Навозова Фёкла Васильевна

Над Кубанью зори полыхают

Фёкла Васильевна Навозова

Над Кубанью зори полыхают. Роман–хроника.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Трудным выдалось начало 1911 года на Кубани. Казалось, зима поменялась временем с весной: в феврале на полях стаял снег, а в марте начались морозы и ветры. Свирепый норд–ост выдувал озимые. Бурые тучи пыли застилали небо. Сквозь них мартовское солнце глядело медным шаром. Ветер катал по степи огромные кучи прошлогоднего курая, по-местному «матренки». Их сухими стеблями были забиты улицы станицы Ново–Троицкой. Окутанная серой мглой, станица задыхалась от пыли.

Митрий Заводнов с работником Петром спешил до вечера попасть на кошары. Наступила пора окота овец. Митьку хозяйничать на кошары послал захворавший отец.

Закутавшись в бурки и башлыки и положась на лошадей, ездоки старались укрыть лицо от колючей пыли. Но пыль слепила, забивалась в уши и нос.

— Ну и погодка, черты его мать! — выругался Петро, направляя своего коня под ветер. — Поворачивай, Митро. Коням тоже не сладко.

Митькин конь, не ожидая понукания, повернулся сам. Петро свернул цигарку, достал трут, приладил кресало и высек огонь. Запахло палёной тряпкой. Петро с наслаждением затянулся и с шумом выдохнул клубы желтоватого дыма.

— Махра — курево дюже полезное. Хорошо очищает глотку. Хочешь, Митро, покури, батька не узнает — откашливаясь, предложил работник.

Митька покосился на кисет и в смущении шмыгнул носом. Он не курил. Боялся отца. Избегая соблазна, отвернулся и, прищурившись, стал оглядывать степь. Из серой мглы вынырнули согбенные фигуры людей.

— Глякося, никак люди бегут! — удивился Митька.

Петро повернулся.

Подгоняемые ветром, к всадникам приближались двое. Нахлобученные на самые глаза фуражки были по–бабьи повязаны рваными платками. Короткие негреющие студенческие куртки, старые брюки с пёстрыми разноцветными лоскутами неудачно прилаженных латок.

— Бродяги, что ли? — спросил Митька.

— Нет! Как будто больше похожи на волчков…

А те уже приблизились и, ища тепла, прижались к лошадям с подветренной стороны. Один из них дрожащим голосом попросил закурить. Петро развернул кисет, стал крутить цигарку из клочка старой газеты.

— По виду будто студенты будете? По волчьим билетам прогон свой выполняете, штоли–ча? — сочувственно спросил Петро. — Значится, из Рождественской в Ново–Троицкую следуете?

— Да, из Ставрополя через Рождественскую, — уточнил один из студентов.

— Буря, холод, а переждать ведь вам нельзя. Как перекати–поле, по матушке–Расее гонит вас судьба, — со вздохом произнёс Петр.

Тот, что попросил закурить, быстро взглянул на него и с горечью возразил:

— Не судьба, казак, а царь–батюшка пустил нас по ветру, как эти шары перекати–поля.

Митька насторожился: «Царя ругают… Видно, дюже он им насолил». Всем корпусом повернулся к студентам и внимательно смотрел на них. Тот, что отвечал, был высок и сутул. Черные глаза его, глубоко запавшие, горели яркими угольками. Другой, вздрагивая, стучал зубами от холода, молча глядя себе под ноги. Его качало ветром, и казалось, что вот–вот он свалится к ногам лошадей. Митьке стало жалко студентов.

— Пирога им можно дать? — спросил он у Петра.

— Ху ты! Ну конечно!

Митька развязал кожаную торбу и вытащил большие куски пирога с капустой. Петро протянул деревянную флягу с водой.

«Волчки», переминаясь с ноги на ногу, взяли угощение. Высокий тут же стал жадно есть, с трудом шевеля окоченевшими скулами. Другой вяло смотрел на кусок, как будто не знал, что с ним делать. Увидев флягу, он схватил её и стал пить воду.

— Што, после девятьсот пятого года наказание терпите али по другой причине? — любопытствовал Петро.

— По седьмому году. Три года тюрьмы и год по волчьему билету…

— Ага, политичные, значит! Понятно.

Петро не знал, что случилось в седьмом году, но не стал расспрашивать.

Уточнив, как короче пройти в Пово–Троицкую, в станичное правление, путники скрылись в облаке пыли.

А Петро вспомнил пятый год. Служил он в казачьей сотне 3–го Урупского полка. Отказались тогда казаки ехать на усмирение новороссийских рабочих, восставших против царя. Ночью урупцев разоружили и арестовали. Но начальство решило шума не поднимать. Рядовых казаков распустили по домам.

Петро вернулся в свою станицу. Многие стали воротить от него нос, не здоровались, не отвечали на поклон. Жена с обидой выговаривала Петру:

— И мне уже по улице пройти нельзя: бунтовщицей зовут, не здравствуются.

— Ну и не надо, — раздражённо отвечал ей Петро.

— Весна вот настала, хлеба своего до новины не хватит, — плакала жена.

Петро, как мог, утешал её, уговаривал, а когда кончалось терпение, прикрикивал:

— Да перестань ты ныть! Вот скоро в батраки наймусь, с голоду не помрём и то ладно!

И нанялся в гот год Петро к богачам Заводновым.

Он тяжело вздохнул.

Митька оглянулся на него, с тревогой спросил:

— Чегой‑то ты, дядя Петро? Аль зубы разболелись?

— Какие там зубы! На душе стало сумно. Недаром,, видно, и в пословице о нашем брате бедняке говорится: «Только слава казачья, а жизнь собачья!»

Митька удивлённо посмотрел на Петра, с обидой в голосе упрекнул:

— А чего ты жалуешься? Разве тебе у нас плохо? Батя не обижает. За одним столом с нами обедаешь.

— Нет, на батьку вашего и на тебя я не в обиде. Да от этого не легче. — Бедность всё равно заедает. Детей, сам знаешь, много. Марфушку, старшенькую дочку, учить надо. Все говорят, способная она к учению. А за что учить?

Митьке показалось, что на глазах Петра блеснули слезы. Он встревожился:

— Ты что это, дядя Петро?

Кони переминались с ноги на ногу: им надоело стоять на ветру.

Работник вздохнул, вытащил клочок пожелтевшей бумаги и снова стал сворачивать цигарку. Пальцы дрожали, табак рассыпался. Митька с трудом удерживал своего застоявшегося жеребца. То, о чём говорил Петр, было ему непонятно. А тот, докурив, бросил окурок и с ожесточением ударил ни в чём не повинного жеребца.

Кони рванули и галопом поскакали к маячившим вдали кошарам. Ветер ударил всадникам в лица, распахнул бурки.

Кошары Заводновых на взгорке. Огромные скирды заготовленного с осени курая й сена окружают баз с трёх сторон. Высокие просторные половни[1] — рядом с базом. Летом в половнях досушивают люцерну. Зимой и в непогоду в них укрывают маток с ягнятами. Вот и сейчас из огромных половней доносится разноголосое блеяние маток и слабый писк новорождённых ягнят.

Чабаны обрадовались приезду Митьки и Петра. Они быстро освежевали двух ягнят. Шкурки распяли для сушки, а мясо положили в закопчённый котёл. Скоро под треногим таганом задымились кизяки. Из приоткрытой двери половня запахло наваристым супом. Собаки одна за другой проскользнули в половень и чинно уселись, постукивая хвостами, в ожидании поживы.

По случаю поста Митька скоромного не ел. Но здесь, вместе с чабанами, он взял на себя этот грех. Чабаны ели баранину с чесноком, громко причмокивали н облизывали пальцы. Крепкими зубами они с хрустом дробили не успевшие ещё закостенеть мозговые косточки. Потом растянулись на сене, заговорили о станичных новостях. И заснули крепким сном, громко храпя под завывание ветра.

Не спалось только Петру и Митьке. Петро все вздыхал.

Митька тоже думал о встретившихся в степи людях. Как же это они решили пойти против самого царя — помазанника божьего?

Огромные, с лохматыми мордами овчарки, доев остатки ужина, разошлись по своим местам на ночную сторожбу.

Студенты уже в сумерках добрались до топкой речушки Егорлык и стали искать мост. За рекой виднелась станица — смутные очертания хат, тусклые огоньки в окнах, лай собак. Мост, сложенный из брёвен, заваленных навозом и соломой, шатался под ногами. Посреди моста несколько досок выломано. Сейчас эту дыру прикрыл шар заскочившего туда курая.

Студенты не заметили дыру. Тот, что поменьше, шагнул и провалился. Выбрался с помощью товарища, испуганный, мокрый, перемазанный липкой тиной.

Они вошли в узкий кривой переулок.

Громким лаем встретили их злые станичные собаки. Гремя цепями, псы бросались на заборы, выскакивали из подворотен.

В станице зажиточность определялась по количеству собак. Так и говорили о ком‑нибудь: «Богатый казак, одних кобелей на цепи до шести штук да столько же вольных добро стерегут».

Кое‑как студенты добрались до станичного правления. В окне жёлтый свет керосиновой лампы.

Поднявшись на крыльцо, постучали в дверь. Сидевший за столом писарь поднял голову.

— Эй, дежурный! Поди‑ка посмотри! Кого там принесло в такую непогоду?

В правлении дневалил станичный забияка Мишка Рябцев. Он сидел на полу в конце длинного коридора, посвистывал сквозь зубы и не слышал стука.

Окрик гшсаря заставил Мишку неохотно подняться и открыть скрипучую дверь. Керосиновая лампа под жестяным абажуром закачалась у потолка. Увидев студентов, Мишка присвистнул и крикнул писарю:

— Волчки пришли, Иван Иванович! Куда их?

Писарь недовольный тем, что его оторвали от дела, вышел в коридор, неприязненно взглянул на студентов, взял у них путевые листы и, подумав, произнёс:

— Ну что же, переночуйте в дежурной. А ты, — обратился он к Мишке, — принеси соломы и постели волчкам на полу.

Мишка принёс охапку, расстелил. А сам снова уселся на пол. Беспрестанно шмыгая веснушчатым, облупленным на ветру носом, он уставился на студентов любопытными серыми глазами. Один из них, тот, что провалился на мосту, сразу же упал на солому, с трудом дышал и натужно кашлял.

Ночью Мишку разбудил непонятный шум. Маленький студент вырывался из рук товарища, что‑то хрипло выкрикивал в бреду.

— Фельдшера, парень, надо!

— Хвершала? — переспросил Мишка. — Позвать, что ли?

— Сбегай побыстрее!

Мишка выбежал в холодную ветреную ночь.

Через полчаса ввалился в комнату Мишка, за ним — рослый молодой человек в шинели и выцветшей студенческой фуражке. Он протёр очки, склонился над больным.

А другой студент, взглянув в лицо фельдшера, сначала отшатнулся, потом вскрикнул, не в силах сдержать удивления:

— Иван!

— Кутасов! — развёл руки фельдшер. — Неужели ты? Откуда?

Они расцеловались.

— Значит, по волчьему билету прогон через Кубанские степи, и в такую погоду? — спросил фельдшер. — Значит, все‑таки пустили в пеший поход. И давно?

— Скоро два года.

— Два года без пристанища!.. А я вот эскулапом заделался. Врачую, как недоучка. Деваться некуда.

Он снова склонился над больным.

— Всего вероятнее воспаление лёгких. Что делать будем?

— Не знаю… Это наш последний перегон до Армавира… Последний! — И уже не сдерживаясь больше, Кутасов упал на солому и зарыдал.

Фельдшер обнял его за плечи.

— Да, трудностей в нашей жизни много. Но разве они могут сломить нашу волю? Россия клокочет, как пробуждающийся вулкан. Пятый год дал в наши руки опыт, выбросив вулканические бомбы предвестников великого извержения. Поверь, мой друг, выброшенная лава ещё не остыла.

Оглянувшись, говоривший увидел, что Мишка Рябцев, приоткрыв рот, внимательно его слушает. Тогда он скороговоркой закончил:

— Еще в 1875 готу раскалённая лава Везувия неслась со скоростью 35 вёрст в час. Но до сих пор, если в корку лавы воткнуть железный прут, он накаляется мгновенно.

— Ишь ты! — удивился Мишка. — Значит, и у нас тоже извержение было?

— Было, было…

На другой день Кутасов один ушёл по дороге на Армавир. Больного товарища удалось устроить в хате бедного казака. А через неделю по специальному разрешению армавирских властей Кутасов вернулся в Ново-Троицкую, чтобы проводить умершего товарища в последний путь.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Станица Ново–Троицкая растянулась почти на десяток вёрст вдоль тихой речушки Егорлык. Степные балки — Козюлина, Дылева, Залесинки делят её на несколько районов.

В последние годы в Ново–Троицкой поселилось много иногородних — людей, приехавших с Украины, из губерний Центральной России. Живут они обособленно. Заселили неподалёку от центра станицы выжженный солнцем бросовый косогор. Поселок иногородних презрительно зовётся Хамселовкой.

Тесно жилось здесь людям. Не было в Хамселовке ни садов, ни огородов. Как говорится, хата на хате. А кругом немало пустырей. Но и на эти заброшенные участки иногородние не имели права. Станичное правление ревниво оберегало казачьи земли.

В Хамселовке жили чеботари и бондари, полстовалы и плотники. Отсюда богачи–кулаки нанимали сезонных работников и батраков. Отсюда же по утрам выходили обвешанные сумками слепые, калеки, немощные старики и малые дети просить под окнами у казаков милостыню на пропитание.

Но даже в нищей Хамселовке не было, пожалуй, никого беднее Малышевых, всем своим многочисленным семейством ютившихся в перекосившейся подслеповатой мазанке.

Сегодня Пашка Малышев проснулся сердитым. Натягивая на ноги старые сапоги, он ворчал на деда:

— Надоел ты мне со своими кусками хуже горькой редьки. Вот возьму и не пойду побираться!

— Я тебе не пойду! Ишь ты какой! А жрать‑то што будешь? Какой богач выискался! — грозил ему слепой дед, надевая на плечо ремень старой лиры. — Ты вот ныне сумку побольше возьми. На Козюлину балку завернём. Давно там не бывали.

Отец и мать Пашки умерли от холеры. Трое малолетних детей остались на попечении слепого старика. Пашка был самый старший, и потому ему пришлось стать поводырём.

Чтоб как‑нибудь прожить и не умереть с голоду, они с утра до вечера ходили христарадничать. За день порядочно набив ноги, Пашка возвращался домой по–взрослому, вразвалку. Громыхая отцовскими сапогами по кочкам, заставлял собак кидаться на заборы и ожесточённо брехать. Порой удачным взмахом руки ему удавалось сбить с забора задремавшего кота.

— Пашка, не дури! Хозяева поймают, портки сымут. Вот истинный бог не брешу, отдерут тебя когда‑нибудь плетьми! — ворчал дед.

— Так и снимут! Я во как бегаю! — Пашка, стуча сапогами, убегал от деда. Беспомощный слепой, склонив голову, останавливался, прислушивался — действительно ли удрал его поводырь.

Просил дед по–особому, напевая под окнами божественные стихи. А внук, вторя деду, тянул охрипшим голосом:

— Подайте за–ради Христа милостыньку слепому со сиротами–и.

Им выносили куски хлеба, копеечки, лук, чеснок, а иногда и остатки пирога с вишнями или курагой.

Блаженно улыбаясь, дед осторожно отщипывал сладкий кусочек, нюхал его и потом совал своему поводырю.

— На, съешь! Кажись, сладкий пирожок подали православные, ишь, какой липкий, сам в рот просится, да не забудь лоб перекрестить.

Пашка торопливо обмахивал себя крестным знамением, запихивал за обе щеки сладкий кусок и за рукав тянул деда дальше, пока подаяниями не заполнялись доверху их засаленные сумки.

Хотя старшему и не хотелось рано подниматься по утрам, хотя по привычке он и ругался с дедом, все же своею обязанностью он был доволен: по крайней мере, целый день был сыт, к тому же много видел и много слышал, знал о всех событиях в станице.

Излишки подаяний они продавали кабатчику, а на вырученные деньги покупали соль, спички, керосин и прочие необходимые мелочи. К праздникам даже удавалось для кого‑нибудь из ребят купить ситцу на рубашонку.

Летом было ещё ничего. А зимой мёрзли. Мерзли на улице, мёрзли в своей покосившейся хатёнке. Не часто удавалось протопить большую русскую печь. Солому давал сосед. За это Манька, сестрёнка Пашки, всю весну и лето пасла его гусей. Спали все на печи покотом, тесно прижавшись друг к другу, укрывшись дерюгой. Под пасху сердобольные соседки подмазывали и подбеливали хатёнку Малышевых. А с крышей уже ничего нельзя было сделать. Она прогнила и надвинулась на самые окна. Издали походила на большую чёрную шапку на стариковской голове.

Но Пашка любил свою хату, хвастался своим друзьям–побирушкам, что они, слава богу, не ходят по дворам ночевать, а имеют свой дом.

У самого порога росла акация — гордость Пашки. Других деревьев не было во дворе, да и двора‑то не было: хата да акация, и никакой ограды. Каждую весну Пашка перестраивал скворечню, высоко подвязывал её на дереве, радостно встречал скворцов.

Когда Пашку дразнили казачата, выкрикивая: «Ни кола, ни двора, зипун — весь пожиток», — Пашка искренне возмущался:

— Брехня! А дом, а акация, а скворешня! Не видите? Глаза у вас повылазили?

В это утро Пашка шёл бодро. Он знал — раз идут на Козюлину балку, значит, обязательно зайдут к Шелухиным. Когда миновали двор Ковалевых, дед оживился:

— Внучек, а внучек! Никак Козюлина балка начинается?

— Козюлина. А откуда ты знаешь?

— Чую, что Ковалевы собаки брешут. Их хата крайняя. Барбос, ишь, как хрипит! Видать, обормоты никогда кобеля с цепи не спускали — задушенный у него брёх. Я его завсегда издалека различаю. Мы с тобой сейчас, внучек, к Сане Шелухиной зайдём.

— Пожалуй, обидится, если не зайдём, — поторопился Пашка с ответом.

Слепой улыбнулся:

— Это верно, што могут обидеться, если не зайдём.

Пашка, как свой, проворно взбежал на крыльцо шелухинской хаты, прильнул носом к стеклу и, нарочно гнусавя, пропищал:

— Подайте, не минайте, слепому на пропитание, богу во спасение!

Дед сам нащупал дверную щеколду. Добродушно покрякивая, он ввалился в хату. Как всегда, остановился у порога, перекрестился, поднял вверх незрячие глаза и запел хозяйкину любимую:

Как во граде, во Русалиме,

Слезно плакала богородица…

Раскачиваясь, он крутил ручку маленькой лиры. Незатейливый, к тому же старый инструмент шипел, жужжал и жалобно постанывал. Заунывные звуки, трогательные слова о деве Марии, ищущей своего распятого сына, заставили притихнуть детей большого шелухинского гнезда. А безвременно увядшее лицо хозяйки светлело: она любила пение слепца. Об этом он знал и потому непременно заходил в этот дом. После музыкального приветствия дед справился о здоровье семьи Шелухиных, неторопливо снял с себя сумки и уселся на низкую лавку у печки.

— Чем же угощать вас, гостички дорогие? — нараспев сказала Саня. — И ничегошеньки нету! Разве борщ вчерашний разогреть.

— Ты лучше книжку почитай! — попросил дед.

Он любил, когда хозяйка читала ему немудрёные потрёпанные книжонки со сказками.

Саня достала сказку о богатыре Тимоше и стала читать:

«— Эй, откуда ты?

— С саратовских степей!

— С саратовских? Слыхал о них довольно…»

Старик чуть слышно повторил: «С саратовских» — и радостно улыбнулся: саратовские степи были его родиной.

После того как сказка была прочитана, он вздохнул и заговорил:

— У нас саратовские степи просторные! Конца–краю им нет. Только земля аль казённая, аль помещичья, и жить трудовому человеку там негде. Обидел нас господь землёй! А степь просторная! Травы пахучие. Я там гуртовщиком у купца был. Гурты скота агромаднейшне перегонял к Волге. На этой работе и глаза остудил. А как ослеп, не нужен стал купцу. И пришлось перебраться на Кубань. Да и тут господь не забыл: наказал, видно за грехи. Остался с малыми сиротами христарадничать.

Саня сочувственно вздыхала и поддакивала. Она хорошо понимала горе старика. Шелухины хотя и были казаками, но жили не лучше нищих–иногородних.

А детям было скучно слушать разговор взрослых. Курносая Мотька, усевшись на лавку рядом с Пашкой, совала ему книжку и требовала:

— Найди мне «пы», найди!

Озадаченный Пашка чесал затылок.

А какая это «пы?» Ты сначала мне её покажи, вот я её тебе и найду.

Вмешалась старшенькая, Марфушка.

— А вот она какая, гляди: два столбика, а сверху перекладинка. Вот давай напишем слово «Петр». Это нашего папашки имя.

Она вставила в непослушные Пашкины пальцы карандаш. Пашка послюнявил его.

— Пиши один столбик. Та–ак! Теперь второй столбик, а сверху перекладинку. Это и есть твоя заглавная буква «Пы». Запомни, что она похожа на нашу калитку.

Пашка, боясь забыть букву, закричал деду:

— Дедушка, ты запомни — моя заглавная буква, как Шелухиных калитка.

Дед добродушно кивал головой, не прекращая разговор с хозяйкой.

А Марфушка продолжала:

— Пиши вторую букву рядом. Это «е», чтоб получилось «Пе». — Она водила Пашкиной рукой по бумаге. Непослушный карандаш в неумелых руках мальчика выводил каракули. А чтобы тот понимал, что собой представляет буква «е», маленькая учительница объясняла:

— Вверху петля, а снизу закорючка. Теперь надо писать «ты». Эта буква, как столбик с перекладиной наверху, а потом «ры» — это если подпереть левую руку в бок.

Хозяйка поставила на стол большую миску постного борща. Все быстро вооружились деревянными ложками…

Когда они уже ушли от шелухинского двора, дед заставлял внука писать на пыльной дороге буквы.

— Рисуй калитку, потом петлю с заковычкой, потом столб с перекладиной, потом…

— Да знаю, не мешай мне! — отмахнулся Пашка, старательно вычерчивая сапогом по пыли. — Ты б вот в школу меня отдал, деда!

Старик вздохнул.

— В школу тебе нельзя — хлеб некому будет собирать.

— А Колька?

— Вот я и думаю: Колька меньшой, нехай с этого года в школу пойдёт. А мы с тобой добытчики.

— Меньшой! Значит, меньшому можно в школу, а как я был поменьше, небось не записали в школу? — И Пашка зашмыгал носом.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

В страстную пятницу, под пасху, на улицах станицы появилась большая группа косарей. Шли они из далёкой Орловской губернии, задолго до начала косовицы. Своим видом, одеждой косари отличались от станичников: длинные подолы расшитых рубах свисали ниже колен, посконные полосатые штаны обтягивали ноги. В руках у каждого обвязанная ветошью коса.

Перейдя Козюлину балку, косари присели отдохнуть в затишек под высоким забором, что отгородил от улицы дом богачей Ковалевых, тот самый дом, мимо которого сегодня проходил Пашка с дедом. Козюлина балка была давно облюбована пришлыми, как место, где зажиточные казаки нанимают сезонных рабочих на косовицу сена и на уборку хлебов.

Старики, сняв сумки, покряхтывая, разлеглись. Вслед за ними устраивались и те, кто помоложе, только один из парней, высокий и широкоплечий, не садился, стоял, задумчиво глядел на высокий дом с красивой резьбой на коньке крыши.

— Чего, Архип, зенки пялишь на чужое добро? Давай вот малость поедим с богом, — сказал парню один из стариков.

Архип нехотя отвёл глаза от дома, пощипал воображаемые усы и с лукавой ухмылкой произнёс:

— С богом‑то не больно вкусно, надо соли и лучку у казаков попросить. А то хлеб‑то, батюшка, сух, без воды не проглотишь.

Он подошёл к калитке и постучал. Собаки откликнулись оглушительным лаем.

— М–да! — протянул парень. — Целая свора! Войдешь в такой двор, пожалуй, псы штаны стянут!

— А тебе зачем туда? И без соли обойдёмся.

Калитка открылась. Выглянула хорошенькая девушка. Ее чёрные, как угольки, глаза вспыхнули любопытством.

— Ты чего? — спросила она, взглянув на парня из-под длинных ресниц.

— Свататься пришёл! — улыбнулся Архип.

Девушка не смутилась.

— А сейчас Пост, и сватов не засылают.

— А я, может, по–постному сватаюсь, а по–скоромному повенчаюсь.

Девушка в удивлении подняла на дерзкого парня глаза и с шумом захлопнула калитку. Но Архип не унимался и вдогонку прокричал:

— Невеста, а невеста, ты не серчай! В пост‑то серчать грех, а лучше принеси соли и лучку для гостей.

— Так бы и говорил, а то свататься! Тоже мне жених нашёлся!

— Ишь ты, голосок, что звонок, — кивнул Архип на калитку.

— Хороша Маша, да не наша, — бросил кто‑то из мужиков.

Через несколько минут из калитки вышла средних лет женщина с узелком. Она расстелила на траве полотенце, положила нарезанный белый калач, поставила блюдце с солью, высыпала головки лука и чеснока. За женщиной, тяжело передвигая ноги, обутые в валенки, вышел старик. На нём чистая длинная рубаха с красными ластовками под мышками, на плечах внакидку серый чекмень. Старые косари встали: они узнали богача Ковалева.

— Здорово был, Лександра Ваныч! — низко поклонился старику артельный, дядя Сидор.

Старик медленно оглядел всех. Его серые, все ещё острые глаза поблёскивали из‑под косматых бровей.

— Слава богу, добрые люди! — и не прибавив больше ни слова, он повернулся и медленно ушёл во двор.

Косари потянулись за хлебом, стали делить чеснок и лук. Ковалев вскоре вернулся. Кряхтя, присел на завалинку и стал ждать, когда пришельцы закончат с едой. К нему подсел бойкий артельный.

— Што это у тебя, Сидор, работнички ноне не больно хороши, слабоваты? — проворчал старик. — А ведь мне людей много надо на косовицу, да и крепких.

Хитрый артельный быстро затараторил:

— А чем же мы не хороши, Лександра Ваныч? Вот начнётся косовица, тогда увидишь, как косить будем! Трава зазвенит под косами, только держись!

— Косари ноне не дороги. В Расее, слыхать, голод: наплыв голодных к нам большой. А на Кубани, видишь, тоже ветра все высушили, трава будет редкая, низкая. Так‑то!

— Да оно‑то как будто и так, но урожай, пожалуй, неплохой будет, Лександра Ваныч, — осторожно возразил артельный.

— Урожай!.. Иде тебе, рассейскому мужику, понимать о кубанских урожаях! Хучь бы семена собрать, и то хорошо было бы, а он — урожай! Тоже мне хлебороб!

Старый Ковалев явно сбивал дену. Артельный тоже изворачивался, расхваливая свою артель, говорил о трудностях работы, доказывал:

— Да ведь косарям‑то всё равно, Лександра Ваныч, какой бы ячмень али там пашаница ни была. К примеру сказать, сенокос: высокая трава али маленькая — всё равно руками‑то махать. Плохую‑то траву и косить чижалей. Махнешь — она — джик и спеши вперёд, а то сосед пятки подрежет. Так‑то…

— Да ну, рассказывай там басни! Жалею тебя, вот и возьму твою артель. Ну, а насчёт того, што будут друг другу пятки подрезывать сумлеваюсь—уж больно тощие да хилые твои косари, в чём только душа держится! — Старик вздохнул. — Да уж так и быть, беру на себя харч до косовицы, а до той поры по хозяйству поможите. Работы много: камень будем ломать, заборы починим, не побираться же вам!

Из внеочередного дежурства по станичному правлению возвращался Мишка Рябцев. На этот раз Мишка был наказан за то, что присветил фонарь младшему сыну атамана Алешке. Подрались они из‑за Дашки Кобелевой, смазливой, лукавой девки, дочери богатого казака. Дашка морочила головы многим парням.

Злопамятный атаман приказал хлопцу чистить правленческий нужник. И сейчас Мишка обдумывал план мести.

Увидев косарей, он от нечего делать подошёл поближе. Высокий, плечистый парень привлёк его внимание. Кулаки у парня как добрые арбузы. Мелькнула мысль: «Вот бы такого верзилу в подручные для драки!»

Упорный взгляд Мишки заставил Архипа посмотреть в его сторону. Мишка не замедлил дружески подмигнуть:

— Здорово! Я тоже вроде хозяина, нанимать косарей пришёл. Мне в наказание за драки приказано общественный выгон косить. —Он шутливо кивнул головой на голый склон балки с торчащими бодылками прошлогодней полыни. — Только плачу подручным не грошами, а худобой — за день — пару блох или пяток вошей, кому что нравится!

Архип усмехнулся:

— Ну, этого добра и нам не занимать.

Мишка сплюнул, махнул чубом.

— Значит, нанимаешься в батраки? Ну и ну! Шея, видать, у тебя крепкая, а у деда Лексахи для тебя чижелое ярмо всегда найдётся. Нанимайся! По соседству жить будем. Вон моё подворье, у речки.

Заметив, что Архип разглядывает кирпичный дом атамана, Мишка пояснил:

— Не туда уставил гляделки, держи левее. В–о-он та хата, с покосившимися оконцами, под соломой. Это и есть мои хоромы. Заходи вечерами. На улицу вместе ходить будем. Ты драться на кулаках любишь?

Архип усмехнулся и сжал кулак.

— Да приходилось… Видал?

Он поднёс кулачище к физиономии Мишки.

— Ага! Пудовичок подходящий. Ну, бувай здоров!

Мишка на прощание небрежно сунул свою руку Архипу и вразвалочку пошёл к своему двору.

Архип проводил нового знакомца взглядом. Дед Лексаха тоже смотрел вслед Мишке, покачивал головой.

«Может, слышал разговор? Да нет, куда там, глухой, поди… Богатей, а в холщовой рубахе выхаживает. Прибедняется!» — подумал Архип о своём новом хозяине.

В семье Ковалевых холщовые домотканые рубахи и портки носили все мужчины, но только дома и на работе. Выходя на люди, Ковалевы одевались богаче других.

Отец у деда Лексахи ещё в 1848 году пришёл на Кубань из Курской губернии. Удрал от помещика. За смелость и смётку пришлого вписали в казаки.

С детства Лексаха слышал от отца наказ: не заноситься перед пришлыми—сам, мол, родом из таких. Да часто забывал он этот отцовский завет и кичился перед иногородними своим казачьим званием.

— Так как же решим? Почем за десятину косить будем? — вкрадчиво вопрошал Сидор.

— Дык что ж! — неторопливо тянул богатей. — Полтина на душу в день — ноне красная цена… Вона сколько бредёт на Кубань голодающих…

Косари хмуро прислушивались к разговору. Сидор рывком швырнул на землю свою облезлую шапчонку и визгливо выкрикнул:

— По рублю на день, Лександра Ваныч! Чаво уж там! Рано пришли — голод пригнал, вот и задёшево косить берёмся, почти задарма.

Лексаха снова покачал головой и поднялся, собираясь уходить.

— Хреста у тебя на шее нету, Лександра Ваныч. Надбавь бога ради!.. Господь на том свете за грехи зачтёт. Ведь почти задаром лето будем работать, а дома нас голодные дети ждут… — разом заговорили косари.

Сошлись на семидесяти копейках в день за косовицу трав, а за косовицу хлебов — на пять копеек дороже. И ещё выторговали ведро водки на магарыч и небольшой задаток на прожитие до косовицы.

Косарей поместили на заднем дворе в огромном половне. Пришлось деду нанять и бабу–стряпуху для работников. С чердака сияли пятилетней давности, тронутые шашелем фасоль и горох, раскрыли бочку капусты в подвале, смололи суржу[2].

Начинающий богатеть сосед — Воробьев Карпуха — несколько раз тайком от Лексахи пробирался к косарям и расспрашивал их, как нанялись? Подсчитывал с артельным, сколько скосят сена и хлеба за сезон, чем кормит работников дед Лексаха. Уходя, скрёб затылок, завидуя и делая расчёты, чтобы самому заарендовать казённые земли на следующий год.

Косари принялись отбивать и оттачивать свои косы, налаживать грабельники, чинить одежду. Вместе с сыновьями Лексахи починили каменный забор, ездили ломать камень на лавы — работы хватало всем. Сложа руки до косовицы никто не сидел: даром кормить хозяин не будет!

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

К середине апреля ветер наконец утих. С первыми грозами степь задымилась сизым паром. Запахи распускавшихся почек сирени и цветущих жерделей кружили головы парням и девушкам. Собиралась молодёжь на облюбованном месте у высокого забора Ковалевых. Громко пели и до рассвета под звуки гармоники, дудок и рожков выплясывали «казачка», лезгинку или модную польку–бабочку. Здесь же влюблялись и, расходясь парами, целовались в глухих переулках.

Молодые пришельцы–косари в своих убогих одеждах не решались подходить к девкам–казачкам. Сын атамана Алешка как‑то крикнул им:

— Гей, лапотники, чего не идёте к нам? Боитесь, что ребра наломаем? Ничего, не бойтесь! Наши девки на такую гольтепу не позарятся!

И захохотал. Его смех подхватили дружки–казаки, кучковавшиеся возле задиристого атаманского сынка.

Мишка Рябцев, услыхав этот выкрик Алешки, сразу придумал способ мести своему недругу. Только бы не струсили пришлые. Но косари боязливо отошли подальше. Только Архип, оставшись у всех на виду, молча разглядывал Алешку. Девки умолкли, ожидая драки. Но Архип, видно, не имел желания драться. Повернулся, ушёл сам и увёл за собой всех товарищей. Мишка даже крякнул с досады.

Яшка–гармонист, усмехнувшись, заиграл Мишкину любимую лезгинку. Но огорчённому Мишке было не до танцев. Он ушёл с улицы, перелез через ковалевский забор и долго сидел с косарями у половня, подбивая их проучить сына атамана. За всех ответил, как отрезал, Архип:

— Драться нам, паря, не с руки. На заработки мы приехали. Придется драку отложить до другого раза.

Разочарованный Мишка безнадёжно махнул рукой и сердито сказал:

— С вами пива не сваришь. На заработки они приехали! Ну и зарабатывайте себе хомут да дышло!

Нюра Ковалева поднялась на цыпочки и, припав к щёлке в заборе, искала в толпе косарей Архипа. Орловец нравился ей и добрым светом мягких глаз, и статью своей, и силой… Она глядела и не знала, что лента, вплетённая в её косу, полощется по ветру выше забора. Архип давно заметил трепещущие алые кончики, догадался, в чём дело. Осторожно обойдя половень, подобрался к забору. Внезапно поднялся во весь рост и ухватил тяжёлую косу с лентами. Девушка ахнула.

— Ага, попалась, жар–птица! Теперя без выкупа не уйдёшь! — Парень перегнулся через забор.

Нюра дёрнула косу. Архип смеялся, не отпускал.

— Подумаешь, какой Иван–царевич нашёлся! — рассердилась Нюра. — А ну пусти!

— Не пущу! Что хошь делай, а я не пущу!

Нюра изогнулась и вцепилась обеими руками в курчавые волосы Архипа.

— Получай, Иван–царевич! Получай! Получай! — захлёбываясь от смеха, приговаривала Нюра.

Тогда Архип обеими руками ухватил её и легко перебросил через забор на свою сторону. Усадил рядом с собой в бурьян.

— Вот так‑то лучше, хозяюшка! Посиди рядком да потолкуй ладком с мужиком–лапотником.

Синие, как небо, глаза парня искрились, смеялись и смотрели в упор. Нюра растерялась. Она опустила глаза и не знала, что ответить. Что‑то шелохнулось в её сердце. Наконец она подняла голову и, сердито сдвинув брови, сказала:

— Деда говорил, что ты будешь работать во дворе. А как звать тебя, я не знаю.

— Архипом звать меня. А тебя как?

— Меня — Анна. Нюра…

— Анюта — это хорошо. Так и буду тебя кликать по–нашему, по–рассейски — Анюта! Ладно?

Нюра улыбнулась, встала, стряхнула с юбки приставшие травинки и не спеша пошла к дому.

Дед Лексаха сразу приметил силу и ловкость Архипа. С ним он договорился особо: на два года. Поселил его в летней кухне.

В обязанности нового батрака, помимо других работ, входило поить и кормить шесть симментальских коров.

Хозяин строго–настрого наказал: никому не показывать коров, чтобы их не сглазили. Огромные и сытые коровы круглый год стояли на привязи н жалобно, мычали. Одна из них начала слепнуть и стала давать меньше молока. Дед посылал за знахаркой. Придирался к невесткам и работнице–доярке, утверждая, что кто‑то из них испортил корову. Знахарка же уверяла старика, что корову испортили не иначе как зловредные соседи. Кто же из соседей мог испортить коров? Матюха Рыженков или завистливый Илюха Бочарников? Дед Лексаха решил, что вернее всего, это сделал Матюха, потому что двор Рыженковых рядом со двором Ковалевых.

Рыженковы не значились среди богатеев, но и нужды не знали. Обшитый досками и окрашенный в голубую краску домик Рыженковых окружали все необходимые хозяйственные пристройки: деревянные амбары, каменная конюшня, саж для свиней, лабаз для сбруи. Ко двору примыкал огород и небольшой сад. Сам хозяин—сухой, рыжий, маленький, с редкой козлиной бородкой, был большим любителем садоводства. И чего только не росло в его небольшом садике! На свои поля Матюха вывозил золу и навоз, а на загоны[3] сортовые семена выписывал. У Рыженковых и ячмень шестирядный, и пшеница безостая давала хорошие урожаи. Злые языки утверждали, что Рыженков знается с нечистиком и тот ему помогает в хозяйстве. И ещё потому Матюха был на подозрении, что умел с помощью травы зубы заговаривать, какие‑то корешки отваривал и давал пить их от болезней. И ещё был Матюха Рыженков страшно жаден, настоящий скопидом. Семья ходила в обносках, ели всё больше постнятину. В церкви просил Матюха у богородицы множество милостей, но дороже чем за копейку свечку не покупал. Соседи, смеясь над скопидомством Матюхи, говорили:

— У Рыженковых круглый год великий пост.

Казалось, по пустяку, но между Рыженковыми и Ковалевыми завязалась давняя вражда. Причиной тому были проказы младшего сына деда Ковалева — Миколки. А дело было так. Смолоду Матюха пристрастился раскапывать курганы по степи: искал в них клады — кубышки с золотом. Все — и близкие и дальние от станицы курганы были разрыты его руками, но клад никак не давался. Оставался неразрытым только один курган, поблизости от станицы. Уж больно он был на виду, а копать нужно тайком, без посторонних глаз, с молитвой. И дожидался Матюха тёмной–тёмной ночи.

Соседские хлопцы давно мечтали о том, чтобы подшутить над Матюхой. В ближнем кургане они давно закопали старый надтреснутый котёл со всяким дерьмом. И слух распустили, будто бы каждую ночь на кургане том свеча горит и отсвечивает та свеча бледным голубоватым пламенем. Только не всякому то пламя показывается.

И вот в ночь на страстную пятницу Рыженковы, отец с сыном, крадучись отправились к кургану. И соседские хлопцы тут как тут. Захватили ходули, длинную бабью рубаху, пустую кубышку с вырезанными отверстиями для глаз и рта, заклеенными красной тонкой бумагой, и следом за Рыженковыми. Хоть и темна была ночь, а все можно было разглядеть, как отец с сыном трудились в поисках клада. Вот они присели, исчезли в яме, снова появились и, неся в руках что‑то тяжёлое, пошли в станицу. В это время в яру кто‑то завыл на разные голоса. Белое привидение с горящими глазами и с широко открытым светящимся ртом двинулось наперерез кладоискателям. Не бросая добычи, отец с сыном бросились бежать. Задыхаясь, Матюха читал молитвы.

Дома, при свете лампадки, дрожащими руками старик опрокинул на стол содержимое котла. Из него вывалилась всякая дрянь.

Наутро вся станица знала о находке Рыженковых, хотя ни отец, ни сын о ней никому не говорили.

Над Матюхой смеялся и стар и млад. А потом Рыженковы узнали, что «привидением» был Микола Ковалев. С тех пор Рыженковы и Ковалевы непрестанно враждовали, подозревали друг друга в самых злых подвохах.

У Илюхи Бочарникова, который жил тут же, по соседству, тоже были свои счёты с Ковалевыми. Завистливый Илюха не мог простить Лексахе Ковалеву его богатства. Сам Илюха, по прозвищу «горлохват», не был из бедных, но до Ковалевых ему было далеко. Стал Илюха позажиточней вскоре после возвращения с военной службы. Ходила молва, что убийство богатых шибаевских скупщиков щетины было делом его рук. Но доказать того никто не мог. Убитые, найденные в пруду, и привязанные в лесу лошади их были молчаливыми свидетелями ужасного преступления, которое совершилось в тёмную ночь на окраине станицы.

Илюха давал деньги взаймы под векселя и большие проценты. А если долг не возвращали в срок, обращался в суд.

В церкви Илюха всегда стоял рядом с ктитором. Завистливо косился на деньги, которые позванивали в чашке у торговца свечами, первый лез целовать крест и причащаться.

Старый Лексаха Ковалев не скрывал своего презрения к Илюхе. Однажды, великим постом, дед Лексаха даже отказался после Илюхи принять причастие. С тех пор Илюха не ломал шапки перед Ковалевыми, а Ковалевы не замечали Бочарниковых.

Так и не разгадал Ковалев, кто из соседей испортил корову. Но вот чудо! С приходом в хозяйство Архипа коровы повеселели. Архип хорошо ухаживал за ними: выводил в огород на люцерну, не ленился приносить им в ясли свежей травы по нескольку раз в день. Может, поэтому и поздоровели симменталки и надои увеличились.

— Добрые руки у Архипа! — говорил дед Лексаха. — Не прогадал я с этим батраком!

ГЛАВА ПЯТАЯ

Пасха в станице прошла шумно и весело. Много было съедено яиц, масла и мяса, а сдобных куличей, а пасок — высоких, сладких, да мягких — и не перечесть. Даже в Хамселовке меньше ощущалась нищета, чем в обычные дни. На Фоминой неделе снова красили яйца и ещё раз пекли пасхи. После красной горки в поминальный день шли на кладбище, где прямо у могил обедали, вспоминали покойников добрым словом, плакали, а подвыпив, пели.

Отгуляли и начали весеннюю страду. Целыми днями люди, точно муравьи, копались па огородах, в садах, на полях. Оно и понятно: не поработаешь весной — не соберёшь осенью.

Незаметно мчалось время. Подошел и престольный праздник Троица. За несколько дней до него бабы месили крутое тесто на яйцах, раскатывали тонкие, как бумага, коржи, подсушивали их на солнце, мелко–мелко резали на лапшу, жарили поросят, сбивали каймаки, подбеливали, подмазывали хаты. Дел было невпроворот. Девки и ребятишки, захватив мешки и торбы, уходили с раннего утра в степь рвать душистый чебрец и шалфей, чтобы накануне троицы устлать травами полы в домах и хатах.

Нюра Ковалева собрала детвору всей своей родни и выпросила у деда бричку для поездки за травой. Лошадьми правил Архип. Сытые кони легко подхватили дребезжавшую и звеневшую на все лады бричку. Приехали на кошары. Архип выпряг лошадей, пустил их пастись. Ребята с Нюрой бросились рвать яркие, красные, как кровь, дикие пионы–лохмачи, белую глазастую ромашку, голубой шалфей, лиловый чабрец.

Архип сидел в тени у брички, любовался издалека тоненькой, гибкой девушкой. Он знал, что тоже ей не безразличен. Работая во дворе, не раз ощущал на себе ласковый взгляд молодой хозяйки. Его тянуло к ней, но он всё время помнил, что ничего доброго их не ждёт: она внучка первого станичного богача, а он — мужик, батрак, безземельный.

Нарвав чабрецу и набив им мешки, дети разбежались по степи. А Нюра упала в траву, смотрела в высокое небо. В синеве кружила какая‑то большая птица. Все ниже и ниже с каждым кругом. Вот она складывает крылья и камнем падает где‑то рядом с Нюрой. Девушка испуганно вскрикивает. Хищник взмывает в небо. В клюве у него извивается ящерица.

Нюра слышит голос:

— А если бы шулика унёс тебя?

Перед нею Архип. В руках у него охапка маков.

— Тебе нарвал, бери!

Нюра неловко взяла цветы. Бросив пугливый взгляд на парня, вдруг побежала к высокому камню, маячившему вдали. Архип, улыбаясь чему‑то своему, не спеша пошёл за ней. Опустив голову, девушка сидела на камне. Архип присел рядом. И сейчас, как тогда, при их первом разговоре, что‑то трепетало в груди у Июры.

Она стала расплетать и заплетать свою длинную косу. Наконец, забросив её на спину, несмело попросила:

— Расскажи что‑нибудь о себе!

Архип взглянул на неё и тихо произнёс:

— Что же говорить‑то? Рассказать о том, кто я, так, что ли?

— Да… Вот живём рядом уже два месяца, а друг о друге ничего не знаем.

Помолчав, он стал рассказывать о том, как ему тяжело пришлось нынешней зимой.

— Мы, можно сказать, самые бедные–разбедные в своей деревне. Избенка на курьих ножках, земли полоска на песчаном косогоре. Пара овец, десяток кур. Да ничего уже того нет. Кое‑как дотянули до весны. Потом мать собрала мне разной хурды–мурды, надел я отцовские лапти (отец‑то умер с голоду), отточил косу и пошёл на Кубань. Ждет меня мамаша с деньгами. Хлебца ей купить надо… Хлеб‑то у нас с корой сейчас едят.

Глаза Нюры светились тёплым сочувствием:

— А ты попроси у дедуни задаток и пошли. Или мать выпиши сюда, пусть едет. Хлеба у нас много.

— Послал я домой три рубля. Письмо от матери получил—радуется. Поживу ещё у вас, заработаю деньжат, а там — поеду к себе в Орловскую губернию. — В его голосе прозвучала невольная грусть. — Видишь, какая у меня нехитрая жизнь. И похвалиться‑то нечем!..

Он сорвал былинку и, покусывая её, задумался. Нюра не прерывала молчания. Вдруг неожиданно для себя она прижалась к его плечу, заглянула в светлые глаза и посоветовала:

— А ты не горюй! Вон у нашей матери дедушка тоже был из иногородних, из России пришёл. А как записался в казаки да как получил землю, так и богатым стал. Ты попроси дедушку, он за тебя поговорит, похлопочет на станичном сходе перед стариками, и тебя тогда припишут к станице. Только большой магарыч надо поставить. На магарыч ты вперёд у деда за работу попроси.

— Эх, Анюта! Добрая ты душа, а не знаешь, что в казаки приписывали лет сто тому назад, а теперь не приписывают. Теперь нашего брата иногороднего столько сюда из разных губерний понаехало, что того и гляди войной на казаков пойдут, землю у них отбирать будут.

Нюра испуганно отодвинулась от Архипа.

— Да ты что, сошёл с ума? Не дай бог дедуня такое услышит… Сразу же со двора прогонит.

— Ну, если ты не расскажешь, так твой дедуня ничего не узнает.

Чтоб уйти от неприятного разговора, девушка, осмелев, спросила:

— Ты вот признайся: у тебя там, Орловской губернии, невеста не осталась?

— Невеста? Да что ты, Анюта! Куда я свою невесту брать буду, в какие такие хоромы? Чем кормить стану. Да и не встречал ещё девушку по душе. Может, на Кубани найду…

С того дня Нюра и Архип стали часто встречаться. Получалось это вроде случайно. То у половня, куда Архип приходил за сеном, то в огороде. Идет Нюра на речку белье полоскать, Архип встречает её на узкой тропке меж высокой конопли. Станет брать у неё белье, чтобы снести к реке, и будто невзначай коснётся маленькой смуглой руки, в глаза заглянет.

Нюра часто вздыхала и просила его:

— Ты, Архип, уходи ради бога! Иди во двор. Ненароком маманя или тётка Гашка увидят.

Он нехотя возвращался.

Вечерами снова как бы случайно встречались у калитки, тихо перешёптывались, украдкой поглядывали на окна.

Мать сердцем чувствовала, что с дочкой творится что-то неладное. Осторожно пыталась отвлечь её чем‑нибудь.

Как‑то она сказала:

— Что‑то ты, доченька, к подругам на улицу перестала ходить? Пошла бы, повеселилась… Што это дома все сидишь?

Нюра удивлялась:

— Такое скажешь, маманя. Тебе не угодишь! То попрекали, что много бегаю по улицам, теперь сама гонишь.

— Да я не гоню… Ты бы поменьше тараторила у калитки с батраком! Соседи подметят — молва пойдёт.

Нюра покраснела, убежала в чулан, будто по срочному делу.

Мать только охнула, покачала головой. Знала она, что тут материнское вмешательство не поможет.

Возле хаты Ковалевых, на завалинке и прямо на траве, вытянув ноги и аккуратно подобрав под них широкие юбки, сидели бабы. Говорить уже было не о чем—все переговорено. Пощелкивая семечки, они сплёвывали шелуху прямо себе в подолы. Подхваченная ветром, шелуха летела во все стороны. Поодаль у ворот одиноким сычом торчал дед Лексаха. Маленькая табуреточка–раскладушка на сыромятных ремнях с трудом удерживала его рыхлое, тучное тело.

Был четвёртый день Троицы, но казаки продолжали работать на полях, и в станице оставались только старики да бабы с детьми.

Солнце склонилось к закату, тени удлинились, становилось прохладней. Дед Лексаха неторопливо поднялся со своей раскладушки… И в этот миг вдруг небывалым ослепительным светом вспыхнуло небо, оглушительный треск покатился над станицей. Бабы в ужасе припали к земле. Широко крестясь, испуганно раскрыл свои белесые, выцветшие глаза Лексаха. Его невестка Гарпена истошным голосом завыла:

— Ой, змей! Огненный змей! Конец света! О господи, прости нас, грешных, окаянных!

Разбрасывая синие искры, чуть не зацепив церковный крест, в мгновение ока над станицей пронёсся метеор. Где‑то за садами прогрохотал раскатистый взрыв.

В этот вечер станица шумела, как растревоженный улей. Каждый по–своему воспринял непонятное явление природы. Старики, собравшись на перекрёстке, вдруг вспомнили военные события, связывая их с появлением огненных змеев. Старухи говорили о чуме, которая прокатилась по Кубани после того, как над землёй пронеслась хвостатая звезда.

Дед Лексаха даже отказался от еды. Он вздыхал и, то и дело крестясь, бормотал:

— Господи, господи! Дожили до какого страха! Змеи летать стали над землёй! Скоро птицы с железными клювами полетят, а там и анчихрист появится. Не иначе — конец света приближается.

Гарпена сердито бросила кочергу в угол и зло проговорила:

— Сами про конец света толкуете, а все жадничаете! Хочь бы перед концом света людей как следует покормили. Вон Митька Заводнов анадысь[4] уже гуторил на улице, што Ковалевы косарей голодом заморили. — И вдруг, подняв голову к иконе, она пророчески провещала: — А Николай–угодник и пресвятая богородица, они все видят, все записывают в своей небесной книге!

Свекор не ожидал такого. Раскрыв беззубый рот, он точно окаменел.

Во дворе закричал маленький Колюшка. Гарпена выскочила из хаты. Жена Лексахи — старая Арина, до сих пор молча сидевшая в тёмном углу, тяжело вздохнула. Подняв тусклые глаза на закопчённую божницу, старуха что‑то шептала иссохшими губами.

Потом её осенило. Она взяла тряпицу, стала на лавку и, поплевав прямо в глаза Николаю–угоднику, принялась усердно оттирать копоть.

— Полон дом народу, — ворчала она, — а некому тебя, отец мой, и в порядок привести. Мухи‑то окаянные как засидели.

Бабка поправила поплавок, зажгла лампадку.

Звонили к вечерне. Арина сползла с лавки, поплелась к себе одеваться в церковь. На крыльцо вышел дед и приказал Архипу запрячь копя в линейку. Он тоже не пропускал ни одной службы.

Проводив в церковь стариков, Гарпена вернулась в Дом. Под впечатлением страшного видения, она с тоской Думала о скором конце света. Бросив грустный взгляд на икону, Гарпена обомлела: вытертый старухой чистый и ясный лик чудотворца строго глядел на неё. В ужасе отвела глаза Гарпена, но, не утерпев, снова поглядела на икону. Изможденное лицо святого как будто ещё больше посветлело.

— Боже ж ты мой! Да никак обновляется! — крикнула Гарпена не своим голосом и вылетела на улицу.

Тотчас в дом Ковалевых набились люди. Увидев действительно посветлевший лик святого, многие в приливе благочестия закрестились и заплакали, а соседка Малашка Рыженкова с завистью прошептала:

— Ив святых делах богатым везёт. Небось у нас Микола чумазый висит уже несколько лет и не обновляется!

От вечерни к Ковалевым валом валил народ. Священник прибыл, принесли хоругви. Начался молебен. На стол посыпались медяки — жертвовали на чудо. Гарпена меж людьми ходила важная, строго подобрав губы, будто божья благодать была воздана ей за особые заслуги.

Только бабка не показывалась из своей спальни да дед Лексаха ходил по двору нахмурившись: они‑то знали, отчего посветлел лик святого.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Отгудели молотилки, отстучали цепы, выбивавшие подсолнечные семечки. Незаметно наступило тихое, ясное, с шёлковыми паутинками «бабье лето». Подошел праздник покрова с недельной ярмаркой. Начались смотрины невест и весёлые свадьбы.

Девки–невесты, ложась в постель в ночь под покров, загадывали: «Приснись жених невесте! Пресвятая дева Мария, покрой меня своим одеялом–покрывалом».

Забеспокоилась семья Заводновых — единственному сыну Митьке пора выбирать невесту. Собираясь на ярмарку, отец велел Митьке надеть алый атласный бешмет и лаковые со скрипом сапоги. Дед подарил внуку искусно сплетённую из конского волоса в мелких волосяных колечках тесёмку, достал со дна сундука часы с длинной серебряной цепочкой, полученные им за отвагу в турецкую кампанию, — и тоже подарил внуку. Тесьма была надета на шею и свисала по спине к поясу чёрными узорчатыми махрами. Серебряная цепочка была зацеплена у тесного ворота бешмета. Сами же часы заправлены в маленький кармашек на левой стороне бешмета.

Узкий ремённый пояс с черкесским серебряным набором туго стянул бешмет, а каракулевая шапка с суконным малиновым верхом лихо надвинута на ухо. Митька поглядел в зеркало и остался доволен. Он прищёлкнул каблуками, сказал сам себе:

— А парень я как будто ничего! Рябоват вот малость, ну да на нашем базаре сойдёт!

И тут Митька призадумался.

«А почему дед сделал мне такой подарок? Не собираются ли меня женить?» — Митькино рябое лицо покраснело.

Он прошёл в горницу к отцу, сел на краешек лавки. Обдумывал, как задать отцу щекотливый вопрос. Ничего не мог придумать, волнуясь, стал покачивать ногой. Отец перестал натягивать сапоги и сердито крикнул:

— Митька, не качай чертей на ногах! Што это ты размахался?

Митька так ничего и не спросил. Досадуя на свою робость, поднялся, пошёл во двор помогать работнику Петру запрягать лошадей в тачанку.

Только что заново окрашенная тачанка блестела черным лаком с золотыми разводами. На задке алели нарисованные умельцем–иногородним крупные розы.

Митька со зла плюнул на розы, выдернул из‑за пояса Петра кнут и забрался на облучок. Батрак, надевая постромки на барки, ухмыльнулся, спросил:

— Ты, Митро, может, без лошадей поедешь выбирать себе невесту? Ведь лошади‑то ещё не запряжены, а ты уже взгромоздился на тачанку.

Митька вспыхнул:

— Да иди ты!.. — Он выругался.

Работник с удивлением взглянул на него. От тихони Митьки такое он слышал впервые.

— Ну, знаешь, дружок, я тебе не мальчишка! Вот скажу отцу, так он тебя за пакостные слова отхлещет как следует. Не посмотрит, что жених.

Митька и сам не мог понять, как у него вырвались скверные слова. Он смущённо потупил глаза и продолжал размышлять. Что его собрались женить, теперь ему и самому стало совершенно ясно.

«Не гулял, не женихался, только с овцами возился. Какой я жених? Я и девок боюсь… Да и лицом коряв. Какая девка такое лицо целовать станет…»

Из хаты вышел принарядившийся отец, за ним мать. Работник сунул в руки Митьке вожжи и побежал открывать ворота. Митька чмокнул. Вороные, закусив удила и кося глазами, дружно подкатили тачанку к крыль–цу–Отец и мать, перекрестившись на восток, стали усаживаться в экипаж. Вышедший на крыльцо дед пожелал им счастливого пути–дороги и пошёл к забору, чтобы взглядом ещё проводить мягко покатившую по пыльной дороге тачанку.

Выглянула из окна хаты соседка. Окликнула деда:

— Али выбирать невесту поехали?

Дед кивнул головой.

— Ну, дай бог, дай бог! Што же, пора подошла — надо женить.

Дед хмуро молчал. Соседка, зная, что старик не любит растабаривать с бабами, перелезла через плетень к куме, и начались догадки: кого все‑таки Заводновы будут сватать?

Заводновская тачанка стрелой мчалась по пыльной дороге. Митькин наряд вызывал зависть у встречных парней. Заневестившиеся девки, табунком идущие на ярмарку, шумно шарахнулись на обочину дороги, высоко подняв при этом верхние юбки. Видны были белоснежные, обшитые кружевами и расшитые красными и чёрными нитками юбки — исподницы.

— Гляньте! Заводновы никак выбирать едут? — крикнула одна из девок. — Кого бы это?

— Как же это тебя миновали, Аксютка! — съехидничал кто‑то. — Хороша была бы парочка — баран да ярочка!

— Очень он мне нужен, такой рябой! — передёрнула плечами Аксютка.

— Рябой, да любой.

Девчата миновали последний переулок, и вот она, ярмарка. Людей — видимо–невидимо, шум, гам. Любопытная Аксютка окликнула хромого гармониста Яшку:

— Яшенька! Разузнай‑ка, кого Заводновы выглядывать будут? Интересно ведь — с нашего края али нет?

Играла лира, сверкал бисер на занавесях каруселей, мелькали ярко раскрашенные деревянные кони. Заливались рожки и свистелки. Уже слышались песни подгулявших казаков, заливистый женский смех, выкрики торговцев.

Спугнув с церковных крестов стаю крикливых галок, на колокольне затрезвонили колокола: кончилась обедня. Люди прямо из церкви повалили на ярмарку, по пути доедая просвирки.

Громче заиграла лира, быстрее завертелись карусели. Много зевак собралось около циркачей. На подмостки вслед за клоуном вышли двенадцать девушек в диковинных нарядах. Шелк, бархат, бисер сверкали и переливались. Одна из девушек вдруг закричала:

— Ай–ай–ай! Сюда! Сюда!

Клоун, смешно подпрыгивая, затрубил в маленькую дудочку. На подмостки выскочила крошечная лохматая собачка в малиновом жилете и картузе. Она поднялась на задние лапки и стала раскланиваться.

Заводновы, оставив тачанку поблизости у знакомых, тоже глазели на циркачей. Мать Митьки, простодушная толстуха Алена, заохала, всплеснув руками:

— Крали‑то какие! Ты погляди, старик, какие девки-красавицы! — И потом уже тише, наклоняясь к самому уху мужа, добавила: — Такую бы кралю нам в невестки!

Старый Тарас сердито толкнул жену локтем:

— Ошалела, дурёха! Ты што! Это же шутихи! — Рассерженный Тарас потащил жену подальше.

А Митьке не хотелось уходить. Он дёрнул отца за пояс:

— Бать, я останусь поглядеть. Вон девчата с нашей улицы с Яшкой и Мишкой там. Потом найду вас с маманей.

Отец ткнул его кулаком в бок. Митька умолк и послушно поплёлся вслед за родителями в винный ряд. У Митьки мелькнула догадка: «Ага, вот куда метит батя, видно, Нюрку сватать хочет!»

Из‑за бочки выглянула жена Костюшки Ковалева — Поля. Она неприветливо поглядела на Митьку. Видно, материнское сердце подсказало, зачем подошли Заводвовы. Поля торопливо, вроде по делу, отозвала мужа, Тарас повернулся к своим и сообщил:

— Анна ихняя тут с девками на релях[5] качается. Пойдем глянем на эту забаву.

Митька шёл и, чувствуя на себе любопытные взгляды девчат, не смел поднять глаза. А мать, не понимая его смущения, тараторила:

— А ну, сыночек, покажи мне, какая же из них Нюрка Ковалева? Говорят — красавица!

Митька с досадой прошипел:

— Сама ищи! Чего пристала?

На каруселях кто‑то громко закричал:

— Нюрка! Нюрка Ковалева! Твой черёд!

На подножки бойко вспрыгнула девушка в голубом атласном платье. На плечах газовый шарф. Лира заиграла вальс, карусель закружилась, взметнулся лёгкий шарф.

Постепенно карусели замедляли ход, останавливаясь. Вместе с другими сошла с них и Нюра. Мать Митьки подошла и заглянула ей в лицо, ласково спросила:

— Ты чья будешь, девушка?

— Ковалева, Лексахи Ковалева внучка, — простодушно ответила Нюра.

— Лексаху‑то знаю, как не знать, да и нас‑то, Заводновых, добрые люди в округе тоже знают.

Мать Митьки откровенно разглядывала девушку.

Нюра, поняв, зачем Заводнова подошла к ней, взглянула на рябого Митьку и торопливо отошла. А тот красный как варёный рак в замешательстве мял полу бешмета.

Тарас поглаживал свою окладистую бороду. Он был доволен смотринами: лучшей невесты для его Митьки и не сыскать во всей станице.

— Ну, теперя, парень, вот, возьми грошей. Иди гуляй! А мы с матерью пойдём в гости.

Митька обрадовался, что наконец кончились его мучения, и бросился к цирку искать друзей.

Наступали сумерки. Гасли последние краски заката. На небо выкатилась большая красноватая луна. Люди расходились и разъезжались по домам. Расставшись с подругами, Нюра свернула в заросший акациями переулок.

