихо. Я видел то ли огни, то ли их отражения в стороне Пенсильвания-авеню, но никого, даже случайного прохожего, не было видно. Я почти решился было попытаться бежать. Не будь я прикован наручниками, эта попытка непременно осуществилась бы, к каким бы последствиям она ни привела. Рэдберн шел сзади, неся в руке большую палку, и поторапливал детей идти быстрее.

Так и гнали нас, скованных наручниками, в молчании, по улицам Вашингтона – по столице страны, принцип управления которой, как говорят, покоится на фундаменте неотчуждаемого права человека на жизнь, СВОБОДУ и стремление к счастью. Ура! Вот уж воистину Колумбия – счастливая земля.

Когда мы добрались до парохода, нас тут же загнали в трюм, где мы устроились среди бочек и ящиков с грузом. Цветной слуга принес фонарь, раздался удар колокола, и вскоре судно отправилось в путь вниз по Потомаку, везя нас – куда? – мы не знали. Колокол зазвонил, когда мы поравнялись с гробницей самого Вашингтона. Не сомневаюсь, что Берч с непокрытой головой почтительно поклонился священному праху человека, который посвятил свою выдающуюся жизнь свободе этой страны.

Никто из нас не спал в ту ночь, кроме Рэндалла и маленькой Эмми. Впервые за все время Клем Рэй был совершенно безутешен. Мысль о том, что его отправляют на Юг, приводила его в крайний ужас. Он покидал друзей и знакомых своей юности – все, что было мило и дорого его сердцу, – чтобы, по всей вероятности, никогда более не вернуться. Они с Элизой плакали, смешивая свои слезы, оплакивая жестокую судьбу. Что касается меня, то я изо всех сил пытался сохранить присутствие духа. Я строил в мыслях своих сотню планов побега и был полон решимости предпринять его при первой же представившейся отчаянной возможности. Однако к тому времени я пришел к мысли, что с моей стороны будет разумнее ничего не говорить о том, что я был рожден свободным человеком. Это лишь послужило бы причиной дурного обращения со мной и уменьшило бы мои шансы на освобождение.

Когда рассвело, нас позвали на палубу завтракать. Берч снял с нас наручники, и мы уселись за стол. Он осведомился, не выпьет ли Элиза капельку спиртного. Она отказалась, вежливо поблагодарив его. Во время трапезы все мы молчали – не обменялись ни единым словом. Женщина-мулатка, которая прислуживала нам за столом, казалось, прониклась сочувствием к нашей судьбе – посоветовала нам ободриться и не падать духом. Когда завтрак окончился, наручники снова были надеты, и Берч велел нам идти на кормовую палубу. Мы уселись все вместе на какие-то ящики, по-прежнему ничего не говоря в присутствии Берча. Временами какой-нибудь пассажир подходил к тому месту, где мы сидели, некоторое время разглядывал нас, затем молча возвращался на свое место.

Выдалось весьма славное утро. Поля вдоль реки были покрыты всходами, которые выглядывали здесь гораздо раньше, чем я привык видеть в это время года. Солнце сияло и грело; на деревьях пели птицы. Счастливые! – я завидовал им. Хотелось бы мне иметь крылья, как у них, чтобы взмыть в воздух и лететь в прохладные земли Севера, туда, где птенчики мои напрасно ждали возвращения отца.

Ближе к полудню пароход достиг Аквиа-Крик. Там пассажиры расселись по дилижансам. Берч и мы, пятеро его невольников, целиком заняли один из них. Он шутил с детьми, а во время одной остановки даже купил им по прянику. Берч велел мне повыше держать голову и выглядеть пристойно. Сказал, что я, может быть, найду себе хорошего хозяина, если буду хорошо себя вести. Я не ответил ему. Лицо его было мне ненавистно, и невыносимо было глядеть на него. Я сидел в уголке, лелея в своем сердце надежду, пока еще не исчезнувшую, когда-нибудь встретиться с этим тираном на земле моего родного штата.

Во Фредериксберге нас пересадили из дилижанса в вагон, и еще до наступления темноты мы прибыли в Ричмонд, главный город Виргинии. В этом городе нас высадили из вагонов и погнали по улицам к невольничьему загону, который располагался между железнодорожным депо и рекой и принадлежал некоему мистеру Гудину. Этот загон во всем подобен загону Уильямса в Вашингтоне, если не считать того, что он несколько просторнее; и в разных углах двора здесь стояли еще два домика. Такие домики обычно строят во дворах невольничьих рынков и используют как помещения, где покупатели, прежде чем заключить сделку, осматривают свое будущее живое имущество. Нездоровье раба, подобно порокам лошади, существенно снижает его цену. Таким образом, пристальное изучение продаваемого товара – дело чрезвычайной важности для погонщика негров.

У ворот двора Гудина нас встретил сей джентльмен собственной персоной – малорослый толстяк с округлым пухлым лицом, черноволосый, черноусый, с кожей почти такой же темной, как у некоторых его негров. Взгляд у него был тяжелый и твердый, а лет ему было на вид около пятидесяти. Они с Берчем приветствовали друг друга с большой сердечностью. Очевидно, они были старыми приятелями. С теплотой пожимая ему руку, Берч заметил, что привез с собой кое-какую компанию, и осведомился, когда отчаливает бриг. Гудин ответил в том духе, что, вероятно, отплытие состоится на следующий день примерно в этот же час. Затем он повернулся ко мне, взял за руку, заставил поворотиться и принялся пристально разглядывать меня с выражением человека, который считает себя хорошим знатоком товара, точно прикидывал в уме, сколько примерно я могу стоить.

– Ну, бой[16], откуда ты родом?

Забывшись на мгновение, я ответил:

– Из Нью-Йорка.

– Из Нью-Йорка? Дьявольщина. А что же ты здесь-то делаешь? – последовал его ошеломленный вопрос.

Заметив в этот миг, что Берч смотрит на меня с гневным выражением на лице, значение которого трудно было не понять, я тут же добавил:

– О, я туда ездил ненадолго, – тоном, который подразумевал, что хоть я и побывал в само́м Нью-Йорке, но хочу отчетливо дать понять, что не принадлежу к этому свободному штату, равно как и ни к какому иному.

После этого Гудин повернулся к Клему, затем к Элизе и детям, так же пристально изучая их и задавая различные вопросы. Ему явно понравилась Эмили, как и каждому, кто видел этого милого ребенка. Сейчас она уже была не такой аккуратной, как когда я впервые увидел ее; волосы ее несколько спутались; но сквозь их неухоженную и мягкую завесу по-прежнему сияло маленькое личико самой выдающейся красоты.

– Отличная партия – дьявольски хорошая партия, – приговаривал он, подкрепляя это свое мнение столь крепкими прилагательными, каких не сыщешь в словаре истинного христианина. После этого мы проследовали во двор. Довольно значительное число невольников, наверно не менее тридцати, бродили вокруг или сидели на лавках под навесом. Все они были чисто одеты: мужчины – в шляпах, женщины – в платках, повязанных вокруг головы.

Берч и Гудин, расставшись с нами, поднялись по ступенькам к задней части главного здания и уселись на веранде. Они вступили в беседу, но тема ее не достигала моего слуха. Спустя некоторое время Берч спустился во двор, снял с меня наручники и повел в один из маленьких домиков.

– Ты сказал этому человеку, что ты из Нью-Йорка, – проговорил он.

Я возразил:

– Я сказал ему, что побывал в самом Нью-Йорке, верно; но не говорил, что я там живу, и не говорил, что я свободный человек. Я не хотел ничего плохого, господин Берч. Я бы и этого не сказал, если бы успел подумать.

Он мгновение разглядывал меня с таким выражением, точно готов был съесть живьем, затем развернулся и вышел. Через несколько минут он воротился.

– Если я раз еще услышу от тебя хоть слово о Нью-Йорке или о твоей свободе, тут тебе и конец – я тебя убью; можешь положиться на мое слово, – изрыгнул он с яростью.

Не сомневаюсь, что он тогда понимал лучше, чем я, какая опасность и какое наказание грозит за продажу свободного человека в рабство. Он чувствовал необходимость заставить меня молчать о преступлении, которое он совершал. Разумеется, жизнь моя весила бы легче перышка, если какая-то срочная надобность потребовала бы такой жертвы. И он имел в виду именно то, что сказал.

Под навесом с одной стороны двора был сколочен грубый стол, а наверху располагался сеновал для сна – такой же, как в вашингтонском загоне. Получив за этим столом свою долю ужина, состоявшего из свинины и хлеба, я был снова прикован наручниками к крупному смуглому мужчине, весьма крепкому и дородному, с лицом, выражавшим крайнюю подавленность. Он оказался человеком весьма разумным и знающим. Поскольку нас сковали вместе, прошло не так много времени, прежде чем мы поведали друг другу свои истории. Звали его Робертом. Как и я, он был рожден свободным, и в Цинциннати у него осталась жена и двое детей. Он сказал, что приехал на Юг с двумя мужчинами, которые наняли его в родном городе. Не имея удостоверения вольного, он был схвачен во Фредериксбурге и посажен в тюрьму, где его били до тех пор, пока он не усвоил, как и я, необходимость и благоразумность молчания. В невольничьем загоне Гудина он пробыл около трех недель. К этому человеку я сильно привязался. Мы понимали друг друга. (Однако прошло немного времени, прежде чем я со слезами и тяжелым сердцем увидел, как он умирает, и бросил последний взгляд на его безжизненное тело.)

Роберт и я вместе с Клемом, Элизой и ее детьми спали в ту ночь на своих одеялах в одном из маленьких домиков во дворе. Там было еще четверо других невольников с одной и той же плантации, которых продали хозяева, и теперь они тоже были на пути на Юг. Дэвид и его жена Каролина, оба мулаты, были чрезвычайно взволнованы. Мысль о том, что их отправят на тростниковые и хлопковые поля, приводила их в ужас; но самым большим источником тревоги было опасение, что их разлучат. Мэри, высокая, гибкая девушка с кожей самого темного негроидного оттенка, была полна апатии и явного безразличия. Как и многие представители ее класса, она едва ли вообще слышала такое слово, как «свобода». Выросшая в животном невежестве, она и разумом не намного превосходила животное. Мэри была одной из тех (и таких множество), кто боится лишь плети хозяина и не знает иного долга, кроме как повиноваться его голосу. Другую девушку звали Лети. Ее характер был совершенно иным. Благодаря длинным прямым волосам и чертам лица она больше походила на индианку, чем на негритянку. У нее были пронзительные и злые глаза, а с уст ее непрестанно слетали слова мести и ненависти. Ее муж был уже продан. И Лети понятия не имела, где он находится. Перемена хозяина, как она была уверена, не сулила ей ничего хорошего. Ей было все равно, куда ее отправят. Указывая на шрамы на своем лице, это отчаянное создание высказывало пожелание, чтобы настал тот день, когда она сможет омочить их в крови какого-нибудь мужчины.

Пока мы так делились друг с другом историями своих несчастий, Элиза сидела в уголке и распевала псалмы, молясь о своих детях. Утомленный столь долгим отсутствием сна, я больше не мог сопротивляться искусу этого «сладкого воскресителя»[17] и, улегшись рядом с Робертом на полу, вскоре позабыл о своих печалях и проспал до самого рассвета.

Поутру, когда мы подмели двор и умылись под надзором Гудина, нам приказали скатать одеяла и подготовиться к продолжению нашего путешествия. Клему Рэю сообщили, что дальше он не поедет: Берч по какой-то причине решил отвезти его обратно в Вашингтон. Тот был вне себя от радости. Обменявшись рукопожатием, мы расстались в невольничьем загоне в Ричмонде, и с тех пор я его не видел. Но после возвращения я узнал, к своему удивлению, что Клем бежал из неволи и по пути на свободную землю Канады провел одну ночь в доме моего зятя в Саратоге. Он и сообщил моей семье о том месте и обстоятельствах, при которых мы расстались.

Днем нас выстроили попарно, меня и Роберта первыми, и таким порядком Берч и Гудин повели нас со двора по улицам Ричмонда к бригу «Орлеан». То было судно внушительных размеров, с полной оснасткой и груженное в основном табаком. К пяти вечера мы были уже на борту. Берч принес каждому из нас по оловянной кружке и ложке. На бриге нас оказалось 40 человек – то есть все, кроме Клема, кто был в невольничьем загоне.

Маленьким карманным ножиком, который у меня не отобрали, я принялся вырезать свои инициалы на оловянной кружке. Остальные немедленно сгрудились вокруг меня, прося таким же образом пометить и их кружки. Со временем я удовлетворил все просьбы, о чем товарищи мои, похоже, впоследствии не забыли.

На ночь всех нас спустили в трюм и задраили люк. Мы улеглись, кто на ящиках, кто в иных местах, где только можно было расстелить на полу наши одеяла.

Берч сопровождал нас не далее Ричмонда и вернулся из этого города в столицу вместе с Клемом. Прошло почти двенадцать лет до того мига, когда в прошлом январе в полицейском участке Вашингтона глаза мои вновь узрели лицо Берча.

Джеймс Берч был работорговцем – задешево покупал мужчин, женщин и детей и продавал их с выгодой. Он был спекулянтом, торговавшим человеческой жизнью, – бесчестное занятие – таким его считали даже на Юге. Отныне Берч исчезает со сцены этого повествования, но вновь появится незадолго до его конца, уже не в роли тирана, бичующего людей плетью, но как арестованный, испуганный преступник в суде (который, правда, так и не смог воздать ему по справедливости).

Глава V

Прибытие в Норфолк – Фредерик и Мария – Артур, свободный человек – Назначен стюардом – Джим, Каффи и Дженни – Буря – Багамская банка – Штиль – Заговор – Шлюпка – Оспа – Смерть Роберта – Матрос Мэннинг – Встреча в кубрике – Письмо – Прибытие в Новый Орлеан – Спасение Артура – Теофилус Фриман, грузополучатель – Платт – Первая ночь в новоорлеанском невольничьем загоне

После того как все мы разместились на борту, бриг «Орлеан» тронулся в путь вниз по Джеймс-Ривер. Войдя в Чесапикский залив, мы прибыли на следующий день к городу Норфолк. Когда бросили якорь, к нам от города подошел лихтер[18], который привез еще четверых рабов. Фредерик, 18-летний юноша, родился рабом, как и Генри, который был на несколько лет старше. Они оба были домашними слугами в этом городе. Мария была цветной девушкой довольно благородной внешности с безупречными формами, но притом невежественной и крайне тщеславной. Ей льстила мысль о том, что она отправится в Новый Орлеан. О собственной привлекательности она была весьма высокого мнения. Сделав высокомерную мину, она объявила своим спутникам, что немедленно по нашем прибытии в Новый Орлеан ее, несомненно, сразу же купит какой-нибудь богатый одинокий джентльмен с хорошим вкусом.

Но самым выдающимся из этой четверки был мужчина по имени Артур. Пока лихтер приближался к бригу, он отважно сражался со своими пленителями. Только общими усилиями удалось втащить его на борт брига. Он громко протестовал против такого обращения и требовал, чтобы его освободили. Все лицо его, покрытое ранами и синяками, распухло, а одна щека превратилась в сплошную рваную ссадину. Его со всей возможной спешкой затолкали через люк в трюм. Пока он боролся, я уловил обрывки его истории, а впоследствии он рассказал ее во всей полноте. Состояла она в следующем. Он долго жил в городе Норфолке и был свободным человеком. У него там была семья, а по роду занятий он был каменщиком. Однажды, сильно задержавшись, он шел поздним вечером, направляясь к своему дому, который располагался на окраине города, и на безлюдной улице на него напала банда незнакомцев. Он боролся до тех пор, пока силы не покинули его. Нападавшие, наконец одолев его, вставили ему в рот кляп, связали веревками и избивали, пока он не лишился сознания. Несколько дней они прятали его в невольничьем загоне в Норфолке – похоже, это вполне обычное дело в городах Юга. В ночь накануне нашей встречи его вытащили из загона и доставили на борт лихтера, который, отойдя от берега, ожидал нашего прибытия. Он некоторое время продолжал свои протесты, и заставить его замолчать было совершенно невозможно. Однако в конце концов он умолк. Артур погрузился в мрачное и задумчивое настроение и, похоже, держал совет сам с собой. В решительном лице этого человека было нечто, наводившее на мысли о безрассудном отчаянии.

После того как мы вышли из Норфолка, наручники были сняты, и в течение дня нам было позволено оставаться на палубе. Капитан выбрал себе в посыльные Роберта, а я был назначен надзирать над кухней, а также заведовать распределением пищи и воды. У меня было три помощника из других невольников, плывших на «Орлеане», – Джим, Каффи и Дженни. Дженни доверили готовить кофе, который состоял из кукурузной муки, зажаренной дочерна в котелке, заваренной кипятком и подслащенной патокой. Джим и Каффи пекли кукурузные лепешки и варили бекон.

Стоя у стола, состоявшего из широкой доски, покоившейся на днищах бочек, я нарезал еду и раздавал каждому по куску мяса и «сэндвичу» из хлеба, а Дженни из котелка наливала всем по чашке «кофе». От использования тарелок не было и речи, и загрубелые пальцы рабов заняли место вилок и ножей. Джим и Каффи были весьма рассудительны и внимательны в своем деле, даже отчасти гордились своим положением помощников при кухне и, несомненно, чувствовали, что на них возложили огромную ответственность. Меня прозвали «стюардом»[19] – такое прозвание было дано мне капитаном.

Рабов кормили дважды в день, в десять утра и пять вечера, – и всегда мы получали одну и ту же пайку пищи и в том же виде, который я описал выше. На ночь нас загоняли в трюм и надежно запирали.

Едва большая земля скрылась из виду, как на нас налетел яростный шторм. Бриг раскачивался и клевал носом, и под конец мы стали опасаться, что он потонет. Некоторых донимала морская болезнь, другие бросились на колени в молитвах, а третьи крепко держались друг за друга, парализованные страхом. Результаты морской болезни сделали место нашего заключения еще более ненавистным и отвратительным. Для большинства из нас было бы счастьем, если бы сострадательное море вырвало нас в тот день из лап безжалостных людей (это спасло бы нас от мучений, вызванных сотнями ударов плетей, и вероятной жалкой смерти в финале). Думать о том, что Рэндалл и маленькая Эмми потонули бы среди чудовищ морских глубин, – и то приятнее, чем представлять, что с ними сталось сейчас. Ведь они, вероятно, так и влачат жизнь в ничем не оплаченных тяжких трудах.

Когда мы были в виду Багамской банки[20] – в месте, именуемом Олд-Пойнт-Компас, или «дыра в стене», – наступил штиль, который продержал нас тут трое суток. Дышать было нечем. Воды залива были необыкновенного белого цвета, похожего на известковое молоко.

Описывая ход событий, я ныне подошел к рассказу о происшествии, которое всегда вспоминаю не иначе как с чувством горестного сожаления. Я благодарю Бога, который с тех пор не только позволил мне спастись из узилища рабства, но был так милостив, что мне не довелось при этом омочить свои руки в крови Его созданий… Однако пусть те, кто никогда не был в подобных обстоятельствах, не судят меня строго. Пока они не побывают в цепях, пока на них не посыплются побои… Пока они сами не окажутся в том положении, в каком был я, похищенный и увезенный от дома и семьи в невольничьи земли, – пусть они воздержатся от всяческого осуждения выбора путей, ведущих к желанной свободе. Незачем строить теперь домыслы о том, насколько оправданным в глазах Бога или людей могло быть мое поведение. Достаточно сказать, что я способен поблагодарить самого себя за то, что в деле, которое некоторое время угрожало серьезными последствиями, никто не пострадал.

Ближе к вечеру в первый день штиля мы с Артуром были на баке судна, сидели на брашпиле[21]. Мы беседовали о возможной судьбе, которая ожидала нас, и вместе оплакивали свои несчастья. Артур сказал – и я с ним согласился, – что смерть далеко не так ужасна, как перспектива жизни, которая нас ожидала. Долгое время говорили мы о наших детях, о нашей прошлой жизни и о возможностях побега. Один из нас предложил завладеть бригом. Мы принялись обсуждать, возможно ли в таком случае проделать весь путь до побережья Нью-Йорка. Я мало что смыслил в навигации; но идея рискованного предприятия чрезвычайно меня увлекла. Мы обсуждали шансы «за» и «против» при столкновении с командой судна. На кого можно полагаться, а на кого нельзя, точное время и способ нападения – все это вновь и вновь обдумывали и проговаривали. С того мгновения, как возник этот замысел, ко мне вернулась надежда. Я непрестанно вертел его в уме то так, то эдак. Если являлись мысли о возможных препятствиях, то тут же наготове было и воображение, показывавшее, как можно их преодолеть. Пока другие спали, мы с Артуром оттачивали наши планы. Со временем и с большими предосторожностями мы мало-помалу познакомили со своими намерениями Роберта. Он сразу же их одобрил и со всем рвением вступил в заговор. Ни одному другому рабу мы не решились довериться. Поскольку воспитаны они были в страхе и невежестве, трудно даже представить себе, насколько униженно они шарахались от одного взгляда белого человека. Было небезопасно посвящать в столь дерзкую тайну любого из них, и под конец мы втроем решились взять на одних себя вселяющую страх ответственность за нападение.

Я уже говорил, что по ночам нас загоняли в трюм и задраивали люк. Как добраться до палубы – вот была первая представившаяся нам трудность. Однако на баке брига я заметил небольшую шлюпку, лежавшую дном вверх. Мне пришло в голову, что, если мы затаимся под ней, нас не хватятся в толпе, когда вечером будут сгонять невольников в трюм. Я был избран для того, чтобы проделать этот эксперимент – с целью удостовериться в его осуществимости. Соответственно этому решению следующим вечером после ужина, улучив возможность, я торопливо спрятался под ней. Лежа ничком на палубе, я видел, что происходило вокруг меня, сам оставаясь совершенно невидимым. Утром, когда невольники вышли из трюма, я выскользнул из своего укрытия, так и оставшись никем не замеченным. Результат оказался полностью удовлетворительным.

Капитан и его помощник спали в капитанской каюте. От Роберта, который нередко имел случай, выполняя обязанности посыльного, бывать в этой части судна, мы узнали точное расположение их коек. Он же сообщил нам, что на столе у них всегда лежат два пистолета и абордажная сабля. Кок команды спал в камбузе на палубе; это была своего рода повозка на колесах, которую можно было перемещать по палубе так, как это требовалось для удобства, в то время как матросы, числом всего шесть человек, спали либо в носовом кубрике, либо в гамаках, подвешенных среди оснастки. Наконец все наши приготовления были завершены. Мы с Артуром должны были потихоньку проникнуть в каюту капитана, схватить пистолеты и саблю и как можно скорее отправить на тот свет его самого и помощника. Роберт, вооруженный дубинкой, должен был стоять у двери, ведущей с палубы в каюту, и в случае необходимости отбиваться от матросов до тех пор, пока мы не сможем поспешить ему на помощь. С матросами следовало поступить так, как сложатся обстоятельства. В случае, если нападение будет столь внезапным и успешным, что предотвратит всякое сопротивление, люк в трюм пусть остается задраенным. А в противном случае мы планировали позвать на помощь невольников, и в толпе, суматохе и сутолоке полны были решимости или вернуть себе свободу, или лишиться жизни. После этого я должен был занять освободившееся место рулевого и, правя на север, с помощью попутного ветра (как мы надеялись) доставить нас всех в землю свободы.

Помощника капитана звали Бидди. Имя капитана я ныне не могу припомнить, хотя вообще редко забываю имена, стоит мне раз их услышать. Капитан был небольшого роста, изящный человек, стройный и проворный, с гордой осанкой, и выглядел как само воплощение отваги. Если он еще жив и эти страницы когда-нибудь попадутся ему на глаза, он узнает о не внесенном в корабельный журнал факте, связанном с рейсом его брига из Ричмонда в Новый Орлеан в 1841 году.

Мы были полностью подготовлены и с нетерпением ожидали возможности привести наши замыслы в исполнение, но тут их разрушило печальное и непредвиденное событие. Роберт заболел. Вскоре было объявлено, что у него оспа. Ему становилось все хуже, и за четыре дня до нашего прибытия в Новый Орлеан он умер. Один из матросов зашил его в одеяло, привязав к ногам в качестве балласта большой камень, затем его уложили на крышку люка и, подняв его на талях над леерами, предали безжизненное тело бедного Роберта белесым водам залива.

Появление оспы всех нас повергло в панику. Капитан велел рассыпать по трюму известь и принять другие необходимые меры предосторожности. Однако смерть Роберта и присутствие страшной болезни подействовали на меня весьма угнетающе, и я взирал на безбрежные водные пространства с душой воистину безутешной.

Вечер или два спустя после похорон Роберта я сидел, прислонившись к люку подле бака, полный гнетущих мыслей, и один из матросов мягким голосом спросил меня, почему я пребываю в таком унынии. Тон и манеры этого человека внушали мне доверие, и я ответил ему: потому что я был свободным человеком и стал жертвой похищения. Он заметил, что этого любому было бы достаточно, чтобы пасть духом, и продолжал расспрашивать меня до тех пор, пока не вызнал все подробности моей истории. Он явно проникся сильным сочувствием к моей судьбе и, выражаясь грубоватым языком матроса, поклялся помочь мне всем, что в его силах, даже если у него «тимберсы треснут»[22]. Я попросил его снабдить меня пером, чернилами и бумагой, чтобы я мог написать своим друзьям. Он пообещал добыть их – но вот вопрос: как я смогу воспользоваться ими так, чтобы никто не увидел? Если бы я только сумел добраться до бака, когда его вахта будет окончена, а другие матросы будут спать, все это можно было бы исполнить. Мне сразу же пришла в голову мысль о шлюпке. Он считал, что мы недалеко от городка Белиз, что в устье Миссисипи, и письмо надо написать как можно скорее, иначе шанс будет упущен. Соответственно нашему уговору, я исхитрился на следующую ночь вновь затаиться под лодкой. Его вахта оканчивалась к полуночи. Я видел, как он прошел на корму, и через час последовал за ним. Он клевал носом над столом, наполовину задремав; на том же столе мерцал слабый огонек свечи, лежали перо и лист бумаги. Когда я вошел, он пробудился, поманил меня, чтобы я сел рядом с ним, и указал на бумагу. Я адресовал письмо Генри Нортапу из Сэнди-Хилл – сообщая, что я был похищен, затем отведен на борт брига «Орлеан», направляющегося в Новый Орлеан; что никак не могу даже представить, каков будет мой конечный пункт назначения, и что обращаюсь к нему с просьбой принять меры к моему вызволению. Письмо было запечатано, адрес надписан, и Мэннинг, который прочел текст, пообещал отправить его из новоорлеанского почтового отделения. Я поспешил назад в свое укрытие под шлюпкой, а утром, когда рабов выпустили из трюма и они разбрелись по палубе, вылез оттуда, незамеченный, и смешался с ними.

Мой добрый друг, которого звали Джоном Мэннингом, был англичанином по рождению и самым благородным, самым великодушным моряком, какой когда-либо ступал по палубе корабля. Он, житель Бостона, был высоким, хорошо сложенным человеком, около двадцати четырех лет, с лицом несколько рябым, но преисполненным добродушия.

Ничто не разнообразило монотонности нашей повседневной жизни, пока мы не достигли Нового Орлеана. Когда мы подошли к пристани, еще прежде, чем корабль успел пришвартоваться, я увидел, как Мэннинг спрыгнул на берег и поспешил в город. Но вначале он бросил многозначительный взгляд через плечо, давая мне понять цель своей срочной вылазки. Вскоре он вернулся и, проходя рядом со мной, подтолкнул меня локтем, сопроводив этот жест многозначительным подмигиванием – мол, «дело сделано».

Это письмо, как я впоследствии узнал, добралось до Сэнди-Хилл. Мистер Нортап съездил в Олбани и предъявил его губернатору Сьюарду, но поскольку в нем не содержалось никаких определенных сведений относительно моего вероятного местонахождения, в то время принимать меры к моему освобождению было невозможно. Власти сочли нужным отложить решение, полагая, что со временем удастся получить сведения о том, где я нахожусь.

Едва мы подошли к причалу, глазам нашим представилась счастливая и трогательная сцена. Как раз когда Мэннинг покинул бриг и отправился на почту, к кораблю подошли двое мужчин и стали громко выкликать Артура. Последний, узнав их, чуть с ума не сошел от радости. Его едва удержали, чтобы он не спрыгнул с борта брига. И когда вскоре состоялась их встреча, Артур ухватил встречавших его за руки и очень, очень долго не отпускал. Это были люди из Норфолка, которые прибыли в Новый Орлеан, чтобы вызволить его. Его похитители, как выяснилось, были арестованы и с тех пор сидели в норфолкской тюрьме. Они несколько минут переговорили с капитаном, а затем отбыли вместе с обрадованным Артуром.

Увы, во всей толпе, которая запрудила порт, не нашлось никого, кто знал бы меня или позаботился бы обо мне. Ни одного человека. Ни один знакомый голос не ласкал мой слух, не увидел я ни одного знакомого лица. Скоро, скоро Артуру предстояло воссоединиться со своей семьей и получить удовлетворение, видя, как грядет отмщение за причиненный ему вред; а мои родные – увижу ли я их вновь когда-нибудь? В сердце моем угнездилось чувство крайнего отчаяния, наполняя его безнадежностью и сожалением о том, что я не отправился на дно морское вместе с Робертом.

Очень скоро на борт поднялись работорговцы и получатели живого товара. Один из них, высокий, с тонкими чертами человек, светлокожий и чуть сутулый, явился с бумагой в руке. Партия Берча, включавшая меня, Элизу с детьми, Гарри, Лети и нескольких других, присоединившихся к нам в Ричмонде, была направлена к нему. Этим джентльменом был мистер Теофилус Фриман. Поднеся к глазам свою бумагу, он выкликнул: «Платт». Никто не отозвался. Это имя он повторял снова и снова, но ответа по-прежнему не было. Потом была названа Лети, затем Элиза, за нею Гарри, пока весь список не кончился, и каждый из них делал шаг вперед, когда называли его имя.

– Капитан, где Платт? – вопросил Теофилус Фриман.

Капитан не мог ему ничего сообщить, поскольку никто на борту не отзывался на это имя.

– А кто же отправил этого ниггера? – вновь спросил он капитана, указывая на меня.

– Берч, – ответил капитан.

– Твое имя Платт – ты отвечаешь моему описанию. Почему ты не сделал шаг вперед? – спросил он меня гневным тоном.

Я сообщил ему, что это не мое имя; что меня никогда так не называли, но я против него нисколько не возражаю.

– Ладно, – посулил он, – я научу тебя твоему имени, да так, что ты его никогда не забудешь. Дьяволом клянусь, – добавил он.

Мистер Теофилус Фриман, между прочим, ни в чем не уступал своему партнеру, Берчу, по части богохульства. На корабле я плыл под кличкой «Стюард», а теперь меня в первый раз назвали Платтом – именем, которое Берч прислал покупателю его товара. С судна я видел, как работали на причале грузчики, выстроившись цепочкой. Мы миновали их, пока нас гнали в невольничий загон Фримана. Этот загон был очень похож на загон Гудина в Ричмонде, если не считать того, что двор был обнесен частоколом с заостренными верхушками, а не кирпичными стенами.

Вместе с нами в этом загоне было по меньшей мере 50 человек. Когда мы сложили свои одеяла в одном из маленьких домиков во дворе, а затем прошли перекличку и получили свой паек, нам позволили погулять по двору до темноты, после чего мы завернулись в одеяла и улеглись – кто под навесом, кто на сеновале, а кто и в открытом дворе, каждый в меру своих предпочтений.

Той ночью я почти не сомкнул глаз. Разум мой кипел от мыслей. Может ли быть, что я оказался в тысячах миль от дома – что меня гнали по улицам, как тупое животное, – что я был закован в цепи и подвергнут немилосердной порке – что я в этот самый миг член стада невольников и сам стал рабом? Были ли события последних нескольких недель реальностью? Или передо мной просто проходят ужасные картины затянувшегося кошмарного сна? Никаких иллюзий у меня не было. Моя скорбная чаша была полна до краев. Тогда я воздел руки к небу и, посреди ночи, окруженный телами спящих моих товарищей, стал молить о милосердии к бедному, всеми забытому пленнику. К Отцу Всемогущему всех нас – свободных и рабов – возносил я мольбы сломленного духа, умоляя дать мне сил свыше, дабы мог я вынести бремя моих несчастий. И молился так, пока утренний свет не разбудил спящих, начиная собою еще один день неволи.

Глава VI

Предприятие Фримана – Чистота и одежда – Упражнения в демонстрационной комнате – Танец – Боб-скрипач – Прибытие покупателей – Смотр рабов – Пожилой джентльмен из Нового Орлеана – Продажа Дэвида, Кэролайн и Лети – Расставание Рэндалла и Элизы – Оспа – Больница – Выздоровление и возвращение в невольничий загон Фримана – Покупка Элизы, Гарри и Платта – Мучения Элизы при расставании с малышкой Эмми

Сей великодушный и благочестивый душою мистер Теофилус Фриман, партнер и грузополучатель Джеймса Берча, владелец невольничьего загона в Новом Орлеане, явился среди своих животных ранним утром. Мужчин и женщин постарше он будил пинками, а рабов помладше – многочисленными резкими щелчками кнута над ухом, и вскоре все уже пришли в движение и сделались бодры. Мистер Теофилус Фриман энергично носился по всему двору, не покладая рук и готовя свою собственность к распродаже, намереваясь, несомненно, заключить в тот день не одно выгодное дельце.

Прежде всего он потребовал, чтобы мы тщательно вымылись, а тем, у кого были бороды, велено было их сбрить. Затем каждого из нас снабдили новой одеждой, дешевой, но чистой. Каждый мужчина получил шляпу, куртку, рубаху, штаны и башмаки, а женщины – платья из хлопчатобумажной ткани и платки, чтобы повязать ими головы. Только после этого нас повели в большую залу в передней части здания, к которой прилегал двор, чтобы как следует вымуштровать перед прибытием покупателей. Мужчин выстроили по одну сторону залы, женщин – по другую. Самых высоких поставили во главу каждого ряда, за ними следовали те, кто был чуть пониже, и так далее по росту. Эмили стояла в конце цепочки женщин. Фриман велел нам запомнить свои места. Он довольно угрожающим тоном и пересыпая свою речь разнообразными увещеваниями призвал нас выглядеть смышлеными и оживленными. Весь день он упражнял нас в искусстве «выглядеть смышлеными» и находить свои места с абсолютной точностью. После дневной кормежки нас вновь заставили маршировать и танцевать. Боб, цветной парнишка, который уже некоторое время принадлежал Фриману, играл на скрипке. Стоя рядом с ним, я осмелел настолько, что спросил, может ли он сыграть «Виргинский рил»[23]. Он ответил, что не знает такого, и спросил, умею ли я играть. Я ответил утвердительно, и он передал мне скрипку. Я подстроился, начал мелодию и окончил ее. Фриман велел мне продолжать играть и казался весьма довольным, бросив Бобу, что я намного превосхожу его в игре на скрипке. Это замечание, похоже, весьма огорчило моего сотоварища-музыканта.

На следующий день стали приходить покупатели, желавшие осмотреть «новую партию» Фримана. Тот щебетал не умолкая, многословно распространяясь о наших многочисленных достоинствах и положительных качествах. Он заставлял нас повыше поднимать головы, бодро маршировать вперед и назад, в то время как покупатели ощупывали наши руки и тела, поворачивали нас на месте, расспрашивали, что мы умеем делать, заставляли открывать рты и показывать зубы – точь-в-точь как изучают лошадь, которую собираются обменять или купить. Порой какого-нибудь мужчину или женщину уводили в маленький домик во дворе, раздевали и изучали более подробно. Шрамы на спине раба считались свидетельством бунтарского или несдержанного нрава и вредили покупке.

Один пожилой джентльмен, который сказал, что ему нужен кучер, похоже, проникся ко мне симпатией. Из разговора его с Фриманом я узнал, что он живет в этом городе. Я всей душою желал, чтобы он купил меня, поскольку предполагал, что будет нетрудно совершить побег из Нового Орлеана на каком-нибудь судне, направляющемся на север. Фриман запросил с него за меня полторы тысячи долларов. Пожилой джентльмен настаивал, что это слишком много, поскольку времена нынче наступили трудные. Однако Фриман объявил, что я крепок и здоров, хорошей комплекции, да еще и умен. Не упустил он и возможности похвалить мои музыкальные таланты. Пожилой джентльмен спорил с ним весьма умело, утверждая, что в «этом ниггере» нет ничего достопримечательного, и наконец, к моему сожалению, ушел, сказав, что зайдет попозже. Однако в течение этого дня совершился целый ряд продаж. Дэвида и Кэролайн купил один плантатор из Натчеза. Они покинули нас, широко ухмыляясь, в самом счастливом состоянии духа, вызванном тем, что их не разлучили. Лети продали плантатору с Батон-Руж, и глаза ее пылали гневом, когда ее уводили прочь.

Тот же человек купил и Рэндалла. Мальчика заставили прыгать и бегать по полу, а также исполнять множество других трюков, демонстрируя свою живость и физическое состояние. Все время, пока шла торговля, Элиза плакала навзрыд и заламывала руки. Она умоляла этого человека не покупать ее сына, если он не купит в придачу ее саму и Эмили. Она обещала в этом случае быть самой верной рабыней из всех, живущих на этом свете. Мужчина ответил, что не может себе этого позволить, и тогда Элиза разразилась пароксизмом скорби, громко рыдая. Фриман резко развернулся к ней, зажав кнут в поднятой руке, и велел прекратить шум, или он ее выпорет. Он не потерпит таких дел – что еще за нытье; и, если она не замолчит сию же минуту, он выведет ее во двор и выдаст ей тысячу плетей. Да, уж он-то быстро выбьет из нее всю эту чушь – и будь он проклят, если это не так. Элиза скорчилась перед ним и пыталась вытереть слезы, но все было напрасно. Она хочет быть со своими детьми, сказала она, то недолгое время, которое ей осталось жить. Ни нахмуренные брови, ни все угрозы Фримана не могли заставить замолчать безутешную мать. Она продолжала самым жалостным образом умолять и упрашивать не разлучать их троих. Вновь и вновь она твердила, как любит своего мальчика. Десятки раз повторяла она свои прежние обещания – о том, какой верной и послушной она будет; как усердно она станет трудиться день и ночь, до последнего мгновения своей жизни, если только он купит их всех вместе. Но все напрасно; тот человек не мог себе «этого позволить». Сделка совершилась, и Рэндалл должен был уйти. Тогда Элиза бросилась вслед за ним; обнимала его страстно; целовала его снова и снова; просила его помнить ее – и все это время ее слезы струились по лицу мальчика, точно дождевые струи.

Фриман проклинал ее, называя ревой-коровой, плаксивой девкой, и велел ей встать на свое место и вести себя как следует. Он поклялся, что не станет терпеть подобной чепухи ни секундой дольше. Он скоро даст ей настоящий повод для слез, если она не будет чертовски осторожна, уж в этом-то она может положиться на его слово.

Плантатор из Батон-Руж вместе со своими новыми покупками был готов отбыть.

– Не плачь, мама. Я буду хорошим мальчиком. Не плачь, – повторял Рэндалл, оглядываясь, когда они выходили за дверь.

Что сталось с этим парнишкой, одному Богу известно. То была воистину скорбная сцена. Я и сам бы заплакал, если бы посмел.

В ту ночь почти все, кто прибыл на бриге «Орлеан», заболели. Люди жаловались на резкую боль в голове и спине. Малютка Эмили – что было совершенно для нее необычно – не переставая плакала. Утром позвали врача, но он не мог определить причины наших жалоб. Когда он осматривал меня и задавал вопросы, касавшиеся моих симптомов, я сообщил ему свое мнение о том, что это заражение оспой – упомянув о факте смерти Роберта как о причине своего мнения. Вполне может быть, согласился он и сказал, что пошлет за главным врачом больницы. Вскоре прибыл главный врач – низкорослый светловолосый мужчина, которого называли доктором Карром. Он объявил, что это оспа, после чего весь двор переполошился. Когда доктор Карр ушел, Элизу, Эмми, Гарри и меня усадили в телегу и увезли в больницу – большое беломраморное здание, стоявшее на окраине города. Нас с Гарри поместили в палату на одном из верхних этажей. Болезнь накинулась на меня с чудовищной силой. В течение трех дней я был почти слеп. Однажды, когда я лежал в таком состоянии, вошел Боб, сказав доктору Карру, что Фриман послал его расспросить, как у нас дела. Скажи ему, велел доктор, что Платт очень плох, но если он доживет до девяти вечера, то, может быть, и оправится.

Я думал, что умру. Хотя впереди меня ожидало мало чего такого, ради чего стоит жить, приближение смерти приводило меня в ужас. Я-то полагал, что моя судьба – окончить жизнь в лоне моей семьи; но испустить дух посреди незнакомцев, при таких обстоятельствах – то была горькая мысль!

В больнице было множество людей обоих полов и всех возрастов. На задворках здания сколачивали гробы. Когда кто-нибудь умирал, звонил колокол – сигнал санитару прийти и доставить тело во владения плотника. Множество раз, всякий день и всякую ночь, звонящий колокол подавал свой меланхоличный голос, объявляя о еще одной смерти. Однако мое время еще не пришло. Когда кризис миновал, я начал выздоравливать, и по истечении двух недель и двух дней вернулся вместе с Гарри в загон, неся на лице своем отметины болезни, которые по сей день продолжают его обезображивать. Элизу и Эмили тоже привезли на следующий день в возке, и снова мы маршировали по демонстрационной зале под наблюдением и пристальным взглядом покупателей. Я все еще лелеял надежду, что пожилой джентльмен, искавший кучера, снова зайдет, как обещал, и купит меня. В этом случае я чувствовал бы абсолютную уверенность в том, что скоро вновь обрету свободу. Покупатели шли один за другим, но пожилой джентльмен так и не объявился.

Наконец однажды, когда мы были во дворе, вышел Фриман и велел нам идти на свои места в большую залу. Когда мы вошли, оказалось, что нас ждет какой-то джентльмен, и поскольку он будет часто упоминаться в дальнейшем развитии этого повествования, описание его внешности и моя оценка его характера с первого взгляда, возможно, придутся к месту.

Это был человек выше среднего роста, несколько сгорбленный и сутулившийся. Он был красивый мужчина и, похоже, достиг средних лет. В его внешности не было ничего отталкивающего; напротив, нечто жизнерадостное и привлекательное проскальзывало в его лице и в тоне голоса. Утонченные стихии благотворно смешались в груди его, и это замечал каждый. Он прохаживался среди нас, задавая множество вопросов о том, что мы умеем делать и к какому труду привычны; если мы хотим жить у него и если мы будем хорошо себя вести, он нас купит; и прочие расспросы в том же духе.

После некоторого дальнейшего изучения и беседы, касавшейся цен, он наконец предложил тысячу долларов за меня, девятьсот за Гарри и семьсот за Элизу. То ли оспа снизила нашу цену, то ли была иная причина, по которой Фриман согласился скинуть пять сотен долларов с той цены, которую вначале просил за меня, – этого я не знаю. Во всяком случае, после краткого напряженного размышления он объявил, что принимает предложение.

Как только Элиза услышала это, вновь начались ее мучения. К тому времени она исхудала, и глаза ее запали от болезни и горя. Для меня было бы облегчением, если бы я мог обойти молчанием последовавшую далее сцену. Она вызывает воспоминания более скорбные и трагические, чем способен описать человеческий язык. Видывал я матерей, которые в последний раз целовали лица своих мертвых отпрысков; видывал я, как они сопровождали своих детей в могилу, когда земля сыпалась с глухим стуком на их гробы, скрывая возлюбленных чад от материнских глаз навсегда; но никогда не видел я такого выражения сильнейшей, безмерной и безбрежной скорби, как когда Элиза расставалась со своей малышкой. Она сорвалась со своего места в ряду женщин и, устремившись туда, где стояла Эмили, подхватила ее на руки. Девочка, сознавая некую надвигающуюся опасность, инстинктивно обвила ручонками материнскую шею и спрятала свою маленькую головку на ее груди. Фриман резко приказал ей замолчать, но она его не слушала. Он схватил ее за руку и грубо потянул, но она лишь теснее прижимала к себе ребенка. Тогда, сопровождая свои действия вереницей страшных ругательств, он нанес ей такой бессердечный удар, что она отшатнулась и едва не упала. О, как жалостно стала она тогда причитать, и умолять, и просить, чтобы их не разлучали. Почему их не могут купить вместе? Почему бы не оставить ей хотя бы одного из ее дорогих детей?

– Смилуйтесь, смилуйтесь, хозяин, – плакала она, упав на колени. – Пожалуйста, хозяин, купите Эмили. Я никак не смогу работать, если ее у меня заберут: я умру.

Фриман снова перебил ее, но она, не обращая на него внимания, продолжала молить от всей души, рассказывая, как у нее забрали Рэндалла (она его больше никогда не увидит, и теперь будет очень плохо – о Боже! очень плохо), слишком жестоко отбирать у нее и Эмили – ее гордость, ее единственное сокровище, ведь она не сможет выжить без своей матери, она еще так мала.

Наконец, после долгих просьб, покупатель Элизы выступил вперед, по всей видимости впечатленный ее горем, сказал Фриману, что купит Эмили, и спросил, какова ее цена.

– Какова ее цена? Купите ее? – переспросил в ответ Теофилус Фриман. И, тут же ответив на свой собственный вопрос, добавил: – Я не стану ее продавать. Она не продается.

Тот человек заметил, что ему не нужна столь юная рабыня – ему она не принесет никакой выгоды, – но поскольку мать так ее любит, он готов уплатить разумную цену за девочку. Но к этому человечному предложению Фриман оставался совершенно глух. Он не продаст девчонку вообще ни за какую цену. На ней можно сделать кучи и горы денег, сказал он, когда она подрастет и будет на несколько лет постарше. В Новом Орлеане найдется достаточно мужчин, которые заплатят и пять тысяч долларов за такую красавицу, за такую сладкую штучку, в которую превратится Эмили. Нет-нет, сейчас он ее не продаст. Она красавица, картинка, куколка благородных кровей – не то что ваши толстогубые, собирающие хлопок ниггеры с вытянутыми головами, похожими на пули – будь он проклят, если она такая.

Когда Элиза услышала о решимости Фримана не расставаться с Эмили, она совершенно обезумела.

– Я не пойду без нее. Они не заберут ее у меня! – вопила она, и крики ее смешивались с громким и разъяренным голосом Фримана, велевшего ей замолчать.

Тем временем мы с Гарри вышли во двор и, вернувшись с нашими одеялами, ждали у передней двери, готовые идти. Наш покупатель стоял подле нас, глядя на Элизу с выражением, которое явно указывало на его сожаление из-за того, что ему пришлось купить ее ценой такого неистового горя. Мы ожидали еще некоторое время, пока наконец Фриман, потеряв терпение, не выхватил Эмили из рук матери, несмотря на то, что они цеплялись друг за друга изо всех сил.

– Не покидай меня, мама, не покидай меня, – кричала девочка, пока ее мать грубо выталкивали вон. – Не уходи, вернись, мама, – продолжала кричать малышка, умоляюще простирая свои крохотные ручонки. Но плакала она напрасно. Нас торопливо вывели за дверь и на улицу. Мы продолжали слышать ее призывы к матери – «вернись, не покидай меня, вернись, мама» – пока ее детский голосок становился слабее, потом еще слабее, постепенно замирал вдали и, наконец, совсем пропал.

Разлучение Элизы с ее вторым ребенком

Больше никогда Элиза не видела ни Эмили, ни Рэндалла. Однако и днем, и ночью она думала о них. На хлопковых полях, в хижине, везде и всегда она говорила только о них – а часто и с ними, как будто они были рядом. Только погрузившись в эту иллюзию или в сон, обретала она миг утешения.

Как и было сказано, она не была обычной рабыней. К большой доле природного ума, коим она обладала, прибавились обширные знания и сведения о множестве предметов. Она наслаждалась такими возможностями, какие редко бывают дозволены кому-то из ее угнетенного класса. Она была возвышена до сфер иной жизни. Свобода – свобода для нее самой и ее отпрысков – много лет была ее облачком в жаркий день, ее столпом огненным по ночам. В своем паломничестве через запустение неволи, устремив взор к этому возбуждавшему надежду маяку, она со временем взобралась «на вершину Фасги» и узрела «землю обетованную»[24]. И вот в один нежданный миг разочарование и отчаяние сокрушили ее всю. Чудесное видение свободы скрылось из виду, когда ее повели обратно в неволю. Ныне «горько плачет она ночью, и слезы ее на ланитах ее. Нет у нее утешителя из всех любивших ее; все друзья ее изменили ей, сделались врагами ей»[25].

Глава VII

Пароход «Рудольф» – Отплытие из Нового Орлеана – Уильям Форд – Прибытие в Александрию, что на Ред-Ривер – Решения – «Великие Сосновые Леса» – Дикий скот – Летняя резиденция Мартина – Техасская дорога – Прибытие в поместье хозяина Форда – Роза – Госпожа Форд – Салли и ее дети – Повар Джон – Уолтер, Сэм и Энтони – Лесозаготовки на Индейском ручье – Дни субботние – Обращение Сэма к Богу – Выгоды доброты – Сплав леса – Адам Тайдем, небольшого росточка белый – Каскалла и его племя – Индейские танцы – Джон Тайбитс – Приближение бури

Покинув новоорлеанский невольничий загон, мы с Гарри последовали за нашим новым хозяином на улицу, а Элизу, которая плакала и то и дело оборачивалась назад, Фриман и его подручные тащили за нами силой, пока мы не оказались на борту парохода «Рудольф», стоявшего тогда у причала. Не прошло и получаса, как мы уже быстро поднимались вверх по Миссисипи, направляясь в какое-то место на реке Ред-Ривер. На борту, помимо нас, было немало невольников, только что купленных на новоорлеанском рынке. Помнится, что некий мистер Келсо – по слухам, известный и богатый плантатор – вез целую толпу рабынь.

Имя нашего хозяина было Уильям Форд. Он обитал тогда в имении «Великие Сосновые Леса», в приходе Авойель, расположенном на правом берегу Ред-Ривер, в самом сердце Луизианы. Ныне он – баптистский проповедник. Во всем приходе Авойель, в особенности на обоих берегах Байю-Бёф[26], где его знают лучше всего, сограждане отзываются о нем как о достойном служителе Божием. Однако в умах многих северян мысль о том, что человек способен держать своих ближних в рабстве и заниматься торговлей людьми, возможно, совершенно не вяжется с представлениями о нравственной и религиозной жизни. Исходя из описаний личностей вроде Берча, Фримана и им подобных, которые упомянуты здесь далее, люди презирают и предают проклятиям весь класс рабовладельцев без разбору. Но я был некоторое время его невольником и имел возможность хорошо узнать его характер и наклонности, и потому отдаю дань справедливости, когда говорю, что, на мой взгляд, никогда не существовало на свете более доброго, благородного, искреннего христианина, чем Уильям Форд.

Действительно, влияния и знакомства, которыми он был окружен, делали его слепым к изначальной несправедливости, лежащей в основе всей системы рабства. Он никогда не сомневался в нравственном праве одного человека держать другого в подчинении. Глядя сквозь те же шоры, что и его предки, он видел вещи в том же свете. Будь он воспитан при других обстоятельствах и под иными влияниями, его представления, несомненно, были бы иными. Тем не менее он был образцовым хозяином, справедливым соответственно мере его понимания, и счастлив был тот раб, который попадал к нему в собственность. Будь все люди таковы, каков он, рабство лишилось бы более чем половины своей горечи.

Два дня и три ночи пробыли мы на борту парохода «Рудольф», и в это время ничего не происходило особенно интересного. Теперь меня звали Платтом – именем, придуманным Берчем, и оно закрепилось за мной на весь период моего рабства. Элиза была продана под именем Дрейди. Так ее определили в купчей Форда, и теперь это имя было внесено в списки в конторе мирового судьи в Новом Орлеане.

