Елена Павловна Карпова

Фантасмагория для голоса и хора

Сегодня потолок был голубым, и по нему медленно плыли мимо солнца-светильника белые нарисованные облака. Эти облака странным образом убеждали Васильчикова в том, что он не спит.

«Меня зовут Михаил Васильчиков, мне тридцать шесть лет, я тут уже двенадцать дней», — напомнил он себе.

Потом немного подумал и прибавил: «До сих пор не знаю, как сюда попал.»

Сегодня было хорошо… сегодня ничего не болело. Только левая лопатка чесалась. Васильчиков сел на кровати и с наслаждением поскреб спину. Экран на стене напротив среагировал на движение, включился и показал симпатичную девушку, которая улыбнулась в пространство и сказала:

— С добрым утром, милый гость! Хозяева желают вам приятного дня. Сегодня температура воздуха будет колебаться от плюс двадцати трех до плюс двадцати семи градусов Цельсия, ветер восточный, три метра в секунду. Влажность — шестьдесят два процента. Во второй половине дня возможен небольшой дождь. Атмосферное давление…

— Уйди, — сказал ей Васильчиков. Девушка снова улыбнулась, кивнула и экран погас.

«Хозяева, — подумал Васильчиков, — гости. Тамбовские волки вам гости.»

— Миш, — сказала дверь голосом Романова, — ты дома, а?

— Дома, — ответил Васильчиков, открывая.

Романов был какой-то помятый и невеселый.

— Что случилось?

— Да вот, — Романов замялся, — Похоже, Рафик помер. Азаматов.

— Как так? — скорее удивился, чем огорчился, Васильчиков, — он и не болел вовсе.

— Все мы тут… не болеем, — вздохнул Романов.

— Вот что, — Васильчиков оглянулся на экран, — пошли-ка погуляем.

Вокруг здания был сад. Три тысячи шагов налево, три тысячи шагов направо, четыре тысячи — вперед. Потом начиналась стена. В первый раз Васильчиков в нее чуть лбом не впечатался: на стене качали ветками точно такие же деревья, что и в саду. Только дорожки дальше не было, а так иллюзия пространства была полная.

Они с Романовым присели на скамейку.

— Юр… ты тут сколько, я забыл? — спросил Васильчиков.

— Да месяца три наверное. Я что-то не считал поначалу, думал — ошибка какая, и меня со дня на день выпустят.

— Я это так не оставлю, — Михаил сжал зубы, — гости… хозяева… Может, они нам в еду что-то подмешивают? Может, не жрать ничего? Рафик вон здоровый какой был! Я тебе точно говорю — эксперимент над нами какой-то ставят. Кролики подопытные!

— Мишка, — рассеянно спросил Романов, — а ты помнишь то, что было до того как ты попал сюда?

— Конечно помню, — не задумываясь, соврал Васильчиков, — жил, как человек. Работал. Жену любил.

— А я не помню, — вздохнул Романов, — ничего не помню. Словно родился прямо тут, прямо взрослым. Представляешь? Что нужно сделать с человеком, чтобы он все забыл?

— По башке засадить хорошенько, — хмуро сообщил Васильчиков.

— А я думаю, мы уже умерли, вот и все. А тут нас готовят к переходу в ад.

— Почему не в рай?

— А зачем к переходу в рай готовить?

— Не похоже, — Васильчиков помотал головой, — нас бы тогда поджаривали каждодневно понемногу, а не «сдобрымутромилыйгость».

Романов вздохнул и почесал в затылке. Волосы у него были редкие и тонкие, сквозь их прозрачную вуаль просвечивала розовая романовская лысина.

— Тебе бы с Азаматовым поговорить надо было… он тут давно был. Думал тоже что-то все, прикидывал. Да уж теперь никак. Из вменяемых Картерс остался. Он тут не первый год. Вон плетется, кстати.

— Ты его не любишь.

— Никто его не любит. А за что — не знают. Рафик его вообще чуркой нерусской звал.

— Ага, Рафик… он кто был-то по национальности? Татарин?

— Да вроде того.

Картерс подошел совсем близко и встал возле скамейки, скрестив руки на груди. Он был низкорослый, ростом едва по плечо не слишком высокому Васильчикову, и кожа у него была черная.

− Присесть можно? − спросил он.

− Отчего же нет, − ответил Васильчиков.