Вдруг сбоку метнулась тень…

— Ай! — вскрикнула Нюра.

— Молчи. Это я, — прошептал Архип.

— Тоже придумал, — рассердилась Нюра. — Пусти…

— А ты не убежишь?

— Не убегу, — пообещала Нюра. Она уже пожалела о том, что была с ним резкой.

Хрустнула ветка.

— Ой, что это?

— Видно, кошка. Пойдем в сад, там пас никто не увидит.

Подождав немного, они перелезли через плетень и оказались под яблоней. Архип поднял Нюру и усадил на толстую ветку.

Нюра закинула ему па плечи слабеющие руки, прижалась к его груди…

На колокольне пробило двенадцать раз. Испуганные звоном, громко заплакали сычи. Где‑то далеко–далеко устало пиликала гармошка. По кочковатой дороге продребезжала бричка с подгулявшими казаками. Над садом сверкали, переливаясь, Стожары.

Нюра шла домой по переулку, а Архип, легко перемахнув через каменный забор, не торопясь пошёл огородами.

Стукнула калитка, заворчали и успокоились собаки. Пугливой тенью метнулась Нюра к двери дома. И тут же услышала ворчливый голос матери:

— Поздно что‑то ты стала приходить, Нюрка. Гляди, ума не прогуляй! Девичью честь потеряешь — весь род наш опозоришь и жизню свою разобьёшь.

Слушая укоры матери, Нюра поспешно сбросила платье. Не успела она юркнуть под одеяло, как заскрипели половицы, послышался глухой старческий кашель Деда. Он забубнил, точно бухая в барабан:

— Это Нюрка, што ли, пришла?

Поля не отвечала. А Нюра, крепко прижавшись к подушке, просила её не отзываться.

Дед дёрнул дверь:

— Слышь, оглохли, што‑ли–ча? Я спрашиваю, Нюрка это пришла?

— Да што вы, батюшка, спать‑то спокойно не даёте. Спа давно дома! Еще с вечера.

В это время по двору громко зашлёпал босыми нога–Ми Костюшка. Он спал на амбарном крыльце и, видно, решил выручить любимицу дочку:

— Это я, батюшка, запор на калитке проверял.

— Ты? Эх и дурак же ты, Костюшка, вот што я тебе скажу. Нюра в калитку с улицы, а Архип в другую — с огорода… Эх ты, дурак, ничего не видишь!

Дед с досадой грохнул дверью и скрылся в своей спальне. А Костюшка, почесав под рубахой живот, зашагал к себе, размышляя: «И што это бате не спится? И днём и ночью все примечают, ничего не пропустят!»

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Бывший опальный студент Кутасов решил до лучших времён остаться в Ново–Троицкой. Как он считал, надзор в станице осуществлялся не дошлыми полицейскими чинами, а не особенно искушёнными в политике людьми. С разрешения атамана отдела Кутасов по вечерам обучал грамоте казачат–допризывников и других желающих.

Для привлечения молодёжи Кутасов наладил в школе волшебный фонарь и по субботам, после занятий, показывал «туманные картины». Это были иллюстрации к «Тарасу Бульбе», к «Сказке про Иванушку–дурачка». Иногда учитель веселил учеников, показывал теневой театр. Один за другим скакали зайчики, за ними гнались собаки, мелькали смешные рожицы чёртиков. А то вдруг возникал на экране карикатурный портрет местного мироеда, звучали острые комментарии учителя. Задетые этим «персонажи» жаловались станичному атаману и участковому начальнику. А те сетовали на отдельского атамана, разрешившего крамольнику учить казачат.

Как‑то и атаман, и участковый начальник пришли в школу на «туманные картины». Но в этот день Кутасов показывал только разрешённые начальством иллюстрации к былине о богатыре Илье Муромце. Рассказ его о подвигах богатыря не вызывал никаких опасных мыслей: учитель с воодушевлением рассказывал о доблестном защитнике русской земли и его боевых товарищах.

Шагая домой по грязным и тёмным станичным улицам, атаман Колесников жаловался участковому:

— Хитер, видать, этот скубент, ох, хитёр! При нас он как шёлковый. А без нас мало ли чему учит казачат. За каждым разом его занятий не проследишь.

Участковый, вертя ус, подсказал:

— А вы бы не сами следили. Через верных людей надо действовать. Пусть они сообщают вам обо всём, что болтает этот учителишка. Берите на заметку все жалобы. Ишь ты! Не успел от волчьего прогона очухаться, а уж опять на то просится. Видно, повадился кувшин по воду ходить, там ему и голову сломить.

Но Кутасов «границ» не переходил. Он шутил будто бы безобидно, затрагивал только местных станичных мироедов и обвинять его в антиправительственных выступлениях не было никаких оснований. Однако остроумные и злые шутки учителя расходились по станице, как круги от камня, брошенного в тихий пруд.

Жил Кутасов в крошечной комнатушке в доме Матвея Рыженкова. У Рыженковых он и столовался. Не гнушался простых людей и тем завоевал к себе уважение.

Илюха Бочарников как‑то на улице в кругу станичников с Козюлиной балки стал подсмеиваться над Рыженковы м:

— Ну, как, кум Матвей, твой нахлебник, небось деньгой засыпает тебя?

— Засыпать не засыпает, а по пятёрке каждый месяц в аккурат платит, — возразил Рыженков.

— Га!.. По пятёрочке! Небось ты эти пятёрочки на золотые меняешь да в кубышку прячешь? Гляди, завоняются, — намекнул Илюха Матвею на неприятную историю с кладом.

Теперь Рыженков по–серьёзному обиделся. Задергал носом, затряс рыжей бородой, подыскивая самые колкие слова для ответа.

— Вот–вот! Глядите на этого козла! — захохотал Илюха, довольный, что его острота больно задела соседа.

Но откровенная грубость как раз и помогла Рыженко. У подобрать нужные слова:

— Ну и что? Честные деньги не грех и в кубышку Положить! А вот, говорят, кое‑кто ворованные да процентики, вырванные из горла, в банк кладёт, для наживы, значится! Говорят, на том свете кое–кому придётся перед богом отчитаться.

Илюха побагровел и, недолго думая, схватил своего кума за грудки. И если бы их не разняли — быть бы драке.

А в ближайшую субботу, после занятий, прочитав учащимся «Сказку о попе и его работнике Балде», Кутасов снова начал представление теневого театра.

Носатая тень, очень похожая на Илюху, оседлала худого батрака с косой в руках и принялась пришпоривать его. Скачка продолжалась до тех пор, пока тень батрака не скинула с себя тень оседлавшего его и не ткнула ему в живот косой. Представление сопровождалось стихами, которые Кутасов читал на разные голоса.

А на другой день Илюха уже знал, что на представлении учитель высмеял его. Жена со слезами рассказала, что вся станица смеётся над Бочарниковыми.

— Смеется? — переспросил её Илюха. — Ну ладно! Ом у меня досмеется! — Потом вдруг набросился на жену: — А ты меньше по улицам шлендрай!

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Под рождество кончилось опостылевшее осеннее ненастье. Размякшую от дождей землю крепко сковало добрым морозцем и укрыло белым снеговым одеялом.

В святки загуляла, зашумела станица. До тёмной ночи звенели девичьи песни и хороводы. А на Борцовой горе по вечерам разгорались кулачные бои.

Толпы любителей кулачного боя, от мальца до старика, выстраивались двумя плотными стенами. Бородачи, бывалые бойцы, крутогрудые и могучие, застегнувшись и засучив рукава полушубков до локтей, со свистом и гиканьем подталкивали вперёд ребят–зачинщиков. Дрались край на край: «кугуты» Козюлиной балки с «куркулями» Ильговой балки. А на другой стороне шли бои залесинцев с казаками Дылевой балки. Иногородних на кулачки не допускали.

Начинались кулачные бои в сумерки. Дикий свист и крики в эту пору неслись над всей станицей.

Находились и такие парни, которые использовали «кулачки» для сведения своих счетов. Они на бой выходили с тем, чтобы отыскать своего недруга и отомстить ему за обиду.

Иногда на кулачные бои приезжал и сам участковый начальник Марченко с атаманом. Став на передки своих тачанок, подсучив рукава, они тоже входили в азарт, кричали и улюлюкали до хрипоты, а при случае соскакивали на землю, чтобы ловко заехать по уху какому-либо казаку, нечаянно приблизившемуся к тачанке. Ушибы, даже увечья, полученные на кулачках, обидными не считались. Случись убийство — никого не судили: не по злу убит, а по нечаянности.

Хаживал на кулачные бои к Борцовой горе и Архип. Участвовать в них он не мог по своему мужицкому сословию. Но кипение кулачной свалки как‑то смягчало его внутреннюю душевную боль.

В последнее время ему все труднее было встречаться с любимой. И днём и ночью за ним и за Анютой наблюдал зоркий, неусыпный глаз деда Лексахи. Только встретятся Архип с Нюрой, только соединят трепещущие руки, а уж где‑то рядом слышится натужное, свистящее дыхание деда.

Не раз Архип ловил на себе злой взгляд старого хозяина. Но, видать, жалко было деду Лексахе терять сильного, работящего батрака.

На один из кулачных боев в конце святой недели на Борцову гору со свинчаткой в рукавице пришёл и Илюха Бочарников. Ему удалось разузнать, что учитель Кутасов каждый вечер с иногородними парнями, наблюдает за побоищем.

— Ишь, любоваться ходит! — сквозь зубы ворчал Бочарников.

Придя на кулачки, Илюха подговорил нескольких головорезов из казаков отучить мужиков с Хамселовки ходить на казачьи игрища. Кое–кого пообещал угостить по–праздничному.

Воодушевленные обещанием дарового угощения, ды–Левскйе бойцы бурей обрушились на заЛесинцев. Те сначала попятились, затем обратились в бегство.

Дерущиеся быстро приближались к горе. Кто потрусливее был из иногородних — бросились наутёк. Кутасов, зная, что гора никогда не была ареной боев, не трогался с места. Залесинцы у подошвы горы валились как мешки: лежачего не бьют.

— Бей хамселов! Хай не ходят глядеть, как казаки кровь проливают! — заорал Бочарников. — Бей!

Распаленные дракой казаки стали колотить не ожидавших нападения иногородних.

— Бей! — орал Бочарников, подбираясь к учителю.

Кутасов пытался уговорить казаков прекратить драку. Илюха сзади подкрался к нему и что было силы стукнул свинчаткой по голове.

Учитель упал как подкошенный.

Озверевший Илюха хотел стукнуть лежавшего сапожищем в висок. Но вдруг чей‑то кулак въехал ему в подбородок. Удар был таким сильным, что Илюха полетел вниз, сбив с ног нескольких дылевцев.

А в это время залесинцы, к которым подоспела подмога, с тылу ударили противников и погнали их к станице.

— Эк ты лихо зацепил этого самого кровопийцу нашего! — сказал Архипу один из Бочарниковых батраков. — Не убил?

— Очухается! — отмахнулся Архип. — А ты, паря, помалкивай, а то мне жизни в станице не будет. Как же, по казацкой морде да мужичьим кулаком!

Архип, как ребёнка, поднял с земли неподвижного Кутасова.

— Вот кого малость не убил, бугай проклятый! — проговорил он. — Потри‑ка виски учителю снежком. А я потом отнесу его домой.

Кутасов больше месяца пролежал в постели. Не будь на его голове папахи — проломил бы ему голову Бочарников. Всем была понятна причина нападения на учителя. Да и сам Илюха не скрывал этого.

— Коту в науку! Нехай сукин сын помнит, што под горячую руку казаку попадаться опасно, — гундосил он в кругу соседей. — Ненароком и укокошил бы, а взятки были бы гладки — на кулачках, што на войне. Га! А што? — беззвучно смеясь, оглядывал он казаков.

— Дык ведь и тебе, кум, добре присветил кто‑то! — Запомнил Матвей Рыженков. — Ты сам‑то чуток к небесной царице на пироги не угодил!

Илюха потемнел лицом.

— Узнать бы, кто это мне врезал! Я бы с ним поквитался!

Во время болезни учителя Архип не раз навещал его. Под Новый год они почти до полуночи разговаривали.

— Малограмотный я, по–благородному разговор вести не умею. А вот перед вами душу излить хочется, потому — сердечный вы человек, — сбивчиво сказал Архип.

— Дело‑то не в грамоте, а в сердце. Русский русского поймёт, — приподнялся Кутасов и предложил Архипу взять папироску. — Давайте поговорим по душам.

Архип смял папиросу и, не закуривая, заговорил, глядя себе на руки:

— Кажется, што этими руками свет бы перевернул. Здоровый, сильный я. А куда силушка‑то моя идёт? Вроде двужильного быка в ярме хожу: тяну, тяну лямку, тру шею, гну хребет. Неужто так и вся жизнь пройдёт? На кого работаю? И что получаю за свой труд? И за человека тебя не считают…

Бросив измятую папиросу, Архип перевёл дух и, улыбнувшись, признался:

— Жалею я, что Бочарникову совсем мозги не выбил на Борцовой горе. А следовало бы: одним кровопийцей меньше бы стало. Саданул я его здорово! Даже у самого кулак занемел.

Кутасов пристально посмотрел на Архипа, теребя отросшую за время болезни бородку.

Архип закончил вопросом:

— Вы меня поняли, господин учитель?

— Конечно, понял! Что же тут не понять. Ведь если разобраться, то и разницы между нами мало: голытьба мы с вами, оба бездомные и интерес у нас один — бороться с мироедами совместно.

Архип пожал плечами, смущённо признавшись, что ему не совсем понятно, как можно вдвоём победить мироедов, у которых в руках пе только богатство, но и власть. Выслушав объяснение учителя о классовой борьбе, о попытке революции свергнуть в 1905 году монархию, парень задумчиво ответил:

— Тут надо крепко подумать. Пятый год вы считаете пробой сил. Помню… Хоть и мальчишкой тогда был, можно сказать, от горшка два вершка, а помнить — помню, как у нас на Орловщине жгли усадьбу помещика, как мать из барских покоев перину домой притащила, а отец кричал на неё, что попадёт ему за эту перину. Перину ту отец в овраг свёз, а мать к жандарму вызвали. От жандарма рачки назад прилезла и по сих пор выгнуться не может. — Архип вздохнул. — Ну, прощевайте, господин учитель! Выздоравливайте! А над словами вашими я думать буду…

— Думайте!

Возвращаясь домой, Архип заглянул в окно кухни, откуда слышались приглушённые девичьи голоса.

«Гадают!» — улыбнулся он, ища глазами Нюру. Под Новый год у Ковалевых в кухне собрались девки и бабы со всей улицы. Всезнающая Гашка придумывала и вспоминала все старинные гадания и сама их разгадывала. Девушки с замиранием сердца ждали предсказания своей судьбы.

А судьба‑то сводилась к одному: выйдет ли в этом году замуж или ещё придётся в девках посидеть. Каков будет жених: богат аль беден, красив аль урод, аль пьяница. Девушки старались говорить шёпотом, не смеялись. При таком важном деле какие могут быть смешки! В полночь снимали петухов с насестов, сажали под решето, сыпали им зерно, ставили стакан с водой и с затаённым дыханием ждали, как поведёт себя петух: станет зерно клевать — домовитый будет муж; воду станет пить — несусветный пьяница; уснёт петух, не поев, не попив, — умрёт муж после венца.

Потом всей гурьбой выбежали на перекрёсток улицы и стали считать колья в заборах и плетнях:

— Раз, два, три, четыре, пять…

Девятый кол — жених. Если девятый кол корявый — жених рябой, кривой кол — урод жених. А прямой да гладкий — жених высок и красив.

Нюре Ковалевой попался прямой высокий кол. Она улыбнулась, подумав об Архипе.

А потом тяжело вздохнула. Вспомнила, что батрак не пара невесте из семьи богатых казаков Ковалевых…

Вскоре после Нового года Кутасов ушёл из станицы на железную дорогу в ремонтную бригаду.

— Скатертью дорожка! — обрадовался атаман. — Убрался, крамольник! Баба с возу — кобыле легче!

Вечерами в излюбленных местах Залесинки, Козюлиной и Дылевой балок собиралась на гулянки молодёжь. Первыми обычно появлялись девчата и громко, во веер голос, запевали песню. По этому сигналу парни спешили управиться по хозяйству и тоже шли гулять.

В этот вечер Мишка Рябцев сердито прикрикнул на сестру, которая раньше его хотела улизнуть из дому.

— Ты что, с цепи сорвался? Гавкаешь, как наш Полкан? — рассердилась она.

Мишка только покосился на неё и со злостью плюнул.

За последнее время он похудел, и глаза его вспыхивали недобрыми огоньками. Иссушила ему сердце Дашка Кобелева. Передавали ему верные люди, что Васька Колесников, атаманский старший сын, зачастил к Дашке, а она будто больше льнёт к его меньшему брату Алексею.

И Мишка решил посчитаться с атаманскими сынками. В помощь себе он позвал своих дружков–товарищей и батрака Архипа. Парни прихватили гармонику, бубен, дудки и двинулись к Дылевой балке.

Дылевские девчата издалека услыхали их музыку и оборвали песню.

— Ой, девчата! Да кто ж это к нам с гармонистом прёт? — радостно взвизгнул кто‑то. —Гармонь‑то играет. И–и-их!

Прислушались к приближающейся музыке. В лад гармони подыгрывали рожки и дудки, грохотал бубен, раздавался весёлый посвист.

— Ой, да это с Козюлиной балки к нам идут! Мишка Рябцев на бубне выбивает и соловьём насвистывает, а городчанские ребята в рожки играют.

— А гармонь чья?

— На гармони ни один казак в нашем краю не играет. Не иначе как Яшка с Хамселовки. Он же теперя Мишкиным дружком стал, — подсказал кто‑то.

С другой стороны подошли свои ребята с Дылевой балки. С ними Василий и Алешка — сыновья атамана. Василий зло, сквозь зубы бросил Дашке:

— Свистунов поджидаешь? Пехай, нехай идут! Мы им тут наломаем бока!

Козюлинцы с хамселовскими уже вывернулись из‑за крайней хаты, остановились чуть поодаль. Мишка Рябцев передал бубен одному из дружков, одёрнул ватную бекешку, затянул потуже узкий кавказский пояс и подмигнул Яшке:

— Жиманем!

Яшка заиграл казачка.

В мягких юфтевых сапогах, привстав на носки, Мишка стал дробно перебирать ногами. Потом вдруг взвизгнул и понёсся по кругу. Девчата, подхватив юбки, побежали глядеть на лихого танцора. За ними не спеша двинулись и ребята с Дылевой балки.

Мишка, размахивая правой рукой и придерживая левой шапку, плавно нёсся по кругу, задевая девок. Те с визгом пятились назад, прячась за спины подошедших парней. Мишке нужен был Васька Колесников. И вот наконец ему удалось подлететь к нему и, словно нечаянно, наотмашь полоснуть по лицу.

Василий вышел из круга, подозвал меньшего брата и послал его домой за свинчаткой.

Яшка оборвал мотив, развёл мехи гармони и грянул лезгинку. Все стали в лад ударять в ладони. Дашка Кобелева сбросила с головы на плечи шёлковый платок, разведя руки, растянула его и павой поплыла по кругу. Мишка взвизгнул, понёсся — закружился вокруг неё волчком. А Василий Колесников аж зубами заскрипел от зависти: так танцевать он не умел. Дашка, забыв все на свете, плавно разводила руками, будто в полёте. А Мишка нагонял её, обнимал за талию и кружился вместе с нею.

Плясали и пели допоздна. По ни один из парней, как с той, так и с другой стороны, не предлагал девчатам проводить их домой. Всем было понятно, что без драки в этот вечер не разойтись.

Наконец девушки стали расходиться. Вскоре на месте гулянки, у забора Ковалевых, остались только ребята и Дашка со своей подружкой. С горделивым любопытством она ждала, чем кончится ссора между парнями, отлично понимая, что причиной этой ссоры была она.

А Мишка уже задирался с атаманскими сынками:

— Ну, у кого из вас есть табачишка? Не жадничай, дай закурить!

Мишка лез к Василию и Алешке, хлопал их но карманам шаровар, словно выискивая кисеты с табаком. А на делё, пытался определить, есть ли у них свинчатка.

Васька разозлился и с силой толкнул его в грудь. Гибкий Мишка покачнулся и, изогнувшись, локтем ударил Алешку под ложечку. Алешка вскрикнул от боли и присел, схватившись за живот.

Дылёвские парни заорали и, засучивая рукава, полезли на хамселовских. Те не выдержали натиска, бросились бежать в проулок. Только Мишка с Архипом не побежали, встав плечом к плечу, яростно отражали нападение.

Они медленно отступали в переулок. У Мишки капала кровь из разбитого носа.

— Бей их! Бей, чтоб не лезли к нашим девчатам! орал Василий.

— Бей, хлопцы! За нами магарыч! — вторил Алешка.

И тут из проулка выскочили вернувшиеся хамселовские парни. Началась общая потасовка. Дрались молча. Слышались только глухие удары, кряхтение да беспорядочный топот по подмёрзшей земле…

Дашка, крепко ухватив за руку подружку, смотрела на драку. Глаза её сияли, рот кривился в хищной усмешке.

— Хоть бы Алешку моего не изувечили, — прошептала она. — Пошли поближе, глянем кто кого?

В переулке они сразу натолкнулись на Алешку. Тот сидел на краю канавы, зажимая рот рукой. Дашке показалось, что он плачет. Она фыркнула. Подружка сердито прикрикнула:

— Ну чего ты насмехаешься? Радуешься, что из‑за тебя дерутся? Ведь Алешку Мишка чуть не укокошил. Тебя бы вот так саданули под ложечку, небось сразу бы ноги вытянула!

— Ну и нехай кочеты дерутся! Мне‑то што. — Дашка подбоченилась и расхохоталась. — Мне ни тот ни другой не нужен. А Алешка‑то ещё дитенок! Сидит в канавочке и плачет. Ха–ха–ха!

Ранним утром следующего дня атаманова жена, войдя в комнату спящих сыновей, всплеснула руками и побежала к мужу.

Атаман только что проснулся и с аппетитом зевал, часто крестя рот, чтобы не влетел нечистик.

— Ой, батька! — запричитала жена. — У натиего Васьки‑то вся морда избита.

— Это хорошо! — усмехнулся атаман. — Раз драться полез, значит, скоро женить надо. Значит, девку облюбовал. Казаку синяки да ссадины не в упрёк.

— А у Алешки тоже синяк под глазом…

— Ну и Алешка молодец! Небось за брата Уступился. Я, грешным делом, вчера сам чуть в кулачки не ввязался: кому‑то тоже здорово заехал по уху.

Атаман с удовольствием потянулся и повёл могучими плечами.

А позже, за завтраком, Колесников, его замужняя дочь и зять — всё весело подшучивали над заженихавшимися парнями.

…Совсем другой разговор вышел в семье Рябцевых.

Отец за завтраком хмуро разглядывал разукрашенное синяками лицо Мишки. Потом сердито стукнул деревянной ложкой по краю общей миски.

— Што это у тебя морда, как у кобеля, изодрана?

Сын поглядел на отца невинным взглядом и провёл рукой по лицу:

— Это, батя, в канаву я упал и акациями поцарапался. Вот, видишь, и занозы на руках.

И он послюнявил ладонь, показывая несуществующие колючки.

— Брешешь! Чего бы тебе в канаву валиться? Небось наломали тебе бока! С кем дрался?

— Ну, с атамановыми сынами, — признался Мишка.

— Сукин ты сын! С кем же ты связываешься? Хочешь, штоб твой батька опять в выборные не прошёл?

Мишка взял ложку и стал хлебать борщ.

— Ну, чего молчишь? — кипятился отец.

Мишка бросил есть, встал из‑за стола и набросил на одно плечо бекешу.

— Ты, батя, все о своём чине заботишься! Подумаешь, дело — быть выборным в правлении! Всё равно Атаман с участковым всем сами ворочают. А вы только бородами трясёте, как старые козлы.

— Молчи, паскудник! — взорвался отец. — Вот я тебе Сейчас за козла синяков добавлю!

— Добавляй! — пробурчал Мишка и вышел, хлопнув дверью.

Мать вступилась за сына:

— Чего ты напал на дитё? Может, он из‑за девки с кем подрался. Женить надо, и драться перестанет.

— А старшую‑то в девках, значит, оставлять? Сватов так никтр и не засылает, — вздохнул отец.

Дочь бросила ложку и запричитала сквозь слезы:

— Попрекаете! А кто виноват? У всех девок и юбки, и кофты, и полушалки новые. А я все в одном и том же наряде по всем праздникам.

Она заревела в голос, встала из‑за стола.

Отец тоже выскочил, торопливо надел тулуп и стал искать шапку.

Мать схватила рогач и стукнула им по полу:

— Все тебе не такие! Не житье с тобой, а каторга! У других и хозяйство как хозяйство, и дети обуты и одеты — не стыдно на люди показаться. А у нас хата валится, забор ветер подпирает, девке приданое не заготовлено, парню поклажи негде взять!

Она тоже заголосила. Отец поторопился уйти со двора.

В кухне у Ковалевых на печи лежал Архип, припоминая подробности драки. Эх! Как валились заносчивые казачата от его ударов. Но если дойдёт дело до атамана, могут быть неприятности. Ведь сыновьям атамана больше всех досталось именно от него.

Нюра заглянула на кухню. Хотела спросить, где он был прошедший вечер. Но, увидев синяк на лице Архипа, смекнула, в чём дело. Нюра засмеялась и убежала. Хозяевам Архип пожаловался на то, что ночью поскользнулся в конюшне и упал на ларь с овсом.

— Чую я, хлопец, что ларь тот был о двух ногах! — усмехнулся дед Лексаха. — А коль подрался, то в том ничего худого нет. Драться не станешь — другие забьют До смерти. Такова жизня, парень!

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Прежде чем засылать сватов, Тарас Заводное поехал к архиерею ставропольскому. Отец Агафадор интересовался племенными овцами рамбулье из отары Заводновых. Разрешение на венчание несовершеннолетнего Митьки было получено во вторую поездку, когда Заводнов отвёз в отару преосвященного двух производителей и трёх маток на окоте.

Тарас с гордостью рассказывал дома, как сам архиерей вышел на задний двор полюбоваться овцами.

— Слюнки текли у преосвященного. Ей–бо, не вру! Ну, говорит, раб божий Тарас, и уважил ты меня. Люблю, говорит, божью тварь в образе кротких овечек. А отара у отца Агафадора огромаднейшая — тысчонок этак на пять, а может, и более, и все, говорят, дары во славу божию от верующих. Но овечки те так себе… Помесь! Хочет, слышь, преосвященный теперь завести чистокровную отару.

Через несколько дней, в зимний мясоед, Заводновы заслали сватов. Уже дважды они заезжали к Ковалевым на сговор. Да не одни Заводновы обивали пороги деда Лексахи, по воле которого всё вершилось в доме Ковалевых.

Мать Нюры, Поля, со страхом встречала сватов, моля бога вразумить деда, чтоб выбрал он жениха по сердцу её дочери. Дед не говорил ни да ни нет. А Нюра по–прежнему украдкой встречалась с Архипом. Встревоженного парня горячо уверяла, что дед так любит её, что без согласия с её стороны ни за что не отдаст замуж.

Но получилось не так. Дед был стар и дряхл, собирался умирать. А перед смертью хотел отгулять свадьбу внучки, устроить её замуж в добрую казацкую семью. К тому же деда беспокоили отношения Нюры с батраком. Мало ли что может случиться, сраму не оберёшься!

На святках третий и последний раз заслали Заводновы сватов. Выехали почти в полночь, чтобы никто не переехал дорогу на перекрёстке или не встретилась баба с пустыми вёдрами. Кони шли не спеша.

Сватом ехал крестный Митьки, Василий Иванович Кобелев, а свахой — дальняя родственница, специально вызванная на сей раз с хутора, опытная в этих делах, говорливая баба.

Как только тачанка стала у ворот Ковалевых, дружно забрехали собаки. Постучали в калитку. Первой всполошилась Нюра.

— Маманя, проснись! Кажись, опять тачанка Заводновых...

В доме засветили лампу. Костюшка открыл ворота, впуская тройку вороных.

— Здорово ночевали! — послышался приторно–ласковый голоС свашки. — Гостей принимайте, родименькие! С далёких краёв приехали купцы.

В ответ заспанным голосом отозвался Костюшка:

— Слава богу! Милости просим!

— И что‑то будет… — размышляла Пюра, прильнув, носом к стеклу и стараясь рассмотреть жениха, согнувшегося на облучке.

Кряхтя и откашливаясь, торопился одеться дед Лексаха. Старуха, подавая ему валенки, шёпотом подсказывала, что Заводновых нельзя водить больше за нос.

— А поклажи побольше запроси. Да поторгуйся. Нехай не думают, что девку задарма спихиваем с рук. Сын-то один у родителей, может, и на службу не возьмут, да и люди, слышь, неплохие, доброго казацкого рода. Нюрка у Заводновых будет жить, как у бога за пазухой.

Дед молчал. В душе он не совсем был согласен со своей старухой. Если б не это женихание Нюрки с Архипом, так можно было бы не спешить со свадьбой, поискать жениха под стать ей.

После долгих переговоров деда со сватами в светлицу позвали отца и мать Нюры. Потом послали тачанку за родителями Митьки. Нюра, бледная и дрожащая, прижалась в соседней комнате к трубе и с тревогой прислушивалась к сговору. А там хлопали по рукам, звенели рюмками. Нюра все поняла. В глазах потемнело, и она без чувств свалилась на пол.

Вбежала взволнованная мать. Кое‑как привела дочь п чувство. Больше она не имела права ничем ей помочь.

— Ладно, доченька, не горюй! — утешала мать, прижимая голову Нюры к своей груди. — Не ты первая, не ты последняя. Такая уж наша бабья судьба. Да и Митрий — парень вроде хороший, не буян, не охальник. Стерпится, слюбится!

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Своды — знакомство жениха с невестой и родни с обеих сторон — были назначены на ближайшие дни. Со всех окрестных хуторов и станиц была приглашена близкая и дальняя родня.

В доме Ковалевых праздничного угощения к этому дню готовить не полагалось. На сводах женихова родня должна выставлять угощение. Но дед Лексаха, чтобы подчеркнуть богатство Ковалевых, велел выставить в горнице столы, застлать их новыми настольниками и уставить мисками с едой и бутылками с вином.

Вечером невестина родня заполнила горницу. Невеста пряталась в углу за тесной стайкой подруг. Разговоры вели степенные, неторопливые. Прислушивались, не едут ли жених и его сваты. В окна заглядывали любопытные соседи. На дворе скулили собаки, с утра посаженные на цепь. Но вот собаки залаяли. Ворота отворились. С шумом, с выстрелом ворвались сваты с женихом во двор.

Открылись двери дома, и в светлицу вступили сват-боярин со свашкой. Они остановились у порога, перекрестились на божницу и отдали низкие поклоны.

Потом неторопливо, но споро принялись уносить с накрытых столов закуски и вина, стаскивать хозяйские скатерти и расстилать свои. Из сенцев им передавали привезённые роднёй жениха водку, вино, пироги, калачи, жареную птицу, большие блюда холодца.

Сват–боярин с поклоном усадил в «святой угол», под самую божницу, родителей невесты, деда и бабку, а потом уже «по рангам и достоинству» другую родню. Не торопясь разлил водку по гранёным рюмкам и, кланяясь, стал подносить всем сидящим.

Костюшка важно спросил у свата:

— Скажи причину, дорогой гость, о чём заботишься? По какой надобности потчуешь вином, водкой и всякими яствами?

Сват упёрся кулаками в бока, приосанился и медленно пояснил:

— Приехал богатый купец на корабле из‑за моря. Слыхал он, что у вас есть дорогой товар для продажи.

Чувствовалось, что он был мастером в сватовском деле. Не спешил, держался с достоинством. Но свашка, торопясь показать и свои способности, выскочила вперёд и пропела с поклоном:

— У купца‑то у нашего казна не считана. Золота, серебра сундуки полны! За товар–девицу в долгу не останется.

Лексаха крякнул: вступительная речь сватов ему понравилась. Делалось все по добрым стародавним обычаям.

— Очень рады! Просим милости пожаловать! — прогудел за Костюшку дед Лексаха. — Приглашай, боярин, своего купца со всеми поезжанами в наши хоромы. Только опасаюсь, что хоромы наши будут низки для высоких гостей…

Сват открыл дверь в сени и пригласил родню жениха.

Первыми вошли жених с отцом и матерью. К Митьке бойко подбежала подружка Пюры — Аксютка Матушкина и перевязала ему руку повыше локтя большим шёлковым платком. Не торопясь, с достоинством вошла вся женихова родня и чинно расселась в горнице.

— А можно ли поглядеть купца, кто он, што за важная птица такая? — спросил кто‑то из невестиной родни.

Митьку, робко остановившегося у порога, подтолкнули вперёд.

— А вот наш купец, — провозгласил сват. — Прошу любить и жаловать.

— Ой, хороший купец, хороший! Только вот будто на одну ногу приседает. Не хромой ли он у еэс? — подал голос А^иколка — дядя Нюры.

Митька, нерешительно ступая, прошёлся перед столом. Сват торопливо поставил посредине светлицы табуретку и заставил Митьку подняться на неё.

— Поклонись ниже, — шепнул он Митьке, но тот смущённо кивнул головой и спрыгнул на пол.

— Хорош, хорош! — закричали Нюрины родственники.

— А теперя, — потребовала женихова родня, — надо товар показать.

Девушки расступились, и свашка за руку вывела Нюру на середину горницы. Будущий свёкор, лукаво ухмыляясь, пробасил:

— Ой, что‑то сорно у вас на полу! И видит ли ваша девка? Не косая ли она, не слепая, спаси господи? Страсть не люблю слепых!

Нюра нехотя вернулась в угол, взяла веник и стала мести пол. Женихова родня сыпала ей на пол серебряные и медные монеты. Нюра подбирала их и передавала свату, не смея поднять заплаканные глаза. Сват ласково обнял невесту и отнял веник.

— Ой, бояре–поезжане, товар красный налицо и, видать, без всякого обмана! — провозгласил он. Потом ловко повернул Митьку за плечи и подтолкнул к Нюре. Все подняли рюмки, смотрели на жениха и невесту. Тут жених должен поцеловать невесту в губы. Но он смутился, покраснел. Даже уши его налились горячей кровью, а лоб покрылся мелкими капельками пота. Нюра стояла бледная, с крепко сжатыми губами и высоко поднятой головой.

Дошлый сват, обняв жениха и невесту за плечи, сблизил их лица.

— Чего там, цалуйтесь по закону! Небось в тёмный уголочек не раз сбегались повидаться, а при людях‑то стыдитесь.

Кто‑то из невестиных родичей сострил:

— Жених‑то мямля! Куда ему цаловаться! У его ещё на губах мамкино молоко не высохло!

Митьку это задело. Он рывком притянул к себе Нюру и громко чмокнул в губы. Нюра откинулась назад, зло взглянула на жениха. В светлице раздался смех и возгласы:

— Вот это по–казацки! Из молодых, да, видать, ранний!

Заулыбались и Митькины родители, которые с затаённой тревогой следили за растерявшимся сыном. Девушки–подружки затянули:

Молодец девку исподманивал,

Исподманивал, исподманивал,

Ой, лёли, лёли, подговаривал:

— Ты пойдём, девка,

К нам на линию жить,

Ой, лёли, лёли,

К нам на линию жить,

У нас да на линии,

Что Кубань да река,

Ой, лёли, лёли,

Кубань широка!

Кубань широка, вином протекла,

Медом протекла и Лаба–река,

Он, лёли, лёли,

И Лаба–река.

Свашка подала полотенце, противоположные концы которого вложила в руки невесты и жениха.

Нюра крепко зажала полотенце в кулаке и покусывала губы, чтобы не разрыдаться. И казалось ей: на краешке вышитого полотенца, что сжимает она в своей руке, конец её короткой жизни.

Дед, видимо, почувствовал настроение внучки. Но в глазах его была непоколебимая решимость. Нюра хорошо знала этот взгляд и понимала, что надеяться больше не на что. По её бледным щекам покатились слезы. А подруги выводили:

Девка парню отвечала, отговаривала:

— Молодец, девку не сподманивай,

Он, лёли, лёли,

Не сподманивай…

Архип со двора в окно наблюдал за тем, что происходило в горнице. В груди он ощущал какую‑то непонятную пустоту. А сердце будто кто‑то крепко сжал до боли. Он глядел, не отрываясь, пока Мишка Рябцев не вспугнул его.

Там за морем, морем синим соколицу я любил,

Но проклятый ворон чёрный у меня её отбил, —

пропел Мишка ему в ухо.

— Воронье, а не ворон! — с болью вырвалось у Архипа. — Эх! Пойдем, друг Мишка, у меня там в половне полбутылки спрятано. Завьем горе верёвочкой.

Мишка согласился. Пили по очереди прямо из горлышка, ничем не закусывали. В темноте половня Мишка не видел слез на глазах Архипа. Допив водку, Мишка предложил Архипу:

— Хочешь, устрою так, что жених завтра же откажется от невесты?

— А как?

— А так: пойду возьму мазницу с дёгтем и, пока гости пируют, заляпаю ворота Ковалевым.

— Нет! Поклеп ляжет на меня, — не согласился Архип. — Да и Анюту не надо позорить!

На другой день после сводов старый Лексаха пошёл осматривать своё хозяйство. Зашел под лабаз, оглядел, на своих ли местах развешана сбруя. Заглянул под длинный навес, посмотрел, в порядке ли плуги и бороны. Потряс люшни на бричках, потрогал барки и дышла. Как будто все в порядке. Но дед был не в духе. Увидя Архипа у соломорезки, он нахмурился и двинулся к нему. Архип хорошо видел хозяина, но не поднимал головы и продолжал одной рукой подставлять пучки соломы, другой с хрустом прижимать их острым ножом, сделанным из косы. Мелкая резка с шуршанием сыпалась под ноги.

Дед Лексаха опустился на пень и стал наблюдать за проворными руками Архипа.

«Хорошо работает, ничего не скажешь, — думал старик. — А все одно придётся дать ему от ворот поворот, чтоб до свадьбы чего не вышло! Девка‑то что порох. Да и парень не из робких!»

Дед высморкался, откашлялся и без обиняков спросил у работника:

— Ты как, все ещё ходишь вместе с Нюркой по ночам за сенбм?

Архип, будто не расслышав этих слов, ещё быстрее стал резать солому.

— Молчишь? Значит, попался вор на верёвочку, а отвертеться не умеет.

Слово «вор» хлестнуло Архипа. Он толкнул соломорезку, выпрямился.

— Ты меня в воровстве, Лександр Ваныч, не можешь обвинить! — — звенящим от обиды голосом выкрикнул он. — Такой охулки не потерплю. А если работник не с руки, так рассчитайте.

— Рассчитайте? — в досаде зашипел старик. — Ты будто и в самом деле не кумекаешь, о чём речь. Гляди, парень, девку ославишь — живого со двора не выпущу. А ежели што и было, держи язык за зубами!

Архип со злостью пнул ногой станок, перекинул соломорезку. Тихо, чтобы слышал только один старик, процедил сквозь зубы:

— За своими бабами глядите сами: я их стеречь не нанимался!

Он повернулся и торопливо вышел из‑под навеса.

Дед поднялся. Руки у него заметно дрожали.

— Ишь ты, занозистый какой! — ворчал он. — А уж каким смирным прикидывался! Придется тебя, парень, рассчитать, пока слух не дошёл до Заводновых.

В тот же день перед вечером Архип получил расчёт. На этот раз дед не обидел батрака и щедро дал даже сверх условленного за хорошую работу. Надеялся Лексаха, что Архип, получив заработок, поторопится уехать к себе на родину.

Получив расчёт, Архип более суток провалялся на летней кухне. Лексаху это обеспокоило. Накинув на плечи полушубок, пошёл в кухню. Увидев растянувшегося на примосте Архипа, закричал:

— Лежишь, значится, не торопишься уезжать?

Архип приподнялся на локте.

— А ты что, хозяин, выгонять пришёл? Как бездомную собаку среди зимы на все четыре стороны? Так, што ль?

Дед затоптался на месте.

— Выгонять я тебя не выгоняю, а благоразумный совет даю: поезжай‑ка ты домой, молодец хороший. В Расею свою уезжай с Кубани.

Через полчаса Архип с мешком за плечами прошёл через двор, не попрощавшись с хозяевами и не взглянув на крыльцо, где, прижавшись к косяку двери, до крови кусая губы и захлёбываясь слезами, стояла Нюра.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

И доме Ковалевых началась предсвадебная суета. Для приданого купили сундук, расписанный цветами и яблоками, большое настенное зеркало, кровать и икону божьей матери для благословения. Женщины перетряхивали скатерти, полсти и ложники. Набивали наперники перьями и пухом. Подружки помогали вышивать подвенечную атласную рубаху, которую в девичник должны были передать жениху. Цветным шёлком расшивали Миткалевые рушники для шаферов. Из цветной бумаги делали пышные розы и пионы для поезжан и украшения сбруи лошадей свадебного поезда.

Одна только невеста не участвовала в этой суете. Бойкая и жизнерадостная Нюра стала неузнаваемой. Бледная, заплаканная, она тенью бродила по дому и двору, заходила в сад и долго стояла под памятной яблоней…

А на зорьке, алой, морозной зорьке, над станицей часто разносилась скорбная девичья песня, которую, наверно, певало не одно поколение казачек, оплакивавших свою девичью любовь.

Голос Нюры прерывался слезами, и звучала в нём нестерпимая боль. Выходили соседки послушать, как поёт «пропитуха», выполняя стародавний обычай.

Ты, заря, моя зоренька,

Заря ясная, утренняя,

Ты, молодость моя весёлая,

Краса девичья распрекрасная.

Ты прости, прощай, моя волюшка,

Молодая, беззаботная!

Ухожу я, молода девушка,

Из родимой стороны.

Пропили меня, горькую,

За чужого суженого,

На большую заботушку,

На чужую сторонушку.

В жарко натопленной спальне беспокойно ворочался дед Лексаха. Жалобный плач любимой внучки нагонял и на него тоску. Дергая носом, старик упрямо хмурил брови.

Архипа Нюра уже давно не видела. Через самую близкую подружку Аксютку она передавала ему своё желание встретиться и хотя бы ещё разик поговорить. Но Архип не приходил в условленное место. А Нюра совсем извелась. Родители торопились со свадьбой. Мало ли что может случиться? Сбежит ещё или наложит на себя руки. В станице и такое бывало.

По обычаю невеста «пропитуха» могла выходить из дому только к родственникам, в лавку за покупками, в церковь и то в сопровождении одной–двух, а то и целой толпы подруг. Громко смеяться, петь песни, плясать невесте не полагалось. Она должна пребывать до венчания в печали. Беззаботная жизнь, девичья воля для неё кончались с первой рюмки при сговоре. У казаков старой линии так: если девушке й по Душе жёнйх, И радуется она замужеству, всё равно должна свою радость скрызать и лить горькие слезы.

Все говорили, что Нюрке Ковалевой повезло — её выдавали в небольшую семью, за единственного сына. Сам Тарас Заводнов и его жена Алена слыли людьми смирными, сговорчивыми.

Митька теперь наезжал к Ковалевым каждый день перед вечером на полчасика. «Приручал» к себе невесту. Г1о свадебному обычаю жениха и невесту оставляли вдвоём. Робкий Митька терялся перед Нюрой и неуклюже совал ей в руки кулёк с конфетами или мятными пряниками. Но ласковые слова, которые он готовил к очередной встрече, почему‑то застревали в горле. Невеста тоже молча одаривала жениха обшитыми кружевами носовыми платочками.

Просидев положенное время, Митька откашливался, поправлял голенища узких лакированных сапог и с хрипотой в голосе прощался, не решаясь, как полагалось по обычаям, обнять и поцеловать невесту.

Вообще Митька и сам не знал, нравится ему невеста или нет. Ехал он к ней с робостью, а уезжал с радостью.

Застоявшийся жеребец вихрем выносил Митьку на заснеженную улицу. Парень натягивал уздечку и заставлял плясать под собой скакуна до мыльной пены.

Нюра с ненавистью глядела вслед гарцевавшему на вороном коне жениху.

— У, проклятый, провалиться бы тебе в тартарары! — шептала она ему вслед.

Как‑то в один непогожий день, когда тоска совсем захлестнула Нюру, она упросила Аксютку ещё раз пойти к Архипу.

— Найди его, подружка! Скажи ему, пусть непременно приходит нынче вечером к старому половню, что возле сада. Слово одно сказать ему надо.

Вернулась Аксютка, вздыхая, и передёрнула плечами:

— Молчит как пень… Ни слова от него не добилась.

А Нюра мечтала о том, как встретится с Архипом, как прямо ему скажет: «Без тебя мне жизнь не в жизнь. Давай убежим, обвенчаемся в Изобильном! А после венца никто нас не разлучит. И дед Лексаха простит… Я Же у него одна внучка. Покуражится и простит…»

До сумерек Нюра не находила себе места и всё время ощущала лихорадочную дрожь. Когда стемнело, она закуталась в шаль и сказала матери:

— Маманя, я скоро вернусь. К соседям на минутку забегу!

Перебежав двор, Нюра проскользнула мимо заборов к старому половню. Она прождала Архипа чуть ли не до полуночи и совсем окоченела от холода. В нетерпении ходила взад и вперёд вдоль стены половня. Под ногами хрустели обледеневшие стебли бурьяна, шумел и скрипел старый сад на ветру. Архип так и не пришёл.

Вернулась Нюра домой словно надломленная. Взглянув в её серое лицо, мутные, скорбные глаза, мать встревожилась:

— Ну что ты, доченька? Что ты, родимая моя?

Нюра бросилась к ней, обхватила её шею руками и, задыхаясь, прошептала:

— Не судьба, видно, счастливой мне быть, маманя! Уйти хотела, сбежать! Ан не вышло!

Приближался день свадьбы. Накануне девичника подруги невесты понесли жениху подвенечную рубаху. Дорогой они пели печальную песню:

Ты, река, моя реченька,

Ты, река моя быстрая,

Быстрая, речистая.

Ты, родимая моя матушка,

Отгадай мой вещий сон.

Я нынче сон видела,

Сон видела, да нерадостный:

Будто у нас на подворье

Сидит гусак со гусынею,

Сидят, шипят на меня, молоду.

Это не гусак со гусынею,

Это свёкор со свекровею

Сидят, глядят на подворие,

Хотят забрать в подневолие.

Не пела одна только Нюра. Она шла посередине стайки подружек, опустив голову. Дорога к жениху казалась ей длинной и утомительной. У ворот жениха девушки запели другую — позывную:

Летят утки, летят утки,

Лели–ладо!

Летят утки, сторожа нет,

Душа ль моя!

Сторожа нету и не будет,

Лели–ладо!

Выл наш сторож, ой, Митрошка,

Душа ль моя!

Ушел сторож, ушёл сторож,

Лели–ладо!

Ушел сторож, ой, к Аннушке,

Душа ль моя!

Рубаху и свежий каравай передали свахе, по этому случаю приехавшей в дом Заводновых.

К девичнику с дальних хуторов съехалась невестина родня. Подруги Нюры пришли в последний раз заплести косу невесте.

Плели косу медленно, по очереди, тихо напевая. А невеста негромко плакала, прощаясь с подружками, с волею девической. Подруги украсили длинную косу Нюры пучком разноцветных лент. Одарив каждую подругу лентой, Нюра вместе с ними вышла на крыльцо приглашать на девичник родню, толпившуюся во дворе. Самая голосистая девка громко завела пригласительную:

Ты, заря, моя зоренька,

Ты, заря вечерняя, солнышко

захожее.

Да ты, красная наша Аннушка,

Да ты глянь по народу,

Все ли твои роденушки

Посошлись, посъехалнсь?

Подружки подхватили песню. Утирая слезы, невеста кланялась во все стороны. Бабы плакали, вспоминая свои девичники.

После приглашения гости степенно поднялись на крыльцо, трижды поцеловались с невестой, зашли в дом. В руках у них узлы с калачами и пирогами, бочонки и четверти с вином и водкой.

К обеду следующего дня женихова родня, разряженная в цветы и ленты, на двадцати тачанках промчалась по станице к невестиному подворью. Для большей прыти лошадей перед выездом напоили водкой. Звенели колокольцы и звонки на сбруях, пели и свистали, кричали и притопывали поезжане. У Митьки сердце захолонуло от страха, когда он мчался на передней тачанке между свашкой и крестным отцом. С утра он ничего не ел — перед венцом не полагалось. И то ли от волнения, то ли от голода всё закружилось перед его глазами, заплыло туманом. Сваха, заметив, что он побледнел, охнула, быстро набрала из пузырька в рот «святой воды» и брызнула Митьке в лицо.

— Свят, свят, господь с тобой, Митечка! Да што же это с тобой?

Митька глотнул холодный воздух и перекрестился.

— Что‑то боязно мне, тётушка!

— Дык это все боятся, когда по–молодому женятся.

Крестный обнял Митьку и встряхнул:

— А ну, не вешай носа, парень! Печаль казаку не к лицу!

Митька подставил встречному ветру лицо и стал глядеть в небо, затянутое сизыми тучами. Опомнился у ворот дома невесты, где тачанку ловко осадили сильные руки ковалевской родни.

— Выкуп! Выкуп! — кричали горластые невестины родичи.

Начался торг. Невестина родня требовала поднести вина и водки. За девушку особо — денег. И, только получив выкуп, раскрыла ворота. За поезжанами на обширный двор Ковалевых хлынула толпа. Любопытные забили крыльцо и веранду, облепили окна. За столом родич–подросток, сидя рядом с тёткой невесты, размахивал каталкой — он продавал косу. Получив от женихова дружки золотую пятёрку, довольный парнишка удалился. Лица невесты за белым плотным покрывалом нельзя было разглядеть. Она сняла покрывало только перед благословением и прощанием с родителями.

Захмелевшие казаки выходили на крыльцо, бросали конфеты ребятишкам и от души веселились, глядя на их потасовки.

Потом на крыльцо вывели невесту. Собравшиеся у крыльца соседи и подруги затянули прощальную песню:

Черная галка да чечеточна

На раките сидели,

Ой, лёли, лелешеньки,

На раките сидели.

Хотели галка да чечеточна

Ракиту сломати, лелешеньки,

Ракиту сломати.

Не сломали, не сломали,

Только нахилили.

Ой, лёли, лелешеньки,

Только нахилили.

Ой, батюшка, ой, матушка,

Как нам расставаться?

Ом, лёли лелешеньки.

Как нам расставаться?

Разлучат нас, разлучат нас

Все князья–бояре,

Ой, лёли, лелешеньки,

Все князья–бояре.

Князья–бояре, князья–бояре —

Молодые поезжане.

Молодой поезжанин

Митрий Тарасович,

Ой, лёли, лелешеньки.

Митрий Тарасович.

Он на вороном коне,

На вороном конёчке,

Кованом седельце.

В конце песни Митька несмело подошёл к крыльцу, взял за руку Нюру и с хмурым видом помог ей сесть в тачанку.

Па другую тачанку, следовавшую за женихом, забрались подружки. Ухватившись друг за друга, они притопывали, допевая песню:

Гром гремит,

Земля дрожит,

Подковушки сияют,

Подковушки золотые,

Кони вороные…

Раскрылись ворота, и тачанка за тачанкой со звоном понеслись к церкви.

В церкви было сумрачно и душно. Свечи, толстые и тонкие, роняли восковые слезы. Катились слезы и из покрасневших глаз невесты. На Нюру с опаской поглядывали её близкие и родичи жениха. Они боялись, что невеста не даст положенного согласия на брак. И все облегчённо вздохнули, когда она бледными губами прошептала:

— По доброй воле, батюшка!

Слезы частым дождиком покатились на кружева, пышной оборкой обрамлявшие платье невесты.

Свашка, точно молитву, громко протянула:

— Слава богу! Слава богу! Конешное дело, по доброй воле. Рази теперя неволят!

Священник шёлковым платочком соединил руки молодых и повёл их вокруг аналоя. Певчие подхватили звонкое венчальное славословие. Ничего не видя от слез, Нюра шла почти ощупью, наступала на подол длинного атласного платья. Шаферы с венцами то отставали, то нагоняли венчающихся. Обряд совершился. Можно уезжать. Сват–боярин протиснулся вперёд через толпу и зычно закричал:

— Расступись, бояре, расступись!

А сам зорко посматривал по сторонам, как бы лихой человек не подбросил чего наговорённого под ноги новобрачным.

И снова через всю станицу, гремя бубенцами, помчались тройки. На крыльце дома Заводновых мать и отец жениха благословили молодых иконой, осыпали овсом, хмелем и мелким серебром — для богатства и счастья.

Свадьбу гуляли десять дней. Никто не считал, сколько вёдер водки и виноградного вина было выпито, сколько было съедено птицы, пирогов, калачей и всякой другой снеди.

Среди веселья отец Нюры частенько поглядывал на рябого Митьку, и горькая дума терзала его: «Не пара, не пара Митька моей красавице дочери!»

С горя Константин наливал себе водку и пил, пил… Не пела и не плясала Нюрина мать. Она молча скорбела за дочь, которой суждено век коротать с нелюбимым.

Не нравилось все это Митькиной матери, зорко следившей за сватами. Но умела она не показывать своего огорчения.

«Ничего! — думала. — Все оборкается. Наш Митька хоть лицом и непригож, да душой хорош. Опять же богат… Привыкнет Нюрка к нему и полюбит. Не с лица же воду пить, в самом деле».

Из Ковалевых больше всех веселилась на свадьбе младшая невестка Лексахи — Гарпена. Она беспрестанно тормошила своего мужа Миколку, тянула его плясать, пила водку и вино. Уже на пятый день свадьбы Гашка разбила в плясках новые на пуговках полусапожки. Приподняв подол юбки так, что видны были полосатые шерстяные чулки, перевязанные у колена пёстрыми ленточками, она притоптывала, шлёпала оторванными подошвами и выкрикивала свою любимую песню:

Закурила, замурила, запила разудала голова!

И–и-ах, и–и-ах! Разудала голова!

Все дни свадьбы старый Лексаха терпеливо высидел в красном углу под образами. По старости он мало ел и ещё меньше пил. Его раздражала разнузданность младшей невестки. Не утерпев, Лексаха дёрнул своего свата Тараса за рукав и, недобрым взглядом показывая на Гарпену, прогудел:

— Ты погляди, сват, на нашу кикимору! Сижу вот и думаю: и куда мои глаза глядели, когда я Миколку женил. Ведь ни кожи, ни рожи — одни толстые губы да язык вострый. Ох–ох–ох. — Он вздохнул. — Полусапожки шестирублевые вдребезги разбила, язви её мать!

А сват не слушал его. Он заводил одну и ту же песню и никак не мог кончить её: хрипел, тужился, но выше тянуть голоса не хватало. Тарас дёргал носом и, вытирая пьяные слезы, снова и снова начинал:

Чужи жены хороши, пригожи,

Моя жена, шельма, нездорова.

Нездорова, сидит вечно дома,

Полюбила парня молодого…

Свашка, Митькина тётка, то и дело выскакивала из-за стола: с собою она привезла на свадьбу двух сыновей–близнецов. Все десять дней дети смирно сидели на печи в кухне Заводновых. К ним‑то и выпархивала их озабоченная мать. Приносила от стола куски курятины, сладкого пирога.

Ребята, свесив головы с печи, тоскливо тянули, завидя её:

— Мамка, а мамка! Домой поедем! Надоело на пе-чи–и!

— Подождите ещё немножечко, соколики мои, вот пате! Покушайте, родимые! Завтра поедем домой. Дядя Митюшка нас на салазках на хутор укатит.

В доме, во дворе, даже на улице плясали и пели. Лошади из тачанок не выпрягались: гоняли их по делу и без дела. Веселился каждый по–своему, и никто, кроме родителей, не думал о том, что переживает и чувствует Нюра.

Хмурым сычом сидел около неё Митька. Он знал, что не скоро жена привыкнет к нему, некрасивому. И потому он как‑то сжался весь, ссутулился. Мать Митьки, видя мучения своего чада, уводила его в чулан и уговаривала:

— Ничего, Митюша, это так всегда бывает. Стерпится, слюбится. А жена она ничего будет, видать, тихая да толковая. И–и, дитятко, как ишо жить‑то будете!..

Дед Митькии успокаивал внука:

— Казак ты будешь боевой — весь в своего деда! Ишо как плакать станет, как на службу пойдёшь!

Митька вздыхал. Тихонько от родителей захватывал одеяло, подушку и среди ночи уходил спать в тёплую кладовку.

А в спальне на кровати Нюра, завернувшись в одеяло, плотно прижималась к стенке. Она со страхом ждала чего‑то ужасного. Засыпала к утру тревожным, неспокойным сном и потому за дни свадьбы ещё больше осунулась и побледнела.

Не по себе было постельной свашке и дружке. Не добившись от молодых толку на другое утро после венчания, они долго спорили — вывешивать знак или нет. Наконец махнули рукой. Знак торжественно был вздёрнут на высокий шест. Дружка поднял старое пистонное ружье и выстрелил. Повеселела родня Заводновых — жена Митьки до венца, значит, была непорочной. А те, что в станице болтали про неё да про Архипа, то нехай все теперь заткнут свои глотки!

Нюра и Митька, наблюдая за этой процедурой, невольно переглянулись и впервые улыбнулись друг другу. Митька сжал её руку, и она не вырвала её. Он повёл её в спальню. Покорно Нюра последовала за ним.

На десятый день родня жениха выгоняла загулявшуюся родню невесты. В дом принесли охапки соломы, набили ею печь и зажгли, закрыв предварительно вьюшку в трубе. Из печи повалил дым. Гости заохали, закашлялись, а запевала–сват, размахивая пустой бутылкой, затянул шуточную–прощальную:

Да пора, пора гостям с двора,

Да пора убираться.

Песню подхватила невестина родня:

Уедем мы, уедем мы,

За нами не угнаться.

Рано, рано вам, сватушки,

Рано задаваться!

«Выкуренная» родня с песнями и смехом разъехалась по домам. Затихло в доме Заводновых.

Трудно смирялась Нюра со своею судьбою. Л Митька повеселел — глядел и не мог наглядеться на молодую красавицу жену.

Свекор шутя наказывал:

— Ну, дорогая невестушка Анна Константиновна, порадуй нас старичков внучком–наследничком. Будем, будем ждать!

Все как будто входило в обычную, размеченную казачьими обычаями колею.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

В гот же зимний мясоед ещё одну свадьбу сыграли на Козюлиной балке. Атаман станицы Евсей Иванович Колесников женил своего старшего сына Василия, сосватав у косого Кобелева его дочь Дашку.

Удивила многих эта свадьба. И ребята и девки Козюлиной балки были уверены, что до службы Васька не женится. Старший атаманский сын, вечно занятый по хозяйству, редко появлялся на улице. Девчата за глаза дразнили его «зазнаем» и «стоялым жеребцом». Васька дожил уже до двадцати лет, а ни разу не обнял никакую девку, ни перстень с неё не снял, даже невзначай не вырвал ни у одной платочек из рук. Уж как за ним увивалась Аксютка Матушкина, и без толку. Она на батистовом платочке голубыми и розовыми шёлковыми нитками старательно вышила: «Люблю сердечно, дарю навечно». Будто нечаянно уронила как‑то этот платок Ваське на колени. А атаманский сынок отбросил щелчком платок и проговорил:

— Заблудился твой платок, Аксютка! Нам такое не мелится!

Кругом тогда грохнули от смеха. А обиженная Аксютка всплеснула руками:

— Ох, грех тяжкий! Хотела парню подарить платочек, а он попал в жернова к мирошнику.

После этого Ваську все стали звать Мирошником. Кличка оказалась меткой: Василий действительно ми–рошничал на отцовском ветряке. Атаман не доверял по мол муки батраку.

Евсей Иванович Колесников во второй раз на три года прошёл в атаманы, хоть и не был большим богатеем. Ветряная мельница помогала ему, собирала немало голосов среди казачьей бедноты. Стоял ветряк на кургане у самого шляха, что связывал станицу с хуторами. Везли туда молоть главным образом фуражное зерно — ячмень, овёс. Но бывало, что притащится и фура с пшеницей. Это кто‑нибудь из бедных, из многодетных обычно, чтобы дотянуть до нового урожая, вёз помолоть пшеницу на размол. В таких случаях Василий отмер за помол не брал, говоря:

— Евсей Иванович за помол не приказывал с вас брать. Ешьте на здоровье.

Давно уже старший атаманов сын проклинал свою каторжную работу на ветряке. Здесь, по его выражению, пропадом пропадала молодая жизнь. А уже тогда ему запала в сердце шустрая Дашка Кобелева. Но побыть с ней, поговорить было недосуг. Дашку обхаживал младший брат Василия — Алешка. То на выгоне с ней повстречается, то на лугу за речкой, куда Дашка гоняла гусей. Вечерами на улице, стоя рядком, песни заводили. Василий стал недобро поглядывать на брата.

А после свадьбы Митьки Заводнова как‑то за обедом старший заявил отцу, косо взглянув на Алешку:

— Может, посватаемся за Дашку Кобелеву? А то заберут меня на службу и плакать по мне некому будет.

Это заявление как громом поразило Алешку и страшно удивило родителей. Отец даже ложку до рта не донёс. Потом пригладил свои сивые усы и недоверчиво спросил:

— Неужто и впрямь жениться надумал?

Васька смущённо кивнул головой. Мать от печи подала свой совет:

— А што же, Дашка красивая, да и роду хорошего. Он, косой Кобелев, Василий Васильевич‑то, хитрый казак да богатый. А Дашка вся в мать: покладистая и работящая. Валяй, Василий! Только спервоначалу с ней поговори. Может, противиться станет, так мы другую подберём. В станице девок на выданье хоть пруд пруди. Невесту атаманову сыну нетрудно подобрать!

Алешка обрадовался:

— Да она за Ваську сроду не пойдёт! И, ухмыльнувшись, зло прибавил: — Нужен ты ей, как прошлогодний снег. Мирошник, в женихи лезет!

Мать половником стукнула Алешку по лбу:

— А тебе што? С Дашкой расстаться жалко? Подрастешь, другую девку найдёшь. А Ваське в самом деле пора жениться. Не бобылём же ему на службу снаряжаться.