Все время нашего пути я непрестанно размышлял о своем положении и держал с собою совет, какой наилучший курс избрать, дабы приблизить в результате мой побег. Порою – не только на пароходе, но и впоследствии – я почти уже готов был полностью раскрыть Форду факты моей истории. Теперь я склоняюсь к тому мнению, что это пошло бы мне на пользу. Я даже часто рассматривал такой шаг, но из страха потерпеть неудачу так к нему и не прибегнул, пока расходы по моей перевозке и денежные затруднения Форда не сделали подобный шаг уже явно небезопасным. Впоследствии, находясь во власти других хозяев, не похожих на Уильяма Форда, я уяснил, что малейшее обнаружение моей истинной сути мгновенно погрузит меня в еще более безнадежные глубины рабства. Я был слишком дорогим невольником, чтобы меня терять, и прекрасно сознавал, что меня увезут еще дальше, в какую-нибудь глушь, например за техасскую границу, и там продадут. От меня избавятся так, как вор избавляется от украденной лошади, если раздастся хоть шепоток о моем праве на свободу. Поэтому я решился запереть покрепче эту тайну в своем сердце – никогда ни словом, ни звуком не обмолвиться о том, кем или чем я был, доверив мое избавление Провидению и собственной сообразительности.

В должное время мы сошли с парохода «Рудольф» в местечке, именуемом Александрией, в нескольких сотнях миль от Нового Орлеана. Это маленький городок на южном берегу Ред-Ривер. Переночевав там, мы утром сели в поезд и вскоре были уже в Байю-Ламури, городке еще меньшем, расположенном в 18 милях от Александрии. В те времена железная дорога там и оканчивалась. Плантация Форда располагалась в 12 милях[27] от Ламури по техасской дороге, в «Великих Сосновых Лесах». Это расстояние, как нам было объявлено, придется пройти пешком, поскольку никакого общественного транспорта там не было. Итак, все мы двинулись в путь в обществе Форда. День выдался чрезвычайно жаркий. Гарри, Элиза и я были все еще слабы после болезни, и подошвы наших ног сделались весьма чувствительны в результате перенесенной оспы. Мы продвигались медленно, Форд позволил нам не торопиться, присаживаться и отдыхать всякий раз, как мы пожелаем (этой привилегией мы пользовались довольно часто). Выйдя из Ламури и миновав две плантации, одна из которых принадлежала мистеру Карнеллу, а другая мистеру Флинту, мы достигли «Сосновых Лесов» – пустоши, простиравшейся до реки Сабин.

Вся местность вокруг Ред-Ривер низменна и болотиста. Сами «Сосновые Леса», как их называют, расположены сравнительно высоко, однако их в изобилии пересекают небольшие овражки. Эта возвышенность поросла множеством деревьев: белым дубом, чинкопином, напоминающим каштан, но в основном – желтой сосной (ее гигантские абсолютно прямые стволы взметаются на высоту 60 футов[28]). В лесах полным-полно коров и быков, очень пугливых и диких. Они с громким фырканьем устремлялись стадами прочь при нашем приближении. Некоторые из них были мечеными или клеймеными, остальные, казалось, пребывали в своем первозданном неприрученном состоянии. Они намного мельче, чем северные породы. Но более всего привлекли мое внимание их необычные рога, торчащие по обе стороны головы совершенно прямо, подобно двум железным пикам.

В полдень мы достигли расчищенной делянки земли в три или четыре акра[29]. На ней обнаружился маленький некрашеный деревянный домик, закром для кукурузы (или, как мы сказали бы, амбар) и сложенная из бревен кухонька, стоявшая рядом с домиком. Это была летняя резиденция некого мистера Мартина. Местные богатые плантаторы, имевшие большие дома на Байю-Бёф, привыкли проводить жаркое время года в этих лесах. Здесь они наслаждаются чистой водой и приятной тенью. В сущности, такие лесные приюты для плантаторов в этой части страны служат тем же, чем Ньюпорт и Саратога – для богатых житателей северных городов.

Нас отослали на кухню, где обеспечили сладким картофелем, кукурузными лепешками и беконом, в то время как хозяин Форд обедал с Мартином в доме. В поместье было несколько рабов. Мартин вышел из дома и осмотрел нас, спрашивая Форда о цене каждого, о том, новички ли мы в полевых работах и так далее, а потом стал расспрашивать о рынке рабов вообще.

После долгого отдыха мы вновь устремились вперед, следуя по техасской дороге, у которой был такой вид, будто по ней путешествуют очень редко. Пять миль мы шли по сплошным лесам, не заметив ни единого жилища.

Под конец, как раз когда солнце начало клониться к западу, мы вышли на другую большую поляну, площадью в 12 или 15 акров[30].

На этой поляне стоял дом, гораздо больший, нежели дача мистера Мартина. Он имел два этажа в высоту и широкую веранду со стороны фасада. На задах дома тоже была бревенчатая кухня, а в придачу курятник, зерновые амбары и несколько негритянских хижин. Подле дома был разбит персиковый сад, росли рощицы апельсиновых и гранатовых деревьев. Все пространство было полностью окружено лесами и устлано ковром богатой, ароматной зеленой растительности. То было тихое, безлюдное, приятное место – буквально зеленое пятнышко открытого пространства средь буйства дикой природы. Это и была резиденция моего хозяина, Уильяма Форда.

Когда мы приблизились, смуглокожая девушка – ее звали Розой – стояла на веранде. Подойдя к двери, она позвала хозяйку, которая выбежала на крыльцо, чтобы встречать своего супруга. Она поцеловала его и со смехом спросила, действительно ли он купил «этих ниггеров». Форд ответил, что купил, и велел нам отправляться в хижину Салли и отдохнуть. Завернув за угол дома, мы обнаружили эту самую Салли за стиркой – двое ее маленьких детей играли подле нее, кувыркаясь в траве. Они вскочили на ножки и заковыляли к нам, некоторое время смотрели на нас, точно выводок крольчат, а затем, дичась, снова побежали к матери.

Салли отвела нас в хижину, велела нам сложить свои узелки и присаживаться, ибо она, мол, уверена, что мы устали. В этот момент вбежал Джон, повар, парнишка лет шестнадцати, черный, как вороново крыло, пристально вгляделся в наши лица, затем развернулся, даже не поздоровавшись, и бегом помчался обратно в кухню, громко хохоча, словно наше прибытие было славной шуткой.

Сильно утомленные пешим переходом, едва стемнело, мы с Гарри завернулись в одеяла и улеглись на пол хижины. Мои мысли, как обычно, унеслись вдаль – к жене и детям. Сознание моего истинного положения, безнадежность любых попыток побега через дикие леса Авойеля навалились на меня всей тяжестью, однако сердце мое было дома, в Саратоге.

Ранним утром меня разбудил голос мистера Форда, подзывавшего Розу. Она поспешила в дом, одевать детей. Салли отправилась в поле доить коров, а Джон был занят хлопотами на кухне, готовя завтрак. Тем временем мы с Гарри расхаживали по двору, оглядывая свое новое обиталище. Сразу после завтрака цветной мужчина, который правил упряжкой из трех волов, впряженных в нагруженную бревнами повозку, выехал из лесу на вырубку, где располагалось поместье. Это был невольник Форда по имени Уолтон, муж Розы.

Между прочим, Роза была уроженкой Вашингтона, и хозяин привез ее оттуда пять лет назад. Она никогда не встречалась с Элизой, но слышала о Барре, они ходили по одним и тем же улицам и знавали одних и тех же людей, кого лично, кого понаслышке. Женщины тут же сдружились и подолгу беседовали о былых временах, о друзьях, которых оставили в прежней жизни.

Мистер Форд в то время был богатым человеком. Помимо резиденции в «Сосновых Лесах» ему принадлежало большое предприятие по заготовке леса на Индейском ручье, в четырех милях отсюда, а также обширная плантация и множество рабов на Байю-Бёф, бывшие владением его жены.

Итак, Уолтон привез бревна с лесозаготовок на Индейском ручье. Форд велел нам возвращаться туда вместе с ним, сказав, что последует за нами, как только сможет. Прежде чем мы отбыли, госпожа Форд позвала меня в кладовую и вручила мне, как здесь заведено, оловянное ведерко с патокой для нас с Гарри.

Элиза не переставала заламывать руки и оплакивать утрату своих детей. Форд старался, насколько возможно, утешить ее – сказал, что ей нет нужды слишком тяжело работать; что она может оставаться вместе с Розой и помогать мадам по хозяйству.

Усевшись вместе с Уолтоном в фургон, мы с Гарри успели с ним неплохо познакомиться, прежде чем достигли Индейского ручья. Он был «урожденным невольником» Форда и говорил о нем с признательностью и теплотой, как ребенок стал бы говорить о своем собственном отце. Когда он принялся расспрашивать меня, откуда я родом, я ответил, что приехал из Вашингтона. Об этом городе он многое слышал от своей жены Розы и всю дорогу засыпал меня странными и абсурдными вопросами.

Добравшись до лесозаготовок на Индейском ручье, мы нашли там еще двоих невольников нашего хозяина – Сэма и Энтони. Сэм тоже был вашингтонцем и прибыл сюда в одной партии с Розой. Прежде он трудился на ферме подле Джорджтауна. Энтони был кузнецом из Кентукки и состоял на службе у своего нынешнего хозяина около десяти лет. Сэм знал и Берча, и когда я сообщил ему, что именно этот работорговец отослал меня сюда из Вашингтона, он сразу согласился со мною в том, что Берч – негодяй, каких еще поискать. Он же переправил сюда и Сэма.

По прибытии Форда на лесозаготовки нас отрядили валить лес и складывать бревна, чем мы и продолжали заниматься весь остаток лета. Дни субботние[31] мы обычно проводили в поместье. В эти дни наш хозяин собирал вокруг себя всех своих рабов, читал и объяснял отрывки из Священного Писания. Он стремился посеять в наших умах чувство доброты по отношению друг к другу, умение полагаться на Бога – говоря о наградах, обещанных тем, кто ведет праведную и молитвенную жизнь. Усевшись на пороге своего дома, окруженный слугами и служанками, которые со всей серьезностью вглядывались в лицо этого человека, он говорил о любви и мягкосердечии Творца, о грядущей жизни. Часто голос молитвы возносился с его уст к небесам – единственный звук, который нарушал тогда тишину этого места.

За то лето Сэм сделался глубоко религиозен, его ум непрерывно сосредоточивался на теме веры. Хозяйка подарила ему Библию, которую он брал с собой на работу. Всякий раз, как выдавалась минутка досуга, он листал ее, хотя любой ее отрывок ему удавалось одолеть лишь ценой великих трудностей. Я часто читал ему – одолжение, за которое он щедро платил мне многочисленными выражениями благодарности. На благочестие Сэма нередко обращали внимание белые, приезжавшие на лесозаготовки, и обычно это вызывало у них замечания в том духе, что человек вроде Форда, который позволяет своим рабам иметь Библию, «не годится в собственники ниггеров».

Однако Форд из-за своей доброты ничего не терял. Это факт, который я наблюдал не раз: те, кто мягче всех обращались со своими рабами, бывали вознаграждены самым усердным трудом. Я знаю это по собственному опыту. Для нас было источником удовольствия удивить Форда, переделав за день бо́льшую работу, чем требовалось; тогда как за все время жизни у моих последующих хозяев для лишних усилий не было никакого побуждения к действию, кроме плети надсмотрщика.

Именно желание услышать одобрение Форда подсказало мне идею, впоследствии принесшую ему выгоду. Строевой лес, который мы заготовляли, по контракту должен был доставляться в Ламури. До недавнего времени его перевозили посуху, и это представляло существенную статью расходов. Индейский ручей, на котором стояли лесозаготовки, – узкий, но глубокий поток, впадающий в Байю-Бёф. В некоторых местах он не шире 12 футов[32] и сильно загроможден упавшими древесными стволами. А Байю-Бёф, в свою очередь, соединяется с заливом Байю-Ламури. Я удостоверился, что расстояние от лесозаготовок до той точки на Байю-Ламури, куда следовало доставлять наш лес, если двигаться по земле, а не по воде, было всего на несколько миль меньше. Мне пришло в голову, что, если русло ручья удастся сделать проходимым для сплава плотов, можно будет существенно уменьшить цену перевозки.

Адам Тайдем, небольшого росточка белый, который прежде служил солдатом во Флориде и пришел пешком в эти отдаленные места, был мастером и управляющим на лесозаготовках. Он отверг мою идею; но Форд, когда я изложил суть дела ему, принял ее благосклонно и позволил мне опробовать этот эксперимент.

Удалив заторы в русле, я соорудил узкий плот, состоявший из 12 связок стволов. Думаю, я вполне мастерски овладел этим делом, поскольку не забыл нескольких лет опыта, полученного на канале Шамплейн. Я трудился изо всех сил, чрезвычайно стараясь преуспеть: и из желания угодить моему хозяину, и для того, чтобы показать Адаму Тайдему, что мой план – не пустое фантазерство, каким он непрестанно его объявлял. Один подручный мог справиться с тремя вязками бревен. Я взял на себя командование передними тремя и начал отталкиваться шестом, правя вниз по ручью. В должное время мы вошли в первый байю и, наконец, достигли места нашего назначения даже быстрее, чем я рассчитывал.

Прибытие нашего плота в Ламури произвело сенсацию, и мистер Форд осыпал меня похвалами. Со всех сторон я слышал, как принадлежащего Форду Платта объявляли «умнейшим ниггером в Сосновых Лесах» – в сущности, я стал Фултоном Индейского ручья[33]. И я не остался равнодушным к рассыпаемым мне похвалам и особенно наслаждался своим триумфом над Тайдемом, чьи злобные насмешки прежде уязвляли мою гордость. С того дня полный контроль за доставкой леса в Ламури, вплоть до завершения контракта, был вручен мне.

Индейский ручей на всем своем протяжении течет по величественному лесу. В его окрестностях обитает племя индейцев – остатки чикасо или чикопи (если я правильно помню). Они живут в простых квадратных хижинах со стороной в 10 или 12 футов[34], построенных из сосновых кольев и крытых корой. Питаются они в основном мясом оленей, енотов и опоссумов, которые в изобилии водятся в здешних лесах. Порой они выменивают на оленину понемногу кукурузы и виски у плантаторов, живущих на байю. Индейцы выдалбливают дупло в стволе упавшего дерева, придав ему форму ступы, и в ней толкут кукурузу деревянным пестом, из этой муки пекут лепешки.

Их обычное платье – штаны из выделанной оленьей кожи и миткалевые охотничьи рубашки фантастических цветов, застегивающиеся на пуговицы от ремня до подбородка. Они носят медные кольца на запястьях, в ушах и носах. Одеяния местных индейских женщин очень похожи на мужские. Индейцы любят собак и лошадей. Они держат лошадей, принадлежащих к выносливой низкорослой породе, и слывут умелыми наездниками. Уздечки, подпруги и седла они делают из сыромятных шкур животных; стремена – из особого рода дерева. Вскочив верхом на своих низкорослых коней, мужчины и скво[35] одинаково ловко (что мне не раз приходилось видеть) мчатся по лесам во весь опор, следуя по узким извивающимся тропам и уворачиваясь от деревьев в манере, затмевающей любые чудеса джигитовки цивилизованных людей. Описав круги в разнообразных направлениях, снова и снова оглашая лес своим улюлюканьем, они со временем возвращались на то же место и с той же быстротою, с которой начинали скачки. Их деревня располагалась на Индейском ручье, в месте, известном под названием «Индейский Замок», но их охотничьи угодья простирались до реки Сабин. Время от времени навестить их наезжало какое-нибудь племя из Техаса, и тогда в «Великих Сосновых Лесах» начинался настоящий карнавал.

Вождя племени звали Каскалла; следующим после него по положению был Джон Балтезе – его зять. С ними обоими и со многими другими членами племени я познакомился во время своих частых сплавов леса вниз по течению ручья. Мы с Сэмом нередко захаживали к ним в гости, когда оканчивалась дневная работа. Они были во всем послушны своему вождю; слово Каскаллы было для них законом. То были грубые, но безобидные люди, наслаждавшиеся своим диким образом жизни. Им не очень нравились открытые пространства – расчищенные земли по берегам рек. Индейцы предпочитали прятаться под сенью леса. Они поклонялись Великому Духу, любили виски и были довольны жизнью.

Однажды мне посчастливилось стать свидетелем их танцев, когда какие-то кочевые пастухи из Техаса стояли лагерем в их деревне. Цельная туша оленя жарилась у большого костра, отбрасывавшего свой свет далеко среди деревьев, под которыми они собрались. И вот присутствующие мужчины и женщины, чередуясь, выстроились в круг. Тут зазвучал инструмент, похожий на своего рода индейскую скрипку. Он затянул неописуемую мелодию. То был непрерывный, меланхоличный, плавный звук, продолжавшийся с малейшими возможными вариациями. При первой же его ноте (если вообще во всей той мелодии было больше, чем одна нота) индейцы закружились в хороводе, семеня друг за другом и издавая гортанный, напевный гул, тоже не поддающийся описанию, как и музыка их скрипки. В конце третьего круга они внезапно остановились и заулюлюкали так, будто у них вот-вот разорвутся легкие. Затем хоровод разбился на пары, в каждой – мужчина и скво. И пары начали прыгать: сначала как можно дальше один от другого, а затем вперед. Эта грациозная танцевальная фигура была повторена дважды или трижды, а затем танцующие снова образовали круг и засеменили в хороводе. Лучшим танцором, по-видимому, считался тот, кто умел издать самое громкое улюлюканье, прыгнуть дальше всех и произвести самый душераздирающий гортанный гул. Временами один или несколько индейцев покидали круг танцующих и, подойдя к костру, срезали с жарящейся туши ломоть оленины. Еда и танцы чередовались. Так развлекали своих гостей из Техаса смуглые сыны и дочери чикопи. Это описание индейских танцев в сосновых лесах Авойеля, какими я их видел.

Осенью я расстался с лесозаготовками и был занят на работах в поместье. Однажды супруга попросила Форда достать ей ткацкий станок, чтобы Салли смогла начать ткать сукно для зимней одежды рабов. Он терялся в догадках, где раздобыть такой станок. Тогда я высказал предположение, что самый простой способ обзавестись ткацким станком – изготовить его, и сообщил ему, что я своего рода мастер на все руки и попытаюсь сделать это с его разрешения. Разрешение было дано с большой готовностью, и мне позволили отправиться в дом соседа-плантатора, чтобы изучить строение станка, прежде чем взяться за это предприятие. Через некоторое время оно было окончено, и Салли объявила станок самим совершенством. Она с легкостью справлялась со своей задачей – ткать четырнадцать ярдов ткани. Кроме того, Салли доила коров и при этом еще каждый день выкраивала время для досуга. Все получилось настолько хорошо, что я так и продолжал заниматься изготовлением ткацких станков, которые увозили на плантацию по байю.

В это время некий Джон Тайбитс, плотник, пришел к нам на вырубку, чтобы выполнить кое-какие работы в хозяйском доме. Мне было велено бросить станки и помогать ему. Две недели провел я в его обществе, размечая и составляя доски для потолка (поскольку покрытые штукатуркой стены были редкой диковинкой в приходе Авойель).

Джон Тайбитс являл собою полную противоположность Форду во всех отношениях. То был маленький, ворчливый, раздражительный, злобный человечек. У него, насколько мне известно, не было конкретного местожительства, он переходил от одной плантации к другой, останавливаясь всюду, где мог наняться на работу. В обществе он не пользовался никаким положением, его не ценили белые и даже не уважали рабы. Он был невеждой, да к тому же еще обладал мстительным характером. Он покинул те места задолго до меня, и не знаю, жив он в настоящее время или нет. Достоверно можно сказать одно: день, который свел нас вместе, был одним из самых несчастливых для меня.

Все время моего жительства у мистера Форда я видел лишь светлую сторону рабства. Его рука была легкой, она не смешивала нас с грязью. Он указывал вверх и с добродушными и ободряющими словами обращался к нам, как к своим ближним-смертным, ответственным, как и он сам, перед Творцом нас всех. Я думаю о нем с теплым чувством и, если бы только семья моя была со мной, мог бы сносить эту деликатную неволю безропотно по все дни мои. Но тучи уже сбирались на горизонте – предвестники безжалостной бури, которая вскоре должна была обрушиться на меня. Я был обречен вынести такие горькие испытания, какие знает лишь бедный раб, и больше никогда не видал той сравнительно счастливой жизни, которую вел в «Великих Сосновых Лесах».

Глава VIII

Затруднения Форда – Продажа Тайбитсу – Движимое имущество под заклад – Плантация госпожи Форд на Байю-Бёф – Ее описание – Зять Форда, Питер Таннер – Встреча с Элизой – Она по-прежнему оплакивает своих детей – Чапин, надсмотрщик Форда – Злоупотребления Тайбитса – Бочонок гвоздей – Первая схватка с Тайбитсом – Его поражение и наказание – Попытка повесить меня – Вмешательство и речь Чапина – Отъезд Тайбитса, Кука и Рэмси – Лоусон и бурый мул – Послание в «Сосновые Леса»

К несчастью, денежные дела Уильяма Форда запутались. Тяжкий приговор был вынесен против него вследствие того, что он поручился за своего брата, Франклина Форда, жившего на Ред-Ривер выше Александрии, который не сумел выполнить свои денежные обязательства. Кроме того, хозяин задолжал Джону Тайбитсу значительную сумму за его услуги по строительству лесопилки на Индейском ручье, а также зерновой мельницы, и ткацкой, и других построек на плантации в Байю-Бёф, пока еще не оконченных. И вот, чтобы выполнить все эти требования, требовалось продать 18 рабов, и меня в том числе. Семнадцать из них, включая Сэма и Гарри, купил Питер Комптон – плантатор, тоже живший на Ред-Ривер.

Я был продан Тайбитсу – несомненно, из-за моих плотницких навыков. Это произошло зимой 1842 года. Сделка по продаже меня Фриманом Форду, как я удостоверился по записям в общественном архиве Нового Орлеана по своем возвращении, была датирована 23 июня 1841 года. Когда меня продали Тайбитсу, договорная цена моя превысила сумму долга, и Форд взял на остаток закладную ссуду на движимое имущество в 400 долларов. Как покажет дальнейшее, я обязан этой закладной своей жизнью.

Я попрощался с добрыми друзьями на вырубке и отбыл вместе с моим новым хозяином, Тайбитсом. Мы отправились на плантацию на Байю-Бёф, расположенную в 27 милях от «Сосновых Лесов», чтобы завершить неоконченный контракт. Байю-Бёф – ленивая, извилистая протока – один из тех стоячих водоемов, столь обычных в этих местах, берущих начало от Ред-Ривер. Она протянулась от точки неподалеку от Александрии в юго-восточном направлении и на всем своем извилистом пути составляет более 50 миль по протяженности. Обширные хлопковые и сахарные плантации обрамляют оба ее берега, простираясь до самых границ непроходимых трясин. Там полным-полно аллигаторов, из-за которых местным свиньям и беспечным детишкам рабов небезопасно бегать по илистым берегам. На одном из изгибов этого речного рукава, недалеко от Чейнивиля, располагалась плантация мадам Форд – а на противоположной стороне жил ее брат, Питер Таннер, видный землевладелец.

По прибытии на Байю-Бёф я имел удовольствие встретить Элизу, с которой не виделся несколько месяцев. Она не угодила миссис Форд, поскольку больше была занята размышлениями о своих печалях, чем хлопотами по дому, и, как следствие, ее отослали работать в полях на плантации. Она стала хрупкой, исхудала и по-прежнему горевала о своих детях. Она все спрашивала меня, не забыл ли я их, множество раз допытывалась, помню ли я, какой красавицей была ее Эмили, как любил ее Рэндалл, – и вслух задавалась вопросами, живы ли они еще и где могут оказаться ее милые крошки. Элиза превратилась в сущую тростинку из-за неизбывной скорби. Ее сутулая фигура и впалые щеки слишком ясно указывали, что она уже почти достигла конца своего утомительного пути.

Надсмотрщиком Форда на этой плантации был некий мистер Чапин – добродушный уроженец Пенсильвании. Плантация находилась в его исключительном ведении. Как и остальные, Чапин невысоко ставил Тайбитса (и этот факт, вкупе с закладной на 400 долларов, впоследствии стал для меня большой удачей).

Теперь я был принужден трудиться изо всех сил. С первого луча рассвета до поздней ночи мне не было позволено ни мгновения праздности. Как бы дело ни шло, угодить Тайбитсу было невозможно. Он непрестанно сыпал проклятиями и жаловался. Он ни разу не сказал мне доброго слова. Я был его верным рабом и немало зарабатывал для него каждый день – и все же каждый вечер возвращался в свою хижину, сгибаясь под грузом оскорблений и обидных эпитетов.

Мы завершили строительство зерновой мельницы, кухни и прочего и уже занимались сооружением ткацкой, когда я совершил проступок, в этом штате караемый смертью. То была моя первая схватка с Тайбитсом. Ткацкая, которую мы возводили, стояла во фруктовом саду в нескольких ро́дах[36] от дома Чапина, или «большого дома», как его называли. Однажды вечером, проработав до тех пор, пока не сделалось слишком темно, чтобы видеть собственные руки, я получил от Тайбитса приказ подняться утром спозаранку, взять у Чапина бочонок гвоздей и начать прибивать доски обшивки.

Я вернулся в хижину крайне усталый и, приготовив себе ужин из бекона и кукурузной лепешки и поболтав немного с Элизой, которая занимала ту же хижину вместе с Лоусоном, его женой Мэри и рабом по имени Бристоль, улегся на земляной пол, даже не помышляя о тех страданиях, которые ожидали меня поутру. Еще до зари я стоял на веранде «большого дома», ожидая появления надсмотрщика Чапина. Будить его ото сна и излагать ему мое дело показалось бы мне непростительной наглостью. Наконец он вышел. Сняв шляпу, я сообщил ему, что мастер Тайбитс велел мне попросить у него бочонок гвоздей. Зайдя в кладовую, он выкатил бочонок, одновременно сказав, что, если Тайбитсу нужен другой размер, он постарается их добыть, но пока я могу пользоваться этими. Затем, вскочив на лошадь, которая уже стояла оседланная и взнузданная у дверей, он поскакал в поля, куда еще до него ушли рабы. А я подхватил бочонок на плечо и пошел к ткацкой, где вскрыл у бочонка дно и начал прибивать доски обшивки.

Когда начал разгораться день, Тайбитс вышел из дома и двинулся к тому месту, где я трудился в поте лица. В это утро он казался еще мрачнее и угрюмеее обычного. Он был моим хозяином, наделенным законным правом на мою плоть и кровь, и мог проявлять в отношении меня любую тираническую власть, к какой побуждала его злобная натура. Но не было такого закона, который помешал бы мне глядеть на него с сильнейшим отвращением. Я презирал его повадки и его тупость. Я как раз вернулся к бочонку за очередной порцией гвоздей, когда он подошел к ткацкой.

– Кажется, я велел тебе начать прибивать обшивку этим утром, – заметил он.

– Да, господин, и я как раз этим занимаюсь, – ответил я.

– Где же? – спросил он.

– На другой стороне, – был мой ответ.

Он обошел здание с другой стороны и некоторое время изучал мою работу, что-то придирчиво бормоча себе под нос.

– Разве я не велел тебе вчера вечером взять бочонок гвоздей у Чапина? – вновь спросил он.

– Да, господин, я так и сделал; и надсмотрщик сказал, что достанет для вас гвозди другого размера, если они вам понадобятся, когда вернется с поля.

Тайбитс подошел к бочонку, мгновение смотрел на его содержимое, а затем в ярости пнул его. Набросившись на меня с неожиданной злобой, он воскликнул:

– Черт тебя подери! Я-то думал, что ты хоть что-то смекаешь!

Я рискнул ответить:

– Я старался сделать так, как вы мне сказали, господин. Я не хотел ничего плохого. Надсмотрщик сказал…

Но он перебил меня таким потоком проклятий, что я не смог закончить предложение. Под конец он бегом бросился к дому и, зайдя на веранду, схватил один из кнутов надсмотрщика. У этого кнута была короткая деревянная рукоять в кожаной оплетке, со свинцовым утяжелителем на толстом конце. Ремень плети был около трех футов в длину и сделан из плетеной сыромятной кожи.

Поначалу я струхнул, и первым моим побуждением было бежать. В доме и службах не осталось никого, кроме Рейчел, кухарки и жены Чапина – и ни одной из них не было видно. Все остальные были в поле. Я знал, что он намерен высечь меня, и это был первый раз, когда кто-то пытался это сделать с момента моего прибытия в Авойель. Более того, я чувствовал, что служил ему верой и правдой – что я не повинен ни в каком зле и заслуживаю похвалы, а не наказания. Мой страх превратился в гнев, и, прежде чем он добрался до меня, я твердо решил, что не дам себя высечь, пусть даже это будет вопрос жизни или смерти. Размахивая кнутом над головой и держа его за тонкий конец кнутовища, он подобрался ко мне и со злобной усмешкой велел раздеться.

– Господин Тайбитс, – проговорил я, смело глядя ему в лицо, – я не стану этого делать.

Я собирался сказать еще что-то в свое оправдание, но он с сосредоточенной злобой набросился на меня, схватил за горло одной рукой и поднял кнут другой, собираясь ударить. Однако прежде чем удар на меня обрушился, я поймал Тайбитса за ворот сюртука и притянул к себе. Наклонившись, я подхватил его за лодыжку и оттолкнул другой рукой – он упал на землю. Обхватив одной рукой его ногу и прижав ее к своей груди, так что его голова и плечи едва касались земли, я поставил ногу ему на шею. Он был полностью в моей власти. Кровь во мне кипела. Казалось, она бежит по моим венам подобно пламени. В припадке своего безумия я выхватил у него из руки кнут. Он боролся изо всех сил; клялся, что я не доживу до завтрашнего дня и что он вырвет мне сердце. Но его усилия, как и его угрозы, были одинаково бесплодны. Не знаю, сколько раз я его ударил. Один удар за другим сыпались быстро и тяжко на его извивающееся тело. Наконец он закричал – завопил, что его убивают, – и вот уже тиран и богохульник взмолился ради Бога о милосердии. Но тот, кто ни к кому и никогда не проявлял милосердия, его и не получил. Жесткая рукоять кнута гуляла по его телу до тех пор, пока у меня не заболела рука.

Вплоть до этого времени я был слишком занят, чтобы озираться по сторонам. Прервавшись на мгновение, я увидел миссис Чапин, которая выглядывала из окна, и Рейчел, стоявшую на пороге кухни. Их лица выражали крайнее волнение и тревогу. Вопли Тайбитса достигли поля. Чапин спешил к нам, погоняя коня во всю прыть. Я нанес Тайбитсу еще один или два удара, затем оттолкнул его от себя таким точным пинком, что он покатился по земле.

Поднявшись на ноги и вытряхивая пыль из волос, он стоял, глядя на меня, бледный от ярости. Мы молча уставились друг на друга. Ни слова не было произнесено до тех пор, пока к нам галопом не подскакал Чапин.

– Что происходит? – воскликнул он.

– Господин Тайбитс хочет высечь меня за то, что я воспользовался гвоздями, которые вы мне дали, – ответил я.

– А что не так с этими гвоздями? – спросил он, поворачиваясь к Тайбитсу.

Тайбитс ответил в том смысле, что они были слишком велики. Впрочем, вопрос Чапина не очень занимал его, и он по-прежнему не сводил с меня злобного взгляда своих змеиных глаз.

– Я здесь надсмотрщик, – начал Чапин. – Я велел Платту взять их и использовать, и, если они неподходящего размера, я привез бы вам другие, вернувшись с поля. Это не его вина. Кроме того, я буду давать вам такие гвозди, какие сочту нужным. Надеюсь, это вы понимаете, мистер Тайбитс.

Тайбитс не ответил, но, скрипя зубами и потрясая кулаком, поклялся, что получит удовлетворение и что он этого так не оставит. Он пошел прочь, а надсмотрщик отправился за ним, и, когда они вошли в дом, Чапин не переставая говорил ему что-то приглушенным тоном, сопровождая свою речь сдержанными жестами.

Я оставался там, где был, раздумывая, что лучше – бежать или ожидать результата, каков бы он ни был. Через некоторое время Тайбитс вышел из дома и, оседлав свою лошадь – единственную собственность, которая у него была помимо меня, – поскакал прочь по дороге в Чейнивиль.

Когда он скрылся, вышел Чапин, явно взволнованный, и велел мне не двигаться с места и ни в коем случае не пытаться покинуть плантацию. Затем он направился к кухне, вызвал оттуда Рейчел и некоторое время беседовал с ней. На обратном пути он вновь со всей серьезностью велел мне не бежать, прибавив, что мой хозяин Тайбитс – негодяй; что уехал он с недобрыми намерениями и как бы еще до наступления ночи не случилось беды. Но в любом случае – и он на этом настаивал – я не должен двигаться с места.

Пока я стоял там, меня терзали несказанные мучения. Я сознавал, что подверг самого себя немыслимому наказанию. Реакция, которая последовала за отчаянной вспышкой гнева, вызвала самые болезненные чувства сожаления. Не имеющий друзей, беспомощный раб – что мог я сделать, что мог я сказать, чтобы хоть как-то оправдать совершенный мною омерзительный поступок, мое возмущение против оскорблений и поношения со стороны белого человека? Я пытался молиться – я пытался умолить Отца нашего Небесного поддержать меня в моей крайней нужде, но эмоции глушили слова, и я смог лишь уронить голову на руки и заплакать. По меньшей мере час оставался я в таком положении, находя облегчение только в слезах, а потом, подняв голову, увидел Тайбитса в сопровождении двух всадников, скачущих вдоль берега реки. Они въехали во двор, спешились и приблизились ко мне с большими кнутами, а еще один из них нес с собой моток веревки.

– Скрести руки, – скомандовал Тайбитс, присовокупив к этим словам такое вызывающее дрожь богохульное выражение, которое непристойно здесь повторить.

– Вам нет нужды связывать меня, господин Тайбитс, я готов последовать за вами куда угодно, – проговорил я.

Один из его спутников сделал шаг вперед, поклявшись, что, если я окажу хоть малейшее сопротивление, он проломит мне голову – он разорвет меня пополам – он перережет мою черную глотку – и прочие угрозы в том же духе. Видя, что любая настойчивость совершенно бессмысленна, я скрестил руки, смиренно подчинившись любому намерению, какое могло быть у них в отношении меня. И Тайбитс связал мне запястья, что было силы затянув их веревкой. Точно так же он связал мои лодыжки. Тем временем остальные двое завели веревку мне за локти, пропустив ее поперек спины, и крепко привязали. Я был совершенно не в состоянии пошевелить ни рукой, ни ногой. Из оставшегося куска веревки Тайбитс связал неуклюжую петлю и набросил ее мне на шею.

– Ну, что, – поинтересовался один из спутников Тайбитса, – где мы повесим этого ниггера?

Один из них предложил для этой цели длинный сук, уходивший вбок от ствола персикового дерева, неподалеку от того места, где мы стояли. Его приятель запротестовал, утверждая, что тот сук обломится, и предложил другую ветку. Наконец они сошлись на последней.

Чапин спасает Соломона от повешения

За все время, что они так беседовали и вязали меня, я не издал ни звука. Надсмотрщик Чапин, пока разворачивалась вся эта сцена, быстро шагал взад и вперед по веранде. Рейчел плакала у кухонного порога, а миссис Чапин продолжала смотреть из окна. Надежда умерла в моем сердце. Верно, час мой пробил. Я никогда не увижу света грядущего дня, никогда не увижу лиц своих детей – не исполнятся сладкие чаяния, которые я лелеял с такой любовью. Настал час, когда мне предстоит бороться с ужасными муками смерти. Никто не будет плакать по мне, никто не отомстит за меня. Вскоре тело мое будет гнить в этой далекой земле, а может быть, будет брошено скользким рептилиям, которыми изобилуют местные болотистые воды! Слезы покатились по моим щекам, но стали лишь еще одним поводом для оскорбительных реплик моих палачей.

Вскоре, когда они подтаскивали меня к дереву, Чапин, который ненадолго исчез с веранды, вышел из дома и направился к нам. Он держал по пистолету в каждой руке и заговорил твердым, решительным голосом, сказав, насколько я в состоянии вспомнить, примерно следующее:

– Джентльмены, мне нужно сказать вам несколько слов. И лучше бы вы их выслушали. Любой, кто сдвинет этого раба хоть на фут с того места, где он стоит, – все равно что мертвец. Прежде всего, бой не заслуживает такого обращения. Это позор – убивать его подобным образом. Я никогда не встречал более верного боя, чем Платт. Ты, Тайбитс – ты один во всем виноват. Ты сущий негодяй, и я это знаю, и ты в полной мере заслуживаешь той порки, которую получил. Кроме того, я служу надсмотрщиком на этой плантации семь лет, и в отсутствие Уильяма Форда я тут хозяин. Мой долг – защищать его интересы, и этот долг я собираюсь исполнить. Ты человек безответственный – дрянь человек. У Форда закладная на Платта в четыре сотни долларов. Если ты повесишь Платта, Форд лишится своих денег. До тех пор, пока закладная не погашена, ты не имеешь права отнимать у Платта жизнь. Да ты в любом случае не имеешь права ее отнимать. Для белого человека тоже есть закон, как и для раба. Ты ничем не лучше убийцы.

А что касается вас, – продолжал он, обращаясь к помощникам Тайбитса Куку и Рэмси, паре надсмотрщиков с соседних плантаций, – что касается вас – убирайтесь вон. Если вам хоть сколько-нибудь дорога ваша собственная безопасность, говорю вам, убирайтесь.

Кук и Рэмси без лишних слов вскочили на своих коней и поскакали прочь. Через пару минут Тайбитс, очевидно охваченный страхом и благоговением перед решительным тоном Чапина, тоже потихоньку убрался, подобно трусу, каковым он и был, и, оседлав свою лошадь, последовал за своими приятелями.

Я остался там, где стоял, все еще связанный, с веревкой, наброшенной на шею. Как только все они ускакали, Чапин позвал Рейчел и велел ей бежать в поле и сказать Лоусону, чтобы тот незамедлительно поспешил к дому и привел с собой бурого мула, которого весьма ценили за его необыкновенную прыть. Вскоре паренек явился.

– Лоусон, – сказал Чапин, – ты должен поехать в «Сосновые Леса». Скажи хозяину Форду, чтобы немедленно ехал сюда – что медлить нельзя ни секунды. Скажи ему, что Платта пытаются убить. А теперь поспеши, бой. Будь в «Сосновых Лесах» к полудню, даже если загонишь мула.

Чапин ушел в дом и выписал пропуск. Когда он вернулся, Лоусон уже ждал у порога, усевшись верхом на своего мула. Получив пропуск, он от души стегнул животное плеткой; мул метнулся прочь со двора, завернув за угол, поскакал вдоль реки быстрым галопом и скрылся из глаз за время меньшее, чем понадобилось мне, чтобы описать эту сцену.

Глава IX

Жаркое солнце – По-прежнему связан – Веревка врезается в плоть – Растерянность Чапина – Размышления – Рейчел и чашка воды – Страдания усиливаются – Горечь неволи – Прибытие Форда – Он перерезает веревки и снимает петлю с моей шеи – Сборище рабов в хижине Элизы – Их доброта – Рейчел пересказывает события дня – Лоусон развлекает своих спутников рассказом о скачке – Опасения Чапина в связи с Тайбитсом – Нанят к Питеру Таннеру – Питер объясняет Священное Писание – Колодки для рабов

Когда солнце в тот день приблизилось к зениту, стало невыносимо жарко. Его горячие лучи иссушали землю, она обжигала ступни, ступавшие по ней. На мне не было ни куртки, ни шляпы, я стоял с непокрытой головой, беззащитный перед его палящим пламенем. Крупные капли пота стекали по моему лицу, пропитывая скудную одежду, которая на мне оставалась. За изгородью, совсем рядом, персиковые деревья отбрасывали свою прохладную приятную тень на траву. Я бы с радостью отдал долгий год рабского служения за возможность обменять ту раскаленную духовку, в которой стоял, на возможность усесться под ветвями деревьев. Но я по-прежнему был связан, на шее у меня по-прежнему болталась веревка, и стоял я на том же месте, где меня оставили Тайбитс и его приятели. Я не сдвинулся ни на дюйм, так крепко я был связан. Возможность прислониться к стене ткацкой была бы для меня настоящей роскошью. Но мне невозможно было до нее добраться, хоть и разделяло нас расстояние менее чем в двадцать футов[37]. Мне хотелось лечь, но я знал, что тогда больше не поднимусь: земля пылает жаром и лишь добавит неудобств моему положению. Если бы я только мог хотя бы чуть-чуть изменить позу, это было бы для меня невыразимым облегчением. Но жаркие лучи южного солнца, которые весь долгий день палили мою непокрытую голову, не производили и половины страданий, которые я ощущал из-за того, что у меня болели конечности. Мои кисти и лодыжки, а также связки на руках и ногах начали вздуваться, и веревки уже тонули в распухшей плоти.

Весь день Чапин расхаживал взад и вперед по веранде, но ни разу не приблизился ко мне. Похоже, он пребывал в состоянии величайшей растерянности, взглядывал то на меня, то на дорогу, словно ожидая в любой момент чьего-то прибытия. Он не уехал в поля, как было у него заведено. По его поведению казалось, что он ожидал возвращения Тайбитса с более многочисленной и лучше вооруженной помощью, чтобы возобновить ссору, и было вполне очевидно, что он приготовился защищать мою жизнь любой ценой. Почему он не освободил меня – почему он заставил меня страдать от мучений весь этот долгий утомительный день – я так и не узнал. Уверен, что не из-за недостатка сочувствия. Вероятно, он хотел, чтобы Форд увидел веревку на моей шее и то, как жестоко я был связан; возможно, его действия в отношении чужой собственности, на которую он не имел никаких законных прав, были бы нарушением, которое подвергло бы его самого законному наказанию. Почему Тайбитс отсутствовал весь день – это тоже было для меня тайной, которую я так и не сумел разгадать. Он прекрасно знал, что Чапин не причинит ему вреда, если только он не будет упорствовать в своих замыслах против меня. Впоследствии Лоусон рассказал мне, что, когда он скакал вдоль плантации Джона Дэвида Чейни, он видел этих троих, и они повернулись и провожали его взглядами, пока он не проехал мимо. Думаю, Тайбитс предположил, что Лоусон был послан надсмотрщиком Чапином предупредить соседних плантаторов и призвать их к нему на помощь. Вследствие этого он, несомненно, действовал по принципу «главное достоинство храбрости – благоразумие»[38] и держался подальше.

Но какой бы мотив ни управлял сим трусливым и злобным тираном, это не имеет значения. Я по-прежнему продолжал стоять на полуденном солнце, стеная от боли. С самого рассвета во рту у меня не было ни крошки. Я постепенно слабел от боли, жажды и голода. Только однажды в самый жаркий момент дня Рейчел, наполовину испуганная тем, что поступает вопреки желаниям надсмотрщика, отважилась подойти ко мне и поднесла чашку с водой к моим губам. Это смиренное создание так и не услышало, да и не смогло бы понять, если бы услышало, те благословения, которые я посылал ей за этот волшебный напиток. Она лишь промолвила: «О, Платт, как мне тебя жаль», – а потом поспешила к своим кухонным заботам.

Никогда еще солнце не двигалось по небесам так медленно, никогда оно еще не изливало вниз такие яростные и огненные лучи, как в тот день. По крайней мере, так казалось мне. Каковы были мои рассуждения – бесчисленные мысли, которые толпились тогда в моем рассеянном уме, – я даже не пытаюсь выразить. Однако могу сказать, что за целый долгий мучительный день я ни разу не помыслил о том, что южный раб – накормленный, одетый, наказываемый и защищаемый его хозяином – счастливее, чем свободный цветной гражданин Севера. Эта мысль у меня ни разу не возникла. Хотя найдутся многие, даже и в северных штатах, благодушные и благонамеренные люди, которые объявят мое мнение ошибочным и всерьез примутся подкреплять это утверждение аргументами. О-о, им не довелось испить, как мне, из горькой чаши рабства.

Прямо перед закатом сердце в моей груди прыгнуло от беспредельной радости, когда Форд на полном скаку влетел во двор; конь его был покрыт пеной. Чапин встретил его у порога, и Форд, кратко переговорив с ним, подошел прямо ко мне.

– Бедняга Платт, скверно же ты выглядишь, – вот единственные слова, которые слетели с его уст.

– Слава богу, – проговорил я, – слава богу, господин Форд, что вы наконец приехали.

Вытащив из кармана нож, он раздраженно перерезал веревку вокруг моих запястий, рук и лодыжек и снял петлю с шеи. Я попытался сделать шаг, но зашатался, точно пьяный, и опустился на землю.

Форд сразу же вернулся в дом, вновь оставив меня одного. Когда он дошел до веранды, прискакали Тайбитс и два его приятеля. Последовал долгий разговор. Я слышал звуки их голосов, мягкий тон Форда, смешивавшийся с сердитыми репликами Тайбитса, но так и не смог разобрать, о чем они говорили. Наконец троица вновь уехала, явно не очень довольная.

Я попытался поднять молоток, желая показать Форду, что готов и полон желания трудиться, продолжив работу над ткацкой, но он выпал из моей онемевшей руки. В сумерках я добрался до хижины и лег на пол. Я чувствовал себя совершенно больным – все тело у меня болело и распухло, малейшее движение причиняло мучительные страдания. Вскоре пришли с поля работники. Рейчел, войдя в хижину после Лоусона, рассказала им, что случилось. Элиза и Мэри сварили мне кусок бекона, но аппетита у меня не было. Затем они поджарили кукурузной муки и сварили кофе. Это было единственное, что я мог принять внутрь. Элиза утешала меня и была весьма добра. Вскоре уже всю хижину заполонили невольники. Они обступили меня, задавая множество вопросов о конфликте с Тайбитсом, случившемся этим утром – и о подробностях событий дня. Затем в разговор вступила Рейчел и своим простым языком повторила все заново, в особых красках расписав пинок, после которого Тайбитс покатился по земле, – при этом вся толпа разразилась неудержимым хихиканьем. Потом она описала, как вышел из дома Чапин со своими пистолетами, и как хозяин Форд перерезал веревки ножом, и как он при этом сердился.

К этому времени воротился Лоусон и порадовал всех присутствующих отчетом о своей поездке в «Сосновые Леса». Он рассказал, как бурый мул нес его на себе «быстрее молнии», как он ошеломил всех, пролетая мимо, как хозяин Форд сразу же пустился в путь (он говорил, что Платт хороший ниггер и что они не должны его убивать). И Лоусон завершил свой рассказ весьма сильными выражениями в том духе, что не было на всем свете другого человека, который мог бы создать такую вселенскую сенсацию на дороге или совершить такой чудесный подвиг, достойный Джона Джилпина[39], какой совершил он в тот день верхом на буром муле.

Эти добрые создания на все лады выражали мне свое сочувствие: говорили, что Тайбитс – злобный, жестокий человек, и надеялись, что «масса Форд»[40] снова заберет меня к себе. Так они и проводили время, обсуждая новости, болтая, вновь и вновь проговаривая подробности этого волнующего дела, пока в хижиину вдруг не явился Чапин и не позвал меня.

– Платт, – сказал он, – сегодня будешь спать на полу в большом доме; возьми с собой одеяло.

Я поднялся быстро, насколько мог, взял в руки одеяло и последовал за ним. По пути он сообщил мне, что не удивится, если Тайбитс явится снова еще до утра – что он намерен убить меня – и что он, Чапин, не собирается предоставлять Тайбитсу возможность сделать это без свидетелей. Даже если бы Тайбитс всадил мне нож в сердце в присутствии сотни рабов, ни один из них по законам Луизианы не мог бы свидетельствовать против него в суде. Меня положили на полу в «большом доме» – первый и последний раз досталось мне такое роскошное место отдохновения за все двенадцать лет моего рабства – и я попытался уснуть. Около полуночи залаяла собака. Чапин поднялся, выглянул в окно, но ничего не увидел. Через некоторое время пес умолк. Возвращаясь в свою комнату, Чапин сказал мне:

– Полагаю, Платт, этот мерзавец рыщет где-то неподалеку. Если пес снова залает, а я буду спать, разбуди меня.

Я пообещал так и сделать. По прошествии часа или чуть больше пес снова залаял, побежав к воротам, потом метнулся обратно, все это время не прекращая яростно лаять.

Чапин вскочил с постели, не дожидаясь, пока его позовут. На этот раз он вышел на веранду и оставался там значительное время. Однако по-прежнему никого не было видно, и пес вернулся в свою конуру. За всю ночь нас больше не потревожили. Сильная боль, которую я испытывал, и страх перед надвигающейся опасностью совсем не дали мне отдохнуть. Действительно ли Тайбитс возвращался в ту ночь на плантацию, стремясь найти возможность отомстить мне, – это, вероятно, тайна, известная ему одному. Однако я был уверен тогда, как уверен и сейчас, что он там был. Во всяком случае, он обладал всеми задатками убийцы – трусил перед словами храброго человека, но был готов поразить свою беспомощную или ничего не подозревающую жертву в спину, как мне представился впоследствии случай узнать.

Когда занялось утро, я поднялся, больной и усталый, практически не отдохнув. Тем не менее, съев завтрак, который Мэри и Элиза приготовили для меня в хижине, я пошел к ткацкой и занялся трудами нового дня. У Чапина, да и в обычаях надсмотрщиков вообще, было заведено сразу же после утреннего подъема садиться на лошадь, уже оседланную и взнузданную для него (этим всегда занимался кто-то из невольников), и ехать в поле. Однако этим утром он подошел к ткацкой, спрашивая, не видел ли я где-нибудь Тайбитса. Получив отрицательный ответ, он заметил, что что-то с этим парнем не так – дурная у него кровь – и я должен хорошенько остерегаться его, иначе однажды он нанесет мне удар тогда, когда я буду меньше всего этого ожидать.

Как раз когда он говорил это, приехал Тайбитс, спешился и вошел в дом. Я не боялся его, пока Форд и Чапин были рядом, но они не могли сопровождать меня неотступно.

О, какой тяжестью теперь навалилось на меня рабство. Я должен тяжко трудиться день за днем, сносить оскорбления, язвительность и насмешки, спать на земле, питаться самой грубой пищей и, мало того, быть рабом кровожадного негодяя, которого отныне и впредь мне предстояло страшиться и опасаться. Почему, почему я не умер в юности – до того, как Господь дал мне детей, которых я любил и ради которых жил? Сколько несчастий, страданий и печали это предотвратило бы. Я вздыхал по свободе; но цепь рабства оплела меня, и ее невозможно было сбросить. Я мог лишь с завистью глядеть на север и думать о тысячах миль, которые простирались между мной и землей свободы, тысячах миль, непреодолимых для чернокожего даже свободного человека.

Спустя полчаса Тайбитс подошел к ткацкой, пристально посмотрел на меня, затем вернулся, не произнеся ни слова. Бо́льшую часть времени до полудня он просидел на веранде, читая газету и беседуя с Фордом. После обеда Форд вернулся в «Сосновые Леса», и я с искренним сожалением провожал взглядом его отъезд с плантации.

Еще один раз за весь этот день Тайбитс подошел по мне, отдал какое-то распоряжение и вновь отошел.

За неделю ткацкая была окончена – за это время Тайбитс ни слова не сказал о том, как надобно ее строить, – а после сообщил мне, что отдал меня внаем Питеру Таннеру, для работы под началом плотника по имени Майерс. Это объявление было воспринято мною с благодарностью и удовлетворением, поскольку мне казалось желанным любое место, которое избавило бы меня от его ненавистного присутствия.

Питер Таннер, как читатель уже знает, жил на противоположном берегу и был братом госпожи Форд. Он – один из самых богатых плантаторов на Байю-Бёф, и ему принадлежит огромное число рабов.

И вот я, можно сказать, с радостью отправился к Таннеру. Он слышал о моих недавних затруднениях – на самом деле, как я вскоре узнал, слух о том, как я выпорол Тайбитса, вскоре разнесся повсюду. Это дело, вкупе с моим плотогонским экспериментом, сделало меня довольно известной личностью. Не раз приходилось мне слышать, что Платт Форд, а ныне Платт Тайбитс (фамилия раба меняется с его переходом к другому хозяину) был «сущим негритянским дьяволом». Но благодаря людской молве мне предстояло получить еще более громкое имя на Байю-Бёф, как будет видно в должное время из моего рассказа.