− Я пойду, − суетливо засобирался Романов, − у меня процедуры в десять, и вообще…

Картерс ничего не ответил, но под его взглядом Юрик как-то съежился и, кажется, даже покраснел.

Васильчиков и сам чувствовал странную неприязнь к этому странному черному человеку, с по-иностранному звучащими именем и фамилией, но, тем не менее, разговаривающему на абсолютно правильном русском языке с легким московским акцентом.

− Слышишь? − Картерс повернулся к нему. − Поезд.

Уже прошедший несколько шагов в сторону корпуса Романов вдруг застыл и повернулся.

− Ты думаешь, что…

− Я не думаю, − Картерс пожал плечами, − я знаю. Нас тут всегда восемь.

Васильчиков никогда не видел поезда, хотя прибыл на нем. Так ему рассказывали. Сам он помнил себя лишь с того момента, когда понял, что стоит в траве возле ржавых заброшенных рельс, и ветер треплет волосы, а в воздухе витает едва уловимый аромат сгоревшего угля. Он тогда поднял с травы сумку, закинул ее на плечо и пошел к корпусу. Отчего-то ему казалось правильным пойти туда. И только когда на входе в приземистое белое здание с высоким выступом посередине его встретил… кто? Еремей, что ли… Только тогда Васильчикову пришло в голову, что во всем окружающем нет никакого смысла.

Потом он несколько раз ходил к почти утонувшим в траве рельсам, и даже пытался пройти взад и вперед по ним, до темных провалов тоннелей в двух противоположных стенах. Он был даже готов к тому, что, войдя в один из тоннелей, выйдет из другого, что рельсовый путь замыкается в кольцо, и никакого поезда на самом деле не существует… Но в реальности оказалось, что оба конца рельсовой дороги метрах в пятидесяти от жерл тоннелей упирались в большие черные ворота. Закрытые, разумеется.

Они с Картерсом успели увидеть хвост состава, исчезающего в левом тоннеле. Над крышами вагонов вился черный дымок.

− Справа налево, − сказал Картерс.

− Это важно? − поинтересовался Васильчиков.

− Здесь все важно.

Их догнал запыхавшийся Романов — забывший, похоже, о своих процедурах.

− Кто? − выдохнул он, остановился и наклонился, уперев руки в колени и тяжело дыша. Волосы намокли от пота и прилипли к лысине.

− Женщина, − ответил Картерс.

Она стояла рядом с насыпью и непонимающе смотрела на приближаюшихся мужчин. Короткие светлые волосы, голубые глаза, веснушки на носу и платье в рыжий горошек. Высокая выгоревшая трава обнимала коричневый чемоданчик. Васильчиков только успел отметить потрепанный на сгибах дермантин и потемневшие жестяные уголки, а Картерс уже подхватил багаж и церемонно поклонился:

− Картерс… можно просто Гарри.

− Людмила, − сказала женщина, глядя все так же недоверчиво и изумленно, − Н…Надеждина. А вы кто такие?

Васильчиков представился, за ним назвался и Романов, усердно вытиравший платком лоб.

− Где я? − спросила Людмила. − Что все это значит? Что вам надо?

− Нам, − сказал Романов, − уже ничего. А что нужно от нас − мы и сами не знаем.

− Пойдемте, Людмила, − Картерс помахал чемоданчиком, − мы вас проводим до вашей комнаты.

− Меня обязательно отсюда вытащат! − твердо сказала женщина. − Так и знайте!

− Рафик тоже все время так говорил, − вздохнул Романов.

Картерс вздрогнул и бросил на Романова быстрый взгляд.

Вечером Михаил постучал в третью комнату. За дверью послышалось торопливое шуршание, а потом недовольный голос Картерса сказал:

− Входите.

− Гарри, мне надо с вами поговорить, − сказал Васильчиков, плотно закрывая дверь.

Картерс молча показал на свободный стул.

− Вы… что-то знаете, − Михаил постарался, чтобы его слова прозвучали, как утверждение, а не как вопрос.

Картерс помолчал.

− Может быть, да. Может быть, нет.

− Возможно, нам следует поговорить где-нибудь в другом месте?

− Здесь нет других мест, − возразил Картерс, − все одинаковые. Кроме того… я уверен, что их это совершенно не интересует.

− Их?

− Нет, я тоже не знаю, кто они такие, − с раздражением сказал Картерс. − Вы это хотели спросить?