Отец молчал, поглаживал бороду и с ухмылкой поглядывал то на Василия, то на Алешку. Василий поднялся, пригрозил:

— Я тебе, Алешка, за мирошника хребет наломаю. Ты мне ещё попадёшься! А Дашка надысь мне намёк сама дала, чтоб сватов засылали.

— Брешешь! — взвизгнул Алешка и, бросив ложку, выскочил в сенцы. Дрожа от обиды, он по дробине[6] торопливо забрался на чердак. Там, уткнувшись в груду обмятой конопли, горько заплакал. Плакал долго, навзрыд, жалея Дашку и себя и на чём свет проклиная разлучника — брата.

Кобелевы согласились породниться с атаманом. Свадьба была сыграна не менее шумно, чем у Заводновых.

С первых дней замужества Дашка старалась не встречаться с деверем и прятала от Алешки взгляд. Потом и вовсе затухла в её душе неокрепшая любовь к нему. Загасили её бурные ласки мужа. Постепенно смирился и Алешка — знать, не судьба!

Через полгода проводили Василия служить на самую турецкую границу. Оставил он молодую жену «в казачках». Ушел муле служить… А Дашка расцвела яркой, пышной красою. Свекровь ревниво следила за ней, не пускала на улицу к молодым бабам. А у Дашки и без того почти не было на то времени. Работы у Колесниковых по горло. Куры, утки, огород, четыре дойных коровы, пять свиноматок с кучей поросят. И за всеми усмотреть надо. Всех накормить.

Дашка покорно выполняла наказы свекрови. На то и свекровь, чтобы понукать невесткой! Зато как, бывало, вырвется Дашка к своим родителям погостить, так от Дылевой балки до самой Козюлиной доносится её голос. Мастерица она заводить песни.

В такие вечера бегал Алешка на Дылеву балку, чтобы с гулянки проводить Дашку домой. Крепко возьмутся они за руки и льются над станицей два молодых голоса. Кроме этих песен, роднила их хорошая дружба. Родным братом стал Дашке Алешка.

Мать с отцом после отъезда Василия косо поглядывали на то, как Алешка крутится возле невестки.

Но потом убедились, что Дашка смотрит на Алешку как на брата. И успокоились.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Пошла последняя неделя масленицы. Повеяло весной. На пригорке у церкви, где раньше всего стаял снег, уже совсем сухо. Здесь по–праздничному разряженные девчата и парубки играли в мячи–битку. Тут же вертелись подростки, играя в ярку–баранку и чижа.

В последний день масленицы станичники ходили и ездили друг к дружке на «простины». Просили прощения, мирились перед постом. Обычно мировая запивалась вином или водкой. А завтра — начало великого поста.

После длинной вечерни казаки топтались за церковной оградой, толковали о предстоящей пахоте, договаривались о супрягах, об аренде земли у безлошадных.

Воробьевы, новые хозяева Архипа, заарендовали кусок казённой пустоши на плоскогорье. Хрящеватая, с галечником, никогда не паханная целина хороша была для бахчей и кормовых трав. Архип с Сережкой, сыном хозяина, в первые погожие дни на трёх парах быков выехали пахать эту целину. Степь одевалась в весенний наряд. Пестрели огненные лохмачи, улыбались голубые незабудки, нежно–зелёным ковром ковыля оделись курганы.

Архип, украсив шапку яркими лазоревиками, шёл за плугом, сильно нажимая на поручни. Время от времени он покрикивал на быков:

— Цоб–цобе!

В конце загона, на повороте, он взглянул вдаль на кошары Заводновых. Возле них увидел женщину. На ветру развевалось её платье.

Сердце Архипа оборвалось.

«Она! Тоже на меня глядит. Видно, опознала. Ну что ж, гляди, птаха, вспоминай, как на этом месте в прошлом году маки рвали, любовь затевали!»

К женщине подъехал верховой. Постоял и рысцой поскакал прямо к Архипу. Еще издали Архип опознал Митьку Заводнова и нахмурился. А Митька решил узнать, кто по соседству с кочевьем заарендовал землю и по глупости вспахивает целину, пригодную под пастбище для овец.

Он остановился на краю пахоты, приподнялся на стременах и, козырьком вскинув руку к глазам, крикнул:

— Э–г-гей! Пахари, черт вас побери! Что вы портите степь? Аль другую землю не нашли?

— А нам тут дюже понравилось. Распрекрасная землица под баштан! — отозвался Архип.

— Тю! Сдурели! — кричал Митька. — Да тут все кавуны ваши чабаны и овцы поедят!

— А мы сторожа поставим! — вмешался Сережка.

Сдвинув шапку, Митька поскрёб затылок и подумал, что овец придётся отгонять теперь подальше.

— Гей, пахарь! Участок‑то чей?

— Воробьевых, што тебе повылазило, что ли? — неласково ответил Архип.

Только теперь Митька понял, с кем он разговаривает, и кровь бросилась ему в голову. Дрожащей рукой рванул из‑за пояса хлыст, больно ударил коня и, повернув, поскакал к себе на кошары.

Сережка крикнул ему вдогонку:

— Митро, баранины нажарь, вечером придём есть! А летом кавунами будем угощать. Чего рассерчал?

Митька не оглядывался. У него родилась невесёлая Думка. Скоро ему на действительную службу. Нюра останется «в казачках». Что, если станет встречаться с Архипом?

На кошарах стригли овец. Нюра следила за упаковкой шерсти, отпускала продукты кухарке. Митька решил отправить её домой с подводами шерсти, но потом раздумал. «Проверю», — решил он. Ловко соскочив с коня, он с напускным равнодушием сообщил:

— Слышь, Нюр! А ведь это Архип с Сережкой пашут целину. Вот ловкач Воробей, заарендовал какой кусок под бахчу!

А сам зорко наблюдал за лицом жены. Но ни одной чёрточкой не дрогнуло прекрасное лицо молодой женщины. Нюра равнодушно пожала плечами и отошла к кухарке. Митька торжествовал.

Слова мужа Нюра приняла так спокойно, потому что ещё утром опознала воробьевских круторогих быков и далеко маячившего на борозде высокого Архипа. Она уже успела потихоньку всплакнуть, спрятавшись за скирдами.

Когда заполыхал закат и синим паром подёрнулась остывающая пахота, Архип и Серега распрягли быков, сняли с них налыгачи и пустили пастись. Горкой сложили кизяки под таганом, подожгли их лучинками и стали варить кулеш.

— Слышь, Архип, пошли к Заводновым на кошары, там девки ночуют. Слышь, уже песню заводят. Весело будет.

— Нет, я не пойду, дюже утомился. Иди один. А вообще‑то тебе рано на девчат глядеть, глаза полиняют, — пошутил Архип, наливая в деревянную миску кипящий кулеш.

Обжигаясь, Сережка торопливо повечерял и бегом помчался к кошарам.

Увидев Сережку, Нюра прикусила губу, пошла к половню, Митька, обрадованный тем, что Архип не пришёл, догнал её, крепко обнял за плечи.

— У меня голова чего‑то разболелась, — отстранила его Нюра. — Я пойду полежу, а ты погуляй и посторожи, чтобы сарай не спалили. Может, потом и я ш иду.

Митька выпустил Нюру, глаза его померкли. Он подсел к чабанам. Девки и молодые бабы веселились до полуночи: играли песни, шутили. А Нюра ворочалась на разостланной бурке.

— Какая тоска… — беззвучно шептали её губы. — Хоть бы дитё скорее родить…

На кошарах всё стихло. Митька неслышно, на носках подошёл к бурке, разделся и лёг, робко прижавшись к тёплой спине жены.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Кончался третий год службы Василия Колесникова, когда пришла от него неожиданная весточка. «Дорогие и незабвенные родители, — писал он. — Во первых строках сего письма спешу уведомить все моё дорогое семейство, что я нахожусь жив и здоров, чего и вам желаю от господа бога. А также сообщаю: в отпуск мне не придётся приехать. Останусь я на сверхсрочную службу на один год. Хочу получить повышение по службе — чин урядника. Сейчас мы стоим в лагерях. Было бы близко, вызвал бы к себе свою любимую жену Дарью Васильевну».

Дашка совсем расстроилась. Вот уже два года, как муж на побывку не приходил, а теперь ещё на сверхсрочную остаётся!

— Да что же это такое? Да на какой прах ему чин урядника? — злилась Дашка. — Иль ему этот чин нужнее меня!

И заплакала Дашка: дитя у неё нет. А убьют её Ваську на турецкой границе какие‑нибудь там турки или татары, и останется Дашка без роду–племени. Свои горестные размышления она открыто высказала свекрови. А потом стала проситься у Евсея Ивановича:

— Отпустите меня, батенька, за Кавказ повидаться с Васей! Нет больше моего терпения кукушкой жить.

Подумал, атаман, посоветовался с родителями Дашки и согласился. Поехала Дашка к Василию под Карс.

Не день и не два тряслась Дашка на вагонных полках, перетаскивала при пересадках оклунки и узлы из вагона в вагон.

Мелькала за окнами чужая, странная жизнь, но Дашка не смотрела на неё: думала только о желанной встрече.

Везла она в подарок мужу сдобные калабушки с запечёнными яйцами, вяленую тарань, орешки мучные из пресного и кислого теста. А самое главное — везла своё сердце, истосковавшееся в разлуке.

Намучилась порядком за дорогу, но все же добралась до лагеря под Карсом. У белых палаток остановил её часовой. Попросила его Дашка вызвать мужа.

Василий никак не ожидал её приезда. Когда ему сообщили об этом, он ахнул и выругался.

По случаю приезда жены есаул отпустил Ваську на трое суток. Дашка поселилась в халупке у одной армянки. С первого же мгновения заметила Дашка перемену в муже: неласков, не глядит в глаза… А ночью оттолкнул её от себя и признался:

— Больной я, Дашка. И не один я по этой причине остался сверхсрочником. Лечимся!

Признание мужа заморозило все чувства Дашки. Она не заплакала, не стала попрекать. Она только отодвинулась к стенке.

Так и пролежали они, не сомкнув глаз, до самого рассвета. И не сказали больше ни одного слова друг другу.

Утром Дашка соскользнула с жёсткой постели и поспешно оделась.

— Даша! Ты куда? — шёпотом спросил Василий.

По Дашка ничего не ответила.

Сквозь тонкую стену Василий слышал, как жена прошла в комнату хозяйки и о чём‑то заговорила с нею. Потом голоса стихли.

Василий около часа ждал возвращения жены. И тут его осенила догадка. Вскочил с постели, выбежал из дома. Василий догнал Дарью на станции. Уговаривал, просил остаться погостить.

Но она словно не слышала его. Ничего не мог поделать Василий, так и уехала Дарья.

И снова пели, перестукивались колеса вагона: «Едем-едем! Едем — так–так!» А сердце молодой женщины замирало от горя.

Дома она ничего никому не рассказала. Только стала задумчивая, строгая.

Евсей Иванович как‑то обратился к ней:

— Что мало у мужа побыла, невестушка? Аль плохо принял тебя, аль гость был не в гостинец?

— На сутки только отпустили Васю, батенька. Маневры какие‑то у них начались. Нельзя было больше задерживаться.

— На сутки? — удивился атаман. — Что‑то больно мало, аль поругалась с ним?

Дарья промолчала. Атаман больше не расспрашивал.

А ночью Дарья в одной рубашке вышла из пуньки[7], лёгкой тенью проскользнула через двор к амбару, где спал Алешка. Осторожно приподняла ряднушку, заменявшую одеяло, и горячей рукой обняла Алешку за шею.

— Ты что это надумала? — вскочил Алешка.

— Што надо, то и надумала, — горячо зашептала Дашка. У парня застучало в висках.

— Дашутка, желанная! — только и мог выговорить он.

Уходя, Дашка шепнула:

— Утром за сеном не золовку — меня возьми! Дорогой все расскажу…

Дашка спрыгнула с высокого крыльца, незаметно прокралась в свою летнюю спальню.

Старики заметили перемену в Дашке. Свекор подмигивал жене:

— Наша‑то Дашутка как съездила в Карс, так как будто её подменили. Звоночком звенит в подворье. А поначалу после приезда будто бы дюже тосковала по Ваське.

Но перемену в Алешке родители не заметили. Не придали они никакого значения тому, что на улицу по вечерам он не стал ходить — все хлопотал по домашности. И в то же время стал рядиться, чёботы из конской кожи сменил на лёгкие чувяки, часто причёсывал чуб…

А как едет в поле с невесткой, так обязательно поёт, то один, то вместе с ней:

Ой, из‑под тучки, с‑под ясного солнца.

Ой, из‑под солнца ветер сповивал.

Ой, вышла девка за новы ворота,

Ой, за ворота парня сподмовлять.

Ой, зайди, зайди, удалой молодчик,

Ой, да молодчик, в гостюшки ко мне.

Ой, сядем, сядем, удалой молодчик,

Ой, сядем, сядем, за дубовый стол.

Ой, выпьем, выпьем, удалой молодчик,

Ой, выпьем, выпьем по рюмке винца.

— Ох и ладно спивают, — говорила атаманша, — голосок к голосу, как колосок к колосу!

А Дашка заметно полнела. К новому году ей уж трудно было скрывать свою полноту. Юбки в поясе не сходились, и она стыдливо призналась свекрови:

— Тяжела я, маменька! Уже вот больше половины.

— Ну и что же, — обрадовалась свекровь. — Думаешь, я не заметила? Внучек нам давно нужен. Василий обрадуется, как придёт домой. К тому времени внучек, пожалуй, и сидеть научится.

— Не загадывайте, маменька! — перебила её Дашка, и слезы подёрнули её светлые глаза.

Чем дальше шло время, тем больше тревожилась Дашка. Песни уж не пела, грустная стала. Как‑то свёкор не утерпел и за обедом спросил её:

— Что‑то ты, невестушка, нос повесила? Али плохо себя чувствуешь? Так скажи, чего тут стыдиться, может, болит что? Так нехай Алешка свезёт вас с матерью в Ставрополь к акушерке. Нехай она там оглядит тебя, полечит.

Красная как рак Дашка низко опустила голову.

— Нет, батенька, ничего не болит. Это вам так показалось.

Алешка тоже покраснел и отвёл глаза в сторону. Но чувствовал он себя счастливым. И в то же время думал: чем это все кончится?

Весной четырнадцатого года вернулся домой Василий Колесников. Жена его только что разродилась мальчиком. Старики ликовали: вот, мол, подарочек служивому.

Приехал Василий без предупреждения. Когда вечером по улице протарахтела тачанка и остановилась у ворот атаманова дома, Дашка первая насторожилась:

— Никак к нам хто‑то?

— Ко мне кого‑то шут принес… — недовольно проговорил атаман. — И повечерять как надо не дадут!

Дашка взяла рогач, заглянула в печь. Собаки утихли. Послышался стук щеколды.

— Ишь, прёт! Прямо в хату лезет! — возмущался атаман.

Дверь открылась. На пороге стоял Василий.

Дашка вздрогнула, руки выпустили рогач, перекинулся чугун, и борщ полился, с загнетки на пол.

Первая радостно вскрикнула мать, бросаясь к сыну:

— Деточка моя! Прибыл с чужой, дальней сторонушки!

Широкоплечий, рослый Василий сбросил тяжёлые сумы с плеч, снял шапку, перекрестился на иконы и мрачно произнёс:

— Чтой‑то я не всех вижу. По дороге слух получил, будто прирост в семье есть?

Мать бросилась в спальню и вынесла новорождённого.

— Вот он! Неделька‑то всего прошла, как народился! Собирались весточку тебе подать, а ты и сам, слава богу, явился.

Она приподняла край пелёнки, раскрыла сонное розовое личико.

— Ты погляди на него, погляди! Весь вылитый в тебя, Колесниковой крови.

Хмуро глядя на ребёнка, Василий прикусил губу. Дашка стояла у печи. Голубые глаза её потемнели, уголки губ опустились.

Атаман, выходя из‑за стола, сказал:

— Возьми, казак, в руки — своё, неворованное!

Василий нерешительно принял ребёнка. Дашка ойкнула и закрыла глаза. Занятые внуком, родители не обратили внимания на её вскрик. Но Алешка, сидевший на лавке, весь напрягся, сжал кулаки и побледнел. Василин метнул жёсткий взгляд на брата. По лицу Алешки понял он, чей ребёнок. Тяжело, с задержкой выдохнул Василий распиравший грудь воздух и с дрожью в голосе произнёс:

— Да! Видать по всему, что нашей, Колесниковой крови. — И к удивлению родителей, как будто совсем некстати прибавил: — Будем считать, что сын мой. Как это в народе говорится: чей бы бычок не скакал, а теля наше! Ну, а теперя — здравствуйте!

Василий по очереди стал целовать отца, мать, сестру, брата. Жену словно не замечал. Потом одаривал: отцу— отрез топкого сукна на чекмень, матери — богатую турецкую шаль, сестре — цветастый шёлковый платок, брату — золотистого каракуля шапку. А жене ничего не Дал.

Он подошёл к Дарье и подчёркнуто торжественно вымолвил:

— Тебе, дорогая жёнушка, Дарья Васильевна, я себя привёз! — И, прижав руку к сердцу, добавил: — Сердце горячее привёз и супружескую любовь. Вот я, получай! Жив, здоров и невредим.

Дашка заплакала. Ей больше ничего не оставалось делать, как кинуться в ноги н удариться лбом о сапоги мужа. . .

Василий поднял её и трижды поцеловал в губы.

Родители радовались: по–старинному сыночек поздоровался — по чину и рангу. А жена‑то, ишь, какая! В ножки мужу бухнулась. Оно и лучше. От поклона голова не отвалится, а мужу — почтение!

У Алешки кружилась голова. Уронил он подарок на пол. Кончилось его ворованное счастье! Обошлось пока без укоров и драки: семейные грехи у порядочных казаков должны быть скрыты от соседей.

По случаю возвращения Василия целую неделю гуляла семья атамана и вся её родня. Идя по улице в гости к тестю, Василий обнял Алешку, громко выводил:

Деньги — дело нажитое,

По ним нечего тужить,

А любовь дело другое,

Ею надо дорожить.

За ними, немного поотстав, гордо несла свою красивую голову Дарья. В голубом атласном одеяле у неё на руках лежал сын Колесниковой крови…

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

После ухода на железную дорогу учитель Кутасов редко бывал в станице. Он знал, что станичное начальство подозрительно поглядывает на него, и не хотел напрасно привлекать к себе внимания.

Но в этот день он шёл навестить своего старого дружка–фельдшера, который сообщил о получении новых интересных книг из столицы.

Длинный, худой, в старых сапогах с просторными голенищами, Кутасов шагал через пустырь, заросший бурьяном, мимо огорода Воробьевых.

Из канавы, окружавшей огород, кто‑то кинул ему под ноги ком влажной земли. Кутасов заглянул в канаву. Там трудился Архип. Он очищал канаву от нанесённой дождями грязи.

Кугасов приподнял за козырёк свою видавшую виды форменную фуражку и крикнул:

— Здорово, Архип! Бог в помощь!

— Бог‑то бог, да сам не будь плох. Здорово! — отозвался Архип, поднимая голову. — А, это вы, господин учитель! Я сразу и не признал вас. Подумал, што это Илюха Бочарников со мною здоровается, — усмехнулся батрак.

— Ну нет, даже голосом я не хотел бы походить на этого Илюху. — Учитель присел на корточки. — Трудишься?

— Не потопаешь, не полопаешь!

— Это как сказать, — покачал головой Кутасов. — Я вот знаю другую поговорку: «Кто не трудится — не должен есть!» А у тебя как будто наоборот получается. Ты и топаешь, да не лопаешь, все хозяин съедает. Тебя на объедках держит.

Архип вылез из канавы и присел рядом с Кутасовым.

— Может, оно и так, да не совсем. По–моему, кто много работает, всегда крепко спит, а кто обжирается, тот больше во сне животом мучается, а то и совсем не может заснуть.

— Это смотря кто. Только вот я не знаю, на кого ты намекаешь?

— Да хотя бы на своего хозяина, — подмигнул Архип в сторону двора, где вышагивал Карпуха Воробьев. — Как полночь, так, глядишь, он ползёт куда‑то. И черт его знает какие‑то мешки перевозит по ночам. То хлеб чужой припрёт с сыновьями и в одонья снопы прячут, то из лесу притянут чужие дрова. Так что завидовать богачам, пожалуй, и не надо. Беспокойная у них жизня — жадность их грызёт.

Учитель протянул Архипу железную коробку с папиросами.

— Значит, перекур? — Архип вытащил свой кисет и предложил Кутасову самосада:

— Наше покрепче!

Душистый запах махорки пахнул на Кутасова. Он взял щепоть из кисета, стал крутить цигарку.

— Давно куришь? — спросил он у Архипа.

— Нет, недавно. С тоски задымил.

— Хм! В такие‑то годы, а уж от тоски!

— Тут годы ни при чём. Жизня так сложилась…

— Э нет! Распускать себя нельзя. Настоящий человек не должен падать духом. Возьми таких людей, как… Ну, словом, тех, кто борется за счастье обездоленных… Есть такие люди и в Сибири на каторге, и в тюрьмах. В жутких условиях пребывают, а жизнь у этих людей кипучая… Ты слыхал о таких?

— Краем уха. Может, вы из них будете?

Кутасов ничего не ответил. Они молчали, медленно затягиваясь дымом, думая каждый о своём.

Архипу давно не по душе была жизнь у Воробьевых. Мало того, что работал с зари до зари. Скопидом Карпуха скряжничал в еде. На обед подавался постный борщ-брандохлыст, узвар из сушёных груш–дичек да кисляк из снятого молока. По воскресеньям к этому меню прибавлялись или оладьи, или сваренная в борще старая курица. Карпуха сам делил курицу между членами семьи: себе и сыну Семке, как старшим, отламывал по ноге. Жене доставалась гузка. Невестке и дочери — подкрылки. Серега с жадностью впивался зубами в голову птицы. Детвора с дракой расхватывала потроха. Ободранной «кобылкой» довольствовался батрак.

Между тем перед каждым праздником Карпуха со своей рябой и некрасивой женой, которую на улице звали не иначе как Воробьиха, возил в Ставрополь или Армавир фуры, гружённые кадушками с сыром, кругами масла и курдючного жира, живой и битой птицей и даже печёным хлебом. Карпуха копил деньгу.

С первых же дней своего житья у Воробьевых Архип заметил, что хозяева, несмотря на своё богатство, нечисты на руку. Тащили они к себе во двор всё, что на глаза попадало. В одонках Воробьевых то и дело попадались снопы, связанные шпагатом, хотя сноповязалки в их хозяйстве не было. По ночам отец и сыновья притаскива ли откуда‑то мешки с яблоками, картошкой, арбузами.

Вот из‑за этого и произошёл у Архипа с хозяином резкий разговор. Не захотел батрак помогать в воровстве. А раз так, то, значит, он Карпухе не с руки.

Рассчитался Архип. Ушел работать на чугунку в ремонтную бригаду, где десятником был Кутасов.

Соседи посмеивались над Карпухой. Один из них как-то даже сказал ему:

— Это батрак сбежал от твоего каймака. Закормил ты его дюже. Чуть ноги парень не вытянул.

— Что сами едим, тем и его кормили! — обиделся Карпуха.

Архип снял себе маленькую хатёнку на задворках у одного из козюлинских казаков. Яшка–гармонист, на все руки мастер, пришёл переложить ему печку.

— Ой, и отгрохаю же я тебе печку! Новую. Заместо лежанки примост сделаю. Пустишь ночевать, как загуляюсь?

— Вместе гулять‑то будем — вместе и спать, чего там! — согласился Архип.

— Надо тебе, Архип, жену. У нас в Хамселовке есть прямо‑таки раскрасавицы. Хоть сейчас женись.

— Ну что же, я непрочь, только сначала у тебя, Яшка, погуляем на свадьбе, потом ты у меня.

— Ишь ты какой хитрый! — скалил белые зубы Яшка. — Мне фершал обещал ногу выправить. Значит, до службы жениться не буду. Зачем жену оставлять солдаткой? Избалуется тут с вашим братом холостяком!

— Ну, тогда вместе женимся… Говорят, война скоро будет. Забреют нам лоб, а там с пулей и обвенчают…

— Нет, Архип, умирать не хочу. К тому же негож я для войны, хромаю. И в таком разе к фершалу не пойду. Я, брат, у казаков лишние десятинки земли отнимать собираюсь. Вот о чём думаю. Если согласен, беру в компанию, идёт?

— Что и спрашивать, согласен‑то согласен… Интересы‑то у нас одни, только на лишние десятинки у казаков рассчитывать нет смысла. Вот у нас на Орловщине, ты поглядел бы, какие помещичьи усадьбы. Да в одной ли Орловщине? По всей России! Мне вот в ремонтной бригаде рассказывали, что самый большой у нас помещик — это сам царь Николай.

— Эх, высоко хватаешь, Архип Алексеевич! Царь…

Царь есть царь. И Россией он по закону владеет! Самодержавен он!

— А то как же! Ты, Яшка, большой политикан, видать! Я тебе советую бросить печи класть да шею потереть в рабочих. Иди к нам на чугунку. Там тебе мозги прояснят. Есть среди мастеровых умные люди. Говорят: «Мы всё равно вышибем с трона Николашку. Как возьмёмся всем скопом, понатужимся, объединимся все и добьёмся своего!» С народом нашим горы можно свернуть, не то что Николашку!

Яшка поднял глаза и с удивлением проговорил:

— А ты осмелел, Архип, как на чугунку пошёл!

Вскоре к Архипу с Орловщины приехала мать. Она поселилась вместе с сыном. Тесная хатёнка как‑то сразу повеселела, стала уютной. Теперь к Архипу частенько заходили новые друзья. Собирались будто поиграть в карты. А на самом деле читали тайные книжки, которые Архип приносил от Кутасова.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

У холодного родника под косогором остановились два человека: Трофим Овчаров — станичный плотник и Яшка–гармонист. Припав лицом к воде и упираясь руками о землю, они пили прямо из родника. Первым от воды оторвался Трофим Овчаров. Он приподнялся и, глядя на Яшку, рассмеялся:

— Ты, Яков, тянешь воду, как тот желтобрюх лягушку!

Яшка, дурачась, забулькал и начал пускать пузыри, потом приподнялся и, вытирая губы рубахой, проговорил:

— Глякось через луг, дядя Трош, узнаешь, чья хата маячит?

Было уже совсем темно. В подслеповатом оконце Архиповой хаты мигало красноватое пламя каганца.

На мгновение огонёк будто угас. Но это было не так. Просто его заслонила чья‑то широкая спина. Окно снова засветилось.

Трофим стал гадать.

— Али кто вышел из хаты и постоял у окна? Али кто в окно подглядывает?

— Может, и так, — озабоченно ответил Яшка. И добавил: — Что‑то наш гость опаздывает.

Он чиркнул спичкой. Внизу на дороге тоже сверкнул огонёк. Яшка обрадованно окликнул:

— Вот он, лёгок на помине!.. Свои, свои! Не сумлевайся!

К роднику подошёл высокий человек в поддёвке.

— Здорово, господин учитель! — проговорил Яшка.

— Был учитель, да весь вышел! — засмеялся Кутасов. — Не учитель я теперь, а пролетарий…

Когда они подошли к кладке через речку, окошко вновь заслонила чья‑то тень. Яшка потянул за поддёвку Кутасова. Все трое присели за иссохшими будяками.

— Не иначе как кто‑то подглядывает! Я тихонько перелезу по кладке, разведаю, кого там черти носят! — Яшка быстро переполз кладку и скрылся в бурьянах у плетня. Он разглядел: Илюха Бочарников припал к окну, смотрит, что происходит в хате. Давно заприметил он, что у Архипа собираются люди. Не иначе как «политическая гарнизация».

Илюха видел, как, забравшись с ногами на примост у печки, какой‑то незнакомый ему человек играет на гитаре.

На печи мать Архипа. Лежит, глядит…

Прислонясь спиной к притолоке, стоит Архип, слушает гитару.

Незнакомец вдруг увидел Илюху. Он ударил по струнам и скороговоркой протарахтел:

— Эй, пляши, пляши! Кто‑то в окно поглядывает… — — И задул каганец.

А Архип рванул дверь хаты, выскочил в темноту.

Илюха метнулся от окна, перескочил через плетень и, зацепившись за подставленную Яшкой ногу, покатился по сухим, колючим будякам в воду.

Выбравшись из болота, Илюха кое‑как дошкандыбал до своей хаты. Лицо у него распухло и покраснело от ссадин. Целую неделю он не выходил на улицу. И все это время придумывал, как отомстить.

А друзья Архипа в его хатёнке уже не собирались. Свои тайные собрания они перенесли на Лысую гору, в старый карьер, откуда брали камень.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

В 1914 году, ещё с весны, прошёл по станице слух о надвигающейся войне. Говорили, что царь Николай не поделил что‑то с немецким усачом — Вильгельмом. А на Кавказе, на турецкой границе, участились нападения на русских.

Вернувшийся оттуда Василий Колесников говорил, что турки шпионов засылают на нашу сторону. Сколько их переловили, а они все лезут. Армяне–христиане, живущие возле Карса и Ардагана, говорили, что турки хотят захватить эти земли.

Казаки чесали затылки: опять, значит, турок наседает! Нехай попробует! Не впервой!

И как раз в это время в станице случилось происшествие, всех взволновавшее.. Уже несколько лет жили в Ново–Троицкой пять дагестанцев. Они держали небольшую мастерскую. Шили шапки, бурки, черкески. В мастерской всегда курился очаг с небольшими мехами. Тут отливали серебряные с чернью наборы для поясов и газыри для черкесок. Среди дагестанцев был мальчонка— красавец писаный — румяный, черноглазый, с длинными ресницами. Этого мальчика дагестанцы любили и баловали, но часто, как заметили соседи, они посылали его куда‑то поездом. Удивлялись люди: такого маленького посылают одного! Сметливый, видно, азиат! Бывало, что к ним в станицу приезжали откуда‑то горцы. Привозили тонкие шерстяные ткани для башлыков, каракулевые шкурки для шапок. А что увозили они в своих сумах и небольших деревянных ящичках — о том никто не знал.

Участковый начальник Марченко с некоторых пор стал любопытствовать: куда и что увозят горцы из станицы? Как‑то он вызвал к себе Илюху Бочарникова, который любил совать свой нос во все дела и мечтал о должности казначея.

— Здравия желаю! — вытянулся Илюха перед участковым начальником, преданными глазами глядя на него.

— Здорово, казак! — ответил участковый. И усмехнулся: — Ну как, брат, зажила уже морда после того, как ты носом будяки корчевал?

Лицо Илюхи передёрнулось. Он закусил тонкие губы.

— Напрасно смеётесь, ваше благородие! Чует моя душа, что этот самый хамсел — крамольник.

— Ну, это ещё доказать требуется. Какой же он крамольник, ежели, как ты сам говоришь, гитару слушал. Пускай себе тренькают. Вреда от этого нет. А ведь я хочу тебе поручить другое дело. Выполнишь — в обиде не останешься. Последи‑ка ты за этими кумыками… Знаешь, о ком я говорю?

— Енто, которые папахи шьют да газыри отливают?

— Вот–вот! Посмотреть требуется, что это они из станицы отправляют!

Бочарников прищурил глаза.

— Это насчёт ящичков‑то? Станица вся говорит…

— Говорят‑то говорят, а знать‑то никто ничего не знает. А у тебя шох хороший. Надеюсь, не промажешь.

— Будет сполнено!

С тех пор Илья Бочарников повадился ходить в мастерскую дагестанцев. Вроде от нечего делать то поможет раздувать огонь, то учится накладывать чернь на серебро. Приметил он, что два дагестанца днём отсыпаются. Значит, по ночам работают, смекнул Илюха, Как‑то утром, придя необычно рано в мастерскую, Илюха увидел на земляном полу два обронённых винтовочных патрона. Раздувая мехи, Илюха носком сапога придвинул патроны к себе. Незаметно завладел находкой. Вечером атаман и участковый начальник рассматривали патроны. Установили, что старые стреляные гильзы обжаты и перезаряжены.

После этого Илья Бочарников несколько ночей просидел в бурьянах за хатой дагестанцев. И сидел не напрасно: увидел, как чужаки подрядили извозчика до станции, погрузили на линейку хурджины и уехали.

Участковый начальник прижал извозчика и установил, что дагестанцы ездят на станцию каждую пятницу и Щедро расплачиваются за эти поездки.

Егорлык был только полустанком, но всегда бурлил народом. Вокруг маленького вокзала из красного кирпича толпились амбары и лабазы хлебных торговцев.

Пассажирский поезд проходил через Егорлык на Рассвете. Еще было темно, когда на станцию прискакало несколько казаков. Они спешились, отвели коней за хлебные лабазы, привязали к акациям. Потом появились атаман и участковый начальник. Они укрылись в помещении.

Скоро из Ново–Троицкой пришла линейка. На ней два горца и четыре деревянных ящика. Не успели лошади остановиться, как казаки окружили линейку. Убежать горцы уже не могли. Казаки заломили им руки назад. Связали. Подоспели и атаман с участковым начальником.

Пленники молчали. Только злобный огонёк в их глазах да смертельная бледность лиц выдавали волнение и страх.

Марченко кинжалом поддел крышку одного ящика, разорвал полотно. Все увидели аккуратно сложенные обоймы с патронами.

Горцев усадили на ящики. Два дюжих казака примостились на крылья линейки, крепко уцепившись за пояса пленников. Остальные. — на лошадях, вокруг линейки. Пойманных повезли обратно в станицу.

Случилось так, что слух о поимке турецких шпионов разнёсся по станице ещё до возвращения казаков с арестованными. И потому к шляху прибежал и стар и мал. — Некоторые с вилами в руках, кольями, дедовскими шашками.

Ощерив щербатый рот, с огромным дрючком на улицу выскочил и Илюха Бочарников.

— Вот такие войну и затевают, азиаты проклятые! Выпустить им кишки, чего там допрашивать! — загорланил он, как только линейка с арестованными стала приближаться к станичной окраине.

Конвойные тесно окружили линейку и обнажили шашки.

В арестантской станичного правления уже лежали на полу дагестанцы, оставшиеся в станице. Завывая от боли, бился, стараясь развязать туго стянутые руки, их черноглазый мальчонка. Щелкнул замок, заскрипела дверь на ржавых петлях. В арестантскую бросили и привезённых горцев.

Шум у правления нарастал. Казаки окружили правление плотным кольцом. В толпе были выборные старики. Они требовали собрать круг. Атаман и участковый начальник вышли на середину круга и стали успокаивать стариков, доказывали, что виновников надо отправить в Армавир, где их допросят и будут судить.

— Знаем, как их там допросят! — кричали из толпы — Подержат, получат взятку и гайда на все четыре стороны!

— Чего там допрашивать, самосудом допросим!

Старики подались вперёд. Разъяренные казаки хлынули за ними к арестантской. Дверь с петель была сорвана. Арестованных схватили, потащили в круг. Толпа бесновалась долго. Горцев били до тех пор, пока от них не осталось страшное кровавое месиво.

А в это время в арестантской, сжавшись в комочек, оцепенев от страха, сидел мальчонка. О нём вспомнили только ночью, когда удовлетворённая жаждой мести толпа покинула площадь. К атаману подошёл Илюха Бочарников.

— Ты вот что: отдай мне дитё дагестанское, Евсей Иванович! Выкрестом сделаю его, может, господь грехи сбавит.

— Возьми! — атаман кивнул головой. — А завтра пораньше договоримся с попом и окрестим, а то убыот и его. Мальчишка‑то ни при чём.

Так хитрый Илюха завладел мастером, умеющим и паять, и лудить медную посуду. И стал он после того поговаривать, что откроет мастерскую…

Из Армавира, от начальника Лабинского отдела, приехала в станицу следственная комиссия. Искали зачинщиков расправы, но не добились никакого толку. Составили акт с показаниями свидетелей о том, что горцы пытались бежать и первыми бросились на казаков с обнажёнными кинжалами, за что поплатились жизнью.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Летом станица просыпалась ещё до рассвета. Едва Умолкали первые петухи, как начинали мычать на базах коровы, зовя хозяек. I де‑то играл рожок пастуха. Хлопали калитки, скрипели телеги.

Рябцевы выпросили у Рыженковых пару быков и спозаранку выехали на двух мажарах за сеном на дальние участки.

Еще по–настоящему не проснувшись, протирала сонные глаза старшая сестра Мишки Рябцева Ганка, потом она забралась на мажару и прикорнула на хрустящей охапке свежего сена. Мишка привязал её быков к задку своей мажары и выехал со двора.

Глубокую балку — половину пути к сенокосам — переезжали, когда солнце огромным красным шаром уже выкатилось из‑за горизонта. Высоко взвились в небо жаворонки и зазвенели серебряными колокольчиками. Беспорядочно взмахивая лохматыми рыжими крыльями, со стога на стог, подальше от дороги, перелетел степной орёл. Мажары скрипели и повизгивали несмазанными деревянными колёсами, подскакивали дробины, гремело подвешенное к задку жестяное ведро. Быки нет–нет да и сворачивали в сторону, пытаясь дотянуться до жёлтых цветов донника.

— Цоб–цобе!.. Куда вас тянет нечистая сила! Цоб-. цобе! — покрикивал Мишка, сидя на перемычке передней мажары.

Быки понимали, чего хотел от них человек, и неторопливо сворачивали на торную дорогу.

Миновали широкую балку. Вдали замаячил укрытый зеленью садов хутор. А вокруг — степь. Ровная, широкая, необъятная, никогда не паханная степь.

Солнце стало припекать голову и спину Ганки. От тряски и неспокойного сна у неё разболелась голова. Она поднялась, роговым гребешком почесала в кудрявых волосах и крикнула:

— Эй, братка! Давай завтракать!

Мишка обернулся:

— Ну што же, давай поедим! Это дело я одобряю! Он развязал торбу, достал хлеб, сало, пирожки с творогом. Старый круторогий бык засопел, видно, почуяв, что хозяева готовятся к завтраку, и неожиданно круто повернул, потащив за собою своего ленивого напарника пощипать зелёной травы.

— Стой! Едят тя мухи с комарами! — соскакивая, закричал Мишка, ловко схватив быка за рога.

Животные шумно вздохнули. Мишка засмеялся:

— Ну, раз свернули, отдыхайте, рогатые. — Он снял ярма и отогнал быков в траву.

Ганка, опершись спиной на дробину, ела, задумчиво оглядывая степь. Сюда она приехала впервые. До того сенокосы Рябцевы получали в другой стороне от станицы.

— Погляди, Мишка, море впереди качается!

— То не море! То Птичье озеро от жары играет. Вон гляди, гляди! Белые курганчики поплыли, а вот вытянулись, опять растаяли. Это соль собирают на озере, а в воздухе как в зеркале все отражается. Одним словом, мираж.

— А воды много в озере? Купаться будем?

— Воды много, да для купания непригодная: как искупаешься — в солёную воблу превратишься. Говорят же тебе — соль там сгребают. За лето вода выпарилась, и соль оседает.

— Ну, поехали, а то не успеем к вечеру домой вернуться.

Мишка торопливо приподнял ярмо, сестра подогнала быков поближе, умные животные привычно вытянули шеи. И снова заскрипели мажары по степи, слегка подпрыгивая на кучах свежих кротовин.

— Ну, вот и наши стожки! Видишь какие! Маленькие, лёгкие. На этой делянке немного сена накосишь, одни солонцы.

Сестра встала на мажаре и, держась за дробину^ козырьком прикрыла глаза от слепящего солнца.

— А вот там, подальше, гляди, Мишка, какие‑то стога. Чьи же это?

— Это Ковалевых. Им завсегда лучшие сенокосы достаются. Небось землемер не одну четвертуху водки за то выпивает. Костюха хоть кого обработает.

Девушку мало трогали хозяйские сетования брата. Увидев яркие маки, она бросилась их собирать, лакомилась стебельками баранчиков и сочным горьковатым молочаем, пока брат не подозвал её.

Неторопливо навили возы пахнущим шалфеем и полынью сеном, крепко затянули верёвками, придавив посредине длинными рубелями[8]. Девушка села на передний воз. «Цоб!» — звучно вскрикнула она. Быки выгнули хребты, и воз, скрипя и колыхаясь, въехал на дорогу. Следом, ведя быков за налыгачи, пошёл Мишка.

Ганка, думая о чём‑то своём, девчачьем, голосисто выводила:

Милашка пришла, цветы принесла,

Цветы алые, в саду рванные…

Быки медленно переставляли ноги, время от времени вздрагивая кожей и отмахиваясь хвостами от надоедавших мух. Почуяв, что за ними никто не следует, быки круто свернули в сторону, к траве.

— Цобе! Цобе! — пронзительно вскрикнула Ганка, оборвав песню.

Но старый, своенравный однорогий бык рванул ярмо и почти бегом потащил за собой напарника. Подвернулась люшня, воз заскрипел, пошатнулся и стал медленно валиться на бок.

Видя, что ей не удержать падающего воза, Ганка кубарем скатилась с него. Почуяв неладное, быки остановились, а туго увязанный воз медленно перекинулся на обочину дороги. От досады Ганка всплеснула руками, плюхнулась в густой придорожный бурьян и заплакала.

Быки понуро стояли и виновато вздыхали. Сзади послышался скрип второй мажары.

Мишка тревожно искал глазами сестру, испугавшись, что её могло придавить возом, но, увидев её в бурьянах, стал упрекать:

— И куда ты гляделки свои задевала? Чего ревёшь теперь? Поднимайся! — Он потянул её за кофту.

Ганка поднялась злая, красная, вся в репьях. Мишка рассмеялся. Когда мажара была освобождена от сена и поставлена на место, Мишка приложил правую руку к щеке и по–бабьи визгливо пропел:

А поутру она проснулась,

Кругом помятая трава…

Сестра, смеясь, полезла на мажару принимать сено, которое Мишка стал ловко подавать навильниками. Стожок быстро был подобран и увязан.

И снова, как две большие черепахи, поползли по степи мажары. Тихо и жарко. Ни одна былинка не шелохнётся, разве только качнёт её толстобрюхий богомол, ловко хватая зазевавшихся мошек.

Впереди, на косогоре, увидели всадника. Он быстро приближался. И казалось, не конь скачет по степи, а катится серый шар по зелёному полю.

— Калмык за сухарями катит! — крикнул Мишка.

— Вижу! Сухарь–мухарь просить будет!

Молодой, лет семнадцати калмык, чёрный от загара, в малахае, сидел боком на степном маленьком скакуне. Еще издали он улыбался, показывая белые как снег зубы. Он подскакал к возу Ганки и закружился вокруг него, пытаясь остановить быков.

— Эй, эй, девка! Дашка–Машка, сухарь–мухарь даёшь? Сухарь–мухарь! Эй! — калмык кричал и босыми пятками бил в бока своего коня.

Быки остановились. Ганка подняла кнут и завертела им над своей головой:

— А этого не хочешь!

Калмык рассмеялся. Он прижал руку к сердцу и весело крикнул:

— Зачем бить? Женить, сватать буду Машку!

— Ишь ты, жених какой нашёлся! А ну, проваливай, а то огрею кнутом!

В это время Мишка достал засаленную торбу и, выбрав из неё кусок присохшего калача, подозвал к себе калмыка:

— Эгей! Кунак, на сухарь–мухарь!

Калмык на ходу ухватился за верёвку рубеля, весело взвизгнул и быстро, как кошка, вскарабкался к Мишке. Блестя раскосыми глазами, он стал уплетать хлеб, съел, облизнулся, искоса поглядел на торбу.

— Што, ещё сухарь–мухарь? — Мишка запустил руку в торбу и долго шарил в ней. Калмык с нетерпением ждал. Мишка вытащил руку и поднёс к глазам калмыка кусок свиного сала.

— Уй! — взвизгнул тот и, отплёвываясь, скатился с воза прямо на спину своему скакуну, вихрем умчался за косогор.

Ганка опять привстала на возу и далеко, в стороне от солёных озёр, увидела кочевье калмыков.

Мишка подогнал свой воз поближе и стал подтрунивать над сестрой:

— Слышь? Теперича тебя придётся в амбаре на ночь закрывать. Ненароком сбежишь к своему ухажёру–калмыку. Они русских без калыма берут.

— А ну тебя! Женись сам на калмычке–выкрестке.

Калым богатый получишь. Махан каждый день жрать будешь, а я тебе сухарей–мухарей привозить буду.

— Такое скажешь! Калым жених платит за девушку. Калмыки своих маленьких дочерей за баранов продают старикам в жены.

— Ну вот и хорошо! Надоест тебе калмычка, ты и продашь её за табун лошадей. А потом айда домой! Вот и разбогатеем мы тогда, братушка! Ха–ха–ха!

С обочины дороги взлетели испуганные хохлатые удоды. Они перелетели чуть дальше и закричали: «Худа–худа–тут! Худа–худа–тут!»

Сквозь ароматы степей потянуло горьковатым кизячьим дымом. Потом из‑за косогора показались позолоченные маковки станичных церквей, а затем и белые стены хат, окружённые тёмной зеленью. И тут до них долетели тревожные, частые удары колоколов.

— Што это?

— Сполох?

Мишка и Ганка встали на возах, вытянули шеи, с тревогой всматриваясь вперёд. Но ни дыма, ни огня не было видно.

У околицы первая же встречная казачка крикнула им:

— Война! Война с немцами!

От станичного правления по главному шляху скакал горнист. Он остановился на перекрёстке и заиграл тревогу. Огнем полыхает красный кумачовый флажок на горне — значит, и вправду война!

Брат и сестра въехали на свой двор, торо’пливо сняли ярма с быков и побежали обратно на улицу.

В хатах и во дворах голосили бабы. Призывники и запасные казаки, оседлав коней, а то и без седла «внахлюпку» уже скакали к правлению.

На станичной сходке атаман и участковый начальник объявили о мобилизации, призывали казаков бороться за веру, царя и отечество. Старики до хрипоты выкрикивали:

— Шапками закидаем германцев! А ежели турок полезет, и турка утопим! Нам не впервой!

Но не все были так уверенно настроены: не у каждого ведь была справа, не у каждого был конь, годный для трудной военной службы.

В тот же день на станцию потянулись унылые толпы иногородних, направляющихся в свои губернии на призыв. Уезжал и Архип.

Грустный, расстроенный прощанием с матерыо и друзьями, закинув за плечи тощую торбу, шагал он напрямик, огородами, к выгону.

И вдруг в нескольких шагах от него из‑за низкорослых густых вишняков вышла Нюра.

— Ой, господи! — выдохнула она, увидев Архипа.

И, словно лишившись сил, медленно села на сухую землю, среди картофельной ботвы.

Архип подошёл к ней, сел рядом.

— Бог дал, свиделись перед отъездом, — тихо проговорил он.

У Нюры наполнились слезами глаза. Она судорожно глотнула воздух не в силах заговорить. Вот–вот сорвутся и покатятся бабьи слезы и не дадут как следует разглядеть худое и милое лицо Архипа. Наконец с хрипотой в голосе она сказала:

— Не думал ты обо мне! А у меня думка из головы не выходила! — И не в силах продолжать дальше, она до крови закусила губу, её плечи затряслись от сдерживаемых рыданий. — Эх ты!

Архип оглянулся — кругом никого. Он наклонился, бережно приподнял голову Нюры и широким рукавом своей вылинявшей ситцевой рубахи вытер ей глаза.

— Ну, полно, перестань! Бог даст, ещё свидимся! Война, она, может, и к другому концу приведёт. Вон после японской войны… Может, и теперь царь уступчивее станет… Как знать… А может, и другое случится, — загадочно проговорил Архип.

— А что может случиться? Да скажи ты ради бога!

— А то, что свободу народ затребует, равноправие— вот что! Землю отберут у богатых, и тогда я уже не батрак буду! Вернусь на Кубань за тобой. — Он протянул руку, обхватил её плечи, продолжал: — А тогда уйдёшь от своего мужа?

— Да я хоть сейчас с тобой пойду! — горячо прошептала Нюра. — Я и перед венцом хотела бежать с тобой, Да ты ведь не пришел…

Нюра почувствовала, как вздрогнуло и напряглось могучее тело Архипа.

— А я тогда не поверил твоему зову! — признался он. — Думал — прощаться кличешь… А у меня и без того словно в кандалах было сердце.

Архип крепко поцеловал Нюру.

Потом решительно поднялся с земли.

— Ну, так что ж? Будешь ждать аль нет?

— Буду…

Точно заворожённая, смотрела Нюра вслед Архипу и не переставала шептать:

— Буду, буду ждать!

— Кого это ты будешь ждать? — Перед ней стояла Гарпена и ехидно улыбалась. — Проводила дружка?

И немало удивилась Гарпена, когда в ответ ей Нюра улыбнулась и сказала:

— Проводила и буду ждать…

— Тю, сбесилась! А вот я ни в жисть ни на кого не позарюсь, не токмо што пойти противу закона.

Гарпена самодовольно оправила оборки сарпиновой блузки, туго стянувшей её полные груди, взяла тяпку и начала окучивать картофельную ботву, все ещё ворча себе что‑то под нос.

А Нюра, все так же улыбаясь, ушла в дом. Тут она спохватилась. Обещание ведь сгоряча дала. Ребеночек будет у неё — Митькин. На войну ушёл Архип, а не на службу… Вернется ли? Она задумалась. И тут же все её тревоги отступили перед новым, никогда ранее не испытанным чувством материнства. У неё будет ребёнок!

Нюра приложила тёплую ладонь к животу и замерла, к чему‑то прислушиваясь. Ее чуть–чуть тошнило, и она почувствовала лёгкий озноб во всём теле. В таком состоянии застал её Митька. Он с тревогой взглянул на жену.

— Тошнит, — невесело сообщила она.

Митька расплылся в улыбке:

— Так то же от детёночка: есть просит. Пойдем скорее, мы же ещё не обедали.

Сидя за столом, Нюра всё время ощущала тёплый, взволнованный взгляд мужа. Ей было и радостно и совестно…

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

В первые месяцы воины в станицах на Старой линии шли разговоры о том, что война с немцами долго не протянется. Никто ещё не получил известий о гибели сыновей, мужей или отцов.

На сходе при объявлении мобилизации лошадей атаман обнадёживал:

— Коней надо подбросить в кубанские полки. Гляди, к осени, бог даст, с победой казаки–герои явятся домой. На свежих конях быстрей побьём немца!

— А турки как? — беспокоились старики. — Турок не подгадит? Молва идёт, что к турецкой границе наши полки подтягивают.

— Куда им, голопятым!

Но «голопятая» Турция все же вступила в войну. На Кубами началась дополнительная мобилизация. И снова на сходе подвыпившие казаки кричали: «Утопим турок в Араксе!»

Подошел черёд и Митьке идти на службу. Заводновы купили ему у калмыков совсем дикого коня. Степная тонконогая лошадёнка, выросшая в вольном табуне, храпела, била копытами, взвивалась па дыбы и не желала подпускать к себе новых хозяев. Назвал Митька коня Ветерком. С трудом приучал дикаря стоять в конюшие у ясель.

— Дядя Петро, — говорил он батраку, — — ты лучше к Ветерку не подходи. Я сам приучу его!

А у Петра руки чесались. Хотелось ему схватить коня за узду и осадить на задние ноги: пусть почует силу человеческую!

— Ты, Митро, смелее к нему подходи! — — советовал он. — Самое главное, чтобы конь в тебе хозяина почувствовал. Больше ласки. Конь на службе казаку — верный товарищ.

Митька постоянно вертелся возле коня, почёсывал у него за ушами, приносил душистые куски свежеиспечённого хлеба с солью и сахаром. День за днём тот смирел и наконец сам потянулся к Митьке. Осмелев, Митька надел на Ветерка новую уздечку, чистил ему бока и спину. Нервно вздрагивая всей кожей, Ветерок прижимал уши, дробно перебирал ногами. Но от Митьки уже не шарахался.

Пора было приучить коня к седлу. До того Митька несколько раз неожиданно набрасывал на него сначала мешок с сеном, потом сумы с песком и водил по двору. Сначала от этого конь недовольно храпел, садился на задние ноги, пытаясь сбросить тяжёлый груз. А через несколько дней уже стал спокойно переносить тяжести на спине.

Для объезда лошади была выбрана площадка на обширном огороде, которую перед тем вспахали. Прошедшие дожди распушили землю и уровняли кочки: упадёшь с лошади, так хоть кости не переломаешь. И вот настал первый день объезда.

— Стой, Ветерок, стой! — успокаивал Митька своего любимца.

Конь тянул точёную морду к его рукам. Мягкими, тёплыми губами осторожно брал кусочки сахара.

Собрались соседи — казаки. Пришел и знакомый цыган–коновал.

— Митро! — просил цыган. — Дай ты мне, бога ради, спервоначалу покататься на твоём Ветерке. Вот лопни глаза мои — сразу сделаю шёлковым!

Но Митька никого не подпускал к коню.

Работник Петро с табунщиком, специально приглашённым для такого дела, вывели Ветерка, держа с двух сторон за концы длинной верёвки, привязанной к уздечке. Конь храпел, садился на задние ноги, дико косил глазами.

Митька подошёл к коню, отстегнул верёвку. Захватив левой рукой повод, он птицей взлетел на спину Ветерка.

Лошадь вздрогнула, стала пятиться назад. Митька наклонился и правой рукой ласково потрепал её по шее. Ногами тихо сжал бока.

— Ветерок! — уговаривал он. — Стой! Стой!

Но конь плясал на одном месте, потом метнулся в противоположный конец огорода.

Казаки перекрестились.

А цыган вытянул шею и весь напрягся, готовый в любую секунду прийти на помощь Митьке. Но Митька заставил Ветерка повернуть назад. Конь метался, горячился, однако не сбрасывал седока: видно, почуял ди–карь верные руки и крепкого всадника. Бока у коня вспотели, вокруг шенкелей сбилась желтоватая пена.

Ага, укатали сивку крутые горки! По пашне скакать — это тебе не в степи по твёрдой целине!

— Хорош! Эх и хорош конь!

— Здорово, Митро, могешь обучать! Не казак, а, ей-богу, настоящий цыган!

Митька спрыгнул с коня, стал водить его. Он и сам тяжело дышал, чувствуя, как тонкими струйками стекает пот по спине.

Бабам не полагалось смотреть, как обучают лошадь, но Нюра в щёлку между досок видела, как Митька вскочил на круп лошади. А дальше смотреть не могла. Отпрянула от забора, пошла к крыльцу.

Свекровь, наблюдавшая за Нюрой, обрадовалась, увидев побледневшее лицо невестки: «Жалеет, значит, любит! Аж с лица сдалась!»

Через несколько дней молодым казакам нужно было уже отправляться на турецкий фронт.

Отец крикнул Митьку в горницу. Тут же, под образами, чем‑то расстроенный, встрёпанный, как кочет после драки, сидел дед.

— Ты вот что, Митрий! — сухо произнёс отец, пряча взгляд. — Сам понимаешь: на войну идти — не к тёще на блины. Так, может, обождать? Думается мне, што, ежели отвезти десяток овечек его преосвященству, он замолвит за тебя словечко где следует. А святое слово— много весит.

Но тут дед что есть силы ударил кулаком по столу:

— Иль не казак мой внук, што за рясой от войны ховаться станет! Иль он труса приучен праздновать! — И Для большей убедительности своих слов дед ещё и палкой стукнул об пол.

— Погодите, батя! Нехай Митрий сам решает….

— А тут и решать нечего, — отрезал Митька. — Как я есть казак, то положено мне не ховаться, а воевать…

— Верно, внучек! — обрадовался дед.

Прощаясь с женой, Митька побледневшими губами чуть слышно проговорил:

— Сына родишь или дочку — мне всё равно. Только сумей сберечь до моего возвращения. А, не дай бог, что случится со мной — выведи в люди. Выйдешь замуж — не приучай чужого мужика называть папашей.

— Хоть сын, хоть дочь — все наше, — быстро согласилась Нюра. — А о смерти рано думать. Буду ждать… — дрогнувшим голосом закончила она.

И вспомнила: такое же обещание дала Архипу. И ещё о том подумала, что за два года жизни Митрий ни разу не попрекнул её, а ведь знал о её любви к батраку. Знал, чего греха таить…

Мобилизовали и старшие годы запаса. На кавказский фронт ушёл и батрак Петро Шелухин. Сократили Заводновы отару, перепродав Шкурниковым добрую половину овец. Пришлось Тарасу самому взяться за герлыгу, поднаняв мальчишку–подпаска.

С фронта все чаще и чаще стали приходить известия о раненых и убитых, геройски павших в бою «за веру, царя и отечество». Со страхом сообщали друг другу знакомые и соседи, что немец наседает, что нашим солдатам ружей и патронов не хватает. Вот тебе и шапками забросали. У многих опускались руки. Да и хозяйствовать было некому: не было в станице такого двора, чтобы не ушёл на войну сын, отец или внук. А в бедняцких хозяйствах ещё беда: строевой конь да казачья справа под корень подрубили многие семьи.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

По воскресеньям после обедни у почты собирались люди. С пачкой писем выходил на крыльцо почтовый начальник, выкликивал фамилии, раздавал весточки с войны.

Однажды начальник вместе с письмами вынес пачку листовок. Он взмахнул одним листком, крикнул:

— Господа станичники! Бабы! Послушайте о чуде — явлении богородицы над фронтом.

Толпа затихла. Все взгляды устремились на почтового начальника. А тот показал картинку. На ней — богородица в облаках протянула руку на запад, а под картинкой крупными буквами напечатано: «Бить супостата до конца».

Кто‑то тяжко вздохнул. Кто‑то вскрикнул. А Гашка Ковалева во весь голос завыла:

— Да родимый ты мой Миколушка! Да не вернуться тебе, видно, с чужой, дальней сторонушки во веки веков!..

Заголосила и Малашка Рыженкова:

— Видно, ждать нам, бедным головушкам, скорой погибели своей! Да на кого же вы нас спокинули!

Стараясь перекричать причитающих баб, начальник объяснил:

— Бабы! Сполоумели, что ли? Ведь знамение‑то к победе! Вот послушайте, что дальше написано: «Там ждёт тебя победа!»

Но его никто не слушал. Листовки разобрали по рукам и, опустив головы, разошлись.

С того дня перестали петь в станице девки по вечерам: всякое небесное знамение не к добру.

Так и говорили: появилась комета с хвостом — жди войну аль сушь и голод. Пролетел змей огненный — тоже не к добру. А теперь сама богородица появилась на небеси — что‑то ещё будет!

Как‑то в станицу приехала монашка собирать подаяние на женский монастырь.

— Это за грехи нас господь карает! — провозгласила громовым завывающим голосом монашка. — Мало жертвуете господу богу! Вот он и наказует!

Столпившиеся вокруг неё бабы завздыхали и заплакали, ссыпая в объёмистые мешки ведёрки пшеницы.

Но старик Рыженков, возле двора которого остановился монастырский фургон, рассердился:

— А ты што же, матушка, думаешь, бога можно подкупить лишней мерой пшеницы для ваших монастырских закромов? А явление это человек нарисовал. Может, этого явления и не было.

Матюха Рыженков тосковал по сыну, от которого с первых дней отъезда не было известий. Он исхудал, по ночам тоскливо глядел на божницу, просил у бога милости, но не получал её.

— Кощунство, кощунство, вот что слышат мои уши! — воскликнула монахиня, торопливо залезая в фургон.

— Ишь ты, змея подколодная, а ещё монашка! — крикнула Гашка Ковалева вслед фургону. — Человек с горя сказал, а она злобой дыхнула: кощунство! Тоже мне трепохвостка несчастная!

Гашка тоже разозлилась на толстую святошу, сулившую только наказания божьи.

После того как Ковалевы на второй год войны похоронили своего 85–летнего деда Лексаху, у них и дня не проходило без раздоров. Кончилось тем, что Микола отделился от Костюшки. Гашка ликовала.

Но через несколько месяцев Миколу мобилизовали, отправили на фронт, и все хозяйство легло на плечи Гашки. О Миколе со дня отправки не было никакого известия. Одни говорили, что поезд, в котором ехал он, разбился, другие утверждали, что отряд, где он был, полностью угодил в плен.

Вскоре в Ново-Гроицкую пригнали пленных австрийцев. Встретили их недружелюбно. А когда выяснилось, что австрийцев распределят по домам, где они за содержание будут работать, в станичное правление нахлынула целая толпа богатеев. Каждому из них хотелось побольше заграбастать даровых работников: земли‑то у богачей стало больше, чем прежде, так как они арендовали землю за ископщину[9] у безлошадных.

Узнав о возможности заполучить пленных для работы по хозяйству, и Гашка помчалась к атаману. Влетев в кабинет, она грохнулась на колени и во весь голос закричала:

— Дай ты мне, господин атаман, хоть пару супостатов–австрияков! Нажитое хозяйство в разор пошло без мужа. Не дай пойти по миру с сумой, Евсей Иванович!

Плутоватые глаза Гашки бегали с атамана на его помощника. Она дёргала носом и сопела, стараясь выдавить слезы. Атаман знал зловредный характер Гашки и решил сразу:

— Два австрийца много будет! Одного тебе хватит, а то из‑за твоих прекрасных глаз ещё передерутся эти самые австрияки!

Гашка встала с колен, чинно в пояс поклонилась атаману и, пряча довольную улыбку, быстро удалилась. Атаман, глядя в окно вслед толстозадой Гашке, приглаживал сивые усы.

— Рожа‑то некрасивая, а так ничего… Надо как‑нибудь зайти в гости…

Помощник заржал.

— Попытайся, Евсей Иванович! Враз получишь кочергой по спине. Она ведь не из таковских.

— Ну, что ты там городишь — кочергой!

…Молодой рыжеусый австриец прибыл к Ковалевым на другой день. Он принёс с собой сундучок, окрашенный зелёной краской, в тёмном футляре скрипку. Из кармана френча торчала губная гармошка.

Гашка так и ахнула:

— Никак всевозможный музыкант!

Австриец шаркнул стоптанными сапогами и вежливо поклонился хозяйке.

С этого дня Гашка стала модничать: голову покрывала только батистовыми платками, лицо мазала спуском[10], щеки красила бодягой.