Питер Таннер сделал все, чтобы внушить мне мысль о своей крайней суровости, хотя я видел, что он, в сущности, довольно добродушный человек.

– А, так ты и есть тот ниггер, – обратился он ко мне по моем прибытии, – ты и есть тот ниггер, который высек своего хозяина, а? Ты и есть тот ниггер, который пинает, хватает за ногу плотника Тайбитса и лупит его кнутовищем, не так ли? Хотел бы я посмотреть, как ты схватишь за ногу меня – вот уж хотел бы, право слово. Больно важная ты личность, этакий высокомерный ниггер – весь из себя выдающийся ниггер. Скажешь, нет? Я бы уж тебя выпорол – уж я бы выбил из тебя гневливость. Только попробуй схватить меня за ногу, вот только попробуй. Никаких здесь твоих шуточек, мальчик мой, попомни-ка это хорошенько. А теперь берись за работу, ты, пинающийся негодник! – так завершил свою речь Питер Таннер, не удержавшись от задорной ухмылки, довольный собственным остроумием и сарказмом.

После того как я выслушал его приветствие, меня взял под свое начало Майерс, и я работал вместе с ним около месяца к нашему обоюдному удовлетворению.

Как и Уильям Форд, его зять Таннер имел обыкновение читать Библию своим рабам по воскресным дням, но делал это в несколько ином духе. Он был впечатляющим комментатором Нового Завета. В первое же воскресенье после моего прибытия на плантацию он собрал вместе всех рабов и начал читать 12-ю главу из Евангелия от Луки. Добравшись до 47-го стиха, он многозначительно повел взглядом вокруг себя и продолжал:

– «Раб же тот, который знал волю господина своего»… – Здесь он сделал паузу, еще более многозначительно посмотрев по сторонам, нежели прежде, и продолжал: – «…который знал волю господина своего и не был готов»… – последовала еще одна пауза, – «…и не был готов, и не делал по воле его, бит будет много».

– Слышите ли вы это? – вопросил Питер с выражением. – «Бит будет много», – повторил он, медленно и отчетливо, сняв очки и готовясь делать замечания. – Тот ниггер, который не поостережется – который не повинуется господину своему – то есть его хозяину – слышите? – этот самый ниггер бит будет много. А «много» обозначает очень много – 40, 100, 150 плетей. Так гласит Писание! – И таким образом Питер продолжал пояснять эту тему довольно долго, старательно просвещая свою чернокожую аудиторию.

По завершении этих упражнений, вызвав трех своих рабов, Уорнера, Уилла и Мейджора, он крикнул мне:

– Вот, Платт, ты держал Тайбитса за ноги; погляжу я теперь, как ты удержишь этих шельмецов, пока я не вернусь с молитвенного собрания.

После этого он велел им отправляться к колодкам – это приспособление часто встретишь на плантациях в окрестностях Ред-Ривер. Колодки образованы двумя планками, нижняя из которых прочно крепится к концам двух коротких колышков, плотно вбитых в землю. В верхней ее части на равных расстояниях друг от друга вырезаны полукружия. Другая планка крепится к одному из колышков на петле, чтобы ее можно было поднимать или опускать (примерно так, как раскрывается и закрывается карманный нож). В нижней части верхней планки тоже прорезаны соответствующие полукружия, чтобы, когда колодки закрыты, образовывался ряд отверстий, достаточно широких, чтобы в них могла поместиться нога человека выше щиколотки, но недостаточно больших, чтобы он мог вытащить ступню. Другой конец верхней планки, противоположный петле, крепится к своему колышку с помощью запирающегося замка. Раба заставляют сесть на землю; когда верхняя планка поднята, его ноги чуть выше щиколоток помещаются в полукружия, а когда верхняя планка закрывается и запирается, колодки надежно и прочно держат его на месте. Очень часто вместо лодыжек так закрепляют шею. Таким образом рабов удерживают во время порки.

Уорнер, Уилл и Мейджор, судя по рассказам о них Таннера, крали арбузы и не соблюдали день субботний. Осуждая такое злонравие, Таннер почел своим долгом заковать их в колодки. Вручив мне ключ, он сам, Майерс, госпожа Таннер и дети сели в экипаж и уехали в церковь в Чейнивиль. Когда хозяева отбыли, невольники принялись умолять меня выпустить их. Мне было жаль видеть, как они сидят на раскаленной земле, ибо я помнил свои собственные страдания под жарким солнцем. Взяв с них обещание вернуться в колодки сразу, как только это потребуется, я согласился выпустить их. Благодарные за оказанное им снисхождение, а также для того, чтобы в некоторой мере отплатить мне за него, они, разумеется, не придумали ничего лучше, чем отвести меня на арбузную делянку. Незадолго до возвращения Таннера они уже снова сидели в колодках. Наконец он подъехал и, взглянув на них, сказал со смешком:

– Ага, уж сегодня-то вам всяко не довелось как следует погулять. Уж я-то покажу вам, что к чему. Уж я-то отучу вас лопать арбузы в день Господень, вы, не соблюдающие субботу ниггеры.

Питер Таннер гордился тем, что строго соблюдал религиозные предписания: в церкви он служил диаконом.

Однако теперь я достиг в своем повествовании момента, когда необходимо перейти от этих легкомысленных описаний к более серьезному и весомому вопросу – второй стычке с хозяином Тайбитсом и к моему бегству через «великую топь Пакудри»[41].

Глава X

Возвращение к Тайбитсу – Невозможность угодить ему – Он нападает на меня с топором – Борьба за большой плотницкий топор – Искушение убить его – Бегство через плантацию – Наблюдения с изгороди – Тайбитс приближается, сопровождаемый гончими – Они берут мой след – Их громкий лай – Они почти перехватывают меня – Я добираюсь до воды – Гончие озадачены – Мокасиновые змеи и аллигаторы – Ночь в «великой топи Пакудри» – Звуки жизни – Курс на северо-запад – Выхожу из топи к «Сосновым Лесам» – Раб и его молодой хозяин – Добрался до дома Форда – Пища и отдых

В конце месяца, поскольку мои услуги больше Таннеру не требовались, меня вновь отослали через реку к моему злополучному хозяину, который в то время был занят возведением пресса для хлопка. Пресс находился на некотором расстоянии от большого дома, в довольно уединенном месте. Я сразу же начал работать в компании Тайбитса, бо́льшую часть времени проводя с ним наедине. Я вспоминал слова Чапина, его предупреждения, его совет поостеречься, чтобы в какой-нибудь неожиданный момент Тайбитс на меня не напал. Слова его были постоянно у меня на уме, так что жил я в крайне неловком состоянии тревоги и страха. Одним глазом я приглядывал за работой, другим – за своим хозяином. Я решил изо всех сил стараться не давать ему больше поводов для оскорблений: работать еще усерднее, чем прежде (если это возможно), смиренно и терпеливо сносить любые его нападки, за исключением телесных повреждений. Я надеялся тем самым до некоторой степени смягчить его обращение со мной, пока не наступит то благословенное время, когда я вырвусь из его хватки.

На третье утро после моего возвращения Чапин уехал с плантации в Чейнивиль и должен был отсутствовать до самой ночи. Тайбитс в то утро пребывал в одном из его частых припадков хандры и дурного настроения, коим он был подвержен, делаясь еще более неприятным и злобным, чем обычно.

Было около девяти утра, я трудился, зачищая рубанком одно из мельничных крыльев. Тайбитс стоял у верстака, прилаживая рукоять к топорику, которым до того нарезал резьбу на винте.

– Ты недостаточно низко вытесываешь, – сказал он.

– Я иду ровно по линии, – возразил я.

– Ты чертов лжец! – воскликнул он злобно.

– О, хорошо, господин, – мягко проговорил я, – я возьму ниже, если вы так говорите, – и в ту же минуту начал делать то, что он хотел. Однако раньше, чем была снята хотя бы одна стружка, он завопил, утверждая, что теперь я стесываю слишком глубоко – крыло получается чересчур тонким – и что я полностью его испортил. И за этим последовали проклятия и угрозы. Я попытался действовать именно так, как он мне указывал, но ничто не могло удовлетворить этого неразумного человека. В молчании и страхе я стоял у крыла, сжимая в руке рубанок, не зная, что теперь делать, и не осмеливаясь бездельничать. Гнев его становился все более и более яростным, пока, наконец, с громким проклятием – с самым яростным и страшным проклятием, какое мог изрыгнуть только один Тайбитс, – он не схватил топорик с верстака и не метнулся ко мне, клянясь, что раскроит мне голову.

То был миг, когда решалось, жить мне или умереть. Острое, блестящее лезвие топорика сверкало на солнце. Еще мгновение – и оно погрузилось бы в мой мозг, однако в этот миг (как же быстро приходят мысли к человеку в такую страшную минуту) я сделал для себя вывод. Если я буду продолжать стоять на месте, я обречен; если побегу, то десять шансов против одного, что топорик, вылетев из его руки, со смертельной и безошибочной точностью поразит меня в спину. Оставался только один способ действовать. Что было сил я прыгнул Тайбитсу навстречу, и встретив его на полдороге, прежде чем он успел опустить руку и нанести удар, одной рукой я схватил его за предплечье, а другой за горло. Мы стояли, глядя друг другу в лицо. В его глазах я видел жажду убийства. У меня было такое чувство, будто я держу за шею змею, которая только и ждет, пока я хоть немного ослаблю хватку, чтобы обвиться вокруг моего тела, сокрушая его и жаля до смерти. У меня мелькнула мысль крикнуть погромче, полагаясь на то, что чье-то ухо уловит этот звук, – но Чапина на плантации не было; работники ушли в поле; на расстоянии звука или взгляда не было ни единой живой души.

Добрый гений, который до сих пор спасал мою жизнь от рук убийц, в этот миг навел меня на счастливую мысль. Резким и внезапным пинком, который заставил Тайбитса со стоном опуститься на одно колено, я дал себе возможность выпустить его горло, выхватил у него топорик и отбросил прочь так, чтобы он не мог его достать.

Обезумев от ярости и полностью утратив власть над собой, он схватил лежавшую на земле жердь из белого дуба, пяти футов[42] в длину и такую толстую, что он едва смог охватить ее рукой. Вновь он ринулся ко мне, и вновь я встретил его, перехватил поперек туловища и, поскольку из нас двоих я был сильнее, повалил на землю. Из этого положения я завладел жердиной и, подняв ее, тоже отбросил прочь.

Он вновь вскочил и побежал за большим плотницким топором, лежавшим на верстаке. К счастью, широкое лезвие его было придавлено тяжелым брусом, так что Тайбитс не успел вытащить его прежде, чем я прыгнул ему на спину. Прижав его к брусу таким образом, что топор оказался зажат еще надежнее, я попытался, хоть и напрасно, вырвать у него из руки рукоять. В этом положении мы боролись несколько минут.

В моей несчастливой жизни случались часы, и таких было немало, когда размышления о смерти как конце земных печалей – о могиле как месте отдохновения для усталого и измученного тела – были мне приятны. Но все подобные размышления исчезают в минуту смертельной опасности. Ни один человек, обладающий полной жизненной силой, не может невозмутимо бездействовать в присутствии «царя ужасов»[43]. Жизнь дорога каждому живому существу; даже червяк, ползущий по земле, станет за нее сражаться. В тот момент она была дорога и мне, несмотря на то, что я был порабощен и подвергался дурному обращению.

Не сумев отцепить его руку, я снова схватил его за горло, и на сей раз так крепко, что он вскоре сам ее отпустил. Тело его обмякло и расслабилось. Его лицо, прежде белое от ярости, теперь почернело от удушья. Маленькие змеиные глазки, которые так сочились ненавистью, теперь были полны ужаса – два больших белых шара, выкатывающихся из глазниц!

В сердце моем объявился «рыщущий демон», который подбивал меня убить эту гадину в человеческом облике на месте – продолжать сжимать его проклятую глотку до тех пор, пока в нем не прекратится дыхание жизни. Я не осмеливался убить его – но и не осмеливался оставить в живых. Если бы я его убил, платой за это послужила бы моя собственная жизнь. Если бы он выжил, ничто иное, кроме моей жизни, не могло бы удовлетворить его мстительность. Внутренний голос нашептывал мне совет бежать. Сделаться бродягой на болотах, беглецом и бесприютным странником на лике земли – это было предпочтительнее той жизни, которую я вел.

Моя решимость вскоре созрела, и, сбросив Тайбитса с верстака на землю, я перепрыгнул через ближайшую изгородь и помчался через плантацию, минуя рабов, занятых работой в хлопковом поле. Пробежав четверть мили[44], я достиг лесного пастбища и быстро пересек его. Взобравшись на высокую изгородь, я видел хлопковый пресс, большой дом и пространство между ними. Это была удобная позиция – отсюда вся плантация была видна как на ладони. Я увидел, как Тайбитс пересек поле, направляясь к дому, и вошел в него – затем он вышел, неся свое седло, вскочил на лошадь и поскакал прочь.

Я был безутешен – но при этом полон благодарности. Благодарен за то, что моя жизнь спасена, – безутешен и обескуражен перспективой, лежавшей передо мной. Что со мною станется? Кто поддержит меня? Куда мне бежать? О Боже! Ты, который дал мне жизнь и взрастил в груди моей любовь к жизни, который наполнил ее чувствами такими же, как и у других людей, созданий Твоих, не покидай меня. Сжалься над бедным рабом – не дай мне погибнуть. Если Ты не защитишь меня, я потерян – я пропал. Такие мольбы, молчаливые и невысказанные, возносились из самой сокровенной части моего сердца к небесам. Но не было ответного голоса – сладкого, тихого голоса, нисходящего с высот, шепчущего моей душе: «Это Я, не бойся». Казалось, я был покинут Богом – презираемый и ненавидимый людьми.

Примерно через три четверти часа несколько рабов принялись кричать и подавать мне знаки, чтобы я спасался бегством. И действительно, бросив взгляд вверх по течению реки, я увидел Тайбитса и двух его приятелей верхом на лошадях. Они быстро приближались, а за ними по пятам следовала свора псов. Собак было восемь или десять. Хотя до них было еще далеко, я их узнал. Они принадлежали хозяину соседней плантации. Этих гончих используют на Байю-Бёф для охоты за беглыми рабами. Они похожи на бладхаундов, но куда более свирепой породы, чем водятся в северных штатах. Они нападают на негра по приказу своего хозяина и вцепляются в него, как какой-нибудь бульдог вцепляется в четвероногое животное. Громкий лай этих собак нередко слышен на болотах, и тогда все принимаются размышлять вслух, где перехватят беглеца. Точно так же нью-йоркский охотник останавливается, чтобы послушать, как свора гончих бежит с лаем по склонам холмов, пытаясь угадать, в каком именно месте они загонят лису.

Я никогда не слышал, чтобы раб живым ускользнул из Байю-Бёф. Одна из причин этого заключается в том, что у рабов не было возможности научиться плавать, и они неспособны пересечь даже самую незначительную речушку. Во время побега им не остается ничего другого, кроме как пробежать небольшое расстояние до байю, где перед ними возникает неизбежная альтернатива: либо утонуть, либо быть затравленными собаками. Я же в юности учился плавать в чистых реках, которые текут в моей родной местности, пока не стал опытным пловцом, и чувствую себя в водной стихии как дома.

Я стоял на изгороди до тех пор, пока собаки не добрались до хлопкового пресса. Еще одно мгновение – и их долгие, яростные взлаивания объявили, что они взяли мой след. Спрыгнув со своего наблюдательного пункта, я побежал к болоту. Страх придавал мне силы, и я напрягал их, как только мог. Каждые несколько секунд я слышал лай собак. Они нагоняли меня. Каждое новое завывание слышалось ближе и ближе. Я ожидал, что в любое мгновение они кинутся мне на спину и я вот-вот почувствую, как их длинные клыки впиваются в мою плоть. Их было так много, что я не сомневался, что они разорвали бы меня на куски, мгновенно загрызли бы до смерти. Я, задыхаясь, набрал в грудь воздуха – и выдохнул полупроизнесенную, полузадушенную молитву ко Всемогущему: спасти меня, дать мне силы добраться до какой-нибудь широкой, глубокой реки, где я смогу сбить собак со следа или утонуть в ее водах. Вскоре я достиг лощины с густыми зарослями пальметто[45]. Пока я бежал через нее, деревца издавали громкий шелест, однако не столь громкий, чтобы заглушить собачий лай.

Продолжая бежать, насколько можно было судить – на юг, я со временем достиг ручья, вода в котором была чуть выше щиколотки. До собак оставалось в этот момент немногим более пяти род[46]. Я слышал, как они ломятся сквозь заросли пальметто, воздух над всем болотом звенел от их громкого, рьяного лая. Добравшись до воды, я чуть приободрился. Если бы только она была глубже, они потеряли бы мой след, и это позволило бы мне ускользнуть от них. К счастью, пока я бежал по ручью, он становился все глубже и шире: вот вода уже поднялась выше лодыжек, вот она уже на полпути до колена; временами я погружался по пояс, а потом вновь выбирался на более мелкие места. Собаки не успели нагнать меня, пока я не вошел в воду. Они явно растерялись. Теперь их свирепый лай становился все более и более глухим, подтверждая, что я от них удаляюсь. Наконец я остановился, чтобы прислушаться, но долгие громкие завывания вновь усилились в воздухе, подсказывая мне, что я еще не в безопасности. Они пока могли проследить мой путь от одного бочажка к другому, хоть их и задерживала вода. Со временем, к моей великой радости, я добрался до места, где русло ручья становилось широким, и, бросившись в воду, вскоре переплыл его ленивое течение, переправившись на другую сторону. Уж здесь-то собаки точно будут сбиты с толку: течение уносит прочь все следы того легкого, неуловимого запаха, который позволяет чуткой гончей идти по следу жертвы.

После того как я пересек ручей, поверхность вокруг оказалась такой топкой, что я больше не мог бежать. Теперь я оказался в месте, которое, как я узнал впоследствии, называлось «великой топью Пакудри». Здесь росли гигантские деревья – сикоморы[47], амбровое дерево[48], хлопковое дерево и кипарисы. Эти заросли, насколько мне известно, простираются до берегов реки Калкасье. На 30 или 40 миль там нет никаких обитателей, исключая животных: медведей, диких кошек и огромного числа скользких рептилий, которые кишат там повсюду. В сущности, с того момента, как я пересек ручей, и до тех пор, пока не вышел из болота по моем возвращении, эти рептилии окружали меня. Я видел сотни мокасиновых змей. Каждая лужа и яма, каждый ствол поваленного дерева, через который я должен был перебираться или перепрыгивать, так и кишели ими. Они уползали прочь при моем приближении, но порой в спешке я едва не хватался за них руками или чуть не наступал ногой. Это ядовитые змеи, их укус опаснее укуса гремучей змеи. Кроме того, я потерял один башмак, а у второго полностью отвалилась подошва, оставив на моей щиколотке только верх ботинка.

Кроме змей я видел множество аллигаторов, больших и малых, лежавших в воде или на кусках топляка. Шум, который я издавал, как правило, отпугивал их, и они отплывали прочь или ныряли в более глубокие места. Однако порой я выбегал прямо на такое чудовище, не заметив его. В подобных случаях я отпрыгивал назад, после чего огибал хищника по дуге. Аллигатор может сделать довольно стремительный бросок по прямой, но быстро поворачивать не умеет. Если отпрыгнуть в сторону, то ускользнуть от него нетрудно.

Около двух часов дня я в последний раз услышал далекие голоса гончих. Вероятно, они так и не пересекли реку. Мокрый и усталый, но избавленный от чувства неминуемой и мгновенной смертельной опасности, я продолжал двигаться дальше. Теперь я проявлял больше осторожности в отношении змей и аллигаторов, чем во время первой части моего пути. Прежде чем ступить в глинистый бочажок, я тыкал в воду палкой. Если в воде было заметно какое-то движение, я обходил это место, если нет – отваживался пересечь его вброд.

Со временем солнце село, и вечерние сумерки стали постепенно окутывать огромное болото мантией темноты. Я все еще брел вперед, каждое мгновение боясь ощутить ужасный укус мокасиновой змеи или попасть в сокрушающие челюсти потревоженного аллигатора. Страх перед ними теперь почти сравнялся со страхом перед преследовавшими меня гончими. Немного погодя взошла луна, и ее мягкий свет заструился сквозь нависающие ветви, отягощенные длинными прядями висячего мха. Я продолжал двигаться вперед еще долго после полуночи, все это время надеясь, что выйду наконец в какое-нибудь менее глухое и опасное место. Но вода под ногами становилась лишь глубже, и идти становилось все труднее. Я понял, что пройти далеко мне не удастся. К тому же неизвестно, в какие руки я попаду, если сумею добраться до человеческого жилища. Поскольку у меня нет пропуска, любой белый мог арестовать меня и посадить в тюрьму до того момента, пока мой хозяин не докажет право собственности, уплатит пошлину и заберет меня. Я был беглецом, и, если бы мне привелось встретить законопослушного гражданина Луизианы, он счел бы своим долгом перед соседом посадить меня в застенок. Право, трудно было решить, кого мне стоило больше бояться – собак, аллигаторов или людей.

Однако после полуночи мне пришлось остановиться. Воображение не способно представить необычного… очарования этих мест. Все болото звенело от кряканья бесчисленных уток. Со времен сотворения мира, вероятно, нога человеческая ни разу не ступала в эти самые дальние дебри Великой топи. Теперь она уже не была такой зловеще молчаливой – ее дневное безмолвие подавляло. Мое полуночное вторжение пробудило племена пернатых, которые, похоже, населяли болото сотнями тысяч. И их говорливые горлышки издавали такие многочисленные звуки, и раздавалось хлопанье бесчисленных крыльев. И такое громкое хлюпанье по воде разносилось повсюду вокруг меня, что я не просто перепугался, я был в ужасе. Все летучие твари и все ползучие гады земные, казалось, собрались вместе на этом клочке земли с целью наполнить его шумом и смятением. Не только человеческие обиталища – не только перенаселенные людьми города являют собой зрелища и звуки жизни. Самые дикие уголки земли тоже полны ею. Даже в сердце этого злосчастного болота Бог устроил дом и убежище для миллионов живых созданий.

Луна уже поднялась над деревьями, когда я решил приступить к новому плану. Прежде я старался идти, направляясь, насколько возможно, на юг. Теперь же, развернувшись, я пошел на северо-запад, стремясь дойти до сосновых лесов неподалеку от дома хозяина Форда. Я считал, что буду в сравнительной безопасности, оказавшись под сенью его защиты.

Одежда моя была изорвана в лохмотья, руки, лицо и тело покрыты царапинами и ссадинами, полученными от острых сучьев упавших деревьев и в результате перелезания через заросли, кучи хвороста и топляка. В моих босых ступнях засело множество шипов. Я был весь покрыт слизью и грязью и зеленой тиной, скопившейся на поверхности мертвой воды, в которую я множество раз погружался по шею за эти день и ночь. Час за часом, начиная уже по-настоящему уставать, я продолжал брести, направляясь на северо-запад. Вода постепенно становилась не такой глубокой, а земля под моими ногами обретала твердость. Наконец я достиг Пакудри, того же самого широкого байю, который я переплыл, устремляясь прочь. Я вновь переплыл его и вскоре после этого, как мне показалось, услышал крик петуха. Но звук был слаб и вполне мог быть обманом слуха. Вода все мелела под моими стопами. Теперь болота остались позади. Я шел по твердой земле, постепенно поднимавшейся к равнине, и понял, что оказался уже где-то в «Великих Сосновых Лесах».

Когда забрезжило утро, я вышел на открытую местность – своего рода небольшую плантацию, – но ее я никогда прежде не видел. На опушке я наткнулся на двух мужчин, раба и его молодого хозяина, занятых ловлей диких свиней. Белый, как я знал, непременно потребует мой пропуск, а поскольку я не смогу ему таковой предоставить, предъявит на меня права собственности. Я слишком устал, чтобы вновь бежать, и слишком отчаялся, чтобы подчиняться, и поэтому избрал линию поведения, которая оказалась вполне успешной. Изобразив на лице свирепое выражение, я пошел прямо на него, неотрывно глядя ему в глаза. Когда я приблизился, он подался назад с встревоженным видом. Было ясно, что он сильно испугался. Наверно, он видел во мне некоего инфернального гоблина, только что восставшего из глубин трясины.

– Где живет Уильям Форд? – вопросил я отнюдь не мягким тоном.

– Он живет в семи милях отсюда, – был ответ.

– Какая дорога ведет к нему? – вновь спросил я, стараясь выглядеть еще свирепее, нежели прежде.

– Видишь сосны вон там? – спросил он в ответ, указывая на две сосны на расстоянии мили, которые значительно возвышались над другими, подобно паре высоких часовых, надзирающих за обширным лесным пространством.

– Вижу, – ответил я.

– У подножия этих сосен, – продолжал он, – пролегает Техасская дорога. Поверни налево, и она приведет тебя к Уильяму Форду.

Без дальнейших разговоров я устремился вперед, оставляя его, вне всякого сомнения, радоваться тому, что расстояние между нами увеличивается. Добравшись до Техасской дороги, я повернул налево, как и было сказано, и вскоре миновал огромный костер, сложенный из целых древесных стволов. Я пошел было к нему, думая, что смогу просушить одежду. Но серость утренних сумерек быстро светлела, и кто-нибудь из проходящих мимо белых мог заметить меня. Кроме того, начинавшаяся жара уже заставляла меня клевать носом; поэтому, не медля более, я продолжил свой путь и наконец к восьми часам утра добрался до дома мистера Форда.

Никого из рабов в хижинах не было, все они были заняты работой. Взойдя на веранду, я постучался в дверь, которую вскоре открыла госпожа Форд. Внешность моя настолько изменилась – я был в столь мрачном и печальном состоянии, – что она меня не узнала. Когда я спросил, дома ли господин Форд, этот добрый человек явился на пороге, не успел я еще договорить свой вопрос. Я поведал ему о своем бегстве и обо всех подробностях, с ним связанных. Он выслушал меня внимательно, и, когда я окончил рассказ, заговорил со мною мягко и сочувственно и, отведя меня в кухню, позвал Джона и велел ему приготовить мне поесть. Во рту у меня не было ни маковой росинки с утра прошлого дня.

Когда Джон поставил передо мной миску, вышла мадам с кувшином молока и множеством маленьких лакомств, какими редко случается побаловаться рабам. Я был голоден и устал, но ни пища, ни отдых не доставляли мне и вполовину такого удовольствия, как их благословенные голоса, в которых звучала доброта и утешение. Они были как те самые масло и вино, которыми добрый самаритянин из «Великих Сосновых Лесов» был готов умастить израненный дух раба, пришедшего к нему полуодетым и полумертвым.

Они оставили меня в хижине, чтобы я мог немного отдохнуть. Благословенный сон. Он равно посещает всех, нисходя, как роса небесная, на невольников и свободных. Вскоре он угнездился на моей груди, отгоняя прочь тревоги, теснившие ее, и унося меня в то сумеречное пространство, где я вновь видел лица и слышал голоса моих детей. Они, увы, уже покоились в объятиях того иного сна, от которого не восстали бы никогда (хоть в часы бодрствования я и знал, что это не так).

Глава XI

Хозяйкин сад – Рубиновые и золотые плоды – Апельсиновые и гранатовые деревья – Возвращение в Байю-Бёф – Замечания хозяина Форда в пути – Встреча с Тайбитсом – Его рассказ о погоне – Форд порицает его жестокость – Прибытие на плантацию – Изумление рабов при виде меня – Предвидят порку – Веселье Кентукки Джона – Мистер Элдрет, плантатор – Сэм, невольник Элдрета – Путь в «Большую Тростниковую Чащу» – Легенда о «поле Саттона» – Лесные деревья – Мошкара и москиты – Прибытие в «Большой Тростник» чернокожих женщин – Женщины-лесорубы – Внезапное появление Тайбитса – Его подстрекательское обращение – Невольничий пропуск – Визит на Байю-Бёф – Южное гостеприимство – Кончина Элизы – Продан Эдвину Эппсу

После долгого сна я проснулся далеко за полдень, отдохнувший, но весь больной и одеревенелый. Вошла Салли и заговорила со мною, пока Джон готовил мне обед. Салли, как и я, оказалась в большой беде: один из ее детишек заболел, и она опасалась, что он не выживет. Пообедав, немного походив по вырубке, зайдя в хижину Салли и взглянув на больного ребенка, я пошел в сад, принадлежавший мадам. Хотя уже наступила та пора года, когда в более суровом климате умолкают голоса птиц и деревья лишаются своего былого летнего великолепия, здесь цвели буйным цветом все виды роз и длинные, роскошные виноградные лозы взбирались по рамам. Алые и золотые плоды висели, полускрытые молодыми и отцветающими соцветиями персиковых, апельсиновых, сливовых и гранатовых деревьев; ибо в этих краях, где почти постоянно тепло, листья опадают, а новые почки раскрываются цветами круглый год.

Я питал самые благодарные чувства к господину и госпоже Форд и, желая в какой-то мере отплатить за их доброту, начал подрезать лозы, а после принялся выпалывать сорняки из травы, окружавшей апельсиновые и гранатовые деревья. Последние вырастают высотой до 8 или 10 футов[49], а сами гранаты обладают чудесным привкусом земляники. Апельсины, персики, сливы и множество других плодов – обычные уроженцы богатой, теплой почвы Авойеля; но яблоко – самый обычный фрукт в более холодных землях – здесь встретишь редко.

Через некоторое время из дома вышла госпожа Форд и сказала, что мое поведение достойно похвалы, но я пока не в том состоянии, чтобы трудиться, и могу отдохнуть до тех пор, пока хозяин не поедет на Байю-Бёф, что случится не сегодня, а может быть, даже и не завтра. Я сказал ей, что действительно чувствую я себя неважно и все конечности у меня плохо гнутся, а ноги болят, поскольку они все изодраны занозами и шипами. Однако такое упражнение мне совсем не повредит, и для меня большое удовольствие – поработать на добрую хозяйку. После этого она вернулась в большой дом, и еще три дня я усердно трудился в саду, расчищая дорожки, пропалывая клумбы и выдергивая дикие травы под жасминовыми кустами, которые мягкая и великодушная рука моей защитницы научила карабкаться по стенам.

На четвертое утро, когда я набрался сил и начал выздоравливать, хозяин Форд велел мне готовиться сопровождать его на Байю-Бёф. В поместье была лишь одна лошадь под седло, все прочие животные вместе с мулами были отосланы на плантацию. Я сказал, что вполне могу идти пешком, и, попрощавшись с Салли и Джоном, покинул поместье, держась за стремя его лошади.

Этот маленький рай в «Великих Сосновых Лесах» был оазисом в пустыне, к которому с любовью обращалось мое сердце на протяжении многих лет неволи. Ныне я покидал его с сожалениями и печалью. Однако чувства эти были не столь всепоглощающими, как если бы я знал, что больше никогда сюда не вернусь.

Хозяин Форд время от времени предлагал мне сесть на лошадь и проехать некоторое расстояние верхом, чтобы дать отдых ногам; но я отказывался, говоря, что не устал и что лучше я пойду пешком, чем он. По дороге он наговорил мне немало добрых и ободряющих слов и ехал медленно, чтобы я мог от него не отставать. Милосердие Божие было явлено, объявил он, в моем чудесном спасении из трясины. Как пророк Даниил вышел невредим из логова львов, как Иона был спасен из чрева кита, так и я был избавлен от зла Всемогущим. Он расспрашивал меня о моих страхах и чувствах, которые я пережил в тот день и ту ночь, о том, возникало ли у меня в какой-либо момент желание молиться. Я чувствовал себя покинутым всем миром, ответил я ему, но все равно молился непрестанно. В такие минуты, ответил он, сердце человека инстинктивно обращается к Создателю. В процветании своем, когда ничто его не ранит и не внушает страх, человек не помнит о Боге и готов бросить ему вызов; но когда он оказывается посреди опасностей, отрезанный от всякой человеческой помощи, когда зев могилы разверзается перед ним – тогда, в эту годину испытаний, насмешник и неверующий обращается к Богу за помощью, чувствуя, что нет иной надежды, иного прибежища, иного спасения, кроме как под Его покровительственной рукой.

Так этот доброжелательный человек говорил со мною о жизни нынешней и о жизни грядущей; о доброте и силе Божией, о тленности земных вещей, пока мы путешествовали по безлюдной дороге к Байю-Бёф.

Когда до плантации оставалось около пяти миль, мы заметили вдалеке всадника, галопом скакавшего к нам. Он приблизился, и я увидел, что это Тайбитс. Он бросил на меня быстрый взгляд, но не сказал ни слова и, поворотив коня, поехал бок о бок с Фордом. Я молча поспешал за лошадьми, прислушиваясь к их разговору. Форд сообщил ему о моем приходе в «Сосновые Леса» тремя днями ранее, о печальном состоянии, в котором я пребывал, и о трудностях и опасностях, с которыми я столкнулся.

– Ну, скажу я вам, – воскликнул Тайбитс, не давая воли обычному для него сквернословию в присутствии Форда, – я никогда прежде не видел, чтобы кто-то так улепетывал. Я поставлю на него сотню долларов против любого ниггера в Луизиане. Я посулил Джону Дэвиду Чейни 25 долларов за его поимку, живым или мертвым, но этот ниггер оставил с носом его собак. Не так-то уж и хороши эти псы, в конце-то концов. Гончие Данвуди поймали бы его прежде, чем он добрался до пальметто. Собаки почему-то сбились со следа, и нам пришлось отказаться от погони. Мы гнали лошадей, сколько могли, а потом шли за ним пешком, пока вода не поднялась на три фута. Парни сказали, что он наверняка утоп. Признаюсь, мне позарез хотелось его пристрелить. Я объездил байю вдоль и поперек, но у меня не было особой надежды поймать его – думал, он наверняка помер. Однако горазд же он бегать – ну и ниггер!

Так и продолжал Тайбитс, описывая, как он обыскивал болота, с какой удивительной прытью мчался я перед гончими, а когда он окончил свой рассказ, хозяин Форд ответил ему, что я всегда был для него послушным и верным слугой; что ему жаль, что между нами случилась такая ссора; что, по словам Платта, он подвергался бесчеловечному отношению и что Тайбитс сам виноват. Грозить рабам топорами – это позор, и такого нельзя допускать, заметил он.

– Негоже так обращаться с ними, да еще когда их только-только привезли в эти края. Пойдут скверные слухи, и все они разбегутся в разные стороны. В болотах будет полно беглых рабов. Доброе отношение гораздо легче поможет обуздать их и сделать послушными, нежели применение оружия. Ни один плантатор на байю не должен одобрительно смотреть на такую бесчеловечность. Поступать так не в наших интересах. Совершенно очевидно, мистер Тайбитс, что вы с Платтом не уживетесь. Он вам не нравится, и вы не задумываясь его убьете, а он, зная это, снова сбежит от вас из страха за свою жизнь. Так вот, Тайбитс, вы должны продать его или, по крайней мере, сдать внаем. Если вы так не сделаете, я приму меры, чтобы он перестал быть вашей собственностью.

В таком духе Форд увещевал его весь оставшийся путь. Я не раскрывал рта. Когда мы добрались до плантации, они вошли в большой дом, а я ретировался в хижину Элизы. Рабы были поражены, увидев меня там, когда вернулись с поля, поскольку полагали, что я утонул. В тот вечер они снова собрались вокруг хижины, чтобы послушать историю моих приключений. Они были совершенно уверены, что меня высекут и что наказание будет суровым, ибо было хорошо известно, что за побег полагается пять сотен плетей.

– Бедняга, – промолвила Элиза, беря меня за руку, – уж лучше бы ты утонул. У тебя жестокий хозяин, и он, боюсь, все равно тебя убьет.

Лоусон предположил, что, возможно, исполнять наказание назначат надсмотрщика Чапина и оно будет не таким суровым. А Мэри, Рейчел, Бристоль и другие надеялись, что это будет хозяин Форд, тогда вообще обойдется без порки. Все они жалели меня, и пытались утешить, и глубоко печалились в ожидании наказания, которое предстояло мне. Один только Кентукки Джон хохотал от души. Его громкий гогот наполнял хижину, а сам он держался за бока, чтобы не лопнуть от смеха. И причиной его шумного веселья был рассказ о том, как я обвел вокруг пальца гончих. Ему каким-то образом удавалось видеть все это в комическом свете.

– Моя знать, что они его не поймать, когда он бежать через плантацию. О, Богом клянусь, этот Платт взять ноги в руки, так? Когда эти псы понять, где он есть, его уже там нет – гав, гав, гав! О, Господь всемогущий! – и Кентукки Джон снова разражался громогласным хохотом.

Ранним утром Тайбитс уехал с плантации. Незадолго до полудня, когда я проходил мимо хлопкоочистительного амбара, ко мне подошел высокий, красивый мужчина и спросил, не я ли «бой» Тайбитса, – это юношеское прозвание применялось без разбору ко всем рабам, даже если им перевалило за сорок лет. Я снял шляпу и ответил, что так и есть.

– Хотел бы ты поработать на меня? – осведомился он.

– О, конечно, хотел бы, очень хотел бы, – проговорил я, вдохновленный внезапной надеждой избавиться от Тайбитса.

– Ты работал под началом Майерса у Питера Таннера, не так ли?

Я ответил, что так и есть, присовокупив к ответу несколько лестных замечаний, которые Майерс некогда отпускал в мой адрес.

– Ну, что ж, бой, – проговорил он, – я нанял тебя у твоего хозяина, чтобы ты поработал на меня в поместье «Большая Тростниковая Чаща», в 38 милях[50] отсюда вниз по Ред-Ривер.

Этим человеком оказался мистер Элдрет, который жил на том же берегу байю, что и Форд, только ниже по течению. Я должен был ехать вместе с ним на его плантацию. И с утра мы вместе с его рабом Сэмом и телегой, груженной провизией и запряженной четырьмя мулами, отправились туда, а Элдрет и Майерс поехали вперед верхами. Этот Сэм был уроженцем Чарльстона, где у него остались мать, брат и сестры. Он «признавал» (это слово популярно среди местных чернокожих и белых), что Тайбитс злой человек, и надеялся, как искренне уповал и я, что его хозяин Элдрет меня выкупит. Мы спустились вниз по южному берегу реки, переправившись через нее напротив плантации Кэри; оттуда держали путь к Хафф-Пауэр, миновав который вышли на дорогу Байю-Руж, идущую вдоль Ред-Ривер. Мы пересекли болото Байю-Руж и, свернув с большой дороги, прямо перед закатом вступили в «Большую Тростниковую Чащу». Мы шли нехоженой тропой, ширины которой едва хватало, чтобы пропустить телегу. Здешний тростник, высокий, как тот, что используют для удилищ, рос здесь со всей возможной густотой. В его зарослях на расстоянии в один род[51] уже нельзя было увидеть человека. Тропы, проложенные дикими животными, разбегались сквозь эту чащу в разных направлениях – здесь в изобилии водятся медведи и американские тигры[52], а везде, где есть водоемы со стоячей водой, полно аллигаторов.

Мы продолжали наш одинокий путь через «Большой Тростник» на протяжении нескольких миль, а потом вышли на расчищенный участок, известный под названием «поле Саттона». Много лет назад человек по имени Саттон пробрался в дикие заросли тростника и обосновался в этом безлюдном месте. Легенда гласит, что он был беглецом, но спасался не от рабского труда, а от правосудия. Здесь он жил в одиночестве – отшельник и пленник болот, – своими собственными руками засевая пашню и собирая урожай. Однажды налет индейцев нарушил его уединение, и после кровавой битвы они одолели и растерзали его. На целые мили в округе, и в невольничьих жилищах, и на верандах «больших домов», где белые дети слушают суеверные побасенки, рассказывают, что это место – самое сердце «Большого Тростника» – населено призраками. На протяжении четверти века человеческие голоса редко нарушали молчание этой вырубки. Буйные и злостные сорняки оплели некогда возделанное поле – змеи грелись на пороге полурассыпавшейся хижины. Воистину то была мрачная картина запустения.

Миновав «поле Саттона», мы последовали по недавно прорубленной дороге еще на две мили дальше, и тут дорога закончилась. Теперь мы достигли диких земель, принадлежавших мистеру Элдрету, где он хотел расчистить обширную плантацию. Следующим утром, вооруженные ножами для рубки тростника, мы приступили к работе и расчистили достаточное пространство, чтобы можно было возвести две хижины – одну для Майерса и Элдрета, другую для Сэма, меня и рабов, которые должны были к нам присоединиться. Теперь мы находились среди гигантских деревьев, чьи широко раскинувшиеся кроны почти скрывали от нас свет солнца. Пространство между стволами представляло собой непроходимую тростниковую чащу. К тростнику там и сям примешивались одинокие пальметто.

Лавр и сикомора, дуб и кипарис достигают здесь невероятной высоты, питаемые плодородной почвой низин, обрамляющих Ред-Ривер. Более того, с каждого дерева свисают длинные, широкие плети мха, представляя непривычному взору поразительное и необыкновенное зрелище. Этот мох в больших количествах отсылают на Север, где используют в промышленных целях.

Мы пилили дубы, расщепляли их на брусья и возводили из них временные хижины. Крышу крыли широкими листьями пальметто, которые представляют собой превосходную замену дранки, пока не рассыпаются.

Самым неприятным из всего, с чем я здесь столкнулся, были мелкие мошки, гнус и москиты. Они так и роились в воздухе. Они проникали во все отверстия – в уши, в нос, в глаза и рот. Они впивались под кожу. Их невозможно было ни стряхнуть, ни отогнать. Право, казалось, что они вот-вот пожрут нас – унесут прочь себе на прокорм в своих маленьких, причиняющих невыносимые мучения хоботках.

Более одинокое или неприятное место, чем центр «Большой Тростниковой Чащи», трудно себе представить, однако для меня она была раем по сравнению с любым другим местом в компании хозяина Тайбитса. Я усердно трудился и часто уставал до изнеможения, но по ночам мог спокойно улечься спать, а по утрам просыпался без страха.

Спустя две недели с плантации Элдрета явились четыре чернокожие девушки – Шарлотта, Фанни, Крезия и Нелли. Все они были высокорослые и плотного сложения. Им выдали топоры и отослали вместе со мной и Сэмом рубить деревья. Они оказались превосходными рубщицами, и даже самые большие дубы или сикоморы недолго стояли, прежде чем рухнуть под их сильными и меткими ударами. Даже в складировании стволов они могли потягаться с любым мужчиной. В лесах Юга дровосеками бывают как мужчины, так и женщины. В сущности, в местности Байю-Бёф они исполняют любые работы, которые требуются на плантациях. Они пашут, боронят, управляют повозками, расчищают девственные земли, строят дороги и так далее. Некоторые плантаторы, владеющие большими хлопковыми и сахарными плантациями, не признают никаких иных работников, кроме рабынь. Среди них и Джим Бернс, живущий на северном берегу реки, напротив плантации Джона Фогамана.

Когда мы прибыли на место, Элдрет пообещал мне, что если я буду хорошо работать, то через четыре недели смогу пойти навестить своих друзей на плантации Форда. На пятую неделю субботним вечером я напомнил ему об этом обещании. Всем сердцем я желал его исполнения. И ответ Элдрета наполнил меня трепетом удовольствия: я должен был вернуться вовремя, чтобы приступить к работе утром во вторник.

Пока я тешился предвкушением приятной встречи со своими старыми друзьями, внезапно среди нас объявился ненавистный Тайбитс. Он спросил, поладили ли Майерс и Платт, и услышал в ответ, что поладили они славно и что утром Платт собирается на плантацию Форда повидаться с друзьями.

– Хо-хо! – ухмыльнулся Тайбитс, – оно того не стоит. Этот ниггер слишком много о себе возомнил. Никуда он не пойдет.

Но Элдрет настаивал, что я трудился верой и правдой – что он дал мне слово, и что при таких обстоятельствах не следует меня разочаровывать. После этого они, поскольку уже смеркалось, удалились в одну хижину, а я ушел в другую. Я никак не мог отказаться от мысли пойти в гости; это было бы для меня ужасным разочарованием. Перед наступлением утра я решился, если Элдрет не будет возражать, пойти – пусть на свой страх и риск. На рассвете я уже был у его порога в ожидании пропуска, с одеялом, скатанным в узелок и висевшим на палке, которую я перебросил через плечо. Спустя некоторое время из хижины вышел Тайбитс в одном из своих неприятнейших настроений, умылся, подошел к пеньку, торчавшему поблизости, уселся на него и о чем-то глубоко задумался. Простояв так довольно долго, побуждаемый внезапным нетерпением, я пошел было прочь.

– Ты что, собрался идти без пропуска? – окликнул он меня.

– Да, господин, так я думал, – ответил я.

– И как же, ты думаешь, ты туда попадешь? – осведомился он.

– Не знаю, – вот и весь ответ, который я ему дал.

– Тебя поймают и посадят в тюрьму, где тебе самое место, не успеешь ты и полдороги пройти, – добавил он, возвращаясь в хижину. Вскоре он вышел оттуда с пропуском в руке и, обозвав меня «проклятым ниггером, который заслуживает сотни плетей», швырнул бумажку на землю. Я подобрал ее и поспешил убраться оттуда.

Раба, пойманного за пределами хозяйской плантации без пропуска, мог схватить и отхлестать кнутом любой встреченный им белый. На полученном мной пропуске была указана дата и написан следующий текст:

«Платту разрешено пойти на плантацию Форда, на Байю-Бёф, и вернуться к утру вторника.

Джон Тайбитс».

Это обычная форма пропуска. По дороге немало людей требовали его у меня, читали и отдавали обратно. Причем те, кто имел внешность джентльменов, чье платье указывало на состоятельность, часто вообще не обращали на меня внимания. Но какой-нибудь оборвыш, явный бездельник и бродяга, никогда не упускал возможности окликнуть меня, рассмотреть и изучить в самой тщательной манере. Ловля беглецов нередко бывает прибыльным бизнесом. Если после публикации объявления о поимке беглого не находится владелец, такого невольника можно продать тому, кто даст наибольшую цену; нашедшему невольника полагается некоторая плата за его услуги в любом случае, даже если хозяин объявился. Вот поэтому «злобный белый» (прозвище бродяг такого разряда) считает Божьим благословением встречу с никому не известным негром без пропуска.

В той части штата, где я оказался, не существует придорожных гостиниц. У меня не было ни гроша денег, я не нес с собой никакой провизии в своем путешествии от «Большого Тростника» до Байю-Бёф. Тем не менее, имея пропуск, раб никогда не будет страдать ни от голода, ни от жажды. Нужно лишь предъявить его хозяину или надсмотрщику плантации и изложить свои нужды, и тот пошлет на кухню и обеспечит просителя пищей или кровом, в зависимости от того, что потребуется. Путник останавливается в любом доме и требует себе трапезы с той же свободой, как если бы это была общественная таверна. Таков обычай этих мест. При всех недостатках обитателей района Ред-Ривер и прилегающих к ней байю во внутренней части Луизианы в гостеприимстве им никак не откажешь.

Я прибыл на плантацию Форда к концу дня и провел вечер в хижине Элизы вместе с Лоусоном, Рейчел и другими своими знакомыми. Когда мы покинули Вашингтон, Элиза была полненькой и округлой женщиной. У нее была гордая осанка, и в своих шелках и украшениях она являла собой истинную картину грациозной силы и элегантности. Теперь же она стала лишь бледной тенью себя прежней. Лицо ее исхудало до прозрачности, а некогда стройное и деятельное тело ссутулилось, словно неся на себе бремя сотни прожитых лет. Усевшись на корточки на пол хижины, одетая в грубые одеяния рабыни, она так изменилась, что старый Элиша Берри не узнал бы мать своего ребенка. Больше я ее никогда не видел. Поскольку она стала бесполезна для работы в хлопковом поле, ее обменяли за какой-то пустяк некоему человеку, жившему неподалеку от плантации Питера Комптона. Скорбь безжалостно глодала сердце Элизы, пока силы ее не иссякли; и за это последний хозяин, как говорят, совершенно безжалостно порол ее и всячески унижал. Но кнутом он не мог ни вернуть ей былой задор ее юности, ни выпрямить в полный рост ее сутулившееся тело, сделав его таким, каким оно было, когда ее окружали дети, а впереди на пути сиял свет свободы.

Я узнал подробности ее отбытия в иной мир от одного из рабов Комптона, который пришел на Ред-Ривер к байю, чтобы помочь мадам Таннер в «горячее времечко». Под конец, сказывали, она стала совершенно беспомощной, несколько недель пролежала на земляном полу в покосившейся хижине и была в полной зависимости от милосердия других невольников, время от времени приносивших ей чашку воды или немного еды. Ее хозяин не стал «вышибать ей мозги», как иногда делают, чтобы из милосердия положить конец страданиям животного, но оставил ее без пищи и без защиты – бросил угасать, ожидая, пока жизнь, полная боли и несчастий, не прекратится в ней сама собой. Однажды вечером, когда работники вернулись с поля, они обнаружили ее мертвой. Днем Ангел Божий, который ходит невидимый по земле, собирая свой урожай готовых отбыть душ, молчаливо вошел в хижину умирающей женщины и забрал ее оттуда. Наконец-то она стала свободной.

На следующий день, скатав свое одеяло, я пустился в обратный путь к «Большому Тростнику». После того как я прошел пять миль, в местечке, именуемом Хафф-Пауэр, на дороге меня встретил вездесущий Тайбитс. Он поинтересовался, почему я возвращаюсь так рано, и когда я сообщил ему, что боялся не успеть вовремя, сказал, что мне нет нужды идти далее следующей плантации, поскольку в тот день он продал меня Эдвину Эппсу. Мы дошли до двора, где и встретились с вышеупомянутым джентльменом, который внимательно изучил меня и задал мне обычные вопросы, которые всегда задают покупатели. Будучи доставлен таким образом к своему новому владельцу, я получил место в хижине и в то же время наказ сделать себе мотыгу и рукоять для топора.

Отныне я больше не был собственностью Тайбитса – его псом, его животным, страшившимся его гнева и жестокости день и ночь; и кем бы и чем бы ни оказался мой новый хозяин, я, уж конечно, не стал бы жалеть о перемене. Так что объявление о моей продаже было для меня хорошей новостью, и со вздохом облегчения я впервые уселся на землю в своем новом обиталище.

Вскоре после этого Тайбитс исчез из этой части страны. Впоследствии однажды – и только однажды – я мельком видел его. Это случилось за много миль от Байю-Бёф. Он сидел на пороге винной лавки низкого пошиба. Я проходил в то время вместе с партией рабов через приход Сент-Мэри.

Глава XII

Личность и внешность Эппса – Эппс, пьяный и трезвый – Выращивание хлопка – Вспашка и подготовка земли – Посевная – О мотыжении, сборе хлопка и обращении с неопытными работниками – Различия между сборщиками хлопка – Талантливая Пэтси – Распределение задач по способностям – Красота хлопкового поля – Рабский труд – Страх приближения к хлопковому амбару, где взвешивают собранный хлопок – «Задания» – Жизнь в хижинах – Зерновая мельница – Способы применения тыкв – Боязнь проспать – Вечный страх невольника – Способ взращивания кукурузы – Сладкий картофель – Плодородие почвы – Жирующие свиньи – Как запасают бекон – Выращивание крупного рогатого скота – Стрелковые состязания – Плоды, цветы и зелень

Эдвин Эппс, о котором многое будет сказано в оставшейся части этой истории, – крупный, плотный, тяжелый мужчина со светлыми волосами, высокими скулами и римским носом выдающихся пропорций. У него голубые глаза, светлый цвет кожи, и, должен сказать, росту в нем полных шесть футов[53]. Лицу его свойственно проницательное, пытливое выражение прожженного плута. Его манеры отвратительны и грубы, а его речь предоставляет скорое и безошибочное свидетельство того, что он никогда не наслаждался преимуществами образования. Он имеет наклонность изрекать самые подстрекательские вещи, в этом отношении превосходя даже старину Питера Таннера. В те дни, когда я только стал его собственностью, Эдвин Эппс пристрастился к бутылке, и его возлияния порой длились до двух недель. Однако в последнее время он пересмотрел свои привычки, и, когда я расставался с ним, он был самым строгим образчиком воздержанности, какой только можно найти на Байю-Бёф.