− Нет. Я хотел спросить, почему вы так отреагировали на слова Романова. Там, возле насыпи…

− Я помню, − Картерс полез в ящик стола и достал несколько листов бумаги. − Вы никогда не замечали, что мы предпочитаем обращаться друг к другу по фамилиям?

− Эээ… нет, − честно признался Васильчиков.

− Смотрите, − Картерс подвинул к нему листки.

На бумаге красовались семь столбцов. Три — крохотных, в одну — две строчки, четыре — побольше, от трех до пяти.

Васильчикову бросилась в глаза его собственная фамилия в одном из столбиков.

− Ничего не замечаете? − спросил Картерс.

Михаил прочитал свой столбик. Марисоль Микаэла, Стивенс Мик, Финн Оскар, Васильчиков Михаил.

− Одинаковые имена? − спросил он.

Картерс кивнул.

− А при чем тут Оскар Финн?

− Еще не знаю, − сказал Картерс, − но выясню. Если успею. Пока могу сказать одно − вы очень похожи. Не знаю, чем. Это не выразить словами. Точно так же Равиль был похож на Божену, как Джордж, Егор и Лука были похожи на Юрия.

− Так почему мы предпочитаем обращаться друг к другу по фамилиям?

− Потому что это не фамилии. Это имена.

− Полушайте, Гарри… Вам не кажется, что это уже слишком? Мне ли не знать, какое у меня имя. Это, в конце концов, чуть не единственное, что я помню.

− А кто сказал, что это ваше имя?

Женщины сидели в «комнате отдыха». Божена, как всегда, что-то вязала и монотонно вела свою обычную лекцию о том, что корпус — это наказание за проступки, и что всем воздастся… От одного звука ее голоса у Васильчикова начинало тоскливо ныть в черепе, где-то за глазницами, и он старался ретироваться как можно быстрее. Но сегодня здесь была Людмила, и ее присутствие интриговало и волновало Михаила, поэтому он осторожно присел на край дивана, рядом с вечно погруженной в себя Верой.

− Неправда! − наконец привычно не выдержала Жанна, − Божена, ну как ты можешь! Разве же все это похоже на наказание?

Она обвела рукой пространство комнаты. Михаил проследил за ее рукой. Стерильно-белые стены… ни единого пятнышка. Бежевые диванчики. Теплая светло-серая плитка пола. Цветы в горшках… интересно, кто их поливает? А пыль вытирает кто? Ведь не может быть так, чтобы здесь не было никакой пыли, вовсе…

− Нас вытащат, − убежденно сказала Людмила, − не могут не вытащить. Родственники. Друзья.

− Восемь сущностей, − вещала Божена, − число жертвы!

− Число силы, Божена! − выкрикнула Жанна. − Мы суть сила. Мы здесь для этого. Это наша награда, спасение. Надо только принять то, что нам дают.

«Бред какой-то, − подумал Васильчиков, − зачем метафизическим сущностям кожаные диваны, экраны в спальнях и процедуры?»

− Людмила, − шепнул он новенькой через голову Веры, не обратившей на него никакого внимания, − не хотите прогуляться? Погода хорошая, двадцать три — тире — двадцать семь градусов Цельсия…

Людмила благодарно кивнула.

− Так значит, вас Михаил зовут?

Они шли по дорожке, усыпанной мелким гравием. По обеим сторонам высились деревья неизвестной породы, распластавшие ветви где-то высоко-высоко, на фоне сине-белого полотнища неба. В тени листвы было прохладно, несмотря на тире-двадцать-семь.

− Михаил.

− Хорошее имя. Означает «подобный Богу».

Людмила улыбнулась.

− А что означает имя Оскар вы, случайно, не знаете? − спросил Васильчиков.

− Случайно знаю. Тут есть разночтения и разные мнения. Имя произошло либо от древнескандинавского «житель Асгарда», города богов, либо от древнегерманского «копье бога».

«Ничего общего, − подумал Васильчиков, − глупо было верить Картерсу.»

− Знаете, − сказал он, − у меня иногда такое чувство, что всем здесь доступно что-то мистическое. Каждый знает что-то свое, интересное. И только я один какой-то фееричный дундук, который ни о чем не осведомлен.

Людмила рассмеялась и спросила:

− А нас тут правда всегда восемь?

− Правда. Только… разных.

− То есть?

− Понимаете, Людмила… Здесь иногда умирают.