А ещё немного спустя соседки, окружив Гашку на улице, с завистью говорили ей:

— Тебе теперя и горюшка мало. Работник в дому— гора с плеч, — и, подмигивая, намекали: — Ты теперя, Гашка, гляди за собой, этак в постель нечаянно попасть может австрияк‑то!

Гашка отплёвывалась:

— Да ну вас к домовому! Какой он может быть мужик, ежели нехристь поганый!

— Ну уж и нехристь! А сама помоложе подобрала, рыженького, с музыкой, — подзуживали бабы.

По вечерам австриец играл. Гашка, подперев щеки ладонями, слушала рыдающую скрипку, и в груди её что‑то сладко ныло.

— Господи–и! Жалобно‑то как играет! Все нутро переворачивает!

Доводилось Гашке и раньше слушать скрипку в цыганском таборе, что на лето наезжал на станичный выгон. Цыгане играли лихо. А этот прикроет свои синие, как небо, глаза и тянет за душу своей игрой.

Называл австриец Гашку «фрау». А Гашка понимала это как «краля». Не вытерпела раз Гашка и по–своему его, по–русски, спросила:

— Слухай, Карла! И што ты у меня красивого нашёл, что все «хралей» да «хралей» называешь?

Австриец пожал плечами и стал совсем непонятное что‑то объяснять, снова и снова повторяя своё «фрау».

Не вытерпела растроганная Гашка и крепко расцеловала супостата в обе щеки.

— Нехай, — говорит, — по–твоему буду: краля! Обходительный ты какой! А мой благоверный, икнулось бы ему легонько, страсть как суров! Как што не по нем, все дурой да шалавой величает. Ну, да бог с ним. Я ему тоже не дюже уступала. И любви меж нами — никакой. У нас, у казаков, так: свели, обвенчали, и все тут. А ты хралей называешь, хоть и чужой.

Австриец, не понимая, о чём она толкует, улыбался и кивал головой.

Так и объяснялись они то в конюшне, то в половне за работой. У Гашки загоралось в груди, когда австриец нечаянно касался её плеча или руки. Томиться стала Гашка долгими зимними ночами. Сон не шёл.

— Фу! Отыди, сатана! — крестилась Гашка. Она вставала с постели, босая шла в сенцы и, припав к ведру, жадно пила воду. Холодные капли катились на грудь и живот.

И вот однажды чистая и чопорная Гашка пришла к выводу, что без греха не было бы и святых.

Через полгода Гашка заметно растолстела. Хоть и мазала она лицо спуском, да не смогла вывести жёлтых пятен. Раз, купаясь с бабами в бане, Гашка выразила им свою тревогу:

— И–и, родимые! Бес меня попутал. Не осилила я своей плоти, бабоньки. Миколки я не боюсь. Вернется, побьёт — и все. А во. т боюся я: как родится у меня дитё да станет лопотать по–австрийски, што тады делать буду?

И тогда Малашка Рыженкова с ехидцей не то осудила, не то успокоила:

— Родишь ты, Гашка, рыжего немчонка! А австрияк твой, как замирится война, вспорхнёт и улетит. А ты в накладке, што та квочка: и высиди и вырасти потомство.

— Тьфу! Штоб у тебя язык отвалился! Тебя послухаешь, то, выходит, и любви никакой нетути! А я тебе скажу — любит меня Карла. И я его люблю. В церковном писании в заповеди божьей так и сказано: люби ближнего своего, как самого себя. И перед богом ответ держать буду за то.

Гашка торопливо натянула на мокрое тело рубаху, набросила юбку и кофту.

— И ещё скажу вам, бабы, што Карла — не нехристь, не турок какой… Он и крест святой носит!

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

И настала тревожная жизнь в станице. Уже во многих семьях хранились на божницах сообщения о гибели близких…

Всё больше разорялась казачья беднота и все сильнее богатели кровососы. Сотни казачек батрачили на своих собственных наделах на станичных богатеев.

Негде было купить ни мыла, ни спичек, ни ситчика на рубашки или платья. Бедные шили себе одежды из мешковины или рядна. Бабы ночей не спали — ткали для рубах конопляную холстину. Красили её чернобыльником, листьями черноклёна и корнями щавеля. А станичные богачи выуживали у них из сундуков последние фланелевые и шёлковые юбки — за зерно и подсолнечную макуху. За бесценок приобретали бедняцкие усадьбы, сады и огороды.

Разваливался стародавний казацкий уклад жизни, когда все казаки–станичники составляли одно целое. Все круче вскипала ненависть, разделяющая станичных богатеев и бедноту.

Чтобы поднять дух казачества, в церкви каждое воскресенье священник читал проповеди о терпении народном и справедливости войны с супостатами. Но слушали люди эти проповеди уже не с той верой, что раньше. Даже Матюха Рыженков, не раз поучавший соседей, что война— божье наказание, и тот не вытерпел однажды и спросил священника во время проповеди:

— А как же теперь понимать, батюшка, первую заповедь божию — «не убий»?

Все оглянулись на него. Священник оторопело вскинул брови. А Матюха стоял, опершись на свой костыль, и смотрел на священника чистыми детскими глазами.

И вдруг вместо священника кто‑то крикнул:

— Ага, и тебя заело! У тебя одного сына на хронт взяли! А у меня было два сына, как два глаза, и нет их, погибли оба!

В церкви зашумели, зарыдали женщины. Священник поторопился закончить проповедь казённой фразой: «Христос терпел и нам велел!»

Прибывали на побывку к своим больные да покалеченные. Возвращаться на фронт не торопились. Демобилизованные по инвалидности казаки из бедноты шли работать на мельницы, маслобойки, на чугунку.

На станичной сходке выборных стариков атаман с горечью говорил:

— Господа старики! Омужичились наши сыновья-фронтовики! Своевольничают, якшаются с иногородними. Не будет путя из такого. Померкнет наша слава казачья. Есть слухи, что многие недовольны царём–батюшкой. Необходимо пресекать всякие такие разговоры, чтобы не пал позор на наши седые головы, чтобы не потеряли мы землю свою, кровью завоёванную нашими дедами, прадедами, чтобы худая слава не легла на старолинейных казаков.

— Война уж больно долгая. Такая война, конешное дело, к хорошему не приведёт. Замирения что‑то не видно! — нехотя возразил один из. стариков.

Атаман поморщился. Не такого ответа он ждал. А начальство забрасывало атамана тревожными бумагами. Да и сам он видел, что в станице не все ладно. В Хамселовке появлялись подозрительные люди. Проводили тайные сборища. Выявить их не удавалось. Но доподлинно знал атаман, что скрывали таких людей и казаки-фронтовики. Были и дезертиры среди казаков. Подворная облава ни к чему не приводила, только злила людей.

— Ищут смутьянов и дезертиров, а того не видят, как гибнет народ, — говорили старики.

— Ничего, отольются кошкам мышкины слёзки! — Эти слова смело в глаза атаману бросали вдовы, потерявшие мужей на фронте.

По вечерам атаман и участковый объезжали Хамселовку выгоном, а если и появлялись на её улицах, то непременно с двумя конниками–охранниками.

Дома атаман жаловался жене:

— Дожили, слава тебе господи! По своей станице боишься ехать: так и жди, что каменюкой из‑за угла пристукнут!

Нюра сидела в светлице за столом, грустно уткнувшись подбородком в ладони. Из глаз её словно сами собой катились слезы. Перед нею уже истёршееся, читаное и перечитанное письмо с фронта. Буквы местами расплылись фиолетовыми пятнами. Прислано оно было Архипом на адрес Яшки. Баянист, как было условлено между друзьями, передал письмо Пюре. А она никак не могла собраться с духом, чтобы написать ответ. Брала бумагу, доставала из‑за божницы чернильницу — «неразливайку» и ручку. Но каждый раз ей кто‑нибудь мешал -— то свёкор или свекровь, то сынишка, как две капли воды, похожий на Митьку.

Сегодня Пюре никто не мешал — малыш утих, старики ушли–к соседям.

Нюра расправила вырванный из тетради листок, развела водой загустевшие чернила.

«Нужна ли я ему буду с дитенком?» Потом все же начала писать:

«Пущено письмо дорогому и милому…»

И милому… А дальше как? И написала:

«Архипу Алексеевичу. Во первых строках своего письма сообщаю, что я теперь ни казачка, ни солдатка, потому что о моём супруге Митрие Тарасовиче нет ни слуху ни духу. Пропал без вести на турецком фронте. Хоть я его и не любила так, как тебя, но мне его дюже жалко. Он ведь не виноват, что нас с ним насильно обвенчали. А сынок весь в него. Только болен он, мой сынок. А чем болен, не пойму. По станице ходит хрипучка: горлышком дети болеют и мрут. Привозили хвельдшера-татарина, но он ничем не помог».

Нюра перестала писать и бесшумно подошла к люльке. Мальчонка горел как в огне. Опять жар…

Но ничем помочь сынишке она тоже не могла. Снова склонилась над письмом.

«Дорогой Архип Алексеевич, премного прошу тебя не серчать на меня. У меня сейчас душа рвётся на части — и по тебе тоскует, и Митьку жалеет, а тут сынок хворает. Еще сообщаю тебе наши станичные новости. Все говорят, что царя свергли и скоро будет конец света. Может, его, конца свету, и не будет, так зазря люди поговаривают. Сообщи мне, что говорят у вас там на фронте. Скоро будет замирение или нет, потому без царя какая же может быть война? У нас тут много говорят про антихриста, что будто бы евреи будут теперь вместо царя править, а я не верю. Помнишь, ты говорил мне, что жизня может перемениться: царя не будет, и всех наравне станут наделять землёй. В станице говорят разное, а что правда, что неправда—не поймёшь. С тем до скорого свидания. Жду от тебя весточки. Нюра».

Сделав конверт и заклеив его мучным клейстером, Нюра тщательно выписала полевой адрес Архипа.

А вечером, сказав свекрови, что забежит к подруге за лекарством, Нюра пошла к правлению и опустила письмо в почтовый ящик.

Она шла домой и думала о том, как изменилась её родная станица. Пустынные, заросшие бурьянами улицы, покосившиеся заборы. Ни весёлых огоньков, ни песен.

Только изредка то там, то тут раздавались пьяные крики солдат–фронтовиков, приехавших на побывку и опившихся по этому случаю лихой самогонкой, сдобренной для крепости табаком–самосадом.

Всё больше и больше оседало в станице фронтовиков. Прибывали на побывку, а назад не возвращались. Они рассказывали о братании с немцами, о муках окопной жизни, о червивом мясе, гнилой капусте и изъеденной шашелем чечевице, о многих несправедливостях, о жестокости офицеров. Старики хмурились, слушая вернувшихся сыновей, одетых вместо бешметов и черкесок в солдатские потёртые гимнастёрки.

Из станицы были отправлены все военнопленные. Гарпена Ковалева, распрощавшись с рыжим австрияком, ревела в сарае. Впрочем, она была довольна и тем, что её сынок лопотал по–русбки.

А жизнь становилась все голоднее, все суровее. И казалось, не будет конца проклятой войне.

С того дня, как уехал австриец, стала ждать Гарпена мужа из плена. Ворочаясь с боку на бок, ночей не спала, сокрушалась:

— Вот дура я, наделала делов! Ну и будет теперича мне от Миколки! Исколотит до полусмерти. Ну да я не первая и не последняя!

Просыпаясь утрами в горячей постели, она вспоминала сильные руки австрияка и его колючие усики. Стала неразговорчивой, похудела и все придумывала себе оправдание.

«Скажу, сонную, супостат, изнасильничал. А о тебе, Миколка, слух получила, что убит ты. Ничего, отбрешусь».

Миколка явился неожиданно. Гарпена шла с вёдрами от колодца и увидела на горке сутуловатую фигуру мужа. Она охнула, уронив коромысло с плеч. Загремели ведра и покатились, а Гарпена завыла отчаянным бабьим воем и помчалась мужу навстречу, всплёскивая руками.

— Да родименький мой! Да законный ты мой муженёк! Да не с того ли ты света возвернулся? Аль с чужой, дальней сторонушки? Да я ж по тебе панихиду отслужила! Да я ж тебя в поминанье записала! — причитала она, повиснув на шее Миколки.

Миколка тоже плакал и дёргал носом, не имея возможности поднять руки и вытереть слезы: так крепко обхватила его законная жена. Забыв о коромысле и вёдрах, супруги в обнимку отправились к дому.

Наблюдавшая эту картину Малашка Рыженкова крикнула соседке Воробьихе:

— Видала, кума, как мужей надо встречать! У самой‑то у Гашки хвост мокрый от страха, а она голосит на всю улицу от радости.

Воробьиха, на ходу завязывая платок, отозвалась:

— Пошли поглядим, как Гашка будет своего рыжего выводка показывать мужу!

Малашка помчалась за нею.

— Ничего, вывернется, стерва! Такая из воды сухая выйдет и любую собаку перебрешет!

Гашка, услыхав топот соседок, быстро захлопнула перед их носом калитку на задвижку и уже с крыльца крикнула:

— Что надо‑то? Когда нужны будете, позовём! Совесть надо иметь! — И повернулась к Миколке: — Вот соседки! И не приведи господь. Очухаться человеку c дальней дороги не дадут.

Миколка шапкой сбил пыль с сапог и поднялся на крыльцо.

Что происходило между Миколкой и его женой, никто не узнал. Но на насмешки мужиков Миколка только отшучивался:

— Мальчишку найти — это тоже клад! Вырастет, земельный надел получу, а от этого хозяйство не пострадает. У Гашки у моей губа не дура! Другие от пленных девок вывели, а моя вот какого работника произвела. Да и я в плену не дремал.

А Гашка рассказывала о боевых похождениях своего Миколки в Австро–Венгрии такую несуразицу, что он даже удивился.

— Ну и бреховка ж ты у меня, Гашка! Полсвета прошёл, а такой нигде не встречал!

— Ну вот! — отвечала ему довольная Гашка. — Раз я разъединственная такая, то держись за меня крепче! Таких немного и то, наверное, родятся только на Кубани.

Мишка Рябцев был отправлен на кавказский фронт на год позже Митьки Заводнова. Лошади он не имел. Небольшой ростом, но ловкий и гибкий, сразу был зачислен в пластунское подразделение.

И не думал, не гадал Мишка встретить Митьку Заводнова, а довелось. Это случилось летом 1917 года, когда в войсках уже началось брожение.

На митингах казаки требовали увеличить количество увольняемых в отпуска, крыли начальство, старались всякими правдами и неправдами уйти подальше в тыл. Турки, хорошо осведомлённые о состоянии русских войск, начали наступление.

Конный полк, в котором служил Митька, вместе с другими частями откатывался под нажимом турок. Пластуны встретились с конниками в одном из ущелий за Араксом. Тут‑то Мишка и увидел Митьку. И страшно обрадовался земляку:

— Глякося, Митро! Да неужто это ты? Здорово!

— Я! А то кто ж! — хмуро откликнулся Митька, не узнав сразу земляка.

Мишка потрепал по шее Митькиного коня.

— Ишь ты! Значит, и Ветерок твой жив?

— Тьфу ты! Да ведь это ж Мишка! — наконец узнал Митька одностаничника. — Кожа да кости, толкни — рассыплешься! По голосу я тебя, Мишка, а не по обличью опознал!

Митька соскочил с коня.

— Ничего! Были б кости, а мясо нарастёт! Я живучий, и пули, бог милостив, пока мимо летят. Я ведь здесь больше ползком, — отшучивался Мишка, обнимая Митьку.

У обоих от радости сверкали на глазах слезы.

— Встретились‑то вон как! Вот неожиданность!..

Мишка рукавом потрёпанной черкески вытирал глаза. У него все лицо было в болячках: обморозился на днях на перевале.

— Что с рожей‑то твоей? — спросил Митрий.

Михаил объяснил. И рассмеялся:

— Чудно! Внизу весна, турецкие бабы босые землю мотыгами ковыряют, а вверху метель — свету божьего не видать. Ночь проплутали в тылу у турок, а как погода улеглась да на солнце засверкал снег, поверишь, все зараз поослепли. У подъесаула очки чёрные — ему ничего. Кричит на нас: «Чего тыкаетесь, как слепые щенки!» А мы хватаемся друг за друга, падаем. А турки по нас жарят!

И, прервав свой рассказ, умолк, нахмурился.

Митрий спросил:

— Ты чего?

Мишка вздохнул:

— Краю войны не предвидится. А на днях повстречал одного знакомого из дивизии. Знаешь, с какой?

Митька пожал плечами.

— С солдатом тридцать девятой дивизии. Их за неспокойство в тыл отправляют.

— Так это ж солдаты, а не казаки.

— То‑то оно и есть, что солдаты! А говорил я с на–шим Архипкой–батраком. Помнишь, у Ковалевых работал? Он, знаешь, в унтеры произведён. Медаль за отличие имеет.

Митька отвёл взгляд и задумчиво спросил:

— Значит, говоришь, с фронта их отозвали? Турок нажимает, а их, значит, в тыл шлют?

— Да–а! За неспокойство. Они от наступления отказались,. Архип прямо мне сказал, что царя уже нету, что буржуи власть захватили, что войну пора окончить и по домам двигать.

У Митьки потемнело лицо:

— Это как получается — по домам? Царя нет, так отечество осталось. Ты думаешь, если фронт бросить, так турок на Кубань не нагрянет?

Мишка пожал плечами:

— А черт его знает, где измена, а где правое дело. Сейчас такое заварилось! Турки небось и сами измотались. А вообще, Митро, по правде говоря, многое от нас начальство скрывает. Вон толкуют, что на германском фронте уже нет войны и фронтовики домой вертаются, а нас тут держат. Архип сказал мне, что на днях будет замирение, хоть наше начальство вместе с Временным правительством. Кричат, что войну нужно вести до победного конца. Ну и пусть это Временное и воюет, а нам и вправду домой пора. На что нам сдались эти горы турецкие?

— Временное… — задумчиво произнёс Митька. — Значит, из устава одно звено выпало. Теперь если спросят, за кого воюем? — И сам себе ответил: — За Временное правительство, веру и отечесттво. Ха!

И оба казака рассмеялись: нескладно получалось!

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

В станице началась такая заваруха, что атаман Колесников вместе с участковым начальником срочно отправились в Екатеринодар.

Целую неделю они обивали пороги у атамана Кубанской области Филимонова, И наконец были приняты. Филимонов хмуро выслушал их и дал наказ: не поступаться казачьими правами, держаться старого правления, не уступать комитетчикам[11].

— Поднимайте казачество против бунтарей–иногородних, особенно богатое казачество! — посоветовал областной атаман.

— Так ведь казаки‑то на фронте все, ваше высокоблагородие! — пояснил Колесников. — А шпана всякая, хамселы вшивые с фронта сбежали и воду в станице мутят…

Филимонов насупил брови.

— Одно требуется от вас сейчас, господа: не дать сесть себе на шею разному сброду вроде комитетчиков. Самое главное — не нужно терять голову. Господь даст, утихнет пожар восстаний и бунтов, и согласится взять в свои руки державу великий князь Михаил. Помните: иногородним казачьей земли ни пяди! Мой приказ довести до каждого казака… — И атаман иронически подчеркнул: — Граждан свободной России. Думаю, что вы меня, господа, поняли?

Приказ о запрещении безземельным крестьянам самовольно запахивать землю помещиков был тут же вручён атаману Колесникову.

Евсей грустно вздохнул, вспомнив станичные дела.

«С казацкой голытьбой справиться не трудно, — думал атаман, возвращаясь в станицу. — Она издавна привыкла: земля наделяется только на совершеннолетних мужчин, девки и бабы земельными наделами с исстари не пользовались. А вот что будем делать с иногородними? Ведь только взрослых хамселов мужского пола около пяти тысяч в станице».

Вернувшись, атаман на общем сходе объявил приказ атамана Кубанской области о принятии суровых мер наказания против виновников самовольного захвата земли иногородними и малоземельными казаками. В приказе гвворилось, что земли, принадлежащие станице, остаются в прежнем пользовании и что до особого решения Учредительного собрания атаман и участковые начальники обязаны пресекать самовольство по старым казачьим законам.

Но не прошло и трёх дней, как станичный земельный комитет вынес своё решение. В этом решении говорилось:

«Принимая во внимание призыв Временного правительства об увеличении посевной площади и руководствуясь инструкцией земельных комитетов, постановляем: церковные и казённые земли, находящиеся под арендой у Шкурниковых, а также земли, принадлежащие казачьему дворянину Федорову, как эксплуатируемые наёмным трудом, выделить для неимущих и малоземельных жителей станицы в количестве пяти тысяч десятин и разделить эту землю подворно в количестве, какое хозяин сможет обработать с членами своего семейства, не нарушая условий: распашки двух третей надела, а третью часть оставляя под толоку».

И тут начались волнения. Зашумели безземельные. Многие батраки требовали расчёта у хозяев: землица своя будет, к чему же батрачить! Образовывались супряжки, тащили плуги, сводили лошадёнок, а кто и коров.

Весело застучали молоты в кузнице: клепают, куют, ремонтируют сельскохозяйственный инвентарь.

На дворе стоит октябрь — самый разгар кубанского «бабьего лета». Днем новые хозяева земли распашут полоску, а рано поутру вся пахота серебром сверкает: то паучки–путешественники, ночуя на кочках, раскидывают свою паутину.

— Ишь, — радовались пахари, — пашню‑то нам на ночь как паучки прикрыли! Верно, чтобы землица не остывала. Говорят, это к урожаю.

Видя, что приказ областного атамана не выполняется, атаман станицы с помощником выехали в поле. Они уговаривали пахарей подобру бросить распашку и убираться восвояси, потому что беды могут нажить себе самовольщиной. А следом в степь и члены станичного земельного комитета. Они наперебой доказывали:

— Вы, атаман, не правомочны отменять решение земельного комитета.

— Мы выполняем приказ Временного правительства. Право на то революция нам дала.

— Вам революция права дала, а у нас она нравов на (землю не отнимала. Земля казачья, кровью наших дедов, прадедов завоёвана, — отвечал атаман. — Где вы, мужики российские, были, когда казаки на линии кордоны держали, головы под пули подставляли?

Атаман горячился и не знал, что ему делать. Мало силы осталось у него в станице, а безземельных — тысячи.

Помощник атамана ругался, а пахари, посмеиваясь, пахали, торопливо понукая лошадёнок и коровёнок.

— Но–о-о! Цоб–цобе–е! Э–гей!

По пашне шагали сеятели и из торб, повешенных через плечи, разбрасывали пшеницу. Неровна была торопливая пахота, с огрехами. Неровно ложились и зерна, где кучкой, где редко. Но от надежды на всходы, на урожай собственной пшеницы было каждому радостно.

Атаман и помощник, накричавшись до хрипоты, повернули в станицу.

— Портят только землю! — ругался атаман. — Хлеборобы появились на чужой земле. Не досадно, что иногородние полезли на чужое: давно на наши степи зарились. Но вот куда казаки лезут? Видал, Петру Шелухину Заводновы на своих быках пашут. Петро вернулся раненый, таю Заводновы ему пятки лижут. Как же, он в Советах первый значится!

Помощник только злобно сплюнул. А атаман не мог успокоиться и в станичном правлении:

— Вот наказание господне! Ну что, что мы будем делать с этими самовольниками? Вот Филимонов кричал на Раде: «Казаки, держитесь за землю. Ваша она, кровью нажитая». Вот нехай он сам приезкает да и отбивает эту самую землю. Гут и с оружием ничего не сделаешь. Ты, помощник, грамотный, газеты читаешь, что там делается в Расее сейчас? Может, нам с тобой, помощник, сложить лапки да к чёртовой матери из управления долой? А? Аль Кутасова попросить разъяснить нам? Ищь, как он нашей землёй распоряжается!

Помощник помолчал.

Атаман, немного успокоившись, махнул рукой:

— Ну да ладно, поживём — увидим! — Он приоткрыл дверь, послал за участковым и позвал писаря.

Втроем сочинили рапорт атдману Филимонову.

Заглядывая через плечо писаря, атаман потирал руки.

— Кончил? — спросил он. — Хорошо, дай подпишу. — Евсей достал из нагрудного кармана каучуковую печать и там, где должна быть подпись, он, предварительно поплевав на печать, припечатал: «Атаман Колесников».

В это время в кабинет к атаману кто‑то осторожно постучал. Дверь отворилась, и показалась сначала голова, потом сутулая фигура Ивана Шкурникова. По лицу его было видно, что не с добрыми вестями пришёл в правление богатей. Он снял шапку и, держа её в руке, поздоровался.

Атаман пошёл к нему навстречу с протянутыми руками.

— Здорово, Иван Панфилыч! Садись, садись вон на ту стулу. В твоём положении навытяжку стоять не полагается.

Овцевод сел, помолчал и с хрипотцой в голосе проговорил:

— Зарезали меня хамселы, Евсей Иванович.

— Как зарезали?

— Очень просто. На мой арендованный участок ныне поутру явились, вот не брешу, душ двести. Пришли с саженями, столбами и начали резать целину на полосы. В общем, поделили мою землицу. Ведь сам знаешь, Евсей Иванович. У меня на этой земле десять тысяч шпанки на выпасе да пятьсот голов коней. Куда я теперя денусь со своими табунами? А тут прискакал чабан с Чернышевского участка. И там, оказывается, сгоняют мою отару, тоже делёжку земли производят. А на Чернышевском участке у меня тоже около пяти тысяч голов шпанки. Там уже не хамселы, а малоземельные казаки из Каменнобродки распорядились землицей.

Он тяжело поднялся со стула и горячим взглядом впился в глаза Колесникова.

— Помоги, атаман! Если землю захватят, прахом пойдёт все моё хозяйство. Сам знаешь, Евсей Иванович, куда идёт шерсть, как не в армию. А куда лошадей поставляю? А мясо? — Тоже туда! Ты — атаман, хозяин старицы, ты — власть, а беззаконие самое настоящее допускаешь!

Евсей развёл руками и взволнованно прошёлся по кабинету.

— Нет, Иван Панфилыч! При новом положении, при новой власти, оказывается, не я хозяин в станице, а хозяйничают, кто как захочет. В земельном комитете говорят, что приказ Временного правительства в пользу новой России. Вот ты с ним и поспорь. А приказ такой есть, хотя и сам Филимонов с ним не согласен.

Атаман подошёл к овцеводу, обнял его за сутулые плечи.

— Надо терпеть. Бог терпел и нам велел! Ты, Иван Панфилыч, не спеши сгонять своих овец с Чернышевского участка. Лошадей выгоняй на казённые земли, что в лесу расположены. Взыскивать за то с тебя не станем. Не бойся.

— Что ж дальше‑то делать, Евсей Иванович? — всплеснул руками Шкурников. — Эдак в карманах у нас скоро начнут шарить.

— Что делать? — переспросил Колесников. И, заложив за спину руки, прошёлся по комнате. — Ждать приходится, Иван Панфилыч. Правительство наше теперь как называется? Временное! Вся политика теперь временная. Знаешь что? Поезжай сам в область, может, что и выйдет!

Шкурников встал, глубоко вздохнул. Заходил из стороны в сторону.

— Нет, Евсей Иванович! Спасибо за совет! Никуда я не поеду. Как‑нибудь своей головой проживу. — Лицо его вдруг словно окаменело. — А только коль будем мы ждать да поджидать, то и голов лишимся. Они нас за карман, а мы их должны за горло! Ты что думаешь — на этих самых иногородних оружия не сыщется?

Атаман замахал руками, подбежал к дверям кабинета и выглянул в коридор.

— Что ты, что ты, Иван Панфилыч! Христос с тобой! — Атаман прищурил глаза. — О таких делах кричать не полагается…

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Еще в тринадцатом году участковый начальник Марченко взял в аренду за бесценок около ста десятин казачьей земли, пятьдесят церковной да своего надела у него было двадцать пять десятин. Пригласил к себе участковый двадцать хозяев из бедных казаков и иногородних, у которых были лошади и плуги, и сдал им землю в обработку на три года по двадцать пять рублей за десятину в год. Молотилку приобрёл за чистые доходы с арендованной земли и стал пускать её в прокат. Так не сеял он, не жал, а богател.

В семнадцатом году хлеб в несколько раз повысился в цене. И тогда участковый решил ввести новую оплату за свою землю. Третья мера обмолота в амбар участковому, третий воз сена в скирду участковому.

Заволновались арендаторы, заспорили. А потом их выборный категорически заявил:

— Не дадим третью меру! Теперь не царское время! Равноправие и свобода всем дана. Не желаем платить по–старорежимному ископщину. Получай николаевскими бумажками, как раньше было, вот и все!

Участковый рассвирепел:

— Да что вы мне эти николаевки тычете? Ими, может, скоро, прости господи, только стены оклеивать придётся.

Поспорили, покричали и к согласию не пришли. Начался обмолот хлеба. Разъезжает участковый с тока на ток. Взвешивает на ладони тяжёлую пшеницу гарновку, на зуб пробует — хороша! И уже вкрадчиво убеждает:

— Ну как, хлеборобы? Думаю, спорить не будем? Везите мне третью меру. А?

Но и казаки и мужики одинаково угрюмо молчали. Так и уехал начальник ни с чем.

На другой день на полевые тока явились вооружённые казаки, присланные участковым. Под страхом смерти приказали они хлеборобам нагрузить подводы зерном из расчёта третьей мерки. Под конвоем потянулось десять фур с зерном к амбарам участкового.

И тогда все арендаторы сразу прекратили обмолот. С вилами следом за подводами двинулись. Когда обоз ехал по станице, любопытные спрашивали:

— Штой‑то это? Али ворованный хлеб везут?

Отвечали хлеборобы со злобой:

— Ворованный, а то какой же! — Участковый ограбил нас! Насильно наш хлеб с токов забрал.

Толпа росла. Со всех сторон к подворью участкового шла беднота, солдаты и казаки, пришедшие с фронта. Как только телеги въехали во двор, конвойные казаки, от греха подальше, исчезли кто куда. Толпа заполнила двор. Мешки с зерном никто из работников не решался сгружать. Урядник поскакал в правление.

Участковый вначале рассвирепел. Но глянув издали на то, что творится у его амбаров, помчался к атаману за подмогой.

-— Евсей Иванович, ты же атаман! — отирая платком вспотевшие лицо и шею, говорил участковый. — Что же это у тебя в станице делается? Поднимай казаков!

Но атаман только развёл руками:

— А я тут при чём? Твоя каша, ты и расхлёбывай. Ты не спрашивал меня, когда хлеб отбирал. Забыл, какое сейчас время? —И, обратившись к уряднику, спросил: — Сколько фур пригнали?

|г. — Десять.

— Как бы нам через эту твою жадность всем шкурой не пострадать… — Атаман вздохнул и исподлобья взглянул на красного, распаренного участкового. — А моя такая думка: не время сейчас народ злить! Он как порох: брось искру — и взрыв всё разнесёт.

— Что ж это ты мне советуешь, атаман? — раздражённо спросил участковый.

— А советую я тебе отдать это самое проклятое зерно обратно. Черт с ним!

Участковый злобно запыхтел и, заёрзав на стуле, крикнул на урядника:

— Чего стоишь тут?! Скачи на подворье. Скажи сукиным сынам, нехай забирают хлеб и везут по домам!

Вечером участковый арестовал двух своих арендаторов, тех, кого считал зачинщиками смуты. Не прошло после этого и часа, как станичное правление окружили мужики, казаки, солдаты. В толпе кричали:

— Кто дал право арестовывать вольных граждан?

— Где свобода и равенство?!

Атаман недобрым словом помянул участкового. Сам открыл каталажку и выпустил арестованных.

— Ступайте до хаты, хлопцы! — добродушно сказал, атаман. — Не могу я допустить, чтобы в нашей станице без нужды людей в кутузку загоняли! Ступайте до жинок!

А когда задержанные вышли и дверь за ними захлопнулась, атаман скрипнул зубами от ярости.

В тот же вечер эстафетой было послано в Екатеринодар срочное донесение комиссару Временного правительства Бардижу.

Участковый и атаман сообщили:

«За последнее время среди жителей нашей станицы все чаще и чаще проявляется своеволие, вызывающее беспорядки. К этому их подстрекают демобилизованные солдаты, инвалиды и большевики. Так, в июле и августе жители требовали от лавочников выдачи им ситцев, которых у лавочников по трудности времени не было, почему и лавки свои они закрыли. На земельном участке арендаторы подняли бунт против хозяина–землевладельца, отказавшись платить ископщину. В станице появились агитаторы, призывающие к самовольному захвату и вспашке земель. Обращаю внимание, что эти призывы принимают в настоящее время угрожающий характер. В станице и ближайших хуторах могут возникнуть крупные беспорядки».

Но комиссар Временного правительства сам не з^нал, что делать: на его землях, близ станицы Брюховецкой, начались такие же беспорядки.

Атаман Кубанского войска Филимонов, на которого со всех сторон сыпались донесения о самовольных захватах земель иногородними и казачьей беднотой, разослал по станицам и хуторам Кубани предписание, предлагающее применять к захватчикам земли воинскую силу с оружием, пороть учиняющих беспорядок. А позднее разослал по Кубани новый грозный приказ: «Впредь, до восстановления Временного правительства и порядка в России, принимаю на себя осуществление государственной власти на Кубани».

Тысячи нарочных гонцов поскакали по станицам с приказом атамана. В Екатеринодар были вызваны конные сотни «дикой» дивизии. Стоявший в Екатеринодаре революционно настроенный артиллерийский дивизион был обезоружен.

Митинги разгонялись. Казачья верхушка ликовала.

Кое‑кто стал поговаривать о «самостоятельном государстве», о «Кубанской республике». Новая власть срочно создавала свои воинские формирования.

Но ещё более активно действовал подпольный Екатеринодарский комитет большевиков. Посыльные партии разъехались по всей Кубани. В листовках и их речах, обращённых к народу, говорилось о победном свершении Октябрьской революции, о свержении Временного правительства.

В голосе участкового начальника снова появились повелевающие интонации. Он снова стал покрикивать на станичников и умудрился‑таки выудить зерно у некоторых своих арендаторов.

— Не жадничай! — по–приятельски предупреждал его атаман Колесников. — Никто не знает, как ещё все обернётся.

— Дело ясное! —самоуверенно басил участковый. — Сам генерал Покровский поставлен командовать казачьими отрядами. Они‑то дадут красным жизни!

— Какой он генерал, твой Покровский! — крутил головой атаман, —Штабс–капитан он, а не генерал. Это его в спешном порядке произвели… Как ни называй вола бугаём, а всё равно толку с него не будет… Не крепкое наше дело!

И вскоре оказался атаман прав себе на несчастье. Пришли в Ново–Троицкую для кого чёрные, а для кого светлые вести — будто красногвардейские отряды свергли все кубанское правительство вместе с новоявленным генералом Покровским. Стало известно и о неудачах другого генерала — Корнилова.

Потеряв более трети состава своих офицерских полков под степными станицами и хуторами, Корнилов прорвался за Кубань. Оттуда краснопартизанские части погнади его в лесистые предгорья. Метался генерал, как затравленный зверь, не получая ожидаемой помощи от казаков. И тогда часть своих офицеров Корнилов разослал по станицам, чтобы поднять богатую прослойку казаков и всеми правдами и неправдами получить пополнение для поредевших частей.

Так в Ново–Троицкую тайком пробрался сынок богатея Шкурникова офицер Иван Шкурников. С ним вместе пришёл и поповский сынок прапорщик Аркадии.

Запрятавшись у своих папаш, оба корниловца нача ли вести тайную работу. Прежде всего пригласили на секретное сборище самых верных людей из станичных богачей.

Но к ним никто не пришёл. Даже атаман Колесников сказался больным. А другие, хотя бы тот же Илюха Бочарников и прочие, без обиняков прямо сказали звавшему их на собрание Карпухе Воробьеву:

— За царя бы пошли сами и сыновей бы погнали, а за генералов не хотим. Ввяжись в эту собачью свадьбу, а потом шерсти не соберёшь!

— Ванька Шкурников говорит, что с Корниловым прибыл сам великий князь Николай Николаевич, — шептал Карпуха.

— А брешет твой Ванька! Николай Николаевич небось давно дал маху за границу. Нехай его к нам в станицу привезут да покажут, тады поверим.

Пришлось корниловским агитаторам теми же балочками пробираться обратно за Кубань, уводя с собою не больше десятка головорезов — любителей лёгкой поживы и приключений.

А Кутасов и комитетчики продолжали своё дело. То появляясь в станице, то исчезая куда‑то, они проводили митинги, встречались с беднотой и объясняли, чего добиваются большевики.

По станице носились разные слухи. Говорили, что в Кавказской и Тихорецкой комитетчики всем бабам на юбки ситцы бесплатно раздали, забрав товары у лавочников.

Люди стали собираться у лавок, ожидая, когда станичный комитет прикажет и в Ново–Троицкой раздавать товары. Давно закрыли свою лавку братья Новиковы. По ночам они угоняли гружённые мешками фуры со своего двора куда‑то в сторону Ставрополя.

Как только в станице стало известно об этом, у подворья Новиковых собралась толпа. Бабы шумели, кричали, требовали открыть лавку.

Гашка Ковалева как раз возвращалась с луга, куда отгоняла телят. Увидев толпу, бегом помчалась узнавать, что происходит.

1‘— Штой‑то вы здесь собрались? — запыхавшись, спросила она у баб. — Аль ситец по дешёвке продавать будут? — И тут какая‑то бабуся крикнула:

* г — Не продавать, а раздавать! Беги, бабонька, за мешком!

И Гашка поверила. Помчалась домой. Подхватила чувал, длинный и широкий, тот, в котором носила люцерну для коров, и побежала обратно к лавке.

Кто‑то из соседок удивлённо спросил:

— Куда ты несёшься как оглашенная?

С трудом переводя дыхание, Гашка объяснила:

— Новиковы ситец раздавать будут: им правительство новое приказало!

— Ой, батюшки! — поразилась соседка.

За Гашкой бросились другие. Толпа у подворья Новиковых росла. На шум никто не выходил. Двор у Новиковых обнесён высоким забором, калитка заперта на засов. Бабы били в ворота, в калитку, дёргали толстенные болты на широких двустворчатых дверях лавки. Громким лаем отзывались собаки.

. — Давайте ситец, толстомордые, иначе разнесём лавку пЬ брёвнышку! .

Не добившись толку, бабы повернули к станичному правлению.

— Атамана сюда подавай!

— Обыскать лавочников!

— Куда ситец подевали?

Толпа ринулась к другой лавке. Гашка ворвалась первая.

— Ситец давай, толстопузый! — кричали они лавочнику.

— Ситцем не торгую! Вот масло, дёготь, гвозди. Вот сахару куль есть. Берите, ваша власть!

Ш. — Давай! — закричала Гашка и схватила ящик с гвоздями. Другая баба ухватила куль с сахаром–песком. Обе, согнувшись в три погибели, побежали со своей ношей домой. Остальные тащили домой хомуты, дёготь, железные скобы.

У своих ворот Гашка без сил рухнула на землю, рядом с ящиком.

— Да ты што, сбесилась? — поразилась Поля. — Да На кой ляд тебе гвозди? Што ты с ними делать‑то будешь? Сраму вить потом не оберёшься!

— А не твоего ума дело! — обозлилась Гашка. — Все берут, а мне што же, бог заказал? — Она нырнула во двор, крепко на засов закрыв за собой калитку. Припрятав гвозди в амбаре, Гашка успокоилась, подолом юбки вытерла раскрасневшееся потное лицо и вдруг рассмеялась:

— Гвозди… Ха–ха–ха! А и вправду, на кой прах они мне нужны?

А лавочник Михеев после погрома закрыл лавку, заулыбался и стал креститься.

— Ну, теперь ко мне никто не придерётся, что я товар прячу! — сообщил он жене. — Скажу, что все растащили! А что надо, завтра в Армавир куму переправлю! Скоро мои товары на вес золота станут, к тому идёт!

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Поводырь деда–слепца Пашка Малышев все сильнее тяготился ролью побирушки. Все чаще и чаще заставлял младшего брата Кольку бродить с дедом. Братишка хныкал и упирался, а дорогой начинал торговаться с дедом, требуя за свой труд особой платы: то купить ему большой картуз с лаковым черным козырьком, как у лавочника Михеева, то лаковые сапоги со скрипом, как у самого атамана.

Слепой только поддакивал и обещал, посмеиваясь в бороду.

Манька, сестрёнка Пашки, совсем перешла к соседу казаку. Работала за одежду и кусок хлеба. А сам Пашка, отправив деда с Колькой побираться, наскоро пожевав чего‑нибудь, спешил в мастерскую Илюхи Бочарникова и там раздувал мехи, разжигая тлевшие угли. Он учился у юнца Ибрагима лудить посуду, ставить заклёпки. У Ибрагима не было товарищей. Он был настоящим невольником. Приходу Пашки всегда был рад.

Пашка жалел Ибрагима и подбивал его сбежать на родину — в горы, вместе с ним, с Пашкой.

— Если на поезд сесть, довезёт он нас с тобой до твоей станции? — спрашивал Пашка.

Ибрагим кивал головой, добавляя:

— Надо поезд ехать много и мал–мало лошадь скакать.

— А ты умеешь на коне скакать?

Ибрагим, улыбаясь, отрицательно качал головой.

— Не умеешь? — удивлялся Пашка. — Какой же ты азиат? Ваши все скакать умеют. И в сёдлах держатся, как свечечки…

— А ты? — в свою очередь, хитро посмеиваясь, спрашивал Ибрагим. — Ты скакать умеешь?

— Я што? Я так, побирушка! — смущался Пашка.

Ибрагим вздыхал:

— Твоя, Пашка, живёт лучша. Твоя вольный, а я — нет!

— Ну вот, как убегим — и ты будешь вольный!

Бежать Ибрагим боялся потому, что Илюха запугал его побоями и руганью. За малейшую провинность хлестал дагестанца нагайкой и отчаянно ругался.

Но Пашка снова и снова заводил разговор о побеге. И Ибрагим наконец согласился:

— Давай! Карашо!

За четыре года жизни у Бочарникова Ибрагим почти не вырос. Непосильный для ребёнка труд, плохое питание давали о себе знать.

За что весной четырнадцатого года были убиты его дяди, Ибрагим теперь знал. От хозяина он слышал, что в Дагестане против русского царя готовилось восстание и что дяди ковали оружие и делали патроны для повстанцев.

Ибрагим верил, что Пашка его не подведёт, и стал готовиться к бегству. Для себя и Пашки он выковал и остро отточил два небольших кинжалика, которые легко спрятать за очкур; сделал два ножичка. А Пашка сушил сухари на дорогу, подлатывал сапоги.

Побег ускорился несчастьем. Дед Пашки промок под Дождем, простудился и за сутки сгорел в огневице–лихорадке. Соседи вскладчину похоронили слепого.

В ту же ночь Пашка исчез из станицы вместе с Ибрагимом. Уходя, он захватил с собой дедову лшу. Уложил он её вместе с лохматой шапкой и рваной бекешей на дно объёмистой сумки для кусков, с которой, сколько себя помнил Пашка, он не расставался.

— Вот, — похлопал Пашка по мешку, — понял? Лиру берём с собой. В случае чего, ты будешь крутить её под окнами, а я… — Пашка закрыл глаза и жалобно затянул, гнусавя: — Подайте, православные, бездомным, безродном на пропитание! — Ибрагим впервые громко рассмеялся.

— Пойдем через Лысую гору на Изобильное, — решил Пашка.

Они торопливо напрямик пошли к Лысой горе. У каменных лав оказались, когда стало светать. Пробираясь через бурьян, Ибрагим часто оглядывался: ему всё казалось, что кто‑то крадётся сзади. И вдруг вздрогнул: собака хозяина — Барбос холодным носом ткнулась ему в руку. Пашка тоже испугался, сразу смекнув, что если их догонит Бочарников, то и ему несдобровать. Они бросились в каменоломни и забились в глубокую нишу, под камень.

Собака, высунув язык, вертелась возле них и не уходила. Друзья вытащили кинжалы, готовясь к бою, но всё было тихо. Собака улеглась среди камней, положила голову на лапы, прикрыла один глаз. Другим следила за камнями, из‑за которых выглядывали настороженные ребята.

Взошло солнце. Вокруг всё было спокойно. Барбос поскулил, зовя Ибрагима домой, повертелся ещё некоторое время у каменных лав и убежал…

— Если через час твой хозяин не появится на коне, то всё будет хорошо. А как стемнеет, двинем на Изобильное. А там на поезд в Кавказскую и, может, в Армавир, — пояснил Пашка.

Ибрагим кивал головой. Пашка обнял его за плечи, и они задумались.

Ветер, свободно гулявший по открытой степи, временами врывался в выбоины и трещины каменоломни, свистел и глухо завывал, а потом умолкал. И от этого унылого воя, от одиночества мальчики прижались друг к дружке и вздыхали.

Ибрагим, крутя кинжал в руках, предложил:

— Пашка, давай братья с тобой будем.

Пашка обрадовался.

— Давай! А как?

Ибрагим острым кончиком кинжала чиркнул себя по пальцу и, поднеся капельку крови к губам Пашки, прошептал:

— Лижи, Пашка! Моя кровь — твоя кровь!

Пашка лизнул и непонимающе уставился на Ибрагима.

Теперь давай твой палец.

Пашка боязливо отвёл руки назад.

Щ — Боюсь я што‑то!

— Совсем мал–мал царапина. — Ибрагим зажал указательный палец Пашки, быстро чиркнул по нему кинжалом, выдавил капельку крови и слизнул. Потом, сложив руки на груди, он торжественно произнёс:

— Твоя кровь — моя кровь — братья!

Пашка машинально повторил за ним те же слова. Потом обхватил его за шею и по–русски трижды поцеловал.

— Значит, теперь мы с тобой кровные братья?

Ибрагим, сияя большими карими глазами, утвердительно махнул мохнатыми ресницами.

— Братья!

Потом мальчики достали бутылку с водой, по куску хлеба и стали обедать.

На станции Изобильное они залезли в одну из теплушек. К вечеру добрались до Кавказской.

Станция была переполнена воинскими эшелонами. По перрону сновали хлопцы с винтовками, в кубанках с красными лентами. Где‑то заливалась гармошка и раздавалась пьяная песня. Метались мешочники с чувалами, узлами, бочонками. Тревожно перекликались паровозы, унося эшелоны с бойцами на восток.

Из разговоров окружающих мальчишки узнали, что красные войска оставили Екатеринодар и отходят на восток.

Люди шумели, волновались, ожидая чего‑то невероятного. Измученные двумя сутками скитаний, беглецы прикорнули в углу, у пустой буфетной стойки, и, привалившись друг к другу, крепко заснули.

Разбудил их отчаянный крик Гудкого‑то чумазого забулдыги в разорванной матросской тельняшке:

— Братишки, спирт погибает! Спасайте, кто может!

Яркое зарево полыхало за окнами вокзала. Горел спирто–водочный завод.

Толкая друг друга, толпа солдат и мешочников ринулась к горящему заводу.

— Спирт погибает! Слыхал, Ибрагим? Спасать спирт надо! — крикнул Пашка.

Ибрагим передёрнул острыми плечами:

— Э, зачем тебе спирт? Кто спирт пьёт, бывает дурной, как ишак…

Друзья вышли на перрон как раз в тот момент, когда на первом пути остановилось два состава с украинскими анархистами. Обвешанные пулемётными лентами и гранатами, в матросских тельняшках и в самых причудливых костюмах, анархисты с криком выскочили из вагонов и тоже ринулись к заводу. Крик, ругань, выстрелы совсем ошеломили ребят. Пашку кто‑то крепко схватил сзади за сумку и потащил к вагону. Ибрагим не отставал от него. Пашка плаксиво скулил:

— Ну чего, чего пристал? Мы побирушки. То лира у меня в мешке… Видишь, ручка торчит…

— Ха–ха–ха! — захохотал тащивший его дюжий парень. — Иди, иди! Братишки, лирника нашёл!

Пашку и Ибрагима втолкнули в вагон.

— А ну доставай свою музыку! Играй!

Пашка сверкнул маленькими острыми глазками, приладил лиру и быстро стал вертеть ручку. И когда незатейливый инструмент зазвенел и зашипел, Пашка бойко запел плясовую:

— Трунды баба, трунды дед…

Подвыпившие анархисты пустились в пляс. Пашка играл и пел до пота. Потом ребят накормили и строго-настрого запретили выходить из вагона. Когда Пашка освоился, он спросил одного, на вид самого добродушного анархиста, не знает ли он, где находится фронт красных и как туда попасть.

— А мы тоже красные, — прохрипел анархист, —вернее, темно–вишнёвые! Записывайтесь к нам, хлопцы, не прошибёте!

— Да мы богатые! — захохотал длинный, как жердь, парень в драных шароварах и новеньком английском френче. — Вон какие богатые — подбираем по пути всё, что плохо лежит!

Поезд, набирая скорость, мчался по кубанской степи, минуя станции и полустанки.

— Да–а! Скоро будет Армавир. А в Армавире Советы для нас берегут два вагона золотой казны. Вот тут-то мы поживимся! — прогудел кто‑то.

Пашка поманил Ибрагима в дальний угол вагона и прошептал:

— Понял, братан, к кому мы попали? К ворам–разбойникам! Надо смываться!

Ибрагим кивнул головой.

Не доезжая до какой‑то станции, поезд резко затормозил: семафор был закрыт. В вагонах поднялся невообразимый шум. Анархисты кричали, ругались, бряцали оружием. Потом, стреляя в воздух, они посыпались из вагонов и помчались к станции.

Пашка подхватил свою сумку с лирой и прошептал Ибрагиму:

— Пошли!

Он прыгнул вниз и покатился кувырком в глубокий кювет. Ибрагим скатился за ним.

Выбравшись из зарослей колючего кустарника, они бросились в придорожный лесок.

— Фу! Кажись, выбрались! — обрадовался Пашка.

Поезд с анархистами подтягивался к станции, где грохотала перестрелка и взрывались гранаты.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

В июне 1918 года полк, где служил Митька Заводное, был направлен на Кубань в помощь Деникину для борьбы с красными. Командование полка не скупилось на выдумки, расписывая ужасы террора красных. Казаки гневно сжимали рукоятки шашек и с тревогой думали о своих близких.

Тяжело поскрипывая осями, звеня буферами, длинный состав подкатил к станции Порт–Петровск[12]. Казаки выпрыгивали из вагонов ещё до остановки, бежали за кипятком, а то и так — старались размять отёкшие ноги.

На вокзале, как и повсюду, царила суета и неразбериха. Среди множества разного люда трудно было отличить посланцев большевиков из Второго Кубанского революционного отряда. Они были направлены в Порт-Петровск Серго Орджоникидзе для встречи казачьего эшелона. Одни из них были одеты в выгоревшее солдатское обмундирование, другие — в казачью форму.

Смешавшись с прибывшими казаками, посланцы большевиков вскоре оказались в теплушках и завязали разговоры о кубанских станицах, о делах большевиков.

Митька Заводнов, долго вглядывался в дюжего, чуть сутулившегося казака. Что‑то знакомое виделось ему в этом человеке, неторопливо беседующем с его однополчанами. Митька подался чуть вперёд.

— Мать честная! — воскликнул он. — Шелухин! Здорово, дядя Петро, ты откуда взялся? Вот встреча‑то! Такое и во сне не приснится.

— Как откуда? Ясно, из Петровска. Домой еду после излечения, — проговорил Петро и сжал в объятиях Митьку.

— Дома‑то как — все живы?

— Живы, — не спеша отвечал Петро. — Имею такую весть из Ново–Троицкой. И твои все живы, слава богу!

Их окружили казаки.

— Из какой станицы?

— Ново–Троицкой!

— Я тоже из тех мест. Из Прочноокопской! Значит, соседи, — встрепенулся рыжий бородач, сидящий в дверях теплушки. — Ну, как там? Говорят, большевики семьи наши порешили, хозяйство растаскивают?

Вопрос он задал небрежно, будто шутя, но в глазах таилась тревога.

Петро медленно достал кисет с махоркой и, усевшись на корточки, предложил закурить.

Казаки жадно вглядывались в спокойное лицо Петра. А тот закурил, затянулся, выпустил струйки дыма из широких ноздрей, улыбнулся и ясным взглядом окинул всех.

— Это же хто вам, братцы, такой чепухи напорол? В станицах все на месте. И семей ваших никто не трогал и хозяйство тоже. Ну, не без того, чтобы кое–кому не утереть нос! Вот у нас есть такой богатей — Иван Шкурников. Как услыхал он, что кусочек земли, эдак десятин в тысячу, придётся в пользу малоземельных отдать, так сам не свой стал и заголосил: «Караул! Ратуйте, добрые люди, погибаем! Грабят! Земля‑то завоёванная потом и кровью!» А по станице всем известно, какой он завоеватель. Вон Митрий Заводное не даст соврать! Землицу‑то заграбастал за недоимки у бедных казаков. Вот такие на большевистскую власть в обиде. А у помещика Николаенко, того, что усадьба за Кубанью, — скобелевцы две тысячи десятин забрали в пользу бедняков. Говорят, Николаенко оттого животом заболел. Несет его день и ночь.

— Га–га–га! Тут заболеешь! Да это же, братцы, на целый хутор земли! Две тысячи десятин кубанского чернозёма! — наперебой зашумели в вагоне.

— Ну, а гурты у Шкуриикова тоже забрали? — со скрытой тревогой спросил Митрий.

I — Нет, до скота дело не дошло, — спокойно ответил Петро. — Землю решили разделить между малоземельными и иногородними, а гурты и отары не трогали! Брехать не буду, што не трогали, то не трогали! А тебе, Митрий, и заботы не может быть — вы, Заводновы, сами работящие. — Он улыбнулся. — А вот и я похвастаюсь, братцы, — получил землю, четыре десятины на семью. Засеял. Да все теперь сеют. У нас в станице много хозяйств разорилось за войну. Вот бабы казачки, у которых мужья на фронте, те, бедолаги, ух, и бьются с пахотой, не доведи господи! Новая власть, Советская, значит, им помощь оказывает. Земельные комитеты по станицам организовали, вспашку безлошадным производят, семенами помогли! Так што дело к лучшему пошло!

Никто не перебивал Петра. И для всех то, о чём говорил он, было откровением. А у кого и мелькала думка, не врёт ли этот пришлый казак, то внимание, с каким слушал одностаничника Митрий Заводнов, говорило о том, что знакомый его не из брехливых.

— Ты насчёт баб разъясни нам, — заговорил кто-то. — Сказывают, что красные баб по жеребьёвке разбирают и все прочее, что в дому есть.

Петро рассмеялся.

— По жеребьёвке? Первый раз такое слышу! Кто б на это согласился? А вдруг жребий выпадет на такую холеру, что не дай бог!

Казаки тоже захохотали. Но тот, кто спросил о бабах, опять задал вопрос:

— Говорят, братоубийственная война началась на Кубани?

— Война? — суровая чёрточка прорезалась между бровями Шелухина. — Да, война уже началась, гражданская война. Белые пытаются Кубань захватить, а всякие иностранцы им в том помогают и под шумок хлеб выгребают. Белые генералы им в помощь несознательных казаков подсылают, тех, которые, значит, против революции и Советской власти. Вот и приходится отстаивать народную власть.

Петро замолк и по привычке стал крутить рыжеватый ус.

Справа из угла вагона поднялся крепкий казачина с урядницкими погонами:

— А ты, случайно, не подослан комиссарами?

Петро спокойно обернулся:

— Однополчане ваши тут меня знают. Я приказной, служивый казак и не какой‑нибудь там подосланный. Документы имею. Если сумлеваешься — погляди!

И Петро отстегнул нагрудный карман гимнастёрки. Урядник махнул рукой:

— Не надо мне твоих документов…

В вагоне зашумели, заспорили. Каждый высказывал своё мнение.

Па полустанке мимо вагона прошёл офицерский патруль.

— Посторонних в вагоне нет? — спросил усатый есаул.

— Никак нет, ваше благородие! — отрапортовал урядник. И предложил: — Споем‑ка, братцы!

Низкий, сочный бас затянул:

Ты Кубань, ты наша Родина,

Вековой наш богатырь.

Песню подхватили. Она вырвалась из вагона и понеслась по терской степи.

Митька ближе подсел к Петру и шёпотом допытывался:

— У отца моего теперя около тысячи овец. Ты как думаешь, дядя Петро, не отберут овец у нас?

— Да говорят тебе, голова твоя садовая, что скот пока не трогают. А там видно будет. Может, учтут, что ты вон сколько воевал, а што выслужил? Лычку приказного на погонах. А овец‑то у твоего отца сейчас и не так много, война съела. Я вот как был дома, заходил к вам.

— А жена как, скажи, дядя Петро, — в голосе Митрия звучала затаённая боль. — По совести, не загуляла там с кем?

-— Да нет! Такого не слыхал. Дитятко только схоронила. Слыхал?

Митька грустно кивнул головой.

— Писали мне!

— Ты, Митро, не горюй, дитя наживёте. Да–а! А так не слыхал, штоб какая охула ложилась на твою Нюрку. Все в порядке. Справная, гладкая стала.

Митька покраснел от радости. И уже другим тоном спросил:

— Ты, дядя, откровенно скажи, что это за новая власть такая?

— Новая власть — есть власть трудового народа, а народ — это мы с тобой, тот, кто трудится. В общем, власть рабочих и крестьян. Ну вот, теперь слухай: ты побогаче, но тоже трудишься, а я победней, а есть и такие, что совсем ничего не имеют, пролетариями такие зовутся. Ну вот, этим людям и нам, значит, Советская власть и принадлежит.

Ковыряя сапогом прилипшую к полу грязь, Митька задумался. А Петро заговорил уже громче, чтобы слышали и другие казаки.

— Ты вон, Митрий, погляди, сколько в нашей матушке–России земли, и сколько непаханой даром пропадает. А попробуй безземельный запахать из неё полоску — оказывается, не для него земля эта создана богом, а будто бы до конца века отдал бог её помещикам. Ведь не у всех есть землица, как у нас, у казаков. Крестьянство России — большинство безземельное. Вот оно как! Думаешь ты, легко человеку оторваться от своего дома Да топать к нам на Кубань на заработки? Ведь это безземелье, нужда гонят народ.

Другие казаки подвинулись ближе, слушали и задумчиво рассматривали обширную, веками не паханную степь, по которой медленно полз поезд.

Петро снова потянулся к кисету, свернул козью ножку и передал кисет по кругу.

В разговорах поезд незаметно пересёк границы Ставрополья. Казаки нетерпеливо ждали станцию Невинномысская, где предстояла встреча с родной рекой Кубанью.

Но у станции Невинномысская семафор оказался закрытым. Эшелон остановился. Паровоз стал давать прерывистые гудки.

И тут из придорожной лесополосы и кустарников с обеих сторон железнодорожной линии поднялись цепи вооружённых людей, окружая поезд.

— Выходите, товарищи казаки: Разговор есть к вам! — громким голосом крикнул из цепи ладный, подтянутый казак в курпейчатой кубанке.

Он неторопливо шёл к поезду, даже не расстегнув деревянной кобуры с маузером.

В вагонах зашумели:

— Вот так приехали! Выходит, сразу под арест!

— Эй, это что такое? Кто вы? Винтовки уберите, иначе из вагонов не выйдем!

— Оружия у нас тоже есть!

Защелкали затворы винтовок.

Казак с маузером вдруг весело сверкнул белыми зубами и крикнул:

— Не навоевались ещё, казаки?! А мне вот уже аж по горло хватает.

— А кто ты будешь? — спросил голос из вагона.

Добрых два десятка винтовок были направлены на человека с маузером, а тот безмятежно прищурил глаза на заходящее солнце и неторопливо ответил:

— Тот, кто под Карсом воевал. Слыхали, верно, обо мне? Я — Балахонов, Яков Балахонов!

В вагонах зашумели. Винтовки сами собой опустились. В казачьих полках, сражавшихся под Карсом, гремела слава лихого разведчика — казака Якова Балахонова. За удаль Балахонова наградили четырьмя Георгиями и удостоили офицерского чина.

— Выходите, братцы, из вагонов! Поговорить требуется! — так же спокойно, дружески, но твёрдо приказал Балахонов. — Слово вам скажет комиссар товарищ Пономаренко.

Из вагонов посыпались вооружённые казаки.

В это время из классного офицерского вагона хлопнул револьверный выстрел.

— А вот это ни к чему! — нахмурившись, крикнул Балахонов. Пуля просвистела у его виска. — Сидите, господа офицеры, и не рыпайтесь! Иначе в два счета мои пулемёты сделают из вашего вагона решето. Не мешайте нам поговорить с земляками! Комиссар, тебе слово!

Рядом с Балахоновым встал широкоплечий, большерукий человек в кожаной куртке. Его чёрные, горячие глаза окинули взглядом толпу казаков.

— Братья казаки! Товарищи дорогие! — заговорил комиссар. — Враги народа наговорили вам сорок бочек брехни. Генералы и контрреволюционные офицеры уверили вас, будто у трудовых казаков на Кубани и на Дону иногородние отбирают землю. Это ложь! Те, кто сам обрабатывает свою землю, навсегда останутся её хозяевами. А богачам, что используют наёмный труд, придётся потесниться. А сколько тысяч десятин у помещиков, у откупщиков — тавричан? Братья казаки! Я вас спрашиваю, кто на этой земле работает? — Он на мгновение замолк, окинул взглядом толпу. — Работают на этих землях бедняки–казаки да иногородние. А деньги плывут в карманы хозяев–богатеев. Так пусть же эти земли принадлежат тому, кто их обрабатывает, а не тем, кто с них барыши гребёт и на трудовом поте жиреет. Вот в чём наша правда. Вот за что боремся мы. Я твёрдо уверен, что кубанское казачество поможет нам эту власть, Советскую власть трудового народа, прочно установить, поможет выгнать с Кубани врагов трудового народа. А сейчас, братья казаки, дело такое: прут вперёд белые генералы, уже до Армавира дошли. Помогают им оружием буржуи заграничные. Потому мы по-братски просим вас: вступайте в наши ряды, в ряды воинов за Советскую власть, за счастье народное. А кто не Хочет быть с нами, нехай сдаёт оружие и идёт куда вздумается, неволить не станем. Еще сообщаю, что командиром красного отряда назначен известный вам по фронту Яков Филиппыч Балахонов…

И снова зашумели, заволновались казаки. Одни выводили уже лошадей и с оружием строились для вступления в красный балахоновский отряд. Другие, сдав оружие, решили подаваться к своим домам.