Будучи «навеселе», хозяин Эппс превращался в задиристого, вспыльчивого, шумного человека. При этом его любимым развлечением было плясать со своими «ниггерами» или же гонять их по всему двору длинным кнутом, просто из удовольствия слышать, как они вопят, когда огромные рубцы вспыхивают на их спинах. Когда же он бывал трезв, то становился молчалив, сдержан и хитер. И тогда не лупил нас без разбору, как во времена запоев, но со свойственной ему ловкостью и сноровкой посылал кончик своего сыромятного кнута точно в самые чувствительные части тела отлынивающего раба.

В молодые годы он был погонщиком и надсмотрщиком, но в ту пору распоряжался плантацией на Байю-Хафф-Пауэр, в двух с половиной милях от Холмсвиля, в восемнадцати – от Марксвиля и в двенадцати – от Чейнивиля. Эта плантация принадлежала Джозефу Робертсу, дяде его жены, а Эппс взял ее в аренду. Главным его делом было выращивание хлопка, и поскольку некоторые читатели этой книги, возможно, никогда не видывали хлопкового поля, описание способа его выращивания придется к месту.

Землю готовят, проводя борозды, или гребни, с помощью плуга – это называется обратным бороздованием. Для вспашки используют волов и мулов. Женщины пашут не реже мужчин, а еще кормят и чистят лошадей, заботятся об упряжках и во всех отношениях выполняют полевые и конюшенные работы точно так же, как пахари Севера.

Эти борозды, или гребни, имеют шесть футов в ширину[54] – от одной водяной борозды до другой. Затем запрягают одного мула в плуг и проходят по верху гребня или центру ряда, проводя борозду, куда девушка обычно сыплет семена, которые несет в мешке, подвешенном на шею. Позади нее идет мул с бороной, засыпающей семена землей. Таким образом при посеве ряда хлопкового поля заняты два мула, три раба, плуг и борона. Хлопок сеют в марте и апреле. Кукурузу сажают в феврале. Если нет холодных дождей, хлопчатник, как правило, проклевывается в течение недели. После появления первых всходов через восемь или десять дней начинается первое мотыжение почвы, отчасти тоже с помощью плуга и мула. Плуг проводят как можно ближе к росткам хлопчатника с обеих сторон, отбрасывая борозду прочь от него. Рабы идут следом со своими мотыгами, подсекая сорную траву и прореживая хлопчатник – оставляя холмики на расстоянии двух с половиной футов[55] друг от друга. Еще через две недели начинается второе мотыжение. На этот раз вал борозды отбрасывают по направлению к растениям[56]. Теперь на каждом холмике оставляют лишь один стебель – самый крупный. Еще через две недели мотыжат в третий раз, подбрасывая разрыхленную землю к хлопчатнику и уничтожая всю сорную траву между рядами. Примерно первого июля, когда растения хлопчатника достигают высоты в один фут или около того, поле мотыжат в четвертый и последний раз. Теперь плугом обрабатывают все пространство между рядами, оставляя в центре глубокую борозду для воды. Во время всего процесса мотыжения надсмотрщик или погонщик следует за рабами верхом с кнутом в руке. Самый быстрый мотыжник берет на себя первый ряд. Обычно он движется примерно немного впереди своих спутников. Если один из них обгоняет его, он получает удар кнутом. Если один из них замешкается или позволит себе немного отдышаться, он тоже получает удар кнутом. В сущности, кнут не знает отдыха от рассвета до заката, весь день.

Сезон мотыжения таким образом продолжается с апреля до июля, и не успеют одни полевые работы закончиться, как подступают другие. Во второй половине августа начинается сезон сбора хлопка. В это время каждому рабу выдают мешок. К мешку прикреплена лямка, которую перебрасывают через шею, и горловина мешка приходится на уровне груди, а его дно почти достигает земли. Кроме того, каждому работнику выдают большую корзину, объемом в два барреля[57]. Она нужна для того, чтобы складывать хлопок, когда мешок наполнится. Корзины выносят на поле и ставят в начале рядов.

Когда новичка, непривычного к этому делу, впервые посылают в поле, кнут так и гуляет по его спине, заставляя в этот день собирать настолько быстро, насколько это в его силах. Вечером хлопок взвешивают, чтобы определить, насколько он способный сборщик. В каждый последующий вечер он обязан приносить тот же вес. Если веса не хватает, это считается свидетельством того, что он отлынивал, и наказанием служит большее или меньшее число плетей.

Обычное дневное задание составляет две сотни фунтов хлопка[58]. Раба, который привычен к сбору, наказывают, если он приносит меньшее количество. Среди рабов существует огромная разница в отношении труда такого рода. Некоторые из них, кажется, имеют к нему врожденный талант или особую прыткость, которая дает им возможность собирать хлопок с большой быстротой и обеими руками, в то время как другие, несмотря на опыт и трудолюбие, совершенно неспособны дотянуть до обычного стандарта. Таких работников забирают с хлопкового поля и занимают другими делами. Пэтси, о которой я позднее еще расскажу, была известна как самая замечательная сборщица хлопка на Байю-Бёф. Она собирала его обеими руками и с такой удивительной сноровкой, что пять сотен фунтов[59] в день были для нее не редкостью.

Таким образом, каждый получает задание в соответствии со своими способностями, однако никто не должен приносить меньше, чем 200 фунтов хлопка. Я, поскольку всегда был неумел и неловок в этом деле, удовлетворил бы моего хозяина, принося это количество, а вот Пэтси непременно получила бы порку, если бы не принесла в два раза больше.

Хлопчатник достигает 5–7 футов[60] в высоту, на каждом стебле имеется огромное количество веточек, торчащих во все стороны, и они переплетаются друг с другом над водяной бороздой. Мало найдется зрелищ столь приятных глазу, как обширное хлопковое поле в полном цвету. Его вид рождает ощущение чистоты, точно безупречная равнина белого свежевыпавшего снега.

Иногда раб обирает одну сторону ряда и возвращается по другой, но чаще по одному рабу приходится на каждую сторону, и они собирают все цветущие коробочки, оставляя нераскрытые для последующего сбора. Когда мешок наполняется, его опорожняют в корзину и утаптывают. Необходимо быть крайне осторожным, когда в первый раз идешь по полю, чтобы не обламывать веточки со стебля. На сломанной ветке хлопок больше не расцветет. Эппс никогда не упускал случая применить самое суровое наказание к несчастному рабу, который по небрежности или случайности был хоть в какой-то степени повинен в этой оплошности.

От работников требуют выходить на поле с рассветом, и (за исключением 10–15 минут в полдень, которые отведены, чтобы торопливо проглотить пайку холодного бекона) им не позволяют ни минуты отдыха, пока не становится слишком темно, чтобы что-то разглядеть, а в полнолуние они часто работают до середины ночи. Невольники не осмеливаются остановиться даже в обеденное время, не осмеливаются вернуться в свои жилища, как бы ни было поздно, пока погонщик не отдаст приказ заканчивать.

Когда рабочий день в поле подходит к концу, корзины «транспортируют» – иными словами, относят в хлопкоочистительный амбар, где хлопок взвешивают. Как бы раб ни устал, как бы ни был изнурен, как бы ни жаждал сна и отдыха – но к амбару вместе со своей корзиной хлопка он приближается с неизменным страхом. Он знает: если веса не хватит, если он не выполнил данное ему задание полностью, придется страдать. А если он превысит вес на 10 или 20 фунтов, то, по всей вероятности, хозяин назначит ему такую же норму на следующий день. Так что независимо от того, слишком мало у него хлопка или он собрал выше своей нормы, путь к амбару всегда сопровождается страхом и дрожью. Чаще всего хлопка не хватает, и поэтому рабы не так уж торопятся покидать поле. После взвешивания следует порка; а потом корзины относят в амбар, где их содержимое хранится подобно сену, а всех работников посылают его утаптывать. Если хлопок не сухой, то, вместо того чтобы нести его в амбар сразу, его раскладывают на платформах в два фута высотой и примерно в три раза более шириной, крытых досками или жердями, с узкими проходами между ними.

И даже когда это сделано, дневные труды еще ни в коем случае не окончены. Теперь каждый должен заниматься назначенным ему рутинным делом. Один кормит мулов, другой – свиней, третий рубит дрова, и так далее. Кроме того, иногда приходится упаковывать хлопок в мешки при свете свечей. Наконец в поздний час невольники добираются до своих хижин, сонные и удрученные целым днем тяжкого труда. После этого необходимо разжечь в хижине огонь, намолоть зерна маленькой ручной мельницей и приготовить ужин на сегодня и обед для следующего дня в поле. Вся пища, дозволенная рабам, – это кукуруза и бекон: их выдают из амбара и коптильни каждое воскресное утро. Каждый получает на неделю три с половиной фунта[61] бекона и достаточное количество кукурузы, чтобы намолоть четверть бушеля[62] муки. И это все. Никакого чая, кофе, сахара и, за редким случайным исключением, – никакой соли. Я могу сказать, судя по десятилетнему опыту житья у хозяина Эппса, что ни один из его рабов никогда не страдает от подагры, вызываемой чрезмерно сытой жизнью. Свиней хозяина Эппса кормили лущеной кукурузой, а его «ниггерам» давали ее в початках. Первые, как он считал, будут быстрее жиреть на лущеной кукурузе, да еще и вымоченной в воде, – а последние, если баловать их так же, станут слишком толстыми, чтобы работать.

Эппс прекрасно умел считать и знал, как управляться со своими собственными животными, будь он пьян или трезв.

Зерновая мельница стоит во дворе под навесом. Она похожа на обычную кофейную мельницу, в ее загрузочную воронку входит примерно шесть кварт[63]. Была одна привилегия, которую Эппс свободно даровал каждому своему рабу. Они могли молоть свою кукурузу по вечерам в таких количествах, которые требовались, чтобы приготовить дневную трапезу – а могли смолоть весь недельный запас сразу – в воскресенье, что обычно и предпочитали. Очень великодушный человек был хозяин Эппс.

Я держал свою кукурузу в небольшом деревянном ящичке, а муку – в выдолбленной тыкве. И, кстати говоря, тыква – одна из самых удобных и необходимых посудин на плантации. Помимо того что она служит в рабской хижине заменой всевозможной кухонной посуде, ее еще используют для того, чтобы носить на поля воду. А в другой выдолбленной тыкве лежит обед. Наличие тыкв полностью освобождает от необходимости иметь бадьи, ковши, ведра и различные оловянные и деревянные излишества.

Когда зерно смолото и огонь разведен, бекон снимают с гвоздя, на котором он подвешен, отрезают ломоть и бросают на угли поджариваться. У большинства рабов нет даже ножей, не то что вилок. Они рубят свой бекон топором на деревянной колоде. Кукурузную муку смешивают с водой, лепешку кладут в очаг и запекают. Когда лепешка «хорошенько поджарится», с нее соскребают золу и пепел и кладут на колоду, которая служит столом, и обитатель невольничьей хижины усаживается прямо на землю, чтобы съесть свой ужин. К этому времени обычно уже наступает полночь. Тот же страх наказания, с которым рабы подходят к хлопковому амбару, владеет ими и тогда, когда они укладываются, чтобы получить несколько часов передышки. Теперь это страх проспать поутру. Такое преступление, несомненно, будет наказано не менее чем двадцатью плетьми. С молитвами о том, чтобы Господь сподобил его быть на ногах и бодрым при первом же звуке рожка, невольник погружается в свою ночную дремоту.

В бревенчатом невольничьем «особняке» не сыщутся мягкие кушетки. Моей кушеткой, на которой я спал год за годом, была доска двенадцати дюймов[64] в ширину и десяти футов в длину. Подушкой мне служил обрубок дерева. Постель состояла из грубого одеяла, и кроме него – ни клочка, ни шерстинки. Можно было бы использовать мох, если бы в нем тут же не заводились в изобилии блохи.

Хижина выстроена из бревен, в ней нет ни пола, ни окон. В последних совершенно нет нужды, поскольку щели между бревнами пропускают достаточно света. В ненастную погоду через них заливает дождь, делая хижину бесприютной и крайне неприятной. Грубая дверь висит на здоровенных деревянных петлях. В одном конце хижины сложен неуклюжий очаг.

За час до рассвета раздается звук рожка. Тогда рабы поднимаются, готовят себе завтрак, наполняют одну тыкву водой, в другую складывают свой обед – холодный бекон с кукурузной лепешкой – и вновь спешат в поле. Если раба найдут в хижине после наступления дня, это преступление, за которым незамедлительно следует избиение. Начинаются страхи и труды нового дня; и пока он не окончится, об отдыхе не стоит и помышлять. Днем раб боится, что его поймают на отставании; по вечерам он в страхе подходит к амбару со своей груженной хлопком корзиной; ложась спать, он опасается проспать с утра. Такова истинная, правдивая, непреувеличенная картина повседневной жизни раба в сезон сбора хлопка на берегах Байю-Бёф.

Как правило, в январе заканчивается четвертый, и последний, сбор хлопка. Затем наступает время уборки кукурузы. Она считается вторичной культурой, и ей уделяют куда меньше внимания, чем хлопку. Ее сажают, как я уже упоминал, в феврале. Кукурузу растят в этих краях ради кормежки свиней и рабов; очень небольшую ее часть отправляют на рынок. Здесь выращивают белую разновидность кукурузы. Початки у нее гигантского размера, а стебель вырастает до высоты в восемь, а часто и десять футов[65]. В августе листья обдирают, высушивают на солнце, связывают в небольшие пучки и запасают как корм для мулов и волов. После этого рабы проходят по полю, заворачивая початки вниз, чтобы дождь не добрался до зерна. Кукуруза остается стоять в таком свернутом состоянии до той поры, пока не закончится сбор хлопка – неважно, случится это раньше или позже. Затем початки отделяют от стеблей и складывают в кукурузном амбаре, не снимая оболочек (иначе лишенные естественной защиты початки попортят долгоносики). Стебли остаются стоять на поле.

Кроме того, в этих местах выращивают некоторое количество «каролины», или сладкого картофеля. Однако им не кормят скот, и значение он имеет небольшое. Клубни сохраняют, раскладывая их на поверхности земли и слегка присыпая землей или слоем кукурузных стеблей. Погребов на Байю-Бёф нет. Это местность настолько низменная, что погреба наполнялись бы водой. Картофель здесь стоит два или три «боба», или шиллинга, за баррель; кукурузу, за исключением тех лет, когда случается не свойственный этим местам неурожай, можно купить за ту же цену. Как только собран урожай хлопка и кукурузы, стебли выдергивают, складывают грудами и поджигают. В то же время вновь выходят на работу плуги, проводя борозды, готовясь к следующим посадкам. Почва в приходах Рапидс и Авойель, да и вообще во всей этой местности, насколько я имел возможность наблюдать, отличается исключительным богатством и плодородием. Это своего рода мергель[66], бурого или красноватого оттенка. Она не требует того живительного удобрения, которое необходимо для бедных земель. И здесь на одном и том же поле одну и ту же культуру выращивают на протяжении многих лет подряд.

Пахота, сев, сбор хлопка, сбор кукурузы, выдергивание и сжигание стеблей – эти работы занимают все четыре времени года. Лесоповал и лесопильные работы, прессование хлопка, откорм и забой свиней – все это лишь второстепенные труды.

В сентябре или октябре свиней выгоняют из болот с помощью собак и держат в загонах. В холодное утро, как правило, незадолго до наступления нового года их забивают. Каждую тушу делят на шесть частей и складывают одну поверх другой, пересыпая солью, на широкие столы в коптильне. В таком состоянии туши остаются две недели, после чего их вывешивают и разводят огонь, который поддерживается более чем половину времени во все оставшееся время года. Тщательное копчение необходимо, чтобы бекон не оказался заражен червями. В таком теплом климате его трудно хранить, и не раз случалось так, что я и мои товарищи получали нашу еженедельную порцию из трех с половиной фунтов бекона, кишевшую этими отвратительными созданиями.

Хотя в здешних болотах полно коров и быков, из крупного рогатого скота здесь никогда не извлекают сколько-нибудь значительной прибыли. Плантатор вырезает свою метку на ухе животного или клеймит своими инициалами его бок и отпускает обратно в болота, свободно пастись в его почти беспредельных владениях.

Я уже упоминал, что здесь держат коров испанской породы, они некрупные, с прямыми, похожими на пики рогами. Случалось, с Байю-Бёф гнали гурты коров, но это бывает очень редко. Цена лучших из них составляет около пяти долларов за голову, а две кварты[67] за одну дойку считается необычайно высоким надоем. Сала они дают очень мало, да и то мягкое, низкого качества. Несмотря на огромное количество коров, пасущихся в болотах, плантаторы обязаны Северу за свой сыр и сливочное масло, которые закупают на новоорлеанском рынке. Солонину здесь не едят ни в больших домах, ни в невольничьих хижинах.

Чтобы получить ту долю свежей говядины, которая ему была нужна, хозяин Эппс обычно посещал состязания стрелков. Они происходили еженедельно в соседней деревушке Холмсвиль. Откормленных бычков пригоняли туда и расстреливали, за право выстрелить взимали оговоренную плату. Удачливый стрелок делился добычей со своими приятелями, и таким манером снабжались мясом приехавшие на состязания плантаторы.

Огромное число прирученного и дикого рогатого скота, который населяет леса и болота Байю-Бёф, вероятнее всего, и подсказало это название французам[68], поскольку в переводе оно означает «ручей (или река) дикого быка».

Продукты сада и огорода, такие как капуста, репа и тому подобное, выращивают для стола хозяина и его семейства. Они питаются свежей зеленью и овощами в любое время года. «Засыхает трава, увядает цвет»[69] под губительными ветрами осени в холодных северных землях. Но в здешних жарких низменностях растительность бьет через край, и в местности Байю-Бёф цветы цветут посреди зимы.

Здесь нет лугов, специально предназначенных для выращивания трав. Листья кукурузы поставляют достаточную пищу для рабочего скота, в то время как остальные животные сами добывают себе пропитание круглый год на вечнозеленых пастбищах.

Существует множество иных особенностей климата, обычаев, образа жизни и труда на Юге, но предшествующий рассказ, как я полагаю, дал читателю общее представление о жизни на хлопковых плантациях Луизианы. О способе выращивания сахарного тростника и о процессе производства сахара будет упомянуто в ином месте.

Глава XIII

Необычное топорище – Симптомы приближающейся болезни – Продолжаю слабеть – Бесполезный кнут – Заключенный в хижине – Визит доктора Вайнса – Частичное выздоровление – Неудача в сборе хлопка – Что можно услышать на плантации Эппса – Расчет числа плетей – Эппс в настроении пороть – Эппс в настроении потанцевать – Отсутствие отдыха – не отговорка – Характер Эппса – Джима Бернс – Переселение с Хафф-Пауэр на Байю-Бёф – Описание дядюшки Абрама, Уайли, тетушки Фебы, Боба, Генри и Эдварда, Пэтси; с пересказом родословной каждого – Факты из их прошлого и характерные черты – Ревность и похоть – Пэтси-жертва

По прибытии к хозяину Эппсу, повинуясь его приказу, первым делом я занялся изготовлением топорища. Топорища, привычные в употреблении в тех местах, – это просто округлые прямые палки. Я же соорудил изогнутое топорище, имеющее форму, подобную тем, к которым я привык на Севере. Когда я закончил и показал его Эппсу, тот воззрился на него в изумлении, не способный понять, что это такое он видит перед собою. Никогда прежде он не видал такой рукояти, и, когда я объяснил ее удобство, он был явно поражен новизной этой идеи. Он долгое время держал это топорище у себя в доме и, когда наезжали гости, с гордостью показывал его как диковинку.

Наступил сезон мотыжения. Вначале меня послали на кукурузное поле, а затем на прореживание хлопчатника. На этой работе я оставался, пока период мотыжения почти не закончился, и тогда начал ощущать симптомы приближавшейся болезни. На меня накатывали приступы озноба, чередовавшиеся с обжигающей лихорадкой. Я сделался слаб и истощен, а временами сознание у меня настолько мутилось, что заплетались ноги, и я шатался, подобно пьяному. Тем не менее я был вынужден продолжать поспевать за своим рядом. Когда я был здоров, мне было нетрудно не отставать от своих товарищей, но теперь это казалось совершенно невозможным делом. Я часто оказывался позади всех, после чего кнут надсмотрщика непременно приветствовал мою спину, вливая в мое больное и ссутулившееся тело немного энергии. Я продолжал слабеть до тех пор, пока кнут не сделался совершенно бесполезен. Даже самый острый укус сыромятной плети не мог пробудить меня. Наконец в сентябре, когда приближался хлопотный сезон сбора хлопка, я не смог выйти из своей хижины. Вплоть до этого времени я не получал ни лекарств, ни внимания своих хозяина и хозяйки. Старая кухарка время от времени навещала меня, готовила мне кукурузный кофе, а порой отваривала кусочек бекона, когда я стал слишком слаб, чтобы справиться с этим самостоятельно.

Уже стали поговаривать, что я умру. Тогда хозяин Эппс, не желая мириться с потерей денег (которую неминуемо повлекла бы за собою смерть рабочей скотины стоимостью в тысячу долларов), решился послать в Холмсвиль за доктором Вайнсом. Тот объявил Эппсу, что это результат воздействия климата и что, вполне вероятно, он меня лишится. Доктор велел мне не есть мяса и вообще принимать совсем немного пищи – лишь минимум для поддержания жизни. Прошло несколько недель, и за это время, посаженный на такую скудную диету, я частично оправился.

Однажды утром, задолго до того, как я пришел в состояние, подходящее для работы, Эппс появился на пороге хижины и, вручив мне мешок, велел идти на хлопковое поле. В ту пору у меня не было совершенно никакого опыта в сборе хлопка. А дело это оказалось по-настоящему трудным. В то время как другие пользовались обеими руками, хватая хлопок и складывая его в горловину мешка с точностью и сноровкой, мне приходилось держать коробочку одной рукой и другой старательно вытаскивать из нее белые ватные соцветия.

Более того, для складывания хлопка в мешок требовалось действовать обеими руками и внимательно смотреть. И я был вынужден почти так же часто, как снимал хлопок со стебля, подбирать его с земли, куда он постоянно у меня падал. Кроме того, я обламывал веточки, отягощенные еще не раскрытыми коробочками, поскольку длинный и тяжелый мешок мой качался из стороны в сторону в манере, непозволительной для хлопкового поля. После полного трудов дня я пришел к амбару со своей ношей. Когда весы показали всего лишь 95 фунтов – менее половины нормы самого скверного сборщика, – Эппс угрожал мне суровым наказанием, но, учитывая то, что я был «новичком», согласился простить меня на сей раз. На следующий день, как и большинство последующих дней, я возвращался по вечерам со скудным результатом. Было очевидно – я не создан для такого рода работы. У меня не было этого дара: проворных пальцев и быстрых движений, как у Пэтси, которая так и летела вдоль одной стороны ряда хлопчатника, удивительно скоро лишая его беспорочной и пушистой белизны. Практика и порка были одинаково бесполезны. И Эппс, пресытившись наконец, ругаясь и обзывая меня позорищем, сказал, что я негодный ниггер-сборщик, ибо не в состоянии собрать за день даже столько хлопка, чтобы его стоило взвешивать. Он велел мне больше не выходить на хлопковое поле. Теперь я был занят рубкой деревьев и распилом древесины, перетаскиванием хлопка с поля в амбар, а также выполнял любые другие потребные услуги. Разумеется, быть праздным мне никогда не дозволяли.

Редкий день проходил без одной, а то и нескольких порок при взвешивании хлопка. Провинившийся, не сумевший набрать достаточный вес, выходил во двор, его заставляли раздеться, лечь на землю лицом вниз и получить наказание, пропорциональное его проступку. Это буквальная, неприукрашенная истина: щелканье плетей и крики рабов были слышны на плантации Эппса от наступления сумерек до отхода ко сну – почти каждый день в течение всего периода сбора хлопка.

Число плетей определяется в соответствии с природой проступка. Двадцать пять считаются простым «поглаживанием». Их назначают, например, когда в хлопке попадается сухой лист либо кусок коробочки или когда на поле сломана одна ветка. Пятьдесят – обычное наказание за все провинности следующей степени тяжести. Сотня плетей именуется суровым наказанием: к нему приговаривают за серьезный проступок – праздное стояние в поле. От полутора до двух сотен назначают тому, кто ссорится со своими соседями по хижине, а пять сотен (помимо травли собаками) неизменно становятся уделом бедного беглеца, обрекая его на целые недели боли и мук.

В те два года, которые Эппс оставался на плантации на Байю-Хафф-Пауэр, он имел привычку как минимум раз в две недели возвращаться домой из Холмсвиля в изрядном подпитии. Стрелковые состязания почти неизменно заканчивались дебошем. В такие моменты он бывал вспыльчив и полубезумен. Нередко он принимался бить посуду, ломать стулья и любую мебель, какая попадалась ему под руку. Удовлетворившись этими развлечениями в доме, он хватался за кнут и выходил во двор. Тогда рабам приходилось быть постоянно начеку и проявлять крайнюю осторожность. Первый же, кто появлялся в зоне досягаемости его кнута, испытывал на себе его «ласку». Иногда он часами гонял невольников во все стороны, заставляя их укрываться за углами хижин. Порой Эппс ухитрялся поймать какого-нибудь зазевавшегося раба, и, если ему удавалось нанести меткий весомый удар, он получал от этого истинное неприкрытое удовольствие. Чаще других страдали маленькие дети и старики, которые уже не могли быстро двигаться. Посреди всеобщего смятения он коварно затаивался позади хижины, поджидая с поднятым кнутом, чтобы стегнуть им по первому же черному, который опасливо выглянет из-за угла.

В другие подобные дни он приезжал домой в менее жестоком настроении. Тогда следовало устраивать веселье. Все должны были двигаться в такт какой-нибудь песенке. Тогда хозяину Эппсу требовалось услаждать свой музыкальный слух мелодией скрипки. И он становился жизнерадостным, гибким и весело двигался по всей веранде и дому «стопою торопливой, словно в пляске прихотливой»[70].

Тайбитс, продавая меня ему, сообщил, что я умею играть на скрипке. Сам он получил эти сведения от Форда. Уступая просьбе госпожи Эппс, ее муж купил мне скрипку в одну из своих поездок в Новый Орлеан. Поскольку хозяйка страстно любила музыку, меня часто звали в дом, чтобы играть для семейства.

Всех нас собирали в большой зале дома, когда Эппс возвращался из города в одном из своих «танцевальных настроений». Неважно, насколько мы были изнурены и усталы – плясать должны были все. Заняв полагавшееся мне место, я затягивал мелодию.

– Пляшите, чертовы ниггеры, пляшите, – выкрикивал Эппс.

При этом не должно было быть никаких спотыканий и задержек, никаких замедленных или ленивых движений; невольникам следовало являть чудеса ловкости, живости и проворства. «Прыг-скок, с пятки на носок, славно проведем мы вечерок», – был девиз этого времяпрепровождения. Плотная фигура Эппса мелькала среди фигур его темнокожих рабов, быстро проделывая все коленца танца.

Кнут при этом обычно не покидал его руки, готовый обрушиться на голову того самонадеянного невольника, который осмеливался минутку отдохнуть или даже просто остановиться, чтобы перевести дух. Только когда он сам утомлялся, наступал короткий перерыв, но он был очень коротким. Хлопок, щелканье и мелькание кнута – и вот он уже снова кричит: «Пляшите, ниггеры, пляшите» – и вот уже все снова пускаются в пляс очертя голову, а я, временами тоже пришпориваемый жестким прикосновением кнута, сижу в углу, извлекая из своей скрипки чудесную танцевальную мелодию. Хозяйка нередко бранила его, заявляя, что вернется к своему отцу в Чейнивиль. Тем не менее бывали времена, когда и она не могла удержаться от смеха, глядя на его шумные выходки. Часто он таким образом задерживал нас едва ли не до самого рассвета. Согбенные непосильным трудом, изнывающие по толике живительного отдыха, испытывающие желание броситься на землю и зарыдать, несчастные рабы Эдвина Эппса не раз были вынуждены плясать и веселиться в его доме всю ночь напролет.

И, несмотря на такие лишения ради удовлетворения каприза неразумного хозяина, мы все равно должны были выходить в поле с рассветом и в тот день выполнять обычное назначенное нам задание. Усталость не могла быть оправданием того, что при взвешивании не хватает «нормы» хлопка или что мы двигаемся в кукурузном поле не с такой быстротой, как обычно. Порка была столь же жестокой, как будто мы вступили в это утро полные сил и жизни после ночного сна. В сущности, после таких безумных пирушек он становился еще более угрюмым и диким, наказывая невольников за меньшие преступления и пользуясь кнутом с возросшей и еще более мстительной энергией.

Десять лет я трудился на этого человека без всякой награды. Десять лет мой непрестанный труд вносил свой вклад в увеличение его собственности. Десять лет я был принужден обращаться к нему с опущенным взором и непокрытой головой – тоном и языком раба. Я ничем ему не обязан, за исключением незаслуженных оскорблений и побоев.

За пределами досягаемости его бесчеловечного кнута, стоя на земле свободного штата, где я был рожден, благодарение Небесам, я теперь могу снова ходить среди людей с поднятой головой. Я могу говорить о несправедливостях, которые я сносил, и о тех, кто их чинил, не опуская глаз. Но я не испытываю желания говорить о нем или о любом другом человеке что-либо иное, кроме правды.

Однако говорить правдиво об Эдвине Эппсе – значило бы сказать: он человек, в чьем сердце не найдешь ни доброты, ни справедливости. Грубая, необузданная энергия вкупе с необразованным умом и алчным духом – вот его главные качества. Он известен как «обломщик ниггеров» – славится своим умением подчинить себе дух раба. И он гордится такой своей репутацией, как наездник гордится своим умением обломать непокорную лошадь. Он смотрел на цветного не как на человеческое существо, ответственное перед своим Творцом за тот небольшой талант, коим Он его наделил, но как на «личное движимое имущество», как на живую собственность, которая ничем не отличается от мула или собаки, если не считать цены.

Ему были предъявлены свидетельства, ясные и неоспоримые, что я – свободный человек и имею такое же право на свою свободу, как и он сам. И в тот день, когда я его покинул, он узнал о том, что у меня есть жена и дети, столь же дорогие мне, как дороги ему его собственные отпрыски… Он лишь бушевал и бранился, проклиная закон, отнимавший меня у него. И он клялся, что отыщет человека, который отправил письмо, раскрывшее тайну моей неволи и моего местонахождения (если только деньги обладают какой-либо властью или силой), и убьет его. Он не думал ни о чем, кроме своей материальной выгоды, и проклинал меня за то, что я родился свободным. Он мог бы недвижно стоять и смотреть, как его бедным рабам вырывают языки с корнем – мог бы смотреть, как их сжигают на кострах на медленном огне или травят до смерти собаками, если бы только это принесло ему выгоду. Таков Эдвин Эппс – жестокосердный и несправедливый.

На Байю-Бёф был лишь один еще больший варвар. Плантацию Джима Бернса возделывали, как я уже упоминал, исключительно женщины. Этот дикарь полосовал их спины кнутом до такой степени, что они не могли исполнять ежедневные обязанности, которые требуются от рабынь. Он похвалялся своей жестокостью, и во всей местности его считали еще более бескомпромиссным и энергичным человеком, чем даже Эппс. Сам животное, Джим Бернс не питал ни крохи милосердия к подчиненным ему животным и, как глупец, избивал и истощал ту самую рабочую силу, от которой зависел его доход.

Эппс оставался на Хафф-Пауэр два года, после чего, скопив существенную сумму денег, потратил ее на покупку плантации на восточном берегу Байю-Бёф, где и живет до сих пор. Он стал ее собственником в 1845 году, после рождественских праздников. Он увел туда с собой девятерых рабов, из которых семь (за исключением меня и Сюзан, впоследствии умершей) остаются там и по сей день. Никакой живой силы он к этому числу не прибавил. И в течение восьми последующих лет моими товарищами в этих местах были: Абрам, Уайли, Феба, Боб, Генри, Эдвард и Пэтси. Все они, за исключением появившегося позднее Эдварда, были куплены из одной партии рабов в ту пору, когда Эппс работал надсмотрщиком у Арчи Уильямса – на плантации возле Ред-Ривер, недалеко от Александрии.

Абрам был высок, на голову выше любого среднего человека. Ныне ему шестьдесят лет, он уроженец Теннесси. Двадцать лет назад он был куплен работорговцем, привезен в Южную Каролину и продан Джеймсу Буфорду, в графство Уильямсбург в этом же штате. В юности он славился своей богатырской силой, но возраст и непрекращающийся тяжкий труд несколько истощили его мощное тело и ослабили умственные способности.

Уайли сорок восемь лет. Он родился в поместье Уильяма Тэссла и много лет управлял принадлежавшим этому джентльмену паромом, который ходил по Биг-Блэк-Ривер в Южной Каролине.

Феба была невольницей Буфорда, соседа Тэссла, и, когда она вышла замуж за Уайли, Тэссл выкупил последнего по ее просьбе. Буфорд был добрым хозяином, шерифом графства, а в те дни еще и богатым человеком.

Боб и Генри – дети Фебы от первого мужа, которого она бросила ради Уайли. Этот соблазнительный юнец лестью завоевал любовь Фебы, и неверная супруга попросту выставила своего первого мужа за дверь хижины. Эдвард родился у них на Байю-Хафф-Пауэр.

Пэтси двадцать три года – она тоже с плантации Буфорда. Она не связана никакими родственными узами с остальными, но гордится тем фактом, что является отпрыском «гвинейского ниггера», привезенного на Кубу на рабовладельческом корабле и проданного Буфорду, который был владельцем ее матери.

Таково генеалогическое описание рабов Эппса – то, что я узнал с их собственных слов. Многие годы они жили вместе. Они часто предавались воспоминаниям о былом и вздыхали, вспоминая свой прежний дом в Каролине. Беды стали преследовать их хозяина Буфорда, и это ввергло их в еще большую беду. Он запутался в долгах и, не в силах справиться с неудачами, был вынужден их продать, равно как и остальных своих рабов. Скованных цепью, их пригнали с Миссисипи на плантацию Арчи Уильямса. Эдвин Эппс, который долгое время был у того надсмотрщиком и погонщиком, как раз собирался начинать собственное дело, и, когда они прибыли на плантацию, принял их в уплату за свой труд.

Старый Абрам был добросердечным существом – своего рода патриархом среди нас, он любил попотчевать своих более молодых собратьев степенной и серьезной беседой. Абрам был весьма сведущ в той философии, какую преподают в рабской хижине. Однако любимым и всепоглощающим коньком дядюшки Абрама был генерал Джексон, с которым его молодой хозяин из Теннесси прошел несколько войн. Старый раб любил уноситься мыслями к тому месту, где был рожден, и пересказывать сцены своей юности, пришедшейся на неспокойные времена, когда вся страна взяла в руки оружие. Абрам обладал телосложением атлета, был умнее и сильнее, чем большинство представителей его расы, но теперь зрение его стало угасать, а природная сила – увядать. Очень часто, заговорившись о лучшем способе выпекания кукурузных лепешек или пространно рассуждая о славе Джексона, он забывал, где оставил свою шляпу, или мотыгу, или корзину; и тогда над стариком посмеивались (если Эппса не было рядом), а то и пороли (если он оказывался рядом). Такая рассеянность донимала Абрама постоянно, и он вздыхал, думая о том, что стареет и приближается к закату. Философия, Джексон и забывчивость играли с ним дурные шутки, и было очевидно, что все они вместе вскоре приведут седины дядюшки Абрама на край могилы.

Тетушка Феба была превосходной полевой работницей, но в последнее время ее водворили на кухню, где она и оставалась – за исключением тех моментов, когда возникали необычные неотложные нужды. Феба была довольно хитроумна, а в отсутствие хозяина или хозяйки чрезвычайно словоохотлива.

Уайли, напротив, был молчалив. Он исполнял свои задания без ропота и жалоб, редко позволял себе роскошь подолгу разговаривать, если не считать высказываемого порой желания оказаться как можно дальше от Эппса и вновь вернуться в Южную Каролину.

Боб и Генри достигли возраста соответственно двадцати и двадцати трех лет и не отличались ничем необыкновенным или выдающимся. А 13-летний парнишка Эдвард еще не мог вести свой ряд в кукурузном или хлопковом поле, и поэтому его держали в большом доме, где он присматривал за маленькими Эппсами.

Я уже рассказывал выше о талантах Пэтси. Эта стройная девушка с горделивой осанкой держалась так прямо, как только может держаться человек. В ее движениях чувствовалась легкая надменность, которой из нее не могли выбить ни тяжелый труд, ни усталость, ни наказания. Пэтси была необычайным созданием. И если бы не рабство, которое погрузило ее ум в полную и вечную тьму, Пэтси смогла бы быть вождем хоть бы даже и десяти тысяч своих соплеменников. Она умела перепрыгивать через самые высокие изгороди, и только очень быстрая гончая могла обогнать ее в забеге. Ни одна лошадь не могла сбросить ее со спины. Пэтси могла потягаться и с лучшими пахарями, а в мастерстве лесоруба и вовсе никто не мог ее превзойти. Когда вечером слышался приказ прекратить работу, она успевала привести своих мулов к амбару, распрячь их, накормить и обиходить, прежде чем дядюшка Абрам наконец находил свою шляпу. Однако в первую очередь славилась она ловкостью своих пальцев, которые двигались с такой молниеносной быстротой, какая немыслима ни для одного другого человека, и поэтому в период сбора хлопка Пэтси была королевой поля.

Пэтси обладала общительным и приятным нравом, была верной и послушной. Природа наделила ее радостным характером; она была смешливой, легкой в общении девушкой, упивавшейся самим чувством своего бытия. Однако при этом Пэтси плакала чаще и страдала больше, чем любой из ее товарищей. С нее буквально спускали шкуру. Ее спина носила на себе шрамы от тысячи ударов кнутом; и не потому, что она отставала в своей работе, и не потому, что обладала легкомысленным и непокорным духом, – но потому, что на ее долю выпало быть рабыней похотливого хозяина и ревнивой хозяйки. Она съеживалась под сладострастным взором первого и подвергалась смертельной опасности от рук второй, и между ними двумя находилась воистину как меж двух огней. Бывало, по целым дням в большом доме сыпались громкие и гневные слова, царили уныние и отчуждение, коим она была невинной причиной. Ничто не доставляло нашей хозяйке такого удовольствия, как зрелище ее страданий. И не раз, когда Эппс отказывался продать ее, хозяйка искушала меня всяческими посулами, подговаривая потихоньку убить Пэтси и зарыть ее тело в каком-нибудь уединенном месте на краю болота. Будь это в ее силах, Пэтси с радостью умиротворила бы мстительный дух госпожи, если бы посмела бежать от хозяина Эппса, подобно Иосифу, оставив свою одежду в его руке. Над Пэтси постоянно висела черная туча. Если она осмеливалась хоть словом перечить воле своего хозяина, тут же за работу брался кнут, чтобы привести ее к подчинению; если она не была осторожна, подходя к своей хижине или прогуливаясь по двору, то деревянная палка или разбитая бутылка, вылетевшая из руки хозяйки, могли неожиданно врезаться в ее лицо. Невольная жертва похоти и ненависти, Пэтси не знала в своей жизни ни минуты покоя.

Таковы были мои товарищи и спутники-невольники, с которыми я привык работать в поле и с которыми мне выпало прожить десять лет в деревянных хижинах Эдвина Эппса. Все они, если еще живы, по-прежнему тяжко трудятся на берегах Байю-Бёф, обреченные никогда не вдохнуть, как я вдыхаю ныне, благословенный воздух свободы, сбросить тяжкие путы, отягощающие их, пока не лягут навеки в могилу и не превратятся в прах земной.

Глава XIV

Уничтожение урожая хлопка в 1845 году – Спрос на работников в приходе Сент-Мэри – Я отослан туда с партией рабов – Порядок марша – Гранд-Кото – Нанят к судье Тернеру на Байю-Саль – Назначен погонщиком на его сахарной мануфактуре – Воскресные деньги – Невольничья мебель и как ее добыть – Вечеринка у Ярни в Сентрвиле – Удача – Капитан парохода – Его отказ спрятать меня – Возвращение на Байю-Бёф – Видел Тайбитса – Печали Пэтси – Ссоры и раздоры – Охота на енотов и опоссумов – Кондиции раба – Ловушка для рыбы – Убийство человека из Натчеза – Вызов Маршалла Эппсу – Влияние рабства – Стремление к свободе

В 1845 году – в первый год жительства Эппса на Байю – гусеницы почти полностью уничтожили урожай хлопка во всей местности. С этим невозможно было бороться, так что рабы по необходимости половину времени бездельничали. Однако по Байю-Бёф прошел слух, что на сахарные плантации в приходе Сент-Мэри требуются внаем телеги и работники в огромном количестве. Этот приход расположен на побережье Мексиканского залива, примерно в 140 милях[71] от Авойеля. Река Рио-Техе, довольно крупная, течет через приход Сент-Мэри и впадает в залив. Плантаторы, узнав эти новости, сколотили партию рабов и отослали их вниз по Тукапо в приход Сент-Мэри – сдать их внаем на работу на тростниковых полях. Соответственно, в месяце сентябре 147 рабов собрались в Холмсвиле, в их числе были Абрам, Боб и я. Около половины составляли женщины. Эту партию невольников возглавляли белые: Эппс, Алонсон Пирс, Генри Толер и Аддисон Робертс. В их пользование была предоставлена повозка, запряженная парой лошадей, и две лошади под седло. В большом фургоне, запряженном четверкой лошадей и управляемом Джоном, боем Робертса, везли одеяла и провизию.

Около двух часов дня, после обеда, мы приступили к приготовлениям к отъезду. На меня была возложена обязанность заботиться об одеялах и провизии и присматривать, чтобы ничто по дороге не потерялось. Впереди двигался экипаж, за ним следовал фургон, позади вереницей выстроились рабы, а два всадника служили арьергардом. И в таком порядке процессия выдвинулась из Холмсвиля.

В тот вечер мы добрались до плантации некоего мистера Маккроу, преодолев расстояние в десять или пятнадцать миль, когда было приказано остановиться. Были разведены большие костры, невольники разложили свои одеяла на земле и улеглись на них. Белые расположились в большом доме. За час до рассвета невольников разбудили погонщики, бродившие среди нас, щелкая кнутами и веля нам подниматься. Невольники скатали свои одеяла, и каждый принес свое одеяло мне; их сложили в фургон, и караван двинулся дальше.

На следующий вечер начался сильный дождь. Мы промокли насквозь, наша одежда пропиталась грязью и водой. Добравшись до открытого навеса, под которым прежде было питейное заведение, мы нашли под его крышей некоторое укрытие. Места, чтобы могли улечься все, не хватало. Там мы и оставались, прижавшись друг к другу, всю ночь, а поутру, как обычно, продолжили наш марш. Во время всего путешествия нас кормили дважды в день, варили бекон и пекли кукурузные лепешки на кострах точно так же, как и в хижинах. Мы миновали Лафайетсвиль, Маунтсвиль, Нью-Таун и Сентрвиль, где были наняты на работу Боб и дядюшка Абрам. По мере продвижения число наше уменьшалось: почти на каждой сахарной плантации нуждались в услугах одного или нескольких рабов.

На своем пути мы миновали прерию Гранд-Кото – обширное пространство ровной, однообразной местности, где не было ни единого дерева, за исключением тех, что были посажены возле какого-нибудь полуразрушенного дома. Некогда эта местность была густо населена и здешняя земля возделывалась, но по какой-то причине жители ее покинули. Редкие ее обитатели ныне в основном занимались разведением крупного рогатого скота. Огромные стада паслись на равнине, когда мы проходили по ней. В центре Гранд-Кото чувствуешь себя как в океане, где не видно земли. Насколько достанет взгляд, во всех направлениях нет ничего, кроме разрушающегося и покинутого запустения.

Я был нанят к судье Тернеру, выдающемуся человеку и богатому плантатору, чье огромное поместье расположено на Байю-Саль, в нескольких милях от залива. Байю-Саль – это небольшая речушка, впадающая в залив Атчафалайа. Несколько дней я был занят в поместье Тернера на починке его сахарной мануфактуры, а потом мне вручили мачете для рубки тростника и вместе с тридцатью или сорока другими работниками отослали в поле. Учась искусству рубки тростника, я не столкнулся с такими сложностями, как при сборе хлопка. Это умение пришло ко мне естественно и интуитивно, и спустя недолгое время я уже мог держаться наравне с самыми быстрыми рубщиками. Однако еще до окончания рубки судья Тернер перевел меня с поля на мануфактуру, чтобы я работал там в качестве погонщика.

С начала процесса изготовления сахара и до его завершения помол и варка не останавливаются ни днем, ни ночью. Мне вручили кнут с наставлением пользоваться им всякий раз, как я поймаю кого-нибудь отлынивающим от дела. Если бы я не повиновался этому приказу хотя бы в малейшей степени, наготове стоял еще один надсмотрщик с кнутом для моей собственной спины. Вдобавок моей обязанностью было вызывать и отпускать разные группы рабов в подобающее время. Определенных часов отдыха у меня не было, и мне никогда не удавалось выкроить больше чем по нескольку минут сна подряд.

В Луизиане, как, полагаю, и в других рабовладельческих штатах, обычно позволяют рабу сохранять тот заработок, который он может получить за свои услуги, по воскресеньям. Только таким образом рабы могут обеспечить себе какие-либо предметы обихода или удобства. Когда раба, купленного или похищенного на Севере, привозят в хижину на Байю-Бёф, его не снабжают ни ножом, ни вилкой, ни тарелкой, ни чайником, ни каким-либо другим предметом из домашней утвари или даже самой простой мебели. Ему выдают одеяло – еще до того, как он прибудет на место назначения. И, завернувшись в него, невольник может либо стоять, либо лежать на земле или на доске (если его хозяин не найдет этой доске иного применения). Он волен найти себе тыкву, чтобы держать в ней свою муку, а может обгрызать кукурузу прямо с початка, – это уж как ему больше нравится. Просьба к хозяину о ноже, или котелке, или любом ином маленьком удобстве такого рода будет встречена либо пинком, либо смехом, точно это славная шутка. Любой необходимый предмет подобного рода, который можно обнаружить в невольничьей хижине, покупается на «воскресные деньги». Как бы ущербно это ни выглядело с точки зрения религиозности, воистину для раба позволение не соблюдать день субботний бывает единственной возможностью снабдить себя простой утварью, которая незаменима для человека, вынужденного быть самому себе кухаркой.

Во время сбора тростника на сахарных плантациях не существует различия между днями недели. Совершенно ясно, что все рабочие руки должны трудиться и в выходной день, и значит, рабы, в особенности те, что наняты, как я, к судье Тернеру – будут получать за выходные возмещение. Аналогично в самое горячее время сбора хлопка требуются такие же дополнительные услуги. Благодаря этому рабы имеют возможность заработать немного денег и приобрести нож, чайник, табак и прочие вещи. Женщины, помимо этой роскоши, могут потратить свои небольшие доходы на приобретение красивых лент, которые они вплетают в волосы во время праздничных увеселений.

Я оставался в приходе Сент-Мэри до первого января, и за это время мои воскресные деньги составили сумму в десять долларов. Мне повезло и в другом. (Тут я в долгу перед моей скрипкой, моей вечной спутницей, источником заработка и утешительницей моих печалей в годы неволи.) У мистера Ярни в Сентрвиле, на хуторе поблизости от плантации Тернера, устроили большую вечеринку для белых. Меня наняли играть для них, и веселящиеся были настолько довольны моим исполнением, что в мою пользу были собраны пожертвования, которые составили семнадцать долларов.

Я, сделавшись обладателем такой суммы, выглядел в глазах моих товарищей-рабов миллионером. Мне доставляло великое удовольствие глядеть на эти деньги – пересчитывать их снова и снова, день за днем. Виде́ния мебели для хижины, или кувшинов для воды, или карманных ножей, новых башмаков, сюртуков и шляп проплывали передо мной в фантазиях, а среди всего этого возвышалась триумфальная мысль о том, что я – самый богатый «ниггер» на Байю-Бёф.

По Рио-Техе вверх к Сентрвилю поднимаются суда. Будучи там, я однажды осмелел настолько, что представился капитану парохода и молил его о разрешении спрятаться среди груза. Я осмелился рискнуть и пойти на такой шаг, поскольку подслушал разговор, из которого узнал, что капитан – уроженец Севера. Я не стал рассказывать ему подробности своей истории, лишь выразил пламенное желание бежать от рабства в свободный штат. Он пожалел меня, но сказал, что совершенно невозможно избежать бдительной таможни в Новом Орлеане и что если они меня найдут, то его подвергнут наказанию, а судно конфискуют. Мои мольбы явно возбудили в нем симпатию, и он, несомненно, поддался бы на них, если бы мог исполнить мою просьбу с мало-мальской гарантией безопасности для себя. Я же был принужден загасить внезапное пламя, вспыхнувшее в моей груди при сладкой надежде на освобождение, и вновь обратить стопы свои в сторону сгущавшейся тьмы отчаяния.

Сразу же после этого события наша партия была собрана в Сентрвиле, и, когда несколько владельцев прибыли и забрали деньги за наш наем, нас погнали обратно на Байю-Бёф. На обратном пути мы проходили через какую-то маленькую деревушку, и я мельком увидел Тайбитса, сидевшего на пороге грязной лавчонки, неряшливого и неухоженного. Не сомневаюсь, что страсти и скверный виски к этому времени списали его со счетов.

По прибытии я узнал от тетушки Фебы и Пэтси, что за время нашего отсутствия последняя все глубже и глубже увязала в неприятностях. Бедная девушка воистину стала объектом всеобщей жалости. «Старый окорок» (так рабы за глаза называли Эппса) бил ее еще чаще и ожесточеннее. Стоило ему возвратиться из Холмсвиля распаленным спиртным – а теперь это случалось постоянно, – как он принимался сечь ее кнутом, просто чтобы угодить хозяйке. Он наказывал ее столь жестоко за преступление, коему он один был единственной и неустранимой причиной. В моменты трезвости его не всегда можно было склонить таким образом ублажить ненасытную жажду мести жены.

Избавиться от Пэтси – сбыть ее с глаз долой, путем продажи, или ее смерти, или любым иным способом, – похоже, в последние годы это было главной мыслью моей хозяйки. Пэтси была всеобщей любимицей еще в детстве, даже когда росла в большом доме. Тогда ее баловали и любовались ее необычной живостью и приятной внешностью. Как рассказывал дядюшка Абрам, ее не раз кормили даже такими лакомствами, как печенье и молоко. И мадам в дни своей молодости любила позвать ее на веранду и приласкать, как игривого котенка. Но в настроении этой женщины произошла печальная перемена. Теперь лишь черные и гневные демоны царили в храме ее сердца, и под конец она не могла смотреть на Пэтси иначе, чем с сосредоточенной ненавистью.

В сущности, госпожа Эппс была от природы не такой уж злой женщиной. Верно, она была одержима дьяволом ревности, но помимо этого многое в ее характере заслуживало восхищения. Ее отец, мистер Робертс, живет в Чейнивиле. Он влиятельный и уважаемый человек, почитаемый во всем приходе более, чем любой другой гражданин. Она получила неплохое образование в каком-то учебном заведении на этой стороне Миссисипи. Она была красива, во многих отношениях одарена и обычно добродушна. Она была добра ко всем нам, кроме Пэтси, – и часто в отсутствие мужа посылала нам какое-нибудь лакомство с собственного стола. В другой ситуации – в ином обществе, нежели то, что существовало на Байю-Бёф, – ее почитали бы элегантной и восхитительной женщиной. Воистину дурным ветром занесло ее в руки Эппса.

Он почитал и любил свою жену настолько, насколько грубая натура вообще способна любить, но его крайний эгоизм всегда брал верх над супружеской привязанностью.

Любил, как мог – насколько люди низкие способны;

Но сердце и душа в нем были злобны[72].

Эппс был готов удовлетворить любой каприз супруги – выполнить любую ее просьбу при условии, что это не слишком дорого ему обойдется. На хлопковом поле Пэтси стоила любых двух других его рабов. Он не смог бы заменить ее никем, кто приносил бы те же деньги, что приносила она, поэтому идея избавиться от нее была для него немыслима. Но хозяйка видела ее в совершенно ином свете. В ней была уязвлена гордость высокомерной женщины; кровь пламенной южанки кипела при виде Пэтси, и ее не смогло бы удовлетворить ничто, кроме удовольствия вытоптать жизнь из беспомощной невольницы.