− От чего?

− Ни от чего. Просто умирают. А иногда болеют. У вас ничего не болит?

− Нет.

− Хорошо.

− А если заболит? Что это означает?

− Не знаю, честно. Я тут сам меньше двух недель. Но иногда плохо так, что хоть на стенку лезь.

− И за две недели за вами никто не приехал? − Людмила смотрела на него с ужасом.

Михаил засмеялся. Смех вышел невеселым.

− Что я… Картерса помните? Черный такой, как головешка. Он тут почти два года, если не врет.

Разговор не клеился, и они повернули обратно к белому зданию. На выступе застыла одинокая фигурка.

− Кто это? − спросила Людмила.

− Еремей, − ответил Васильчиков, почти не глядя, − он… не в себе.

− Вера тоже, кажется, − вздохнула женщина.

− Вера нормальная, − ответил Михаил. − Просто ей все равно. Все равно, что будет с нами, с миром, с ней самой. Она живет здесь и сейчас, не думая о том, что случится завтра. Поэтому и с Боженой не спорит.

Еремей подошел к краю крыши, постоял немного и, раскинув руки, нырнул вниз головой.

− Ой! − крикнула Людмила и побежала вперед. Михаил попытался было окликнуть ее, но не преуспел и побежал следом.

Сухощавая фигура в белом балахоне неподвижно лежала на красном гравии. Людмила подбежала к лежавшему, упала на колени.

− Михаил, он дышит! Помогите, скорее! Позовите врача, сестру… кто тут есть вообще, в этом здании! Боже, боже… я когда-то заканчивала курсы первой помощи. Нужен лед, холод… и снять с него обувь. Он… босиком? Еремей, Еремей, вы меня слышите?

Михаил подошел, обнял женщину за плечи и поднял с земли.

− Все хорошо. Не надо. Ничего не надо.

− Какой вы болван бесчувственный! − Людмила чуть не плакала. − Он же умрет!

− Нет, − Михаил крепче сжал плечи женщины, которая пыталась вырваться из его рук, − не умрет. Смотрите.

Еремей, только что лежавший без движения, открыл глаза и сел. С сожалением, как показалось Васильчикову, поглядел вверх, скользнул отсутствующим взглядом по Михаилу и Людмиле, потом встал и не спеша пошел прочь от здания.

− Что это? − плечи Людмилы вдруг обмякли − так, что Михаилу показалось, что она сейчас упадет. Он поддержал ее, потом осторожно отпустил. Кажется, его протеже в обморок падать все-таки не собиралась.

− Как он… что он такое?

− Никто не может здесь умереть сам, − ответил Михаил. − Так говорят. Я не пытался, честно! Но Еремей… он пробует разное. Иногда его эксперименты выглядят пугающе.

− Что случилось? − в дверях торчали Жанна и Романов.

− Ерема, − Васильчиков развел руками.

− Что на этот раз? − спросила Жанна.

− С крыши. Новенькую напугал.

− А, − понимающе сказал Романов и исчез внутри здания.

− Люда, ну их, пойдемте чай лучше пить, − Жанна подошла к Людмиле и взяла ее за руку. − Не обращайте внимания. На Ерему − особенно.

Они исчезли внутри здания. Михаил поглядел на небо, которое быстро затягивалось серыми облаками, и тоже пошел внутрь.

Он топал по коридору и размышлял о том, что длинное трехэтажное здание − это явно чересчур много для восьми живущих в нем человек. Все занимали комнаты на первом этаже, на втором располагались процедурные − у каждого своя, а третий был гулким и пустым. Все та же серая плитка, белые стены − но никакой мебели, никаких цветов, и абсолютно пустые комнаты…

В «кухне» смеялись. Кажется, Романов что-то рассказывал. Михаил постоял немного за дверью, невидимый для остальных, и уже хотел было войти, как вдруг уловил обрывок фразы Божены:

−… изображается попирающим Диавола, и с копьем в руке. Или мечом.

«Копье, − подумал Васильчиков, так и не решившись шагнуть через порог, − копье бога».

Картерс словно ждал его, и открыл дверь, едва Михаил стукнул по дереву костяшками пальцев.

− Гарри, вы мне доверяете? − спросил Васильчиков

− Я никому не доверяю, − чернокожий пожал плечами.

− Тогда почему вы мне рассказали об именах?

− Потому что скорей всего я − следующий. А значит — все уже не так важно.