— Что же, — сказал Митька Петру, — без коня, без оружия домой, што ли, возвращаться? Да засмеют такого арестанта в станице! Ты как, дядя Петро? Куда сейчас направляешься?

Петро пожевал ус, что‑то обдумывая, и решительно ответил:

— Это верно, в таком виде являться домой ни тебе, ни мне нельзя. У тебя конь есть. И я сейчас выберу себе коня и оружие получу. Думаю, что по пути нам с балахоновцами.

— Эх, и охота домой попасть! — признался Митрий. — Аж сердце печёт, так охота хоть глазком глянуть на Ново–Троицкую.

— А мне, думаешь, не охота? — Пегро вздохнул. — А только бывает так, что едешь вроде прямо, а попадёшь на кривую дорожку. Я лучше не тайком, а открыто в станицу заявлюсь, с красными частями.

— Ну, тогда и я с тобой, дядя Петро!

Понурив голову, он подвёл своего коня к дереву, около которого группировались казаки, решившие идти с Балахоновым.

— Ты что, Митро, неужто остаёшься? — удивлённо окликнул его Мишка Рябцев.

Бросив винтовку в общую кучу, он шагал к станции.

Митька кивнул головой:

— Остаюсь. Хочу хорошенько разузнать положение. Что‑то непонятное делается у нас на Кубани. А махнуть на своём коне домой всегда успею.

Мишка вздохнул, почесал затылок, поправил мешок за плечами и, сломив ветку с куста, тихо сказал:

— Ну, а я потопал домой, силов нет больше ждать! Лошадь отдал. А домой всё равно доберусь.

Митрий до боли сжал кулаки, глядя ему вслед. Еще бы минута, и он тоже швырнул бы надоевшую винтовку. Но вернувшийся Шелухин положил ему на плечо тяжёлую руку:

— Это что, Мишка Рябцев домой ушёл?

— Да! — сдавленным голосом ответил Митрий.

— Жалко парня! — Шелухин вздохнул. — Зацапают белые, капут.

— Он пройдёт! — с уверенностью сказал Митька. — Он был лучшим лазутчиком нашей дивизии. Медаль имеет за эти дела.

— А ты ему обо мне ничего не говорил?

— Нет, — покачал головрй Митька. —Да и разговор у пас был короткий…

Лежа среди густых бурьянов, Михаил долго выбирал место для переправы через Кубань. Противоположный берег, крутой и обрывистый, нависал над рекой, и это не нравилось Рябцеву — кто его знает, что там за береговой кромкой? Наконец выбрал место. Теперь нужно было спуститься к реке поближе и выплыть к оврагу, который противоположный берег рассекал, точно ударом сабли.

Прячась в зарослях ажины и тёрна, Михаил добрался до переката. Выглянул из кустов. Вокруг ни души. Хотелось есть. Он вытащил из своего заплечного мешка последний кусок хлеба, с жадностью съел. Но не насытился. Заглянул в мешок, вытрусил оттуда крошки.

«Дома, небось, хлеб горячий мама печёт, и на всю хату дух от него идёт».

Мишка даже потянул носом: так ему захотелось мягкого горячего хлеба с румяной корочкой, натёртой чесноком.

Солнце уже село, комары и мошкара столбами закружились в голубеющем воздухе.

Уже в сумерках Михаил переплыл на правый берег Кубани. По дну оврага выбрался на кручу и повернул на запад, стараясь держаться подальше от дорог.

Шел всю ночь. Перед утром у небольшой рощи нарвался на казачий разъезд. На окрик Мишка не отозвался. Не стал разбирать, кто это—красные или белые? Скорее белые. В их руках эти места. Упал, как подрезанный, и змеёй уполз в чащу. Вскоре совсем близко от себя услышал хруст кустарника и голоса:

| — Зверь, видно, был. Человеку тут будто неоткуда взяться. Чего человеку по тернам блуждать?

— А может, телок хуторской заблудился? Я сам тут живу недалече. У нас телки неделями по степу бродят.

Голоса стали тише. Уже издали Михаил услышал: г — А ты, дядя, не слыхал, когда из Невинки красных гнать будем? Я ведь сам из Невинки.

Голоса стихли. К заре от Кубани поднялся густой туман. Он так окутал берега серой мглой, что в двух шагах ничего нельзя было разглядеть.

Мишка залёг в кустах, на краю кукурузного поля, обглодал два початка и заснул.

Проснулся он, когда уже солнце перевалило за полдень. Хотелось пить. А чуть в стороне две бабы махали тяпками. Иногда они подходили к краю поля и пили из крынки молоко или взвар. Мишка с трудом дотерпел до вечера. Когда бабы ушли с бахчи, он нарвал ещё неспелых арбузов и утолил жажду. А когда совсем стемнело, двинулся дальше. Шел и думал:

«На черта мне сдались и белые и красные. Я домой хочу. И ничегошеньки мне больше не надо».

Добрался до дома только через неделю. Худой, оборванный и измученный, он вечером ввалился в родную хату. Ночь проспал как убитый. Спал и весь следующий день. Вечером мать сказала, что в станице всех явившихся с фронта казаков вызывали в правление на регистрацию и велели через пять дней явиться для отправки в «добровольческую» армию Деникина.

— Плевать мне на все эти армии, — проворчал Михаил. — Хватит!

Старик Рябцев удивлённо посмотрел на сына:

— Дык ведь как? Идти‑то надо, раз начальство велит.

— Вот нехай начальство само и прёт на красных, а я чуток погожу, —отрезал Михаил. —Хоть месяц отдохну дома, а там погляжу, где мне быть, у белых, у красных аль ни у кого.

— Ой, не отсидеться тебе, .сынок! — решил старик. — На всю Россию пошла свара. Время ныне трудное.

Время и вправду было трудное. Со всех сторон на молодую Советскую страну шли враги. На Кубани белые полки генерала Покровского заняли станицу Прочноокопскую, Армавир. Шкуро занял Ставрополь, соединившись здесь с главными силами армии Деникина.

Девятая колонна Красной Армии, в составе которой воевали казаки–кубанцы, прибывшие с турецкого фронта, оказалась в окружении. С одной стороны наступали офицерские части дроздовцев и алексеевцев, с другой — военные соединения Кубанской рады и генерала Покровского.

Под натиском белых красные части с боями отступали в лесистые кубанские предгорья. По узкой и неровной горной дороге медленно тащился обоз с ранеными. Охранял его Петр Шелухин и десяток казаков.

На одной из телег метался и вскидывался на соломе Пашка Малышев. Он то стонал, то принимался петц заунывные песни, которые обычно распевают по станицам слепцы.

— Зачем парнишку волочим? — спросил Шелухина старик ездовой. — Оставили бы его у какой‑нибудь сердобольной бабки в станице. Совсем ещё махонький парнишка…

— Случайно его под Невинной нашли раненого. Как он попал в эти края? Из нашей станицы мальчонка. Дружок с ним ещё был. В Лабинск мы его отправили. А этого вот надо выхаживать.

А Пашка бредил.

— Ибрагим! Куда ты? Застрелят белые! Иди сюда! — Пашка привстал, открыл тяжёлые веки и снова упал в солому.

Вот он с Ибрагимом на верблюде едет по станичной улице. За ними на коне гонится Илюха Бочарников. И вдруг на пути Илюхи встаёт дед с лирой…

Подводы остановились па поляне под развесистой грушей. Над мальчиком склонилось знакомое лицо. Пашка узнал Петра Шелухина.

— Дядя Петро, где я?

— Лежи смирно! Значит, полегчало тебе, раз меня узнал. В руках Петра старая лира. Он покрутил ручку, лира жалобно пискнула.

— Пить хочешь? — Петро ушёл и скоро вернулся с цебаркой, наполненной холодной водой. — Пей, братец! И выздоравливай, скоро будем на месте.

О каком месте сказал Петро, Пашка не понял. Кругом был густой лес. Из‑за вершин деревьев проглядывали жёлтые скалы.

Обоз двинулся дальше. На первом же ухабе Пашка снова потерял сознание.

Впереди грохнули выстрелы.

Петр Шелухин вскочил на коня. Но мимо него уже пролетели Митрий Заводнов и два казака.

За поворотом дороги они увидели трёх вооружённых всадников, которые опять нестройно выстрелили из винтовок и пустились наутёк.

— Нужно догнать! — крикнул Митрий. — Только не стрелять, патронов мало! Мы их шашками достанем!

Он рванул шашку из ножен.

Кони у белобандитов были и меньше, и слабее. Митрий с товарищами быстро настигали их.

В это мгновение один из убегавших всадников обернулся и, вскинув маузер, выпустил целую обойму патронов. Что‑то ударило Митрия в ногу. Крякнув, он опустил шашку. И лес, и горы, и солнце закружились перед его глазами.

Он уже не чувствовал, как товарищи сняли его с коня и уложили на телегу, рядом с Пашкой Малышевым.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

В начале августа в маленький горный посёлок, где укрывалось около десятка раненых казаков, из отряда Балахонова неожиданно пришли красные. Ко двору, где жил Митька, подкатила тачанка. Рыжеусый казак, придерживая шашку, лихо выпрыгнул из неё.

— Дядя Петро, да ты ли это? — обрадовался Митрий.

— Я, браток, я! Ну как, поправился? За вами приехали.

Пока Петро стряхивал с себя пыль, привязывал лошадей, Митька засыпал его вопросами.

— Дела наши какие?

— Гм! — покрутил головой Петро. — Дела? Дела, как сажа бела! Сначала было повезло—в Армавир ворвались. Тут, правда, бронепоезд помог — с Кавказской подкатил. Ну и гнали же мы кадетов! Через Каменнобродскую, через нашу Ново–Троицкую. В Ставрополь ворвались! Вот такие дела были. Ворвались, браток, да не удержались. Веришь, аль нет, по три патрона осталось, а у кого и того не было. Пришлось откатиться. Кто в Астраханские степи двинулся, а кто, как мы, в леса отступил.

— Значит, мне домой сейчас не попасть? — насупившись, спросил Митрий.

— Какое там домой! Сейчас каратели генерала Покровского, как волки, рыщут по всей Кубани. Без суда расправляются со всеми, кто не угоден им. Нам с тобою придётся ещё в горах повоевать. А там скоро и наши от Царицына и Астрахани двинут обратно. — Петро умолк. — А где тут парнишка живёт, наш, пово–троицкий.

— Пашка–поводырь? В соседней хате, у бабки Агафьи.

— Добре! И его с собой захватим!

Из посёлка выехали в тот же день. А к вечеру Митрий Заводнов уже обнимался с друзьями–линейцами. На радостях кто‑то из них притащил самогону и вяленой кабанятины.

, — Кликните, братки, и Петра Шелухина! — попросил Митрий. — Земляк он мне… Да и казак добрый, стоящий…

Но найти Петра не удалось. Оказалось, что он вместе с Пашкой Малышевым выехал за перевал в главный штаб соединения красных.

Пашка страшно удивился, когда узнал, что в штабе его ждали с нетерпением.

Огромный матрос в широчайших брюках–клёш, с маузером в деревянной кобуре и несколькими гранатами у пояса радостно развёл руки:

— А! Так эго тот самый?

— Тот самый!

Матрос усадил Пашку за стол, подвинул котелок с кашей, налил в кружку чаю и бухнул туда здоровенный кусок сахару.

— Садись! Заправляйся! — он с любопытством разглядывал Пашку.

— Вот хорошо! Даже можно сказать замечательно, что к нам попал такой специалист!

— А лира у тебя с собой? — спросил другой командир.

Пашка шмыгнул носом и солидно подтвердил, что с лирой он не расстаётся, гак как она его не раз выручала.

— Вот и нас теперь выручи! Лирник нам нужен для разведки. Песни играет твоя музыка?

— А то! — ухмыльнулся Пашка.

Принесли лиру. Пашка вскинул ремень на плечо, вопросительно взглянул на начальство.

— Какую играть? Плясовую или молитвенную?

— Конечно, молитвенную!

Под скрипучий аккомпанемент Пашка затянул псалм про деву Марию, вызвав восторженные восклицания.

— Очень хорошо! — Ты, братец, для нас просто клад! — воскликнул матрос. — Деда–слепца мы нашли, а глазастого поводыря не было. Что ж, вводи парня в курс, товарищ Шелухин.

Петр Шелухин торжественно подошёл к Пашке, положил ему руку на плечо и заговорил:

— Так вот, Павел Малышев, ты теперь красноармеец! Поручается тебе большое дело. В тылу, в частях белых, будешь ходить в поводырях, собирать нам нужные сведения и передавать их через верных людей. В станице Лабинской ты найдёшь своего дружка Ибрагима. Он работает там лудильщиком самоваров. Ибрагим тебе скажет адреса наших людей. Остальное ты узнаешь в пути от дедушки–слепца.

И через три дня Пашка приступил к своим новым обязанностям. Слепой крутил лиру, а Пашка гнусавым голосом пел про деву Марию, ищущую своего сына Христа распятого. В оборванной бекешке и в лохматой барашковой шапке Пашка не вызывал подозрений. С набитыми кусками хлеба сумками он со слепцом не раз переезжал из станицы в станицу на белогвардейских подводах.

Вернувшись, разведчики сообщили важное: в станицах по Лабе у белых малочисленные гарнизоны, а значит, добыть там оружие, боеприпасы, фураж и продукты вполне возможно.

Обсудив полученные сведения, штаб поручил Петру Шелухину провести рейд по прибрежным станицам.

Накануне похода Петро чисто побрился, с сожалением сняв свои рыжеватые усы, затянулся в узкий белый бешмет, поверх надел серую черкеску. На плечах его красовались есаульские погоны. На самые глаза надвинул щегольскую каракулевую кубанку. Митрий подвёл золотистого, с белой звёздочкой на лбу, коня к крыльцу. Во дворе уже поджидал отряд так же переодетых красноармейцев.

Петро ловко прыгнул в седло и, сдерживая загарцевавшего коня, крикнул:

— Стройся! Сми–р-р–р-но!

Все оседлали коней, построились в одну шеренгу.

— Прошу запомнить, — говорил Шелухин. — Теперь я господин есаул, вы мои подчинённые. Предстоит вы–Полнить нелёгкую задачу. Мы должны добыть у белых фураж, продукты, оружие, а главное — патроны. К сожалению, пока этого негде взять, как только у врага.

Рано утром небольшой отряд выбрался из горных теснин у Ахмет–горы.

Через станицы Ахметовскую и Засовскую проехали вечером и без особого труда обезоружили здесь малочисленные белые гарнизоны. К Лабинской прибыли на рассвете. На мосту охрана пропустила отряд без задержки. По воскресеньям в Лабинской большие базары. И вот в самый разгар торговли с разных сторон галопом, с выстрелами устремились к базару всадники. Создалась паника.

Белый гарнизон бежал из станицы. А к вечеру от Лабинской в сторону Засовской двигался обоз с хлебом, фуражным зерном и оружием. У Ахметовской отряд торопливо перебрался по перекату через Лабу.

— Командир! Шелухин! Белые сзади! — крикнул кто‑то.

Действительно, к переправе скакало до сотни белоказаков, посланных вдогонку смельчакам.

Но их уже заметили партизанские заставы. Не выдержав шквального огня, белоказаки повернули обратно.

Ни с чем возвращались белые в Лабинскую. В попутных станицах они срывали с заборов партизанские листовки. Но население станиц уже знало эти листовки наизусть:

«Вы, белая свора: кадеты, генералы, помещики, офицеры, богачи, палачи и грабители, выселяете наши семьи в закаспийские края и решили выселить все революционные семьи красноармейцев, большевиков и их активно поддерживающих. Пусть наши семьи умрут в диких степях^ но вы и ваши семьи и ваше имущество будут нами уничтожены без остатка. На террор отвечаем террором.

Трепещи, кадетская свора и все её поддерживающие! Красный террор будет жёстче. Вы ищете нас, чтобы уничтожить. Вы все для этого сделали, но были бессильными. Свою слабость вы решили проявить на беззащитных наших семьях.

Мы вас видим каждый день, ходим по пятам за вами, но не применяли террора. Теперь на ваш террор отвечаем красным террором. За одно выселенное хозяйство уничтожим и ваших пятьдесят»[13].

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

— Вот пропасть, прости господи! Ты его на ногу, а он — в сторону! — ворчал Заводнов, встревоженный яростным стуком в ворота. — И валенки нынче стали непослушные, и люди беспокойные, суматошные какие-то! Ишь, громыхают, аж стекла дрожат!

Нюра накинула шаль и на ходу бросила:

— Сидите, батя! Я сама!

Она выбежала на крыльцо и громко крикнула:

— Кто там?! Чего как бешеные ломитесь?

— Убери собак да открывай! А то из винтовки палить станем…

— Кто вы? Чего надо?

— Чего, чего! На постой прибыли! Открывай!

Калитка снова задёргалась от мощных ударов.

— Вот беда! — откликнулась Нюра. И соврала: — А у нас батюшка тифом мается… Сейчас отворю, коли охота заразиться!

Удары в калитку прекратились.

— Ну, черт с вами! — уже мягче проговорил из‑за калитки грубый голос. — Кому охота от тифа сдыхать. Давай хлеба, и мы уйдём.

— Сейчас вынесу! Не стучите!

Недавно из Армавира в Ставрополь мимо Заводновых по шляху торопливо прошли красные части. Оборванные, запылённые, голодные. Отступали от самой Тамани, через горы. А сейчас белые прут. Нахлынули марковцы, алексеевцы. Злые, как черти. Особенно лютовали корниловцы. Шныряли по домам, выискивали красных и дезертиров, пороли жён партизан.

— Держите хлеб‑то! — крикнула Нюра, подбегая к калитке. — Через забор переброшу. Ловите!

— Да ты б, баба, хоть калитку открыла. Что мы волки. что ли!

— Нельзя! Собаки у нас злые…

Нюра подставила к высокому забору дробину и просунула. между рядками колючей проволоки хлебину.

— Ну, берите, что ли!

— Эх ты, баба–ягодка! — растрогался один из стоявших у калитки. — Кабы б не тиф этот самый, я б тебя успокоил!

— Двигай, двигай, служба! Лучше тиф, чем холера! — отшутилась Нюра.

Казаки ушли, а Нюра уже так и не легла спать.

Рано утром она побежала в центр станицы, чтобы узнать новости. Вернулась бледная, взволнованная.

— Страсти‑то какие! Прямо против церкви виселицу ночью поставили. А на виселице три удавленника. Может, большевики. Я как увидела их, так и обомлела. Насилу с места тронулась. Тут подъехал ко мне какой-то офицер. Наклонился, говорит: «Скажи, где живёшь? Нынче ночью буду у тебя в гостях!» Насилу от него отвязалась. А в Хамселовке что делается — не приведи господи! Свиней из закуток тянут, кур ловят. Нашим Ковалевым заказали хлеб выпекать. Постояльцев у нас полон двор—и все офицеры. — И помолчав, добавила: — А ругаются — и не приведи господи! Что ни слово, то мат. Вот как! Говорили — кадеты образованные люди. А наша Гашка забрала детей, замкнула дом и перебралась к моей матери. Не хочет Гашка хлеб выпекать. А мамаша уже другой постав заквасила. Гашка плачет, боится, что её пороть будут за гвозди, что из Михеевской лавки унесла.

Тарас свесил голову с печи.

— По Гашке этой давно плети плачут. Вредная баба! Ну, а казаков не берут?

— Какое там не берут! По заборам расклеены приказы: от 18 до 50 лет забирают в свою армию. Папашку моего уже вызвали, да не возьмут — кила у него. Пять овец кому‑то отвёз, — смеясь, прибавила Нюрка и тише добавила: — Говорит, из Хамселовки все мужики в горы подались, чтоб белым не служить.

Алена всплеснула руками.

— Господи, а в горах‑то што? Дом родной — штолича? Ведь леса непроходимые, звери лютые. Рази они там долго продержутся? Переловят их белые и выдушаг, как кур.

— Всех не переловят. А лучше в лесу, чем на виселице, — вздохнул Тарас. — Теперя, может, где‑то там в ущельях, в лесах дремучих и наш Митька укрывается. Ведь говорят же, што Мишка его видал возле Невинки.

Алена заплакала:

— Чего он там не видел? Мишке сбрехнуть — раз чихнуть! Раззвонил, не знай чего.

Она подошла к окну и стала глядеть на юг, на зубчатую цепь гор. Темная кромка вековых лесов оттеняла снежные вершины.

— Ой, господи, может, там наш сынок Митюшка?

Тарас закашлялся и стал размышлять вслух:

— Может, там, а может, с белыми явится. Разве теперь угадаешь. Мишка не сбрехал, что Кубанский полк, как возвратился с турецкого фронту, весь сдался красным под Невинкой. Хто умнее был — ноги на плечи да по домам. А вот Митька не заявился. Ума, видно, не хватило на это дело.

— Брешет твой Мишка! Брешет, — запальчиво выкрикнул дед Заводное.

Он не мог допустить, что его внук у красных.

— Ну и хорошо, что Митя домой не явился, — подала свой голос Нюра. — А явился бы, заставили красных ловить. Мобилизовали бы его белые. А Мишка тоже от войны не отвертелся — к Шкуро в карательную сотню попал, да ещё десяток шомполов получил за то, что на чердаке отсиживался.

— Во–во! Такому шарлатану, как Мишка, не впервой плети получать. Он с детства, стервец, отчаянный!

Тарас, кряхтя, слез с печи. Сел на лавку, стал смотреть в окно. Вся семья стояла и, глядя на белеющие вершины гор, гадала о судьбе Митьки.

Тарас в раздумье проговорил:

— Нашему Митьке место с кадетами. По нашему положению ему не место с босяками.

Нюрку всю передёрнуло от слов свёкра. Она метнула на него недобрый взгляд.

Дед поддержал сына:

— Што правда, то правда! Эти революции долго не удерживаются. Вон в пятом грду чем кончилось для урупцев? Поддержали бунтовщиков и в Сибирь попали.

Думается мне, что наш Митюшка у белых. Вот плюнь на меня, если унучек не вернётся домой с золотыми погонами!

Нюра дёрнула губами, стараясь скрыть усмешку, и тихо возразила:

— Теперя, дедушка, до золотых погонов дослужиться нетрудно. Стоит попасть в «волчью» сотню Шкуро — погоны есть. Как поглядишь, сколько теперя разных прапоров по улицам шатается — палку кинь в собаку, в прапора попадёшь. А толку? Этих прапоров тоже колотят, как зайцев. Уж лучше нехай наш Митя в горах переждёт, пока эта кутерьма уляжется.

А мать Митьки, казалось, не слушала, о чём говорят вокруг. Она немигающими глазами все ещё глядела вдаль, будто там, в синеющих непроходимых лесах, видела она своего сына. Затуманились её глаза, и одна за другой по дряблым щекам покатились слезы.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

Холодный дождь хлестал по лицу всадника. Храпя, лошадь упорно шла навстречу ветру по косогору. Там впереди где‑то должны были быть кошары. Но за серой завесой дождя ничего не было видно.

Всадник не понукал измученного коня. Стараясь укрыться от дождя, он натягивал на голову ветхий башлык. На нём не было ни бурки, ни шинели, а чекмень из серого домотканого сукна насквозь промок. Лошадь неожиданно ткнулась в высокую плетнёвую изгородь и заржала, всполошив на кошаре собак.

Но, видно, собакам не хотелось вылезать из тёплых соломенных нор, и они вскоре умолкли. Почти свалившись с лошади, всадник устало закинул повод на кол, вытянул из плетня палку поувесистее, чтобы отбиваться от собак, и уверенно пошёл к знакомому половню. Тут уже собаки не утерпели. Они закружились вокруг вошедшего в ограду, старались ухватить его за ноги.

— А ну замолчи, Барбос! Катун, пошел! Вот я тебя огрею!

Собаки, узнав человека, закрутили хвостами. Только какой‑то щенок–несмышлёныш продолжал заливаться звонким лаем.

Нащупав щеколду, человек рывком открыл широкую дверь.

В углу половня чиркнула зажигалка. Желтый язычок загоревшегося фитиля осветил обветренное лицо Яшки–гармониста, недавно поступившего к Заводновым в чабаны.

— Хто эта? — послышался его хриплый спросонья голос.

— Своих перестал узнавать? — вопросом ответил ночной гость, снимая карабин.

Яшка зажёг каганец, подложил в него бараньего сала и, по–прежнему не узнавая вошедшего, подозрительно покосился на него.

А тот раздевался, бросил на солому пояс с браунингом в кобуре.

— Ты што же молчишь? — нерешительно заговорил Яшка. — Зашел в чужие хоромы и ни гу–гу! Кто будешь, зачем пожаловал?

— Хоромы! С каких это пор, Яшка, ты обзавёлся своими хоромами? Значит, и взаправду не узнаешь? Это борода виновата.

— А–рхип–л Алексеевич! Вот это гость! Да ты садись, садись, вот сюда, на скамью присядь!

И Яшка засуетился. Стянул с Архипа вконец размокшие сапоги, притащил сухую бекешу и валенки.

— Подожди, Архип, не одевайся. Давай я тебя разотру как следует! А то дрожишь, как цуцик! Яшка вытащил из угла узкогорлый кувшин. По половню разлился запах тёплого самогона.

— Ах ты господи! Еще не остыла живительная! — похлопал по кувшину Архип.

— Ну, конечно, што и говорить, живая вода! Из кавунов целый день гнал, благо, работы не было.

— Ну, так наливай, чего же тянешь! Наливай, друг сердечный!

По большой жестяной кружке забулькала мутноватая жидкость. Архип большими глотками выпил до дна и тут же плюхнулся в сено.

— Хорошо! Теперь растирай до поту, чтоб кости хрустели!

— Это мы могем! Могем!

И Яшка засучил рукава.

Разморенный самогоном и согревшийся под крепкими руками Якова, Архип уснул богатырским сном.

Яшка вышел из половня, отвязал коня Архипа и завёл его в боковушку для лошадей. Конь, продрогший не менее своего хозяина, понурив голову, дрожал мелкой дрожью. Яков расседлал его, снял потник и спрятал под ясли. Потом скрутил тугой жгут из мягкого сена и начал обтирать коня, крепко похлопывая ладонью по спине и бокам.

— Самогону, дружок, и тебе бы надо дать, а вот не знаю, полагается ли он коню или нет?

Он набросил на спину коня овечью шкуру. Потом принёс большую охапку сена и положил в ясли.

— Овса не дам, не прогневайся! Отдохни, а то на ноги сядешь. К утру принесу. Ну, отдыхай, вояка! Отдыхай! Эх, времячко, и коням покоя нетути!

Конь вздохнул, встряхнулся и принялся жевать пахнущее чабрецом и шалфеем сено.

До утра Яшка не мог заснуть, ворочался с боку на бок. «И чего это он так внезапно появился, — думал он об Архипе, — что случилось?»

— Ты что, вертухаешься? Блохи кусают, что ли? — вдруг спросил Архип.

— А–а! Проснулся! Ну, тогда рассказывай, как там в лесу? А я завтрак приготовлю.

Сполоснув руки и протерев глаза измызганным старым рушником, Яков стал разжигать кизяки в печурке. Из большой засаленной торбы достал кусок баранины, для запаха обжарил её на огне и бросил в котёл.

Архип быстро надел просохшее белье, натянул бекешу Якова и подсел к нему.

— Так, значит, теперь ты у Заводновых чабануешь?

— Приказ нашего батьки–атамана выполняю, —улыбнулся Яшка. — Кутасов‑то ко мне на кошары заглядывает. Правда, давненько что‑то не было.

— Кутасов теперь далеко в горах. К тебе теперь буду заглядывать я, — сказал Архип. — Ты в станице часто бываешь?

— Редко.

— Вот это плохо.

— Чем же плохо?

— Да ведь слепой ты здесь, ничего, что в станице делается, знать не можешь.

Яшка лукаво усмехнулся.

— Ну, нет! Может, не все, а кое‑что и до меня доходит. Есть у попа в услужении деваха. Катериной зовут. Она часто заглядывает ко мне сюда, А в поповском доме чуть ли не каждый день гости. Аркашка, сын попа, карателем заделался. А тут ребята из ближнего леса поплясать под мою гармонь приходят. От меня кой–какие вести и баранину в лесок переправляют.

— Гляди, попадёшься!

— Ни боже мой! Да и хозяин смирный человек. Это тебе не Шкурников.

— Ну, тогда другое дело. А твой хозяин, значит, ничего?

— Тарас Григорьевич? Совсем пал духом. О Митьке слухи были, што к туркам в плен попал, а теперя молва ходит, што у красных он в горах. Да што‑то не верится мне, штобы Митька к красным подался! Это все Мишка Рябцев трепался. Раззвонил про Митьку, а Тараса до сих пор таскают в правление. Овечками откупается: тому одну, тому две отвозит. А овечек вон сколько осталось — и трёх сотен не наберёшь.

— А как…

Архип не договорил и смущённо потупил глаза. Но Яков сразу понял его.

— Нюрка по тебе убивалась, когда узнала о том, что ранили тебя беляки. Я ей об этом сказал. А она заплакала и говорит: «Если Архип захотел бы, я с ним и в лес, и куда хочешь ушла бы…».

— Плакала, говоришь! — потеплевшим голосом переспросил Архип.

— Конешное дело, по тебе, а не по Митьке! Он, Митька, хоть и хороший парень, да ведь не люб был ей, кому это не видно. Да и дитё от него бог отнял. Одно было, да и то померло от хрипучки.

— Бог‑то тут при чём? Зараза взяла дитё.

— Оно, конешное дело. Зараза эта, как её? Шкарлатина, страсть как много подобрала детей. А лечения какая у нас? На всю станицу один глухой хвершал–татарин. И то сказать — лошадиный лекарь. У лошадей он здорово «волчков» с зубов сбивает, а лечить детей не умеет. Был хороший хвершад — студент, дружок Кутасова, так его на фронт забрали.

— Ну, а красных в станице ждут?

— Хто ждёт, а хто бога — молит, чтобы им, красным, значит, ни дна ни покрышки!

— Кто же это нам ни дна ни покрышки желает?

— Сам, пожалуй, лучше меня знаешь!

— Ну, примерно, кто? Небось, мой прежний хозяин? Лексаха Ковалев, аль Карпуха Воробьев да горлохват Илюха?

— Ну, ты и вправду не знаешь ничего! Лексаха сейчас, наверное, рядом с Апостолом Петром богачей в рай пропускает. Как началась война, затосковал он, вспомнил огненного змия, комету с хвостом, и затвердил о конце света. Болел недолго — едва успел покаяться и проститься. А сказать, куда золото в кубышке спрятал, уже не смог. Костюшка с Миколкой весь двор перерыли, сад перекорчевали, половицы в доме выломали, передрались, а золото так и не нашли.

— Так… Ну, а прочие как?

— Прочие по–разному. Одни так же бедны. Другие рядятся под бедняков, говорят, что бедные теперь в моде. А есть и такие, что в открытую наживаются. Гордятся тем, стараются нажиться. Вот твой последний хозяин Воробьев. У бедноты за бесценок арендует землю, скупает инвентарь — в гору лезет, для важности бороду отпустил. Так што теперь его уже голой рукой не достанешь.

— Ну ничего, Яков! Разобьем белых — без царей и богачей сами своей страной управлять будем!

Яшка блеснул цыганскими глазами:

— Может, и для меня тогда дело поважнее найдётся. Ну ладно! Заговорились мы с тобой. Небось, проголодался? Давай завтракать. А насчёт дальнейшей жизни я так понимаю: ухватим мы её.

Баранина уже бурлила в котле.

В боковушке заржал конь.

— Ишь ты, понимает животина, что мы есть собираемся. Тоже просит, — проговорил Яшка, накладывая мясо на большую деревянную тарелку. — Я пойду задам овса. Обещал овса ещё ночью. А теперь напоминает.

Архип отломил кусок заветренного калача, положил на него жирную баранину и, жуя, вышел следом за Яковом. Он остановился в дверях. Дождь продолжал шуметь. Сквозь его серую завесу с трудом проглядывались станичные хаты.

Яков обернулся:

— Ты, Архип, не тревожься! В случае чего, в скирду и тебя, и коня спрячу. Там у меня есть тайничок. И харч имеется—кадушка с солёной бараниной стоит, копчёные курдючки висят, бочку с водой держу на всякий случай…

— Да ну? — обрадовался Архип. — Тогда показывай скорее свой тайник! Он нам, пожалуй, скоро понадобится.

Яков дал овса лошади, затем оттащил в сторону мажару, сбросил с копны несколько снопов и указал на зиявшую дыру.

— Вот они, ворота в рай.

Архип наклонился и полез следом за Яковом.

— Ни черта не вижу!

— Ка–ак не видишь? Да ведь это и есть царские врата. Сейчас господа бога увидишь.

Яков чиркнул зажигалкой и зажёг висевший на стержне старинный черкесский светильник. Желтое пламя взвилось язычком, затрещало, ровным светом освещая тайник. Большой полуподвал, вырытый давным-давно, когда ещё строили кошары, постепенно был засыпан навозом и мусором. О подвале забыли, Яков очистил его, навалил на крышу большую скирду соломы и пристроил к нему конюшню.

— Ну как? — подмигнул он Архипу. — Подходяще?

— Еще спрашиваешь!

— А ты гляди вот, я лежанку приспособил, а под лежанкой ещё тайничок для оружия.

Архип заглянул под нары и всплеснул руками:

— Ого! Да тут у тебя целый оружейный склад. Что же ты молчишь?

Яков почесал щетинистый подбородок:

— А как же? Теперя без этого добра не обойтитца!

— Откуда достал?

— Бог подаёт! Я вот при найме к Заводновым выговорил: если на свадьбу будут звать меня играть на гармони, — чтоб отпускали. За это дёшево взялся стеречь овец. Тарас в такие дни меня заменяет. Я тогда знак оставляю для наших: на кургане чучелу вешаю. Увидят чучелу и назад поворачивают. А я играю на гармошке, пиликаю и гляжу. А там какой пьяный то шашку забудет, а то, гляди, и пистолетик оставит. Свадеб теперь много. Говорят, офицерье в каждой станице женится.

— Ну, спасибо тебе, спасибо. — Архип крепко обнял Якова. — Оружие я заберу и нынче же ночью переброшу в другое место. А тебе есть другое задание: поступай к попу в батраки. От Заводновых надо тебе уйти.

— Это почему же? На кой черт поп нам сдался?

— Пои нам не нужен, а вот сынок его, каратель Аркашка, глаза требует.

Яшка кивнул головой:

— Ну что же! Надо — так сделаем… — Лукавая улыбка вдруг осветила его лицо: — Ты побудь здесь, командир, а я в станицу подамся. Хочет тебя один человек повидать…

Архип сделал вид, что не понял намёка друга. А сам с затрепетавшим сердцем следил за бедаркой, удалявшейся в сторону станицы.

Яков заехал прямо к Заводновым, будто за харчами. Укладывая в торбу хлеб, он попросил:

— Дядя Тарас! Вы б послали со мною Нюрку овчины перебрать. Овчин много накопилось, сами знаете, мор был на овец. А мне все недосуг этим делом заняться.

— И верно! — согласился Тарас. — Сбирайся, Нюра! Подбери там овчинки на пару полушубков. Мой‑то совсем истёрся. А там, глядишь, Митрий приедет.

— Недосуг мне, батя! — пыталась отговориться Нюра. Но взглянув в лицо Якова, вдруг поняла, что он не напрасно зовёт её. — Ну да ладно! Раз надо, то поеду!

Когда бедарка выехала со двора и колеса зачавкали по размокшей дороге, Нюра спросила:

— Зачем я тебе понадобилась, Яков?

— Зачем, зачем! — ворчливым голосом ответил работник. — Сказал же — овчины надо перебрать…

Нюра с возмущением пожала плечами.

Яшка нарочно не поехал через Козюлин мост. Он сделал большой крюк. Нюра, закутавшись в большую шерстяную шаль, сидела не шевелясь и больше ни о чём пе спрашивала. Время от времени она из‑под шали заглядывала в лицо работника. Но тот хмурился и, причмокивая, погонял лошадь, скользившую по вязкой дороге.

К кошарам подъехали, когда начало темнеть. Яков принялся рассупонивать лошадь. Нюра спрыгнула с двуколки, вошла в половень. В печи тлели кизяки. В половне никого не было. Она подошла к печи, подбросила топлива.

И в это время сзади неё кто‑то кашлянул. Думая, что это Яков, Нюра не спеша обернулась.

И вдруг вскрикнула: освещённый красным светом разгоревшихся кизяков, перед ней стоял Архип.

— Анюта!

— Архипушка…

Их словно кто подтолкнул друг к другу. Ласковые трепетные руки обхватили шею Архипа. И словно не было стольких лет разлуки, не было ни войны, ни пережитого горя.

Поздно вечером Архип сам подвёз Нюру к мосту через реку и долго обнимал её крепкими руками, никак не решаясь расстаться.

За мостом в конце улицы забрехали собаки, смутно обрисовалась фигура идущего человека.

Нюра вырвалась из объятий и перебежала мост.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

Зеленые ставни одного из окон, поповского дома с шумом распахнулись от толчка изнутри. Железный болт со звоном, бился о кирпичную стену. В светлом прямоугольнике освещённого окна была видна статная фигура поручика Аркадия — сына священника. Сегодня в доме праздновали его день рождения.

— Полюбуйтесь, ночь‑то какая! Какая чудная ночь! — патетически воскликнул именинник, выставив кудрявую голову из окна.

— Аркаша, закрой, пожалуйста, окно, простудишься! — тревожилась за сына толстая попадья.

К Аркадию подбежала сестра — молоденькая Тоня. Она прижалась хорошенькой головкой к плечу брата и продекламировала:

— Дышала ночь восторгом сладострастья…

Аркадий подошёл к роялю и, взяв несколько аккордов, запел:

Ты сидишь у камина и смотришь с тоской,

Как печально камин догорает

И как яркое пламя то вспыхнет порой,

То бессильно опять угасает…

Подожди ещё миг — и не станет мужчин,

Что тебя так ласкали и грели.

И останется лишь на сто женщин один,

Тот, кого там добить не успели.

— Ах, боже мой! — жеманно воскликнула Тоня. — Аркадий, замолчи!

— Истинно так и может случиться при той обстановке, которая создалась нынче. Кого из молодых людей не добили немцы, большевики добьют, — со вздохом проговорил поп.

Участковый начальник поднял бокал и сердитым голосом возразил:

—Ах, что вы, батюшка, так некстати похоронную запели! Господа, чокнемся! За победу над большевиками! Ура!

Зазвенели бокалы. Гости задвигали стульями…

Яшка–гармонист, работавший теперь у попа, спрятавшись за окном, разглядывал гостей. Потом, сердито сдвинув брови, ушёл в поповскую кухню. Там его поджидала стряпуха Катерина. Муж её погиб на фронте ещё в первый год войны. Вся станица знала, что Катерина «крутит любовь» с гармонистом Яшкой. Что спрашивать с вдовой солдатки, когда девчата сохнут без парней?

Стряпуха стрельнула на Якова чёрными, горячими глазами.

— Чегой‑то грозен больно, Яша?! —удивилась она. — Брови сдвинуты, глаза углями сверкают — прямо как есть енерал Скобелев, только что без бороды. Чего Зто с тобой?

Яков хмуро ковырял ножом пирог с капустой.

— Понимаешь, Катерина, чуть сейчас кирпичиной в хозяйское окно не запустил. По станице сироты плачут, людей порют да вешают, а они именины справляют…

— Ну и что бы ты тем кирпичом исделал, Аника-воин? — усмехнулась Катерина.

Яков только вздохнул. Но потом вдруг ухватил стряпуху за полные оголённые руки.

— Катька, ты кто, кадетка аль большевичка?

— А никто! Баба–стряпуха, вот и все! — Катерина вывернулась из Яшкиных рук. — Такое спросит дурная башка!

— Баба!.. Нет, Катерина, я не шучу, всерьёз спрашиваю: ты кто?

— Вот пристал! Ну, нехай буду кадетка! Так что же оттого, — улыбнулась стряпуха, — иль кадетки горше?

— Так, Катенька! Значится, с голубой кровью вместе, а я и не знал! А чего же ты попам стряпаешь? Раз кадетка, так иди с ними гулять, играть, плясать, большевикам погибель желать!

Катька, смеясь, отняла нож у Яшки и отрезала большой кусок пирога.

— На, ешь, большевик, пока тебя кадеты самого не съели! Узнает Аркашка, что ты за птица, ей–богу, собственной рукой из ливорверта прихлопнет.

— Так я ему и дамся!

Яшка вяло жевал пирог.

— Аль невкусен? — с обидой в голосе спросила Катерина.

— Хто?

— Да пирог.

— Что пирог! Пирог ничего! Только вот аппетит бы поправить. Нет ли чего там у тебя в штофе? А то поглядел, как благородия пьют — и самому захотелось. — Яшка выжидательно поглядел на пузатый кухонный шкаф.

— Ишь ты, кадетской водки захотел! — Катерина выглянула во двор. Потом достала графинчик и налила Якову в жестяную кружку. — На, хлебай!

Яшка медленными глотками осушил кружку:

— Ну и хороша же царская! Тут ничего не скажешь!

— Вот и разгулялись наши господа благородные! А уж будто светает, пора за кизяками сходить. Поможешь, Яков, наносить? А то тяжёлые, окаянные! — ПО* просила Катерина, доставая из‑под лавки крапивные чувалы.

— А что за это будет?

— Тогда увидим. Пошли, а то скоро затапливать.

Надевая тёплую кофту, Катерина весело подмигнула Яшке.

— И все бы тебе, Яшка, блудить. Как кот тот мартовский. Женился бы, што ли, скорее, а то бродишь, пиликаешь на своей двухрядке, душу у девок выматываешь.

Яшка пожал плечами.

Нравилась ему Катерина. Но о женитьбе он не думал. Некуда было приводить жену: Яшка сам ютился у тётки в Хамселовке.

— Ну, идём, что ли!

Катерина подошла к высокой скирде из кизяков и стала выбирать нижние кирпичи.

— Да ты што, очумела! Завалишь скирду, — забеспокоился Яшка.

Продолжая своё дело, Катерина тихо посоветовала:

— Ты, Яков, не клади пока кизяки в мешок, подожди. Мешки нужны для другого. — Она опасливо оглянулась. — Погляди, Яков, там никого нету?

Большой поповский двор был залит серой предрассветной мглой. Что‑то вынюхивая, лениво бродил старый пёс.

— А чего нам хорониться? — удивился Яков. — Да и нет никого, окромя Барбоса.

— Гут я приданое за собой припасла. Хочу передать женишку, может, крепче полюбит! — проговорила Катерина.

И вдруг выбросила из пролома в кизячной кладке два ящика с пулемётными лентами и ствол «максима».

— Что это? Откуда? — поразился Яков.

— Скорее спрячь, а поверху на всякий случай кизяки положи, — прошептала Катерина. — Здеся ещё наганы.

— Откуда это, спрашиваю?

Яков поспешно засовывал оружие в мешки.

— Аркашка привёз вчера и сам спрятал. Не пойму, чего бы ему пулемёт прятать? На запас, што ли? Сейчас самый раз вынести. Ты тяни оружие к бричке. До восхо–Да солнца с мусором вывезешь, куда там надо, сам зна<; ешь! Нехай это будет от Катерины–кадетки!

— Катька! Золото ты моё! — обрадованно воскликнул Яков.

— Давай, давай!

Катерина торопливо уложила кизяки на место.

Яков завязал мешки, пригибаясь от тяжести, по одному перенёс их к сараю и закопал в навоз.

Перегодя он вывез навоз в Солохин яр, затем заехал в Хамселовку и предупредил, кого следует.

«Ай да Катерина! Ай да молодец!» — думал Яков, погоняя лошадей.

На поповском дворе сам хозяин умывался у колодца ледяной водой, сгоняя с себя хмель.

— Откуда это ты, Яков? Куда так рано ездил? — спросил он работника.

— Навоз вывозил, батюшка! Пораньше постарался, потому делов много.

— Похвально, похвально, сын мой!

Поп вывернул на косматую голову цебарку ледяной воды и закряхтел от удовольствия.

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

По всей Ново–Троицкой округе наводил ужас на иногородних и казачью бедноту карательный отряд есаула Кудинова. Карателей опасались не только бедняки, подозреваемые в симпатиях к большевикам. Частенько эти самые настоящие бандиты налетали и на дома тех, кто не имел симпатий к красным.

А станичник Карпуха Воробьев, пользуясь тем, что старший сын его ^служил в отряде Кудинова, частенько на своей огромной мажаре тащился за бандитами и подбирал то, что оставалось после них, вёз домой награбленное. На жене Карпухи и его дочерях появились нарядные кофты, золотые кольца и серьги.

Однажды на гульбище Аксютка Матушкина спросила Гульку:

— С чужих‑то пальцев, насильно стянутые, не страшно носить?

— Гы! — заржала Гулька, старшая дочь Карпухи. — Да эти перстни с жидовок сняты, а они, жиды, Христа–бога распяли.

— Ну и что из того? — опросил Яков, неторопливо перебиравший лады гармошки.

Девка недоуменно выпучила глаза:

— Как же?

— Как же! — передразнил её Яшка. — А Христос сам из того племени.

Девки охнули.

— Да ты с ума сошёл, Яшка, — возмутилась Аксютка, —брешешь ты много, гляди, как бы тебя за язык не потянули.

Яшка рассмеялся:

— Так я же все это в шутку говорю. Эх, ладушки вы мои! Одни вы теперя, парни все воюют!.. Вот я вас и веселю.

Он вскинул гармонь, растянул мехи и, подмигнув дочери Карпухи, заиграл «барыню». Гулька подбоченилась, сверкнула цветными камнями перстней и стала притопывать. Аксютка, подпевая, била в ладоши, но из головы у неё не выходили Яшкины слова о Христе.

Позже, в церкви, Аксютка вглядывалась в печальные черты Христа распятого, удивительно напоминающего лицом портного Янкеля.

Встретив Якова на очередной гулянке, Аксютка покачала головой:

— Ах, Яшка, Яшка! Беспутная твоя голова! Нарушил ты во мне веру. Так и кажется, что в церкви изображён портной Янкель, а не бог.

Яшка расхохотался:

— Вот не думал я, что в точку попал. А и вправду Янкель дюже на Христа похож. Ну и Аксютка, ай да умница!

У Аксютки просияли глаза. С того разговора она Стала думать о весёлом хромоногом гармонисте.

Но на Якова навалилось в эту пору столько срочных тайных дел, что ему некогда стало ходить на гулянки.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ

В Ново–Троицкой из зажиточных казаков и сочувствующих белым и просто из любителей лёгкой наживы организовался отряд добровольцев для «волчьих» частей Шкуро. Их погрузили в поезд и повезли в Ставрополь. Но до места формирования частей поезд не дошёл. Он был спущен красными под откос близ станции Изобильная. Жертв было много. После этого случая станица насторожилась, и богатеи уже побаивались открыто показывать свои симпатии белым.

В станицу прибыли генералы Шкуро и Покровский, которые решили выразить своё соболезнование родителям погибших добровольцев. Атаман волновался. Участковый устраивал обыски в Хамселовке.

— Найду хоть один кинжал, хоть один гаечный ключ — весь посёлок сожгу без остатка! Всех перевешаю! — грозился он.

На станичном сходе Шкуро, похлёстывая нагайкой по голенищам зеркально начищенных сапог, нетерпеливо расхаживал среди окруживших его выборных стариков.

Новоиспеченный генерал гнусавил:

— Господа казаки! Мы, спасители единой, неделимой России, призываем вас гуртоваться и выступить за спасение чести казачьей! Кто не знает о храбрости и верности старолинейцев–казаков!

Потом со слезой в голосе он выразил своё соболезнование по поводу гибели казачьих сынов–добровольцев.

На сходе было вынесено постановление «считать почётными казаками станицы Ново–Троицкой Шкуро и Покровского, с выделением им участков из фонда целинных общественных земель по сто десятин каждому».

Возвращаясь со сходки, Карпуха Воробьев с усмешкой сказал Шкурннкову:

— Слыхал, кум, как генерал по–благородному балакает!

— Ну и что ж! — поморщился тот. — Русский русского поймёт! Говорят, храбрец он большой. С турками по–геройски дрался.

— Герой‑то он герой, а вот насчёт десятинок как будто не дурак. Ишь, землицей запасается! Если это каждый генерал–скороспелка оттяпает по сто десятинок целины с нашего двора, так нам негде с тобой и выпас держать.

Шкурников безнадёжно махнул рукой:

— Всё пошло к чёртовой матери, прости господи! Вон теперь и черноморцы[14] на нашу старолинейскую землю полезли! Всем панами быть хочется. Только что поделаешь — когда волк за спиной, и чужой кобель другом покажется! Может, хоть этот плюгавый Шкуро красным голову свернёт. За такое дело казаки любой станицы ему сотню десятин не. пожалеют.

А в другом конце станицы, шагая со схода на Козюлину балку, Матюха Рыженков, ухмыляясь в бороду, тоже говорил о генерале Шкуро.

— Умный этот Шкуро, ишь как ловко придумал! — Матюха подтолкнул плечом Костюшку Ковалева. — Линейцев в армию себе заберёт, воевать заставит и линейской же землёй попользуется! Да–а! Этот не прогадает, для него и война — пожива! В общем — шкура, шкура и есть!

Осторожный Костюшка дёрнул его за полу бешмета и оглянулся по сторонам:

— Ты, кум, потише! За такие слова этот Шкуро с тебя, пожалуй, шкуру сдерёт и с того, кто тебя слухает.

Вскоре поползли на вокзал фуры, тяжело нагруженные пятииудовыми мешками с пшеницей, а рядом по обочине тянулись мобилизованные в войска Деникина «добровольцы».

А потом по станице невесть откуда разнёсся слух, что Деникин заключил с Англией договор, что вся кубанская пшеница пятнадцать лет подряд будет отправляться в Англию и Америку как оплата за обмундирование и оружие. Говорили ещё, что скоро и в Ново-Троицкой будут власти по амбарам шарить, выгребая хлеб для заграницы.

Карпуха Воробьев встревожился за свои амбары, забитые зерном.

— Вот оно к чему идёт! — бушевал он. — Зальют нам эти союзнички сала за шкуру. Истинный бог — залыот!

Беспокоился и Илюха Бочарников:

— От своих, русских, прятали хлеб, а тут не спрячешь, нет! Вызовет Евсей Иванович и тихонько скажет: «Ну, Илья Иванович, сколько десятин ноне у тебя было засеяно?» — «Ну, скажем, двадцать!» — «Ага, — скажет Евсей Иванович, — тогда давай два вагона пшеницы в благодарность ооюзникам–мериканцам! А сам и дулю с маком пожуёшь!»

В кучке казаков, собравшихся на углу у двора Ковалевых, послышался невесёлый смех. Матюха Рыженков ссутулился и горестно покрутил головой.

— Ага, молчишь, кум? — не унимался Илюха. — А я так думаю, что пускай лучше сами мериканцы такую вот пищу жуют!

И Илюха свернул дулю из длинных сучковатых пальцев, поднёс её к носу Матюхи. Вокруг загоготали. А Матюха отвёл его руку и решил:

— Не иначе как надо прятать хлеб. А куда такую уйму спрячешь? Куда? — Потом он вдруг свирепо зашевелил своими рыжими усами и рявкнул на Илюху: — А ты иди участковому Марченко дулю свою суй!

— Га–га–га! — зло смеялся Илюха, не обращая внимания на Рыженкова. — Видали такое? Кубанского хлеба захотели. Это они своим бабам на откорм. Говорят вить, англичанки да мериканки страсть какие худые, кожа да кости, как жерди. Едят свой хлеб, едят, а он как в провал идёт, никак не поправляются они от этого хлеба.

— Да ну? — удивился Костюшка Ковалев. — Неужто есть такой хлеб?

— Ей–богу, правда! Он, мериканокий хлеб, што твоя вата, от него только живот пучит, а пользы ни–ни! Один дух прёт! А у англичан хлеба всегда не хватало!

— Значит, кошкам под хвост погонит наш хлеб генерал! Шутки дело! Пятнадцать годов батрачить на ентих собак, мериканцев! Не выйдет! Истинный бог, больше четырёх десятин в эту осень не запашу. Нехай они пропадом пропадут союзнички! — заерепенился рыженков.

Его поддержали дружным невесёлым смехом.

— Га–га–га! Вона они, дела какие! Да–а!

Кто‑то, может и сам Илюха Бочарников, сообщил про такие разговоры атаману. Евсей Иванович долго сопел и хмурился, обсуждая этот вопрос с Марченко.

— Оно понятно, если и дружок тебе в карман полезет, то караул закричишь! — хмуро проговорил атаман.

— Это хорошо, если только закричат! А ежели этому самому другу… да по сопатке? — сказал участковый.

— Как бы не погрели рук на этом деле большевички!

Станичные власти посоветовались и решили сделать вид, что не было таких разговоров, и никуда о них не сообщили.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ

Выполняя задание красных, Яшка усердно угождал новым хозяевам. По утрам ждал выхода батюшки, руку ему целовал, старательно чистил Аркашке коня. При случае ругал большевиков, проклинал их и говорил, что из‑за них и честным иногородним доверия нету.

Поп не мог нахвалиться новым работником.

После покрова Яшка с двумя подводами следом за батюшкиным шарабаном разъезжал по станице. Собирал новину: зерно, яйца, сало, кур. Он ругал скупых и нерадивых к церкви казаков, вылавливал для попа лучших кур и приговаривал:

— Жертвуй богу, да не скупись…

Но часть муки, сала, душистых домашних колбас не доходила до поповского двора, а оказывалась в руках верных друзей. Они ночью переправляли продукты на заводновские кошары. Теперь там чабановал свой человек.

Когда поповский работник заехал к Матушкиным, радости Аксютки не было конца. Она помогла Якову отобрать двух самых жирных гусей, сама отправилась с ним в полутёмный амбар за мукой.

— Что это ты, Аксюта, так стараешься? — удивилась её мать.

Карие, яркие глаза Аксюты звёздочками вспыхнули под густыми, сросшимися чёрными бровями.

— Дык ведь для церкви, для бога стараюсь, маманя!

— Для бога! — повторила мать. — Не богу это пойдёт, доченька, а Аркашка длиннободылый всё сожрёт.

А Аксютка вспоминала, как прижалась к Яшке в амбаре, как обнял он её железными руками… И лицо её запылало.

Аксютка часто по–соседски забегала к Нюре делиться своими девичьими печалями.

Как‑то она чистосердечно призналась:

— Штой‑то я стала по ночам Яшку–гармониста во сне видеть. И все будто он приласкать меня хочет, приголубить, но и во сне кто‑нибудь да помешает! Проснусь аж досада берет: никак свой вещий сон до конца не догляжу. — Аксютка опустила глаза. — Ты, Нюрка, как увидишь Яшку, скажи ему, нехай на Козюлину балку к нам на гармошке играть приходит. Так и скажи: Аксютка во сне тебя, Яшка, часто видит, плясать под твою гармонь хочет. Ну, там сама знаешь, что сказать еще…

Нюра понимающе улыбнулась:

— Ну что же, мне нетрудно сказать! Только толк из этого какой будет? Отдадут ли тебя за Яшку? Он ведь из иногородних, в батраках ходит, без роду, без племени, по хватерам таскается.

— Да было бы его согласие, я сама к нему с ручками и с ножками сбегу, тайно повенчаемся. Простит нас папашка, ей–богу, простит, — горячилась Аксютка.

— Да, вот ещё, — перебила её Нюра. — У Яшки-то зазнобушка имеется…

— Это Катька‑то?

Аксютка запечалилась, даже слезы показались на глазах.

Нюре стало жалко подружку.

— Да ты не кручинься о нём. Яшка‑то хромает, как утка, ходит — «руб–двадцать, руб–двадцать».

— Ну и что же, — вскинулась Аксютка. — Зато на войну не берут. Вот мужиков в станице почти нет — все на войне, Да и недоростки парни не хотят до службы жениться. Говорят: «Не успеешь перевенчаться, как в ар» мию забреют!..» А Яшка дома. Я ведь обо всём подумала. Будь подругой, Нюрочка, поговори с Яшкой, окажи: свет без него мне не мил, в душу он мне залез, только о нём и мечтаю.

— Да ты, подружка, я вижу, задурила, — засмеялась Нюра.

— А то, што он несвободный, — продолжала Аксютка, не слушая её, — так ты, Нюра, вспомни про свою любовь…

Нюра вздрогнула, прикусила губу.

Вдруг Аксютка взглянула в окно и вся напряглась, как тростинка под ветром.

— Он! Яшенька идёт! Легок на помине! Прощай, подружка!

Аксютка вылетела из горницы, хлопнула дверью, переполошила заводновских собак и выскочила на улицу.

По случаю субботы Яков шёл от попа раньше, чем обычно.

— Яшка! — окликнула его Аксюта. — Погоди! Вместе пойдём, нам по пути!

С того дня Яшкина гармонь снова частенько звенела по вечерам на Козюлиной балке и терзала сердце поповской стряпухе Катерине.

Однажды, уже поздно вечером, Катерина подкараулила Яшку на лугу. Вышла с хворостинкой, будто поповского телёнка поискать, и весь вечер промаялась, ожидая милёнка с гулянья. Яшка шёл неторопливо, неся гармонь на плече.

— Откуда, Яшенька? Не с Козюлиной ли балки? — спросила его Катерина.

— Где был, там меня нету, А если и с Козюлиной, так хто же мне запретит? — останавливаясь, грубо бросил Яшка.

Катерина, нервно помахивая хворостинкой, пошла рядом и, стараясь казаться весёлой, ревниво допрашивала:

— Антиресно знать, с какой кралей симпатию завёл?

— С виновой.

Катька даже остановилась от неожиданности и, еле Дыша, хрипло переспросила:

— С виновой, говоришь?

Вся станица звала Аксютку Матушкину «виновой кралей» за удивительное сходство с дамой пик, изображённой на картах.

Катерина всплеснула руками и плюхнулась прямо в колючки.

— Головушка ты моя горькая! — заголосила она. — К кому тебе склониться, сиротинушке? Кто пожалеет, приголубит тебя, разнесчастную?

У Яшки от жалости захолонуло сердце: слез женских он не переносил.

Присев рядом с Катериной, он принялся утешать её и уговаривать:

— Да ты-: что, шуток не понимаешь, что ли? Да я с этими виновыми с Козюлиной балки только так, для виду, вот что! А ты через, них слезы роняешь, душу себе выматываешь. А ну, перестань! Перестань, говорю!

Он вытащил из кармана платок, вышитый ею же, Катериной, и стал вытирать горькие вдовьи слезы.

— Неужели ты не понимаешь, — тихим голосом убеждал он, — что на заметке я у самого атамана. Вечерами я буду гулять на Козюлиной балке для отвода глаз: политика у меня такая, а до зорьки я с тобой. Вот тут, в этой балочке, и встречай меня попозже. Не на кухне же нам с тобой целоваться. Попадья нюхом узнает — и конец нашей любви.

У Катерины на душе полегчало.

— Значит, любишь?

— О чём спрашиваешь? Не любил бы, так и к попу в работники не пошёл. Из‑за тебя нанялся, — соврал Яшка.

Яшка сбросил с плеч ремень гармонии и крепко прижал к себе Катерину.

— Дурная ты, Катька! Пойми, что Аксютка мне кое-что антересное рассказывает, про то, что у атамана нашего делается. Ведь отец её, сама знаешь, в выборных ходит, с Колесниковым вместе дела делает. Нельзя мне для нашей же пользы отказаться от такого. Понимать надо. А ты заместо этого губы дуешь.

— Поняла я, Яша, Поняла…

Катерина разнеженно обняла дружка.

С Аксютой Яков теперь встречался часто. То едут они в лес за калиной, грушами, за дровами. То за водой к Проявному колодцу отправляются.

Запряжет Яшка пару добрых поповских лошадей в ход с бочкой — и попу воды привезёт, и Матушкиным не забудет вылить бочку в бассейн.

Заберется Аксютка рядом с ним на облучок и всю дорогу рассказывает всякую всячину: кого думают обыскивать, кого арестовывать, кого из карателей в правлении ждут, где думают каратели обосноваться. Аксютка передаёт Яшке, а Яшка — куда следует.

Скоро об Аксютке заговорили в станице: связалась с Яшкой.

Дома мать не раз отчитывала Аксюту за то, что не блюдёт она казачью честь. А Аксюта огрызалась:

— Да ты што, маманя, в этом деле понимаешь! Ведь если красные победят, то и бабам по четыре десятины земли нарежут. Ведь у нас бабы–казачки, что твои иногородние: ни прав, ни земли.

— Ох, господи, што мне с тобой, Аксютка, делать? — сокрушённо сетовала мать и проливала горькие слезы, чуя беду неминучую.

— А ничего! Не приставайте! — грубила отчаянная Аксютка.

Яшка заметно охладевал к Катерине, а Аксютке обещал:

— Хорошая ты девка, Аксютка. Но сейчас мне нельзя жениться: если сбежишь ко мне, отцу своему голову снимешь, а вот беляки отступят, тогда первая свадьба наша и убегать не будем.

Аксютка вздыхала. Прижимаясь к Яшке, она ревниво шептала:

— А Катька твоя разлюбезная? Как она на это поглядит!

— Ху ты! Да Катька же для отвода глаз: политика У меня такая… Што мне Катька, когда ты рядом!

В станиЦе все чаЩе и чаще появлялись раненые Казаки из‑под Орла и Воронежа. Эти «добровольцы» армии белых, приезжавшие домой на поправку, не хотели возвращаться обратно на фронт и прятались по половням, уходили в леса.

А вскоре станицу облетела новость: Яшка–гармониет как в воду канул. Вместе с ним убежала дочь выборного Аксюта Матушкина.

Но когда любопытные кумушки будто ненароком забегали к Матушкиным, то там никакой тревоги не встречали.

Мать Аксюты степенно поясняла, что дочь уехала на зиму в монастырь к знакомым сёстрам–монахпиям учиться вышиванию и чтению акафистов по покойникам.

— Дело это почётное. Только время‑то не такое, чтобы посылать дочку в монастырь разучивать акафисты, — шептались соседки. — Вот увидите, что вернётся Аксютка с акафистом в пелёнках!