Порою поток ее гнева выплескивался и на Эппса, поскольку у нее были все причины его ненавидеть. Но затем буря сердитых слов утихала, и в доме вновь воцарялся сезон покоя. В такие моменты Пэтси тряслась от страха и плакала навзрыд, будто у нее вот-вот разорвется сердце, ибо знала по опыту, что, если хозяйка доведет себя до белого каления, Эппс успокоит ее обещанием выпороть Пэтси – обещанием, которое он неизменно сдерживал. Так ревность, гордость и месть вели войну с алчностью и животной страстью в доме моего хозяина, наполняя его ежедневным раздором и ссорами. И сила всех этих домашних бурь выливалась в конечном счете на голову Пэтси – простодушной рабыни, в чье сердце Господь посеял семена добродетели.

Летом, последовавшим за моим возвращением из прихода Сент-Мэри, я создал план по обеспечению самого себя пищей, который, хоть и был прост, оправдался сверх всяких ожиданий. Ему последовали многие другие люди моего положения, вверх и вниз по байю, и он стал приносить такую пользу, что я испытывал большое искушение почитать себя общим благодетелем. В то лето в беконе завелись черви. Ничто, кроме смертельного голода, не могло бы заставить нас есть его. Еженедельного пайка кукурузной муки едва ли было достаточно, чтобы утолить голод.

В этих краях, где еженедельный паек заканчивается до наступления субботнего вечера или бывает в таком состоянии, что даже смотреть на него тошнотворно и отвратительно, невольникам остается охотиться в болотах на енотов и опоссумов. Однако это надо делать по ночам, после того как закончатся дневные работы. Есть плантаторы, чьи рабы месяцами не видят иного мяса, чем добытое таким способом. Никто не возражает против подобной охоты, при условии, что добычу поочередно распределяют в коптильне (а еще потому, что каждый убитый енот – это спасенная кукуруза). На них невольники охотятся с собаками и дубинками, поскольку им не позволено пользоваться огнестрельным оружием.

Мясо енота сносно на вкус, но поистине среди разнообразных видов мяса нет ничего вкуснее, чем запеченный опоссум. Это пухленькие, довольно длиннотелые маленькие зверьки с беловатой шерстью, чей нос похож на пятачок, а сзади туловища имеется вырост, похожий на крысиный хвост. Опоссумы роют норы среди корней и гнездятся в дуплах эвкалиптов, а в движениях они медленны и неловки. Это хитрые создания: получив даже самый легкий удар палкой, они скатываются на землю и притворяются мертвыми. Если охотник так и бросит опоссума и начнет преследовать другого зверька, не свернув предварительно первому шею, скорее всего по возвращении он не найдет свою добычу. Маленький зверек перехитрил врага – «сыграл в опоссума» и был таков.

Однако после долгой и трудной дневной работы усталому рабу не очень-то хочется отправляться на болото за своим ужином. Он предпочтет броситься на пол хижины и хоть немного поспать. Хозяину выгодно, чтобы слуга не страдал от голода, но так же выгодно, чтобы он не растолстел от избыточной кормежки. С точки зрения владельца, раб более всего пригоден к службе, когда он довольно худ и жилист, то есть пребывает в такой кондиции, которая требуется скаковым лошадям, когда их готовят к состязаниям. И в этой «рабочей кондиции» пребывает большинство рабов на сахарных и хлопковых плантациях вдоль Ред-Ривер.

Моя хижина стояла в нескольких десятках метров от берега байю, и поскольку потребность – мать всех изобретений, я придумал способ получения необходимого количества пищи, который не требовал бегать каждую ночь по лесу. Я задумал создать ловушку для ловли рыбы. Мысленно представив себе, как это должно быть сделано, в следующее воскресенье я приступил к практическому осуществлению своей идеи. Вероятно, невозможно изложить читателю идею этого устройства во всех деталях, но следующее описание даст о нем общее представление.

Изготавливается квадратная рама со стороной от двух до трех футов[73], большей или меньшей высоты – в зависимости от глубины воды. На три стороны этой рамы набивают доски или жерди, но не очень тесно – вода должна свободно циркулировать сквозь них. С четвертой стороны надо приладить дверцу – таким образом, чтобы она могла легко скользить вверх и вниз по направляющим, прорезанным в двух шестах. Затем прилаживается подвижное дно – так, чтобы его можно было без труда поднять до самого верха рамы. В центре подвижного дна следует просверлить отверстие и с нижней стороны в нем закрепить рукоять или округлую палку – так, чтобы она могла легко поворачиваться. Эта рукоять тянется от центра подвижного дна до верха рамы – и настолько высоко, насколько нужно. Во всей этой рукояти просверливается огромное количество мелких отверстий, в которые вставляют маленькие прутики, достающие до противоположных сторон рамы. Таких прутиков надо сделать много, и пусть они торчат во всех направлениях, тогда любая рыба существенных размеров не может проплыть мимо, не задев одного из них. Теперь раму можно помещать в воду и закреплять.

Ловушка «настораживается» путем поднятия дверцы и удерживается в этом положении другой палкой, один конец которой уходит в углубление на ее внутренней стороне, а другой конец – в углубление, сделанное в рукояти, идущей от центра подвижного дна. В ловушку кладут наживку – горсть влажной крупы и хлопка, которые скатывают вместе, пока не получится твердый шар, кладут приманку в заднюю часть рамы. Рыба, плывущая через поднятую дверцу к наживке, непременно задевает один из маленьких прутиков, поворачивая рукоять и смещая таким образом палку, поддерживающую дверцу; дверца падает, запирая рыбу внутри рамы. Чтобы вынуть рыбу, надо, держась за верх рукояти, подтянуть подвижное дно к поверхности воды.

Возможно, были здесь в употреблении и другие ловушки, прежде чем я сделал свою, но я ни одной подобной не видел. Байю-Бёф изобилует рыбой больших размеров и превосходного качества, и с той поры я очень редко нуждался в дополнительной пище, равно как и мои товарищи. Таким образом была открыта настоящая золотая жила – найден новый источник пищи, доселе недоступный для порабощенных детей Африки, которые тяжко трудятся и голодают на берегах этой ленивой, но богатой ресурсами реки.

Примерно в тот же период по соседству с нами произошло событие, которое произвело на меня глубокое впечатление. Оно показывает состояние тамошнего общества и распространенную там манеру мстить за оскорбления. Прямо напротив наших хижин, на другой стороне Байю, была расположена плантация мистера Маршалла. Он принадлежал к одному из самых богатых и аристократических семейств в этих местах. Некий джентльмен из Натчеза вел с ним переговоры о покупке поместья. Однажды на нашу плантацию примчался посыльный, сообщивший, что в поместье Маршалла происходит страшное побоище: кровь льется рекой и, если соперников не развести, результат будет катастрофическим.

По прибытии в дом Маршалла перед нашими глазами предстала сцена, выходящая за пределы описания. На полу одной из комнат лежало мертвое тело человека из Натчеза, в то время как Маршалл, разъяренный и покрытый ранами и кровью, расхаживал взад-вперед, «еще дыша угрозами и убийством»[74]. Оказывается, в ходе их переговоров возникло некое затруднение, за ним последовали гневные слова на повышенных тонах, потом оба схватились за оружие, и разгорелась смертельная схватка, окончившаяся таким несчастьем. Маршалла в тюрьму так и не посадили. В Марксвиле было затеяно своего рода расследование, в ходе которого он был оправдан и вернулся на свою плантацию (как я подозреваю, еще более уважаемый, оттого что взял на душу кровь ближнего).

Эппс проявил к Маршаллу необыкновенное участие, сопровождал его в Марксвиль и при любом удобном случае громко оправдывал его. Однако такая услужливость не помешала родственнику Маршалла впоследствии посягнуть на жизнь самого Эппса. Дело было так. Между Эппсом и тем другим Маршаллом разгорелась ссора за карточным столом, которая закончилась смертельной враждой. Однажды, гарцуя верхом на лошади перед домом, вооруженный пистолетами и охотничьим ножом, Маршалл принялся вызывать его на бой, дабы покончить с этой ссорой, иначе он ославит своего врага как труса и застрелит его как собаку при первой возможности. Эппс удержался от того, чтобы принять вызов своего противника (на мой взгляд, не из трусости и не из моральных соображений, а под влиянием жены). Однако в дальнейшем произошло примирение, после чего эти двое водили между собой самую близкую дружбу.

Такие происшествия, которые навлекли бы на их участников заслуженное наказание в северных штатах, нередко случаются на байю и проходят почти незамеченными – и почти без комментариев окружающих. Каждый мужчина здесь носит с собой охотничий нож, и когда между двумя возникает размолвка, они принимаются за дело, стараясь исполосовать и исколоть друг друга, словно дикари, а не цивилизованные и просвещенные люди.

Существование рабства в его самой жестокой форме, похоже, способствует огрублению тонких человечных струн их натуры. При ежедневном зрелище человеческих страданий – когда они слышат мучительные вопли рабов, видят, как те извиваются под безжалостной плетью, как их грызут и рвут на части собаки, и они, даже умирая, бывают лишены сострадательного внимания и оказываются похоронены без савана или гроба – можно ли ожидать иного, чем постепенное превращение этих людей в зверей, равнодушных к человеческой жизни. Верно, что в приходе Авойель найдутся и добросердечные люди, вроде Уильяма Форда, способные испытывать сочувствие к рабам (как во всем мире есть чувствительные и сострадательные души, небезразличные к страданиям всякого существа, которое Всемогущий наделил жизнью). В том, что рабовладелец жесток, не столько его вина, сколько вина системы, в которой он живет. Он не может устоять против влияния привычек и знакомств, которые его окружают. Наученный с раннего детства (всем опытом своих впечатлений), что плеть предназначена для рабской спины, он и в зрелые года не может изменить свое мнение.

Да, бывают гуманные хозяева, как и бесчеловечные. Встречаются рабы хорошо одетые, накормленные и счастливые, а не только полуголые, умирающие с голоду и несчастные. Тем не менее общественное устройство, которое мирится с такой несправедливостью и жестокостью, какие видел я, – это безнравственное и варварское установление. Люди могут писать романы, изображающие жизнь раба такой, какая она есть (или каковой не является); могут со всей серьезностью рассуждать о блаженстве невежества; могут, сидя в мягких креслах, распространяться об удовольствиях рабской жизни… Но пусть они выйдут вместе с рабом в поле, поспят вместе с ним в убогой хижине, пусть питаются вместе с ним объедками; испытают, как его бьют кнутом, как на него охотятся, как его пинают, – и эти философы вернутся оттуда с иной историей на устах.

Пусть люди постигнут душу бедного раба – узнают его тайные мысли, мысли, которые он не осмеливается поизносить вслух в присутствии белого человека. Пусть они усядутся с ним в тихие часы ночи, побеседуют с ним со всей доверительностью о «жизни, свободе и стремлении к счастью». И люди обнаружат, что девяносто девять из каждой сотни невольников достаточно умны, чтобы понимать свое положение и лелеять в груди любовь к свободе так же страстно, как и всякий человек.

Глава XV

Труды на сахарных плантациях – Метод посадки сахарного тростника – Мотыжение тростника – Рубка тростника – Описание ножа для рубки тростника – Валкование – Подготовка к последующим урожаям – Описание сахарной мануфактуры Хокинса на Байю-Бёф – Рождественские праздники – Карнавальный сезон для детей неволи – Рождественский ужин – Красный цвет, любимый цвет – Скрипка и ее утешение – Рождественские танцы – Кокетка Ливли – Сэм Робертс и его соперники – Невольничьи песни – Жизнь на Юге как она есть три дня в году – Система брака – Отвращение дядюшки Абрама к матримониальному вопросу

Вследствие моей неспособности к сбору хлопка Эппс имел обыкновение сдавать меня внаем на сахарные плантации во время сезона рубки тростника и варки сахара. Он получал за мои услуги по доллару в день, нанимая за эти деньги замену мне на свою хлопковую плантацию. Рубка тростника была подходящим для меня делом, и три года подряд я вел первый ряд у Хокинса, будучи старшим в группе, насчитывавшей от пятидесяти до ста работников.

В предыдущей главе описан способ выращивания хлопка. Вероятно, как раз настало время рассказать о возделывании сахарного тростника.

Землю для него готовят грядами, как для посева хлопка, только вспахивают глубже. В той же манере проводят борозды для семян. Посадки начинаются в январе и продолжаются до апреля. Засевают сахарное поле только раз в три года – прежде чем растение истощится, можно снять три урожая.

В процессе посадок принимают участие три артели работников. Первая берет стебли тростника из скирд или стогов, обрезает верхушку и боковые листья со стебля, оставляя только ту его часть, которая совершенно здорова. На каждом сочленении тростника имеется глазок, как у картофеля, который пускает ростки, если зарыть его в почву. Другая артель укладывает тростник в борозды, помещая два черенка бок о бок таким образом, чтобы глазки приходились на каждые 4–6 дюймов[75]. Третья артель следует за ними с мотыгами, засыпая черенки и покрывая их слоем почвы на три дюйма.

Самое большее спустя четыре недели над землей появляются побеги и с этого времени растут с чрезвычайной быстротой. Сахарное поле мотыжат трижды, так же как хлопковое, только к корням присыпают больше земли. Мотыжение обычно заканчивается к первому августа. В октябре тростник готов для поступления на сахарную мануфактуру или мельницу, и тогда начинается общая рубка. Лезвие ножа для рубки сахарного тростника составляет 15 дюймов в длину и 3 дюйма[76] в ширину в средней части и постепенно сужается ближе к кончику и рукояти. Лезвие тонкое, и чтобы от него был какой-то толк, оно всегда должно быть очень острым. Каждый третий работник возглавляет команду из двух других, которые идут по обеим сторонам от него. Ведущий работник первым делом ударом ножа срубает листья со стебля. Затем он полностью срезает всю зеленую верхушку. Он должен стараться отделить зеленую часть от зрелой, иначе ее сок заставит патоку скиснуть и ее невозможно будет продать. Потом он срубает стебель у самого корня и оставляет его на земле прямо за собой. Его правый и левый подручные складывают свои стебли, срезанные в такой же манере, поверх его стебля. За каждой тройкой невольников следует отдельная тележка, и рабы помоложе сбрасывают на нее стебли, которые затем отвозят на сахарную мануфактуру и перемалывают.

Если плантатор опасается заморозков, сахарный тростник валкуют. Валковать – значит срезать стебли пораньше и укладывать их вдоль в борозду таким образом, чтоб верхушки покрывали нижние части стеблей. Они могут оставаться в этом состоянии от трех недель до месяца, не портясь, и заморозки им не страшны. Когда приходит время, их вынимают, обрезают и отвозят на тележках на сахарную мануфактуру.

В январе месяце рабы снова выходят в поле, чтобы подготовить его для следующего урожая. Сначала по земле рассыпают верхушки и листья – отходы прошлогоднего тростника, и в сухой день их поджигают. Огонь пробегает по полю, быстро испепеляя сухие былинки, оставляя его голым и чистым – готовым для мотыжения. Землю рыхлят вокруг корней старой стерни тростника, и с течением времени он возобновляется от корней. То же самое происходит и на следующий год; на второй год тростник становится слаще и приносит больший урожай, чем в первый, а самый богатый урожай – на третий год. А потом растение истощает свою силу, и поле необходимо перепахать и заново засеять.

За те три сезона, что я проработал на плантации Хокинса, значительную долю времени я был занят на сахарной мануфактуре. Хокинс славился как производитель самой лучшей разновидности белого сахара. Далее следует общее описание его сахарной мануфактуры и процесса производства.

Мануфактура – это огромное кирпичное здание, стоящее на берегу байю. Вбок от здания уходит открытый навес, имеющий по меньшей мере 100 футов в длину и 40 или 50 футов в ширину[77]. Паровой котел, в котором вырабатывается пар, расположен снаружи главного здания; механизмы и двигатель покоятся на кирпичной платформе, в 15 футах[78] над полом, внутри главной части здания. Механизмы вращают два огромных железных вала, диаметр которых составляет от 2 до 3 футов[79], а длина – от 6 до 8 футов[80]. Они приподняты над кирпичной платформой и вращаются по направлению друг к другу. Бесконечный транспортер, сработанный из цепи и дерева, похожий на кожаные ремни, используемые на мануфактурах меньшего размера, выходит от железных валов за пределы главного здания и тянется на всю длину открытого навеса. Тележки, на которых привозят с поля свеженарубленный тростник, сгружают по обеим сторонам навеса. Вдоль всего бесконечного транспортера выстраиваются дети рабов, чье дело – укладывать на него тростник. Затем на транспортере он следует вдоль навеса и подается в главное здание, где ссыпается между валами, размалывается и падает на другой транспортер, выносящий его из главного здания в противоположном направлении. Здесь транспортер вываливает отходы в верхнюю часть трубы, под которой разведено пламя, поглощающее их. (В противном случае они вскоре заполнили бы все здание, кроме того размолотый тростник быстро преет и может привести к развитию болезней.)

Сок сахарного тростника, пропущенного через валы, сливается в приемник под железными валами и стекает в резервуар. По трубам он поступает в систему из пяти фильтров, каждый из которых вмещает по нескольку хогсхедов[81] жидкости. Эти фильтры заполнены костным углем – веществом, напоминающим вспененный каменный уголь. Его делают из костей, которые пережигают в закрытых сосудах. Уголь используют для обесцвечивания сока сахарного тростника путем фильтрации перед кипячением. Через эти пять фильтров сок проходит последовательно, а затем устремляется в большой резервуар под первым этажом, откуда с помощью парового насоса выкачивается наверх, в рафинатор, изготовленный из листового железа, где его нагревают паром, доводя до кипения. Из первого рафинатора сок поступает по трубам во второй, затем в третий, а оттуда в закрытые железные сосуды, через которые проходят трубы, наполненные паром. Таким образом, в кипящем состоянии сок проходит последовательно через три сосуда, а затем поступает по другим трубам в охладители на первом этаже. Охладители – это деревянные ящики с дном-ситом, изготовленным из самой тонкой проволоки. Когда сироп поступает в охладители и встречается с воздухом, он превращается в крупицы, а патока сразу же вытекает через сито в стоящую внизу цистерну. Так получается белый сахар, или рафинад, самого лучшего сорта – чистый, прозрачный и белый как снег. Когда он остывает, его вынимают, пакуют в бочки, и теперь он полностью готов к отправке на рынок. После этого патоку из цистерны вновь закачивают на верхний этаж и с помощью другого процесса превращают в бурый сахар.

Наверное, существуют и более крупные мануфактуры, устроенные иначе, чем эта, которой я дал такое несовершенное описание; но, вероятно, на всем Байю-Бёф не сыщешь другой столь прославленной, как мануфактура Хокинса. Не зря Ламберт из Нового Орлеана – партнер Хокинса. Это человек весьма богатый, он имеет долевые паи, как мне рассказывали, еще в сорока различных сахарных плантациях Луизианы.

Единственное за весь год отдохновение от непрестанных трудов, выпадающее на долю раба, – это рождественские праздники. Эппс давал нам три выходных дня, другие хозяева позволяют своим рабам четыре, пять или шесть дней, в зависимости от меры их великодушия. Этих особых дней года невольники ждут с нетерпением и удовольствием. Незадолго до Рождества они ждут прихода каждого вечера не только потому, что он сулит им несколько часов отдыха, но потому, что он на один день приближает их к Рождеству. Рождество одинаково радостно приветствуют стар и млад; даже дядюшка Абрам перестает прославлять Эндрю Джексона, а Пэтси забывает свои многочисленные невзгоды посреди общего святочного веселья. Это пора, когда можно пировать, резвиться и дурачиться, – карнавальный праздник детей неволи. Это единственные дни, когда им даруют немного ограниченной свободы, и они воистину всем сердцем открываются ей.

По обычаю, один из плантаторов устраивает «рождественский ужин», приглашая в часть праздника рабов с соседних плантаций присоединиться к его собственным рабам. Например, один год рождественский ужин давал Эппс, на другой – Маршалл, в третий – Хокинс, и так далее. На ужин собирается от трех до пяти сотен невольников, которые приходят пешком, приезжают в тележках, верхом на мулах, в упряжках, запряженных двумя и тремя лошадьми. Вместе порой едут парень и девушка или девушка и два парня, а бывает, что парень, девушка и женщина постарше. Скажем, дядюшка Абрам верхом на муле, а за спиной у него тетушка Феба и Пэтси, неторопливо едущие на рождественский ужин, – не такое уж непривычное зрелище на Байю-Бёф.

Тогда, «и притом не когда-нибудь, а в самый сочельник»[82], они облачаются в свои самые лучшие наряды. Хлопчатобумажную одежду отстирывают дочиста, башмаки начищают огарком сальной свечи, а если рабу так повезло, что в его хозяйстве имеется шляпа без полей или донышка, она горделиво водружается на голову. Однако их приветствуют с не меньшей сердечностью, если они приходят на пиршество босые и с непокрытой головой. Как правило, женщины носят на головах белые платки, но если так случилось, что на их пути попалась огненно-красная лента или выброшенный за ненадобностью чепчик хозяйкиной прабабушки, их непременно наденут в таких случаях. Красный – насыщенный кроваво-красный – это решительно любимый цвет у знакомых мне невольниц. Если даже красная лента не украшает шею, вы непременно обнаружите, что вся копна их густо вьющихся волос перевязана красными нитями и шнурками того или иного сорта.

На открытом воздухе устанавливают стол, нагруженный всевозможными видами мяса и горами овощей. Бекон и кукурузные лепешки в таких случаях отправляются в отставку. Порой готовка происходит в кухне плантации, порой – под сенью широких ветвей деревьев. В последнем случае в земле роют траншею, в нее складывают дрова и жгут их, пока вся она не наполнится горячими угольями, на которых жарятся цыплята, утки, индейки, поросята, а нередко и целая туша дикого быка. Кроме того, невольников снабжают мукой (из которой они пекут печенье), а еще персиковым и другим вареньем, а также всевозможными пирогами, за исключением пирожков со сладкой начинкой, поскольку такой род выпечки до сих пор им незнаком. Только раб, который прожил весь год на скудном пайке из кукурузных лепешек и бекона, в состоянии оценить такой ужин. Белые большими группами собираются поглазеть на эти гастрономические удовольствия.

Рабы усаживаются за грубо сколоченный стол: мужчины с одной стороны, женщины – с другой. Двое, между которыми успели возникнуть нежные чувства, неизменно ухитряются сесть друг напротив друга; ибо вездесущий Купидон не гнушается посылать свои стрелы и в простодушные сердца рабов. Чистое и восторженное счастье освещает все темные лица. Они сверкают улыбками: их белые зубы, контрастируя с темной кожей, превращаются в две длинные белые полосы вдоль всего стола. Вокруг этой скатерти-самобранки множество глаз закатываются к небу в экстазе. Следуют хихиканье, смех, сопровождаемые звяканьем столовых приборов и посуды. Локоть Каффи врезается в бок соседа, движимый невольным выражением восторга; Нелли грозит пальчиком Самбо и хохочет, сама не зная почему; и так текут рекою радость и веселье. Когда разносолы исчезают со столов и голодные желудки детей тяжкого труда насыщаются, следующим номером развлечений идут рождественские танцы. Моим делом в эти праздничные дни всегда была игра на скрипке.

Любовь африканцев к музыке вошла в пословицу; среди моих знакомых невольников находилось немало таких, у которых был поразительный слух и они довольно прытко бренчали на банджо. И пусть я покажусь эгоцентристом, но должен заявить, что считался на Байю-Бёф вторым Оле Буллом[83]. Не раз и не два мой хозяин получал письма, зачастую приходившие с плантаций за десять миль и более, с просьбой прислать меня поиграть на балу или празднике белых. Он получал за это свою компенсацию, да и я тоже, как правило, возвращался домой с множеством монет, звеневших в карманах – дополнительными пожертвованиями тех, чей слух я услаждал. Таким манером я завел себе вверх и вниз по течению больше знакомств, чем мог рассчитывать. Молодые люди и девицы Холмсвиля всегда знали, что где-то предстоит большое веселье, если Платт Эппс прошел по городку со своей скрипкой в руке. «Куда ты теперь идешь, Платт?», да «Что сегодня намечается, Платт?» – такие расспросы сыпались на меня с каждого порога и из каждого окна. И не раз, если не было особой спешки, я, поддаваясь настойчивым уговорам, доставал смычок и, сидя верхом на муле, начинал свой музыкальный рассказ для толпы восторженных детишек, собиравшихся вокруг меня на улице.

Увы, когда бы не моя возлюбленная скрипка, едва могу вообразить, как смог бы я вынести долгие годы неволи. Она вводила меня в большие дома, облегчала мне множество дней полевых трудов, обеспечивала меня удобствами в моей хижине, трубками и табаком, лишней парой башмаков; и часто уводила меня прочь от сурового хозяина, позволяя быть свидетелем сцен радости и веселья. Она была моей спутницей, моей наперсницей, триумфально громкой, когда я был радостен, и изливавшей нежные, мелодичные утешения, когда я был печален. Часто в полночь, когда сон бежал, испуганный, из хижины и душа моя была встревожена и обеспокоена размышлениями о моей судьбе, она пела мне песню мира. В святые дни субботние, когда нам был позволен час или два праздности, она сопровождала меня в какое-нибудь тихое место на берег байю и, возвышая свой голос, вела со мною мягкую и приятную беседу. Она прославила мое имя в этих краях, помогла мне найти друзей, которые в противном случае не обратили бы на меня внимания, подарила мне почетное место на ежегодных празднествах и обеспечила самые громкие и самые сердечные всеообщие приветствия на рождественских танцах.

О, эти рождественские танцы. О вы, ищущие удовольствий сыны и дочери праздности, двигающиеся выверенным шагом, безжизненным и апатичным, через медлительный котильон; коли желаете вы узреть истинную живость, если не «поэзию движения», коли желаете увидеть неподдельное счастье, свободное и безграничное, – отправляйтесь в Луизиану и поглядите, как пляшут рабы при звездном свете в рождественскую ночь.

В то самое Рождество, которое ныне у меня на уме и описание коего послужит описанием всех подобных дней, мисс Ливли и мистер Сэм (первая принадлежит Стюарту, последний – Робертсу) открыли бал. Всем было хорошо известно, что Сэм питает страстную привязанность к Ливли, так же как и один из боев Маршалла, и другой – из боев Кэри. Ибо Ливли воистину была девушкой веселой[84], и кроме того – кокеткой, то и дело разбивавшей сердца. И Сэм Робертс чувствовал себя триумфатором, когда, встав от пиршественного стола, она подала ему руку для первой «фигуры» в присутствии обоих его соперников. Те двое приняли сокрушенный вид и, сердито качая головами, сообщали всем и каждому, как им хотелось бы подступить к мистеру Сэму и как следует его вздуть. Но вовсе не ярость вздымала безмятежную грудь Сэмуэля, когда ноги его взлетали, подобно барабанным палочкам, когда шел он, вдоль линии и в середину, рядом со своей обворожительной партнершей. Вся компания громогласно приветствовала и подбадривала их и, возбужденные аплодисментами, они продолжали «рвать подметки» и после того, как все прочие утомились и остановились на минутку, чтобы перевести дух. Но сверхчеловеческие усилия под конец одолели и Сэма, и Ливли осталась плясать одна, вертясь, точно волчок. Тогда один из соперников Сэма, Пит Маршалл, ринулся вперед и изо всей мочи принялся скакать и шаркать, выгибаясь во всех мыслимых и немыслимых коленцах, словно полный решимости показать мисс Ливли и всему миру, что Сэма Робертса можно не брать в расчет.

Однако, на поверку, страсть Пита превосходила его осмотрительность. Такие неистовые упражнения полностью вышибли из него дух, и он свалился наземь, точно пустой мешок. Тогда пришло время испытать себя Гарри Кэри; но Ливли вскоре переплясала и его, посреди приветствий и криков «ура», полностью поддержав свою заслуженную репутацию «самой бойкой девчонки» на байю.

Когда заканчивается один «тур», его тут же сменяет другой, и танцор или плясунья, которые дольше всех остаются на ногах, получают самые бурные овации, и так танцы продолжаются до самого наступления дня. Они не замирают вместе со звуками скрипки: в этом случае заводят музыку, характерную только для негров-невольников. Это называется «прихлопыванием», которое сопровождается одной из тех бессодержательных песенок, которые сочиняются скорее для подгонки под определенную мелодию или ритм, чем ради выражения какой-то отчетливой мысли. Прихлопывание исполняется так: сперва бьют ладонями по коленям, затем хлопают ладонями друг о друга, затем по правому плечу одной рукой, по левому другой – и все это происходит в такт движению ног и распеванию, к примеру, такой песенки:

Харперов ручей и бурная речка —

Здесь, моя милая, будем жить мы вечно;

Будем жить до самой смерти вместе,

Все, чего хочу я, верьте иль не верьте, —

Хорошенькая женушка да славное поместье.

Припев: Ой, да вверх по дубу, вниз по ручейку – ой,

Два погонщика и один веселый бой.

Или, если эти слова не подходят к звучащей мелодии, может быть, подойдет «Хог-Ай» – довольно туманный и поразительный образчик стихосложения, который, однако, невозможно оценить, если не услышишь его на Юге. Слова там такие:

«Кто здесь побывал с тех пор, как я ушел?

Красивая девчонка одета в шерсть и шелк.

Хог-Ай!

Олд-Хог-Ай!

Кого хочешь – выбирай,

Я такой не видел с тех пор как в мир пришел,

Вот идет девчонка, одета в шерсть и шелк.

Хог-Ай!

Олд-Хог-Ай!

Кого хочешь – выбирай».

А может быть, это будет следующая, столь же бессмысленная, но не менее мелодичная, если она льется из негритянских уст, песенка:

«Эбо Дик и Джордан Джо

Увели мою девчонку – как нехорошо.

Припев: Прыгай, Джим,

Бегай, Джим,

Молви, Джим и т. д.

Старый черный Дэн черней мелассы[85].

Он чертовски рад, что цел остался.

Прыгай, Джим», и т. д.

В оставшиеся дни праздников, следующих за Рождеством, рабам выдают пропуска и позволяют ходить куда им вздумается, в пределах ограниченного расстояния; или они могут остаться и поработать на плантации, в каковом случае им за работу платят. Однако редко кто выбирает последнее. В это время можно видеть невольников, спешащих во всех направлениях, таких же счастливых с виду смертных, каких можно найти в любом месте на лике земли. Это совсем не те создания, каковыми они выглядят на поле: временное расслабление, краткое избавление от страха и кнута производит полный метаморфоз в их внешности и поведении. Это время занято визитами, поездками, возобновлением старых приятельских отношений или, возможно, оживлением какой-нибудь старой привязанности, словом – любыми доступными удовольствиями. Такова «южная жизнь как она есть» три дня в году; остальные 362 – это дни непомерного труда и усталости, страха и страдания.

На праздниках часто сговариваются о браках, если можно сказать, что такой общественный институт вообще существует среди невольников. Единственная церемония, которая требуется перед вступлением в этот «священный союз», – получение согласия хозяев. Хозяева рабынь обычно всячески поддерживают подобные союзы. Любая сторона может иметь столько мужей или жен, сколько позволит ее владелец, и столь же вольна отказаться от партнера по своему желанию. Закон, касающийся разводов или двоеженства, разумеется, неприменим к живой собственности. Если жена не принадлежит тому же плантатору, которому принадлежит муж, последнему разрешается посещать ее вечером по субботам, при условии, что расстояние между плантациями не очень велико. Супруга дядюшки Абрама жила в семи милях от плантации Эппса – на Байю-Хафф-Пауэр. Он имел разрешение посещать ее раз в две недели, но теперь он постарел и, как говорится, в последнее время почти что позабыл ее. У дядюшки Абрама было слишком мало времени, чтобы отрывать драгоценные минуты от размышлений о генерале Джексоне – супружеские игрища хороши для особ юных и легкомысленных, но не к лицу такому серьезному и вдумчивому философу, как он.

Глава XVI

Надсмотрщики – Как они вооружены и кто их сопровождает – Смертоубийство – Казнь убийцы в Марксвиле – Погонщики рабов – Назначен погонщиком во время переселения на Байю-Бёф – Терпенье и труд – Попытка Эппса перерезать Платту глотку – Бегство от него – Под защитой госпожи – Запрещение читать и писать – Добываю лист бумаги после девятилетних попыток – Письмо – Армсби, скверный белый – Частично доверяюсь ему – Его предательство – Подозрения Эппса – Как удалось их успокоить – Сожжение письма – Армсби покидает байю – Разочарование и отчаяние

За исключением поездки в приход Сент-Мэри и отсутствия во время сезонов рубки тростника я был постоянно занят на плантации хозяина Эппса. Он считался мелким плантатором. У него было не так много рабов, чтобы держать надсмотрщика, и он выступал в этом качестве самостоятельно. Дабы увеличить свои рабочие силы в хлопотливый сезон сбора хлопка, он имел обыкновение нанимать дополнительных невольников.

В более крупных поместьях, где заняты пятьдесят, сотня, а то и две сотни рабов, надсмотрщика считают человеком незаменимым. Эти джентльмены выезжают в поля верхом; все они без исключения, насколько я знаю, вооружены пистолетами, охотничьими ножами, кнутами, и их сопровождают несколько псов. Экипированные таким образом, они следуют позади рабов, зорко приглядывая за ними. Главным качеством надсмотрщика является абсолютное бессердечие, грубость и жестокость. Его дело – давать большие урожаи, и, если это исполнено, не имеет значения, ценой каких страданий это оплачено. Собак используют, чтобы перехватить беглеца, который может решиться бежать, когда он не в состоянии осилить свой ряд – и так же не в состоянии выдержать кнут. Пистолеты нужны для любых опасных происшествий. Ведомый неудержимой яростью, даже раб порой может обратиться против своего угнетателя.

В прошлом январе в Марксвиле стояла виселица, на которой одним из казненных был раб, убивший своего надсмотрщика. Это случилось в нескольких милях от плантации Эппса на Ред-Ривер. Рабу было дано задание на лесозаготовках. В течение всего дня надсмотрщик отсылал его с разными поручениями, которые заняли столько времени, что он никак не мог выполнить задание. На следующий день он был призван к ответу, но надсмотрщик не счел потерю времени из-за своих же поручений достаточным оправданием и велел рабу встать на колени и оголить спину, чтобы получить порку. Раб и надсмотрщик были в лесу одни – их никто не мог увидеть или услышать. Парень подчинился и терпел до тех пор, пока его не обуял гнев на такую несправедливость. Обезумев от боли, он вскочил на ноги и, схватив топор, буквально изрубил надсмотрщика на куски. Он не делал ни малейших попыток спрятаться, но, напротив, поспешил к своему хозяину, рассказал ему обо всем этом деле и объявил, что готов искупить содеянное зло, принеся в жертву свою жизнь. Его отвели на эшафот, и, когда на шею ему набросили веревку, он не выказал ни смятения, ни страха, и последние его слова оправдывали совершенный поступок.

Кроме самого надсмотрщика под его началом есть еще погонщики. Число их пропорционально числу работников в поле. Погонщики – это чернокожие, которые, помимо исполнения своей равной доли работы, должны сечь кнутом провинившихся из своей артели. Кнуты висят у них на шее, и, если они не пользуются ими как следует, их самих секут. Однако у них есть некоторые привилегии. Например, во время рубки тростника работникам не разрешается сидеть достаточно долго, даже чтобы они успели съесть свой обед. Тележки, наполненные кукурузными лепешками, испеченными на кухне, привозят на поле в полдень. Надсмотрщики раздают лепешки, и их необходимо съедать с наименьшей возможной задержкой.

Если раб перестает потеть (что нередко случается, когда задание превышает его силы), он падает на землю и становится совершенно беспомощным. В этом случае задача погонщиков – оттащить его в тень еще стоящих кустов хлопчатника или тростника либо под сень ближайшего дерева, где его обливают несколькими ведрами воды и используют другие средства, чтобы охладить и вызвать потоотделение, после чего рабу велят вернуться на свое место и продолжать работу.

В Хафф-Пауэр, когда я только прибыл к Эппсу, погонщиком был один из негров Робертса. То был здоровенный бой и жестокий до крайности. После переезда Эппса на Байю-Бёф эта почетная обязанность была возложена на меня. Вплоть до времени моего отбытия оттуда я вынужден был носить кнут на шее, выходя в поле. Если Эппс при сем присутствовал, я не осмеливался проявлять никакого снисхождения, ибо не обладал христианской стойкостью всем известного дядюшки Тома[86], достаточной, чтобы бросать вызов хозяйской ярости, отказываясь исполнять свою службу. Только таким образом мне и удалось избежать немедленного мученичества, которое претерпел дядя Том – и, кроме того, избавить моих товарищей от множества страданий, как это потом выяснилось.

Я вскоре узнал, что Эппс обычно не спускал с нас глаз, даже если не присутствовал в поле лично. С веранды, с какого-нибудь соседнего дерева, с какого-нибудь другого скрытого наблюдательного поста – он неустанно бдел и был на страже. Если один из нас отставал или отлынивал в течение дня, то, когда мы возвращались к хижинам, оказывалось, что Эппсу об этом известно. Для него было вопросом принципа вознаграждать по заслугам любую оплошность такого рода, и тогда не только сам нарушитель непременно получал наказание за свою леность, но и меня тоже наказывали за то, что я это позволил.

Если же он видел, что я пользуюсь плетью не скупясь, он был удовлетворен. Воистину, «терпенье и труд все перетрут», и за восемь лет своего опыта погонщиком я научился владеть кнутом с удивительной ловкостью и точностью, останавливая его на расстоянии волоска от шеи, уха или носа – не касаясь их. Если где-то в отдалении виднелся Эппс (или у нас была причина подозревать, что он рыщет где-то поблизости), я принимался щелкать кнутом направо и налево, а товарищи мои, в соответствии с нашей договоренностью, отшатывались и вопили, словно в адских муках, хотя никто из них не был даже оцарапан. Пэтси пользовалась любой возможностью, если Эппс показывался поблизости, пожаловаться вслух, что Платт лупит ее все время, а дядюшка Абрам, сохраняя свойственную ему честную мину, громко объявлял, что я только что вздул их суровее, чем генерал Джексон своих врагов у Нового Орлеана. Если Эппс не был пьян и пребывал в одном из своих благодушных настроений, это его, как правило, удовлетворяло. Если же он был пьян, можно было наверняка сказать, что пострадает один или несколько из нас. Порой его ярость принимала опасную форму, подвергая угрозе жизнь его рабочей скотины. Однажды этот пьяный безумец решил развлечься, попытавшись перерезать мне горло.

Эппс уехал в Холмсвиль на состязания стрелков, и никто из нас не знал о его возвращении. Когда я мотыжил рядом с Пэтси, она вдруг тихонько воскликнула:

– Платт, видишь, «старый окорок» подзывает меня к себе.

Скосив глаза, я увидел его на краю поля, он жестикулировал и гримасничал, как обычно бывало, когда он был наполовину пьян. Догадываясь о его похотливых намерениях, Пэтси заплакала. Я велел ей не поднимать взгляда и продолжать работать, словно она его не заметила. Однако, догадавшись, в чем дело, он вскоре, пошатываясь, подошел ко мне в ярости.

– Что ты сказал Пэтси? – спросил он, сопровождая свои слова проклятием. Я дал ему какой-то уклончивый ответ, что лишь усилило его ярость.

– Ну-ка, говори, давно ли ты стал владельцем этой плантации, треклятый ниггер? – осведомился он со злобной ухмылкой, при этом хватая меня за ворот рубахи одной рукой, а другую засовывая в карман. – А вот я тебе сейчас ка-ак глотку перережу, вот что я сделаю, – добавил он, доставая из кармана нож. Но он не мог раскрыть его одной рукой до тех пор, пока наконец не вцепился в лезвие зубами. Я видел, что он вот-вот добьется успеха, и почувствовал, что мне надо от него бежать, ибо в своем нынешнем безрассудном состоянии он нисколько не шутил, и это было видно. Рубаха моя была расстегнута спереди, и я быстро повернулся вокруг себя и отскочил от него, а поскольку он продолжал сжимать в кулаке ворот, рубаха соскочила с моих плеч. Теперь мне было нетрудно сбежать от него. Он гнался за мной, пока не выдохся, потом остановился, перевел дух, выругался и возобновил погоню. Он то требовал приблизиться к нему, то пытался меня уговорить, но я старательно держался от него на почтительном расстоянии. В такой манере мы сделали несколько кругов по полю, он отчаянно кидался на меня, а я всегда уклонялся. Это скорее забавляло меня, чем пугало, ибо я хорошо знал, что Эппс, протрезвев, станет смеяться над своей собственной пьяной глупостью. Через некоторое время я заметил, что у дворовой изгороди стоит госпожа, наблюдая за нашими полусерьезными, полукомическими маневрами. Проскочив мимо него, я бросился прямо к ней. Эппс, увидев ее, не последовал за мной. Он оставался на поле еще около часа, и все это время я простоял подле хозяйки, пересказывая ей подробности происшествия. Теперь уже и она разозлилась, равно обвиняя и мужа, и Пэтси. Наконец Эппс пошел к дому, уже почти протрезвевший, двигаясь с преувеличенной серьезностью, заложив руки за спину и пытаясь выглядеть невинным, как дитя.

Тем не менее, когда он приблизился, госпожа Эппс принялась честить его на чем свет стоит, награждая супруга множеством довольно неуважительных эпитетов и требуя ответа, по какой такой причине он пытался перерезать мне глотку. Эппс изобразил крайнее удивление и поклялся всеми святыми, сколько их ни есть в святцах, что он не разговаривал со мною в тот день.

– Платт, ты, лживый ниггер, разве я с тобой разговаривал? – обратился он ко мне как ни в чем не бывало.

Небезопасно возражать хозяину, даже ради утверждения истины, поэтому я отвечал молчанием. И когда он вошел в дом, я вернулся в поле, и больше об этом деле никто никогда не упоминал.

Вскоре после этого возникли обстоятельства, едва не раскрывшие тайну моего истинного имени и истории (эту тайну я тщательно скрывал, поскольку был убежден, что от нее зависит мое конечное освобождение). Еще когда Эппс купил меня, он спросил, умею ли я читать и писать, и я сообщил ему, что получил некие начатки образования в этих навыках. Тогда он меня заверил, что если хоть раз поймает меня с книжкой или пером и чернилами, то тут же выдаст мне сотню плетей. Он сказал, что хочет, чтобы я понял: он покупает «ниггеров» для работы, а не для того, чтобы они бездельничали. Эппс ни разу не спросил ни о моей прошлой жизни, ни о том, откуда я родом. Однако госпожа часто расспрашивала меня о Вашингтоне, который, как она предполагала, был моим родным городом. Она не раз замечала, что я веду себя не так, как другие «ниггеры», и была уверена, что я больше повидал мир, чем готов признать.

Я давно стремился изобрести какую-нибудь возможность потихоньку отнести на почту письмо, адресованное кому-нибудь из моих друзей или родственников на Севере. Трудность такого предприятия не может быть понятна человеку, не знакомому с крайними ограничениями, наложенными на рабов. Во-первых, у меня не было ни пера, ни чернил, ни бумаги. Во-вторых, раб не может покинуть свою плантацию без пропуска, да и почтмейстер не отправит письмо, не получив письменных инструкций его владельца. Я пробыл в рабстве уже девять лет и всегда был бдителен и держал ухо востро, пока мне не представилась возможность добыть лист бумаги. Когда Эппс однажды зимой уехал в Новый Орлеан сбывать с рук хлопок, хозяйка послала меня в Холмсвиль с приказом купить кое-что, и в числе прочего – некоторое количество писчей бумаги. Я припрятал один лист в своей хижине под доской, на которой спал.

После многочисленных экспериментов мне удалось изготовить чернила путем кипячения коры белого клена. А выдернутое из крыла утки перо вполне годилось для письма. Пока все в хижине спали, при свете углей, тлеющих в очаге, лежа на своем дощатом ложе, я сумел написать довольно длинное письмо. Оно было адресовано одному старому знакомому в Сэнди-Хилл. В письме я описывал свое положение и просил принять меры к возвращению мне свободы. Я хранил это послание долгое время, изобретая способы, какими его можно было бы безопасно доставить на почту.

Через некоторое время один низкий человек по имени Армсби, дотоле мне незнакомый, появился в нашей округе, ища место надсмотрщика. Он просился на службу и к Эппсу и провел на плантации несколько дней. Далее он отправился на плантацию Шоу, расположенную поблизости, и оставался там несколько недель. Шоу, как правило, окружал себя именно такими бесполезными личностями, а сам славился как азартный игрок и человек беспринципный. Он взял в жены свою рабыню Шарлотту, и целый выводок мулатов рос в его доме.

Армсби под конец настолько опустился, что был вынужден работать вместе с невольниками. Белый человек, работающий в поле, – редкое и необычное зрелище на Байю-Бёф. Я использовал любые возможности свести с ним потихоньку знакомство, желая заручиться его доверием настолько, чтобы он выразил готовность сохранить у себя мое письмо. С его слов я узнал, что он нередко бывал в Марксвиле – в городке примерно в двадцати милях от плантации, оттуда, на мой взгляд, можно было отослать мое письмо.

Тщательно выбирая наиболее подходящую манеру, чтобы подступиться к нему с этим делом, я наконец решился просто спросить, не пошлет ли он за меня письмо с марксвильской почты, когда в следующий раз окажется в городке. Я не сказал ему, кем было написано это письмо или какие подробности оно содержало, ибо я опасался, что он может предать меня. И я знал, что его корыстной натуре нужно предложить некое вознаграждение, прежде чем ему довериться.

Однажды около часа ночи я бесшумно выбрался из своей хижины и, перебежав по полю к плантации Шоу, обнаружил Армсби спящим на веранде. У меня было немного серебряных монет – это была моя плата за игру на скрипке – но я посулил ему все, что есть у меня в этом мире, если он окажет мне такую любезность. Я умолял Армсби не выдавать меня, если он не сможет удовлетворить мою просьбу. Он уверил меня своей честью, что пошлет письмо с почты в Марксвиле и что навеки сохранит эту тайну. Хотя письмо все это время было у меня в кармане, я не решился сразу же отдать его, но сказал, что для меня его напишут через день или два, пожелал ему доброй ночи и вернулся в свою хижину. Я никак не мог отделаться от донимавших меня подозрений и всю ночь пролежал без сна, обдумывая самый безопасный способ действий. Я был готов многим рискнуть, чтобы достигнуть своей цели, но если бы это письмо каким-то образом попало в руки Эппса, то был бы смертельный удар по моим чаяниям. Я «познал смятенье чувств»[87].

Как показывает дальнейшее, мои подозрения оказались вполне обоснованными. Через день, когда мы прореживали хлопчатник в поле, Эппс сидел на изгороди между своей плантацией и плантацией Шоу, так чтобы видеть всю картину наших трудов. Через некоторое время явился Армсби и, оседлав изгородь, примостился рядом с ним. Так они просидели около двух или трех часов, и все это время я изнемогал от дурных предчувствий.

В тот вечер, когда я варил себе бекон, Эппс вошел в хижину, держа в руке плеть из сыромятной кожи.

– Ну, бой, – сказал он, – я так понимаю, что у меня тут завелся ученый ниггер, который пишет письма и пытается уговорить белых парней их отправить. Как думаешь, кто бы это мог быть?

Мои худшие страхи оправдались. И хотя это может показаться сомнительным поступком, при таких обстоятельствах только двуличие и откровенная ложь могли послужить мне спасением.

– Ничего не знаю об этом, господин Эппс, – ответил я ему, делая невинную и удивленную мину, – вообще ничегошеньки об этом не знаю, сэр.

– Разве ты не ходил к Шоу позапрошлой ночью? – допытывался он.

– Нет, хозяин, – был мой ответ.

– Не просил ли ты этого малого, Армсби, отправить за тебя письмо в Марксвиле?

– Богом клянусь, господин, я и тремя словами с ним не перемолвился за всю мою жизнь. Не знаю, что вы имеете в виду.

– Ну, – продолжал он, – Армсби поведал мне сегодня, что среди моих ниггеров завелся дьявол; что у меня есть один такой, за которым надо хорошенько приглядывать, или он сбежит; а когда я напрямую спросил его, в чем дело, он сказал, что ты приходил к Шоу, разбудил его посреди ночи и хотел, чтобы он отнес письмо в Марксвиль. Что ты скажешь на это, а?

– Все, что я могу сказать, хозяин, – отвечал я, – что это неправда. Как мог бы я писать письма, не имея ни чернил, ни бумаги? Да и не хочу я никому писать, у меня и друзей-то живых на всем белом свете нет. Этот Армсби – лгун и пьяница, как говорят, да ему вообще никто не верит. Вы знаете, что я всегда говорю правду и никогда не ухожу с плантации без пропуска. Так вот, господин, я понимаю, что задумал Армсби, совершенно ясно понимаю. Разве он не хотел, чтобы вы наняли его надсмотрщиком?

– Да, он хотел ко мне наняться, – подтвердил Эппс.

– В том-то и дело, – продолжал я. – Он хочет заставить вас поверить, что все мы собираемся сбежать, и тогда, он думает, вы наймете его надсмотрщиком, чтобы за нами приглядывать. Он просто взял да и выдумал всю эту историю, потому что хочет получить место. Все это ложь, хозяин, вот помяните мое слово.

Эппс некоторое время размышлял, явно впечатленный правдоподобием моей версии, а потом воскликнул:

– Будь я проклят, Платт, если не поверю, что ты говоришь правду. Должно быть, он принимает меня за полоумного, коли думает, что сможет надуть меня такими байками, верно? Может, он думает, что сумеет меня одурачить; может, он думает, что я ничего не знаю – что я не могу сам позаботиться о своих собственных ниггерах? Будто можно подольститься к старине Эппсу, а? Ха-ха-ха! Чертов Армсби. Науськай на него собак, Платт! – И, разразившись множеством комментариев, описывающих общий характер Армсби и собственную свою способность позаботиться о делах и приглядывать за собственными «ниггерами», хозяин Эппс покинул хижину. Как только он ушел, я бросил письмо в огонь и с упавшим и отчаявшимся сердцем смотрел, как послание, стоившее мне стольких тревог и размышлений, которое, как я с любовью надеялся, будет моим посланником на земле свободы, извивается и скукоживается на ложе из углей и превращается в дым и пепел. Армсби, этого злосчастного предателя, в скором времени изгнали с плантации Шоу к моему вящему облегчению: я боялся, что он возобновит этот разговор и, возможно, убедит Эппса поверить ему.

Теперь я не знал, откуда мне ждать избавления. Надежды вспыхивали в моем сердце только для того, чтобы их сокрушили и растоптали. Лето моей жизни проходило мимо. Я чувствовал, что начинаю преждевременно стареть; что еще несколько лет неволи, тяжкого труда и печалей – и ядовитые миазмы местных болот сделают свою адскую работу, приведя меня в объятия могилы, чтобы истлеть там и быть забытым. Отвергнутый, преданный, отрезанный от всякой надежды на помощь, я мог лишь рухнуть на землю и стенать в невыразимом мучении. Надежда на спасение была единственным светом, который посылал луч утешения в мое сердце. Теперь этот луч едва теплился, слабый и бледный. И еще один разочарованный вздох мог бы полностью его погасить, оставив меня ощупью скитаться в полуночной тьме до конца жизни.

Глава XVII

Уайли не прислушивается к советам тетушки Фебы и дядюшки Абрама и пойман патрульными – Организация и обязанность патрулей – Уайли совершает побег – Размышления о Уайли – Его неожиданное возвращение – Поимка Уайли на Ред-Ривер и заключение в александрийской тюрьме – Опознан Джозефом Робертсом – Подчиняю собак в предвкушении побега – Беглецы в «Великих Сосновых Лесах» – Пойманы Адамом Тайдемом и индейцами – Август убит собаками – Нелли, рабыня Элдрета – История Селесты – Организованное движение – Лью Чейни, предатель – Мысль о мятеже

Год 1850, до какового времени я ныне добрался в своем повествовании, опустив множество событий, неинтересных для читателя, был несчастливым годом для моего товарища Уайли – мужа Фебы. Застенчивая и необщительная натура Уайли до сих пор оставляла его в тени описываемых событий. Хотя Уайли редко раскрывал рот и безропотно вращался по своей ограниченной и ничем не примечательной орбите, в груди этого молчаливого «ниггера» жила горячая стихия любви к общению. И вот в приступе самонадеянности, презирая философию дядюшки Абрама и ни во что не ставя советы тетушки Фебы, он с глупым упрямством решил посетить хижину на соседней плантации без пропуска.