− Оскар, − сказал Васильчиков, − обитатель Асгарда. Божье копье. Копье в руках Архангела Михаила, попирающего Дьявола… Ассоциативный ряд, как вам?

− Это вы сами дошли? − недоверчиво буркнул Картерс, метнувшись к столу и вытащив давешний список из-под вороха бумаг.

− Божена подсказала, − ответил Васильчиков.

− Так. Михаил. Архангел. Поздравляю… с назначением. Кто там еще есть?

− Гавриил? Вы?

Картерс издал неопределенный звук.

− Рафаил. Рафик? Людмила? Почему Людмила?

− Я не столь силен во всей этой каббалистике, Миша, − Картерс потер пальцами лоб. − Какова специальность Рафаила? Чем он занят?

− Надо спросить у Божены. Она наверняка в курсе.

Когда они ворвались на кухню, смех стих, будто его выключили.

− Божена, − твердо сказал Васильчиков, − расскажите нам об архангелах.

Картерс чиркал на бумаге, и по окончанию рассказа развернул лист, показав написанное окружающим. На листке красовалось:

Михаил − Михаил

Уриил − Юрий

Гавриил − Гарри

Рафаил − Людмила

Иегудиил − Божена (?)

Варахиил − Жанна (?)

Салафиил − Вера

− А Еремей? − тихо спросила Людмила.

− Иеремиил, − так же тихо ответила Божена. Возвышение к Богу. Его не всегда включают в число архангелов, его роль не до конца ясна…

− Погодите, − сказал Романов, − это что получается? Это мы − Архангелы? А те, кто был до нас − они кто?

− Брак, − уронил Картерс.

Слово упало на пол и раскатилось, точно горсть медяков.

− Это, − Юрий потряс головой, − бред какой-то. Да как мы можем быть кем-то, если мы люди. Некоторые вон помнят, что было до того как сюда попали. Правда, Миш?

− Неправда, − ответил Михаил, − врал я тебе, Юр, прости. Очень уж не хотелось мертвым себя считать, как ты предлагал…

− Да я! − вскинулся Романов. − То есть, про жену — это ерунда все?

− Может и не ерунда. Почем я знаю.

− Если мы не архангелы, − тихо произнесла Жанна, − тогда может быть мы — отражения?

− Отражения чего? − нервно спросил Картерс.

− Не знаю. Архангелов. Душ. Людей.

− Имена, − сказал Михаил, − нас зовут Василий, Роман, Картер, Александр, Надежда, Бор, Светлана, Мария… если я ничего не перепутал. Пол не всегда совпадает. Хотя ангелы все одно бесполы.

− Вам не кажется, − спросила Божена, − что мы коллективно сходим с ума?

− А что, Божена, тебе не по нраву перспектива оказаться душой раба божьего Александра? − весело спросил Романов.

− Проблема не в том, ангелы мы или души, − пробормотал Картерс, − проблема в том, что мы все равно не знаем, зачем мы здесь, почему заперты и почему дохнем.

− Или демоны, − медленно произнесла Божена. Семь демонов, семь обличий Сатаны. Семь смертных грехов. И Еремей…

− Надо найти Еремея, − вдруг сказала Вера.

Стало тихо. Вера говорила редко. Честно говоря, Михаил вообще не помнил, чтобы она говорила. На его памяти она всегда молчала, уставившись в одну точку.

Но сейчас он ей сразу поверил.

− Куда! − крикнул ему вслед Романов, − там дождь!

Было лишь три часа дня, но на улице почему-то уже начало темнеть. Михаил поднял воротник в тщетных попытках заслониться от дождевых капель, и двинулся туда, где он в последний раз видел Еремея.

И, услышав далекий гудок, побежал.

Поезд стоял на насыпи, точно ждал кого-то. Но никого не было — ни рядом, ни в двух видавших виды вагонах. Пустой поезд. Железнодорожный Летучий Голландец.

Михаил тронул заржавленный поручень. Наощупь тот оказался тем же, чем виделся — куском мокрого холодного железа.

Скрипнули решетчатые ступеньки под весом бесплотной души.

На полу в кочегарке сидел Еремей и смотрел на гудящий огонь в печке.

− Ну что, − сказал ему Васильчиков, − поехали?

Еремей едва заметно кивнул.