Но Матушкины только на людях держались спокойно. По ночам Аксюткина мать глаза выплакивала, горюя о пропавшей дочери. Сам Матушкин, суровый казачина с недобрым взглядом, целыми ночами дымил самосадом и строго наказывал жене:

— Стой на том, что Аксютка в монастыре! А то не только позор примем, но и к карателям можем угодить — ведь не одна, а с этим хромым чёртом убежала… И наливаясь злобой, шипел:

— Добаловали разъединственную, донаряжали доченьку! Срам какой на голову нашу! Убегла, стерва, с босяком. Ну, нехай вернётся — голову оторву, живую из колен не выпущу, запорю!

— О господи, да што ты вперёд грозишь! — стонала мать. —Лишь бы жива была, нехай домой ворочается. Одна ведь она у нас…

Отец Аксютки почти ежедневно выезжал на линейке на станцию к приходу пассажирских поездов. Он привязывал лошадей к акации и долго толкался на перроне. На Кавказскую шёл эшелон за эшелоном, не задерживаясь на глухой станции. Пассажиры в станицу редко случались. Отец с надеждой вглядывался в каждую девичью фигуру.

Однажды, опираясь на костыль, с трудом передвигая ноги, к нему подошёл Мишка Рябцев.

. — Што, чистую получил?’— спросил Матушкин, усаживая соседа на линейку.

— Какое там! — с горечью воскликнул Мишка. — Две недели на поправку — и снова в чёртово колесо. Видишь, так и гонят мясцо солдатское!

Мишка сердито ткнул рукой в сторону эшелона.

I — Значит, дело кадетов швах? —уставился на Мишку Матушкин.

Мишка многозначительно пожал плечами:

— Нам не докладывают.

Число дезертиров из белой армии в станице всё увеличивалось: родные и друзья укрывали их.

Участковый начальник Марченко устраивал облаву за облавой, обшаривая старые скирды на токах, в степи и на огородах, заглядывая в зимовники, проверял чердаки, подвалы и половни.

Мишка Рябцев продолжал жить дома. Две недели отпуска уже давно минули. Рана зажила, но он и не думал возвращаться в свою сотню.

Отец Мишки, уже дважды побывавший у станичного фельдшера, отвёз ему двух ярочек и получил для сына дополнительные две недели отдыха. В третий раз фельдшер отправил Мишкиного отца вместе с овцой домой, да ещё пригрозил донести участковому. И вот уже неделя, как все знали, что Мишка незаконно проживает дома.

Старик Рябцев уговаривал сына:

— Такая уж доля казацкая — воевать, бунты усмирять. Ты думаешь, Мишка, для чего казаки были нужны царю: для усмирения, для истребления внутренних врагов. Так оно с исстари ведётся! Надо служить, сынок! И так я за тебя этому живоглоту фершалу двух овечек из семи отдал.

Мишка возражал:

— Да ведь царя‑то давным–давно нету. А хто у нас в России внутренний враг — ещё неизвестно. Я вот навоевался в «волчьей» сотне Шкуро, так распознал, что настоящие враги народу — это мы, шкуринцы, деникинцы, которые под буржуйскую заграничную дудку пляшут… Ну, скажите, папаша, с кем мы воюем? С рабочим народом воюем! Ну, к примеру скажем, какой мне враг Яшка–гармонист? Ведь он мой задушевный друг, а я должен ловить его. За што? За то, что он бьётся за лучшую долю, за то, чтобы и у него, как и у нас, землица была, чтобы не батрачил он больше на попов и начальников.

Пока сын говорил, старый казак все шире раскрывал глаза. Потом вдруг стукнул костылём о пол:

— Цыц ты, сукин сын! Прокляну за такие слова!

Мишка вскочил и выкрикнул:

— Ну што же, кляните, если вам хочется скорее погубить родного сына, кляните!

Отец молчал. В ярости он сжимал кулаки. В комнате наступила тишина. Мишка повернулся и, глядя куда‑то на улицу, тихо проговорил:

— Да поймите вы, тятя, навоевался я и нагляделся горестей по горло! Это не война, а настоящая бойня! — И резко повернувшись к отцу, он сделал к нему шаг, вскинул руку, указывая на грудь, и вдруг спросил: — Ну скажите мне, папаша, хто вы? Богач? Да? — и горько усмехнувшись, продолжал: — Вон хата покосилась, скоро на бок сядет. Две лошади, и то одна из них косандылая. — И повышая голос, он почти закричал: — Ну окажите мне, за кого мы воюем? За кого? Вот вы в своё время воевали, так говорили: «За веру, царя и отечество», — а я за кого? Нет, отвоевался я! Нехай меня арестовывают, нехай казнят, а к шкуринцам я больше не вернусь! Что Шкуро, что Шкурников — одинаково с людей шкуры дерут. Пахать да сеять надо, а вы гоните меня из дому!

Голос Мишки дрогнул, и он сел на покривившуюся лавку, спугнув усатого таракана. За окном кто‑то глухо кашлянул.

— Не иначе как соседи сбежались послухать вашу брань! — подала голос мать. — Да будет вам, замолчите!

И то ли для того, чтобы больше убедить отца, а может, чтобы слышали соседи, Мишка закричал:

— Вы сына родного в пекло гоните ради выдуманной казачьей славы, а вот атаман небось своего Алешку не гонит! Рана‑то у него давно уже зажила, а он чего‑то воевать не собирается!

Отец запальчиво перебил;

— Ты мне атамановым сыном в рыло не суй! Нам с атамановыми сынами равняться «нечего.

Отец дрожащей рукой снял с гвоздя шапку и вышел на крыльцо. Под окном торчал Илюха Бочарников. Он усмехнулся:

— Што! Аль сынка пора провожать, што на весь проулок гам подняли! Думаю, мож«ет, помощь нужна, вот и зашел…

Старик взъерепенился:

— Зашел! Знаем, как ты заходишь! Вынюхиваешь все, как сука бродячая! Пошел с моего подворья!

— По–одво–рье! — передразнил его Илюха, ударив носком сапога валявшуюся у завалинки дырявую цебарку, и вразвалку пошёл к калитке.

Старик Рябцев зло посмотрел ему вслед, почесал поясницу, поохал. Потом смягчился и заявил сыну:

— Отсеемся за неделю. А ты собирайся понемногу. Да меньше на люди являйся. Вот только бы этот гад Бочарников не напакостил…

Осень на Кубани всегда хороша. Теплые солнечные дни пахнут вянущей листвой, грибным запахом преющего сена. Зори туманны. Ночи прохладны.

И сейчас Мишка особенно чутко ощущал красоту осенней родной земли. Не в пример тем птицам, что вереницами одни днём, другие ночью летели на юг, он не хотел покидать станицу. Заканчивались пахота под зябь и сев озимых. С токов свозили жёлтые, очищенные от рубашек початки кукурузы, чёрные колючие бодылки подсолнухов для топлива. Бабы пробовали на вкус дозревающие сочные кочаны капусты. Определяли, можно ли уже рубить и солить её на зиму. Ошпаривали и замачивали объёмистые кадушки. Над станицей синели дымки тлеющих кизяков и разливался пряный запах подгоревшего арбузного мёда.

Рябцевы кое‑как закончили работу в поле и спешили выкопать и высушить мелковатую картошку–голышовку. Отец хмуро поглядывал на своего сына: боялся за него и дивился, что Мишка так спокойно чувствует себя.

В один из осенних дней Рябцевы работали допоздна, а собравшись дома вечером, долго убирали мешки с картошкой.

У соседей мерцали каганцы–жировики. А Мишкин отец все ещё не хотел зажигать огня и не тороцил свою старуху собирать вечерять. Вошел Мишка, высек огонь кресалом, зажёг тряпичный фитилёк каганца и заглянул в печь, где перепаривался вкусный борщ, заправленный салом и чесноком.

Пока мать гремела в поставце ложками и чашками, отец снова намекнул сыну, что пора бы ему и в путь-дорогу.

Мишка молчал. Не было у него сил покинуть родную станицу, словно предстояло идти на смерть.

Арестовали Мишку в ту же ночь. А через трое суток сходом стариков присудили: двадцать пять плетей. Таков был приказ Деникина. Каждого седьмого дезертира из казаков пороть публично. Хоть Мишка был и не седьмой, но, поскольку был казаком бедным, попадал в седьмые.

На площадь перед станичным правлением сбежался народ.

— Мишку Рябцева, Мишку–танцора пороть будут!

— Невжели казака пороть будут? — возмущались одни.

Другие ехидно усмехались:

— Допрятался вояка! До кнута доплясался танцор! Што же вы думаете — за дезертирство по голове теперь гладить будут?

С крыльца станичного правления Марченко хриплым голосом объявил приговор и для большей убедительности прочёл приказ Деникина о борьбе с дезертирством.

Пороть Мишку вызвался Илюха Бочарников.

— Предлагал я по–суседски помощь старому козлу Рябцеву! — хвалился Илюха. — Так он меня же обругал. А Илюха обид не прощает!

Дежурный вывел Мишку из станичной каталажки. Толпа придвинулась ближе к месту наказания. Но старики, взявшись за руки, оттеснили любопытных.

Мишка, не глядя ни на кого, сбросил шапку наземь, молча снял штаны, торопливо спустил подштанники и животом лет на землю. Толпа замерла. Только покряхтывал отец Мишки, переступая с ноги на ногу, да всхлипывала Мишкина мать, не спуская с сына страдальческих глаз.

Илюха завёл руку с плетью за спину и нервно крутил рукоять. От выпитой «для храбрости» самогонки лицо его покраснело, глаза налились кровью. Он подёргивал плечами, пыхтел и шмыгал носом, пытаясь ухмыльнуться.

По когда Мишка лёг перед ним, Бочарников дёрнулся и на какой‑то миг отступил назад.

— Начинай! — крикнул с крыльца участковый.

Бил Бочарников изуверски, с затяжкой, рассекая кожу до крови. Мишка вздрагивал всем телом, но молчал. А вокруг люди по взлёту плети и её взвизгиванию считали не вслух, а громким шёпотом со свистом:

« — Раз, два, три, ч–четыре…

На пятнадцатом ударе мать не выдержала и истерически закричала:

— Не надо больше, не надо!

И за нею загудела толпа:

— Остановите! Остановите!

У Марченко набухли синие вены на лбу. Он взбычился и оскалил жёлтые, прокуренные зубы. Плеть продолжала взвиваться над Мишкой.

Тогда атаман крикнул:

— Будя!

Кто‑то из почётных стариков выбежал из круга, схватил озверевшего Бочарникова за шиворот и отдёрнул от Мишки.

— Не слышишь требования общества, ирод?!

Илюха выпрямился, откинул плеть и выдохнул:

— Двадцать!

Мишка встал. Гимнастерка его прилипла к телу, по бледному лицу струился пот. Трясущимися руками он натянул штаны, надел шапку и полным ненависти взглядом окинул стоящее на крыльце начальство. От этого взгляда атаману стало не по себе. Он спустился с крыльца и виновато проговорил:

|т — Ну, иди, казак, домой! Собирай пожитки — да с богом в свою часть. Для примеру другим поучить надо было. Нас тоже в своё время учили.

Марченко недовольно крякнул ш оквозь зубы процедил:

— Тебе бы, атаман, блины печь, а не атаманствовать! Чего ты перед ним стелешься!

Мншка тряхнул головой, приходя в себя, и, пошатываясь, направился через площадь. Отец и мать, скорбно понурив головы, побрели за сыном. Трясущиеся губы отца шептали:

—Поротые мы теперь, Рябцевы, поротые! На всю жизню ославлены!

Мать, семеня за мужем мелкими шажками, тихо стонала.

Не успели они перейти площадь, как с колокольни загудел набат.

— Бум–бом–бум!.. Пожар–р!..

Над церковью взвились голуби, потревоженные звоном.

Люди бросились врассыпную по домам, забирались на заборы, лезли на крыши и деревья, чтобы разглядеть, что горит, где горит?

А горели половни Илюхи Бочарникова и скирды необмолоченного хлеба участкового начальника.

Единственная в станице пожарная команда на трёх тройках вылетела со двора станичного правления и закружилась по площади, не зная, на какой пожар в первую очередь мчаться — горело в разных местах. С пожарной каланчи им кричали:

— На Козюлину балку, у Бочарникова половни горят! К участковому! У него хлеб горит!

Услыхав об этом, участковый бросился к первой тройке. Вскочил на облучок к пожарнику и, выхватив саблю, стал размахивать ею, гоня лошадей к своему горящему току. Туда же следом помчался на тачанке атаман. За тачанкой атамана бежал Илюха, бежал и кричал:

— Одну бочку мне, я горю–у!

Но никто его не слушал. Все три бочки ускакали к подворью участкового.

Мишка Рябцев остановился на дороге и злобно рассмеялся:

— Ха–ха–ха! Вот это здорово! Это, пожалуй, за меня греют наших иродов! — И обернулся к отцу: — Видишь, тятя, а ведь я не один! Нас много, тех, кто Деникиным и Шкуро служить не хотят! Мы ещё себя покажем! — И уже зловещим шёпотом: — Скоро покажем!

Отец Мишки задумчиво ответил:

— Какой мерой меряли, такой и им отмеряй. Пойдем, сынок, пойдём! Нам эти пожары не тушить, наши зори ещё заполыхают! Это им не крепостное право — пороть. Да ещё кого пороть! — Он покрутил головой. — Казака пороть, мать их душу! — Он поднял голову, весь напрягся и повторил: — Пойдем, сынок!

А набат все надрывался над станицей. Но никто не шёл тушить пожары.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Чуть брезжил рассвет. От Егорлыка стлался сизый туман. Он медленно полз, растекаясь по лугу и затягивая серой пеленой сады. Старик Рябцев вышел во двор, перекрестился на восток и, ковыляя на натруженных ревматических ногах, вошёл в конюшню. Умная кобыла Косандылка повернула голову к хозяину и тихо заржала, словно удивляясь тому, что он так рано пожаловал в конюшню.

Старик корявыми пальцами почесал у лошади за ухом, стал отвязывать уздечку.

— Пойдем, Косандылушка, сынка надо отвезти куда следует… Беда пришла, Косандылушка, опозорили нас на всю жисть… — Старик сморщился. Из глаз его покатились мелкие росинки слез. — Поротые мы теперя, Рябцевы, поротые.

Кобыла вздохнула, помахала головой, как будто сочувствуя хозяину, и, прихрамывая, покорно поплелась за ним во двор. Запряг её старик в небольшую бричку с ящиком, запряг по–татарски, без дуги. Прицепил к уздечке верёвочные, пропитанные дёгтем вожжи и начал укладывать в повозку оклунки с мукой и горохом, с кусками свежезасоленного сала.

— Соли там, пожалуй, нужно будет? Надо соли с ведёрко насыпать, — говорил сам с собой старик.

На пороге хаты показался Мишка. Не спал, видно, он в эту ночь. Лицо его пожелтело и отекло. Под глазами чёрные круги.

— Куда это вы, папаша, в такую рань? — морщась от боли, спросил он отца.

Старик сердито обернулся.

— На кудыкину гору!

Мишка подошёл к бричке и ощупал мешки.

— Это кому?

— Тебе, кому же ещё!

— Ты што, отец, мои тайные мысли разгадал? —удивился Михаил.

Разгадаешь, коли выпорют. Поторапливайся, сынок, со сборами. Пока туман рассеется, надо за станицу выехать, чтобы люди не видели.

Мишка с трудом приволок сумы и вещевой мешок, положил их в бричку на солому и прикрыл тулупом. Мать, заливаясь слезами, вынесла зипун.

Мишенька, деточка ты моя! На, возьми зипун от дождя. — И с тихим всхлипыванием припала головой к его плечу.

Мишка крепко поцеловал мать и сам чуть–чуть не заплакал. К горлу подкатился клубок.

Бричка протарахтела через ветхий мост и исчезла в тумане за рекой.

Доехав до окраины хутора Подлесного, Мишка с трудом слез с подводы и, сказав отцу, где его подождать, скрылся в окраинном саду.

Вернулся он скоро. С ним пришёл щуплый, конопатый хлопчик в старенькой одежде–обяосках.

Вот и проводник нам будет! — сказал Михаил, с трудом взбираясь на телегу. — Значит, едем, тятя, напрямик к Яшке–гармонисту и его дружкам.

Парнишка указал дорогу, ведущую в глубь леса.

После порки Мишки сын атамана Алешка целую неделю не показывался на улице. Отец уговаривал его уезжать в свою часть. Но Алешка отмалчивался. А потом достал полбутылки самогона, всыпал в неё махорки, настоял до желтизны и выпил.

Ночью у него начались судороги и кровавая рвота. Дома перепугались. Атаман привёз фельдшера. Алешку отходили. Фельдшер продолжил ему отпуск, но заявил атаману, что если сын ещё раз примет отраву, смерти ему не миновать.

Поправлялся Алешка медленно. Исхудалый и слабый, он еле двигался по дому. Однажды в сумерки вышел за калитку и присел на лавочку.

Какая‑то женщина, укутанная в полушалок, вышла из‑за угла и села рядом с ним на лавочку. Алешка взглянул на неё и вздрогнул: рядом сидела пропавшая Аксютка Матушкина.

— Откуда это ты вынырнула? — удивился Алексей.

— Тебя поджидала. Говорят, чуть не помер ты?

— А тебе что за забота?

— Значит, нужно. Тут один человек свидеться с тобой хочет, служили вы вместе. Просил, чтоб непременно ты к нему вышел. Он тоже прячется, — прошептала Аксюта, заставив Алешку вздрогнуть.

— А я что, по–твоему, прячусь?

— А то! Ведь без надобности умирать никому не хочется. Ну, так что же сказать твоему дружку.

— А дружок‑то хто?

— Увидишь! Но дюже просил тебя прийти за мост. Сейчас он там. Может, сходим?

Алешка подумал и согласился. Вместе с Аксюткой он перешёл мост и свернул к балочке на лугу. Неожиданно из травы поднялись двое. Алешка попятился, но кто‑то ударом под колени свалил его в траву.

— Потерпи, дружок! Немного отведём тебя в сторонку да и вынем кляп! — сказал кто‑то, засовывая Алешке в рот мягкий ком.

Алексей по голосу узнал Якова–гармониста.

— Плохого, брат, тебе ничего не будет! — сказал другой голос. — Ты ведь сам давно хотел уйти в лес, да поджилки тряслись. Вот мы тебе и поможем. Чем к Шкуро идти, лучше у нас послужишь.

Говорили партизаны серьёзно, но в интонациях слышался добродушный смех.

Аксюта подвела лошадь, запряжённую в линейку. Через минуту линейка без шума покатила по мягкому лугу.

А у Колесниковых снова переполох. Атаман топал ногами и упрекал жену в том, что она во всём потакала сыну. Это она помогла ему стать дезертиром. Та плакала, во всём обвиняла мужа и его атаманство, из‑за которого нет спокойной жизни.

Покричали друг на друга и решили говорить всем, что Алешка ночью выехал в свою часть, и подождать несколько дней, может, за это время сын даст о себе знать.

…Малашка Рыженкова искала на лугу телёнка. Нашла его мирно дремавшим под мостом в затишке между сваями.

— Вот, вражья сила, куда забрался! — ворчала она.

Малашка выбралась из‑под моста как раз в то время, когда по нему проехала Нюра Заводнова. Соседка удивилась: куда это на ночь глядя поехала Нюрка.

«Может, Митька объявился и сидит на кошарах?» — подумала она.

И, конечно, не умолчала. С кем‑то поделилась своими предположениями.

А утром Тарас Заводнов заявил в правление, что у него свели со двора лошадей с линейкой.

В обед за Тарасом прибыл нарочный из станичного правления.

— Чево там? Аль лошади мои нашлись?

— Не знаю. Может, насчёт Митрия, дядя Тарас, — ответил нарочный.

— Неужели объявился? — испугался Заводнов.

— Поговаривают…

В правлении его спросили, куда девалась линейка с лошадьми. Тарае клялся и божился, что ничего не знает. А в это время у него дома каратели Кудинова перевернули все вверх дном, до смерти перепугав семью. Нюрка, как только вызвали свёкра, сразу смекнула, в чём дело, и, боясь допроса, спряталась у Ковалевых. Но и там её нашли. Она плакала и твердила одно, что лошадей с линейкой у неё отобрали какие‑то незнакомые люди недалеко от кошар. Атаман во время допроса сидел молчаливый и бледный. Его тревожила пропажа лошадей Заводновых и одновременное исчезновение его Алешки.

На кошары выехал участковый вместе с Аркашкой-поповичем и десятком конников–карателей. Тайник был обнаружен. В нём уже не нашли оружия и запасов солёного и вяленого мяса. Не оказалось на месте и чабана, бросившего отару на произвол судьбы.

Когда Нюрку отпустили, атаман вышел за нею в коридор и, придержав за локоть, спросил:

— Может, все‑таки кого знакомого узнала из тех, что лошадей у тебя забрали? Нет, значит!

Атаман облегчённо вздохнул:

— Ну, господь с тобой!

К вечеру запылали кем‑то подожжённые кошары Заводновых.

— Не иначе дело рук карателей, — говорили в станице, когда на взгорье взвилось кровавое зарево пожара.

Тарас со всем своим семейством смотрел в ту сторону, где пылали кошары, но ехать на пожар побоялся. В утешение себе он пробурчал:

— Бог дал, бог и взял. Его святая воля!

— Бог!.. Чтой‑то нынче таких богов, что убивают и жгут, появилось слишком много, — зло бросила Нюра.

Охваченные горем Заводновы на её слова не обратили внимания. Только старый дед со вздохом произнёс:

— Пришла беда — отворяй ворота. Не горюй, сынок, есть кости — будет мясо. От сумы да от тюрьмы не отвертишься, а жизню пережить — не море переплыть. Так‑то! Потерпи, сынок.

И старик полой бешмета вытер набежавшую слезу.

Вскоре ночью на стене станичного правления крупными буквами вкривь и вкось кто‑то продрал побелку до серой глины:

«Огонь революции вам не потушить! Скоро кадетам конец».

Измазанная известью кочерга валялась тут же, у стены. Бабы, выгонявшие на зорьке коров, шарахались от кочерги и, глядя на стенку, кричали друг дружке:

— Видишь, кума?

— Ну, вижу!

— А к чему это?

— К чему‑нибудь да предназначено.

А догадливая Гашка, та прямо определила:

— Не иначе как партизанские матюки! — И тут же прибрехиула: — А я прямо‑таки всю ночь нынча не спала: так собаки брехали, так брехали! Либо и нам хто хотел чево нацарапать!

— Вам? За што? — усомнились бабы.

— Мало ли врагов–пенавистников!

Бабы махнули руками: и вечно эта Гашка чего‑нибудь придумает!

Утром участковый поручил Илюхе Бочарникову разузнать, чьих рук дело — надпись на стене правления?

Илюха со злосчастной кочергой перелез через пле–тень и нырнул в Низшие двери хатёнки Мавры–самогонщицы. В его делах сметливая и ловкая Маврутка не раз была помощницей.

— Обтяпаешь одно дело, кума Мавра, большой магарыч. от самого начальника получишь!

У Мавры загорелись глаза.

— Какой магарыч! — сразу заинтересовалась она.

— Ну, ты, Маврутка, как цыганка — сразу ей золоти ручку!

— А ты, куманёк, как же думал? Вить не подмажешь, не поедешь!

Бочарников хлопнул Мавру по спине.

— Ну и стерва же ты, кумушка!

Мавра осклабилась:

— От такова слышу!

Илюха не обиделся. Сощурив глаза, он показал кочергу:

— Вот што, Мавра, гляди‑ка сюда! Ты видишь эту кочергу?

— Ну, вижу! — Баба взяла из рук Илюхи кочергу и повертела её в руках. — Кочерга как кочерга…

— Так вот, милая моя, найди нам хозяина этой проклятой кочерги!

Мавра пожала плечами.

-— Найти по кочерге? Да вить, у всех кочерёжки одинаковые.

— Одинаковые, да не совсем! Но дело не в этом, а вот в чём: нынче утром не у всех в запечках стоят кочерёжки: у кого‑то не хватает. Поняла? Пойди к Рябцевым, к Шелухиным и к тем, у кого прятались дезертиры. В общем, пройдись по своему проулку и спроси кочерёжку. Придурись малость. Ты на это мастерица! Так, мол, и так, кочерёжку какой‑то черт унёс с пьяных глаз. Не подбросили, мол.

— Ладно, кум, соображу, что сказать. Только вот сумление меня берет, не насмеяться ли ты надо мной захотел?

— Насмеяться? Дура ты, Маврутка! Ты погляди на эту кочерёжку. Как по–твоему, в чём она?

— Ну, в мелу. Мелом измазана! . — скосила глаза на кочергу самогонщица.

— В извёстке, а не в мелу. А на стенке станичного правления, знаешь, что было ею нацарапано?

— А я почём знаю? Неграмотная я.

— Вот и хорошо, што неграмотная. С неграмотных на том свете бог меньше спросит… Нам, Маврутка, надо человека найти, который правленческую стену кочергой драл. Вот какое дело!

Мавра обошла все улицы Козюлиной балки, по хозяина кочерги не нашла и только удивила всех своими вопросами.

А Саня Шелухина, та прямо в глаза ей сказала:

— Ты што, Мавра, в сыщики нанялась? Аль в шпиенки пошла? Вот тебе бог, а вот и порог. Проваливай!

И Саня в самом деле схватила кочергу с припечка.

— Тю! Сбесилась! — попятилась Мавра. — Да мне твоя хата век бы не снилась!

Мавра ни с чем пришла на дом к куму.

Илюха сидел в горнице и вертел в руках злосчастную кочерёжку и о чём‑то раздумывал. Мавра с ненавистью взглянула на кочергу и решила:

— Не иначе как хтой‑то с Хамселовки писал. Прошла по всем куткам нашей балки — у всех кочерги дома! — И совсем мрачно добавила: — Черт меня дёрнул встрять в ваше дело! Сраму только набралась с вашей кочергой!

В это время в горницу вошла мать Бочарникова. Увидя кочерёжку в руках сына, она сначала обрадованно всплеснула руками, а потом принялась ругать и отчитывать его:

— Идол проклятый! Я её все утро ищу. Пришлось золу из печи лопатой выгребать!

— Да что вы, мама! — испугался Илюха. — Да это же не наша!

— Как это не наша? — ещё больше рассердилась старуха, разглядывая кочергу. — Ты что, ослеп, что не видишь вот этой щербинки! Наша кочерёжка! Я её вчера оставила на дворе, а сегодня с ног сбилась искавши.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

В июне 1919 года белые были выбиты из Майкопа. Город был взят в стремительной кавалерийской атаке.

В одной из частей, взявших Майкоп, служил и Митька Заводнов. Из Майкопа он хотел дать семье весточку о себе, но почта не работала. Тогда Митька решил сам пробраться в станицу. Заговорил об этом с командиром. Тот сообщил, что дроздовцы, марковцы и карательные отряды Покровского все ещё крепко цепляются за железнодорожную ветку Ставрополь—Екатеринодар и в Ново–Троицкой пока белая власть.

— Пропадешь только зазря! — сказал командир. — Потерпи ещё малость. Теперь уже недолго ждать. Пойдем сейчас на митинг. Там будет выступать комиссар. Он разъяснит что к чему!

Собрались на берегу реки Белой.

Слово взял комиссар части — высокий сутулый человек с седыми висками. Говорил он очень просто и горячо.

Митрию показалось, что он уже где‑то видел и слышал этого человека.

— Дорогие товарищи! — говорил комиссар. — Мы переживаем сейчас тот важный момент, когда рабочие, крестьяне и трудовые казаки под знаменем революции ломают хребет белогвардейщине. Победа близка. От нас зависит ещё приблизить её.

Комиссар как‑то по–особому, сверху вниз махнул кулаком. И Митрий вспомнил пыльную зимнюю степь, батрака дядю Петро и встречу с «волчками».

«Ах! Да ведь это же наш учитель Кутасов, — узнал комиссара Митрий. — Еще тогда, в степи, я пирогом с капустой угощал его».

Митька тихонько толкнул коня каблуками в бока и постарался поближе протиснуться к оратору. А тот продолжал:

— Товарищи красные партизаны! Знайте, трудящиеся России, партия большевиков, товарищ Ленин помнят и знают о том, что на юге России, на Кубани есть тысячи бойцов революции, готовых во всякий момент бить белую сволочь! Центральный Комитет Коммунистической партии и товарищ Ленин обращаются к вам с призывом держаться стойко и сохранить сплочёнными свои силы к тому времени, когда основные силы Красной Армии подойдут к границам Кубани и Черноморья. Этот час близок.

Комиссар Кутасов говорил о нужде и муках трудового народа при царизме, о том, как он борется за новую жизнь. А Митрий слушал и думал: а за что борюсь я, казак Митрий Заводнов? За землю? Земли хватало. За свободу? Никто меня не неволил. Может, по ошибке я оказался здесь? Сидеть бы мне сейчас на хуторах да пасти наших тонкорунных овец.

Когда после митинга казаков распределили на квартиры, Митька поставил коня и, задав ему корму, вместо того чтобы пойти за обедом, стал разыскивать Кутасова. Увидел его во дворе, где расположился штаб. Часовой не хотел пропускать Митьку. Тогда он, обходя все условности, крикнул через забор:

— Товарищ Кутасов, поговорить мне с вами надо!

Кутасов взглянул в его сторону:

— Со мной? Пожалуйста, заходите!

Часовой открыл калитку. Митька волновался.

— Мы ж, можно сказать, земляки, товарищ Кутасов, — выпалил Митька. — Вы, конечно, меня не узнали. Да и где там узнать! Это было много лет тому назад. Помните, как вы с товарищем в пыльную бурю подходили к Ново–Троицкой из Рождественской? А я тогда вас угостил пирогом с капустой. В степи это было.

— А–а! — протянул Кутасов и улыбнулся. —Последний наш перегон до Армавира. Ну как же не помнить! Здорово, дружище! — Он пожал Митькину руку. — Только узнать тебя трудновато. Тогда ты совсем малый парнишка был, а теперь казачина. А вот пирог с капустой не забыл, вкусный был пирог! Ну, садись, садись! — Кутасов усадил Митрия рядом с собой. — Значит, из Ново–Троицкой? Так–так! Казак?

— Казак! И не из бедных. Заводновы мы, овцеводы… — Митрий опустил глаза. — Меня вот, товарищ комиссар, сумленье берет. На своём ли я тут месте оказался? Вы вот говорили на митинге про эксплуатацию, про горе и лишения… А вот у моего отца целая тысяча овец была, работника мы имели.

Митька вытер пот с лица. Кутасов молчал.

— Работник у нас дядя Петро был, хороший человек! Он в пятом году с урупцами восставал и пострадал за это. Этот казак из бедных. Ему, конечно, тут место. А вот я из богатых… Я ведь тогда под Невинномысской к красным попал… Все тот же дядя Петро уговорил, да и сохранить коня хотел: всю войну с ним провоевал!

Думалось, дойду до дому — и больше никуда. А оно вышло по–другому. Пришлось снова воевать, да к тому же со своими… — И неожиданно Митька прибавил: — Жена у меня раскрасавица, её хотелось бы повидать.

— Значит, жалеешь, что к красным попал? — спросил Кутасов.

— Да нет, товарищ комиссар! Но и непонятно мне многое…

Кутасов поглядел назад, на крыльцо дома, где расторопная хозяйка суетилась у самовара, спросил:

— Обедал, казак?

— Нет, товарищ комиссар! Это, значит, я вам обедать помешал? — Митька поднялся. — Просим прощения!

— Нет, я тебя так не отпущу! — покачал головой Кутасов. — И разговор наш не окончен. Мы с тобой сначала борща поедим, потом чайку выпьем, а уж потом по душам поговорим. — Кутасов взял Митьку под локоть и смеясь добавил: — Я перед тобой в долгу за пирог с капустой. А пока я тебе притчу одну расскажу. В Абиссинии, страна такая есть в Африке…

— Знаю! — кивнул головой Митрий. — Я двухклассное училище окончил, по географии пять с плюсом имел.

— Очень хорошо, что грамотный. Ну, так вот: в Абиссинии был премудрый царь, Негус Второй. Однажды к нему привели пойманного шпиона. Это был француз, крупный разведчик. Франция тогда хотела завоевать Абиссинию. Приближенные царя стали требовать немедленной казни шпиона. Негус Второй, подумав, сказал: «Как вы, мои мудрые советники, можете требовать от меня справедливого суда, когда ни я, ни вы ещё не обедали? Ведь голодный человек бывает часто несправедлив в своих решениях». И приказал подать обильный обед для себя, своих приближённых и пленника. Француз был помилован, так как признался, что был глупцом и сражался за неправое дед о.

После обеда комиссар закурил и продолжил разговор:

— Значит, друг, не знаешь, за что ты сражаешься? Ну, давай вместе решим этот вопрос. Ты парень неглупый. Хотел бы ещё поучиться, чтобы образованным стать?

— Еще как хотел бы! Только отец сказал: ни к чему это. Овцы и неграмотного понимают.

— Да, жил ты, значит, вместе с овцами, в половне. Хотелось бы тебе, чтобы и дети твои с овцами жили, чтобы только и думали о том, как больше бы овец развести, больше бы батраков иметь, таких, как дядя Петро? Да по праздникам нажираться и напиваться? Да участковому взятки давать?

И комиссар Кутасов заговорил о новой, неведомой Митьке жизни, за которую борется сейчас народ, жизни, в которой тот, кто трудится, будет в почёте и уважении.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ

В буфете станции Кавказская за столиком, уставленным пустыми бутылками, сидели три офицера. Один из них, седой, сутулый, с усталым лицом, взял салфетку и вдруг обнаружил под ней сложенную аккуратным треугольником листовку. Он развернул её и медленно прочёл своим соседям по столу.

— «Неужели интересы кучки генералов, помещиков и заводчиков для вас дороже судьбы родного народа? — читал офицер. — Бросайте свои мечи! Боритесь в наших рядах за новую, счастливую Россию!» — Офицер задумчиво перегнул листовку пополам. — Да, господа, а за что мы, действительно, сейчас сражаемся?

— Какая наглость! Призывать офицеров дезертировать! Это вое большевистские штучки! —выкрикнул другой, бравый есаул.

— Ну, мы и без листовок знаем, куда так стремительно несётся Добровольческая армия, — проговорил сутулый офицер и с мрачной сосредоточенностью стал рассматривать этикетку на бутылке. — Все мы идём к краху. А наши благородные союзники на нашей крови наживают капиталы.

— Подполковник! — черноволосый есаул с бешеными глазами наркомана стукнул кулаком по столу. — Я не позволю!

— Что не позволите? — с едва заметной усмешкой спросил сутулый. — Идти к краху? Очень было бы хорошо, если бы вы могли это не позволить.

Третий офицер расхохотался.

Дверь буфета распахнулась, и, пошатываясь, вошла молоденькая, растрёпанная и пьяненькая сестра милосердия. Она оперлась о столик, за которым сидели офицеры, вскинула голову и запела:

Черную розу — эмблему печали

Ты на прощанье с собой принесла.

И было так грустно,

И плакать хотелось,

И было минувшего жаль…

Из‑за стойки вышел буфетчик:

— Мадемуазель! Петь в буфете не разрешается. Прошу вас!

— Что–о? Что ты сказал? Повтори! — И сестра стала шарить по столу, пытаясь непослушной рукой схватить бутылку.

Сутулый офицер горько усмехнулся, процедив сквозь зубы:

— Эту девчонку я знаю. — Она из хорошей семьи. На фронт пошла добровольно. А во что превратилась! Эх!

Офицер, который предпочитал молчать и только слушал, поднялся и пододвинул сестре милосердия стул:

— Садитесь!

Она попыталась сесть.

Но, видимо, просчитавшись, плюхнулась на пол и заревела в голос:

— Пропала ты, головушка моя неразумная! Растерзана моя единая неделимая Россия! Ох–хо–хо!

Буфетчик пытался поднять её. Но она отбивалась и визжала:

— Не притрагивайся ко мне, лизоблюд! Не притрагивайся!

Буфетчик отступил и смущённо развёл руками. Тогда к ней подошёл молчаливый офицер.

— А мне можно помочь вам? Ну, давайте встанем, сестричка! Поглядите. на себя: ваше платье все в пыли. Как это нехорошо!

Она вытерла подолом фартука глаза и нос.

— Офицерик, отвезите меня домой! — попросила она. — Я тут близко живу. Вы меня не знаете? Тоня я! Отец мой — благочинный в Ново–Троицкой церкви. — Она пошатнулась, схватила офицера за руку и снова всхлипнула. — Напоили меня и бросаете?

— Из какого вы эшелона?

Тоня обозлилась. Она с силой оттолкнула офицера.

— Не из какого! Я домой хочу, до–мо–й!

Офицер усадил её на стул.

— Позвольте узнать, мадемуазель, вашего брата зовут Аркадий? Он разведчик?

— Да–а!

— Тогда разрешите представиться: я друг и коллега вашего брата.

Офицер усадил Тоню в наёмную тачанку, сам сел рядом. Извозчик щёлкнул кнутом, и тачанка покатилась по неровной дороге.

Свежий степной ветер выветрил хмель из головы Тонн.

Теперь ей было нехорошо и совестно. Она старалась не встречаться со взглядом офицера. Но тайком поглядывала на него.

— Вам лучше? — спросил офицер.

— Спасибо… Мне сейчас совсем хорошо! — Тоня наклонила голову и извинилась: — Простите, пожалуйста, мне моё поведение там, на станции.

— Ничего. А смогу ли я видеть Аркадия?

— Брат уехал по своим таинственным делам.

— Давно?

— О нет! Три дня назад. Мы вместе с ним приехали тогда на станцию. Он уехал, а я прозевала эшелон.

Когда тачанка подкатила к дому ново–троицкого благочинного, офицер хотел взять свой и Тонин чемоданы. Но Тоня предупредила его:

— Не надо, не беспокойтесь! — И крикнула выбежавшей Катерине: — Не видишь, что ли? Внеси чемоданы!

Возвращению дочери в доме благочинного очень обрадовались. Батюшка с матушкой долго целовали заблудшую овцу. Офицера тоже приняли с распростёртыми объятиями. Усадили за стол.

Подавая ужин, Катерина метала любопытные взгляды на приезжего. Попадья, перехватив эти взгляды, истолковала по–своему. Когда стряпуха вышла, она сообщила офицеру:

— Непутевая бабёнка, но работница золотая! Потому и держим.

Благочинный вздохнул и примирительно произнёс:

— Один бог без греха. Беженка она. Была замужем за казаком, да вот овдовела. А сынка‑то нашего, позвольте вас спросить, где в последний раз встречали?

Приезжий подробно рассказал растроганным родителям о своей старой дружбе с Аркадием ещё в рядах корниловской армии во время «ледового похода».

А утром офицера в доме не оказалось, исчез и он и его чемодан.

Утром попадья обожгла взглядом стряпуху и прошипела:

— Так я и поверю, что ты не знаешь, куда девался он.

Она надавала Катерине по щекам и велела уходить из их дома.

Вечером, когда Катерина со своим узелком шла к Хамселовке, на её пути в тихом переулке встал человек.

— Здорово, любушка!

— Яшенька! — испуганно и радостно выдохнула Катерина.

— Ну, рассказывай, как твои дела.

— Да вот выгнала меня попадья. Какой‑то офицер ночевал, да пропал, а я, выходит, виновата.

— Ладно! — прервал её Яков. — Про того офицера мы знаем. Красный он, у нас сейчас…

— Ой! — только и могла произнести Катерина.

Яков наклонил голову к Катерине.

— Теперь у нас к тебе новое дело. Устраивайся на службу к его благородию участковому. Кончать гада нужно. Сколько он наших погубил! Сколько шпионов держит… А сам, как вечер, так дом на запор и без охраны никуда не вылазит…

— Понятно, Яшенька! — ответила Катерина. Устроюсь! Это самое благородие уже не раз меня к себе зазывал…

Катерина с надеждой вглядывалась в лицо своего бывшего полюбовника: может, хоть облачко ревности удастся заметить! Но в темноте ничего нельзя было разглядеть.

— Еще чего? — дрогнувшим голосом спросила она.

— Еще повидайся с атамановой женой и скажи, чтоб об Алешке не тревожилась. И как‑нибудь намекни ей, чтоб отец не разыскивал сына. Да, гляди, себя не подведи. С оглядкой говори, намёками.

-— Не учи! — отозвалась Катерина. — Это я сумею.

— Ну, а как с Аксютой у тебя? Мир да любовь?

Яков резко откачнулся от Катерины.

— Катака, ты же баба умная! — не своим голосом проговорил он. — Не время нам сейчас любовями считаться. Пора такая, или они нас за дыхало возьмут или мы их! Ну, я пошёл. А ты, значит, действуй! Связь наша тебя разыщет. Самое главное, наймись к участковому, благо, он сейчас один, жена с дочерью в Екатеринодар укатили.

На следующее утро Катерина постучалась в дом к Марченко. Конюх провёл её к хозяину.

— Ну, что скажешь, красавица? — ухмыльнулся участковый, ощупывая взглядом ладную, молодую вдову.

Катерина всхлипнула.

— До вас, ваше благородие! Может, возьмёте меня стряпухой? Хоть временно, пока жена ваша вернется…

— Стряпухой? — удивился участковый. — Ты же на батюшку работаешь?

— Выгнали меня! — Катерина залилась слезами. — Я лине старалась, я ли силу жалела! Так нет!

— Повариха мне и вправду нужна. Оставайся, не обижу! А придёшься по сердцу… — Участковый облизал губы, и щёточки рыжих усов запрыгали над большим ртом. — Тогда и после возвращения моей супружницы без работы не останешься…

— Вот спасибочки! — поклонилась Катерина, бросая на участкового бедовый взгляд.

Несколько дней она ублажала участкового—готовила такие вкусные кушанья, что хозяин только крякал от удовольствия.

По вечерам она накрепко запиралась в своей комнатушке и не отзывалась на настойчивые стуки хозяина.

А утром, улыбчивая и ласковая, Катерина снова бросала на него лукавые взгляды.

— Запираешься ты, Катя, напрасно! — заметил он ей. — Я человек такой: как ко мне относятся, так и я… Запомни это!

— Ой, ваше благородие! — всплеснула руками Катерина. — Сон у меня очень крепкий.

— Так вот. Я сейчас уезжаю и вернусь поздно, — предупредил участковый. — Так ты высыпайся днём. Понятно?

— Как не понять! Да разве ж я могла подумать, что такой представительный мужчина на меня, серую, посмотрит!

Очень довольный участковый уехал. Вечером Катерина на славу угостила конюха сдобными пирогами и наливкой.

— Кушайте, кушайте! — угощала, она.

Рябой конюх блаженно улыбался и нажимал на бутылочку.

Катерина тоже улыбалась и все подливала в его стакан хмельную наливку.

Когда конюх захрапел, положив голову на стол, Катерина заперла в сарай злых, раскормленных собак. Было уже совсем темно, когда две тёмные фигуры бесшумно проскользнули в дом участкового. А стряпуха, заперев за ними калитку, принялась готовить на кухне обильный ужин.

Марченко вернулся в полночь. Забрызганный грязью, усталый, он тяжело рухнул на диван и закрыл глаза.

Катерина бесшумно расставила на столе тарелки с едой, открыла четверть с вишнёвой наливкой. Хозяин сквозь дремоту почуял запах жареного гуся, открыл глаза, зевнул и подсел к столу.

— Садись и ты, Катерина, — приказал он, осушив полный стакан вишнёвки.

— Да что вы, ваше благородие! —отмахнулась стряпуха. — Да разве ж я смею!

— Садись, садись, когда приглашаю!

Участковый налил себе вишнёвки, а другой стакан подал Катерине.

— Ой, спаси Христос! — Она выпила, вытерла полные губы и, причмокнув, сказала: — Ой, и хороша же!

Участковый пил стакан за стаканом. Заедал жареным гусем и, быстро хмелея,, жаловался кухарке: г Измотался я с этими сукиными сынами большевиками. Грозятся, мерзавцы, стереть меня с лица земли. А не понимают того, сволочи, что в руках они у меня, что о каждом их шаге я скоро знать буду…

— Ой, боже ж ты мой! — воскликнула Катерина. — Да как же это вы узнавать можете, что замышляют супостаты?

I, — Есть одна лазеечка! — ухмыльнулся Марченко. — Ну, пойдём!

I, Пошатываясь, он направился в спальню. Катерина напряжённо смотрела ему вслед.

В тёмной спальне вдруг послышался глухой удар и что‑то тяжело рухнуло на пол.

Катерина перекрестилась.

Из спальни вышли суровый, побледневший Мишка Рябцев и другой, незнакомый, казак. Они ключами участкового открыли его объёмистый несгораемый шкаф и переложили из него все папки в чувал. Потом пошли с Катериной в её камору, крепко связали вдовушку и ушли…

Только утром на крики Катерины прибежали соседи. А через полчаса вся станица знала, что участкового начальника убили красные. Примчались из Армавира штабс–капитан и есаул из контрразведки.

Они долго допрашивали Катерину. Та плакала навзрыд, хвалила убитого и проклинала убийц. Но по делу она сообщила очень мало, накормила хозяина ужином и легла спать. Ночью на сонную в темноте навалились какие‑то бандиты, привязали её к кровати, заткнули рот подушечкой-«думкой». Только утром ей удалось вытолкнуть кляп изо рта и закричать.

Трудно было сказать, по поводу чего больше сокрушались контрразведчики — оттого, что погиб участковый начальник или что исчезли списки осведомителей и другие секретные документы.

Наверное, больше о последнем.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Атаман Евсей Иванович Колесников все сильнее путался в происходящих событиях. Он был уверен, что красные — это босяки–грабители, а белые — защитники порядка и веры. А тут вдруг убедился, что грабители-то — белые. И ещё верные люди сообщили, что у красных и порядка больше и имеются среди них офицеры и даже генералы. Заплутавшись в противоречиях, атаман теперь частенько заводил «политические» разговоры с новым участковым начальником, человеком средних лет, образованным.

— Объясни ты мне, — просил его Евсей Иванович. — Затеяли революцию рабочие Петербурга, поддержали московские, ну и в других там городах. Почему затеяли, мне понятно, кому неизвестно, што война силы измотала, голод доконал рабочих. Невтерпеж стало — вот и взбунтовались В пятом году тоже из‑за этого бунт поднимался, хоть и не дошло до того, чтоб царя сбросить. А вот што надо этим большевикам? Не могу понять. Видно, опять жиды подзуживают, не иначе как погубить Россию хочут.

Новый участковый слушал атамана посмеиваясь.

— Вы, Евсей Иванович, как малое дитя рассуждаете! Ведь нынешняя революция — это не та революция, что в пятом году была. Это другая революция. — И раздельно произнёс: — Социа–листи–ческая! — Участковый поднял указательный палец вверх и, обведя в воздухе круг, продолжал разъяснения: — Это, господин атаман, та революция, которая весь земной шар может пожаром охватить, и тогда нашему брату жандарму вместе о атаманами, не говоря о буржуазии, наступит конец.

Атаман сокрушённо качал головой и думал, что хорошо бы снять с себя ярмо атаманское, да как? «Убьют меня не за здорово живёшь вместе с этим новым начальником. Уж очень он грамотный», — размышлял атаман.

Ему было понятно, почему бедные казаки бегут к красным. Но что там делает Митрий Заводнов? Или взять его же, атамана, семью. Старший сын Василий, в чине есаула, где‑то под Орлом сражается против красных.

А об Алексее слух прошёл, что дезертировал из армии белых и к красным перекинулся.

И целыми ночами не спал атаман, пытаясь распутать узел, затянутый жизнью.

В одну из вьюжных декабрьских ночей явился домой Василий. Украдкой постучал в окно, с оглядкой пробрался в родной дом.

Точно изголодавшийся волк, накинулся есаул на домашнюю снедь. Рвал крепкими зубами мясо, глотал, не прожёвывая, хлеб, запивал крепким самогоном. А когда наелся, закурил и сказал отцу:

-— Папаша, дела наши дрянь! Отступаем! Бросайте своё атаманство к чёртовой матери, пока не поздно! А что Алешка наш у красных — может, это и к лучшему… Глядишь, сдамся ему и выкрутит он, не чужой ведь.

К Атаман молчал и покряхтывал.

До зари пробыл сын дома, а потом, распрощавшись с родителями, ускакал.

После этого атаман почти перестал бывать в правлении, ссылаясь на болезнь. И вправду, он осунулся и похудел.

Работника атаман рассчитал, пояснив ему:

— Не такая теперь жизня настала, чтобы в дому работников иметь!

Дома решил Евсей Иванович сделать себе тайник. Всей семьёй трудились. Во двор чужих не пускали. Вывели внутри кухни новую стену из досок. Заклинцевали, обмазали и побелили. Вход в просторный застенок устроили под печью, сбоку, да так, что никто в жизни не догадался бы, что это вход в тайник. Из тайника в чащобу молодого вишенника пробили маленькое окошечко — лишь бы человеку можно было вылезти, уж если на то пойдёт. Забор у Колесниковых высокий, каменный, ворота и калитка жестью обиты, изнутри на засов ^запираются, цепных собак на ночь спускают.

Тревожно жил атаман, боялся прихода красных.

Тихо, пустынно в зимней степи. Потрескивают под ветром мёрзлые кустики и былинки. Тонким, хрустящим гололёдом покрылась земля. Желтая луна то выглянет из‑за тучи и мёртвым светом зальёт степь, то спрячется.

Медленно, опираясь на палку, едва бредёт по степи кто‑то. Часто останавливается. У высокого косогора, за которым начиналась станица, упал. Видно, идти дальше уже не было сил. Любопытная луна выглянула из‑за тучи, осветила бледное девичье лицо. Женщина зашевелилась, с трудом поднялась на ноги.

— Святая дева Мария, — шептала она. — Дойти бы домой живою, у отца и матери прощения попросить, а там что будет.

Вот и двор Матушкиных. Опустившись у калитки на гнилую колодину, женщина заплакала, в первый раз заплакала после того, как сбежала из дому с Яшкой.

Подбежал лохматый Барбос, радостно заскулил и лизнул хозяйку в лицо.

— Барбосушка, милый! — простонала Аксютка. — Узнал! Она обхватила руками шею старой собаки и зарылась лицом в жёсткую шерсть. Барбос не вырывался. Он приветливо помахивал хвостом.

С трудом Аксюта добралась до крыльца. Из щели прикрытых ставень просачивался желтоватый огонь коптилки. Она с трудом повернула щеколду на двери.

— Бог милости прислал! — смиренно приветствовала она родителей.

Мать, сидя на лавке, пряла, отец чинил хомут. Увидев дочь, они оцепенели от неожиданности.

— Аль не рады, что в родительский дом вернулась ваша дочь? — спросила Аксютка, криво улыбаясь. —Ранетая я… Умирать домой пришла.

Мать всплеснула руками, вскочила с лавки и успела подхватить пошатнувшуюся Аксюту. Отец отбросил хомуты и тоже бросился к ней.

Они спрятали дочь в тёмной кладовой. Боялись вызывать фельдшера. В станице стоял карательный отряд. Узнают белые — несдобровать. Аксюта металась в кладовой трое суток. Мать лечила её своими средствами, но ничего не помогало. Утром на четвёртые сутки Аксюта скончалась. Под подушкой у неё оказалась записка. Косыми, ломаными буквами было написано: «Папаня и маманя, простите меня и не вините! Любовь у меня была большая к Яшке. Вместе с ним в лесах скрывалась и вместе воевала против беляков. А дело красных — правое, верьте».

Долго по складам разбирал Аксютины каракули отец.

— Видно, дрожали руки у доченьки, трудно разобрать, — проговорил он, передавая матери письмо. — Прощения просит у нас.

Мать зашила письмо в шёлковую тряпочку и, как ладанку, стала носить у себя на груди.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

Последние обозы белых покинули Ново–Троицкую на рассвете. В станице осталась только небольшая казачья часть под командой есаула Василия Колесникова. Ему было приказано на несколько часов задержать передовые цепи красных, чтобы дать возможность обозам укрыться В закубанских лесах. А подъесаулу Петьке Сорокину было приказано провести мобилизацию ново–троицких казаков. Сорокин и его подручные плетьми и наганами выгоняли прятавшихся станичников. Всех без разбору стариков и молодых казаков сажали на лошадей, вооружали чем попало, вплоть до вил и охотничьих дробовиков, гнали их на станичную окраину и распределяли по канавам и густым окраинным садам.

В глубоком рву, за своим садом, с ржавым охотничьим ружьём сидел Карпуха Воробьев. Чуть в стороне от него с вилами–тройчатками пристроился Илюха Бочарников, а ещё дальше с обрезами в руках Костюшка и Миколка Ковалевы.

— Я так считаю, Карпуха, — говорил Илюха Бочарников. — Ежели нас мобилизовали, то должны дать подходящую оружию! Красные‑то, они ведь не сено, чтоб я на них с вилами пер.

— Ты это Петьке бешеному сказал бы, кум! — ответил Карпуха. — Я ему про винтовки говорил, а он рычит, как собака, да наганом мне в харю тычет.

— А я считаю, что надо нам уйти домой, как есть мы — мирное население, — настаивал Илья.

Но в это время где‑то у выгона гулко захлопали выстрелы.

Карпуха вздрогнул и, швырнув ружье себе под ноги, торопливо закрестился:

— Великомученик Пантелеймон, Егорий Победоносец, спасите и помилуйте от пули быстрой, от шашки вострой!

В соседнем саду загремели беспорядочные выстрелы. В ответ застучал пулемёт красных. Над канавой с визгом неслись пули.

Пригибаясь, Карпуха пополз в глубь сада и припал к земле под старой кудрявой алычой.

Снова застрекотал пулемёт. Карпуха всем телом прижался к земле. С воем и свистом пронёсся снаряд. Совсем близко, со стороны речки, раздалось дружное «ура».

Карпуха завозился под кустом.

«Куда, куда спрятаться?» — раздумывал он.

Залез в скирду Илюха Бочарников. В бороде и усах его застряли соломины.

На Козюлиной балке было тихо, но в центре станицы продолжалась перестрелка. Арьергардный заслон белых медленно отступал, отстреливаясь. Петька Сорокин строчил из пулемёта с колокольни старой церкви. И не замечал, что к нему сзади подкрадывается звонарь— щуплый, хромой солдат–инвалид из иногородних. Он оглушил подъесаула своим костылём. Потом понатужился и сбросил его с колокольни.

Утром следующего дня с музыкой и песнями в Ново-Троицкую вступили красноармейские части. Взбодренные музыкой кони играли под всадниками.

За конниками в шлемах–будёновках протарахтели тачанки с пулемётами, прошло несколько пушек. А потом в станицу вошла казачья часть. Кубанки всадников перекрещены алыми лентами. Протяжно лилась старая казацкая песня:

По–над лесом лежит шлях, да дороженька.

Э–э-эх! Шлях, да дороженька!

Широкая, ой, да приубитая,

Ой, и приубитая, слезами политая…

Песня всколыхнула притаившуюся, настороженную станицу. Из домов повыскакивали бабы, за плетнями замаячили бороды стариков.

— Смотрите‑ка! У красных казачьи полки! А нам говорили — одни китайцы…

— Ой, да гляньте, гляньте, хто едет. Да вить это ж Алешка Колесников с Мишкой Рябцевым! А с ними и Яшка–гармонист! — заорала Гашка Ковалева.

Бывшая поповская стряпуха Катерина без платка выскочила из хатёнки, осклизаясь в грязи. Рискуя угодить под копыта лошадей, она перебежала дорогу и припала пылающим лицом к грязному сапогу Яшки.

— Яшенька! Любимый мой! — причитала она, заливаясь слезами.

— Ладно, Катюха! — смущённо отозвался Яшка.

Мишка Рябцев соскочил с коня у своего двора. Обнимая выбежавших родных, он спросил отца:

— Что, папаша, наша взяла?

— Наша, сынок, наша!

Гашка Ковалева бросилась домой. Запыхавшись, она подбежала к свинарнику и со всей силой дёрнула маленькую дверцу, насмерть перепутав мужа, спрятавшегося в самом дальнем углу.

— Што? Што, ищут? — заметался Миколка, распугивая свиней.

— Вылезай, шальной! Наши пришли! — крикнула Г ашка.

— Какие наши?

— А–а! Оглох ты, што ли? Не слышишь, «По–над лесом» играют!

— Ну што ж, што «По–над лесом»? — Миколка вытер о спину свиньи перемазанные руки. — Из лесу дезертиры выползли, вот и играют про свою дороженьку.

Он с трудом выполз через узкую дверцу свинарника и, очищая сапоги, с горечью упрекал жену:

— С тобой спрячешься! Ты, проклятая баба, первая с головой выдашь! Ну чего, задрав хвост, примчалась? Какие там наши?

Он покосился на ворота и рысцой утёк за хату. Ему показалось, что красные уже знали о том, что он воевал на стороне белых.

Гашка в досаде крикнула ему вслед:

— Не иголка — не спрячешься!

Часто заухал колокол: казаков звали на митинг. Гашка переоделась во все новое, нацепила красный бантик на тёплую кофту и пошла на площадь. По дороге звала за собой баб:

— Пошли, пошли, не слышите — зовут!

Малашка Рыженкова с насмешкой крикнула ей вслед:

— Без тебя, видать, нигде не обойдётся!

На площади против станичного правления в братской могиле хоронили партизанку Аксюту Матушкину и красноармейцев, павших в бою за станицу. Полыхали приспущенные красные знамёна. Духовой оркестр играл хватающий за душу похоронный марш.

Низко опустив голову, стоял тут почерневший и исхудавший Яшка.

Над свежей могилой произнёс речь комиссар Кутасов.

Потом поставили деревянный обелиск, окрашенный охрой, с железной звездой наверху. На одной стороне обелиска масляной краской были выписаны имена погибших. С другой — трогательные слова старой революционной песни:

Вы жертвою пали в борьбе роковой,

Любви беззаветной к народу.

Вы отдали всё, что могли, за него,

За жизнь его, честь и свободу.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

Перед боем за станицу Василий Колесников заскочил домой. Был он небрит и слегка навеселе.

— Папаня! — окликнул он Евсея Ивановича. — Казаков поднимаем на оборону станицы от красных. Может, вы, как атаман, тоже…

— Да ты што, меня совсем в дурни записал? — перебил его Евсей Иванович. — На кой ляд мне свою голо–ву класть? Ё седле не удержались, а на хвосте думаете повиснете?

— Так ведь сам генерал приказал, — пытался спорить Василий. — Сам его превосходительство генерал Шкуро.

— Плевал я на энту самую Шкуру! — окончательно разъярился Евсей Иванович. — Сам не пойду и тебе не велю! Оставайся дома! Авось Алешка выручит!

— Так не могу я, ведь присягу давал…

Василий, понурив голову, шагнул к дверям.

— Ну иди, иди! — закричал ему вслед Евсей Иванович. — Снесут тебе башку красные, так я и слезинки не пролью…

Сказал и будто накликал беду.

И двух часов не прошло, как доставили Василия домой, прошитого пулемётной очередью.

Забилась, закричала над убитым сыном мать. А Евсей Иванович глянул в восковое лицо сына и глухим голосом приказал невестке:

— Дашка! Сбегай за своим отцом, позови его. Надо скорей. Ваську хоронить. Ворвутся красные…

Поздно вечером Дашкин отец сбил из досок два гроба. Бабы не голосили, как положено, а только глотали слезы. Калитку во дворе держали на запоре и собак спустили с цепи.

Евсей притащил мешок земли и сунул в один гроб. В другой уложили обмытого и переодетого Василия.

Рано утром, когда станица встречала красноармейские части, из дома Колесниковых атамановы дружки и свояки вынесли два гроба. Их поставили на бричку и повезли на кладбище. А через некоторое время в станице стало известно, что вместе с сыном похоронили и атамана, скончавшегося от разрыва сердца. В церковь покойников не завозили… На кладбище поп торопливо отслужил панихиду, но отказался ехать на поминки.

У атамановых ворот стояли соседки, косо поглядывали на возвращавшуюся с похорон семью Колесниковых.

— Выходит, будто опоздали мы? — спросила Гашка у атаманши. — А я‑то думала, что вы покличите искупать покойников!

Степановна вздохнула и ничего не ответила. Губы её дрожали, глаза опухли от слез. Едва ли до неё до–Шли Гашкйны упрёки. А Гашка продолжала тараторить:

— А Алешка‑то ваш чужих хоронил, а своих и не проводил.

Дашка дёрнула свекровь за полу и шёпотом спросила:

— Мамаша, баб‑то позвать на поминки на завтра?

— Какие тут поминки! Слыхала, што батюшка сказал? — Она захлопнула калитку и задвинула засов.

Малашка Рыженкова, разводя руками, удивлялась:

— Чудно как‑то получилось: атаман‑то не болел, не хворал и вот на тебе — не успел умереть, как его сразу же и закопали. И как это поп согласился отпевать его? Ведь при скоропостижной смерти, говорят, вскрытие должны делать. Почем знать, от чего он умер. Может, у него не разрыв сердца был, а от страха просто заснул он. Ведь, говорят, бывает такое?

— А может, атаманский гроб и вовсе пустой был? — высказала предположение Гашка Ковалева.

Но на неё замахали руками.

— С ума сошла, оглашенная! Где ж там пустой, когда четверо мужиков еле–еле его до телеги допёрли. Да и батюшка пустой гроб не стал бы отпевать.

— А–а! — отмахнулась Гашка. — Што поп, што атаман — одного поля ягодка! Мне работница попова говорила, што батюшка страшно испужался красных. Его вытащили из кладовки на похороны.

Тут разъярилась Воробьиха:

— Ты, Гашка, подумала, што мелешь? Привыкла всех обсуждать. Ты погляди на себя.

— А что мне на себя глядеть? Я сразу же пошла на площадь.

— Зато твой муж…

— А твой! Все знают, прятался по‑за садами.

— Прятался? — взвизгнула Воробьиха.

И подпрыгнув, стянула с Гашки платок. Но Гашка так тряхнула Воробьиху, что та отлетела в сторону. Однако успела ухватиться за нитку янтарных бус на шее Гашки. Неровные шарики янтаря посыпались в грязь. Гашка дрогнула и заголосила:

— Ой, бусинки мои, бусинки! Да они ж у меня лечебные, из самого Нового Афона.

Соседки прекратили смех и, как куры, рассыпались по дороге, выбирая из грязи янтарные зерна.