Столь приятным было общество, в котором он оказался, что Уайли не замечал течения времени, и заря уже начала заниматься на востоке, прежде чем он это осознал. Пустившись домой во всю прыть, он надеялся достичь наших хижин до того, как прозвучит рожок; но, к несчастью, по пути его выследила компания патрульных.

Как обстоят с этим дела в других темных краях, где царит рабство, я не знаю, но на Байю-Бёф существует организация патрульных, как их называют, чья обязанность – хватать и сечь кнутом любого раба, которого найдут вне его плантации. Они передвигаются верхом, возглавляемые капитаном, вооруженные и в сопровождении собак. Они имеют право (по закону или по общему согласию?) применить наказание к чернокожему, застигнутому вне пределов поместья его хозяина без пропуска, и даже застрелить его, если он попытается убежать. У каждой такой компании есть свой район для патрулирования вниз и вверх по течению. Оплачивают их труд плантаторы, они вносят лепту пропорционально числу своих рабов. Стук копыт их лошадей, проносящихся мимо, слышен в любой час ночи, и нередко можно видеть, как они гонят перед собой какого-нибудь раба или ведут его на веревке, захлестнутой на шее, к плантации его владельца.

Уайли бежал перед одной из таких компаний, надеясь, что сумеет добраться до своей хижины прежде, чем они его перехватят; но одна из их собак, огромная кровожадная гончая, вцепилась ему в ногу и крепко держала. Патрульные жестоко избили его кнутом и привели захваченного в плен к Эппсу. От Эппса Уайли получил еще одну порку, гораздо более жестокую, так что ссадины от кнута и собачьи укусы кровоточили, и он был настолько слаб и несчастен, что едва мог шевелиться. В таком состоянии он никак не мог держать свой ряд в поле, и, как следствие, не было ни одного часа за весь тот день, когда Уайли не ощутил бы на себе укус хозяйской плетки, прикасавшейся к его кровоточащей и израненной спине. Страдания его сделались невыносимыми, и он наконец решил убежать.

Не раскрывая своего намерения совершить побег даже жене Фебе, он принялся готовиться привести свой план в исполнение. Приготовив еду из всего своего недельного пайка, Уайли осторожно выбрался из хижины в воскресенье вечером, после того как его товарищи улеглись спать. Когда утром прозвучал рожок, Уайли не явился. Его стали искать в хижинах, в зерновом амбаре, в хлопковом амбаре, в каждом уголке и закутке окрестностей. Каждого из нас допросили, выведывая любые подробности, которые могли бы пролить свет на его внезапное исчезновение или нынешнее местонахождение. Эппс рвал и метал и, оседлав лошадь, галопом носился по соседним плантациям, повсюду ведя расспросы. Поиски оказались бесплодны. Не удалось узнать ничего такого, что намекнуло бы на судьбу пропавшего. Собак отвели к болоту, но они не смогли взять его след. Они кружили по лесу, уткнувшись носами в землю, но всякий раз вскоре возвращались к тому месту, с которого начинали.

Уайли скрылся, да сделал это настолько тайно и осторожно, что сбил с толку и посрамил всякую погоню. Шли дни и даже недели, и никто ничего о нем не слышал. Эппс только ругался и сыпал проклятиями. Это была единственная тема наших разговоров, когда мы оставались одни. Мы только и делали, что гадали, что с ним сталось. Одни предполагали, что Уайли мог утонуть в каком-нибудь байю, поскольку не умел плавать; другие – что его, возможно, сожрали аллигаторы или ужалила ядовитая мокасиновая змея, чей укус приводит к верной и быстрой смерти. Однако все мы испытывали теплую и сердечную симпатию к бедняге Уайли, где бы он теперь ни был. Множество искренних молитв слетало с уст дядюшки Абрама, прося подмоги и безопасности для странника.

Примерно через три недели, когда мы уже потеряли всякую надежду когда-нибудь увидеть его снова, к нашему удивлению, он однажды появился среди нас. Из его рассказов мы поняли, что, покинув плантацию, он имел намерение добраться до Южной Каролины – до тех мест, где он прежде жил у хозяина Буфорда. На день он залегал в укрытие, иногда прятался в ветвях какого-нибудь дерева, а по ночам продвигался вперед через болота. Наконец однажды утром, прямо на рассвете, он добрался до берегов Ред-Ривер. Пока он стоял на берегу, размышляя, как же ему переправиться, его изловил какой-то белый и потребовал пропуск. Поскольку пропуска у него не было и он явно был беглецом, его отвезли в Александрию и посадили в тюрьму. Так случилось, что спустя несколько дней Джозеф Робертс, дядя госпожи Эппс, был проездом в Александрии и, зайдя в тюрьму, опознал его. Уайли работал на его плантации, когда Эппс жил в Хафф Пауэр. Уплатив тюремную пошлину и выписав ему пропуск, под которым была приписка для Эппса с просьбой не подвергать Уайли порке при его возвращении, Робертс отослал его обратно на Байю-Бёф. Лишь надежда, которую Уайли возлагал на эту просьбу, и уверения Робертса в том, что его хозяин эту просьбу уважит, поддерживали его, когда он приближался к дому. Однако, как можно было сразу предположить, Эппс на эту просьбу не обратил ни малейшего внимания. Спустя три дня, которые Уайли провел в страхе и недобрых предчувствиях, его раздели и подвергли одной из самых бесчеловечных порок, каким так часто подвергаются бедные рабы. То была первая и последняя попытка бегства в жизни Уайли. Длинные шрамы вдоль всей спины, которые он унесет с собой в могилу, постоянно напоминают ему об опасностях такого шага.

За все десять лет, что я принадлежал Эппсу, не было ни дня, когда бы я не советовался сам с собой о перспективе побега. Я строил множество планов, которые в момент их создания считал превосходными, но один за другим все они были отринуты. Ни один человек, который ни разу не был в таком положении, не может себе представить тысяч препятствий, встающих на пути беглого раба. Рука каждого белого поднимается против него: патрульные ищут его, гончие рыщут по его следу, а природа этой местности такова, что практически невозможно пройти через нее невредимым. Однако я думал, что может настать тот час, когда мне снова придется бежать через болота. Поэтому пришел к выводу, что нужно подготовиться к вероятности преследования гончими Эппса. У него было несколько собак, из которых одна славилась как известная охотница на рабов, самая яростная и свирепая из всего выводка. Охотясь по вечерам за енотами или опоссумами, я никогда не упускал возможности, оказавшись наедине с ними, хорошенько их избить. Таким образом я со временем сумел почти полностью их подчинить. Они боялись меня, повиновались моему голосу сразу, в то время как у остальных не было над ними совершенно никакой власти. Даже если бы они последовали за мной и перехватили, не сомневаюсь, они поостереглись бы на меня нападать[88].

Несмотря на безнадежность побега, в лесах и болотах всегда полным-полно беглецов. Многие рабы, когда заболевают или настолько изнемогают, что уже не в состоянии выполнять свои задания, бегут в болота. Они готовы потом понести наказание за свой проступок – лишь бы сейчас получить хоть день или два передышки.

В бытность мою собственностью Форда я по нечаянности послужил причиной обнаружения укрытия шести или восьми таких беглецов, которые обосновались в «Великих Сосновых Лесах». Адам Тайдем часто посылал меня с лесозаготовок в поместье за провизией. Весь путь пролегал сквозь густой сосновый лес. Около десяти часов в прекрасный лунный вечер, возвращаясь к ручью вдоль Техасской дороги и неся в переброшенном через плечо мешке освежеванного поросенка, я услышал позади себя шаги. Обернувшись, я увидел, что ко мне быстро приближаются двое чернокожих в одежде рабов. Поравнявшись со мною, один из них поднял дубинку, словно намереваясь ударить меня, а другой схватился за мешок. Я ухитрился уклониться от обоих и, перехватив сосновую дубинку, опустил ее на голову одного из них с такой силой, что тот, видимо потеряв сознание, распростерся на земле. Как раз в этот момент еще двое появились сбоку от дороги. Однако, прежде чем они успели схватить меня, я сумел прорваться мимо них и, взяв ноги в руки, скрылся бегством, сильно перепуганный, ища спасения на лесозаготовках. Когда я сообщил Адаму об этом приключении, он тут же поспешил в индейскую деревню, поднял на ноги Каскаллу и нескольких воинов его племени и пустился в преследование беглецов. Я сопровождал их до места нападения, где мы обнаружили на дороге лужу крови там, где я ударил нападавшего дубинкой по голове. После тщательного и долгого обыска близлежащих лесов один из людей Каскаллы заметил струйку дыма, поднимавшуюся сквозь ветви нескольких развесистых сосен, которые упали и уперлись вершинами друг в друга. Это место со всеми предосторожностями было окружено, и всех, кто прятался в укрытии, взяли в плен.

Эти невольники сбежали с плантации неподалеку от Ламури и скрывались в течение трех недель. Они не имели в отношении меня злого умысла, желая лишь напугать, чтобы отобрать поросенка. Заметив, что я часто хожу вечером по направлению к плантации Форда, и заподозрив, какова природа данных мне поручений, они стали выслеживать меня, увидели, как я заколол и разделал поросенка, и напали во время моего возвращения. У них заканчивалась провизия, и на такую крайность их толкнула нужда. Адам препроводил их в приходскую тюрьму и был щедро вознагражден.

Нередко беглец лишается жизни в своей попытке ускользнуть от преследователей. Владения Эппса с одной стороны граничили с поместьем Кэри – очень обширной сахарной плантацией. Кэри ежегодно возделывает по меньшей мере полторы тысячи акров сахарного тростника, производя 2200–2300 хогсхедов[89] сахара (каждый акр[90] обычно приносит примерно полтора хогсхеда[91]). Помимо этого он засеивает 500–600 акров кукурузой и хлопком. В прошлом году ему принадлежали 153 работника и почти столько же детей, да еще он каждый год нанимает на этой стороне Миссисипи целую партию рабов дополнительно.

Одного из негров-погонщиков Кэри, приятного умного боя, звали Августом. Во время праздников, а порой и когда мы работали на соседних полях, у меня была возможность свести с ним знакомство, которое со временем превратилось в теплую взаимную привязанность. Прошлым летом он имел несчастье вызвать неудовольствие надсмотрщика, грубого и бессердечного животного, который жестоко исполосовал его кнутом. Август бежал. Добравшись до тростниковой скирды на плантации Хокинса, он затаился на ее верхушке. Все псы Кэри были пущены в погоню за ним (их было около пятнадцати), и вскоре они взяли след, ведущий к его укрытию. Они окружили скирду, лая и скребя когтями ее бока, но не могли добраться до жертвы. В конце концов, привлеченные лаем гончих, подъехали преследователи, один надсмотрщик влез на скирду и сбросил Августа вниз. Когда тот скатился на землю, вся стая бросилась на него, и не успели разогнать псов в стороны, как они уже изглодали и изувечили его тело самым ужасным образом; в сотне мест их клыки проникали в мясо до самой кости. Его подняли, привязали к мулу и отвезли домой. Но это было последнее из несчастий Августа. Он прожил до следующего дня, а потом смерть пришла к несчастному парню и милосердно избавила его от мук.

Попытки побега так же часто случались среди невольниц, как и среди невольников. Нелли, рабыня Элдрета, с которой я некоторое время валил лес в «Большой Тростниковой Чаще», пряталась в зерновом амбаре на протяжении трех дней. По ночам, когда его семейство засыпало, она прокрадывалась в наши хижины за едой, а потом снова возвращалась в амбар. В конечном счете мы пришли к выводу, что прятать ее дольше небезопасно, и она вернулась в собственную хижину.

Но самым замечательным примером успешного уклонения от собак и охотников был следующий. Среди невольниц Кэри была одна по имени Селеста. Ей было девятнадцать или двадцать лет, и кожа у нее была куда белее, чем у ее хозяина или любого из его отпрысков. Нужно было долго изучать ее внешность, чтобы заметить в чертах Селесты малейший след африканской крови. Человеку постороннему и в голову не пришло бы, что она – потомок рабов. Поздно вечером я сидел в своей хижине, наигрывая негромкую мелодию, когда дверь осторожно приоткрылась и передо мной явилась Селеста. Она была бледна и измучена. Если бы из-под земли явился призрак, я был бы меньше поражен.

– Кто ты? – спросил я, после того как с минуту молча глядел на нее.

– Я голодна, дай мне немного бекона, – ответила она.

Мое первое впечатление было таково, что это некая повредившаяся в уме молодая госпожа, которая, сбежав из дома, бредет, сама не зная куда, и что к моей хижине ее привлекли звуки скрипки. Однако грубое хлопковое невольничье платье, которое она носила, вскоре развеяло такое предположение.

– Как тебя зовут? – вновь спросил я.

– Селеста, – ответила она. – Я принадлежу Кэри и уже два дня прячусь среди пальметто. Я больна и не могу работать, и скорее умру в болоте, чем дам надсмотрщику засечь меня до смерти. Собаки Кэри не станут меня преследовать. Их уже пытались на меня натравить. Между ними и Селестой есть тайный уговор, и они не станут обращать внимания на дьявольские приказы надсмотрщика. Дай мне мяса – я умираю от голода.

Я поделился с ней своим скудным пайком, и она, принимаясь за пищу, рассказала, как ей удалось бежать, и описала место, где пряталась. На краю болота, всего в полумиле от дома Эппса, раскинулось большое пространство, простиравшееся на тысячи акров и густо поросшее пальметто. Высокие деревья, чьи длинные ветви переплетались друг с другом, образовали над этими зарослями сплошной полог, настолько плотный, что лучи солнца под него не проникали. Там всегда, даже в середине самого ясного дня, царили сумерки. В центре этого огромного пространства, куда не заглядывает почти никто, кроме змей, – в темном и уединенном месте – Селеста выстроила себе грубую хижину из упавших на землю сучьев и покрыла ее листьями пальметто. Таково было избранное ею обиталище. Она не боялась собак Кэри, так же как я не боялся псов Эппса. Сей факт я никогда не мог объяснить, но есть такие люди, по чьему следу гончие наотрез отказываются идти. Селеста была одной из них.

На протяжении нескольких ночей она приходила в мою хижину за пищей. Однажды наши собаки залаяли при ее приближении и разбудили Эппса, который пошел осматривать окрестности. Он ее не обнаружил, но было решено, что впредь ей негоже приходить на двор. После того как поместье затихало, я относил ей провизию на условленное место, откуда она ее забирала.

Таким образом Селеста провела бо́льшую часть лета. Ее здоровье восстановилось, она стала сильной и крепкой. В любое время года по ночам вокруг болот слышны завывания диких животных. Несколько раз они наносили ей полуночные визиты, пробуждая ее от сна рычанием. Перепуганная такими неприятными приветствиями, она наконец решила покинуть свое уединение. И, разумеется, когда она вернулась к своему хозяину, ее заковали в колодки, выпороли и вновь отослали в поле.

За год до моего прибытия в эти края среди рабов на Байю-Бёф возникло некое организованное движение, которое закончилось воистину трагически. Насколько я понимаю, тогда этот случай широко освещался в газетах, но все, что я о нем знаю, почерпнуто из рассказов родственников тех, кто жил в непосредственной близости от места событий. Эти события стали предметом общего и неувядающего интереса в каждой рабской хижине на байю и, несомненно, будут переданы последующим поколениям как главная невольничья легенда.

Лью Чейни, с которым я впоследствии познакомился, – хитрый, проницательный негр, гораздо более умный, чем бо́льшая часть его расы, но человек беспринципный и предатель по натуре – вынашивал замысел создания достаточно сильной группы, чтобы силой пробиться через все препятствия на соседнюю территорию, в Мексику.

Пунктом сбора было избрано удаленное место в самом сердце болот, расположенных за плантацией Хокинса. Лью прокрадывался с одной плантации на другую по ночам, проповедуя «крестовый поход» в Мексику, и, подобно Петру Пустыннику[92], производил волнение и фурор везде, где появлялся. Со временем собралось значительное число беглецов. Бесхозные мулы, собранная с полей кукуруза, бекон, украденный из коптилен, – все это переправлялось в леса. Экспедиция уже была готова тронуться в путь, когда их укрытие было обнаружено. Лью Чейни, придя к выводу о неминуемом крахе своего замысла, дабы завоевать милость своего хозяина и избежать последствий, которые были неизбежны, решил принести в жертву всех своих товарищей. Потихоньку удрав из лагеря, он объявил плантаторам о числе собравшихся на болотах и, вместо того чтобы правдиво изложить их цель, уверил, что их намерение состояло в том, чтобы выбраться из укрытия при первой удачной возможности и убить всех белых вдоль байю.

Этот слух, все разраставшийся по мере того, как он переходил из уст в уста, наполнил весь край ужасом. Беглецов окружили и взяли в плен, отвели в цепях в Александрию и приговорили к публичному повешению. Мало того, многие заподозренные, пусть и совершенно невинные, были взяты прямо с поля и из хижин и без всякого судебного разбирательства или расследования отведены прямиком на виселицу. Плантаторы на Байю-Бёф наконец начали роптать против такого безответственного уничтожения их собственности, но только когда целый полк солдат прибыл из какой-то крепости на техасской границе, разломал виселицы и открыл двери александрийской тюрьмы, этот самосуд прекратился. Лью Чейни вышел сухим из воды и даже был вознагражден за свое предательство. Он по-прежнему жив, но имя его презирают и предают проклятию все представители его расы в приходах Рапидс и Авойель.

Однако такая идея, как мятеж, не нова среди рабского населения Байю-Бёф. Не раз приходилось мне участвовать в серьезных совещаниях, когда обсуждался этот предмет, и бывали моменты, когда одно мое слово могло возбудить в сотнях моих товарищей-невольников дух неповиновения. Но я видел, что при отсутствии оружия и амуниции (да даже и при их наличии) такой шаг закончится верным поражением, катастрофой и погибелью, и всегда голосовал против.

Я прекрасно помню, какие несбыточные надежды были возбуждены во время Мексиканской войны. Новости о победах армии наполняли большие дома радостью, но в невольничьих хижинах порождали лишь печаль и разочарование. По моему мнению (а у меня была возможность кое-что узнать о таких умонастроениях), на обоих берегах Байю-Бёф не найдется и пятидесяти рабов, которые не преисполнились бы безмерной радости в случае приближения неприятельской армии.

Жестоко обманывается тот, кто льстит себя мыслью, что невежественный и униженный раб не имеет представления о величине несправедливости, творящейся по отношению к нему. Заблуждаются те, кто воображает, будто он поднимается с колен с окровавленной и истерзанной спиной с чувством покорности и прощения. Настанет тот день – а он настанет, если невольничьи молитвы будут услышаны, – ужасный день мести, когда его хозяин, в свою очередь, будет напрасно молить о милосердии.

Глава XVIII

Дубильщик О’Нил – Подслушанный разговор с тетушкой Фебой – Эппс в дубильном деле – Дядюшка Абрам ранен ножом – Неприятная рана – Эппс ревнует – Отсутствие Пэтси – Ее возвращение от Шоу – Гарриет, чернокожая жена Шоу – Эппс в ярости – Пэтси отрицает его обвинения – Обнаженную Пэтси привязывают к четырем колышкам – Жуткое избиение – С Пэтси спускают шкуру – Красоты дня – Ведро соленой воды – Платье, запекшееся от крови – Пэтси становится угрюмой – Ее представление о Боге и вечности – О рае и свободе – Результат телесных наказаний рабов – Старший сын Эппса – «Кто есть дитя? – отец мужчины»

Уайли жестоко страдал от рук хозяина Эппса, как я уже рассказывал в предшествующей главе, но в этом отношении ему доставалось не больше, чем его несчастным товарищам. «Пощадишь розгу – испортишь чадо» – таков был девиз моего хозяина. Он был от природы подвержен периодам дурного настроения, и в такие моменты, как бы незначителен ни был проступок, за ним следовало определенное наказание. Обстоятельства, окружавшие предпоследнюю полученную мною порку, покажут, насколько тривиальная провинность была достаточна для того, чтобы он схватился за кнут.

Некий мистер О’Нил, живший по соседству с «Великими Сосновыми Лесами», заглянул к Эппсу с целью сговориться о покупке меня. По роду занятий он был красильщиком и дубильщиком, владельцем немаленького предприятия, и намеревался пристроить меня к делу в какой-то его части, при условии, что сделка состоится. Тетушка Феба, накрывая обеденный стол в большом доме, подслушала их разговор. Вернувшись вечером во двор, добрая душа подбежала ко мне, явно желая поразить меня этой новостью. Она до мельчайших подробностей пересказала услышанное, а надо сказать, что тетушка Феба была из тех, чье ухо не пропустит ни единого слова из разговора, случайно донесшегося до ее слуха. Он так долго распространялась о том, что «масса Эппс собирается продать тебя красильщику, туда, в «Сосновые Леса», и делала это так громко, что привлекла внимание хозяйки, которая, незамеченной стоя на веранде, слушала наш разговор.

– Что ж, тетушка Феба, – ответил я, – я рад это слышать. Мне надоело прореживать хлопок, и я предпочел бы быть дубильщиком. Надеюсь, что он меня купит.

Однако О’Нил так и не совершил покупку, поскольку стороны разошлись в цене, и следующим утром отбыл восвояси. Он едва успел уехать, как Эппс явился в поле. Замечу, что ничто так не приводит в ярость хозяина, в особенности такого, как Эппс, как откровение одного из его слуг, что тот с радостью покинул бы его. Накануне вечером госпожа Эппс повторила ему мои выражения, употребленные в разговоре с тетушкой Фебой (это я узнал впоследствии, поскольку госпожа упомянула Фебе о том, что она нас подслушала). Выйдя на поле, Эппс устремился прямо ко мне.

– Итак, Платт, тебе, значит, надоело прореживать хлопчатник, да? Тебе хотелось бы сменить хозяина, так? Любишь ты побродить по свету – прямо путешественник. Так я говорю? Ах, да – может, ты на курорт собрался, здоровье поправить, а? Наверно, думаешь, что с хлопком возиться – это тебя недостойно. Значит, в дубильщики надумал податься? Хорошее дело, дьявольски отличное дело. Ниггер-предприниматель. Ну, так я сейчас сам этим делом займусь. А ну, становись на колени и стягивай эту тряпку со своей спины. Сейчас я хорошенько выдублю тебе спину.

Я взмолился не делать этого и попытался смягчить его словами извинения, но напрасно. Иного выхода не было; так что, встав на колени, я подставил голую спину под кнут.

– Ну, как тебе нравится дубление?! – восклицал он, охаживая меня плетью. – Нравится тебе дубление? – повторял он при каждом ударе. В такой манере он нанес мне то ли двадцать, то ли тридцать ударов, непрестанно повторяя слово «дубление» в той или иной форме. Посчитав, что теперь моя шкура достаточно «выдублена», он позволил мне подняться и со злобным смешком уверил, что, если я по-прежнему мечтаю об этом деле, он преподаст мне урок в любой момент, как только я того захочу. На сей раз, заметил он, это был лишь краткий урок «дубления» – в следующий раз он «выдубит мне всю шкуру».

Дядюшка Абрам тоже часто подвергался жестокому обращению, хотя и был одним из самых добрых и верных созданий на свете. В течение многих лет мы жили с ним в одной хижине. На лице старика всегда царило добродушное выражение, которое так приятно было видеть. Он относился ко всем нам по-отечески, вечно одаривая советами, которые давал с замечательной серьезностью и нравоучительностью.

Однажды днем, вернувшись с плантации Маршалла, куда меня посылали по какому-то поручению госпожи, я обнаружил его лежащим на полу хижины; одежда его насквозь пропиталась кровью. Он сообщил мне, что получил удар ножом. Когда он раскладывал хлопок на платформе, явился из Холмсвиля пьяный Эппс. Он тут же принялся искать, к чему бы придраться, отдавая множество приказов, прямо противоречивших друг другу, так что ни один из них невозможно было выполнить. Дядюшка Абрам, чей разум потихоньку слабел, растерялся и допустил какую-то малозначительную оплошность. От этого Эппс впал в такую ярость, что с пьяным безрассудством бросился на старика и ударил его ножом в спину. То была длинная и неприятная рана, но, к счастью, она проникла не очень глубоко, чтобы привести к фатальным последствиям. Ее зашила госпожа, которая чрезвычайно сурово отчитала мужа, и не только попрекнув его бесчеловечностью. Она объявила, что ничего другого от него и не ждет, кроме того, что он пустит все семейство по миру – в одном из своих пьяных припадков перебив всех рабов на плантации.

Для него было обычным делом сбить тетушку Фебу с ног стулом или палкой; но самая жестокая порка, которую мне суждено было увидеть (и воспоминание о которой не вызывает у меня никаких иных чувств, кроме ужаса), досталась бедняжке Пэтси.

Было очевидно, что ревность и ненависть со стороны госпожи Эппс делает повседневную жизнь этой юной и расторопной рабыни совершенно несчастной. Во многих случаях я, по счастью, оказывался средством, отвращавшим наказание от этой безобидной девушки. В отсутствие Эппса хозяйка порой велела мне пороть ее без малейшего повода и провинности. Я отказывался, говоря, что опасаюсь неудовольствия хозяина, а несколько раз даже отважился попрекнуть госпожу тем обращением, которое получала Пэтси. Я пытался внушить ей мысль о том, что на самом деле Пэтси ни в чем не повинна, что, поскольку она рабыня и полностью зависит от воли хозяина, ответственность лежит лишь на нем одном.

Со временем «зеленоглазое чудовище» свило себе гнездо и в душе самого Эппса, и теперь уже он присоединился к своей мстительной жене в инфернальном торжестве при виде несчастий девушки.

Однажды, не так давно, в пору мотыжения, в воскресенье, мы были на берегу байю, стирая одежду, как было у нас заведено. Пэтси куда-то подевалась. Эппс громко позвал ее, но ответа не было. Никто не заметил, как она вышла со двора, и все мы подивились, куда бы она могла деться. Через пару часов ее заметили идущей обратно с плантации Шоу. Этот человек, как я уже говорил, был известным распутником, и с Эппсом они были отнюдь не в лучших отношениях. Гарриет, чернокожая жена Шоу, зная о бедах Пэтси, была добра к ней, и девушка имела обыкновение бегать к ней повидаться при первой возможности. Ее визиты были побуждаемы исключительно дружбой, но постепенно в мыслях Эппса родилось подозрение, что Пэтси влечет туда иная и более низкая страсть – что не с Гарриет она желает встречаться, а с бесстыдным распутником, его соседом. По возвращении Пэтси обнаружила хозяина в состоянии крайней ярости. Его гнев настолько встревожил ее, что поначалу она пыталась уклониться от прямых ответов на его вопросы, что лишь усилило его подозрения. Однако под конец она гордо выпрямилась и раздраженным тоном храбро отрицала его обвинения.

– Миссус[93] не дает мне мыла для стирки, как всем остальным, – сказала Пэтси, – и вы сами знаете почему. Я пошла к Гарриет, чтобы взять у нее кусочек, – и, проговорив это, она вынула кусок мыла из кармана и продемонстрировала ему. – Вот зачем я ходила к Шоу, масса Эппс, – продолжала она, – Бог свидетель, вот и все.

– Ты лжешь, ты, черная шлюха, – завопил Эппс.

– Я не лгу, масса. Хоть убейте меня, а я буду стоять на своем.

– Да я тебя до смерти забью. Будешь знать, как ходить к Шоу. Я из тебя дурь-то повыбью, – бормотал он свирепо сквозь стиснутые зубы.

Затем, повернувшись ко мне, он велел забить в землю четыре колышка, указав носком башмака места, куда именно их следовало вбивать. Когда колышки были загнаны в землю, он велел снять с Пэтси всю одежду до последнего клочка. Затем принесли веревки, и обнаженную девушку уложили на землю ничком, крепко привязав ее запястья и щиколотки к колышкам. Выйдя на веранду, он принес оттуда тяжелый кнут и, вложив его мне в руки, велел мне высечь ее. Осмелюсь сказать, что нигде на всей земле в тот день не было более жуткой картины, чем та, которая последовала далее.

Распятие на колышках и порка девушки Пэтси

Госпожа Эппс стояла на веранде в окружении своих детей, глядя на эту сцену с видом бессердечного удовлетворения. Рабы сбились в кучу поодаль. Их лица выражали всю скорбь их сердец. Бедняжка Пэтси жалобно молила о милосердии, но молитвы ее были напрасны. Эппс скрипел зубами и топал по земле, крича мне, как обезумевший демон, чтобы я бил сильнее.

– Бей сильнее, иначе твоя очередь будет следующей, ты, мерзавец, – вопил он.

– О, смилуйтесь, масса! О! Помилосердствуйте, прошу вас. О Боже! Пожалейте меня, – непрестанно вскрикивала Пэтси, напрасно извиваясь, дрожа всем телом при каждом ударе.

Нанеся ей по меньшей мере тридцать ударов, я остановился и повернулся к Эппсу, надеясь, что он удовлетворен; но тот со страшными проклятиями и угрозами велел мне продолжать. Я нанес ей еще десять или пятнадцать ударов. К этому времени кожа ее была покрыта длинными рубцами, пересекавшимися во всех направлениях, как паутина. Эппс продолжал буйствовать по-прежнему, вопрошая, хочется ли ей еще раз пойти к Шоу, и клянясь, что будет пороть ее до тех пор, пока она не пожелает оказаться в преисподней. Отбросив в сторону кнут, я заявил, что не могу больше ее наказывать. Он велел продолжать, грозя мне еще более суровой поркой, чем только что получила она, если я откажусь. Сердцу моему была отвратительна эта бесчеловечная сцена, и, рискуя всеми возможными последствиями, я наотрез отказался поднять кнут.

Тогда он схватил его сам и принялся наносить удары вдесятеро более сильные, нежели мои. Болезненные крики измученной Пэтси, смешиваясь с громкими и гневными проклятиями Эппса, звенели в воздухе. Он ободрал кнутом ей всю спину – могу сказать без преувеличения, буквально спустил с нее шкуру. Кнут был влажен от крови, которая текла у нее по бокам и капала на землю. Через некоторое время она перестала шевелиться. Ее голова безвольно поникла. Крики и мольбы постепенно затихали и превратились в тихий стон. Она больше не извивалась и не съеживалась под кнутом, когда он сдирал с нее маленькие кусочки плоти. Я думал, она умирает!

То была Господня суббота. Поля нежились в теплом солнечном свете, птички весело щебетали в пологе деревьев, казалось, мир и счастье царят повсюду. Только не в груди Эппса и его задыхающейся жертвы и молчаливых свидетелей, окружавших их. Ураганные эмоции, бушевавшие там, звучали резким диссонансом к покою и тихим красотам этого дня. Я не мог смотреть на Эппса иначе как с невыразимой ненавистью и ужасом и думать про себя: «Ты, дьявол, рано или поздно, где-нибудь, по закону вечной справедливости ты ответишь за этот страшный грех».

Наконец он прекратил порку, просто потому что устал, и велел Фебе принести ведро с солью и водой. После того как я тщательно промыл этой смесью спину Пэтси, мне было велено доставить ее в хижину. Развязав веревки, я поднял ее на руки. Она не могла стоять и, опустив голову на мое плечо, множество раз повторила слабым голосом, едва слышно: «О, Платт… о, Платт…» – но ни слова сверх того. Платье ей сменили, но оно прилипло к спине и вскоре запеклось от крови. Мы уложили ее на доски в хижине, где она и пролежала долгое время с закрытыми глазами, стеная в мучениях. Вечером Феба смазала ее раны топленым салом, и мы, насколько были способны, попытались помочь Пэтси и утешали ее. День за днем лежала она в своей хижине лицом вниз, поскольку раны не позволяли ей принимать никакого иного положения. Для нее было бы истинным благословением (избавило бы ее от многих дней, недель и месяцев несчастий), если бы она больше не подняла голову в этой жизни.

После этого случая и впредь Пэтси уже не была той, что прежде. Бремя тяжкого уныния тяготило ее дух. Больше она никогда не двигалась с былой энергичной и гибкой грацией. В ее глазах погасла былая искорка веселья, так отличавшая ее. Очаровательная живость, шаловливый, смешливый дух ее юности – все исчезло. Она впала в мрачное и унылое состояние, часто вздрагивала во сне и, воздев руки, умоляла о милосердии. Она стала молчаливее, чем прежде, и целыми днями работала среди нас, не произнося ни слова. Измученное, забитое выражение поселилось на ее лице, и теперь она склонна была рыдать, нежели чему-то радоваться. Если и было когда на земле разбитое сердце – сердце, сокрушенное и растоптанное грубой пятой страдания и несчастий, то это было сердце Пэтси.

Растили ее не лучше, чем хозяйский скот (поскольку воспринимали ее лишь как на ценное и красивое животное), и потому она обладала лишь ограниченными знаниями. Однако некий свет осенил своими лучами ее разум, так что он пребывал не в полной тьме. У Пэтси было смутное представление о Боге и вечности, и о Спасителе, который умер на кресте ради людей – даже таких, как она. У нее были очень спутанные понятия о загробной жизни, поскольку она не понимала разницы между телесным и духовным существованием. Счастье, по ее мнению, было в избавлении от побоев, от тяжкого труда, от жестокости хозяев и надсмотрщиков. Она представляла себе рай просто как покой, и ее чувства полностью выражены в этих строчках меланхоличного барда:

Не нужен рай мне в небесах.

В трудах юдоли сей земной

Я об одном прошу лишь – ах,

Даруй мне отдых и покой[94].

В некоторых кругах бытует ошибочное мнение, что раб не понимает слова «свобода» – не может осмыслить его идею. Однако даже на Байю-Бёф, где, как я понимаю, рабство существует в своей наиболее отвратительной и жестокой форме, где оно демонстрирует черты, совершенно неизвестные в северных штатах, и здесь самые невежественные из невольников обычно хорошо понимают его значение. Они прекрасно видят те привилегии и свободы, которые принадлежат вольному человеку: свобода дарит его плодами собственных трудов и радостями семейного счастья. Они не могут не замечать разницы между своим собственным положением и положением даже самого нищего белого. Они хорошо сознают несправедливость законов, которые дали белым право не только присваивать плоды их труда, но и подвергать невольников незаслуженным и ничем не спровоцированным наказаниям (а у них при этом нет ни права сопротивляться, ни возможности протестовать).

Жизнь Пэтси, в особенности после этого жуткого избиения, превратилась в одну сплошную грезу о свободе. Она представляла, что далеко-далеко, за тридевять земель лежит земля свободы. Тысячу раз она слышала, что где-то на далеком Севере нет рабов и нет хозяев. В ее воображении эта страна превращалась в зачарованное место, рай на земле. Поселиться там, где чернокожий человек может работать на самого себя, жить в собственной хижине, возделывать собственную землю – вот была блаженная мечта Пэтси. Мечта, которую, увы, ей не суждено осуществить.

Воздействие этих демонстраций жестокости на домочадцев рабовладельца очевидно. Старший сын Эппса – смышленый парнишка лет десяти или двенадцати. Печально порой видеть, как он наказывает, к примеру, почтенного дядюшку Абрама. Он призывает старика к ответу и, если, по его детскому рассуждению, это необходимо, приговаривает его к определенному числу ударов плетью, которые и принимается наносить с чрезвычайной серьезностью и неспешностью. Взгромоздившись на своего пони, он часто объезжает поле с кнутом, играя в надсмотрщика – к величайшей радости отца. В такие моменты он без разбору пользуется своим кнутом, понукая рабов криками, а временами и ругательствами, а отец смеется и называет его целеустремленным мальчишкой.

«Кто есть дитя? – отец мужчины»[95]. И при таком воспитании, каковы бы ни были природные наклонности юного человека, он, достигнув зрелого возраста, будет смотреть с полным безразличием на страдания и несчастья раба. Безнравственная система воспитывает бесчувственный и жестокий дух – даже в груди того, кого среди равных ему считают человечным и великодушным.

Молодой Эппс обладал некоторыми благородными качествами, однако никакие доводы рассудка не могли заставить его понять, что взор Всемогущего не различает людей по цвету кожи. Он смотрел на чернокожего просто как на животное, ничем не отличающееся от любого иного скота (за исключением дара речи и чуть более развитых инстинктов – и лишь потому более ценное животное). Трудиться, как мулы, принадлежащие его отцу, получать удары кнутом, пинки и порки всю свою жизнь, обращаться к белому человеку, сняв шляпу и раболепно опустив взор к земле, – такова, по его мнению, естественная и подобающая судьба раба. Неудивительно, что воспитанные на таких мыслях (на представлении о том, что мы не заслуживаем и тени человечности) угнетатели моего народа составляют безжалостную и немилосердную расу.

Глава XIX

Эйвери с Байю-Руж – Особенность жилищ – Эппс строит новый дом – Плотник Басс – Его благородные качества – Его внешность и причуды – Басс и Эппс обсуждают вопрос рабства – Мнение Эппса о Бассе – Я знакомлюсь с Бассом – Наш разговор – Его удивление – Полуночная встреча на берегу байю – Обещания Басса – Он объявляет войну против рабства – Почему я молчал столько лет – Басс пишет письма – Копия его письма Паркеру и Перри – Лихорадочное ожидание – Разочарование – Басс старается подбодрить меня – Моя вера в него

В месяце июне 1852 года во исполнение предыдущего контракта Эйвери, плотник с Байю-Руж, начал строить дом для хозяина Эппса. Прежде я уже говорил, что на Байю-Бёф нет погребов. Напротив, природа этой земли столь низменна и болотиста, что большие дома, как правило, возводят на сваях. Еще одна из их особенностей: стены комнат не покрывают штукатуркой, а кроют их и потолок специально подобранными кипарисовыми досками, крася их в тот цвет, что более всего по вкусу владельцу. Обычно планки и доски выпиливают рабы с помощью лучковых пил, поскольку здесь на многие мили нет течения такой силы, чтобы можно было установить водные лесопилки. Таким образом, когда плантатор возводит для себя жилище, его рабам достается немало дополнительной работы. Поскольку я получил некоторый опыт в плотницком деле под управлением Тайбитса, меня полностью сняли с полевых работ по прибытии Эйвери и его подручных.

Среди них был один человек, перед которым я в неоплатном долгу. Вероятнее всего, ему одному я обязан тем, что окончились дни моей неволи. Он был моим спасителем – человек, чье верное сердце переполняли благородные и великодушные эмоции. До последнего мгновения моей жизни я буду вспоминать его с чувством благодарности. Его звали Басс, и в то время он жил в Марксвиле. Создать верное впечатление о его внешности или характере – непростая задача. Это был крупный мужчина, между сорока и пятьюдесятью годами, со светлой кожей и светлыми волосами. Он отличался большим хладнокровием и самообладанием, любил спорить, но всегда говорил, выбирая слова с крайней осторожностью. Басс был человеком такого рода, чьи особенные манеры не позволяли воспринимать ничего из сказанного им как оскорбление. То, что сочли бы нестерпимым в устах кого-то другого, сходило ему с рук безнаказанно. Вероятно, на всей Ред-Ривер не было никого, кто был согласен с Бассом в вопросах политики или религии. Однако ни один человек, осмелюсь сказать, не обсуждал эти предметы так часто, как он. Казалось, все воспринимают как должное то, что он встает на непопулярную сторону в любом местном вопросе, и его слушатели всегда принимали это скорее с добродушной улыбкой, чем с неудовольствием, слушая, в какой изобретательной и оригинальной манере Басс поддерживает разговор. Он был холостяком – «старым холостяком», в истинном значении этого выражения, – у которого, насколько он знал, в мире не осталось ни единой родной души. Не было у него и никакого постоянного местожительства: он странствовал из одного штата в другой, потакая своей фантазии. В Марксвиле Басс прожил три или четыре года и по причине своей плотницкой профессии и странных особенностей характера был широко известен во всем приходе Авойель. Он имел широкие взгляды – даже чересчур. Однако многочисленные его добрые поступки и явное мягкосердечие сделали Басса популярным в сообществе, с убеждениями которого он неустанно боролся.

Басс был уроженцем Канады, откуда ушел странствовать в ранней юности и, посетив все главные города в северных и западных штатах, в своих странствиях добрался до нездоровых окрестностей Ред-Ривер. Последним местом, откуда он пришел сюда, был Иллинойс. (Куда он направился теперь, как ни прискорбно об этом говорить, мне неизвестно. Он собрал свои пожитки и тихо отбыл из Марксвиля на день раньше меня, поскольку подозрения, что именно он послужил орудием моего освобождения, сделали такой шаг необходимым. За совершение справедливого и праведного поступка он, несомненно, поплатился бы своей жизнью, если бы остался в пределах досягаемости для обитателей Байю-Бёф – любителей сечь невольников.)

Однажды во время строительства нового дома Басс и Эппс затеяли спор. Они обсуждали тему рабства. Нетрудно догадаться, что я слушал их разговор с всепоглощающим интересом.

– Вот что я скажу тебе, Эппс, – говорил Басс, – все это неправильно – совершенно неправильно, сэр, – в этом нет ни справедливости, ни праведности. Я не стал бы держать раба, даже будь я богат как Крез (каковым я не являюсь, что всем прекрасно известно – в особенности моим кредиторам). Вот еще одна нелепица – кредитная система. Да, нелепица, сэр: нет кредита – нет долгов. Кредит вводит человека в искушение. Оплата собственными наличными – единственное, что избавит его от зла. Но к вопросу о рабстве; какое право ты имеешь на своих ниггеров, если уж так разобраться?

– Какое право! – со смехом воскликнул Эппс. – Ну, я их купил и заплатил за них.

– Уж конечно ты их купил. Закон гласит, что у тебя есть право держать ниггера, но, прошу прощения у закона, – он лжет. Да, Эппс, когда закон разрешает такое, он – лжец, и нет в нем истины. Любая ли вещь правильна лишь потому, что закон ее дозволяет? Предположи, что они протащат закон, который отнимет у тебя свободу и сделает тебя рабом?

– О, это и предположить-то невозможно, – отмахнулся Эппс, все еще посмеиваясь, – надеюсь, ты не уподобляешь меня ниггеру, Басс?

– Ну, – серьезно ответил Басс, – нет, не совсем. Но я прежде знавал ниггеров ничуть не хуже себя самого, и у меня нет ни одного знакомого белого в этих краях, которого я счел бы хоть на йоту лучше себя самого. А теперь скажи мне: какова разница в глазах Господа, Эппс, между белым человеком и чернокожим?

– Огромна, как этот мир, – возразил Эппс. – Ты мог бы с тем же успехом спросить, какова разница между белым человеком и бабуином. Знаешь, я видел в Орлеане одну такую обезьяну, и знала она ровно столько же, сколько любой из моих ниггеров. Полагаю, ты и их стал бы звать согражданами? – И Эппс от души расхохотался, радуясь собственному остроумию.

– Послушай-ка, Эппс, – продолжал его оппонент, – смехом ты меня с толку не собьешь. Некоторые люди остроумны, а другие не так остроумны, как сами думают. А теперь позволь мне задать тебе вопрос. Все ли люди сотворены свободными и равными, как утверждает Декларация Независимости?

– Да, – ответил Эппс, – но ниггеры и обезьяны – это не «все люди», – и тут он предался еще пущему веселью, чем прежде.

– Обезьяны есть среди белых так же, как и среди черных, если уж на то пошло, – холодно заметил Басс. – Я знаю белых, которые используют аргументы не умнее, чем выбрала бы мартышка. Но оставим это. Эти «ниггеры» – человеческие существа. Если они знают не так много, как их хозяева, чья в том вина? Им не позволено ничего знать. У вас есть книжки и газеты, вы можете отправиться, куда захотите, и набраться ума тысячью всевозможных способов. Но у ваших рабов нет таких привилегий. Ты бы высек своего невольника, если б поймал его за чтением книги. Их держат в неволе, поколение за поколением, отказывая им в умственном совершенствовании, и как можно ждать от них, что они будут обладать обширными знаниями? Если они и не скатываются до уровня животного царства, то уж вас-то, рабовладельцев, никто не смог бы в этом обвинить. Если они – обезьяны и стоят на лестнице разума не выше этих животных, то именно ты и тебе подобные за это в ответе. Это грех, страшный грех. Он падет на голову всей нации и не останется безнаказанным. Грядет день расплаты, да, Эппс, грядет день, что будет пылать, аки горнило огненное. Он придет рано или поздно, но придет он так же верно, как справедлив Господь.

– Если бы ты жил среди янки в Новой Англии, – ответил ему на это Эппс, – полагаю, ты был бы одним из этих клятых фанатиков, которые знают больше, чем Конституция, и ходят по улице, торгуя часами и подговаривая ниггеров совершить побег.

– Если бы я жил в Новой Англии, – возразил Басс, – я был бы точно таким же, каков я здесь. Я говорил бы, что рабство – это беззаконие и что его необходимо отменить. Я говорил бы, что нет ни смысла, ни справедливости ни в законе, ни в Конституции, если они позволяют одному человеку держать другого человека в неволе. Бесспорно, тебе не хотелось бы утратить свою собственность, но это ничто по сравнению с лишением людей свободы. А при полной справедливости у тебя есть не больше права на твою свободу, чем у этого дядюшки Абрама. Толкуй мне здесь о черной коже и о черной крови. Тогда почему же столько рабов здесь, на этом байю, такие же белые, как любой из нас? И какая есть разница в цвете души? Тьфу. Вся эта система столь же абсурдна, сколь жестока. Ты можешь держать ниггеров, и хоть провались ты сквозь землю, но я не стал бы держать ниггера даже за самую лучшую плантацию в Луизиане.

– Как ты любишь слушать самого себя, Басс, больше, чем любой другой из тех, кого я знаю. Ты стал бы утверждать, что черное – это белое, а белое – черное, если бы только кто-нибудь тебе возразил. В этом мире тебя ничто не устраивает, и полагаю, что и мир иной тебя бы не удовлетворил, если бы тебе предложили выбирать между ними.

Впоследствии беседы, подобные этой, не раз случались между ними двоими. Эппс подначивал Басса скорее с целью посмеяться на его счет, нежели по-настоящему обсудить проблему. Он считал Басса человеком, который готов говорить что угодно, лишь бы получить удовольствие от звуков собственного голоса – самодовольным типом, который, вероятно, пошел бы против собственной веры и суждения, просто чтобы продемонстрировать свое мастерство в аргументации.

Басс оставался у Эппса все лето, обычно раз в две недели наезжая в Марксвиль. Чем больше я узнавал его, тем больше убеждался в том, что он – тот человек, которому я мог бы довериться. Однако предшествующие неудачи научили меня быть крайне осторожным. Не в том я был положении, чтобы разговаривать с белым человеком, если только он со мной не заговорит, но я не упускал ни одной возможности попасться ему на пути и старался всеми возможными способами привлечь его внимание. В самом начале августа мы с ним работали наедине в доме, остальные плотники уже ушли, а Эппс был в полях. Теперь или никогда настало время поднять тему, и я решился сделать это и подчиниться последствиям, каковы бы они ни были. Днем мы усердно трудились, и тут я внезапно прекратил работу и сказал:

– Господин Басс, хочу спросить вас, из какой части страны вы родом?

– Ого, Платт, что это взбрело тебе в голову? – отозвался он. – Ты не понял бы, даже если бы я тебе сказал. – Минуты две он помолчал, а потом добавил: – Я родился в Канаде; угадай, где это.

– О, я знаю, где находится Канада, – возразил я, – я и сам там бывал.

– Ну да, конечно, полагаю, ты хорошо знаком со всей этой страной, – заметил он, недоверчиво посмеиваясь.

– Клянусь вам жизнью, господин Басс, – ответил я, – я там бывал. Я был в Монреале и Кингстоне, и в Квинстоне, и еще во многих местах в Канаде, и еще был в штате Йорк – в Буффало, и в Рочестере, и в Олбани, и могу вам пересказать названия деревень на всем канале Эри и на канале Шамплейн.

Басс повернулся и долго смотрел на меня, не говоря ни слова.

– Как ты сюда попал? – спросил он через некоторое время.

– Господин Басс, – ответил я, – если бы все было по справедливости, я бы никогда сюда не попал.

– Да как же это так? – воскликнул он. – Кто ты такой? Ты и верно был в Канаде, я знаю все места, которые ты назвал. Как случилось, что ты оказался здесь? Давай, расскажи мне все об этом.

– У меня здесь нет друзей, – был мой ответ, – которым я мог бы довериться. Я боюсь говорить об этом вам, хоть и не верю, что вы рассказали бы господину Эппсу, если я вам скажу.

Он клятвенно заверил меня, что сохранит каждое сказанное мною слово в глубокой тайне, и в нем явно разгорелось сильное любопытство. Это долгая история, сказал я ему, и потребуется некоторое время, чтобы рассказать ее целиком. Господин Эппс вскоре вернется, но, если Басс придет повидаться со мной этим вечером после того, как все уснут, я ее расскажу. Он с готовностью согласился и велел мне прийти в то строение, где мы в то время работали, пообещав, что будет там. Около полуночи, когда все смолкло и успокоилось, я осторожно выбрался из хижины и, молча войдя в недостроенное здание, обнаружил, что Басс ждет меня.

После дальнейших заверений с его стороны, что он меня не предаст, я начал рассказ об истории моей жизни и несчастий. Он слушал меня с живым интересом, задавая множество вопросов, касавшихся мест и событий. Окончив свою историю, я стал уговаривать его написать письма моим друзьям на Севере – сообщить им о моем положении и приложить просьбу прислать мою вольную или предпринять такие шаги, которые они сочтут необходимыми для моего освобождения. Басс пообещал сделать это, но упомянул об опасности такого поступка в случае разоблачения и всячески старался убедить меня в огромной важности строгого молчания и секретности. Прежде чем мы расстались, план действий был готов.

Мы договорились встретиться на следующую ночь в условленном месте посреди высоких тростников на берегу байю, на некотором удалении от хозяйского жилища. Там он должен был записать на бумаге имена и адреса нескольких людей, моих старых знакомцев на Севере, которым он собирался отправить письма во время следующей поездки в Марксвиль. Мы сочли неподобающим встречаться в новом доме, поскольку кто-нибудь мог бы заметить свет, которым пришлось бы воспользоваться. За этот день я исхитрился добыть несколько спичек и огарок свечи, заглянув для этого незаметно в кухню во время отсутствия тетушки Фебы. Бумага и карандаш нашлись у Басса в его плотницком сундучке.

В назначенный час мы встретились на берегу байю и, хоронясь среди высоких тростников, я зажег свечу, а он вытащил бумагу и карандаш и приступил к делу. Я назвал ему имена Уильяма Перри, Цефаса Паркера и судьи Марвина, которые жили в Саратога-Спрингс, в графстве Саратога, штат Нью-Йорк. У последнего я работал в гостинице «Соединенные Штаты», а с первым не раз вел дела. Я надеялся, что по крайней мере один из них по-прежнему живет в этом городе. Басс старательно записал имена, а потом задумчиво заметил:

– Прошло столько лет с тех пор, как ты покинул Саратогу, все эти люди могли уже умереть или податься в другие места. Ты говоришь, что получил бумаги, удостоверяющие твою свободу, в таможенном управлении в Нью-Йорке. Вероятно, там есть запись об этом, и я думаю, что неплохо было бы написать туда и подтвердить твою вольную.

Я согласился с ним и вновь повторил связанные с этим делом обстоятельства, касающиеся моего визита в таможенное управление с Брауном и Гамильтоном. Мы пробыли на берегу байю еще час или более, беседуя о предмете, который занимал ныне наши мысли. Я более не мог сомневаться в его искренности и откровенно рассказал ему о множестве печалей, которые сносил прежде в молчании. Я говорил о моей жене и детях, упоминая их имена и возраст, и грезил вслух о невыразимом счастье, которое я испытал бы, если бы перед смертью мне удалось еще хоть раз прижать их к сердцу. Я схватил его за руку и со слезами на глазах и страстными речами молил его быть мне другом – вернуть меня к моим родным и свободе, обещая, что я до конца своей жизни буду докучать Небесам молитвами, дабы они осыпали его благословениями и процветанием. Сейчас, посреди радостей свободы, окруженный друзьями моей юности, возвращенный в лоно моей семьи – я до сих пор не забыл это обещание и не забуду до тех пор, пока у меня есть силы возвести в молитве очи горе.