Михаил положил пальцы на ручку-рычаг − когда-то красную, а теперь отполированную ладонями до железного блеска, с краской, сохранившейся лишь по краям. Потом вздохнул − и двинул рычаг вперед.

Паровоз вздрогнул и медленно-медленно тронулся с места.

Все казалось сном, нереальностью. И теплый ветер с дождевыми каплями в лицо, и перестук колес. И черная фигура, бегущая к насыпи.

Васильчиков, не дури! — орал Картерс, − мать твою, что ж ты делаешь!

Поезд все набирал скорость, дождь слезами катился по щекам.

«Прости, Гарри, − отстраненно подумал Михаил, − но мне очень нужно пройти через эти ворота».

А потом паровоз вкатился под свод тоннеля и стало темно.

Сегодня потолок был серым, в печальных мраморных разводах.

«Меня зовут Михаил Васильчиков, мне тридцать шесть лет, я тут уже тринадцать дней и… и вчера я угнал поезд.»

Он сел на кровати и тут же согнулся от резкой боли под левой лопаткой. Точно туда воткнули копье и теперь не спеша поворачивают… Экран включился и сразу погас — вероятно, уловив настроение обитателя.

Обитатель с трудом разогнулся, шипя сквозь зубы, и встал. Получилось. И ноги переставить — тоже получилось.

Только бы найти кого-нибудь.

В холле Романов играл в шашки с Жанной. Увидев Васильчикова, зацепившегося за косяк, просиял.

− Мишка! Ты как? Мы вчера тебя пытались разбудить, но никак. Думали, что все… уже.

− Нормально, − сказал Михаил, − а Ерема… с ним как?

− Да что ему сделается, − Романов махнул рукой, − сидит вон на крыльце, раскладывает пасьянс из листьев и веток.

− А поезд? Что стало с поездом?

− С каким поездом? − удивился Романов. − С тем, на котором Людмила прибыла? Так он уехал, ты же сам видел.

− На котором я уехал.

Романов странно посмотрел на него.

− А вот этого, извини, не было.

− Погоди, − Михаил на мгновение даже забыл о боли в спине, оторвался от косяка и сел рядом с Романовым, − Архангелы. Ерема-Иеремиил… это все было?

− Было, − согласился Романов.

− А потом Вера сказала, что надо найти Еремея.

− Вера сказала?

− Сказала, − отозвалась Жанна, − я помню. Михаил встал и ушел к себе.

− К себе, — уточнил Васильчиков, − не на улицу.

− Точно к себе, − подтвердил Романов, − я к тебе зашел минут через десять, а ты спишь.

«Сон, − подумал Михаил почему-то с облегчением, − всего лишь сон».

− А Картерс где? − поинтересовался он.

− Да хрен его знает. Бродит где-то. У тебя процедуры сегодня, помнишь?

− Забыл, − честно признался Васильчиков.

Людской поток тек ленивой рекой, огибая Михаила, точно тот был сваей, забитой в дно реки. Почему это? Васильчиков никогда не понимал, зачем ему показывают в процедурной именно эти картинки, Он как-то раз даже спросил у Романова, в чем смысл — но оказалось, что Романов картинок никаких не видел, а на процедурах выстраивал последовательности из цветных огоньков и звуков. Бессмысленных и хаотичных, как понял Михаил.

Телефонный звонок возник, словно издалека, приблизился, заполнил сознание. Звонок — это было что-то новое, раньше галлюцинации были лишь зрительными.

Михаил вздохнул и вытащил телефон из кармана.

− Миша, где ты? — спросила трубка странно знакомым голосом.

− Кто это? — вместо ответа поинтересовался Васильчиков.

− Миш, ты что, совсем? Где ты, говорю? Опоздаешь — пожалеешь!

− Куда опоздаю? — Михаил растерялся.

− На поезд! — строго сказала трубка. — Чтоб через пятнадцать минут был на вокзале, жду!

Толпа стала неожиданно плотной. Михаил протискивался, пихал кого-то, наталкивался на чужие локти, отдавливал ноги, извинялся, получал ругательства в спину и тычки под ребра — и все равно почти не двигался. А у людей в толпе почему-то были лица Романова, и Людмилы, и Божены… Картерс мелькнул где-то рядом. Все они наваливались плотной хаотичной массой, тормозили, мешали.