В это время атаман прятался в тайник. Он попрощался с родными, захватил оклунок с салом, хлеба, большой кувшин с водой и ползком через подпечье залез в нору.

В станице налаживалась новая жизнь. Вернувшийся по ранению Петро Шелухин по указанию уездного комитета партии организовал станичный ревком и партячейку.

Как‑то вечером он забрёл к Заводновым и сообщил, что в боях потерял из виду Митрия.

— Так что, может, ещё и вернётся ваш парень!

Но в то, что Митрий жив, верила, пожалуй, только одна мать.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

Был апрель. Степь дымилась сладким паром и звала пахаря. Многих станичников волновал вопрос, будет ли снова дана земля иногородним и на баб, кому сколько можно запахивать?

Как‑то утром над Ново–Троицкой снова загудел набатный звон.

— Опять зазвонили! Бандитов, што ли, гонят вылавливать? Аль по какому другому случаю? Ты не знаешь, по какому случаю тревога? — высунув голову в калитку, кричал Илюха Бочарников соседу Рыженкову.

— А откуда мне знать? Сорока на хвосте принесла, што ли? Звонят в большой колокол, значит, идти надо, а то ненароком в контрики попадёшь.

— Это уж так! Как в Новгороде Великом теперя у нас… Советская власть советоваться зовёт.

На митинг шли все: и старые, и молодые, и мужчины, и Женщины, и даже дети.

— Женщинам дорогу, слышь, кум? — толкнул Илю–ха соседа, нарочно шарахаясь от стайки женщин, шедших с Хамселовки.

— Ата, а то как лее! При новой власти женщинам дорога, а мужчинам тротувар, — созорничала одна из баб.

Ее подружки оглядели Бочарникова и Рыженкова, одетых в латаные штаны и рубахи, зафыркали:

— Прибедняются. Бешметы с черкесками в сундуки небось спрятали, табаком пересыпали.

Илюха обернулся:

-— Нехай полежат до поры. Может, ещё пригодятся!

Набат смолк.

На трибуну поднялись секретарь комячейки Петро и военком Архип. Высокий, стройный, в будёновке, в шинели с малиновыми «разговорами», Архип выглядел удальцом–молодцом.

Петро поднял руку:

— Товарищи граждане и гражданки! На повестке дня один вопрос: объявление обязательного постановления Кубано–Черноморского революционного комитета от 1 апреля 1920 года. Слово предоставляется товарищу военкому.

Архип откашлялся, острым взглядом посуровевших синих глаз оглядел собравшихся и громко стал читать:

«Четырехлетняя империалистическая бойня и гражданская война истощила страну вообще, а Кубано–Черноморскую область в особенности. Война истощила и сельскохозяйственные силы края. Земледельчеркие орудия и машины изношены, скот и лошади пошли на удовлетворение многочисленных требований армии; трудовое казачество и крестьянство—работники земли и плуга в большинстве своём были оторваны от своего труда, а плодороднейшие поля остались непахаными…»

По толпе прокатился вздох.

Архип обвёл собравшихся внимательным взглядом, продолжал:

«Во многих станицах посевы сократились наполовину».

— Куда там наполовину — больше! — выкрикнул кто‑то.

«Теперь, когда белогвардейские полчища генерала Деникина, нёсшего трудовому народу цепи рабства, разбиты доблестной Красной Армией, все внимание трудя–Щйхся должно быть обращено на поднятие благосостояния всей страны, от которого зависит и благосостояние всего трудового населения, — продолжал Архип. — Рабоче–Крестьянское правительство приказало взятых в плен Красной Армией десятки тысяч кубанцев отпустить по домам».

В толпе волной прокатился и смолк радостный шумок.

Архип дождался тишины, снова заговорил:

— Учитывая необходимость поднятия благосостояния трудового хозяйства казачества, оно возвращает кубанцев к своим семьям, к своим домам, под единственным условием — совершенного отказа от выступления против Советской власти.

— Да нас самих энта проклятая война зарезала! — закричал Тарас Заводнов. — Сыты мы ею по горло! Нам теперь не до белопогонников, а самим бы в живых остаться.

— Разорились совсем на эту проклятую войну!

— А чем пахать? — крикнул ещё кто‑то. — Плугов, сеялок, тягла дадите?

Архип поднял руку:

— Исходя из этого основного положения, Кубано-Черноморский революционный комитет предлагает — всякому хозяину, имеющему инвентарь, немедленно выехать в поле. Всякий нуждающийся в земле и могущий обрабатывать её своим трудом должен быть наделён землёй из свободных незаселённых и незапаханных земель.

Теперь заволновалась вся толпа.

— Из Федоровских участков выделить иногородним землю!

— Сами там пашите! — отвечали иногородние. — Землю поближе давайте!

Поднялся шум, неразбериха, казалось, вот–вот начнётся драка.

Малашка Рыженкова толкнула в бок Гашку:

— Глянь на Нюрку! Она в Архвпку так глазом и стреляет!

— Да иде, иде ты её видишь, Нюрку‑то? — спросила Гашка, шаря взглядом по лицам.

Десяток глаз устремились в ту сторону, где стояла Нюрка.

А Малашка протяжно, не то с сожалением, не то с радостью, проговорила:

— Цветет Нюрка аленьким цветочком, и хоть бы ей што! И муж пропал без вести, и дитё единственное похоронила, а она и не сгорбилась и не почернела.

— А чего ей горбиться? Што она, работой, што ли, замучена? — вступилась за Нюрку Гашка. — Чего не цвести ей, когда она только што в бабью пору входит.

Архип, оглядывая площадь, будто невзначай бросал на Нюру короткие взгляды. Теперь уже и Гашка наблюдала за ними. Она говорила своим соседкам:

— Да это не она, а он зыркает на неё. Глядите, прямо‑таки съесть хочет.

Когда шум притих, Архип закончил чтение:

«Всякие слухи о беспорядочном отобрании урожая и хлебопродуктов не имеют под собой никакой почвы. Все продукты будут учтены. Оставлено будет совершенно достаточное количество для питания и на засев полей, остальное будет принято государством по твёрдым ценам и на обмен продуктов фабрично–заводского производства».

Кто‑то задал вопрос:

— А деньги какие будут? Серебром платить будете аль бонами?

Илюха Бочарников слушал постановление ревкома и мотал головой.

— Вот оно как будто хорошо и будто дюже плохо для некоторых. А про церкву — ничево! А говорили -— закроют.

Карпуха Воробьев, брызжа слюной, гундосил:

— Видал, куда загнули? Ты сей, паши, убирай, с зари до зорьки горб гни, а тебе за это паек на один год дадут, чувала два на посев, а за остальное на том свете черти угольками заплатят. Ну откуда сейчас возьмут Советы косы, нитки, ситцы, ежели вое фабрики и заводы разрушены, а рабочий народ вповалку от голода лежит?

— А ну, закрой хайло, контра! — крикнул на него дюжий парень с Хамселовки.

Карпуха торопливо нырнул в толпу.

После митинга во многих домах не спали. До первых петухов обсуждали постановление. Одни радовались, что пришла пора и им иметь свою землю, что кончилась их батрацкая жизнь у богатеев. Другие угрюмо сетовали: отбирать будут, излишки.

Шкурников, у которого два сына ушли за границу с белыми, после митинга всю ночь ломал голову: куда девать новые сноповязалки и лишние плуги. Ведь после этого приказа отберут краонопузые, как пить дать, отберут! А старая власть вернётся, что скажут сыновья?

И решил он разобрать машины по винтикам, по колёсикам, смазать их мазутом, обернуть в рогожу и закопать подальше от людского глаза.

Встревоженные владельцы маслобоек, мельниц сокрушались, что не удержать им свои предприятия и лавки. И тут каждый действовал по своему уму и хитрости. Одни раздавали добро верным людям, другие в бешеной ярости калечили машины.

А лавочник Иван Михеев ранним утром сам пришёл к Петру Шелухину и заговорил сладким голосом, сияя улыбкой:

— Всякая власть аще от бога, товарищ секретарь. Только дураки не понимают, что нашей наживе пришёл конец, что река Кубань назад не потечёт. Об одном прошу вас: оставьте мне дом с подворьем. Ведь лавка-то, она не моя была, а жены. А жена у меня еврейка-выкрестка. Ей тоже пришлось страху пережить при белых. И тогда поклялась — останусь жива — все имущество раздам. Вот и надумали мы с ней пожертвовать лавку Советской власти. А если у вас милость есть на то, оставьте нас при лавке приказчиками. Мы с женой с детства торговлю постигли.

Этот разговор насторожил Петра Шелухина. К вечеру он поехал в город за советом к начальству.

ГЛАВА СОРОКОВАЯ

Комиссар Кутасов приехал в Ново–Троицкую во главе продотряда — двух десятков рабочих–москвичей. В первый же вечер после прибытия он собрал станичный сход, на котором один из рабочих рассказал об умирающих от голода детях Поволжья, об осьмушке житного хлеба — однодневном пайке.

Слушали бабы его и плакали, утирали слезы. Но откуда‑то из задних рядов толпы вдруг прозвучал ехидный басок:

— Это ж почему Кубань должна кормить всю вашу шантрапу?

— Мы соломки голодающим можем выделить!

— Отвечаю тем, кто соломку голодающим предлагал, — вмешался Кутасов, — не выйдет! Себе готовь соломку, чтоб падать мягче было с кулацкого места! А хлебом, товарищи, придётся поделиться!

Позднее в ревкоме был собран станичный актив, и Кутасов объявил контрольные цифры продразвёрстки.

— Перед нами стоят очень большие трудности. Взять у кулаков все излишки хлеба будет нелегко. Враг ещё не добит. Контрреволюционные элементы не только прячутся в горах и лесах Кубани, но они есть и в станице. Нужно ожидать и выстрелов из‑за угла. Будьте начеку!

Прощаясь, Кутасов задержал Архипа.

— Ты не знаешь, Заводнов Дмитрий вернулся домой?

Архип сдвинул брови.

— Да вроде нет его в станице. А вам откуда он известен, товарищ комиссар?

— Это мой старый знакомый. Мы с ним в прошлом году груши вместе трясли в горах. А нынешней весной расстались, примерно месяц назад. Черноморских партизан влили в 9–ю армию для ликвидации белогвардейских банд в горах. Там вот где‑то сейчас, наверное, и находится Заводнов, раз он домой не пришёл. А тебе поручаю, семью Заводновых не ущемлять, хоть она и не из бедных. Надо, чтобы в станице знали, как мы относимся к семьям красноармейцев.

— Понятно, товарищ комиссар! — не поднимая глаз, кивнул Архип.

— Жене его передайте, скучал он по ней сильно! Ну да теперь скоро вернётся, если жив.

Архип кивнул головой. Значит, так тому и быть — снова перехлестнулась его дорожка с Митькиной.

Нюре он ничего не сказал.

Станица бурлила, взволнованная продразвёрсткой. Казаки волновались: неужели заберут подчистую?

— Прячьте хлеб, прячьте, — шептали монахи–побирухи, шатавшиеся по станице. — Не давайте хлеб антихристам!

Косой Кобелев, как загнанный зверь, метался по подворью — искал места, куда бы можно было запрятать пшеницу. Наконец заставил сыновей вырыть большую яму на огороде. Обложили ту яму сухими кизяками и плотно забили мешками с пшеницей. Сверху навалили кучу навоза.

— Лучше нехай сгниёт мой хлеб, чем будут его есть коммунисты! — решил Кобелев.

Братья Ковалевы тоже долго ломали голову над тем, куда определить зерно, которого в амбаре немало. Надоумила Гашка:

— А каменные лавы в Лысой горе. Ведь там страшенные ямы! Засыпать туда мешков по двадцать и завалить бутовым камнем. Кому он, бут, сейчас нужен? Разверстка кончится, привезём хлеб назад.

Нерешительный Костюшка маялся: как бы к ответу не притянули!

— Хто его знает, как лучше! — рассуждал он. —Оно, может, и на самом деле лучше, отвезти подальше хлебушек! Но боязно как‑то…

— Ты што, труса празднуешь? Ты што, перед новой властью выдвинуться хочешь? — наседал на него Миколка. —Вот вычистят у тебя из закромов хлеб, будешь лапу сосать всю зиму. Я тебе своего хлеба тогда не дам.

Костюшка долго скрёб затылок, пока, наконец, решился. Ночью братья на двух подводах увезли хлеб в степь, петляя по бурьянам. Не доезжая до Лысой горы, остановились. На горе отрывисто залаяла лиса. Тявкнет в одном месте, потом будто отбежит в сторону и снова тревожно тявкнет.

— Неужто нас опередили? — с тревогой прошептал Костюшка. Миколка, прихватив кнут, направился к каменоломням. В густых терновниках фыркнули чьи‑то лошади. Николай подобрался поближе и увидел отца и сына Бочарниковых. Каждый из них тащил торопливо к каменоломням по пятипудовому чувалу. Миколка выскочил из кустов и загородил им дорогу, гаркнул:

— Руки вверх!

Мешок со спины Илюхи покатился вниз, а сам Бочарников выхватил откуда‑то обрез и клацнул затвором.

— Тю! Одурел ты, кум, никак! — перепугался Ковалев. — Да то я! Ковалев. А ты в меня стрелять!

— А ты так не шуткуй, — сказал Илюха. — Ты чего здесь?

— Да того же, чего и ты!

— Вертай назад! Место уже занято!

— Всем хватит тут места.

Николай крикнул брату:

— Костюшка! Давай сюда коней!

Немного погодя мешки Ковалевых были уложены в двух ходах–ямах и сверху завалены камнями.

А лисицы все лаяли и скулили, оплакивали свои выводки, погребённые под мешками.

Ночная суета не прошла незамеченной.

— Прячут хлеб казаки! — доложил Кутасову Петр Шелухин. — Придется пошарить кое у кого из тех, кто клянётся–божится, что нет зерна…

— Давайте сначала поговорим! — решил Кутасов. — Зовите кого‑нибудь из богатеев…

И тут Петру Шелухину как раз попался на глаза Илюха Бочарников. Он не сумел побороть своего любопытства и все утро слонялся возле ревкома. Через несколько минут он уже был перед Кутасовым.

— Здравия желаю, товарищ комиссар! — весело - ещё с порога выкрикнул Илюха. — Очень даже рад познакомиться, как я есть стародавний сторонник…

— Здорово, крестный, здорово! — усмехнулся Кутасов. — Садись!

— Это ж как понимать — крестный? — удивлённо вылупил глаза Илюха.

— А так и понимай, гражданин Бочарников! Или забыл ты, как окрестил меня на кургане, за станицей? Еле жив тогда остался от твоего крещения!

— Ой, боже ж мой! — всплеснул руками Илюха, — Да вы ж, кажись, господин… Тьфу ты! Товарищ Кутасов!

— Он самый!

— Дык это ж наговорили на меня, товарищ комиссар! —залепетал Бочарников. — Истинный крест—наговорили, как я издавна преданный революции трудящий казак…

— Так вот, трудящийся казак! — усмехнулся Кутасов. — Сам вывезешь на ссыпку хлеб? Или помочь тебе придётся?

— Дык ведь нету же хлебца, товарищ комиссар! Истинный крест нет хлеба! Всё подчистую эти ироды белогвардейцы вывезли.

— Сколько хлеба ты, гражданин Бочарников, сдал белым — нам известно. Известно, и сколько десятин засеял уже после белых. Вот мы сейчас и прикинем, сколько у тебя есть зерна.

Кутасов зачеркал карандашом по листу бумаги, справляясь время от времени в толстой подворной книге.

«Вот пропасть! — думал Бочарников. — Энто насчитают вдвое больше развёрстки! Что делать?!»

И вдруг вспомнилось ему, что накануне ночью, когда он вернулся со степи, сосед Карпуха Воробьев возился под стеной его конюшни. Заглянув через плетень, Илюха заметил, как сосед укладывал в яму тугие чувалы.

«Ежели копнуть из конюшни, то как раз Карпухины чувалы достать можно! —соображал Илья, — А там когда ещё кто хватится! Да и не пойман — не вор!»

— Ладно, товарищ комиссар! — заторопился Илья. — Чего вам голову ломать! Есть трошки хлебца. Ну и я, как сознательный трудящий казак, сегодня же вывезу всё, что с меня положено!

— Так бы давщо, крестный! — снова усмехнулся комиссар. — Ну, ступай, готовь хлеб!

Очень довольный своей ловкостью, Бочарников чуть ли не бегом вернулся домой и сразу же принялся капать яму—подкоп в своём сарае.

И как раз в эту пору Карпуха Воробьев в старых каменоломнях восторженно хлопал по плечу сына.

— Да ведь это ж сам господь бог нам помощь оказует! — приговаривал он, вытаскивая из ямы чувалы Илюхи Бочарникова. — Это он нам помогает.

Рано утром сын Воробьева Серега. выгнал пасти овец к старым каменоломням. Бывшая с ним овчарка вдруг пырнула куда‑то в яму и принялась возбуждённо поскуливать. Серега заглянул в яму и заметил рассыпанное зерно. Он принялся отбрасывать глыбы камня и докопался до плотно уложеных чувалов с пшеницей.

Когда через несколько часов Карпуху Воробьева вызвали в ревком, он козырем, высоко вскинув голову, вошёл в кабинет.

— Так что все положенное с меня я уже вывез, товарищ комиссар! — доложил он. — И не к чему было меня тревожить.

— Что за чудеса? — удивлялся Петр Шелухин, когда Карпуха вышел из кабинета. — Первейший ворюга и жадоба вдруг передовиком продразвёрстки оказался.

А Карпуха, опершись на забор, целый день встречал и провожал знакомых казаков: шлях на станцию шёл мимо его подворья.

— Везешь, кум? —время от времени окликал он знакомых.

Казаки останавливали подводы и подходили к Карпухе.

— А ты? Отсиживаешься? — опросил его кум.

— Я? — в удивлении вскидывал сивые брови Карпуха.

— А то хто же?

— Я свою норму первый на станцию спровадил, — приосанившись, сообщал Воробьев. — Боюсь, вот за последним зерном ещё придут.

— Это‑то так! Всё мотет быть! — Кум с растяжкой вздохнул, почесал под мышкой и, потоптавшись, спросил: — Ну, а как, весь пай будешь пашаничкой засевать аль нет?

— Какой там? Посею лишь бы для себя, остальную землю под залежь пущу! А может, и того не засеешь, говорят, што и семенное зерно дочиста загребут.

— Неужто дочиста? — испугался кум.

И сейчас же решил припрятать весь остальной хлеб.

Карпуха Воробьев был доволен собою. С весёлой улыбкой он окликнул соседа, приехавшего со станции:

— Ну, што, Илюха, повытряс‑то свой хлебец?

— А что же делать, Карпуха? Сам не вытрясешь, другие да ещё с гаком вытрясут.

Бочарников почему‑то эти злые слова говорил с самой весёлой усмешкой.

Вечером Серега, загнав овец в половень, с улыбочкой спросил отца:

— Папашка! Это как называется: вор у вора дубинку украл?

Отец погрозил сыну кулаком:

— Вот я тебе, подлец, погавкаю!

По лесам, по степным балкам и далёким хуторам, точно пчелы, роились банды. Буртовались в эти банды недобитые белогвардейцы, кулацкие сынки и просто всякая уголовная шпана.

Как‑то на дверях ревкома была обнаружена рукописная листовка:

«Краснопузый комиссар Кутасов! Лучше бросай награбленный казацкий хлеб и тикай к чёртовой матери! Хлеб всё равно не выпустим, а тебе распорем живот.

Атаман Буран».

Ходили слухи, что под именем атамана Бурана водил банду поповский сынок Аркашка. Но никто из людей, преданных Советской власти, подтвердить этого не мог. А кулаки молчали.

О содержании бандитской листовки стало известно всей станице. И кое‑кто уже готовил коней для того, чтобы вернуть свой хлеб, когда атаман Буран отобьёт его у красных.

Первый хлебный эшелон под сильной охраной был отправлен со станции в середине дня.

А немного погодя в Кармалиновской балке загрохотала перестрелка и над степью заклубился дым.

Кармалиновская балка — глухой полустанок на большом перегоне между станциями Егорлык и Ново-Александровская. Склоны балки покрыты хмеречем — корневыми побегами вырубленного леса. Высокие бурьяны, непроходимые заросли терновника за войну подползли к самому полотну железной дороги.

По узким тропам звериных лазов бандиты подобрались к железной дороге. Ветер–суховей шевелил иссохшие травы. Один из бандитов, разжигая трут для цигарки, видать, выронил загоревшуюся тряпочку на кустик желтушника. Высохшие семена вспыхнули желтоватым огоньком, затрещали, и огонь в одно мгновение перекинулся на тёрн.

В это время вдали показался поезд. Бандиты бросились на полотно. Не сбавляя хода, паровоз, захлёбываясь гудками, мчался прямо на них. Бандиты метнулись в кювет, а с площадок по ним ударили пулемёты.

Услыхав перестрелку, заметив густые клубы дыма, из Ново–Троицкой на галопе вынесся добрый десяток телег.

— Горит поезд с хлебом! Гори–и-т! — горланили с подвод любители лёгкой поживы. — Вернем теперича своё, кровное!

Обгоняя мародёрский обоз, к балке проскакал отряд станичных чоновцев.

Со склона балки они увидели уходящий вдаль хлебный эшелон да горящие кустарники.

— Все в порядке, хлопцы! — крикнул Архип. — Поехали обратно!

И повернув коня, неторопливой рысцой направился к станице.

Чоновцы объехали встречные подводы и вскоре скрылись в густой пыли.

— Драпают краснопузые! — со злостью выкрикнул Илюха Бочарников. — Слабо им супротив казачков атамана Бурана!

У спуска в балку по обозу захлопали бандитские винтовки и обрезы. Не то бандиты хотели добыть себе лошадей, не то палили со злости, но пули шмелями зазвенели над подводами.

Передовой, Илюха Бочарников рванул поводья, с трудом выправил покачнувшуюся телегу и принялся нахлёстывать коней. Шальная пуля расщепила ему доску на можаре.

— Вот тебе и Буран, чтоб ему кашей подавиться! — замотал головой Илюха.

— В своих, матери их так, в своих стреляют! — кричал Карпуха Воробьев, прячась за спиной сына.

Бешеным намётом телеги помчались обратно к станице.

ГЛАВА СОРОК ПЕРВАЯ

Поздним вечером двое закутанных в бурки через сад пробирались в усадьбу Шкурникова.

Усадьба стояла вдали от дороги, на самой окраине станицы. Два больших кирпичных дома прятались в густом старом саду. Вокруг подворья высокий каменный забор с навесом. Ворота обиты листовым железом. Злых собак полон двор. От соседей Заводновых сад Шкурниковых отделялся глухим, заросшим колючими акациями, проулком. Здесь, в проулке, стояли две привязанные лошади.

Во дворе непрошеных гостей встретили свирепые овчарки. Один из них выхватил из‑под бурки шашку и тут же срубил двух собак. Остальные с визгом разбежались.

— Лихо, ваше благородие!

А «ваше благородие» уже барабанил в двери дома.

— Кого принесла нечистая? — ворчал хозяин, открывая двери. В руках Шкурников держал коптящий фонарь и на всякий случай топор.

— Что за люди?

— Не признаешь, Иван Панфилович?

Оба сдёрнули башлыки.

— Боже ж мой! — не то удивился, не то обрадовался Шкурников. — Аркаша! Витька!

— Не Аркаша, хозяин, а сам атаман Буран со своим адъютантом! — поправил Витька Бакшеев, известный в станице конокрад.

— Да входите, входите!

Шкурников шире распахнул дверь.

Еще днём Витька разослал верных людей по домам богатых казаков с угрозой: прекратить вывозить хлеб на станцию, а к вечеру всем явиться в усадьбу Шкурникова.

Бандиты сбросили бурки и уселись за стол в красном углу, под образами.

— Ну, ставь угощение, хозяин! — не то попросил, не то приказал Витька.

Через десяток минут на столе стояли солёные огурцы, жареное сало, хлеб, четверть зловонного самогона — «первача».

— Иван Панфилович! Ах, Иван Панфилович! — укоризненно проговорил Витька. — Чтой‑то ты нас такой дешёвкой начиняешь? Аль не понимает твоя башка, чего наша душа просит?

Хозяин, приниженно улыбаясь, затоптался на месте.

Аркашка усмехнулся. А Витька важно оглядел овцевода и приказал:

— Для такого случая и ярочку можно было бы зарезать да к первачу тёплой баранинки зажарить. Ведь молоденьких ярочек у тебя тысячи, а ты для своих освободителей и на одну скупишься!

— Баранчика зарезать? — Шкурников хлопнул себя по лбу и тоненько рассмеялся. — Вот голова Садовая, не додумала, истинный бог, не додумала!

— Не баранчика, а ярку зарезать, да чтоб пожирней была! — повысил голос Витька.

Атаман Буран по–прежнему молчал и кривил рот в усмешке.

Хозяин как ошалелый вылетел на крыльцо и во всё горло, чтобы услыхали гости, заорал:

— Митюха! Иде ты, чёртова душа, запропастился! Иди на баз, — зарежь ярочку! Да пожирней выбирай!

Но батрак Митюха не откликался. Испугавшись бандитов, робкий Митюха забился на сеновал и лежал там, закопавшись в сено.

Так и не дозвавшись его, Панфилыч засучил рукава повыше локтя, заткнул за пояс полы бешмета и сам пошёл на баз за овцой.

Темная ночь уже окутала станицу. Высоко над степью поднялись Стожары. К западу повернула свой ковш Большая Медведица. Один за другим меркли каганцы по хатам. Ночь безлунная спустилась, настоящая воровская ночь.

Не стуча копытами, не бряцая уздечками, не звеня удилами, крадучись, все подъезжали и подъезжали конники ко двору Шкурникова. Ставили коней у забора, сами садились на корточки тут же, близ своих коней, крутили цигарки и закуривали терпкий самосад, пряча огонёк в кулаке.

Атаман не торопился. Он устраивал налёты после вторых петухов, когда крепкий предутренний сон особенно сладок. Не сразу заподозрит неладное спящий на зорьке, а услышит — не сразу очухается от крепкого сна. Вот тут‑то и бери его. голыми руками, чини разбой, а коли надо, то и прикончи.

Бабы, невестки Шкурникова, на пяти огромных чугунных сковородах жарили баранину. Свекровь шипела на них:

— Живей поворачивайтесь! Што вы как сонные куры на насесте, .отсохли бы ваши руки!

Свекор прибежал на кухню и закричал:

— И што вы тут возитесь, шкуры барабанные! А ну давайте хоть одну сковородку. — И схватив сам кочергу, шуровал в печи, разгребая горящую солому.

Боясь взглянуть на расходившегося свёкра, невестки молча суетились у печи. Увидя их, свёкор совсем рассвирепел. Младшую он больно ткнул в бок и прошипел:

— А ты, шлюха, не показывайся в светлицу. Я тебя знаю — так и почнешь стрелять гляделками.

А гости между тем шли и шли. Прибыли куркули, ненавидящие Советскую власть, из Каменнобродска и хутора Подлесного.

Расселись вокруг большого стола.

Шкурников с женой внесли две сковороды баранины в пузырящемся от жара жиру, большую деревянную миску с солёными огурцами.

— Предлагаю выпить за нашу грядущую победу! — предложил Аркашка, наполняя самогоном свой стакан. — Но только по одной, чтоб не захмелеть раньше времени!

Бандиты звякнули стаканами и осушили их.

Прямо руками брали куски баранины, жевали, причмокивали. А хозяин приговаривал:

— Ешьте, дорогие гостй! Хороша баранина, свеженькая, прямо с пылу…

— Да не суетись ты, как баба на базаре! Што ты ёрзаешь? Садись сам за стол! — прикрикнул Витька.

Испитое, обычно бледное лицо поповича от самогона раскраснелось, а тусклые глаза засверкали недобрыми огоньками.

— Давай задания, адъютант, — сказал он Витьке.

Тот кивнул головой.

— Значит, так! — заговорил он. — Начнем через полчасика. —Витька достал из нагрудного кармана бешмета часы, раскрыл их и со звоном захлопнул. — Ты, Карпо, и вы, хлопцы, — обратился он к казакам из Козюлиной балки, — поймайте мне Яшку–гармониста. Я ему, сволочу, самолично кишки выпотрошу. Зуб у меня на него горит. Но, глядите, берите с гармошкой. Нехай поиграет нам.

— Ну, а ты, — дёрнул Витька за бороду дремавшего каменнобродца, — проберись к правлению. Говорят, комиссар развёрстки там ночует. Поймаешь — доставь живого. Мы ему в живот ячменя всыплем, на груди звезду вырежем для острастки других!

В то время, когда у Шкурниковых сидело это сборище, у соседей тоже не спали. Еще с вечера к Заводновым зашёл по поручению хозяина батрак Шкурниковых. Сказал, что хозяин просил зайти к нему вечерком.

— Зачем? — спросил Тарас.

Батрак, отведя глаза в сторону, передёрнул плечами.

Старый Тарас забеспокоился. Он знал, что по ночам у Шкурникова бывают какие‑то люди. А тут по станице шли слухи о сыне, Митрии. Будто он чуть ли не комиссар у красных. Да и сам Тарас подчинился новой власти. Полагающееся количество хлеба по продразвёрстке вывез в числе первых.

— Недоброе дело, видать! — решил он. — Что делать, не знаю…

— А вы, папаня, берите коней да тихонечко, через сад езжайте в степь, — посоветовала Нюра.

— Верно, дочка!

Глубокой ночью он через сад вывел коней к мосту и поехал в степь, к тем местам, где когда‑то были у него кошары.

— Неужто банда прибыла в станицу? И чего этот дьявол Шкурников с бандитами якшается? — беспокоилась свекровь.

Уже перед рассветом, когда перекликались горластые петухи, Нюра вышла во двор и вдоль забора прокралась в сад.

Петухи смолкли. Даже собаки не брехали. Станица тонула в темноте.

Зябко кутаясь в шаль, Нюра стояла под старой жерделой и думала о том, как предупредить об опасности Архипа. Она понимала, что бандиты, конечно, не пощадят его, ц тревожилась. Но вместе с тревогой в её серд–Це была и обида. В последнее время Архип будто избегал её. Может, про Митрия что разузнал?

Нюра представила себе рябоватое лицо мужа, робкий и добрый взгляд, какую‑то виноватую улыбку. И с ужасом поймала себя на мысли, что хотела бы, чтоб он не вернулся.

У Шкурниковых кто‑то открыл дверь. Желтоватый прямоугольник света прорезал темноту. Через минуту совсем рядом, в проулке, послышались приглушённые, пьяноватые голоса:

— Соловей энтот на зорьке всегда домой от своей любушки вертается. А комиссара в правлении застукаем, — слышался чей‑то незнакомый бас.

Нюра прокралась в конец сада, перелезла через плетень и побежала к центру станицы.

В проулке вдруг всхлипнула и заиграла гармонь. Знакомый голос Яшки–гармониста запел:

Стук, гряк в окошечко.

Выйди, душа–коханочка,

Дай коню попить!

Не могу я встать,

Коню воды да–а-а…

И вдруг Яшка умолк, точно подавился. Гармонь жалобно пиликнула и затихла. Послышалась возня. Кто‑то охнул, кто‑то выругался.

Нюра прижалась к забору, стояла ни жива ни мертва. Во рту пересохло. Она хотела бежать дальше, но не могла. Ноги точно приросли к земле. Тут она вспомнила, зачем вышла в этот ранний час из дому.

Через сады и огороды она наконец добралась до правления.

… В сад выходило окно, плотно закрытое зелёными ставнями. Сквозь щели просачивался свет.

Нюра застучала в ставню.

Через мгновение свет в щелях исчез.

Окно вместе со ставнями распахнулось, грохнув болтом.

— Тише, Архип! В станице бандиты!

Архип выпрыгнул из окна. В руке его Нюра увидела кольт.

— Нюра! — растерянно и радостно воскликнул Архип.

Рука с револьвером опустилась.

От этого тихого, радостного восклицания у Нюры тепло стало на сердце.

«Любит!» — подсказало сердце.

— Для бандитов у меня есть гостинчик. Ну, так где же они?

Нюра коротко рассказала о том, что знала.

— Все ясно, — сказал Архип. — А ты теперь быстро — домой.

ГЛАВА СОРОК ВТОРАЯ

На рассвете густая пелена тумана заволокла степь. От пруда в камыши, прижимаясь низко к земле, перелетали кулики. Витька Бакшеев и ещё два бандита стояли у края Солохина яра и прислушивались. Подозрительно молчала станица. Ни выстрелов, ни криков. Или дружки их сработали с удивительной чистотой, или…

За спиной похрапывали и прядали ушами кони. У их ног лежал недвижимый гармонист Яшка.

— Что с энтим делать будем? Добить—и в яр? —спросил у Витьки здоровенный рыжебородый бандит.

— Погоди, Потап. Пускай он ещё поиграет нам. Гармонь прихватили?

— Вона, к седлу приторочена…

— Добре! — Витька насупил низкий лоб и почесал чуприну. — И пана атамана что‑то не видно. Не защучили бы его краснопузьге у попа!

— А защучат — беда небольшая! — пробурчал Потап. — Надоело мне это высокоблагородие. Попович паршивый. Сколько раз морду ему в детстве били, а теперь власть над нами взял…

— Не шуми впустую, — лениво зевнув, сказал Витька. — Сам знаешь — генералом Хвоетиковым поставлен он нам в атаманы…

Сквозь белую пелену тумана прорвался приглушённый топот. Подскакал всадник.

— Все коммунисты с хамселами утекли на станцию, — сообщил он. — Кто‑то предупредил их о налёте. С Кавказского броневики подкатывают!

Витька зло усмехнулся:

— Ага, сдрейфили краснопузые! А с хлебом как?

— У амбаров чоновская охрана. Атаман велел подобраться к ним с кинжалами.

Витька шмыгнул носом, откашлялся и приказал рыжему:

— А ну‑ка займись своим делом. Нехай нам Яшка на прощанье «яблочку» сыграет. Он как там, ожил али притворяется?

Бандит ткнул Яшку носком сапога.

— Памороки отбили, оглушили малость.

— Ничего, сейчас воскресим. — Витька повернулся к маленькому, щуплому бандиту. — Принеси воды сей минут!

Казачонок бросился к близкому колодцу, загремел жестяной цебаркой.

Яшку облили водой. Он зашевелился.

Уставившись на него рысьими раскосыми глазами, Витька снова усмехнулся:

— Што, хороша купель? — И, подмигнув рыжему, указал на руки Яшки: — Развяжи‑ка молодца!

Тот кинжалом перерезал верёвки.

Яшка повёл онемевшими руками и с трудом поднялся с земли, широко расставив ноги. Стоял и покачивался. Земля уплывала из‑под ног, в глазах мельтешили чёрные мухи.

— Гей, орловский казак, очухался иль нет? Возьми-ка свою гармонь да сыграй нам «яблочку»! — потребовал Витька.

Яшка взбьгчился, скрипнул зубами и сжал кулаки.

— Ну, што раздумываешь, играй! — В руки Яшки сунули гармонь.

— Дайте очухаться, рукам отойти!

Яшка вскинул ремень на плечо, посмотрел вокруг налитыми кровью глазами. И вдруг лицо его повеселело.

— «Яблочку»? — прохрипел Яшка. — Советскую аль кадецкую?

— Играй, мать твою… какую хочешь!

— Приходилось мне играть даже в волчьей стае, — значительно произнёс Яшка, медленно растягивая цветистые мехи. . — Небось слыхал, как я от волков спасся?

— Ну, ты тады, наверное, играл «Спаси господи люди твоя», — сострил Витька. — А на нас молитва не действует…

Яшка сжал мехи, рыкнув всеми ладами. Отклонился назад и вдруг, пригнувшись, рванулся, с силой боднув Витьку в живот. Тот, вскрикнув, вместе с Яшкой полетел в глубокий яр. Гармонь пиликнула и кувыркнулась за ними.

— Вот гад!

Рыжий выхватил из‑за пояса обрез.

Но в эту минуту туман прошила пулемётная очередь. Захрапели, забились испуганные кони. В станице началась перестрелка. Над головами бандитов прожужжал снаряд, выпущенный из подошедшего бронепоезда.

— Тикаем! — взвизгнул казачонок, взлетая в седло.

Через мгновение бандитов как ветром сдуло. На взмыленной лошади, без седла к яру прискакал Илюха Бочарников.

— Окружены, братцы, спасайся! — орал он. — Ок-ру–же–ны!

Но никого не застав на месте сбора, он спрыгнул с лошади, хлестнул её со зла по глазам плетыо и нырнул в узкую расщелину Солохина яра. Цепляясь за колючие ветки тёрна и длинные, обнажённые корни кермака, Илюха спускался вниз, всхлипывал, причитал:

— Господи боже! Останусь жив, Христу пудовую свечку поставлю!

И вдруг Илюха замер, услышав странные звуки. Раздвинув кусты, он увидел Витьку Бакшеева, застрявшего в терновнике. Он рычал от злобы и боли. Изогнувшись, от тыкал кинжалом вниз, где повис весь в ссадинах и царапинах Яшка.

— Слава тебе, Иисус Христос! — перекрестился Илюха и крикнул: — Держись, Яшка! Вот я этого бандюгу сверху прихлопну!

Выдрав из косогора большущий угловатый камень, Бочарников что было силы грохнул им Витьку по голове. Потом он опустился к Яшке. Снял с себя рубаху и перевязал Яшкину разбитую голову. Обливаясь потом, он с трудом вытащил его на луг.

Чуть передохнув, Бочарников взвалил потерявшего сознание Якова себе на плечи и, пошатываясь под тяжестью необычной ноши, пошёл в станицу. По пути встретилась Линейка. Незнакомый казак с боСёДйего хутора подвёз Яшку и Илюху прямо к правлению.

Якова уложили, позвали фельдшера.

А Илью Бочарникова вызвали в ревком.

— У нас есть сведения, что ты ловил Яшку у заводновского сада, — прямо сказал ему Архип.

— Да вы что? — удивился Илья.

— Ну, а как ты попал в Солохин яр?

— В Солохин? — На толстых губах Илюхи хитрая улыбка. — Да очень просто! Вечером ввалился ко мне, значится, этот… как, — Илюха запнулся, обдумывая, кого бы ему назвать из убитых бандитов. — Ну, этот, значит, Дылев. Ввалился и говорит: «Седлай коня и к Шкурникову двору, там скажут зачем». Ну, я, значит, ему говорю: «А все‑таки по какому случаю?» А он мне: «Много будешь знать — скоро состаришься». Заскребли у меня на душе кошки. Не иначе, думаю, опять восстанию затевают.

— Значит, догадался? А почему не сообщил в ревком? — строго спросил присутствующий при допросе Петро Шелухин.

Илюха развёл руками.

— Дык это как сказать! Донесешь, а оно может и совсем не состояться, восстание. Иль, может, зовут меня и вовсе по другому делу. Ну, на день ангела, скажем.

Архип покачал головой. Он не верил Илье.

— Ну, продолжай, продолжай!

— Да што продолжать‑то, дело простое. Решил я лучше пооласаться. Забрал лошадей вчера вечером, значит, и махнул на вьгпас. На рассвете слышу, в станице стреляют. Ну, думаю, заварилась каша! Бросил я лошадей — да в Солохин яр. Забрался в глинище и притаился там. Слышу, топот невероятный, а над головой: и–и-гух! — снаряд промчался. Я в теснину, а там люди барахтаются. Пригляделся — Витька Бакшеев Якова кинжалом вот–вот пырнёт. Не мог я допустить, чтобы его какой‑то вшивый бандит жизни лишил. Схватил я каменюку и кончил бандита.

— Так–так! — задумчиво произнёс Архип, поглядев куда‑то мимо Илюхи.

— А какой он мне родня, штобы. мне с ним якшаться.

В комнату быстрым шагом вошёл комиссар Кутасов.

Он прошёл прямо к Бочарникову и крепко сжал ему руку:

— Спасибо, товарищ Бочарников! — поблагодарил он. И повернувшись к Архипу и Петру, пояснил: — Яков очнулся. Рассказал, что спас его и убил бандита Бакшеева товарищ Бочарников.

— Ну, а я што говорил! — приосанился Илюха. — Я за Советскую власть очень даже отчаянный…

Илюху отпустили с почётом.

На следующее утро он отправился в церковь. Пудовой свечи он не поставил, но благодарственный молебен отслужил. Так и потребовал:

— За спасение раба божьего Ильи, с паникадилом и акафистами!

ГЛАВА СОРОК ТРЕТЬЯ

Перед закатом солнца Июра Заводнова собралась за водой к копанке. Напевая, улыбаясь чему‑то своему, заветному, грохотала она вёдрами в сарае.

За последнее время ярким маковым цветом расцвела Нюра. Пополнела, округлилось её смуглое лицо, и на губах почти всегда играла затаённая счастливая улыбка.

«Пришел уже аль нет?» — подумала Нюра об Архипе, с которым должна была встретиться в коноплях, возле копанкн.

Она бросила взгляд на [заходящее солнце. И вдруг словно ударило её в самое сердце: в калитку вошёл военный о мешком за плечами!

— Митрий! — прошептали помертвевшие губы.

Она сразу узнала мужи, хотя Митрий раздался в плечах, налился силой и ; в походке его появилась твёрдость и уверенность.

Нюра припала к дверному косяку, вцепилась в него пальцами.

— Здравствуй, Нюра! — тихо улыбаясь, проговорил Митрий. И протянул к вей руки.

— Здравствуй! — выдохнула Нюра, не двинувшись с места.

А в доме уже хлопнула дверь. Резвым, ласковым котёнком с крыльца слетела Митьки, на сестрёнка, опешила мать, шагал сам хозяин дома.

Уже бежали во двор соседи.

Окна в доме Заводновых были открыты настежь. Гости шутили, звенели рюмками и стаканами. Сидя верхом на заборе, шептались ребятишки, с интересом наблюдая за тем, что происходило у Заводновых. Когда Митрий и Нюра остались одни, он подошёл к ней, сказал:

— Ну вот и снова мы вместях…

Митрий дунул на пляшущий огонёк каганца, и в комнатушке стало темно. С беспокойно бьющимся сердцем Нюра вслушивалась в темноту, в то, как муж стягивал тесные сапоги, как шелестел рубахой.

— Цветик мой полевой! — Митрий протянул к Нюре горячие руки.

— Это сейчас цветик… А потом нашепчут тебе про меня, так, небось, кулаки в ход пойдут! — сказала Нюра, стараясь грубыми словами отогнать невольно возникшую в ней жалость к мужу.

— Ты знаешь, я драться не стану. Я люблю тебя сильнее, чем до службы. Все годы ты из сердца у меня не выходила. —И ещё тише добавил: — Што было — не спрошу. Брехням верить не стану.

— А если правду скажут?

Митька закрыл жене рот.

— Молчи! Ничего я не хочу знать! — И твёрдым голосом, повысив тон, добавил: — Моя ты, моя законная жена, и живой тебя я никому не отдам! Это раньше я тихоней был. Теперь не таков.

Он властно притянул к себе Нюру и крепко обнял её.

Солнце взошло, бросило луч через небольшое окно горницы. В этом луче плясали и кружили пылинки.

Разметавшись на кровати, крепко спала Нюра. Митька тихо поднялся, открыл оконце. Одеваясь, он смотрел на жену, любовался ею. Волнистые, чёрные, как смоль, волосы рассыпались по подушке, спутались и прилипли к смугловато–розовым, тронутым загаром щекам. Мить–Ка ДйуМй пальцами осУороЖно снял прядки с лица и уложил за розовое ушко. Постоял над кроватью и тихонечко вышел.

На кухне смущённо буркнул матери:

— Мамаша, Нюрку не буди. Нехай позорюет. Проснется — скажи, что ушёл я к военкому. Надо взяться на учёт. Вернусь окоро.

Митькина сестра недобро проговорила:

— Позорюет… Будто она у нас не зоревала? Как красная девка…

Мать сердито прикрикнула на дочь:

— Да замолчи ты ради бога! И откуда у тебя такая злость? Вот Митюша мужик, а смирный и добрый.

На первых порах занялся Митька хозяйством. Перекрыл с отцом новой соломой сараи, подправил амбар, забор, привёл в порядок хозяйственный инвентарь. Успевал заходить и в ревком, присматриваться к станичной жизни. Видел, как казаки–середняки, точно сосунки-телята, тыкались, метались, не зная, к какому берегу пристать. От старого берега отошли, к новому никак не причалят. Старый порядок жизни расползался по всем швам даже в закоренелых семьях, а новый пугал неизвестностью.

Долго беседовал Митька с соседями. Просиживал на завалинке или у себя под забором, на старых брёвнах.

Митьку, казака из богатой семьи, провоевавшего около двух лет в Красной Армии, соседи–казаки слушали со вниманием. Всё, что впитал в себя в армии, что понял из рассказов политических ораторов и комиссаров, Митрий сейчас пересказывал станичникам.

— Так‑то оно так! Расеказываешь‑то ты хорошо! А все‑таки не верится, што при этой власти нам будет лучше, — подавал голос кто‑нибудь из соседей, а другие в несколько голосов доказывали:

— Нас, казаков, за сторонников трона и теперь считают.

— Не всех! —возражал Митька.

Спорщики настаивали:

— Нет, всех! Казак — это сейчас ругательное слово, вроде как душитель. Иногородние мстить нам будут!

— Будут, беспременно будут, — поддерживали другие. — Чертом на нас глядят. Разверстку ищут, готовы кожу содрать.

И тут же заговаривали о самом наболевшем:

— Скажи нам, Митя, па–свойеки скажи: эта чёртова продразвёрстка скоро кончится? Сначала хлебом обложили, а теперь дополнительными продуктами: гони сало, яйца, шерсть. Скоро придётся заживо гусей щипать, потом определённо пух станут собирать на подушки.

Митька горячо доказывал, что продразвёрстка не вечна. Окрепнет–государство —должны по–другому зажить.

— Ну–у! Эго, брат, ещё бабушка надвое сказала. Вот скоро отберут у нас паи земли да отдадут иногородним — их у нас набралось больше, чем казаков. Заставят казака батрачить на собственной земле. А што думаешь, будет так? — поддевал Шкурников.

Но Митрий не уступал. Выставив вперёд левую руку с растопыренными пальцами, он доказывал:

— А декрет о земле о чём говорит?

На него смотрели с нетерпеливым интересом.

— Передел земли на Кубани ранее трёхкратного чередования севооборота не производить. Значит, считай, девять лет по старинке будем пользоваться землёй, это что‑то да значит. Так?

Митрий загнул мизинец.

— Так! — согласились казаки.

А Митька уже безымянный палец загнул.

— Советские коммунальные хозяйства, которые организуются по тому же декрету, не имеют права располагаться на наделах казаков?

— Нет, не имеют! — отвечали казаки. — Вроде так разъяснял комиссар.

— Значит, два хороших дела в нашу пользу, — подводил итог Митька, загибая средний палец. — Земельные наделы на душу остаются те же?

— Ну дальше, дальше, — торопили его.

Митька сжал все четыре пальца.

— Землепользование останется на тех же местах. Так я говорю, нет?

Соседи чесали затылки.

— Как будто все так, как будто все правильно. Да вот…

— А што вот? Чего вам ещё надо? В сторонку хочется стать? Нехай властц сама барахтается с нуждой.

Так нельзя! — укорял Митька. — Энто вот тем, у кого тысячи десятин было, им, конечно, придётся потесниться.

Иван Шкурников с ехидцей нашёптывал своему куму Кобелеву:

— Ни черта хорошего из этой жизни не выйдет. Обдерут нас как липу и скажут: «Ну, пролетарии, соединяйтесь с иногородними». И пойдём мы с тобой, кум, с сумочками христарадничать. Как ета: подайте, не лома–а-й–те!

— Куда?

— Вот именно, куда? Некуда!

И вздыхали кумовья: «И чего там наши за границей сидят? Ведь сейчас власть можно голыми руками взять!»

Скрепя сердце, надеясь на лучшее, засеяли по осени казаки свои паи озимой пшеничкой и с грехом пополам помогли засеять и безлошадным.

ГЛАВА СОРОК ЧЕТВЕРТАЯ

Егорка Колесников рос бедовым и отчаянным казачонком. Бабка Матвеевна, души в нём не чаяла. А Егорка облазил все акации в поисках вороньих гнёзд, сражался с крапивой у станичных плетней, лакомился грушами–бергамотами в старом атаманском саду.

В этот день он решил добыть подарочек для своего дружка Кольки Малышева, только–только поднявшегося после тифа.

Забравшись на чердак атаманского дома, Егорка принялся наполнять карманы старым горохом.

И вдруг услыхал протяжный, мучительный стон и хриплый кашель. Мальчишка обмер от страха, потому что знал, что в доме никого не было: бабка пропалывала огород, крестный, дядька Алешка уехал в степь.

Ощущая дрожь в ногах, испуганный хлопец колобком слетел по дробине вниз и помчался по улице, придерживая карманы с горохом.

Колька Малышев грелся на завалинке: худой и жёлтый после болезни.

Егорка, запыхавшись, присел рядом с другом.

— Колька, а я тебе гороху принёс. Говорят, что после тифу еда — самое первое дело. Ты ешь, ешь горох, он вкусный!

Колька с трудом пережёвывал твёрдый, как речной гравий, горох–зубарь.

— Прошлогодний?

— Да нет! Не должно быть. Это я у бабушки на чердаке набрал. — И, сдвинув брови, прошептал: — А у неё в доме, в стенке, домовой живёт. Как начнёт охать, даже днём слышно…

Колька недоверчиво посмотрел на Егорку.

— А может, никакою там домового и нет? Тебе это всё показалось? Говорят, что брехня эти домовые.

— Я и сам так думал…

— А ты матери говорил?

— Говорил! Она мне сказала, что это плачет душа дедушки нашего…

И вдруг глаза Егорки вспыхнули:

— Колька, а хочешь, пойдём сейчас к тому дому?

— Пойдем! — оживился Колька..

Незаметно перебрались через плетень сада, тихонько подошли к глухой стене, прижались к ней и стали слушать. Где‑то прямо рядом с ними послышался глухой кашель и стон.

— Слышишь? — прошептал Егорка.

— Слышу, — ответил Колька. И, скользнув взглядом по стене, заметил пыльное крошечное окошечко.

— А ну, подсади! Я гляну, что там!

Через пыльное стекло на Кольку глядело чьё‑то серое, мохнатое лицо. Глаза тоже были серые, мёртвые и пустые. Колька скатился на землю.

— Видал? Видал? — спрашивал Егорка.

Колька молча кивнул головой.

— Ну вот, — с упрёком проговорил Егорка. — А ты говорил, я выдумываю.

Они выбрались на улицу. И тут Кольку вдруг осенило:

— Нам с этим делом надо в ревком к дядьке Шелухину. Потому что раз Советская власть отменила домовых, то получается, что они — контра.

— Верно. Пошли в ревком.

Петра Шелухина в ревкоме не оказалось. Там был Архип.

— Значит, домовой? — усмехнулся он, выслушав Егорку и Кольку. — И кашляет?

Колька кивнул головой.

— Хорошо, разузнаем мы, что это за домовой.

Архип решил поручить эту операцию Митрию За–воднову.

— Поезжай ты, — сказал он ему. — Выясни, что там такое, кто прячется. В случае чего, действуй по своему усмотрению.

Пока в исполкоме советовались, как быть с «домовым», бывший атаман подал из застенка голос, покликал вернувшуюся с огорода жену:

— Ой, иди сюда. Кажись, помираю.

Старуха бросилась за печь к лазу.

— Ну, выходи, выходи же ради бога, Евсеюшка!

— Трудно мне. Боюсь, не смогу вылезти. Сердце останавливается. Задыхаюся.

Матвеевна ухватила высунувшиеся руки мужа и стала вытаскивать его в кухню.

— О господи боже, хоть бы живым вытянуть‑то! Чижолый ты какой! — причитала она. —Ну, понатужься, понатужься, Евсеюшка. Еще трошки понатужься!

Наконец атаман выполз из тесного лаза и без сил раскинулся на полу.

Жена, присев рядом, беззвучно плакала.

— На дворе што, солнышко? — с трудом раскрывая запухшие глаза, спросил Евсей.

— Ага, солнышко! Денек хороший, ядрёный, ясный денёк.

— Алешка‑то где?

— В поле, пары поднимает.

Старуха поднесла Евсею кружку с горячим молоком.

— На вот, попей.

Евсей отвёл руку жены.

— Не к чему это мне! Видать, от жизни за печкой не спрячешься. Да и не к чему это — живому в могиле сидеть…

Евсей вздохнул. Жена тоже охнула. Евсей поднялся с пола, прошёлся на дрожащих ногах по горнице, подошёл к поставцу с посудой, потрогал этажерку с граммофоном и машинку «Зингер». Давно он уже не видел эти вещи при дневном свете. Потом, открыл гардероб и снял с вешалки старый чекмень, стал его натягивать.

— Куда ты, родименький?

— Пойду в правление, явлюсь. Нет моей мочи сидеть больше в запечье.

Он подошёл к зеркалу и с ужасом стал разглядывать своё обросшее сивой бородой землистое лицо.

— Господи боже. Это я за два года таким стал!

Он опустился на стул и заплакал, трясясь и задыхаясь.

— Выведи меня на солнышко, —попросил он жену. — Погреться хочется. — И, как слепой, протянул руки, ловя солнечные зайчики, падающие через окно. — Хорошо‑то как!

С полчаса Евсей просидел под яблоней, глядя в синее небо и улыбаясь ему. Потом встал и, опираясь на костыль, волоча ноги, вышел на улицу.

Шел он не таясь, посреди дороги, чтобы все видели, что идёт с повинной. Соседские мальчишки гурьбою следовали за ним в отдалении, не решаясь подойти поближе — уж больно страшен был бывший атаман. Чуть поодаль, вдоль заборов, обливаясь слезами, шла Матвеевна, ожидая, что её муж вот–вот упадёт на дорогу.

Затарахтела тачанка. Мягко покачиваясь на рессорах, из стансовета ехал заместитель председателя Митрий Тарасович Заводнов. Мальчишки навстречу.

— Дядя Митро! Атаман объявился! Вон он! — кричали они, указывая пальцами на рыхлую фигуру Евсея.

Митька привстал.

Линейка остановилась. Евсей, словно не замечая её, шагал и приговаривал:

— На Голгофу, господи, на Голгофу иду!

Он покачнулся. Митрий слетел с линейки и подхватил атамана под руку.

— Дядя Евсей, куда ты держишь путь?

У Евсея затряслись губы, задёргались щеки.

— На смерть иду, сынок!

— Откуда же это ты, дядя Евсей? Про какую смерть толкуешь?

Евсей с грустью посмотрел на Митрия и со вздохом пояснил:

— Из собственного каземата. В мешке саманном, в своём доме два года просидел, сынок. От суда народного прятался, от смерти хоронился. А она, смерть, вот, не за горами.

Он выставил перед собой пухлые руки.

Вместе с ездовым Митька с трудом усадил Евсея на тачанку и повёз в Совет. Опросив, Евсея отпустили домой.

Вечером вернувшийся с поля Алешка Колесников сидел в кабинете председателя Совета и оправдывался:

— Сколько раз уговаривал я папашу добровольно явиться. Отказывался он, боялся. Доказывал я ему: «На што надеешься, папаша, на возвращение старой власти? Не будет того, по всему видно, што старому пришёл конец. Выходи, папаша, объявись, пожалей нас!»

Алешка отделался крепким нагоняем.

Через два месяца Евсей скончался от водянки. Перед смертью наказывал Алешке:

— От смерти человеку, сынок, нигде не спрятаться. А хомяком жить в норе — страшное дело. Иди, сынок, туда, куда народ идёт. Такой мой тебе завет!

ГЛАВА СОРОК ПЯТАЯ

После гибели Василия Колесникова вдова его, Дарья, вместе с малолетним сыном Егоркой переселилась из атаманского дома. На задах просторной усадьбы, у реки, за несколько дней родственники Дарьи сложили ей небольшую саманную хату, крытую камышом. Двор огородили аккуратным плетневым забором.

Дашка — хозяйка аккуратная. По её умной намётке в самых удобных местах были сложены саманные курятники, закутки для телят и овечек, саж для свиней, крытый глухой сарай для коров.

Бабы Козюлиной балки в два дня обмазали Дашке и хату, и курятники, и закуточки. Не прошло и полгода, как у Дашки двор стал обжитым, уютным и чистым гнёздышком.

Но Дашка частенько, управившись со скотиной, сидела на скамеечке у двора пригорюнившись. Скучно было ей одной. Одно утешение — Егорка.

— Ой, сынуля, сынуля, безотцовщиной ты растёшь! — тихо приговаривала Дарья, приглаживая Егоркины волосы.

Егорка недовольно хмурился. Он сам не знал почему, но с тех пор, как помнил себя, крестный был ему ближе родного отца, и ласковее, и улыбчивее.

— А крестный папашка Алешка — он же тоже отец! — возражал Егор.

— Отец, отец, — соглашалась мать. — Только крестный!

И глаза её загорались прежним, девичьим светом. И вспоминался Алешка — дерзкий и ласковый, чужой и близкий.

Пока был жив Евсей, Алешка не заходил к Дарье— как видно, стеснялся отца. Но после похорон его зачастил в маленький домик. Он садился у окна, закуривал и смотрел на Дарью грустными глазами.

Как‑то Дарья сказала:

— Теперя тебе, Алешка, обязательно жениться надо — помехи нет, да и пора. А то до сей поры бобылём мотаешься.

— Чего бобылём? А ты разве не думаешь мужем обзавестись? Не сладко в молодых годах кукушкой у речки куковать! Возьму вот перейду к тебе, и весь сказ.

Дашка ахнула:

— Да ты не взбесился ли, в самом деде? Перейду! Да я тебя после этих слов и на порог не пущу. Ты што, у красных побывал, так и греха перестал бояться, што на родной невестке жениться захотел?

Дарья протестовала и возмущалась, а у самой сердце так и прыгало от радости.

Алешка обиделся:

— Какая, к чертям, родня! Чья бы кричала, а твоя молчала. Не пустишь — жалеть будешь. А родня‑то ты мне только по Егорке. В общем, родня среди дня, а ночью не попадайся.

— Нет, Алеша, нельзя такое…

Алексей швырнул окурок в печку и вышел, сердито хлопнув дверью. А Дарья подбежала к постели, тюну–лась загоревшимся лицом в прохладную подушку и подумала:

«Значит, по–прежнему любит. Большой грех на себя брала при живом муже, а теперя и помехи нету. Без венца по новому закону живут же люди».

В эту ночь она почти не спала. Как только сон тушил её сознание, начинала грезиться та далёкая ночь, ласковые Алешкины руки, жадные его губы. И она просыпалась.

А Алексей словно ненароком стал часто проходить мимо низкого плетня, косил глазами на Дашкин домик. Любовался розовыми калачиками и пестроцветной мальвой, что пышными кустами разрослась до самой крыши.

«Вот окаянная баба, и все‑то она успевает: и двор чисто вымести, и кизяки порезать, и цветочков насадить», — думал Алексей.

И бывало, заметив на огороде сильную, статную Дашкину фигуру, вздыхал и отводил глаза.

По ночам долго ворочался он на своей жёсткой холостяцкой постели: стояла перед ним, как наяву, Дашка — русоволосая, светлоглазая, озорная. А заснёт— опять же она, Дашка, снится: ластится к нему. Проснется, руками вокруг шарит, глаз не открывает, боясь спугнуть счастливый сон: может, лежит она рядом с ним под ряднушкой, как тогда на амбарном крыльце, много лет назад.

Как‑то в один из летних вечеров пошёл Алешка в Егорлыкскую низину камыша накосить. Слышит, сзади кто‑то топает, нагоняет. Оглянулся: Дашка с серпом бежит.

— Ты што, оглох? Я ж тебя кличу, а ты— как пень. Скоси и мне камыша, саман перекрыть!

И смеясь, озорно толкнула его в плечо. Алешка бросил в сердцах косу, засучил рукава, будто готовясь к драке. Дашка отскочила, сложила руки на груди и глядит на него русалочьими глазами, прямо в душу заглядывает.

— Бить собираешься? Только за што, не пойму? Мужем бита не была, хоть ты побей.

Дашка гордо вскинула голову.

У Алешки руки опустились.

Вздохнула Дашка, повернулась и пошла, вертя в руках старенький выщербленный серп. Дошла до развилки, где узкая тропка разделялась на две: одна к мостку, другая в чащу сухих камЬшгей, через гать. Остановилась, присела на бревно у гати и позвала Алешку.

Он поднял косу на плечо и тяжёлой походкой, как бы нехотя, подошёл к ней.

— Ну, што тебе?

— Леша, у тебя ногти вострые? Никак, колючку загнала я в ногу.

Она приподняла подол, потёрла ногу ладонью.

— Вот она, жёлтая колючка, вытащи, родной!

У Алешки отлегло от сердца. Он улыбнулся. Неторопливо положил косу на тропку, присел на корточки и стал вытаскивать колючку твёрдыми короткими ногтями. Вытащил и сжал до боли Дашкину ногу в своих железных ладонях. Она с тревогой оглянулась: не увидел бы кто. А сама, как кошка, вцепилась в волнистый, рыжеватый чуб Алешки, запрокинула ему голову и прижала к груди.

— Ах, Алешка, Алешка, брось ногу, говорю, люди увидють!

Алешка сквозь зубы:

— Нехай видють, один черт!

Но Дашка оттолкнула Алексея. Подняв серп, она торопливо вошла в высокие камыши. Алешка следом.

Камыши, мягко прошептав «пош–ш‑ли», сомкнулись за ними плотной стеной, и только сверху, с птичьего полёта, можно было видеть покачивание сизых султанов.

Уже под вечер деверь с невесткой принесли в станицу по длинному снопу зелёного камыша. Перебросив их через плетень, Алешка спросил:

■— Камышом‑то помочь тебе саман покрыть?

— А ты думал как? — усмехнулась Дарья и совсем тихо добавила: — Перед зорькой приходи. Двери будут открыты!

— До зорьки ждать не стану.

— Вот окаянный! — счастливо рассмеялась Дарья.

— Ну заходи! Чаем напою…

Она вынесла самовар, побежала в подвал за молоком. А Алешка, по–хозяйски поставив косу, стал колоть щепки для самовара.