Благословенна доброта, что слышалась в его речах,

Благословенна седина в его сребристых волосах,

Благословен будь каждый день ему оставшихся годов —

Пока не встретимся мы с ним в ином и лучшем из миров[96].

Басс осыпал меня уверениями в своей дружбе и верности, говоря, что никогда прежде не питал такого глубокого интереса к судьбе другого человека. Он говорил о себе в довольно мрачном тоне, как об одиночке, о страннике в этом мире – говорил, что стареет и вскоре достигнет окончания своего земного пути. И когда он ляжет на свое последнее ложе, ни друг, ни родственник не будут ни оплакивать, ни вспоминать его. Басс говорил, что жизнь его представляет малую ценность для него самого, и отныне и впредь он будет преданно стремиться к возвращению мне свободы и объявляет непримиримую войну против проклятого позора рабства.

После того раза мы редко заговаривали или обращали внимание друг на друга. Более того, он стал сдержаннее в своих беседах с Эппсом на тему рабства. Даже малейшее подозрение, что между нами есть какая-то необычная близость – какое-то тайное согласие, – ни разу не возникло в уме Эппса или кого-либо другого, будь то белые или чернокожие обитатели плантации.

Меня часто недоверчивым тоном спрашивают, как это мне удалось столько лет держать втайне от моих постоянных спутников сведения о моем истинном имени и истории. Чудовищный урок, который преподал мне Берч, неизгладимо запечатлел в моей памяти опасность и бесполезность уверений о том, что я – свободный человек. Не было никакой возможности, что кто-то из невольников сумеет помочь мне, а вот вероятность, что кто-то из них меня выдаст, была очень велика. Если вспомнить, что на протяжении всех двенадцати лет мои помыслы постоянно обращались к побегу, не стоит удивляться тому, что я всегда был осмотрителен и насторожен. Было бы крайне глупо объявлять о моих правах на свободу; за мной лишь стали бы пристальнее смотреть – а может быть, и отослали в какой-нибудь еще более отдаленный и недоступный район, чем даже Байю-Бёф. Эдвину Эппсу были совершенно безразличны права чернокожего или отсутствие таковых, он был полностью лишен всякого природного чувства справедливости, о чем я прекрасно знал. Поэтому необходимо было скрывать от него историю моей жизни, не только ради надежды на избавление, но и дабы не лишиться немногих личных привилегий, которыми мне было дозволено пользоваться.

Вечером в субботу, последовавшую за нашим разговором на берегу реки, Басс отправился в Марксвиль. В воскресенье он занялся написанием писем в своей комнате. Одно он направил сборщику таможенных пошлин в Нью-Йорке, другое – судье Марвину, а третье – одновременно господам Паркеру и Перри. Последнее из них и было тем, которое привело к моему избавлению. Он подписал его моим полным именем, но в постскриптуме намекнул, что писал письмо не я. Текст письма показывает, что Басс считал себя вовлеченным в опасное предприятие – «рискующим своей жизнью в случае разоблачения». Я, конечно, не видел этого письма до того, как оно было отправлено, но по возвращении обзавелся его копией, которую и включаю в текст:

Байю-Бёф, 15 августа 1852 года

Г-ну Уильяму Перри или г-ну Цефасу Паркеру

Джентльмены! Поскольку мы с вами давно не виделись и я не получал от вас никаких известий, и даже не знаю, живы ли вы, пишу вам без всякой уверенности, но сила обстоятельств дела должна послужить мне оправданием.

Поскольку я был рожден свободным, на противоположном берегу реки от мест, где вы живете, я уверен, что вы должны знать меня, – а я ныне здесь пребываю в рабстве. Я желаю, чтобы вы получили для меня бумаги, подтверждающие мою свободу, и переправили их мне в Марксвиль, штат Луизиана, приход Авойель, и тем самым оказали любезность —

искренне вашему,

СОЛОМОНУ НОРТАПУ

Вот как я сделался рабом: в городе Вашингтоне меня одолел недуг, и некоторое время я был без сознания. Когда ко мне вернулись чувства, оказалось, что мои бумаги, подтверждающие, что я свободный человек, у меня украдены, а сам я, закованный в кандалы, нахожусь в пути к этому штату, и до сего времени мне ни разу не представилась возможность упросить кого-нибудь написать письмо за меня; а тот, кто ныне пишет его, рискует своей жизнью в случае разоблачения.

Упоминание обо мне в недавно опубликованной книге «Ключ к хижине дяди Тома» содержит лишь первую часть письма, а его постскриптум опущен. Полные имена джентльменов, которым оно адресовано, тоже указаны неверно, в них есть небольшое несоответствие – вероятно, типографская опечатка. А ведь, как покажет дальнейшее, именно постскриптуму, а не основному тексту этого послания, обязан я своим освобождением.

Воротившись из Марксвиля, Басс сообщил мне о том, что сделал. Мы продолжали держать наши полуночные советы, ни разу не заговорив друг с другом в течение дня, если только это не требовалось для работы. На почте он удостоверился, что лишь спустя две недели письмо может прийти в Саратогу (при обычной скорости почты) и столько же времени будет идти ответное. Мы заключили, что ответ прибудет, самое позднее, спустя шесть недель – если прибудет вообще. Теперь мы подолгу строили предположения и беседовали о наиболее безопасном и подобающем способе действий по получении документов. Эти документы послужили бы Бассу щитом от возможного ущерба в случае, если бы нас перехватили и арестовали в тот момент, когда мы вместе попытались бы уехать из этих мест. В том, чтобы помочь свободному человеку восстановить свою свободу, не было никакого нарушения закона, какую бы личную неприязнь это за собою ни повлекло.

Спустя четыре недели Басс вновь побывал в Марксвиле, но ответ еще не пришел. Я был горько разочарован, но продолжал утешать себя размышлениями о том, что пока не минул достаточный срок: почта могла задержаться, и нет никакого резона ожидать столь быстрого ответа. Однако прошло шесть, потом семь, восемь, десять недель – и ничего. Меня лихорадило от нетерпения всякий раз, как Басс уезжал в Марксвиль, и я почти не мог сомкнуть глаз по ночам вплоть до его возвращения.

Наконец работы в доме моего хозяина были завершены, и настало время, когда мы с Бассом должны были расстаться. В ночь накануне его отбытия я дал волю отчаянию. Я цеплялся за него, как утопающий цепляется за проплывающее мимо бревно, зная, что, если оно выскользнет из рук, волны навеки сомкнутся над его головой. Прекрасная надежда, за которую я держался с таким воодушевлением, рассыпалась в прах в моих ладонях. Мне казалось, что я тону, погружаясь все ниже и ниже посреди горьких волн рабства, из неизмеримых глубин которого уже никогда не восстану.

Великодушное сердце моего друга и благодетеля терзалось жалостью при виде моего отчаяния. Он пытался утешить меня, обещая вернуться за день до Рождества, и, если за это время не будет получено никаких известий, он предпримет некие дальнейшие шаги для осуществления нашего замысла. Он убеждал меня собраться с духом – положиться на его неустанные усилия и участие в моей судьбе, уверяя меня самыми серьезными и впечатляющими словами, что мое освобождение будет отныне и впредь главной целью его мыслей.

Как же медленно тянулось время в его отсутствие! Я ожидал Рождества с крайним беспокойством и нетерпением. Я уже почти оставил надежду на получение какого-либо ответа на письма. Может быть, они были доставлены не туда, а то и вовсе пропали. Может быть, все те люди в Саратоге, которым они были адресованы, уже умерли. А может быть, занятые собственными делами, они и думать не думают о судьбе неприметного, несчастливого чернокожего, не стоящего внимания. Все свои надежды я возлагал только на Басса. Моя вера в него всегда утешала меня и позволила мне выстоять среди захлестнувшего меня шквала разочарования.

Я был настолько поглощен размышлениями о своем положении и перспективах, что это стали замечать работники, вместе с которыми я трудился в поле. Пэтси то и дело осведомлялась, не заболел ли я, а дядюшка Абрам, Боб и Уайли часто любопытствовали, о чем это я так неотступно думаю. Но я отделывался от их расспросов каким-нибудь незначащим замечанием и хранил свои чаянья крепко запертыми в груди.

Глава XX

Басс верен своему слову – Его прибытие в канун Рождества – Как трудно переговорить наедине – Встреча в хижине – Письма по-прежнему нет – Басс объявляет о своем намерении отправиться на Север – Рождество – Беседа Эппса с Бассом – Молодая госпожа Маккой, красавица Байю-Бёф – Ne plus ultra[97] из рождественских ужинов – Музыка и танцы – Присутствие Мэри Маккой – Ее выдающаяся красота – Последние невольничьи танцы – Уильям Пирс – Я проспал – Последняя порка – Уныние – Холодное утро – Угрозы Эппса – Проезжающий экипаж – По хлопковому полю приближаются незнакомцы – Последний час на Байю-Бёф

Верный своему слову, в сочельник, как раз перед сумерками, Басс въехал верхом на двор.

– Как поживаешь? – проговорил Эппс, пожимая ему руку. – Рад тебя видеть.

Вряд ли Эппс так уж обрадовался бы, знай он цель приезда Басса.

– Неплохо, неплохо, – отвечал Басс. – У меня тут были кое-какие дела на байю, и я решил заглянуть повидаться с тобой и остаться ночевать.

Эппс велел одному из рабов позаботиться о лошади Басса, и они, посмеиваясь и ведя оживленную беседу, вместе ушли в дом; однако прежде Басс бросил на меня многозначительный взгляд, точно говоря: «Молчок, мы понимаем друг друга».

Дневные труды окончились поздно, только к десяти часам вечера я вошел в хижину. В то время в ней вместе со мною жили дядюшка Абрам и Боб. Я улегся на свое дощатое ложе и притворился, что уснул. Когда мои товарищи погрузились в глубокую дремоту, я потихоньку прокрался к двери, выглянул наружу и принялся внимательно прислушиваться, ожидая какого-нибудь знака или оклика от Басса. Так я простоял там далеко за полночь, но ничего не увидел и не услышал. Как я подозревал, он не осмеливался выйти из дома из страха возбудить подозрения у кого-нибудь из семейства. Я рассчитал – как оказалось, верно, – что он поднимется утром раньше обычного и воспользуется возможностью повидаться со мной прежде, чем встанет Эппс. Поэтому я разбудил дядюшку Абрама на час раньше обычного и отослал его в большой дом разводить огонь в камине: в это время года забота о нем входила в обязанности дядюшки Абрама.

Я также решительно растолкал Боба и спросил его, уж не намерен ли он проспать до полудня, прибавив, что хозяин встанет прежде, чем он успеет накормить мулов. Он прекрасно знал о последствиях, которые повлекло бы за собой такое развитие событий, и, вскочив на ноги, в мгновение ока был уже на конском пастбище.

Когда оба они ушли, Басс проскользнул в хижину.

– Пока никакого письма, Платт, – сообщил он. Это сообщение легло мне на сердце, точно свинцовый груз.

– О, пожалуйста, напишите еще раз, господин Басс, – воскликнул я. – Я дам вам имена других моих знакомых. Ведь не все же умерли. Наверняка хоть кто-то из них сжалится надо мной.

– Нет смысла, – отозвался Басс, – нет смысла. Я уже все решил. Боюсь, марксвильский почтмейстер что-нибудь заподозрит, я слишком уж зачастил к нему в контору. Это ненадежно и очень опасно.

– Тогда все кончено! – воскликнул я. – О, Бог мой, неужто мне придется здесь и завершить свои дни?

– Этого не будет, – возразил он, – если только ты не собираешься умереть на днях. Я все хорошенько обдумал и пришел к решению. Есть иные способы управиться с этим делом, и эти способы куда лучше и вернее, чем письма. У меня сейчас на руках один или два заказа, которые я должен завершить к марту или апрелю. К тому времени у меня скопится существенная сумма денег, и тогда, Платт, я сам поеду в Саратогу.

Я едва осмелился поверить своим ушам, когда эти слова слетели с его уст. Но он вызывал у меня доверие, не оставляя никаких сомнений в искренности его намерений: если Провидению будет угодно позволить ему дожить до весны, то он непременно предпримет это путешествие.

– Загостился я больно в этих краях, – продолжал он. – Мне ведь все равно, где жить, что в одном месте, что в другом. Я уже давно подумывал вернуться туда, где родился. Рабство набило мне оскомину не меньше, чем тебе. Если я сумею вытащить тебя отсюда, то будет доброе дело, о котором я буду с удовольствием вспоминать всю жизнь. И я сумею осуществить это, Платт, – я обязан это сделать. А теперь давай расскажу тебе, чего я хочу. Эппс скоро встанет, и негоже, чтобы нас здесь застигли. Вспомни как можно больше людей в Саратоге, и в Сэнди-Хилл, и во всей той округе, которые когда-то тебя знали. Я найду предлог снова приехать сюда зимой, и тогда запишу их имена. Таким образом, я буду знать, к кому заглянуть, когда отправлюсь на Север. Вспомни всех, кого сможешь. Веселей. Не унывай. Я с тобой, в жизни или в смерти. Прощай. Да благословит тебя Бог. – И, проговорив это, он торопливо покинул хижину и вошел в большой дом.

То было рождественское утро – счастливейший день для раба за весь год. В это утро ему нет нужды спешить на поле, прихватив с собою флягу из тыквы и мешок для хлопка. Счастье сверкало во всех глазах и растекалось по всем лицам. Пришло время пиршества и танцев. Тростниковые и хлопковые поля были покинуты. В тот день следовало похваляться чистым платьем, щеголять красной лентой; предстояли воссоединения родственников, радость и смех, беготня туда-сюда. То был день свободы для детей неволи. Посему они были счастливы – и радовались.

После завтрака Эппс и Басс прогуливались по двору, беседуя о ценах на хлопок и разных других предметах.

– Где твои ниггеры празднуют Рождество? – спросил Басс.

– Платт сегодня идет к Таннерам. На его скрипку большой спрос. В понедельник его желают видеть у Маршалла, а мисс Мэри Маккой с плантации старого Норвуда написала мне записку, что хочет, чтобы он поиграл для ее ниггеров во вторник.

– Толковый он бой, правда? – проговорил Басс. – Поди сюда, Платт, – добавил он, взглянув на меня, когда я подошел к ним, точно никогда прежде и не думал обращать на меня особое внимание.

– Да, – ответил Эппс, завладевая моей рукой и ощупывая ее, – ни одного больного сустава. На Байю не найдется парня, который стоил бы дороже, чем он, – совершенно здоров, и никаких тебе изъянов. Черт его побери, он не такой, как другие ниггеры; он на них даже не похож – и ведет себя не так. На прошлой неделе мне предлагали за него тысячу семьсот долларов.

– И что, ты не взял? – спросил Басс, изображая удивление.

– Взял? – да ну, вот еще. Ты что, он же прямо гений; может соорудить грядиль[98] для плуга, дышло для фургона – что угодно, не хуже тебя. Маршалл предлагал поставить против него одного из своих ниггеров и бросить жребий, но я сказал ему, что его скорее дьявол заберет.

– Не вижу в нем ничего особенного, – заметил Басс.

– Ха, да ты только пощупай его мышцы! – возразил Эппс. – Нечасто увидишь парня, так ладно скроенного, как он. Он тонкокожий неженка и не вынесет такой порки, как некоторые; но сила в нем есть, уж что есть – то есть.

Басс ощупал мои мышцы, поворотил кругом и как следует рассмотрел, а Эппс все это время распространялся о моих замечательных качествах. Но его гость, казалось, проявлял мало интереса к этому предмету разговора, и в конце концов они переменили тему. Басс вскоре уехал, напоследок одарив меня еще одним многозначительным и хитрым взглядом, рысью выезжая со двора.

После его отъезда я получил пропуск и отправился к Таннеру – не к Питеру Таннеру, о котором уже упоминал прежде, а к одному из его родственников. Я играл там весь день и бо́льшую часть ночи, а следующий день, воскресенье, провел в своей хижине. В понедельник я переправился через байю, следуя к Дугласу Маршаллу в сопровождении всех рабов Эппса, а во вторник уехал в дом старого Норвуда (его плантация – третья после Маршалла, на той же стороне реки).

Поместье Норвуда ныне принадлежит мисс Мэри Маккой, чудесной девушке около двадцати лет от роду. Она чудо и украшение Байю-Бёф. В ее владении около сотни работников, не считая огромного числа домашних слуг, дворовых боев и маленьких детей. За главного управляющего у нее деверь, который живет в соседнем поместье. Госпожу Маккой обожают все ее невольники, и воистину у них есть причины быть благодарными за то, что они попали в такие мягкие руки. Нигде на всем байю не бывает таких пиров, такого веселья, как у молодой мадам Маккой[99]. А в рождественские каникулы стар и млад со всей округи стремятся к Маккой еще охотнее, чем в любое иное место. Ибо нигде больше не отведают они столь вкусной еды и не испытают столь приятного обращения с ними. Никого здесь так не любят – никто не занимает такого большого пространства в сердцах тысяч рабов, как молодая мадам Маккой, сирота и хозяйка поместья старого Норвуда.

Прибыв в ее владения, я обнаружил, что две или три сотни гостей уже собрались. Стол был накрыт в длинном строении, которое она возвела исключительно для того, чтобы в нем танцевали ее невольники. На столе присутствовали все виды яств, какие только есть в этих местах, и общим согласием было установлено, что лучше рождественского ужина на свете и быть не может. Запеченные индейки, поросята, цыплята, утки и всевозможные иные кушанья, печеные, вареные и тушеные, выстроились во всю длину бесконечного стола, а свободные места между ними были заполнены желе, глазированными тортами и всевозможной выпечкой. Молодая хозяйка расхаживала вдоль стола, находя улыбку и доброе слово для каждого, и, казалось, от души наслаждалась происходящим.

Когда ужин был окончен, столы убрали, чтобы освободить место для танцоров. Я настроил скрипку и завел живую мелодию. Пока одни гости затеялись плясать подвижный рил, другие отбивали такт и напевали свои простые, но мелодичные песенки, наполнявшие огромное помещение музыкой, мешавшейся со звуками человеческих голосов и топотом множества ног.

Вечером хозяйка вновь вернулась и долго стояла в дверях, глядя на нас. Выглядела она чудесно. Темные волосы и глаза резко контрастировали с белой и нежной кожей. Фигурка ее была стройной, но величавой, а движения поражали сочетанием спокойного достоинства и грации. Пока она стояла там, одетая в богатые шелка, с лицом, разгоревшимся от удовольствия, мне подумалось, что я никогда не видел столь красивого человеческого существа. Я с таким удовольствием и так долго описываю эту прекрасную и благородную леди не только потому, что она возбуждала во мне чувства благодарности и восхищения, но потому, что хотел бы заставить читателя понять, что не все рабовладельцы на Байю-Бёф похожи на Эппса, или Тайбитса, или Джима Бернса. Порой, пусть и редко, среди них попадается такой хороший человек, как Уильям Форд или такой ангел доброты, как молодая госпожа Маккой.

Вторник был последним днем из тех рождественских выходных, которые ежегодно дарил нам Эппс. Когда в среду утром я, возвращаясь домой, проходил мимо плантации Уильяма Пирса, этот джентльмен окликнул меня. Он сказал, что получил принесенную Уильямом Варнеллом записку от Эппса, в которой мой хозяин разрешал ему задержать меня, чтобы я поиграл для его рабов в тот вечер. То был последний раз, когда мне было суждено видеть невольничьи танцы на берегах Байю-Бёф. Вечеринка у Пирса продолжалась до тех пор, пока полностью не рассвело, и тогда я возвратился в дом моего хозяина, несколько утомленный отсутствием отдыха, но счастливый обладатель многочисленных медяков и серебряных монеток, которые собрали для меня белые, довольные моим музыкальным исполнением.

Субботним утром, впервые за многие годы, я проспал. С ужасом я обнаружил, выйдя из хижины, что все рабы уже в поле. Они опередили меня минут на пятнадцать. Не взяв с собой ни обед, ни тыкву с водой, я поспешил за ними что было мочи. Еще не рассвело, но Эппс уже стоял на веранде, когда я выбежал из хижины, и крикнул мне, что давным-давно пора вставать. Ценой удвоенных усилий мне удалось закончить ряд, когда он вышел в поле после завтрака. Однако это не снимало с меня вины за то, что утром я проспал. Велев мне оголить спину и лечь на землю, он нанес мне десять или пятнадцать ударов, а затем осведомился, смогу ли я теперь научиться вставать по утрам. Я постарался убедить его, что смогу, и со спиной, нывшей от боли, вернулся к своей постылой работе.

Весь следующий день, воскресенье, мысли мои были сосредоточены на Бассе, на возможностях и надеждах, которые зависели от его действий и решительности. Я размышлял о превратностях жизни; о том, что, если окажется на то воля Божья и Басс умрет, перспективы моего освобождения и всякие ожидания счастья в этом мире будут уничтожены и разрушены полностью. Вероятно, больная спина тоже внесла свою лепту в это угрюмое настроение. Я ощущал себя унылым и несчастным весь день, и, когда вечером улегся на твердую доску, сердце мое теснил такой груз скорби, что, казалось, оно вот-вот не выдержит.

В понедельник утром, 3 января 1853 года, все мы вышли в поле вовремя. То было сырое, холодное утро, необычное для этих мест. Я шел впереди, дядюшка Абрам – рядом со мной, позади него – Боб, Пэтси и Уайли, все с мешками для хлопка на шее. Эппс (вот уж, право, редкий случай) в то утро появился в поле без кнута. Зато с руганью, которой устыдился бы и пират, он попрекал нас тем, что мы ничего не делаем. Боб отважился сказать ему, что пальцы так занемели от холода, что быстро собирать хлопок он никак не может. Эппс выругал сам себя за то, что не взял с собою плетку, и объявил, что когда вернется, то хорошенько всех нас взгреет: о да, всем нам станет жарче, чем в геенне огненной (а мне думалось, что он сам там со временем окажется).

С этими энергичными выражениями Эппс нас оставил. Когда он ушел достаточно далеко, чтобы не мог нас подслушать, мы начали разговаривать между собою, сетуя, что трудно будет выполнить наше задание с онемевшими пальцами; говорили, как неразумен наш хозяин, и вообще поминали его самыми нелестными эпитетами. Наш разговор прервался, когда какой-то экипаж быстро проехал мимо нас, направляясь к хозяйскому дому. Подняв глаза, мы увидели, что два незнакомца приближаются к нам по хлопковому полю.

Ныне, доведя это повествование до последнего часа, который мне предстояло провести на Байю-Бёф – завершив последний в моей жизни сбор хлопка и готовясь навсегда попрощаться с хозяином Эппсом, – я должен попросить читателя вернуться вместе со мной в месяц август. Мы последуем за письмом Басса в его долгом путешествии в Саратогу. Узнаем о том эффекте, который оно произвело. И все это происходило, пока я страдал в рабской хижине у Эдвина Эппса и уже отчаивался ждать. Однако дружба Басса и благость Провидения делали все возможное для моего избавления.

Глава XXI

Письмо достигает Саратоги – Оно переправлено Энни – Письмо показано Генри Нортапу – Закон от 14 мая 1840 года – Его положения – Прошение Энни к губернатору – Сопровождающие его аффидевиты[100] – Письмо сенатора Соула – Отъезд назначенного губернатором представителя – Прибытие в Марксвиль – Преподобный Джон Уоддилл – Разговор о нью-йоркской политике – Удачная мысль – Встреча с Бассом – Затруднения в деле – Назначено судебное разбирательство – Отъезд Нортапа и шерифа из Марксвиля на Байю-Бёф – Попутный уговор – Они достигают плантации Эппса – Обнаруживают его рабов на хлопковом поле – Встреча – Прощание

Я в долгу перед господином Генри Нортапом и другими за многие подробности, содержащиеся в этой главе.

Письмо, написанное Бассом, адресованное Паркеру и Перри и отправленное из почтового отделения Марксвиля в 15-й день августа 1852 года, прибыло в Саратогу в начале сентября. За некоторое время до того Энни перебралась в Гленс-Фоллс, графство Уоррен, где заняла должность кухарки в гостинице Карпентера. Однако она сохранила дом, где жила вместе с нашими детьми, и отсутствовала только то время, которого требовало исполнение обязанностей в гостинице.

Господа Паркер и Перри, получив письмо, немедленно переправили его Энни. Прочтя его, дети чрезвычайно воодушевились и, не откладывая, поспешили в соседнюю деревню Сэнди-Хилл, чтобы посоветоваться с Генри Нортапом и заручиться его советом и помощью в этом деле.

После некоторых изысканий Нортап обнаружил среди законов штата акт, изданный для обеспечения возвращения свободных граждан из рабства. Закон был издан 14 мая 1840 года и озаглавлен «Закон для более действенной защиты свободных граждан этого штата от похищения или продажи в рабство». В законе оговаривалось следующее. При получении убедительных сведений о том, что какой бы то ни было свободный гражданин этого штата неправомерно удерживается в неволе в другом штате на территории Соединенных Штатов (по ложному обвинению или оговору, будто бы человек этот – раб, или по цвету кожи, или он взят рабом по какому-либо правилу закона), долг губернатора – предпринимать все меры ради возвращения этого человека к свободе, какие он (губернатор) сочтет необходимыми. И с этой целью губернатор облечен властью назначить и нанять представителя и снабдить его всеми рекомендациями и инструкциями, какие понадобятся для исполнения его функции. От представителя губернатора требуется приступить к сбору подобающих доказательств, чтобы установить право означенного человека на свободу; и предпринимать все необходимые поездки, осуществлять все меры и юридические процедуры для возвращения пострадавшего в этот штат. Все расходы, понесенные в процессе приведения сего закона в действие, оплачиваются из денег, коим не предусмотрено иное применение казначейством[101].

Для того чтобы убедить губернатора, надо было подвердить два факта: во-первых, что я свободный гражданин штата Нью-Йорк; а во-вторых, что я неправомерно удерживался в неволе. Что касается первого пункта, здесь никаких трудностей не было: все старшее поколение обитателей наших окрестностей было готово свидетельствовать в мою пользу. Второй же пункт целиком и полностью опирался на письмо к Паркеру и Перри, написанное незнакомым почерком (мое письмо, написанное на борту брига «Орлеан», пришло к Нортапу, но потом куда-то затерялось).

Было подготовлено прошение, адресованное его превосходительству губернатору Ханту, удостоверяющее брак Энни; мой отъезд в Вашингтон; получение писем; то, что я – свободный гражданин, а также иные факты, которые были сочтены важными. Это прошение было подписано и заверено Энни. Приложением к нему были несколько аффидевитов видных жителей Сэнди-Хилл и Форт-Эдварда, полностью подтверждавшие содержащиеся в нем утверждения, а также прошение нескольких хорошо известных джентльменов к губернатору о том, чтобы представителем во исполнение упомянутого законодательного акта был назначен Генри Нортап.

По прочтении ходатайства и показаний его превосходительство принял живейшее участие в деле, и 23 дня месяца ноября 1852 года «Генри Нортап, эсквайр, утвержден, назначен и нанят представителем, обладающим всеми полномочиями способствовать» моему восстановлению в правах и предпринимать такие меры, какие будут с наибольшей вероятностью способствовать достижению этой цели. И ему даны указания отправиться в Луизиану со всей возможной спешностью[102].

Безотлагательная природа профессиональных и политических занятий господина Нортапа отсрочила его отбытие до декабря. В четырнадцатый день этого месяца он выехал из Сэнди-Хилл и проследовал в Вашингтон. Сенатор в Конгрессе от Луизианы преподобный Пьер Соул, преподобный мистер Конрад – военный министр и судья Нельсон из Верховного суда Соединенных Штатов, услышав изложение фактов и изучив их доверенность (вместе с заверенными копиями прошения и аффидевитов), снабдили Нортапа открытыми письмами к джентльменам в Луизиане. Эти письма настоятельно призывали оказать помощь в достижении цели его назначения.

Сенатор Соул, особенно заинтересовавшийся этим делом, в сильных выражениях настаивал, что его долг и обязанность каждого плантатора его штата – оказать помощь в возвращении мне свободы. И он верит, что чувства чести и справедливости в груди всякого гражданина нашей страны сразу же привлекут его на мою сторону. Получив эти ценные бумаги, мистер Нортап вернулся в Балтимор и отправился оттуда в Питтсбург. Его первоначальным намерением было, следуя советам друзей из Вашингтона, отправиться в Новый Орлеан и связаться с властями этого города. Однако благодаря вмешательству Провидения он, прибыв в устье Ред-Ривер, передумал. Если бы Нортап поехал в Новый Орлеан, то не встретился бы с Бассом, и тогда его поиски, вероятнее всего, оказались бы бесплодными.

Взяв билет на первый же прибывший пароход, он продолжил свое путешествие вверх по Ред-Ривер – ленивому, извилистому водному потоку, текущему по обширному региону девственных лесов и непроходимых болот, почти полностью лишенному обитателей. Около девяти часов утра 1 января 1853 года он сошел с борта парохода на пристань Марксвиля и направился прямиком в Марксвиль-Корт-Хаус – маленькую деревушку в четырех милях от реки. Из того факта, что письмо господам Паркеру и Перри было отправлено с почты в Марксвиле, он сделал вывод, что я нахожусь в этом городке или в непосредственной близости от него. Добравшись до городка, Нортап сразу же изложил свое дело преподобному Джону Уоддиллу – уважаемому адвокату и человеку утонченного духа и самых благородных побуждений. Прочтя письма и документы, представляющие нового знакомца, и выслушав рассказ об обстоятельствах, при которых я был похищен и уведен в рабство, мистер Уоддилл сразу же предложил свои услуги и взялся за дело с величайшим рвением и серьезностью. Он, что свойственно и другим личностям столь же возвышенного характера, относился к похитителям людей с отвращением. И не только потому, что право его соседей-прихожан и клиентов на собственность, составлявшую бо́льшую часть их благосостояния, зависело от добросовестности сделок купли-продажи рабов, но и потому, что в его собственном благородном сердце такой пример несправедливости пробуждал чувство негодования.

Марксвиль, хоть и занимает выгодное положение и выделен впечатляющим курсивом на карте Луизианы, в действительности представляет собой небольшой и незначительный хутор. Помимо таверны, которую содержит жизнерадостный и щедрый трактирщик, здания суда, в которое между сессиями заходят бесхозные коровы и свиньи, да виселицы с растрепанной веревкой, болтающейся в воздухе, мало что может привлечь здесь внимание путешественника.

Имени Соломона Нортапа мистер Уоддилл никогда не слышал, но он был уверен, что, если бы раб с этим именем обретался в Марксвиле или его окрестностях, его чернокожий слуга Том знал бы такого. Призвали к ответу Тома, но среди его обширного круга знакомств подобной личности не нашлось.

Письмо к Паркеру и Перри было датировано в Байю-Бёф, поэтому собеседники сделали вывод, что там меня и следует искать. Но тут возникла трудность, и весьма серьезного характера. Байю-Бёф в самой своей ближней части находился в двадцати трех милях от Марксвиля, и это название применялось к территории, простиравшейся на расстояние от 50 до 100 миль по обе стороны водного потока. Тысячи и тысячи рабов обитали на его берегах, поскольку замечательное богатство и плодородие местной почвы привлекало туда значительное число плантаторов. Сведения из письма были столь туманны и неопределенны, что трудно было остановиться на каком-либо конкретном способе действий. Однако под конец было решено, что только один план имеет какие-то виды на успех. Нортап вместе с братом Уоддилла (одновременно он ученик на службе у последнего) должны отправиться к байю и, совершив путешествие вверх по одному берегу и спустившись по другому на всю его длину, на каждой плантации расспрашивать обо мне. Мистер Уоддилл предложил им воспользоваться его экипажем, и было со всей определенностью решено, что они должны отбыть в свою поездку в понедельник рано утром.

Вскоре станет совершенно ясно, что этот способ действий, по всей вероятности, не увенчался бы успехом. Они попросту не смогли бы обходить все поля и расспрашивать всех работников. Они не знали, что я был известен под именем Платта; и даже если бы принялись расспрашивать самого Эппса, он бы со всей правдивостью заверил их, что ничего не знает о Соломоне Нортапе.

Однако, поскольку эта договоренность была достигнута, оставалось только ее воплощать. И беседа между господами Нортапом и Уоддиллом, завязавшаяся в то воскресенье, обратилась к вопросу нью-йоркской политики.

– Я едва ли способен понять тонкие отличия и оттенки политических партий в вашем штате, – заметил мистер Уоддилл. – Я читаю обо всех этих «мягкотелых» и «твердокаменных», о «голубях» и «ястребах», о «курчавых» и «седоголовых» – и не могу с уверенностью уловить разницу между ними. Расскажите мне, в чем она заключается?

Мистер Нортап, вновь набив свою трубку, пустился в довольно затейливое повествование о происхождении подразделений разных партий и заключил свой рассказ сообщением о том, что в Нью-Йорке появилась еще одна партия, известная под наименованием фрисойлеров[103], или аболиционистов.

– Полагаю, вы здесь о таких и не слыхали? – заметил мистер Нортап.

– Ни разу, если не считать одного, – со смехом ответил Уоддилл. – У нас есть тут, в Марксвиле, эдакий оригинал, который так же рьяно проповедует аболиционизм, как и любой фанатик на Севере. Человек великодушный и безобидный, но в споре всегда занимает особую позицию. Он отменно нас развлекает. Он – превосходный механик и почти незаменим в наших краях. По роду занятий он плотник. Его имя – Басс.

Последовал было дальнейший добродушный разговор, сопровождавшийся подшучиванием над причудами Басса, и тут адвокат Уоддилл вдруг впал в задумчивое настроение и вновь спросил о таинственном послании.

– Дайте-ка взглянуть… дайте-ка взгляну-у-уть, – задумчиво бормотал он себе под нос, вновь пробегая глазами письмо: «Байю-Бёф, 15 августа»… 15 августа – и штемпель здешний… «тот, кто ныне пишет его, рискует своей жизнью в случае разоблачения»… Ты не помнишь, где Басс работал у нас прошлым летом, а? – вопросил он, внезапно оборачиваясь к своему брату. Брат не смог ему об этом сообщить, но, вскочив с места, выбежал из кабинета и вскоре вернулся со сведениями о том, что «прошлым летом Басс работал где-то на Байю-Бёф».

– Вот он и есть тот человек, – утвердительно хлопнув ладонью по столу, проговорил Уоддилл, – который сможет нам рассказать о Соломоне Нортапе.

Сразу же послали искать Басса, но не нашли. После расспросов стало ясно, что он на пристани на Ред-Ривер. Имея в своем распоряжении экипаж, молодой Уоддилл и Нортап вскоре уже преодолели несколько миль, отделявших их от этого места. По прибытии они нашли Басса, который как раз собирался уезжать, и тогда бы его не смогли найти еще недели две. Будучи представлен Бассу, Нортап попросил разрешения некоторое время переговорить с ним наедине. Они стали вместе прогуливаться вдоль реки, и между ними последовал такой разговор:

– Мистер Басс, – проговорил Нортап, – позвольте спросить вас, были ли вы на Байю-Бёф в прошлом августе?

– Да, сэр, я был там в августе, – был ответ.

– Не писали ли вы там какого-нибудь письма от некоего чернокожего некоему джентльмену в Саратога-Спрингс?

– Простите меня, сэр, если я скажу, что это совершенно не ваше дело, – отвечал Басс, остановившись и пристально вглядываясь в лицо своего собеседника.

– Вероятно, я чересчур тороплив, мистер Басс, прошу прощения. Но я прибыл сюда из штата Нью-Йорк ради исполнения той цели, которую имел в виду автор письма, датированного 15 августа и отправленного из Марксвиля. Обстоятельства заставили меня думать, что вы, вероятно, и есть тот человек, который его написал. Я ищу Соломона Нортапа. Если вы его знаете, умоляю, сообщите мне откровенно, где он находится! И я уверяю вас, что источник любых сведений, какие вы сможете мне дать, не будет раскрыт, если вы сами того не пожелаете.

Долгое время Басс пристально глядел в глаза своему новому знакомому, не раскрывая рта. Казалось, он пытался мысленно определить, не является ли этот разговор попыткой каким-то образом обмануть его. Наконец он проговорил с особым чувством:

– Я не сделал ничего, за что стоило бы стыдиться. Я и есть человек, который написал это письмо. Если вы приехали, чтобы спасти Соломона Нортапа, я рад вас видеть.

– Когда вы в последний раз виделись с ним и где он теперь? – продолжал расспрашивать Нортап.

– В последний раз я виделся с ним в Рождество, неделю тому назад. Он – раб Эдвина Эппса, плантатора на Байю-Бёф, подле Холмсвиля. Он известен там не как Соломон Нортап, его зовут Платтом.

Секрет выплыл наружу – тайна раскрылась. Сквозь кромешную черную тучу, в чьих темных и зловещих тенях я блуждал двенадцать лет, пробилась звездочка, которая должна была светом своим вывести меня обратно к свободе. Всякое недоверие и замешательство в скором времени были отброшены в сторону, и двое мужчин долго и охотно обсуждали тему, которая занимала главное место в их мыслях. Басс рассказывал об участии, которое он принял в моем деле, о своем намерении отправиться на Север весной, и объявил, что он был полон решимости добиться моего освобождения, если только это не окажется выше его сил. Он описал начало и развитие своего знакомства со мной и с живейшим любопытством выслушал рассказ о моей семье, об истории моей юности. Прежде чем расстаться с новым знакомцем, он нарисовал карту байю на листке бумаги куском красного мела, указав на ней местонахождение плантации Эппса и кратчайшую дорогу, ведущую к ней.

Нортап и его молодой спутник вернулись в Марксвиль. И было решено начать судебное разбирательство, дабы доказать мое право на свободу. По замыслу, я должен был стать истцом, мистер Нортап выступит моим защитником, а ответчиком по делу будет Эдвин Эппс. Процесс по делу должен проходить так, как ведутся дела о возвращении имущества, и приходскому шерифу направили распоряжение о том, чтобы он взял меня под стражу и удерживал вплоть до решения суда. Однако к тому времени, как все эти бумаги были должным образом выправлены, наступила полночь – слишком поздно, чтобы получить необходимую подпись судьи, который жил на некотором удалении от городка. Поэтому все дальнейшие дела были отложены на утро понедельника.

Казалось, все шло гладко, но вот возникли непредвиденные затруднения. Случилось так, что взволнованный Басс чересчур разоткровенничался о произошедшем с неким человеком на пристани и, кроме того, сообщил ему о своем намерении покинуть штат. Собеседник Басса предал возложенное на него доверие, и по городку пошел слух, что тот незнакомец, которого видели в обществе адвоката Уоддилла, приехал за одним из рабов старины Эппса, живущего на байю. (Эппс был известен в Марксвиле, поскольку часто навещал городок во время сессий суда.)

Когда Уоддиллу стало об этом известно[104], он заглянул в комнату к Нортапу и сообщил об новых обстоятельствах дела. Уоддилл беспокоился вот о чем: если слух к вечеру доберется до Эппса, у него будет возможность спрятать меня прежде прибытия шерифа.

Из-за этих опасений дело было существенно ускорено. Шерифу, который жил в одной миле от Марксвиля, было велено снарядиться и быть в полной готовности сразу же после полуночи, и судье сообщили, что к нему зайдут примерно в то же время. (Справедливости ради следует сказать, что представители властей в Марксвиле с радостью предоставили всю помощь, какая была в их власти.)

Как только поручительство было должным образом оформлено, а подпись судьи получена, экипаж, в котором сидели мистер Нортап и шериф, быстро покатился по дороге, ведущей из Марксвиля к Байю-Бёф (экипажем управлял сын хозяина гостиницы).

Было очевидно, что Эппс станет оспаривать вопрос о моем праве на свободу, и поэтому мистеру Нортапу пришло в голову, что для судебного разбирательства существенным может стать свидетельство шерифа, который описал бы свою первую встречу со мною. Во время поездки они уговорились, что, прежде чем мне дадут возможность побеседовать с мистером Нортапом, шериф должен будет задать мне определенные вопросы, составленные заранее. Например, вопрос о количестве и именах моих детей, о девичьей фамилии моей жены, о городах Севера, где я побывал, и так далее. Если мои ответы совпадут с врученными ему документами, это доказательство по необходимости сочтут достаточным.

Итак, после того как Эппс ушел с поля, сопроводив свой уход утешительным заверением, что вскорости вернется и взгреет нас (о чем я уже писал в заключении предшествующей главы), они прибыли на плантацию и обнаружили нас за работой. Выбравшись из экипажа и велев вознице ехать дальше к большому дому, наказав ему при этом не рассказывать никому о цели их дела, пока они снова не встретятся, Нортап и шериф свернули с дороги и пошли по направлению к нам через хлопковое поле. Мы заметили их, когда глядели на экипаж – один из них на несколько ро́дов опережал другого. То было единственное в своем роде и необыкновенное зрелище – видеть, как белые люди идут прямо по полю, и особенно в столь ранний час, и дядюшка Абрам с Пэтси обменялись замечаниями, выражавшими их изумление. Поравнявшись с Бобом, шериф спросил:

– Где бой, которого называют Платтом?

– А он – вот он, масса, – ответил Боб, указывая на меня и теребя в руках шляпу.

Я про себя гадал, какое у этого человека может быть ко мне дело, и, обернувшись, смотрел на него, пока он не приблизился ко мне на расстояние шага. За время своего долгого жительства на байю я знал в лицо каждого плантатора, даже живущего на расстоянии многих миль. Но этот человек был мне совершенно незнаком – я определенно никогда прежде его не встречал.

– Тебя зовут Платт, не так ли? – спросил он.

– Да, господин, – ответил я.

Указав на Нортапа, остановившегося в нескольких ро́дах позади, он спросил:

– Знаешь ли ты этого человека?

Я бросил взгляд в указанном направлении, и, когда глаза мои остановились на его лице, целый мир образов хлынул в мои мысли; множество хорошо знакомых лиц: Энни, и моих милых детей, и моего дорогого умершего отца; все сцены и знакомства моего детства и юности, все друзья иных и более счастливых дней, – все они возникали и исчезали, мелькая и проплывая передо мною, точно растворяющиеся тени в воображении, пока наконец точное воспоминание об этом человеке не вернулось ко мне. И, препоручив себя Провидению, я воскликнул так громко, как, наверно, никогда не кричал:

– Генри Нортап! Благодарение Богу… благодарение Богу.

В одно мгновение понял я суть дела и почувствовал, что час моего избавления близок. Я двинулся было к нему, но шериф заступил мне дорогу.

– Постой-ка минуту, – произнес он, – есть ли у тебя какое-либо иное имя, нежели Платт?

– Соломон Нортап, вот мое имя, господин, – ответил я.

– Есть ли у тебя семья? – продолжал расспрашивать он.

– У меня были жена и трое детей.

– Как зовут твоих детей?

– Элизабет, Маргарет и Алонсо.

– Назови девичью фамилию своей жены.

– Энни Хэмптон.

– Кто венчал вас?

– Тимоти Эдди, из Форт-Эдвард.

– Где живет этот джентльмен? – Он вновь указал на Нортапа, который продолжал стоять там же, где я узнал его.

– Он живет в Сэнди-Хилл, графство Вашингтон, штат Нью-Йорк, – был мой ответ.

Он хотел было задать дальнейшие вопросы, но я метнулся мимо него, поскольку был больше не в силах сдерживаться. Я схватил моего давнего знакомца за руки. Говорить я не мог. И не мог удержаться от слез.

– Сол, – промолвил он через некоторое время, – рад тебя видеть.

Я попытался сказать что-нибудь в ответ, но эмоции лишили меня дара речи, и я продолжал молчать. Рабы, совершенно растерянные, молча стояли, глядя на эту сцену, с открытыми ртами, закатывая глаза в крайнем изумлении и потрясении. Десять лет я жил среди них, в поле и в хижине, сносил те же тяготы, вкушал ту же пищу, делился с ними печалями, участвовал в немногих редких радостях. Однако вплоть до этого часа – последнего, который мне предстояло провести среди них, – никто из них, не питал ни малейшего подозрения относительно моего истинного имени и ничего не знал о моей истинной истории.

Несколько минут никто не произносил ни слова, и все это время я крепко держался за Нортапа, заглядывая ему в лицо, боясь, что я сейчас проснусь и обнаружу, что все это сон.

– Давай-ка, бросай этот мешок, – наконец сказал Нортап. – Сбор хлопка для тебя окончен. Пойдем вместе с нами к человеку, у которого ты живешь.

Я послушался, и в сопровождении шерифа мы двинулись к большому дому. Мы уже прошли значительную часть этого расстояния, когда я наконец вновь обрел голос, чтобы спросить, все ли мои родные еще живы. Он сообщил, что совсем недавно видел Энни, Маргарет и Элизабет; что Алонсо тоже жив, и что все они в добром здравии. Однако с матерью своею я больше никогда не смогу увидеться. Начав до некоторой степени оправляться от внезапного и великого потрясения, я почувствовал полуобморочную слабость, и она настолько одолевала меня, что идти я мог лишь с большим трудом. Шериф взял меня под руку и помог мне, иначе, думаю, я свалился бы на землю. Когда мы вошли во двор, Эппс стоял у ворот, беседуя с возницей. Молодой человек, верный полученным распоряжениям, не мог сообщить никаких сведений в ответ на его непрестанные вопросы о том, что происходит. К тому времени, как мы подошли к Эппсу, он был почти так же изумлен и озадачен, как Боб или дядюшка Абрам.

Сцена на хлопковом поле: освобождение Соломона

Обменявшись рукопожатием с шерифом и познакомившись с мистером Нортапом, он пригласил их в дом, велев мне тем временем принести дров. Прошло довольно долгое время, прежде чем мне удалось нарубить охапку, поскольку я каким-то необъяснимым образом утратил способность владеть топором с той всегдашней точностью, которая была мне свойственна. Когда я наконец вошел в дом, весь стол был устлан бумагами, одну из которых читал Нортап. Вероятно, я дольше, чем требовала необходимость, занимался укладыванием дров в камине, тщательно пристраивая каждое из поленьев. Я слышал не раз повторенные слова «означенный Соломон Нортап», и «свидетель далее говорит», и «свободный гражданин Нью-Йорка» и из этих выражений понял, что тайна, которую я так долго скрывал от господина и госпожи Эппс, наконец раскрылась. Я оставался там столько, сколько позволяли приличия, и уже собирался выйти из комнаты, когда Эппс спросил:

– Платт, знаешь ли ты этого джентльмена?

– Да, господин, – ответил я, – я знаю его столько, сколько себя помню.

– Где он живет?

– Он живет в штате Нью-Йорк.

– Ты когда-нибудь жил там?

– Да, господин, – я родился и вырос там.

– В таком случае ты свободен. Слушай, ты, чертов ниггер, – воскликнул он, – почему ты не рассказал мне об этом, когда я тебя покупал?

– Господин Эппс, – ответил я несколько иным тоном, чем привык к нему обращаться, – господин Эппс, вы не дали себе труда спросить меня; кроме того, я говорил одному из моих хозяев – человеку, который меня похитил, – что я вольный, и он за это едва не запорол меня до смерти.

– Похоже, кто-то написал для тебя письмо. Ну-ка, говори, кто это? – потребовал он властно. Я не ответил.

– Я спрашиваю, кто написал это письмо? – спросил он снова.

– Вероятно, я написал его сам, – ответил я.

– Ты не мог побывать на марксвильской почте и вернуться до рассвета, я знаю.

Он настаивал, чтобы я рассказал, а я наотрез отказывался это сделать. Он принялся сыпать страшными угрозами в адрес этого человека, кто бы он ни был; кричал, что кроваво и жестоко отомстит ему, когда узнает, кто он такой. Все его манеры и поведение были выражением чувства ярости в адрес неизвестного, который написал для меня письмо, и раздражения из-за того, что ему предстоит лишиться значительной части собственности. Обратившись к мистеру Нортапу, Эппс клялся, что если бы только узнал о его приезде хотя бы за час, то избавил бы его от хлопот по доставке меня обратно в Нью-Йорк; что он загнал бы меня в болото или какое-нибудь иное безлюдное место, где все шерифы на свете не смогли бы меня отыскать.

Я вышел во двор и собирался было переступить порог кухни, когда что-то ударило меня в спину. Тетушка Феба, выйдя из задней двери большого дома с котлом, полным картофелин, швырнула одной из них в меня с необыкновенной энергией, таким образом давая понять, что она хочет переговорить со мной наедине. Подбежав ко мне, она зашептала на ухо с величайшей серьезностью:

– Господь всемогущий, Платт. Подумать только! Так эти двое за тобой приехали. Я слышала, они массе говорили, мол, ты свободный – у тебя жена и трое детей там, откуда ты родом. С ними поедешь? Дурак будешь, если не поедешь! Ох, если бы только я могла… – Слова тетушки Фебы лились в том же духе неудержимым потоком.

Через некоторое время в кухню явилась госпожа Эппс. Она много всего мне наговорила и всё недоумевала, почему я не рассказал ей, кто я такой. Она выразила свое сожаление и даже сделала мне комплимент, сказав, что скорее предпочла бы лишиться любого другого слуги на плантации. Окажись в тот день на моем месте Пэтси, радость хозяйки была бы безмерной. Теперь же не осталось никого, кто смог бы починить кресло или другую мебель; никого, кто мог быть хоть чем-то полезен по дому; никого, кто сможет поиграть ей на скрипке – и госпожа Эппс растрогалась до слез.

Эппс позвал Боба и велел ему оседлать лошадь. Другие рабы тоже, преодолев страх перед наказанием, оставили свою работу и пришли на двор. Они столпились позади хижин, прячась от Эппса. Они подзывали меня к себе и с самым рьяным любопытством, взволнованные до крайности, беседовали со мной и расспрашивали меня. Если бы я мог точно повторить слова, которые они говорили, с теми же оборотами – если бы я только мог описать их чувства и выражения их лиц – воистину, то была бы интересная картина. В их глазах я внезапно поднялся на неизмеримую высоту – сделался существом чрезвычайной важности.

Когда все юридические бумаги были подписаны и заключена договоренность о встрече с Эппсом на следующий день в Марксвиле, Нортап и шериф сели в экипаж, чтобы двинуться в обратный путь. Я тоже уже был готов сесть на козлы, но шериф сказал, что я должен попрощаться с мистером и миссис Эппс. Я побежал обратно к веранде, где они стояли, и, сняв шляпу, проговорил:

– Прощайте, госпожа.

– Прощай, Платт, – мягко проговорила миссис Эппс.

– Прощайте, господин.

– Ах ты, чертов ниггер, – пробормотал Эппс мрачным, зловещим тоном, – нечего так радоваться. Ты еще не убрался отсюда – еще поглядим завтра в Марксвиле, как пойдет дело.

Я был всего лишь «ниггером» и знал свое место, но мне доставило бы огромное утешение, если бы я осмелился на прощание хорошенько его пнуть. Когда я шел обратно к экипажу, Пэтси выбежала из-за хижины и обвила мою шею руками.

– О, Платт! – воскликнула она, заливаясь слезами, – ты будешь свободен, ты уедешь далеко отсюда, и мы тебя больше никогда не увидим. Ты так часто избавлял меня от кнута, Платт; я рада, что ты будешь свободным – но, о Боже мой, Боже мой! Что со мною станется?

Высвободившись из ее объятий, я сел в экипаж. Возница щелкнул кнутом, и мы покатили прочь. Я оглядывался назад и видел Пэтси с поникшей головой, осевшую на землю; миссис Эппс на веранде; дядюшку Абрама, и Боба, и Уайли, и тетушку Фебу, которые стояли у ворот, глядя мне вслед. Я махал им рукой, но тут экипаж завернул за поворот байю, скрывая их от моих глаз навсегда.

Мы остановились ненадолго на сахарной мануфактуре Кэри, где трудилось огромное число рабов, поскольку такое предприятие было диковинкой для северянина. Мимо нас во весь опор проскакал верхом Эппс – направляясь, как мы узнали на следующий день, в «Сосновые Леса», чтобы повидаться с Уильямом Фордом, который привез меня в эти края.