Потом Васильчиков сразу вдруг оказался на вокзале, где не было ни души. Ветер гонял по полу сухие листья, солнечный свет, пробивавшийся сквозь разбитые стекла, освещал сломанные сиденья в зале ожидания, разгонял густую черноту в глубине пустых клетушек касс, ложился странными полосами на давно погасшее табло…

У платформы стоял поезд: паровоз и два видавших вида вагона. Из вагонного окна кто-то махал Васильчикову — мол быстрее, быстрее… А колеса уже закрутились: медленно, нехотя, лениво как-то. Васильчиков побежал — быстрее, еще быстрее, вприпрыжку, поравнялся с уходящим вагоном, прыгнул, повис на поручнях. Мимо летела платформа, столбы, стрелки и семафоры — а в конце платформы, у полосатого столбика с табличкой «остановка первого вагона», стоял человек, одетый в золотой саван солнечного света, и улыбался. В правой руке у него было копье с крестом на вершине и белым развевающимся флагом, а в левой — зеленая ветвь…

− Все суета, — Романов ковырял вилкой макароны. — И это все тоже ни к чему. И мы все умрем. Если уже не.

−Юра, — Жанна поморщилась, — не трави душу. И так Вера плачет каждый день.

− Душу, — Михаил вдруг понял, что не голоден, — Если мы — души, то они — наши ангелы. Хранители.

− Да, — развил мысль Романов, — я вот, например, широкая и лысая душа, а Картерс — мелкая и черная. И что нам положено делать? Помыть Картерса? Ха!

− Может быть, это мы — хранители? — тихо спросила Людмила. — Их хранители. И это наша работа — умирать вместо ангелов?

− Ничего себе работка! — Романов, похоже, не собирался сегодня выходить из своего мрачного состояния. — Я на такую не подписывался. Чтоб каждый сам по себе — и умирать в одиночестве.

− А если… если забыть про то, что каждый сам по себе? — не сдавалась Людмила. — Сколько раз нам нужно умереть, чтобы мы поняли, что одному не выиграть битвы?

− Битвы? — изумился Романов. — Какой битвы, Людочка?

− Откуда я знаю, — Людмила сердилась. — Кто-нибудь когда-нибудь пробовал изменить рутину? Ворваться к соседу в процедурную? Уехать на поезде?

Михаил открыл было рот, чтобы ответить, но его опередил молчавший до этого Картерс:

− Я пробовал, — неожиданно сказал он. — Ничего не выходит. Возвращаешься назад, а остальные даже не помнят, что ты куда-то катался.

− Верно, — согласился Романов, — И у меня так… было.

Михаил вдруг вспомнил последнюю процедуру, толпу со знакомыми лицами и отходящий поезд.

− А что, если, — сказал он, не узнавая своего голоса, — если всем вместе сесть на этот поезд. Куда он вывезет?

Все замолчали.

− Вернемся все? — нерешительно сказал Романов.

− Некому будет помнить, — Жанна отложила вилку. — Не вернемся!

− А если… — нерешительно начал Картерс.

− Сейчас! — выкрикнула Вера.

Насыпь, обшарпанные вагоны. Запах креозота и угля. И веселый Еремей в невесть откуда взявшейся железнодорожной фуражке…

Ветер тронул щеки и запутался в волосах.

− Огоньку подбавь! — весело заорал сзади Романов, и Еремей, заговорщически подмигнув Михаилу, двинул рычаг вперед, до упора.

− Радуйтесь! — Божена стояла на ступеньках и смотрела вперед, на приближающееся жерло тоннеля. — Близок миг истины!

− Мы идем! − вопил Картерс, высунувшись с другой стороны! − слышите, вы!

Людмила вдруг положила ладонь на предплечье Михаила — и у того тут же улеглась нервная дрожь внутри. Васильчикову стало так легко и спокойно, словно за спиной отросли крылья, и падение сменилось свободным полетом.

Вера вцепилась в поручни и что-то неслышно шептала…

Поезд на полном ходу влетел в тоннель, темнота обняла со всех сторон, лишая зрения.

«Сейчас, — подумал Михаил, — ворота. Железо о железо».

Он все еще чувствовал пальцы Людмилы, и было не страшно. Не страшно умереть — и не страшно попасть в неизвестность.

А потом ощутил тяжесть копья в правой ладони…

© Copyright Карпова Елена Павловна (olchenna@yahoo.com), 11/03/2008.

Content

Елена Павловна Карпова
Фантасмагория для голоса и хора