Алешка от Дашки так и не ушёл. Через неделю они удивили соседей, справив свадьбу без венца. Расписались в Совете, и все.

— Дык венчаться им нельзя: какой же поп будет венчать невестку с деверем? Выходит, дело по–бусурмански справили: от брата к брату жена перешла. Такого чуда у нас ещё не было. Ну и ну! — чесали языки соседки.

Мать Алешки плакала, зарекалась, что ноги её не будет в хате Дашки. Сыну грозила божьим наказанием за жизнь без венца.

— А за што нас богу наказывать? — возражал ей Алексей. — Мы с Дашкой никого не убили, не обворовали. —И признался он матери: — Ведь Егорка‑то мой сын, мамаша! От Васьки она не смогла бы родить. Не здоров был Васька, когда Дашка к нему ездила. Неужто мамаша, вы не поняли, почему Васька тогда старую поговорку оказал насчёт телёночка?

— Так, так, — горестно качала головой Матвеевна. — Ну, живите, всё равно теперь. Живите по новому закону, уж деваться некуда.

Илюха Бочарников, как узнал про эту свадьбу, за живот схватился от смеха и к Рыженкову побежал.

— Слыхал, кум, новость? Вот тебе и атаманов сын! Да от такого Евсей в гробу перевернётся! Отец страданья на себя принял за старую жизню, а сын сразу в коммунисты полез. За это дело Колесниковым беспременно дёгтем ворота вымажут наши ребята.

Подошли другие соседи. Карпуха Воробьев сразу определил:

— Не будет добра от такой собачьей свадьбы! Не будет добра потому, ежели без венца начнут сходиться, а потом ещё жёнами начнут меняться, так это же сразу и коммуния настанет. Слыхал я об этих новых свадьбах по записи. Один верный человек мне говорил, што скоро всех под подпись будут подгонять, печати на ладонях ставить, потом всех в коммунию погонют. Бабы с мужиками без разбору под одним одеялом спать будут. Без ревности, значитца, хто с кем, по равноправию. Вот как!

Карпо сплюнул через щербатый рот. Матюха Рыженков не поверил. Он погладил бороду и, потоптавшись на месте, возразил:

— Штой‑то ты, Карпуха, загнул дюже!

Илюха ударил себя по ляжкам и загоготал:

— Во, во! Га–га–га! Это, Матюха, истинный бог, будет так! Теперь надо и нам своих баб к чёртовой бабушке со двора да по ядрёной девке найти — и в Совет. Чево нам со своими старухами мухаться!

Мужики засмеялись.

— А што? — заворочал цыганскими глазами Илюха.

— Думаете, прегадаем?

И он загнул такое, что даже безразлично слушавший их Костюшка Ковалев ахнул:

— Дурак ты старый! И как у тебя язык поворачивается…

А Илюха гоготал, захлёбываясь.

Не прошло. и недели, как в одну тёмную ночку кто‑то ловко нашлёпал огромные клейма дёгтя на забор, амбар, ворота и даже на ставни Дашкиного дома.

Рано утром Дашка, подбирая гусиную скорлупу, измазанную дёгтем, показывала Алешке:

— Погляди‑ка, должно быть, яйца с дёгтем издали бросали.

А Алешка, раздосадованный, ругался на чём свет стоит, искал следы виновника и грозился:

— Узнаю кто, кишки выпущу!

Ворота перевернули, целый день скребли и мыли амбарные доски.

А Илюха–горлохват, будто по делу, прошагал мимо на речку, полюбовался делом своих рук и пробормотал про себя:

— Пять гусиных яиц загубил! Ну ничего, осенью споймаю Колесниковых гусей на речке, сумею вернуть своё. А наляпал я дюже хорошо, плохо отмылось.

ГЛАВА СОРОК ШЕСТАЯ

Тихая, погожая кубанская осень стряхивала с деревьев первые золотые листья. Желтая степь вокруг Ново–Троицкой становилась похожей на лоскутное одеяло: с каждым днём всё больше появлялось чёрных и серых латок на её золотистом фоне. И казаки, и иногородние, все, кому новая власть дала землю, старались как можно скорее вспахать и засеять её. Замена продразвёрстки продналогом сразу пресекла разговоры о том, что сеять не стоит, так как всё равно зерно заберут большевики–коммунисты. Теперь даже Иван Шкурников, который всё время шепотком советовал засевать только усадьбу, вышел в поле.

Но все ещё немало в степи земли оставалось незасеянной: в станице плохо было с тяглом и озимый сев затягивался. А в товарищество по обработке земли — в 103 вступать не хотели: боялись «общего одеяла», о котором болтали кулаки.

Рябцевы собрались пахать свой надел на древней кобыле Косандылке, а бороновать на корове — Зорьке. Уложив однолемешный плуг «зайчик», положив рядом деревянную борону, Мишкин отец стал привязывать корову к задку брички. Корова мычала, упиралась и выдёргивала налыгач из дрожащих рук старика. А Мишкина мать в это время ревела в голос и причитала:

— Зорька, моя Зоренька! Захомутает тебя старый дурак. Не видать нам от тебя больше тёпленького молочка!

Старик рассвирепел и замахнулся на старуху кнутом.

— Пот я тебе сейчас дам молока, вот я тебе дам парного! — вопил он зыбким тенорком.

Мишка поторопился вывести подводу за ворота, потому что соседи уже выскочили на улицу, чтобы послушать скандал. Он вырвал у отца кнут и почти насильно усадил его в бричку, сунул в руки вожжи.

Всю дорогу старик шипел от злости, ругал всех и вся и распроклятую жизнь.

Тяжелая, спёкшаяся под солнцем земля не поддавалась плугу. И сколько ни давил Михаил на поручни, илуг то и дело выскакивал из борозды. Отец суетился около кобылы и с остервенением лупил её кнутом. Косандылка тяжело дышала, часто останавливалась. Повернув костлявую морду, она как бы с укором, смотрела на хозяина своими запавшими и мутными от. старости глазами.

С трудом прогнали первую борозду вдоль загона. На второй борозде отец злобно закричал:

— Мишка, сукин ты сын! Не видишь, глаза б тебе повылазили, какую борозду провёл, огрех на огрехе! — Он вырвал у Мишки поручни и грудью налёг на сошник. Мишка, помахивая кнутом, пошёл рядом с кобылкой, «о плуг не слушался и отца. Глубже чем на четверть он не брал трёхлетнюю залежь.

— Мишка! Да припрягись ты к Косандылке, не видишь, что лошадь надрывается!

Мишка остановил Косандылку, сбегал на стан за верёвкой, привязал её к одному концу барки и, уцепившись одной рукой за постромку, впрягся рядом. Косандылка напружинила свой отвисший живот и довольно бодро двинулась вперёд. Но, не сделав и пяти сажен, остановилась, жалобно заржала. Мишка вылез из лямки, сбросил будёновку на землю и присел тут же, у борозды. Сдерживаясь, чтобы не ругаться, он заскрипел зубами.

Отец подошёл к Михаилу, покряхтел, потёр себе поясницу, сморщил заросшее сивыми волосами лицо и опустился на землю рядом с сыном. Мишка решительно сказал:

— Бросаем, папаша, пахать! Нечего тут мудрить. Такой пахотой только людей смешить да зря землю портить. Давай распрягать! —И, не дожидаясь согласия отца, встал, отстегнул барки, забросил постромки на спину кобылы, отпустил подпругу и легонько хлестнул лошадь по крупу.

Довольная Косандылка облегчённо встряхнулась и потянулась за травой. А отец, скривившись от душевной боли, с отчаянием дёргал свою всклокоченную бороду.

Мишка широко расставил ноги, заложил руки назад и снова заговорил:

— Ну, папаша, давай разговор вести. Так! Анадысь ты слыхал, что на митинге нам секретарь комячейки говорил?

Отец молчал и смотрел на землю.

— Аль не слыхал?

Отец отвернулся и сплюнул.

— Не слыхал, так я тебе окажу: надо нам гарнизоваться в ТОЗ! Ясно? — И с усмешкой добавил: — Даже в писании церковном сказано: «Живите, овцы мои, вкупе».

Отец недоверчиво поднял голову.

Мишка серьёзно продолжал:

— Сам Христос об этом сказал. «Вкупе» — значит, вместе, сообща. А ты, как рак, тянешь в воду. Ну вот, примерно так: мы, значит, Рябцевы, потом Рыженковы, Шелухины, то есть лошадные и безлошадные, имеющие и не имеющие сельскохозяйственный инвентарь и имеющие один интерес в жизни, — должны объединиться. У кого лошадь, у кого борона, у кого плуги. Сгарнизуемся вместе и всем скопом по жеребьёвке вспашем каждому землю, засеем, а придёт лето, совместно, вкупе, значит, и уберём. Так будет веселее] Надо только, чтоб все это поняли и не боялись сгарнизоваться.

Отец ещё раз дёрнул себя за бороду, но морщины на лбу его разгладились, глаза повеселели: по всему видно было, что Мишкино ораторство не пропало даром.

Старик вздохнул и отвернулся. И будто не Мишке, а кому‑то другому сказал:

— Делай што хочешь. Чую я, што отошла моя пора хозяиновать. — Потом, повернувшись к Мишке, вздохнул: — А жеребьёвка это дело такое, што, может, первым, а может, последним достанется пахать. А с опозданием посеешь, какие же это будут зеленя? Ох–хо–хо! Сначала ТОЗы, потом чертозы, а там, гляди, и под коммунию подгонють!

Мишка засмеялся:

— А ты што, боишься под одним одеялом с соседками спать?

Отец заулыбался и махнул рукой:

— Куды там… Это ваше дело, молодое. — Он окинул сына острым взглядом и нахмурился. — Вот насчёт одеял заговорил, а мне в голову стукнуло: когда ж ты жениться будешь? У тебя, Мишка, невесты и не намечается.

— В ТОЗе вместе выберем, работящую.

Отец хмыкнул:

— Значит, на практике проверим?

— Во, во!

Рябцевы рано вернулись домой. Увидев хозяйку, Зорька весело замычала. Мать не решалась опросить, почему так рано приехали, хотя знала, что работы было не меньше чем на неделю.

Вечером Мишка забежал к Яшке–гармонисту. Яшка был теперь заведующим мельницей.

— Ты што, Яков! — поздоровавшись, начал наседать Мишка. — Землю будешь брать али на этой мельнице решил всю жисть свою положить?

— А как же? От земли я не отказывался.

— А пахать чем будешь?

Яшка почесал затылок.

— Надеюсь, что ты вспашешь.

— На чём?

Яшка засмеялся.

— Вот на чём, брат, это заковычка! Думаю я так: немного освобожусь я от этой проклятой мельницы и займусь земельным вопросом.

— Нет, ты всурьез или только языком брешешь?

— Да чего ты прискипаешься? Ну всурьез! — Яшка притворно вздохнул. — Жениться вот надо! Без хозяйки как без головы.

Мишка согласно кивнул.

— Ты это насчёт Катьки? Катерина — баба хозяйственная, отчаянная. С такой ты, Яшка, не пропадёшь!

— А чего мне пропадать? Я и сам отчаянный.

— Ну так што, землю, значит, берёшь?

— Беру!

— Так пошли свататься! Я бы на твоём месте давно хозяйством обзавёлся! До каких пор бобылём будешь шататься?

Яшка, смеясь, натянул новые сапоги, смазал чуб коровьим маслом, надел будёновку и торжественно произнёс:

— Готов! Прошу покорнейше, товарищ Рябцев, быть моим сватом. Сначала обкрутим меня, потом тебя. Ох и найду ж я тебе бабу! Век будешь проклинать! Ну пошли.

— Пошли… Эх, была бы жива твоя Аксютка!

Яшка огрел его по спине.

— Не тревожь, Мишка, душу мою!

Друзья по пути захватили у Маврутки две бутылки самогона и направились к Дылевой балке.

Катерина во дворе в одной рубахе и широченном фартуке старательно мяла прошлогоднюю коноплю, недавно вымоченную в речке. От мялки во все стороны летела колкая кострыка, забиваясь в волосы и за пазуху.

Звякнула калитка, забрехали собаки. Катерина выпрямилась.

— Хто там? Открывайте, калитка не заперта и собаки привязаны!

Во двор шагнули друзья–приятели. Мишка снял будёновку и, шутливо раскланиваясь, скороговоркой произнёс:

— Здорово дневали! Бог милости прислал! Прибыли бояре с далёкого края. У вас товар, у нас купец. Принимайте сватов, если замуж не раздумали выходить.

Катерина растерялась: уж Яшку с Мишкой нынче она никак не ожидала. Отодвинув мялку, она торопливс поправила волосы, сняла фартук и смущённо ответила:

— Невеста‑то нынче не в хворме. Да и молода для выданья. Ишо годок думаю потерпеть. А вот купцам завсегда рада. Заходите, гости дорогие, коли не побрезгуете.

— Нет! — заупрямился Мишка. — Больно невеста тороплива! —И, повернувшись к Яшке, спросил: — Ну как, купец, сразу товар будем брать, с первого взгляду, аль поторгуемся?

Яшка непривычно смутился.

— Да будя! Чего ты мелешь! — произнёс он, ощупывая в кармане бутылки.

У Катерины потемнели глаза:

— Да што вы, и взаправду свататься пришли? — Она торопливо одёрнула подол рубахи, укрывая исцарапанные ноги.

Мишка развёл руками:

— Сама видишь, не в наших летах баловаться! Должно быть все честь честью, только вот свашки с нами нету, да ну её к дьяволу: ей ведь за это дело платок аль на платье, а у нас с дружком и на водку насилу наскреблось. Мы по–новому пришли свататься!

… Катерина ринулась в кладовку. Было слышно, как она загремела там умывальником.

Через несколько деньков Яшка с Мишкой побывали в исполкоме, комячейке, в сельхозбанке, и скоро в степи ярко запылал костёр большого табора, организованного в станице товарищества по совместной обработке земли. Рябцеву землю пахали первому. Отец Мишки радовался.

Сеяли не своей пшеницей, а сортовыми семенами, взятыми в общее пользование у кулаков.

Старик Рябцев долго мял пшеничку беззубыми дёснами.

— Вроде ничего! — приговаривал он. — Вроде ничего! Горчит только чегой‑то!

— Дык зерно протравлено, папаша! А вы его в рот! — заметил Михаил. — Не отравились бы!

— У, сынок! — старик замахал руками. — Мое брюхо не дворянское, а бедняцкое. Оно любую отраву перемелет…

Но на всякий случай сплюнул.

ГЛАВА СОРОК СЕДЬМАЯ

Гарас Григорьевич Заводнов стонал, хватаясь за поясницу. Но на самом деле не поясница болела у старого казака — сердце разрывалось на части. После ссоры с сыном, опоров и уговоров Тарас сдался: Заводновы стали членами ТОЗа.

И вот теперь старый Тарас охал:

— До чего дожил! Землю вспахать сами не можем. Ох–хо–хо! Митька совсем от хозяйства откачнулся.

— Да ведь некогда ему хозяйством заниматься, — подала голос дочь Клавдия, с которой Тарас собирался ехать в поле.

— Это‑то так! Оно, конешно, приятно, что сынок в выборных ходит, помощником председателя заделался, но для меня куда лучше было бы, если бы Митька по-настоящему занялся хозяйством дома.

Изливая своё горе перед дочерью, старик вывел из конюшни старую лошадь и стал запрягать её в бричку. Дочка хоть и кивала сочувственно отцовскому ворчанию, но была довольна тем, что придётся теперь работать не в одиночку. К тому же среди тозовцев есть и неженатые мужики…

Усевшись посреди брички, Клавдия пересчитала кувшины, оклунки с продуктами. Тарас натянул вожжи, взмахнул мнутом над спиной старой кобылы и крикнул:

— Но, Красотка! Но, милая!

Красотка подтянулась и не спеша потащила бричку по кочковатой дороге.

Когда станица осталась за увалам, Клавдия заговорила, уговаривая отца:

— Я думаю, нам теперича, батя, деваться некуда: Митя под монастырь подвёл! В заместителях ходит, в коммунисты записался. Теперя нам, батя, надо придерживаться новой власти. А не дай бог, переворот в обратную сторону случится! Тогда нам, Заводновым, — аминь!

Тарас стегнул лошадь кнутом и повернулся к дочери:

— Ты так думаешь? А я совсем наоборот. Думаешь, я против власти? У меня этой думки и в голове нет, потому в писании сказано: «Всякая власть аще от бога». Мою душу другое муторит: как можно в такой супряге, примерно в ТОЗе, всем вовремя вспахать, засеять, а летом убрать хлеб? Ведь это такая неразбериха получится!

— Какая там неразбериха! — удивилась Клавдия.

-— В первый черёд будут иногородним пахать. Теперя казак — ништо.

— Ох, куда хватил!

Тарас рассердился.

— А ты помолчи, не кудахтай, когда отец разговор держит. Чего перебиваешь?

Красотка, почуяв, что хозяин отпустил вожжи, свернула с дороги, стала щипать траву.

Тарас спохватился:

— Но–о! Дьявол старая!

Лошадь снова затрусила по дороге, а старик продолжал:

— Митыка‑то наш среди иногородних в исполкоме, што белый лебедь среди гусей. Пока плавает наш Митька да голос свой подаёт, все будто хорошо, а вот как на перевыборах отстранят его от должности, так сразу все его военные заслуги забудутся. И думается мне, настанет такой день, когда придут к нам новые начальники из город чан и скажут: «Ну, Заводновы, хватит вам панствовать в домах под железными крышами. Дуйте‑ка вы со своим барахлом в Хамселовку, в саманные мазанки, потому пора подошла с мужиками местами меняться!» Вот оно как могет обернуться!

Клавдия ахнула.

— Ой, боже ж ты мой! Ты, батя, хоть при чужих такое не ляпни. А то нашему Митьке из‑за таких твоих слов моргать придётся перед людьми.

Тарас, приподнявшись на одно колено, хлестнул кобылу:

— Но, дьявол старая! Чего уши развесила?

Красотка рванулась вперёд и, смешно вскидывая зад, поскакала, не разбирая дороги. Из‑под копыт во все стороны полетели комки сухого чернозёма.

Подпрыгивая на бричке, Клавдия ухватилась за кувшины и залилась смехом:

— Ты, папаня, на меня рассерчал, а кобылу лупцуешь. Ой, гляди, батя, штоб Красотка глаза грудками не выбила! Ой, кисляк расплескаем!

Разъяренный Тарас обернулся и хлестнул дочь кнутом. А она, уткнувшись в мешок с хлебом, продолжала беззвучно. смеяться.

Сорвав зло на дочери и кобыле, Тарас успокоился.

Кобыла, завидев табор, сама свернула к нему.

Клавдия выпрямилась и радостно вскрикнула:

— Глякося, папаня, наши загоны пашут!

— А и впрямь наши! — обрадовался Тарас.

Нюра Заводнов а гнала гусей от речки. По–змеиному извивая длинные шеи, гусак и гусыня шипели на хозяйку, норовя повернуть своих гусят назад, к воде. Зеленовато–жёлтенькие гусятки тревожно попискивали и метались из стороны в сторону. Нюра покрикивала на них, махая длинной хворостинкой.

— Вот грех! Куда вас несёт нечистая сила! Теги! Теги домой!..

— Чевой‑то ты гусей от речки заворачиваешь! — крикнула ей Даша Колесникова. Им же там приволье!

— Да гусыня весной у Ковалевых взята. Теперя она норовит увести на старый двор и гусака и гусят. Как выйдет на речку, так лугом к Ковалеву двору.

— Ишь ты! — засмеялась Дашка и стала помогать Нюрке загонять гогочущую стаю.

А глаза Дарьи так и скользили по Нюриному лицу. Уж очень Дашке хотелось поговорить.

— Вы што, с ТОЗом пашете? — спросила она.

— Угу! — буркнула Нюрка, заворачивая на тропку гусака.

— А мы своими силами вспахали. Уже почти отсеялись.

— А чего ж не в ТОЗе? Легче было б.

Дарья махнула рукой:

— Да ну его! И так соседи затюкали, што мы с Алешкой невенчанные живём. А в ТОЗ вступим, так один Илюха Бочарников со света сживёт.

— Да ну, что ты ерунду порешь! Будто на Илюху и управы нет! Просто боитесь прогадать…

— Может, и так, — согласилась Дашка.

Нюра со вздохом сообщила:

— Наши, Ковалевы, тоже против ТОЗов. Серчают на Митьку за то, что отца втянул в это дело.

Гуси вошли во двор, Нюра, прикрыв за ними калитку, уселась на срубленную акацию у забора.

— Ну, а что ещё в станице гуторят?

Дашка стала рассказывать разные новости и наконец подошла к главному, о чём ей не терпелось сообщить Нюрке.

— Мать Архипа‑то… Может, слыхала ты? — И Дашка с любопытством заглянула в глаза подружке. Нюра пожала плечами.

— Ну? Чего мать Архипа?

А того, к бабке–знахарке ходила, от чёрных глаз отсушивала и теперь заставляет его жениться. И даже сама ему невесту подыскивает.

Нюрка слушала Дашку, покусывая губы. Потом вздохнула, махнула рукой.

— Если от меня отсушивали, так напрасно старались. Я его не неволю. Человек предполагает, а бог располагает. Получилось так, что ни ему, ни мне настоящей жизни нетути… Бог с ним! Нехай живёт, как хочет. А присушивать я его не присушивала.

А этой знахарке давно надо рот заткнуть: ворожить ворожи, а сплетен не распускай. А то не успела Архнпкина мать портки заговорённые взять, как вся станица узнала. Ну, я пошла! Да! — остановилась она. — Завтра вместе д^вай холсты белить, вдвоём сподручнее.

— Давай.

На другой день Нюра стелила холсты по густому спорышу, зелёным ковром укрывавшему берег реки, — Работы предстояло много — за зиму в три пары рук наткали немало. В эти дни вдоль всего берега Егорлыка хозяйки выстлали свои конопляные холсты. Ситцев, бязи, миткаля в продаже почти не было, и домотканое грубое полотно было в ходу.

Выровняв последний, смоченный в щёлоке холст, Нюрка подхватила ведро и решила сбегать к роднику за чистой водой. В станице мало кто пил егорльикскую мутную воду.

Наполнив ведро, она неторопливо шла по узкой тропке между кустами тальника. Огненно–красный шар солнца медленно, будто нехотя, поднялся над степью. Солнечный свет разогнал тонкую плёнку сизого тумана над лугом, позолотил гладь Егорлыка. В высоких камышах заболоченной излучины зачокали, запорхали пугливые птички — камышовки.

В том месте, где тропка пересекалась с полевой дорогой, Нюру чуть не сбил с ног всадник. Рыжий жеребец неожиданно вынырнул из‑за поворота дороги и заплясал, осаженный сильной рукой.

— И чего это скакать, как чумовому?! — рассердилась Нюра.

Она вскинула глаза, и ведро вдруг выпало из ее. рук. На коне был Архип —загорелый, ладный, в хорошо пригнанном военном обмундировании.

— Судьба аль случай? — спросил Архип.

— Если без намерения ехал, значит, судьба! — ответила Нюра.

Пытаясь скрыть смущение и радость, она повернулась, подхватила опрокинутое ведро и пошла обратно к копанке–роднику. Архип соскочил с коня, пошёл следом. Кровь ударила Нюре в лицо, руки не слушались, и она никак не могла зачерпнуть полное ведро воды.

Архип тихо опросил:

— Может, дашь ведро коня напоить?

— Бери…

Рука Архипа на мгновение прикоснулась к её пальцам. Она отдёрнула руку.

— Серчаешь, што ль, аль не рада встрече? — спросил Архип, поднимая ведро с водой.

— Радоваться нечему, — отрезала она, отвернувшись.

— Так! А почему? — дрогнувшим голосом опросил Архип.

Она передёрнула плечами.

Ополоснув ведро н снова набрав до краёв воды, Архип поставил его перед Нюрой.

— Спасибо! Поить жеребца я не собирался. Встречаться с тобой не думал. Всё вышло случайно. Как видно, наша встреча тебе не по душе!

В глазах Нюры блеснул злой огонёк. Она прямо спросила:

— Говорят, жениться собираешься? Мать невесту подыскивает?

— Откуда ты это взяла?

— Все говорят. Даже, говорят, твоя мать к ворожке ходит, от меня отсушивает.

— Не думал, что у нас такой разговор получится.

Он поправил будёновку, подтянул пояс. Потом влетел в седло, плетью ожёг коня и ускакал, не простившись.

— Мамочка родная, што ж я наделала! — спохватилась Нюра. Без сил опустившись на землю, она залилась слезами.

— Брось, Нюрка, убиваться! — проговорил за её спиной чей‑то голос.

Она обернулась. Возле неё стояла с ведром в руках Дарья. Видать, тоже к копанке за водой шла.

Дарья вздохнула, присела рядом.

— А я бы на твоём месте, — говорила Дарья, — не только помирилась бы с Архипом, но и стала бы с ним как с мужем жить, одним домом… Любовь‑то у вас какая!.. А любить‑то не каждому дано. Не каждого сердце огнём горит… Ну, пошли, подружка! А то, не дай бог, свиньи холсты потопчут.

Когда уже выходили к реке, Дарья вдруг хлопнула подругу ладошкой по спине и прошептала:

— Ты только словечко мне шепни! Я враз вас помирю! И магарыча не возьму!

— Нет, подружка! — махнула рукой Нюра. — Видать, позарастали наши стёжки–дорожки…

ГЛАВА СОРОК ВОСЬМАЯ

Выбрав свободный час, Митрий занялся починкой дверей амбара. Работа подходила к концу, но тут вдруг залаял дворовый пёс. В калитку, важно выпятив бородёнку, постукивая палкой, вошёл Микола Ковалев, дядька жены.

Митрий отогнал собаку, пригласил родича в хату, но тот отказался.

— И здесь погуторить можно, — объяснил он. — Здесь даже лучше. Воздух сейчас очень пользительный…

Митрий с любопытством ждал, что скажет редкий гость. Тот начал издалека: с погоды, с посевов. И только потом, сузив подслеповатые глаза и раздувая тонкие ноздри сухого, иссечённого мелкими морщинками носа, опросил:

— Говорят, Митро, будто ты в партию коммунистов добровольно вступил и в ЧОНе начальником заделался?

Митрий кивнул головой.

— Выходит, правда… А меня все сумление брало: надеялся, что это брехня, может, под нажимом такое сделал. Что ж ты не посоветовался ни с кем и бух головой в омут. Выходит, против своих станичан лезешь…

— Ты што, дядя Микола, с луны свалился? Ты разве не знаешь, што я по собственной воле был бойцом Красной Армии, а теперь народ выбрал меня в Совет работать.

Микола, поморщившись, хмыкнул:

— Будешь по собственной, как приневолют. Мы ета самое хорошо понимаем. А в Совет выбрали тебя—должен ты тоже понимать для чего: в Совете нам тоже нужен свой человек — казак. Тебе, Митька, надо глаза раскрыть да хорошенько подумать, как дальше жить, за кого больше руку тянуть. Ты же казак, а не какой‑нибудь там лапотник вроде Архипа. На кой вы в этот ТОЗ вступили? Не могли к Ковалевым обратиться за помощью! Ведь родичи мы. И вспахали бы, и засеяли с братухой вам. Так нет, лучшего ничего не придумали, как с босяками связаться.

Теперь Митрий прищурил глаза.

— Да это как сказать! Для кого босяки, а для кого и порядочные люди. Ты вот Архипа хаешь, а он человек с головой. ЧОН тоже дело неплохое: скорее банду выведем и нам же спокойней жить будет.

— Ну, а дальше, дальше што? — нетерпеливо перебил его Микола, у которого руки затряслись от злобы. — Нас‑то, казаков, бандиты не тронут…

— А дальше, дорогой дядя, с бандой надо кончать и жизню по–новому строить. Тут уж чухаться не приходится. А насчёт казачества…

— Не приходится говорить, ядрёна палка! — снова перебил его Микола.

Он послюнявил края смятого газетного обрывка, свернул его в косую трубочку и заломил козью ножку.

Митрий ждал, пока он закурит, в упор смотрел на него. Теперь он понял, что Микола Ковалев пришёл неспроста: затевается против него, Митрия, что‑то большое и, может быть, страшное.

А Микола между тем высекал огочь, зажигал самокрутку, затягивался.

— Так вот, Митро! — решительно заявил он. — Мой совет тебе: пока не поздно, отойди ты в сторону от коммунистов и всяких ЧОНов. Ежели р ссудить, то» банды никакой и нетути! Есть свои, казаки, и все тут. И хотят они царскую власть обратно. Разве плохо жилось нам, казакам, при царе? Из‑за границы сейчас кое‑кто возвратился в наши места. С ними линеец–атаман Филимонов. Оружию всякую пароходами везут — старые союзники помочь обещают казакам. Как дело загорится, то от твоего ЧОНа и комячейки за один мах ничего не останется. А мне тебя жалко, как‑никак свой!

— Ага! Жалел волк кобылу, оставил хвост да гриву. Вы што это, в одной Но>во–Троицкой переворот решили совершить или во всей стране зараз? —насмешливо спросил Митька.

Микола не обиделся. Он пожал плечами и с ухмылкой ответил:

— Как хошь, так и понимай, а тольки мне думается, скоро кое–кому придётся укоротить руки, штобы нашей землёй и нашим казачьим хлебом не распоряжались хотя бы в Ново–Троицкой. А там, гляди, и по другим станицам и областям поднимутся. — Он с укором покачал головой и крякнул. — Неужели тебе, Митька, не видно, што казак сейчас на собственной земле батраком стал и в собственном амбаре не хозяин! Ведь выгребают босяки хлеб из амбаров, ещё и маузерами угрожают. А казаки, как куренки, опустили крылышки и слухают, как им коммунисты свою песню играют.

— Ну, сейчас никто к вам с маузером не лезет! — возразил Митрий. — Теперь продналог. Рассчитался с государством — остальное твое…

— Хэ! — хмыкнул Ковалев. — — Дык ведь этого остального чуть видно. А раньше как было: и у нас, у Ковалевых, и у вас, Заводновых, амбары от зерна лопались.

Митька молчал. Считал, что спорить нет смысла. Не затем к нему пришёл Микола, чтобы разрешить свои сомнения, а затем, чтобы перетянуть Митьку на свою сторону. А Микола подумал, что Митька замолчал оттого, что слова его попали в цель. Он ближе подвинулся к Митьке, зашептал:

— Тут, братец мой, подумать надо, хто нас от этой советской напасти избавить смогет!

— А кто? — тихо спросил Митька.

Микола дёрнул носом, тряхнул бородёнкой и, ударяя себя по колену, изрёк:

— Всем казакам надо гамузом восстать и скопом в несколько дней переворот власти совершить.

— А как не справитесь? Тогда голова долой? — спросил Митька.

— Ну, это ещё неизвестно, справимся или нет… А волков бояться — в лес не ходить… Вообще рассуждать ты горазд, а не знаешь того, что кабы не Нюрка, так пустили бы ревкомовцы все ваше заводновское хозяйство по ветру.

— А при чём тут Нюрка? — насторожился Митька.

— А при том, что при военкоме, при Архипе, состояла твоя Нюрка. Нам уж лучше об этом знать.

Митька побледнел.

— А тебе какое до этого дело! — Митрий вскочил на ноги и, не помня себя от ярости, прокричал: — Сию минуту уноси ноги! Не погляжу, што родня! Морду расквасю!

Ковалев, словно не слыша угрозы, выдохнул клуб дыма, растоптал окурок и проговорил:

— Ну, извиняй, Митрий Тарасович! Выходит, каши мы с тобой не сварили — родня врозь.

— Родня среди дня, а ночью не попадайся! С такой роднёй можно и не родниться. А на Нюрку ты не кивай. Лучше на свою Гашку оглянись. Гришка‑то у вас по ком рыжий? При австрийце состояла твоя Гашка!

Микола вскочил и сжал свои узловатые кулаки, готовый броситься на родича, но, опомнившись, опустил руки и злобно прошипел:

— Попрекаешь! Ниче–го–о! Побесишься, да к нам же на поклон приползёшь, когда мы из вашего брата потрохи будем пускать.

Он встал и зашагал к калитке.

Митька с досады сплюнул, надвинул кубанку на самые глаза и поднялся на крыльцо. Нюра спросила его:

— Ты што, с дядей повздорил?

— Меньше бы мяла конопли тут с некоторыми, не пришлось бы ругаться! — сдавленным голосом ответил Митька, грубо оттолкнув жену.

— Вот оно што… А клялся, божился, што попрекать не будешь!

Митька, хлопнув дверью, скрылся в горнице. Нюра, захлёбываясь слезами, бросилась в кладовую.

А немного погодя во двор к Заводновым вихрем влетела Гашка Ковалева. Растрепанная, в криво застёгнутой кофте, она ещё от калитки принялась визгливо ругать на чём свет стоит заводновскую родню — Нюрку, Митьку и будущее их потомство. Тарас, стоя на базу, мрачно слушал незванную гостью. А та орала на вышедшего на крыльцо Митрия:

— Мы ишо покажем вам, советским прихвостням, иде раки зимуют! Мы вас выведем на чистую воду! Как у тебя, Митька, совести хватает меня в шлюхи приписывать, кады твоя Нюрка к Архипке бегала денно и ношно!

— Ну, ещё што скажешь? — выскочила из кладовки Нюрка.

— А то и скажу, что потаскуха ты! Блудливая кошка! Да я тебе всю шерсть наизнанку выверну.

Нюрка бросилась к ней, но Митька опередил её. Гашка, охнув, покатилась с крыльца.

— Ка–ра–у-ул! Убивают! — закричала она.

К заводновскому забору уже бежали соседи.

— Ой! Дерутся, дерутся!.. Глядите, добрые люди, как Митька саданул Гашку!

Услыхав сочувственные возгласы, Гашка жалобно заохала.

Затолкнув Нюрку в кладовку, Митрий запер её на засов и сам ушёл в хату. Гашка лежала у порога и охала, наблюдая из‑под ладони за сбежавшимися соседями. Рвалась с цепи и заливалась лаем собака.

Старый Тарас, сплюнув в сторону Гашки, ушёл в сарай. Вскоре разошлись и соседи.

Тогда Гашка перестала охать, поднялась и через огород пошла к себе домой.

В тот же вечер Нюра перенесла свою постель в кладовку.

За ужином семья молчала — у всех было тяжело на душе. У Нюры лицо распухло от слез, и она ничего не ела. Ночь не спала. А рано утром торопливо оделась и побежала на квартиру к Архипу.

Двери открыла его мать. Недобро сверкнув глазами, она спросила:

— Ты што, аль к Архипке?

— Да, поговорить надо, — прошептала Нюра сквозь слезы.

— Сама пришла аль муж прогнал? Нету сына дома! Попозже зайди на службу, там и поговоришь…

Дверь захлопнулась.

— Ох, боже ж мой, боже ж мой! Какой стыд…

Нюра, пошатываясь, побежала к дому Ковалевых.

Ей казалось, что из‑за каждого забора на неё смотрят укоризненные глаза.

А Архип был дома. Он ещё лежал в постели, когда пришла Нюра.

Он спросил у матери:

— Кто там приходил?

— Да эта твоя ухажёрка. Плачет. Не пустила я ее…

Мать загремела чугунками.

Архип вскочил:

— Где она?

— Ушла.

— Что ты наделала!

Архип, наспех одевшись, бросился из дома. Догнал он Нюру уже у двора Ковалевых. Заслышав торопливые шаги, Нюра обернулась и, задыхаясь, прошептала: А тебе ещё чего надо от меня? Уходи… Ненавижу! Всех ненавижу! И тебя, и Митьку, всех, всех! Никто мне не нужен!

Она оттолкнула Архипа и вбежала во двор к Ковалевым.

На крыльце её встретила мать.

— Ты што, доченька? — всполошилась она, увидев заплаканное лицо Нюры. — Аль Митька побил? Заходи, родная!

Словно окаменев, Нюра молча вошла в дом, уселась возле стола.

— Так что же приключилось у вас, доченька? — расспрашивала мать.

Но Нюра молчала, неподвижным взглядом уставившись в пол.

Во дворе залаяли собаки. Вошел мрачный, бледный после бессонной ночи Митрий.

Садитесь завтракать с нами, детки! — пригласила хозяйка. — Костюшка! — крикнула она мужу. — Достань‑ка там, в сенцах, бутылочку.

Митрий коротко приказал жене:

— Пошли домой!

Нюра с тем же окаменевшим лицом поднялась с лавки и вышла из хаты.

— А завтракать? — растерянно спросила мать.

— Спасибо, мамаша, в другой раз. Сейчас не до еды!

— Ну, чего там у вас? — тихо спросил тесть.

Митька только махнул в ответ рукой.

В тот же день Митрий, пряча душевную боль, рассказал Архипу о разговоре с Миколой Ковалевым.

— Да, видать, узелок тугой завязывается… — хмуро проговорил Архип. — Вон на хуторе двух милиционеров убили. В комиссара армавирского кто‑то из оврага стрелял. Рубить, видать, узелок придётся, Митрий Тарасович. Как? Не дрогнет сердце?

— Не дрогнет, — сухо ответил Митрий.

Теперь Митрий редко ночевал дома.

Целыми ночами он с Архипом и Петром Шелухиным проверял чоновские дозоры, с конниками патрулировал степные дороги. Беспокойная жизнь глушила его сердечную рану, отвлекала от невесёлых мыслей.

Как‑то Тарас упрекнул сына:

— Вот што, сынок, ты этот самый ЧОН брось! Без тебя обойдутся, а то как бы из‑за угла пулю не схватить. Может, сват Миколка с добрым намерением приходил упрекать тебя, а ты на дыбы встал.

Митрий вспылил:

— Если этот сват пули из‑за угла не пошлёт, другому некому!

— А при чём тут дядя, при чём? — вспыхнула Нюра. И уже не помня себя от злости, закричала: — Наши Ковалевы не чета Заводновым!

Митька сжал кулаки:

— 3–замолчи…

— Рот не закроешь! Если хочешь знать, то дядя Микола зайцем под кустом в войну не сидел, а свою голову подставлял за казачество.

— Как же, слыхал! На кухне у полкового воевал! — криво усмехнулся Митрий.

— А хоть бы и так! А ты, а ты…

— Что я? — выкрикнул Митька и, сжав кулаки, шагнул к жене.

— Ну будя, будя! И так договорились — дальше некуда. Вот уж правду люди говорят, язык без костей, што хочет, то и лопочет!

Тарас встал между сыном и невесткой. Но разъярившаяся Нюра обрушилась и на него.

— Не ваше дело, батя, вмешиваться в нашу брань!

И тут в ссору вмешалась Клавдия. Она ядовито попрекнула:

— Ой, чтой‑то наша Нюрка совсем сбесилась. За контру болеть стала.

Нюрка, хлопнув дверью, бросилась в кладовку и до вечера не выходила оттуда.

ГЛАВА СОРОК ДЕВЯТАЯ

По станице разнёсся слушок, что ночью Аркашкина банда собирается ограбить лавку потребительского общества. Этому можно было поверить, потому что осенние ночи были длинными и тёмными, а бандиты голодными.

Было решено к ночи усилить чоновские караулы и дозоры.

Митрий, вычистив винтовку и переодевшись, ждал момента, чтобы незаметно выскользнуть из дома: уж больно надоело ему слушать уговоры отца бросить ЧОН и ощущать неприязнь жены.

Когда уже стало темнеть и Нюра с Клавдией понесли в сарай тяжёлую лохань с помоями для свиней, а отец пошёл задать корм лошадям, Митька вскинул винтовку на плечо, пробрался в огород. Оттуда всего удобнее было незаметно уйти из дому.

Но Нюра следила за мужем. Она догнала его в конце огорода, у перелаза.

— Слышь, Мить… — озабоченно проговорила она. — Не ходи через мост.

— Почему?

— Прирежут еще…

— Кто?

Нюрка пожала плечами.

«Так! — подумал Митрий. — Днем она ходила к своим, к Ковалевым. Не иначе как дядька Микола решил пырнуть по–родственному! А ведь через этого губошлёпа можно прямую дорожку до банды нащупать».

Митрий схватил Нюру за руку и потянул назад, к дому.

— Ты чего! — рванулась Нюра.

— Идем, идём!

В горнице Митрий коротко приказал:

— Одевайся!

— Што? — удивилась Нюра.

— Говорю, одевайся!

— Тю! Ты што, осатанел? Так я на ночь глядя и пойду куда‑то!

— Да я ж тебя не к волкам зову! К твоим родителям в гости пойдём, у них и переночуем.

— Лугом пойдём? — спросила Нюра.

— Нет, станицей…

Нюра задумалась.

— Ну чего медлишь? Мне некогда ждать.

Митрий снял с вешалки юбку, кофту, разыскал платок и вытащил из‑за двери высокие жёлтые ботинки. Вошла мать. Она удивлённо взглянула на сына и невестку.

— Идем к тестю в гости, мамаша! — весело сказал Митрий. — Давно он меня звал!

— О господи, — охнула мать. — И чевой‑то вы на ночь глядя, среди недели в гости собрались?

Нюра, подняв на скамеечку ногу, с досадой дёргала длинные шнурки.

— И кто такую моду удумал? Уж такие высокие голенища, такие высокие, до полуночи не зашнуруешь…

Митька молча опустился на одно колено перед Нюрой, отобрал у неё шнурки и начал сам зашнуровывать ботинки. Нюра покраснела: её поразило и тронуло внимание мужа.

— Вот новость! Што я, Митя, сама без рук, што ли?

Вошла Клава и зашипела:

— Подумаешь, барыня! Муж её обувает. Прямо представление, хоть билеты продавай!

Нюрка сразу повеселела. Не отвечая золовке, она кокетливо попросила:

— Ты гляди, ухажёр, шнурки не оборви! Ишь, как туго затягиваешь.

Митька поднял голову, и за долгое время впервые они улыбнулись друг другу.

Нюра вскинула на плечо винтовку мужа.

— Как? Гожусь я, Митя, в чоновцы? — спросила она.

— Годишься! —ответил Митя, любуясь женой.

Старый Тарас долго смотрел им вслед.

— Ну вот, был один ЧОН, а теперь стало два! — сказал он жене. А потом решил: — Пошли вместе, слава богу! Нехай вдвоём бандитов ловють. А то сами не знают, чего бесятся, а нам кусок в горло не лезет. — И, помолчав, добавил: — Чую я, што Митьке нашему сейчас в первую голову надо бояться свата Миколки. Кажется мне, што Нюрка наша штой‑то знает… Ох, эти мне Ковалевы! Раньше по станице первыми людьми слыли, а теперь бояться их приходится.

Алена возразила мужу:

— Всех под одну гребёнку стричь нельзя: сват Микола один человек, а сват Костюха — другой. Карахтеры у них разные.

Поздний приход зятя с дочерью обрадовал и удивил родителей Нюрки. Костюха понимающе поглядел на дочь: днём он по секрету высказал ей свои догадки об участии брата Миколки в банде и сделал намёк на то, что бандиты могут Митьку жизни лишить.

Увидев на плече дочери винтовку, он сказал:

— Да вы с ружьём! Значит, защита и у нас дома будет, а то, окромя топора да вил, другой оружии нетути.

Митька усмехнулся:

— А у соседа, папаша, по–свойски разве нельзя занять обрезик?

Нюра поставила винтовку у дверей и стала развязывать шаль.

Тесть смутился.

— Да черт их знает, может, у кого и есть… И, желая переменить разговор, спросил у зятя: — Говорят! нынче из леса банду ждут?

А я думаю, папаша, банде в лесу делать нечего. Бандиты все по хатам живут. Вот как им свистнут, так каждый с печи да под стреху за обрезом.

Хлопотавшая у самовара тёща переглянулась с мужем. Тот по привычке поскрёб грудь под рубахой, произнёс:

— Может, и так, может, и не так. Чужая душа — потёмки.

Митька взял винтовку, приоткрыл дверь.

— Уходишь? — забеспокоилась Нюра.

— Не–е! Я к дяде Миколке мириться пойду.

Костюшка, присевший до того на лавку, сорвался с места и торопливо стал надевать полушубок.

Ты, Митя, подожди! Мы с тобой вместе пойдём. Его, Миколки, может, и дома нетути, а собаку они на ночь спускают. Он у них такой волкодав…

— Как нету? Куда он в такую непогодь пойдёт. Вон и дождь накрапывает, и темь, хоть глаза выколи.

Костюха почесал затылок:

— Да повадился наш Миколка в карты играть. Как соберутся они целой компанией в нашей старой бане, так целую ночь в три листика режутся. Их бабы палками оттуда выгоняют.

— Ну што же, сходим в баню, коли дома не окажет* ся, — решил Митька, открывая дверь.

Когда тесть с зятем ушли, мать Нюры вдруг набросила на себя шаль.

— Ты, дочка, погляди за самоваром, а я к Гашке метнусь, чаю займу.

Нюра подсыпала в самовар угля и открыла поставец с посудой. Рядом с чайником стояла жестяная коробочка, в своё время купленная ещё дедом. Коробочка была до половины заполнена чаем.

Обеспокоенная Нюра тоже выбежала на крыльцо.

Когда глаза привыкли к темноте, Нюра увидела приникшую к забору мать. Она подошла к ней и шёпотом спросила:

— Ты чего тут?

— Слухаю.

— А слухаешь чего?

— Да как Гашка брешет отцу, куда ушёл её Миколка.

Нюра быстро скинула платок, освободив уши, прислушалась. Из соседнего двора слышался голос Гашки:

— Вот истинный бог! К фершалу пошёл Миколка, банки ставить. Поясницу ему просверлило.

— А чего он пешком пошёл с такой поясницей?

— Поехал, на линейке поехал. А я, дура, пошёл, говорю. Да тебе на што Миколка сдался?

— Ну ладно! А я думаю, он в бане в три листика играет. Хотел туда пойти в карты от скуки сыграть.

— Да ну–у! Нонче не до трёх листиков! Нонче Аркашка–попович налетит, так будет кое–кому «три листика».

Теперь Нюра разглядела Митрия. Он сидел на корточках у забора.

Костюшка, громко сморкаясь, пошёл к крыльцу своего дома. За ним метнулась жена.

— Заболел, заболел, — ворчал Костюшка. — Как бы ему эта болезнь боком не вышла.

Нюрка подошла к мужу:

— Ну чего прижух? Пошли чай пить!

Митька поднялся и снова, как бывало, крепко и ласково сжал её руку.

— А ты откуда знала, что меня нынче ждали у моста? — спросил он.

Нюра, помедлив, ответила:

— Отец днём намекнул мне, чтоб ты через луга вечерами не ходил. Ну и сама видела я, как дядька с Илюхои Бочарниковым в яме на речке кубари на сазанов ставили сегодня. А дружбы у нас сроду с Бочарниковыми не было.

В порыве нежности Митрий прижал жену к себе, ласково погладил её волосы.

А я думал, ты совсем от меня откачнулась Ну я пошёл, пока…

— Митрий! — вскрикнула Нюра.

Но он уже исчез в темноте.

А немного погодя группа чоновцев бесшумно окружила мостик через Егорлык. Один из них, беспечно насвистывая, пошёл по улице к мосту. Навстречу ему метнулось три тени.

— Здорово, Митроха! — послышался хлипкий голосок Миколы Ковалева. — Вот и свиделись. Теперь поговорим по душам.

Один из троих сделал шаг в сторону, чтобы обойти Митрия, Микола взмахнул кинжалом.

Вот тебе, гад бандитский! — выкрикнул Митрий.

Ударом нагана он сбил Миколу с ног.

— Стой! Руки вверх! — словно из‑под земли вынырнули из темноты. чоновцы…

Бандиты в эту ночь так и не появились в Ново–Троицкой — наверное, кто‑то донёс, что их ждут чоновцы. Но в соседней станице они подожгли мельницу и обстреляли тушивших пожар.

А в Ново–Гроицкой до утра на улицах патрулировали чоновцы. Утром Архип с Митькой и несколькими комсомольцами пригнали к Совету линейку. На ней были связанные Миколка Ковалев, Илюха Бочарников, Иван Шкурников.

ГЛАВА ПЯТИДЕСЯТАЯ

3атравлённым волком метался по дальним хуторам Аркашка–попович. Теперь вся банда состояла только из него самого. Одни откликнулись на призыв Советской власти сдать оружие и повиниться. Сейчас они живут себе в станицах, пашут землю да детишек растят. Другие погибли при попытке уйти за Кубань, в горы. Окружил тогда бандитов чоновский кавалерийский отряд. Только Аркашка и спасся благодаря своему доброму коню.

В оборванном, грязном, опустившемся бродяге трудно было узнать бывшего щеголеватого офицера. В Ново-Троицкую путь Аркашке был заказан: родительский дом находился под неусыпным наблюдением чоновцев. Думал отдохнуть в Армавире, у сестры Антонины, которая была теперь машинисткой в одном учреждении. Но сестра встретила неласково и прямо заявила, что ей с ним не по пути.

Только и удавалось теперь передохнуть и поесть по-человечески в отдалённых хуторах, у старых приятельниц, промышляющих самогоноварением. Когда‑то немало бандитской добычи ушло в жадные руки этих баб. А теперь они пригодились, не отказывали в приюте и помощи, понимали, что связаны с бандитом одной верёвочкой.

В этот жаркий июньский день Аркашка пил самогон у хуторской вдовушки. Закусывал жареной гусятиной и злился, что не берет его хмель.

— Варишь ты, Надька, не самогон, а бурду! Пьешь его как воду! — упрекал Аркадий хозяйку. — Неужто для меня первача не найдётся?

А вдову между тем терзало беспокойство: вдруг накроют Аркашку в её хате? Она суетливо ходила по горнице, то и дело поглядывала в окна.

— Самогон добрый! — возразила она. — Из тутовника только што выгнала. Хмелю в нём достаточно — аж горит!

— Ну, ладно! Черт с ним, с самогоном! Ты мне пару белья чистого достань.

Но хозяйка ничего не ответила. Все её внимание было приковано к окну. По двору к порогу бежала женщина.

Соседка бежит сюда! — сообщила тревожно вдова.

Аркашка, выхватив из кармана наган, присел у стола, скрывшись за скатертью.

Соседка, пулей влетев в хату, затараторила:

— Окружают! Истинный Христос, окружают! ЧОНы понаехали.

А! Продала, стерва! — Аркашка выскочил из‑за стола и двумя ударами нагана сбил баб с ног. Выскочив в сени, он по деревянной лестнице влетел на чердак.

Сердце, словно барабан, стучало в его груди. Он придавил грудь рукой, прислушался. Было слышно, как заливались бешеным лаем собаки, как кто‑то щёлкнул во дворе затвором винтовки.

Выхватив кинжал, бандит несколькими ударами пробил в соломенной крыше дыру. Чиркнул спичкой и поджёг сухую солому. Сам выпрыгнул в сад.

Гам, в чащобе вишняка, его ожидал конь.

— Вон он, бандюга! — закричал старик с соседнего двора. — Вон он!

Добрый конь птицей перемахнул через плетень и понёсся в степь. Конь нёсся к глубокой балке, заросшей высоким дудником и татарником.

Оглянувшись, Аркашка увидел густой столб дыма, поднимающийся над горящей хатой, и конников, выскочивших вслед за ним из хуторской улицы.

Нырнув в заросли, Аркашка соскользнул с коня. Выхватив кинжал, он полоснул лошадь по крупу. И когда она, обезумев от страшной боли, вылетела из балки на степной простор, он забрался в самую чащобу терновника и затаился.

Аркашка слышал, как чоновцы ловили его лошадь, как переговаривались они, разъезжая по краю балки.

Но спускаться в балку не решались: знали, что Аркашка бьёт из нагана без промаха. Да и заросли тянулись на десяток вёрст.

Немного выждав, Аркашка пополз между кустами, время от времени настороженно выглядывая из‑за обрыва.

Чоновцы решили, что он пойдёт в глубь балки, к реке, и поехали в ту сторону.

А он отправился туда, где балка, постепенно мелея, выходила к степной дороге. Тут Аркашка отполз чуть в сторону и залёг в кусгцх донника.

Вскоре на дороге показалась подвода, пара старых кляч, старая телега и седобородый дедок, браво понукающий лошадей. На телеге стояли ульи.

Поднявшись из кустов, Аркашка подскочил к телеге и сунул наган в седую бородёнку старика.

— Тпр–ру! — крикнул тот дрогнувшим голосом.

Старик сразу узнал Аркашку, но вида не подал.

— Ладно, мил человек! Ты не пужай, а садись, подвезу, коли по пути!

Аркашка усмехнулся.

— Узнаешь? — спросил он.

Старик откашлялся, прочищая горло.

— По всему видать, что ты, парень, из Ново–Троицкой милиции. Аркадия ищете? — Он с наивным простодушием смотрел на бандита. — Его, брат, трудно поймать! Неуловимый он. Говорят, заговорённый!

Аркашка расхохотался, засунул в карман наган и, оглянувшись, вскочил на телегу.

— Ну поняй, дед, до пасеки! Испугался нагана‑то? Это я так, попугать захотел. Ты что, едешь мёд качать?

Дед инстинктивно отодвинулся от опасного седока и нащупал под брезентом кривой нож, которым обрезал соты. Мысль о том, что бандит может пристрелить его из‑за лошади, не выходила из головы. Стараясь не показать своих опасений и страха, дед спокойно ответил:

— Ага! Пришла пора мёд качать. Нынче взяток дюже хороший. Уже второй раз качать еду. Вон, видишь, как золотятся подсолнухи, как цветёт донник! Мед так и льётся в ульи. Совсем измаялись пчелы. Ух и трудяга эта божья насекомая!

Старик хвалил своих пчёл, покрикивая на лошадей, причмокивая, дёргал вожжи, а сам глаз не спускал со своего попутчика. А Аркашка ещё толком и сам не знал, что предпринять дальше.

Въехали в лес. Пасечник уловил холодный, безжалостный взгляд бандита, заметил, как его рука скользнула в карман за наганом. Старик положил руку на нож, прикрытый брезентом. А сам заговорил:

— Уже подъезжаем. Вон там, за осинником, пасека братьев Карамановых, а дальше моя. И угощу я тебя, мил человек, таким мёдом — воронком, какого ты ещё и не пробовал! Хмельной и душистый! Он у меня в секретном месте закопан… Для дружков, значит…

Показался высокий шалаш и тут же, на склоне балки, большая пасека. Перед пасекой золотилось поле высоких подсолнухов.

Лошади стали.

— Ну, пошли, мил человек!

Старик взвалил на плечо один из привезённых ульев.

— У соседа сторговал ещё пару семеек! Они ему ни к чему… Совсем занедужил казак… Даже пчёл не смог из станицы вывезти. А какой в станице взяток?

Старик болтал, а сам думал:

«Вот сейчас пальнёт из своего нагана! И конец!»

Аркашка действительно несколько раз опускал руку в карман. Но потом решил:

«Успею ещё! А пока пусть воронком угостит!»

Дошли до шалаша.

— Заходи, мил человек! — пригласил старик.

Аркашка по привычке решил проверить, нет ли чего подозрительного в шалаше. А когда он, пригнувшись, заглянул в низкую дверку, пасечник, подняв над головой улей, с силой грохнул им Аркашку по голове.

Тот рухнул на землю оглушённый.

Когда пришёл в себя и сунул руку в карман, то нагана там уже не обнаружил. А пчелы жужжали над ним, жалили в лицо. Обезумев от боли, ослеплённый, Аркашка заметался по пасеке. Он сбил несколько ульев, увеличив этим число жалящих его пчёл.

А старый пчеловод в это время настёгивал своих лошадёнок, торопясь угнать их подальше от растревоженной пасеки.

Вскоре на пасеку вместе с хозяином приехали из Ново–Троицкой Митрий Заводнов, Петро Шелухин и чоновцы. Аркашку–поповича нашли в балке. Он лежал скрюченный, распухший, неузнаваемый. Не то он свернул себе шею, свалившись с обрыва, не то его насмерть зажалили пчелы.

Похоронили его тут же, в глухой балке, заросшей диким тёрном и бузиной.

ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ПЕРВАЯ

Осенью Митрия Заводнова провожали в совпартшколу в Армавир. Накануне в его доме собрались друзья и родня. За столом оживлённо говорили. Но Митька молчал, сидел опустив голову, не то охмелевший, не то очень грустный.

Когда гости ушли, он сказал жене:

— Выйдем, Нюра, на часок в садок, поговорить требуется.

Они прошли в глубь сада. Митрий остановился возле старой, уже сбросившей листья груши и оперся спиной о её ствол. Светила полная луна. Нюра с удивлением смотрела на мужа, ждала, что он скажет.

— Вот что, Нюра, — сказал Митрий. — Не склеилась у нас с тобою жизня. Так оно всё время получается — як тебе сердцем тянусь, а ты — к другому, сама знаешь к кому…

Нюра опустила глаза.

— Окрутили нас, сама знаешь, супротив твоей воли. Еще в старые времена говорили: «Насильно мил не будешь!» А теперь, при новых законах, — тем более. Решил я, как есть я коммунист, не неволить тебя. Живи, как хочешь. Да и мне так легче будет… Давай распростимся по–хорошему! Вот и все.

Митрий оттолкнулся от груши и, не оборачиваясь, пошёл к дому.

А Нюра осталась. Ее душили слезы.

«Вот ведь как получилось, — думала она. — И душевный Митя, и любил меня… А сердце к нему не лежало и не лежит! А с Архипом у нас тоже, видать, ничего не получится!»

Луна нырнула в тучку. Станицу залил густой мрак. Тоска захлестнула Нюру. Почти бессознательно она шагнула к перелазу. Куда и зачем шла, не отдавала себе отчёта. Она шла и шла… Перед знакомым домиком остановилась, прижалась к забору. Из домика кто‑то вышел и растаял в темноте улицы. Нюра торопливо пошла следом. Услышав за собой шаги, Архип остановился, привычно протянул руку к кобуре. Нюра с разбегу налетела на него.

Эй, баба! Куда летишь — окрикнул её Архип. — А–а, это ты, Нюра? — уже другим голосом спросил он. — Что с тобой?

Она ухватилась за концы платка и никак не могла найти нужные слова.

Чего же ты молчишь, Нюра? Видать, не судьба нам вместе быть… Не должны мы встречаться…

Зачем ты так, Архипушка? — с болью промолвила Нюра. А может, и судьба как раз… Сегодня мы с Дмитрием расстались насовсем… Сказал, не хочет поперёк моей любви стоять… А ты уж и разлюбил, видно…

Анюта! — Архип рванул к себе Нюру и прижал к груди. Она услышала, как громко и часто стучит его сердце. — Да я только и думаю о тебе, родная…

— Уехать нам надо, Архипушка! Еще тогда, много лет назад, я хотела уехать с тобой.

Архип не мог ничего ответить. Что‑то сдавило ему горло, глаза застлали слезы, радостные и горькие.

Об авторе

Вся жизнь активного борца за Советскую власть, неутомимой труженицы, страстного краеведа Фёклы Васильевны Навозовой неразрывно связана с Кубанью. Дочь бедняка из станицы Ново–Троицкой, она рано познала тяжёлый труд, унижения стародавнего казачьего жизненного уклада, низводившего женщину до положения бесправного существа.

В годы становления Советской власти молодая сельская учительница Ф. В. Навозова участвовала в отражении налётов бело–кулацких банд, агитировала за коллективную — колхозную — жизнь.

С ненасытной любознательностью и горячей любовью изучала Ф. В. Навозова историю, быт казачества, природу родной Кубани, радовалась расцвету её экономики и культуры в годы Советской власти.

Ее перу принадлежит книга «Краснодарский край» — обширный историко–краеведческий и географический очерк. Продолжительное время работая директором Краснодарского краеведческого музея, Ф. В. Навозова обогатила его экспозиции рядом интересных материалов.

Настоящая книга — плод многолетнего труда Ф. В. Навозовой. Преждевременная смерть помешала Фекле Васильевне закончить работу над романом. Завершил её кубанский писатель В. Л. Попов.

Примечания

1

Половни — большие глухие сараи, в которых хранили зелёное сено люцерны. Иногда их занимали под временное жилище для батраков и сезонных рабочих,

2

Суржа — смесь ржи с пшеницей, засеянная для корма скота.

3

Загонами у старолинейных казаков Кубани назывались поля, занятые какой‑либо культурой зерновых.

4

Анадысь — на днях.

5

Рели — качели.

6

Робина — лестница из кругляка.

7

Пунька — летняя спальня во дворе.

8

Рубель — гладко отёсанное длинное бревно.

9

В войну метод аренды «ископщиной» среди старолинейцев-казаков принял широкое распространение. Богач забирал засевать и вспахивать землю у разорившихся бедняков, а за обработку полей удерживал две трети урожая, т. е. третья копна увозилась хозяином земли к себе для обмолота.

10

Спуск — домашнего приготовления мазь из козьего жира с сулемой и бурой для отбеливания кожи.

11

В 1917 году после Февральской революции в станицах Кубани власть атаманов не упразднялась, хотя при станичных правлениях были избраны гражданские и земельные комитеты, а в крупных станицах и Советы рабочих, крестьянских и солдатских депутатов. В июле того же года Советы и гражданские комитеты были распушены. Земельные комитеты оставались вплоть до захвата Кубани Деникиным.

12

Порт–Петровск — старое название г. Махачкала.

13

Взято из подлинника.

14

Кубанское войско по своему составу состояло из черноморцев (бывших запорожцев), переселённых на Кубань в 1793 г., и старолинейных казаков, в основном переселившихся с Дона в 1794 г. Между собой они не были дружны. Отличались разговорной речью и обычаями в домашнем быту.

Content

Навозова Фёкла Васильевна Над Кубанью зори полыхают

Фёкла Васильевна Навозова Над Кубанью зори полыхают. Роман–хроника.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ШЕСТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА СОРОКОВАЯ

ГЛАВА СОРОК ПЕРВАЯ

ГЛАВА СОРОК ВТОРАЯ

ГЛАВА СОРОК ТРЕТЬЯ

ГЛАВА СОРОК ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА СОРОК ПЯТАЯ

ГЛАВА СОРОК ШЕСТАЯ

ГЛАВА СОРОК СЕДЬМАЯ

ГЛАВА СОРОК ВОСЬМАЯ

ГЛАВА СОРОК ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ПЯТИДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ПЕРВАЯ

Об авторе

Примечания