Во вторник, 4 января, все мы – Нортап, Уоддилл, судья, шериф Авойеля, Эппс и его поверенный, преподобный Г. Тейлор, а также я сам – встретились в зале гостиницы в Марксвиле. Мистер Нортап изложил факты, касающиеся меня, и продемонстрировал свою письменную доверенность вместе с приложенными к ней аффидевитами. Шериф рассказал о сцене на хлопковом поле. Меня снова подвергли долгому допросу. Наконец мистер Тейлор заверил своего клиента, что он удовлетворен и что затягивание дела не только дорого обойдется, но и совершенно бесполезно. В соответствии с его советом были составлены и подписаны всеми сторонами бумаги, в которых Эппс заверял, что удовлетворен доказательствами моих прав на свободу и формально передавал меня властям штата Нью-Йорк. Кроме того, постановили, что запись об этом деле будет внесена в архив Авойеля[105].

Мы с мистером Нортапом сразу поспешили на пристань и сели на первый же прибывший пароход. И вскоре мы уже плыли по Ред-Ривер, по которой двенадцать лет назад меня везли сюда со столь мрачными мыслями.

Глава XXII

Прибытие в Новый Орлеан – Мимолетная встреча с Фриманом – Архивариус Женуа – Его описание Соломона – Добрались до Чарлстона – Остановлены таможенниками – Проезжаем через Ричмонд – Прибытие в Вашингтон – Берч арестован – Шекелс и Торн – Их показания – Берч оправдан – Арест Соломона – Берч отзывает жалобу – Отъезд из Вашингтона – Прибытие в Сэнди-Хилл – Старые друзья и знакомые картины – Следуем в Гленс-Фоллс – Встреча с Энни, Маргарет и Элизабет – Соломон Нортап Стонтон – Происшествия – Заключение

Пока пароход скользил по воде к Новому Орлеану, возможно, я не был вне себя от счастья – возможно, мне совсем не трудно было удержаться от того, чтобы пуститься в пляс по палубе – возможно, я не чувствовал благодарности к человеку, который проделал столько сотен миль ради меня, возможно, я не подносил огня к его трубке, не ждал и не следил за каждым его словом, не бежал выполнять малейшее его желание… Если же все было не так – что ж, это неважно.

Мы задержались в Новом Орлеане на два дня. Здесь я указал местонахождение невольничьего загона Фримана и того помещения, где меня купил Форд. На улице мы случайно встретили самого Теофилуса Фримана, но я решил, что не стоит возобновлять наше с ним старое знакомство. От уважаемых граждан мы узнали, что он сделался низким, жалким неудачником – человеком без репутации, с которым все было кончено.

Мы также посетили архивариуса, г-на Женуа, которому было адресовано письмо сенатора Соула, и нашли, что этот человек в полной мере заслуживает своей почетной репутации. Он весьма великодушно снабдил нас своего рода законным пропуском за своей подписью и официальной печатью. В нем содержалось сделанное архивариусом описание моей наружности, и поэтому я приведу его здесь.

Вот его копия:

«Штат Луизиана – город Новый Орлеан

Контора архивариуса, второй округ

Всем, кому будет предъявлено нижеследующее:

Сим удостоверяется, что Генри Нортап, эсквайр, из графства Вашингтон, штат Нью-Йорк, предъявил мне надлежащие доказательства вольного положения Соломона, мулата, в возрасте около сорока двух лет, ростом пять футов, семь дюймов и шесть линий[106], с курчавыми волосами и каштановыми глазами, уроженца штата Нью-Йорк. Поскольку означенный Нортап собирается доставить означенного Соломона на его родину, двигаясь по южным дорогам, гражданские власти просят пропустить означенного цветного Соломона и не чинить ему препятствий, буде он станет вести себя смирно и подобающе.

Выдано под моею подписью и скреплено печатью города Новый Орлеан сего 7 января 1853 года.

Тиль Женуа, архивариус»

Восьмого числа мы прибыли к озеру Поншартрен по железной дороге и в должное время, двигаясь обычным маршрутом, достигли Чарлстона. После того как мы в этом городе поднялись на борт парохода и оплатили проезд, мистера Нортапа подозвал к себе таможенный офицер, потребовав объяснить, почему тот не зарегистрировал своего слугу. Он ответил, что у него нет никаких слуг – что, будучи представителем штата Нью-Йорк, он сопровождает свободного гражданина этого штата из рабства на свободу и не желает и не намеревается никого регистрировать. Из речей и манеры Нортапа я заключил (хотя, может статься, и совершенно ошибочно), что мы сможем избежать любых препятствий, которые могут чинить нам власти Чарлстона. И действительно, через некоторое время нам было разрешено следовать дальше. Когда мы проплывали мимо Ричмонда (штат Виргиния), я мельком увидел невольничий загон Гудина. Наконец 17 января 1853 года мы прибыли в Вашингтон.

Мы удостоверились, что Берч и Рэдберн по-прежнему живут в этом городе. Немедленно была подана жалоба председателю полицейского суда Вашингтона против Джеймса Берча в связи с похищением и продажей меня в рабство. Он был арестован согласно ордеру, выписанному судьей Годдардом, и, представ перед судьей Мэнселом, был помещен под стражу с залогом в три тысячи долларов. Едва оказавшись под арестом, Берч весьма взволновался, демонстрируя крайний страх и тревогу. И еще прежде, чем добрался до кабинета судьи на Луизиана-авеню и узнал точное содержание жалобы, поданной на него, просил полицейских позволить ему посоветоваться с его бывшим партнером Бенджамином Шекелсом, занимавшимся работорговлей в течение 17 лет. Последний внес за него залог.

В десять часов утра 18 января обе стороны предстали перед полицейским судьей. Сенатор Чейз от штата Огайо, преподобный Орвилл Кларк из Сэнди-Хилл и мистер Нортап представляли сторону обвинения, а Джозеф Бредли – сторону защиты.

Генерал Орвилл Кларк был вызван свидетелем и принес присягу, а затем подтвердил, что знал меня с детства и что я – свободный человек, каким был и мой отец до меня. Затем то же самое подтвердил мистер Нортап и предъявил факты, связанные с его миссией в Авойеле.

Затем к присяге был приведен Эбинизер Рэдберн и засвидетельствовал, что ему 48 лет, что он житель Вашингтона и знает Берча 14 лет, что в 1841 году он был содержателем невольничьего загона Уильямса, что он помнит факт моего заключения в этом загоне в тот год. Тут адвокат ответчика признал, что я был помещен в загон Берчем весной 1841 года, и далее на это признание опиралось обвинение.

Затем в качестве свидетеля со стороны заключенного был вызван Бенджамин Шекелс. Это крупный человек с грубыми чертами лица. Читатель, вероятно, сможет получить довольно верное представление о Шекелсе, прочтя его собственные слова, которыми он воспользовался, отвечая на первый вопрос адвоката обвиняемого. Шекелса спросили о месте рождения, и ответ его, высказанный довольно задиристым тоном, состоял из следующих слов:

– Я родился в графстве Онтарио, штат Нью-Йорк, и весил 14 фунтов![107]

Воистину Бенджамин был дитя, развитое не по годам. Далее он засвидетельствовал, что владел гостиницей «Пароход» в Вашингтоне в 1841 году и видел меня там весной того же года. Он начал было пересказывать разговор, слышанный им, между некими двумя мужчинами, но сенатор Чейз выдвинул возражение, поскольку изложение того, что говорили третьи лица, считалось ненадлежащим доказательством. Однако возражение сенатора было отвергнуто судьей, и Шекелс продолжал. Он утверждал, будто два человека пришли в его гостиницу и заявили, что у них есть цветной на продажу. Они переговорили с Берчем; они заявили, будто приехали из Джорджии, но из какого графства – он не помнит. Они изложили полную историю этого «боя», сказав, что он каменщик и играет на скрипке. Берч ответил, что купит его, если они придут к соглашению. Они вышли и затем привели боя, и я был тем самым боем. Далее Шекелс засвидетельствовал – совершенно невозмутимо, как если бы это было чистой правдой, – что я сказал ему, будто родился и вырос в Джорджии; что один из молодых людей, пришедших со мной, был моим хозяином; что, расставаясь с ним, я высказал немало сожалений и, как ему показалось, «даже прослезился». Но при этом я будто бы говорил, что мой хозяин имеет право продать меня; что он должен продать меня, поскольку он «спустил все в азартных играх и кутежах».

Шекелс продолжал следующими словами, которые я скопировал из протокола допроса: «Берч расспросил боя в обычной манере, сказал ему, что если купит его, то отошлет на Юг. Бой сказал, что у него нет никаких возражений, что на самом деле он хотел бы поехать на Юг. Насколько мне известно, Берч уплатил за него 650 долларов. Не знаю, какое имя ему было дано, но думаю, что не Соломон. Имена этих двух мужчин мне неизвестны. Они пробыли в моей таверне два или три часа, в течение какового времени бой играл на скрипке. Соглашение о продаже было подписано в моем буфете. Это был печатный бланк, заполненный Берчем. До 1838 года Берч был моим партнером. Наш бизнес состоял в купле-продаже рабов. Затем он стал партнером Теофилуса Фримана из Нового Орлеана. Берч покупал здесь, а Фриман там продавал».

Перед своим допросом Шекелс слышал мой рассказ об обстоятельствах, связанных с поездкой в Вашингтон с Брауном и Гамильтоном, и, несомненно, именно поэтому заговорил о «двух мужчинах» и о том, что я играл на скрипке. Таковы были его домыслы, совершенно лживые. И все же в Вашингтоне нашелся человек, который вызвался подтвердить их.

Бенджамин Торн засвидетельствовал, что он жил у Шекелса в 1841 году и видел цветного боя, игравшего на скрипке. «Шекелс сказал, что это бой на продажу. Слышал, как его хозяин сказал ему, что должен его продать. Бой подтвердил мне, что он невольник. При передаче денег я не присутствовал. Не берусь утверждать под присягой, что это тот же бой. Хозяин его едва не слезы лил; а бой так и впрямь разрыдался! Я занят в этом бизнесе двадцать лет, отвожу рабов на Юг и возвращаюсь обратно. Когда не могу заниматься этим, занимаюсь чем-нибудь другим».

Затем в качестве свидетеля был вызван я, но был внесен протест, и суд решил, что мое свидетельство недопустимо. Оно было отвергнуто исключительно на том основании, что я цветной, – тот факт, что я свободный гражданин Нью-Йорка, не обсуждался.

Поскольку Шекелс засвидетельствовал, что была выписана купчая, обвинение потребовало, чтобы Берч ее предъявил – такой документ подтвердил бы свидетельские показания Торна и Шекелса. Адвокат обвиняемого настаивал на некоем обоснованном объяснении ее непредъявления, причем в качестве свидетеля в свою пользу предложил самого Берча. Со стороны адвоката штата был подан протест на подобное свидетельство – оно противоречит всем правилам дачи свидетельских показаний, и если его позволить, то это повредит целям правосудия. Однако такое свидетельство было принято судом. Берч поклялся, что таковая купчая была составлена и подписана, но он ее потерял и не знает, что с нею сталось! После этого судье была подана просьба отрядить полицейского офицера к месту жительства Берча с указанием доставить в суд его бухгалтерские книги, содержащие сведения о продажах за 1841 год. Просьба была удовлетворена, и прежде чем кто-либо успел принять меры, дабы помешать этому, офицер получил указанные книги и доставил их в суд. Были найдены продажи за 1841 год и тщательно изучены, но записи о продаже меня под каким бы то ни было именем там не оказалось.

На основании этого свидетельства суд счел установленным тот факт, что Берч в отношении меня невиновен, и он был соответственно освобожден из-под стражи.

Затем Берч и его приспешники сделали попытку выдвинуть против меня обвинение в том, что я сговорился с двумя белыми обманом выудить из него деньги – насколько успешной была их попытка, явствует выдержка из статьи в газете «Нью-Йорк таймс», опубликованной через день или два после судебного заседания.

«Адвокат обвиняемого, перед тем как обвиняемый был освобожден, составил подписанный Берчем аффидевит и заручился предписанием против чернокожего, обвиняемого в сговоре с двумя вышеупомянутыми белыми, дабы обманом заставить Берча уплатить 650 долларов[108]. Предписание было исполнено, и чернокожего арестовали и привели на суд судьи Годдарда. Берч и его свидетели явились в суд, и Генри Нортап выступил как адвокат чернокожего, заявив, что готов быть поверенным обвиняемого и не просит никакой отсрочки. Однако Берч, после недолгой приватной консультации с Шекелсом, заявил судье, что желает отозвать жалобу, поскольку не собирается давать ей хода. Адвокат обвиняемого заверил судью, что если жалоба была отозвана, то это сделано без требований или согласия обвиняемого. Затем Берч попросил судью позволить ему забрать жалобу и предписание, и взял их. Адвокат обвиняемого возражал против получения им этих документов и настаивал, что они должны остаться частью судебного дела и что суд должен подтвердить осуществляемые процедуры. Берч отдал документы обратно, и суд вынес решение о прекращении дела по требованию обвинения и отправил дело в архив».

Наверно, кто-то может поверить утверждениям работорговца – те, в чьих мыслях его беспочвенные обвинения будут весомее рассказа какого-то цветного. Да, я простой представитель забитой, униженной расы, на чей смиренный голос угнетатели могут не обращать внимания. Но, зная истину и с полным чувством своей ответственности, я торжественно заявляю перед людьми и Богом, что любые обвинения или утверждения о том, что я прямо или косвенно сговаривался с кем-то о своей продаже; что любой иной рассказ о моем посещении Вашингтона, моей поимке и заключении в невольничьем загоне Уильямса, отличающийся от изложенного на этих страницах, – это полная и абсолютная ложь. Я никогда не играл на скрипке в Вашингтоне. Я никогда не был в гостинице «Пароход» и ни разу, насколько мне известно, не видел ни Торна, ни Шекелса вплоть до прошлого января.

История, сплетенная троицей работорговцев, – это фальсификация столь же абсурдная, сколь низкая и необоснованная. Будь она верна, я не стал бы сворачивать с дороги на обратном пути к свободе с целью привлечь к ответственности Берча. Я скорее избегал бы его, нежели искал. Ведь тогда такой шаг навлек бы на меня бесчестье. Если бы утверждения Берча и его сотоварищей о моей виновности содержали хотя бы крупицу истины, то как можно предполагать, что я (страстно желая увидеть семью после 12 лет разлуки) добровольно возбудил бы это судебное разбирательство, рискуя оказаться в тюрьме, прежде чем увижусь с женой и детьми?

Однако я взял на себя труд отыскать Берча и выступать против него в суде, обвиняя в преступном похищении. И единственным мотивом, побуждавшим меня сделать этот шаг, было жгучее чувство несправедливости, которую он навлек на меня, и желание предать его правосудию. Он был оправдан – притом в такой манере и такими средствами, какие были здесь описаны. Человеческий суд позволил ему уйти от ответственности; но есть иной – высший суд, где лжесвидетельство не восторжествует.

Мы выехали из Вашингтона 20 января и, проследовав через Филадельфию, Нью-Йорк и Олбани, вечером 21 числа достигли Сэнди-Хилл. Сердце мое переполняло счастье, когда я оглядывался по сторонам, видя вокруг знакомые пейзажи, когда я оказался посреди друзей былых дней. Утром в компании нескольких знакомых я отправился в Гленс-Фоллс, где жили Энни и наши дети.

Когда я вошел в их уютный домик, первой меня встретила Маргарет. Она меня не узнала. Когда я покинул дом, ей было всего семь лет, она была маленькой шаловливой девочкой, игравшей со своими игрушками. Теперь же она стала молодой женщиной – вышла замуж, и рядом с нею стоял ясноглазый мальчик. Не позабыв о его порабощенном, несчастном дедушке, она дала ребенку имя Соломон Нортап Стонтон. Когда я назвал себя, Маргарет испытала столь сильные чувства, что лишилась дара речи. Вскоре в комнату вошла Элизабет, а из гостиницы прибежала Энни, которой сообщили о моем прибытии. Они обняли меня и со слезами, струившимися по щекам, повисли у меня на шее. Но здесь я опущу занавес – эту сцену лучше воображать, нежели описывать.

Прибытие домой и первая встреча с женой и детьми

Когда буря наших чувств схлынула, превратившись в тихую радость духа, все семейство собралось вокруг камина, согревавшего комнату своим теплым и уютным потрескиванием. Мы стали беседовать о тысячах происшедших событий: о надеждах и страхах, радостях и печалях, испытаниях и бедах, которые каждый из нас претерпел за время долгой разлуки.

Алонсо был в отъезде, в западной части штата. Незадолго до нашей встречи мальчик написал матери о возможности получения достаточной суммы денег, чтобы выкупить меня на свободу. С юных лет то была главная цель его мыслей и стремлений. Они знали, что я в неволе. Письмо, написанное на борту брига, а также Клем Рэй снабдили их этими сведениями. Но где именно я находился – об этом вплоть до прибытия письма Басса оставалось только гадать.

Энни рассказала мне, как Элизабет и Маргарет однажды вернулись из школы, плача навзрыд. Расспрашивая детей о причинах их печали, она узнала, что, когда они занимались на уроке географии, их внимание привлекла картинка с изображением рабов, трудившихся на хлопковом поле, и надсмотрщика, который следовал за ними с кнутом. Это напомнило им о страданиях, которые, возможно испытывал (и действительно испытывал) их отец на Юге. Мне рассказали о многочисленных подобных случаях, показывающих, что они не переставали вспоминать меня; но, полагаю, пересказ всего этого будет не очень интересен читателю.

Повествование мое подошло к концу. У меня нет желания давать какие-либо комментарии о предмете рабства. Тот, кто прочел эту книгу, может составить собственное мнение об этом своеобразном общественном институте. Не стану заявлять, что знаю, как обстоят дела в других штатах; но каково рабство в регионе Ред-Ривер – это правдиво и верно описано на сих страницах. Здесь нет ни вымысла, ни преувеличения. Если я в чем и погрешил против истины, так в том, что, может быть, слишком выделил светлые моменты описанных событий, связанные с моим освобождением. Однако я не сомневаюсь, что сотни свободных граждан были похищены и проданы в рабство. И они в настоящий момент по-прежнему страдают на плантациях Техаса и Луизианы.

Я воздерживаюсь от дальнейших рассуждений. Облагороженный и смиренный духом в результате перенесенных мною страданий, благодарный Всемилостивому Сущему, по милосердию которого я вернулся к счастью и свободе, надеюсь, отныне и впредь я буду вести честную, хоть и скромную жизнь и в конце концов упокоюсь на церковном кладбище, где почивает мой отец.

Бурная речка

Напев плантации Ред-Ривер

Harper’s creek androarin’ ribber,

Thar, my dear, we’ll live forebber;

Den we’ll go to de Ingin nation,

All I want in dis creation,

Is pretty little wife and big plantation.

CHORUS.

Up dat oak and down dat ribber,

Two overseers and one little nigger.

Харперов ручей и бурная речка —

Здесь, моя милая, будем жить мы вечно;

Будем жить до самой смерти вместе,

Все, чего хочу я, верьте иль не верьте, —

Хорошенькая женушка да славное поместье.

Припев:

Ой, да вверх по дубу, вниз по ручейку – ой!

Два погонщика и один веселый бой.

Приложение А

Закон о более действенной защите свободных граждан этого штата от похищения или продажи в рабство

[принят 14 мая 1840 г.]

Народ штата Нью-Йорк, представленный в Сенате и Ассамблее, постановляет следующее:

§ 1. Буде губернатор этого штата получит убедительные для себя сведения о том, что какой-либо свободный гражданин или какой-либо житель этого штата был похищен или вывезен из штата в какой-либо иной штат либо местность на территории Соединенных Штатов с целью быть удерживаемым там в неволе; или что такой свободный гражданин неправомочно схвачен, заключен в тюрьму либо удерживается в рабстве в любом из штатов или территорий Соединенных Штатов по ложному обвинению либо утверждению, что этот человек – раб: из-за оттенка его кожи или на основе правила закона данного штата считается рабом и объявляется не имеющим права на личную гражданскую свободу – долг означенного губернатора состоит в принятии таких мер, какие он сочтет необходимыми для обеспечения восстановления свободы такого человека и возвращения его в этот штат. Сим законодательным актом губернатор наделяется правами назначить и нанять такого представителя или представителей, каких он сочтет необходимыми для осуществления восстановления в правах и возвращения такого человека; и обязуется снабдить означенного представителя всеми рекомендациями и инструкциями, какие с наибольшей вероятностью послужат достижению цели его назначения. Губернатор может определять компенсацию такому представителю за его услуги, помимо его необходимых расходов.

§ 2. Представитель губернатора должен приступить к сбору надлежащих доказательств, дабы установить право того человека на его свободу, и совершать по указанию губернатора такие поездки, принимать такие меры, устанавливать и содействовать исполнению таких процессуальных действий, каковые будут сочтены необходимыми для обеспечения возвращения гражданину его свободы и возвращения его в этот штат.

§ 3. Отчеты за все оказанные услуги и понесенные расходы по приведению этого закона в исполнение должны проверяться ревизором и оплачиваться казначеем по его представлению из денег, имеющихся в казне штата и не имеющих другого предназначения. Казначей по требованию ревизора может выдать упомянутому представителю сумму или суммы, которые губернатор сочтет обоснованными авансами, позволяющими представителю достигнуть цели его поручения, за каковой аванс представитель будет нести ответственность при заключительной ревизии его оправдательных документов.

§ 4. Этот закон вступает в силу немедленно.

Приложение Б

Прошение Энни

Его Превосходительству губернатору штата Нью-Йорк

Прошение Энни Нортап, из деревни Гленс-Фоллс, что в графстве Уоррен вышеупомянутого штата, со всем уважением удостоверяет:

Что просительнице, в девичестве прозывавшейся Энни Хэмптон, исполнилось 44 года в 14-й день прошлого марта, и что она вышла замуж за Соломона Нортапа, тогда жителя Форт-Эдварда, графства Вашингтон вышеупомянутого штата, в 25-й день декабря месяца 1828 года от Р.Х. И брак был заключен Тимоти Эдди, бывшим тогда мировым судьей. Что означенный Соломон после заключения этого брака жил и вел хозяйство с просительницей в означенном городе до 1830 года, после чего переехал вместе с семьей в город Кингсберри в означенном графстве и оставался там около трех лет, а затем переехал в Саратога-Спрингс в означенном штате и продолжал жить в Саратога-Спрингс и соседнем городе до года 1841, когда означенный Соломон поехал в город Вашингтон в округе Колумбия, и с этого времени просительница ни разу не видела своего мужа.

Далее просительница заверяет, что в году 1841 она получила сведения – из письма, адресованного Генри Нортапу, эсквайру из Сэнди-Хилл, графство Вашингтон, штат Нью-Йорк, и отправленного из Нового Орлеана – о том, что означенный Соломон был похищен в Вашингтоне, доставлен на борт судна и затем на этом судне увезен в Новый Орлеан, но не мог рассказать, ни как он попал в такое положение, ни где после этого находился.

Что просительница с указанного времени не имела никаких возможностей получить какие бы то ни было сведения о том, где находится ее муж, вплоть до прошлого месяца сентября, когда от означенного Соломона было получено еще одно письмо, отосланное из Марксвиля, приход Авойель, штат Луизиана, где говорилось, что он удерживается там в качестве невольника, каковое утверждение просительница полагает верным.

Что означенный Соломон в настоящее время достиг возраста 44 лет и никогда не жил за пределами штата Нью-Йорк, в каковом родился, вплоть до того времени, когда поехал в город Вашингтон, как указано выше. Что означенный Соломон Нортап – свободный гражданин штата Нью-Йорк и несправедливо удерживается в рабстве в Марксвиле или его окрестностях, в приходе Авойель, штат Луизиана, одном из Соединенных Штатов Америки, по ложному утверждению или оговору в том, что означенный Соломон является рабом.

Далее просительница удостоверяет, что Минтус Нортап был уважаемым отцом означенного Соломона, и был негром, и умер в Форт-Эдварде в 22-й день месяца ноября 1829 года; что мать означенного Соломона была мулаткой, на три четверти белой, и умерла в графстве Освего, штат Нью-Йорк, насколько известно просительнице, около пяти или шести лет назад, и никогда не была рабыней.

Просительница и ее семья бедны и совершенно неспособны оплатить или возместить какую бы то ни было часть расходов по возвращению означенного Соломона на свободу.

Просительница нижайше умоляет Ваше Превосходительство назначить такого представителя или представителей, каких Вы сочтете необходимыми для восстановления в правах и возвращения означенного Соломона Нортапа, во исполнение законодательного акта штата Нью-Йорк, изданного 14 мая 1840 года и озаглавленного «Закон о более действенной защите свободных граждан этого штата от похищения или продажи в рабство». Просительница будет вечно молить Бога за Вас.

(Подписано) ЭННИ НОРТАП

Датировано 19 ноября 1852 г.

Штат Нью-Йорк:

Графство Вашингтон того же штата

Энни Нортап из деревни Гленс-Фолсс, что в графстве Уоррен означенного штата, будучи должным образом приведена к присяге, дает письменные показания и утверждает, что подписала вышеизложенное прошение и что изложенные в нем факты верны.

(Подписано) ЭННИ НОРТАП

Поставила подпись и приведена к присяге в моем присутствии

19 ноября 1852 г.

Чарлз Хьюгс, мировой судья

Мы рекомендуем губернатору назначить Генри Нортапа из деревни Сэнди-Хилл, графство Вашингтон, штат Нью-Йорк, в качестве одного из представителей для обеспечения восстановления в правах и возвращения Соломона Нортапа, поименованного в предшествующем прошении Энни Нортап.

Датировано в Сэнди-Хилл, графство Вашингтон, штат Нью-Йорк

20 ноября 1852 г. (Подписано)

Питер Холбрук,

Б. Ф. Хогг,

Чарлз Хьюгс,

Э. Д. Бейкер,

Дэниел Свит,

Алмон Кларк,

Бенджамин Феррис,

Джосайя Браун,

Орвилл Кларк

Штат Нью-Йорк:

Графство Вашингтон того же штата

Джосайя Хэнд из деревни Сэнди-Хилл, что в означенном графстве, должным образом приведенный к присяге, говорит, что ему 57 лет и что он родился в означенной деревне и всегда жил там; что он знал Минтуса Нортапа и его сына Соломона, поименованных в прилагаемом к сему прошении Энни Нортап, с 1816 года; что Минтус Нортап тогда и до времени своей смерти фермерствовал в городах Кингсберри и Форт-Эдвард, с того времени, когда свидетель познакомился с ним, и до его смерти; что означенный Минтус и его жена, мать означенного Соломона Нортапа, считались свободными гражданами Нью-Йорка, и свидетель полагает, что они действительно были свободными; что означенный Соломон Нортап родился в означенном графстве Вашингтон, как полагает свидетель, и вступил в брак декабря 25 числа 1828 года в вышеуказанном Форт-Эдварде, и что его жена и трое детей – две дочери и один сын – ныне живут в Гленс-Фоллс, графство Уоррен в штате Нью-Йорк, и что означенный Соломон Нортап всегда жил в графстве Вашингтон и его непосредственных окрестностях вплоть до 1841 года, с какового времени свидетель его не видел, но был достоверно проинформирован и полагает, что сообщенные ему сведения верны, а именно, что означенный Соломон ныне неправомочно удерживается в рабстве в штате Луизиана. И далее свидетель говорит, что Энни Нортап, поименованная в означенном прошении, достойна доверия, и свидетель полагает, что утверждения, содержащиеся в ее прошении, верны.

(Подписано) ДЖОСАЙЯ ХЭНД

Свидетель подписал показания и приведен к присяге в моем присутствии сего дня 19 месяца ноября 1852 г.

Чарлз Хьюгс, мировой судья

Штат Нью-Йорк:

Графство Вашингтон того же штата

Тимоти Эдди из Форт-Эдварда, что в означенном графстве, будучи должным образом приведен к присяге, говорит, что ныне ему __ лет и он был жителем этого города более __ лет, и что он хорошо знаком с Соломоном Нортапом, поименованным в приложенном к сему прошении Энни Нортап, а также с его отцом, Минтусом Нортапом, который был негром, – жена означенного Минтуса была мулаткой. Означенный Минтус Нортап, его жена и семейство, два сына – Джозеф и Соломон, жили в Форт-Эдварде несколько лет до наступления года 1828. И означенный Минтус умер в этом городе в году 1829 по Р.Х., как полагает свидетель. Далее свидетель говорит, что он был мировым судьей в том же городе в году 1828 и в качестве мирового судьи он в 25-й день месяца декабря 1828 года соединил узами брака означенного Соломона с Энни Хэмптон, которая и есть та самая женщина, что подписала приложенное к сему прошение. И свидетель с уверенностью заявляет, что означенный Соломон был свободным жителем штата Нью-Йорк и всегда жил в означенном штате вплоть до года 1840, с какового времени свидетель с ним не виделся, но не так давно был проинформирован (и эти сведения правдивы), что означенный Соломон Нортап неправомочно удерживается в рабстве в Марксвиле или его окрестностях, в приходе Авойель, в штате Луизиана. И далее свидетель заявляет, что означенный Минтус Нортап в момент смерти имел возраст почти шестьдесят лет и был в течение более чем тридцати лет до своей смерти свободным гражданином штата Нью-Йорк.

И этот свидетель далее заявляет, что Энни Нортап, жена означенного Соломона Нортапа, известна добрым нравом и репутацией, и что ее утверждения, содержащиеся в приложенном к сему прошении, достойны полного доверия.

(Подписано) ТИМОТИ ЭДДИ

Свидетель поставил подпись и приведен к присяге в моем присутствии сего дня 19 ноября 1852 года

Тимми Стафтон, судья

Штат Нью-Йорк:

Графство Вашингтон того же штата

Генри Нортап, из деревни Сэнди-Хилл в означенном графстве, будучи должным образом приведен к присяге, говорит, что ему 47 лет, и что он всегда жил в означенном графстве; что он знал Минтуса Нортапа, поименованного в приложенном к сему прошении, столько, сколько свидетель себя помнит, вплоть до времени его смерти, которая наступила в Форт-Эдварде в означенном графстве в 1829 году; что свидетель знал детей означенного Минтуса, а именно Соломона и Джозефа; что оба они были рождены в вышеуказанном графстве Вашингтон, как полагает свидетель; что свидетель был хорошо знаком с означенным Соломоном, который и есть человек, поименованный в прилагаемом к сему прошении Энни Нортап, с самого его детства; и что означенный Соломон всегда жил в графстве Вашингтон и прилегающих графствах вплоть до года 1841; что означенный Соломон умеет читать и писать; что он и его мать и отец были свободными гражданами штата Нью-Йорк; что около 1841 года свидетель получил письмо от означенного Соломона, отправленное из Нового Орлеана, удостоверяющее, что, пока он был по делам в городе Вашингтоне, его похитили, и бумаги, удостоверяющие его свободу, у него забрали, и затем он был доставлен на борт судна в кандалах и объявлен рабом, и что он не знает места своего назначения (и это, по мнению свидетеля, истинно); и что он призывал свидетеля помочь в осуществлении восстановления его прав на свободу; но свидетель потерял или иным образом утратил это письмо и не может его найти[109]; что с тех пор свидетель предпринимал попытки выяснить, где находится означенный Соломон, но не мог найти никаких дальнейших его следов вплоть до прошлого сентября, когда свидетель получил сведения из письма, предположительно написанного по указанию самого Соломона, что означенный Соломон объявлен рабом и содержится как раб в Марксвиле или его окрестностях, в приходе Авойель, штат Луизиана. И свидетель искренне верит, что эти сведения верны и означенный Соломон ныне неправомочно удерживается в рабстве в вышупомянутом Марксвиле.

(Подписано) ГЕНРИ Б. НОРТАП

Свидетель поставил подпись и был приведен к присяге в моем присутствии сего дня 20 ноября 1852 г.

Чарлз Хьюгс, мировой судья

Штат Нью-Йорк:

Графство Вашингтон того же штата

Николас Нортап из деревни Сэнди-Хилл в означенном графстве, будучи должным образом приведен к присяге, дает письменные показания и говорит, что ныне ему 58 лет, что он знал Соломона Нортапа, упомянутого в приложенном к сему прошении Энни Нортап, с самого его рождения. И этот свидетель заявляет, что Соломону ныне около 45 лет, и что он рожден в графстве Вашингтон или в графстве Эссекс означенного штата, и всегда жил в штате Нью-Йорк вплоть до года 1841, с какового времени свидетель не видел его и не знал о его местонахождении вплоть до того дня несколько недель назад, когда свидетель получил сведения, как он полагает – верные, о том, что Соломон удерживается в рабстве в штате Луизиана. Далее свидетель говорит, что означенный Соломон вступил в брак в городе Форт-Эдвард названного графства около 24 лет назад, и что его жена, две дочери и один сын ныне живут в деревне Гленс-Фоллс, в графстве Уоррен штата Нью-Йорк. И этот свидетель положительно клянется, что означенный Соломон Нортап является гражданином штата Нью-Йорк, и был рожден свободным, и с раннего детства жил и обитал в графствах Вашингтон, Эссекс, Уоррен и Саратога в штате Нью-Йорк, и что его жена и дети никогда не жили за пределами упомянутых графств с того времени, как означенный Соломон вступил в брак; что свидетель знал отца Соломона Нортапа; что означенный отец был негром по имени Минтус Нортап и умер в городе Форт-Эдвард в графстве Вашингтон, штат Нью-Йорк, в день 22 ноября года 1829 по Р.Х., и похоронен на кладбище в Сэнди-Хилл; что более тридцати лет до своей смерти он жил в графствах Эссекс, Вашингтон и Ренсселер и штате Нью-Йорк, и оставил по смерти своей жену и двух сыновей, Джозефа и означенного Соломона; что мать Соломона была мулаткой и ныне покоится, и умерла, как полагает свидетель, в графстве Освего, штат Нью-Йорк, пять или шесть лет назад. И далее свидетель заверяет, что мать Соломона Нортапа не была рабыней в момент его рождения и не была рабыней ни в какое время в течение последних пятидесяти лет.

(Подписано) Н. К. НОРТАП

Свидетель поставил подпись и был приведен к присяге в моем присутствии сего дня 19 ноября 1852 года

Чарлз Хьюгс, мировой судья

Штат Нью-Йорк:

Графство Вашингтон того же штата

Орвилл Кларк из деревни Сэнди-Хилл в графстве Вашингтон, штат Нью-Йорк, будучи должным образом приведен к присяге, дает свои письменные показания и говорит – что ему, этому свидетелю, более пятидесяти лет; что в 1810 и 1811 годах, или бо́льшую часть времени в эти годы, он жил в Сэнди-Хилл и Гленс-Фоллс; он знал тогда Минтуса Нортапа, чернокожего или цветного мужчину; и тот был свободным человеком, как полагает и всегда считал свидетель; и жена означенного Минтуса и мать Соломона была свободной женщиной; с 1818 года и вплоть до смерти Минтуса Нортапа примерно в 1829 году свидетель был очень хорошо с ним знаком; и он был в своей общине уважаемым человеком, и был свободным, по мнению и оценкам всех его знакомых. Свидетель также был знаком с его сыном Соломоном Нортапом, с означенного года 1818 вплоть до того, пока не уехал из этой части страны в 1840 или 1841 году; Соломон Нортап вступил в брак с Энни Хэмптон, дочерью Уильяма Хэмптона, близкого соседа свидетеля; и Энни, жена Соломона, ныне живет в данной местности; а упомянутый Минтус Нортап и Уильям Хэмптон оба были уважаемыми людьми в нашей общине. И свидетель утверждает, что Минтус Нортап и его семья, и означенный Уильям Хэмптон и его семья с тех пор, как он помнит их и знаком с ними (примерно с 1810 года), всегда были людьми уважаемыми и свободными гражданами штата Нью-Йорк. Свидетелю известно, что упомянутый Уильям Хэмптон по закону данного штата имел право голосовать на выборах и означенный Минтус Нортап тоже имел все права свободного гражданина, прошедшего имущественный ценз. И далее свидетель говорит, что Соломон Нортап, сын Минтуса Нортапа и муж Энни Хэмптон, на момент, когда он покинул сей штат, был свободным гражданином штата Нью-Йорк. И свидетель утверждает, что означенная Энни Хэмптон, жена Соломона Нортапа, уважаемая женщина доброго нрава, и что он готов верить ее заверениям и полагает, что факты, изложенные в ее прошении к Его Превосходительству губернатору относительно ее мужа, верны.

(Подписано) ОРВИЛЛ КЛАРК

Приведен к присяге в моем присутствии

19 ноября 1852 года

У. Г. Пэрис, мировой судья

Штат Нью-Йорк:

Графство Вашингтон того же штата

Бенджамин Феррис из деревни Сэнди-Хилл в означенном графстве, будучи должным образом приведен к присяге, дает свои письменные показания и заявляет – что ныне ему 57 лет и он прожил в означенной деревне 45 лет; что он был хорошо знаком с Минтусом Нортапом, поименованным в приложенном прошении Энни Нортап, с года 1816 и вплоть до его смерти, каковая наступила в Форт-Эдварде осенью 1829 года. Свидетель знал детей означенного Минтуса, а именно Джозефа Нортапа и Соломона Нортапа, и упомянутый Соломон есть тот самый человек, который поименован в означенном прошении; Минтус обитал в графстве Вашингтон вплоть до времени своей смерти и все это время был свободным гражданином штата Нью-Йорк, как искренне полагает свидетель. Свидетель подтверждает, что просительница Энни Нортап, женщина доброго нрава, и сведения, содержащиеся в ее прошении, заслуживают доверия.

(Подписано) БЕНДЖАМИН ФЕРРИС

Приведен к присяге в моем присутствии,

19 ноября 1852 года

У. Г. Пэрис, мировой судья

Штат Нью-Йорк

Исполнительная палата, Олбани, 30 ноября 1852 года.

Сим удостоверяю, что вышеизложенное – точная копия свидетельских показаний, поданных в Исполнительный департамент, на основании чего Генри Нортап назначен представителем этого штата для принятия должных мер в пользу упомянутого здесь Соломона Нортапа.

(Подписано) ВАШИНГТОН ХАНТ

Писано по указу губернатора Дж. Ф.Р., личным секретарем

Штат Нью-Йорк:

Исполнительный департамент

Вашингтон Хант, губернатор штата Нью-Йорк, приветствует всех, кого может касаться следующее:

Принимая во внимание, что я получил сведения, данные под присягой и убедительные для меня, о том, что Соломон Нортап, который является свободным гражданином этого штата, неправомочно удерживается в рабстве в штате Луизиана:

И принимая во внимание, что моим долгом по законам штата является принятие таких мер, какие я сочту необходимыми для обеспечения любому гражданину, неправомочно удерживаемому в рабстве, восстановления его права на свободу и возвращения в этот штат:

Да будет известно, что во исполнение главы 375 законодательства штата, принятой в 1840 году, я утвердил, назначил и нанял Генри Нортапа, эсквайра из графства Вашингтон нашего штата, представителем, облеченным всеми полномочиями для содействия освобождению означенного Соломона Нортапа, и что мой представитель сим наделяется властью и силой проводить все надлежащие и законные процедуры, добывать все доказательства, проводить совещания и, наконец, принимать все меры, которые с наибольшей вероятностью послужат достижению цели его вышеназванного назначения.

Он также получает инструкции направиться в штат Луизиана со всей возможной быстротой, дабы исполнить возложенное на него поручение.

В свидетельство вышесказанного я здесь подписываюсь своим именем и прикладываю малую государственную печать штата в Олбани сего дня 23 месяца ноября в году по Рождестве Господа нашего 1852.

(Подписано) ВАШИНГТОН ХАНТ

Джеймс Ф. Рагглз, личный секретарь

Приложение В

Штат Луизиана:

Приход Авойель

Передо мною, Аристидом Барбином, архивариусом прихода Авойель, лично пришел и явился Генри Б. Нортап из графства Вашингтон штата Нью-Йорк. Он имеет поручение, пожалованное ему как представителю штата Нью-Йорк губернатором штата Нью-Йорк, Его Превосходительством Вашингтоном Хантом. Поручение, датированное 23 ноября 1852 года, дает означенному Нортапу власть и полномочия отыскать и вернуть из рабства свободного цветного мужчину, гражданина штата Нью-Йорк, именуемого Соломоном Нортапом, который был похищен и продан в рабство в штат Луизиана и ныне находится в собственности Эдвина Эппса в приходе Авойель. Упомянутый представитель, ставя ниже свою подпись, удостоверяет, что упомянутый Эдвин Эппс в сей день отдал и передал ему означенного Соломона Нортапа, свободного цветного мужчину, как было сказано выше, дабы он был восстановлен в праве на свободу и увезен обратно в штат Нью-Йорк во исполнение полученного поручения. И упомянутый Эдвин Эппс убежден доказательствами, предъявленными представителем, в том, что означенный Соломон имеет право на свободу. Стороны пришли к согласию в том, что заверенная копия сей доверенности будет приложена к данному акту.

Совершено и подписано в Марксвиле, приход Авойель, сего дня 4 января 1853 года, в присутствии нижеподписавшихся, а также законных и дееспособных свидетелей, которые тоже здесь подписались.

(Подписано) ГЕНРИ Б. НОРТАП

ЭДВИН ЭППС

А.Д.Э. БАРБИН, архивариус

Свидетели:

Г. Тейлор

Джон П. Уоддилл

Штат Луизиана: Приход Авойель

Сим удостоверяю, что вышеизложенное есть истинная и верная копия оригинала, хранящегося в деле и в архиве в моей конторе.

Дано под моей подписью и должностной печатью архивариуса прихода Авойель, сего 4-го дня января, 1853 г. по Р.Х.

(Подписано) А.Д.Э. БАРБИН, архивариус

КОНЕЦ

Сноски

1

Г. Бичер-Стоу говорит об удивительном совпадении событий сочиненного ею романа с предлагаемым читателю документальным повествованием Нортапа. Эпиграф отсылает нас к книге Г. Бичер-Стоу, выпущенной спустя год после публикации ее «Хижины дяди Тома» (1852). «Ключ…» вышел в ответ на многочисленные обвинения в том, что события ее нашумевшего романа о пожилом рабе-негре – неправдоподобная выдумка. «Ключ к Хижине дяди Тома», среди прочего, содержал документальные материалы, подтверждающие совпадение творческого прозрения писательницы с реалиями жизни рабов американского Юга. (Гарриет утверждала, что «Хижина…» не была калькой с чьей-то истории, а лишь ее собственным художественным промыслом, которым руководил сам Бог.) – Прим. ред.

2

Речь, видимо, идет об отмене рабства. В 1854 году в США появилась Республиканская партия, стремившаяся запретить рабство негров на Юге и Западе США. В 1860 году президентом США стал представитель этой партии Авраам Линкольн. А в 1861-м началась Гражданская война (война Севера и Юга), результатом которой стала полная отмена рабства. (Юридически это произошло на два года позже, чем в России.) – Прим. ред.

3

Уильям Коупер (1731–1800) – английский поэт, один из деятелей английского «возрождения поэзии» начала XX в.; цитата из поэмы «Задача».

4

Здесь читателю стоит напомнить, что в северных штатах, к которым принадлежит и штат Нью-Йорк, рабство было отменено гораздо раньше, чем на американском Юге, куда потом и угодил герой повествования. – Прим. ред.

5

Джон Бургойн (1730–1792) – английский генерал, главнокомандующий британскими войсками, в 1777 г. в результате сражения при Саратоге сдался республиканским войскам. – Прим. перев.

6

10 гектаров.

7

У. Шекспир, «Ромео и Джульетта», акт V, сцена I. – Прим. перев.

8

Уильям Генри Харрисон (или Гаррисон, 1773–1841) – американский военачальник, политик и девятый президент Соединенных Штатов (с 4 марта по 4 апреля 1841 г.).

9

175 см.

10

3 м 65 см.

11

3–3,65 м.

12

9 м.

13

Деревянная лопатка в форме короткого весла, применявшаяся для телесных наказаний.

14

50 см.

15

Фраза из стихотворения Роберта Бернса «Человек был создан для печали. Траурная песнь». – Прим. перев.

16

Бой (от англ. boy – парень) – обращение к слуге, возникшее в период колониализма. – Прим. перев.

17

Цитата из первой строки поэмы английского поэта-сентименталиста Эдуарда Юнга (1681–1765) «Плач, или Ночные мысли о жизни, смерти и бессмертии». – Прим. перев.

18

Лихтер (голл. lichter) – грузовое несамоходное морское судно, используемое для перевозки грузов с помощью буксирных судов, а также для беспричальных грузовых операций при погрузке или разгрузке на рейде глубокосидящих судов. – БСЭ.

19

Стюард (стюардесса), бортпроводник – специалист рядового состава на водных и воздушных судах, выполняющий на них работы по обслуживанию пассажиров. – Википедия.

20

Багамская банка – обширная, площадью около 180 тыс. км, песчано-коралловая отмель с субтропической флорой и фауной. – Прим. перев.

21

Палубный механизм лебедочного типа. Используется для подъема якорей, создания натяжения тросов при швартовке. – Прим. перев.

22

Тимберс – деревянный брус, идущий на изготовление шпангоутов, поперечных ребер корпуса судна.

23

Рил – ирландский или шотландский традиционный танец.

24

Библейское выражение; напр. Второзаконие, 34:1: «И взошел Моисей с равнин Моавитских на гору Нево, на вершину Фасги, что против Иерихона, и показал ему Господь всю землю Галаад до самого Дана». – Прим. перев.

25

Видоизмененная цитата из Плача Иеремии, 1:2. – Прим. перев.

26

Слово «байю» (видоизмененное франц.) обозначает проток или старицу; рукав в дельте реки с медленным течением.

27

Американская миля составляет 1 км 609 метров. Таким образом, 12 миль равны 19,3 км. – Прим. ред.

28

18 м.

29

Примерно полтора гектара.

30

5–6 гектаров.

31

Здесь имеются в виду не субботы, а воскресенья, т. е. «дни субботние» в библейском смысле. См. Исход, 20:11: «Ибо в шесть дней создал Господь небо и землю, море и все, что в них, а в день седьмой почил; посему благословил Господь день субботний и освятил его». – Прим. перев.

32

3,6 м.

33

Роберт Фултон (1765–1815) – американский инженер и изобретатель, создатель одного из первых пароходов и проекта одной из первых подводных лодок.

34

3–3,6 м.

35

Индейская женщина.

36

Род – американская мера длины, равная 4,86 м.

37

6 м.

38

У. Шекспир, «Генрих IV», ч. I, акт V, сцена IV.

39

Главный герой поэмы Коупера «Увлекательная история Джона Джилпина» (1783) – торговец полотном, который, взобравшись на одолженную лошадь, не сумел удержать ее и был унесен в неведомое путешествие. – Прим. перев.

40

Масса (англ. искаж от master – хозяин, господин) – обращение невольников к хозяину.

41

Очевидно, автор имеет в виду топи подле озера Кокодри (от исп. cocodrilo – крокодил), расположенного к югу от плантации Форда. – Прим. перев.

42

Полтора метра.

43

Имеется в виду смерть; см. Иов, 18:14: «Изгнана будет из шатра его надежда его, и это низведет его к царю ужасов». – Прим. перев.

44

400 м.

45

Карликовая пальма сабаль. – Прим. перев.

46

25 м.

47

По сведениям словарей Интернета, в Америке сикоморами нередко называют западные платаны (а также смоковницу из семейства фикусов, которая в Северной Америке не растет). – Прим. ред.

48

Другое, более современное, название ликвидамбар смолоносный, или стираксовое дерево. Ареал распространения – от Новой Англии до Мексики и Центральной Америки, но особенно хорошо ликвидамбар развивается в юго-восточных штатах США. – Прим. ред. по материалам Интернета.

49

3 м.

50

60 км.

51

Около 5 м.

52

Ягуары.

53

183 см.

54

1,8 м.

55

75 см.

56

Наверно, имеется в виду окучивание. – Прим. ред.

57

Примерно 280 литров.

58

90 кг.

59

226 кг.

60

1,5–2,1 м.

61

1,6 кг.

62

Американский бушель = 35,2393 л, соответственно четверть бушеля – объем чуть меньше 9 литров.

63

Американская кварта = 0,833 л.

64

30 см.

65

3 м.

66

Осадочная (илистая) порода смешанного глинисто-известкового состава. – Прим. перев.

67

1,6 литра.

68

Напомним читателю, что штат Луизианна был куплен Соединенными Штатами у Франции сравнительно незадолго до описываемых событий. – Прим. ред.

69

Исаия, 40:7.

70

Джон Мильтон, L’Allegro.

71

224 км.

72

Кэролайн Нортон (1808–1877), стихотворение «Судьба». – Прим. перев.

73

90 см.

74

Деяния Апостолов, 9:1.

75

10–15 см.

76

37 и 7,5 см – соответственно.

77

30 м на 15 м.

78

4,5 м.

79

90 см (1 фут = 30,5 см).

80

2,4 м.

81

Хогсхед = 238,7 л (англ. hogshead); в большом словаре В. К. Мюллера (М.,1981) эта мера переводится на русский как «хогэхед».

82

Цитата из «Рождественской песни в прозе» Ч. Диккенса.

83

Оле Борнеман Булл (1810–1880) – норвежский скрипач и композитор, который пользовался необычайной популярностью в США.

84

Игра слов: lively (англ.) – живой, веселый, яркий.

85

Меласса – черная патока, продукт переработки сахарного тростника или сахарной свеклы.

86

Видимо, здесь идет речь о герое «Хижины дяди Тома». – Прим. ред.

87

У. Шекспир, «Отелло», акт V, сцена II, пер. Б. Н. Лейтина.

88

На самом деле такой способ подчинения собаки, через избиение, отнюдь не гарантирует ее ненападения в подходящей ситуации – когда человек окажется на слабых позициях (и даже, напротив, способствует ее агрессивности). – Прим. ред.

89

550 тыс. литров.

90

0,405 гектара.

91

358 литров.

92

Петр Амьенский (он же Петр Пустынник) – аскет, которому приписывалась организация первого Крестового похода. – Прим. перев.

93

Искаж. mistress (англ.) – госпожа, хозяйка.

94

Источник цитаты найти не удалось; возможно, собственное сочинение автора. – Прим. перев.

95

Строка из стихотворения У. Вордсворта «Займется сердце, чуть замечу…»

96

Альфред Теннисон (1809–1892), стихотворение «Заключение» из мини-цикла, включающего также стихи «Королева мая», «Канун Нового года». – Прим. перев.

97

Лучший, непревзойденный (лат.).

98

Часть плуга – продольный брус, к которому прикрепляются нож, упряжный крюк и т. п. – Прим. перев.

99

Здесь слово «мадам» – не показатель семейного положения, а синоним слова «госпожа». – Прим. перев.

100

Аффидевит, тж. аффидавит – письменное заявление, показание, свидетельство, даваемое под присягой и удостоверяемое нотариусом или другим уполномоченным на это должностным лицом. – Прим. перев.

101

См. Приложение А. – Прим. автора.

102

См. Приложение Б. – Прим. автора.

103

От англ. free soil – вольная земля.

104

Автор не уточняет, каким образом Уоддилл так быстро узнал об этом. – Прим. ред.

105

См. Приложение В. – Прим. автора.

106

Рост 171,3 см (линия = 0,2116 см).

107

Почти 7 кг.

108

Даже если бы это было правдой, то совершенно непонятна логика обвинения: какой резон человеку продавать самого себя в вечное рабство за 650 долларов. К тому же он, став рабом, этими деньгами никогда не смог бы воспользоваться. – Прим. ред.

109

Речь идет о первом письме Соломона, отправленном с брига «Орлеан». Его Генри Нортап получил, но потом потерял. – Прим. ред.

Content

Соломон Нортап
12 лет рабства. Реальная история предательства, похищения и силы духа

Предисловие первого издателя

Рассказ Соломона Нортапа

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Глава XVI

Глава XVII

Глава XVIII

Глава XIX

Глава XX

Глава XXI

Глава XXII

Бурная речка

Приложение А Закон о более действенной защите свободных граждан этого штата от похищения или продажи в рабство

Приложение Б Прошение Энни

Приложение В

Сноски