Янковский Моисей Осипович

Шаляпин

Моисей Осипович Янковский

Шаляпин

Жене моей Екатерине Дмитриевне Ладыженской

И опять тот голос знакомый,

Будто эхо горного грома, —

Наша слава и торжество!

Он сердца наполняет дрожью

И несется по бездорожью

Над страной, вскормившей его.

А. Ахматова

ЧИТАТЕЛЮ

Трудна моя жизнь, но хороша! Минуты великого счастья перешивал я благодаря искусству, страстно любимому мною. Любовь — это всегда счастье, что бы мы ни любили, но любовь к искусству — величайшее счастье нашей жизни!

Ф. Шаляпин

Эта книга рассказывает о жизни и творчестве русского гения, великого певца и артиста Федора Ивановича Шаляпина.

О нем написано немало монографий, статей и воспоминаний. Продолжается публикация писем, документов, относящихся к различным этапам его жизни. Их число доходит до нескольких тысяч. Вышли два капитальных тома статей, высказываний, воспоминаний, писем. Имя Шаляпина называют, когда задумываются о природе русской артистической школы, об искусстве правды, о реализме, о системе Станиславского, о судьбах оперного театра, когда стремятся дать ответ на вечно неразрешимый вопрос — в чем природа гениальности.

Его имя называют и тогда, когда заходит речь о судьбах русской интеллигенции, о связи художника с родной землей, о том, как болезненно сказывается отрыв от нее. Тема Антея здесь незримо присутствует. Иначе и быть не может.

О Шаляпине говорят, когда вспоминают композиторов Глинку, Мусоргского, Римского-Корсакова, Рахманинова, художников Репина, Валентина Серова, Виктора и Аполлинария Васнецовых, Врубеля, Коровина, Головина, писателей Горького, Леонида Андреева, Бунина. Его имя не сходит с печатных страниц, когда возникает речь о недавнем прошлом нашей художественной культуры, потому что он воплотил в себе многие важнейшие ее черты, о нераздельности литературы, музыки, театра, живописи, скульптуры.

Поистине, Шаляпин, столетие со дня рождения которого мы будем праздновать в 1973 году, остается нашим современником. Более того, прошло уже свыше тридцати лет со дня его смерти, а равного ему преемника до сей поры не сыскалось.

Искусство гениального актера невоспроизводимо. Оно умирает вместе с ним. Ни фотографии, ни кинокартины, ни самые совершенные патефонные пластинки и магнитофонные ленты не могут, не в состоянии слить воедино то, что становится обобщенным восприятием непосредственного артистического творчества. Собранные воедино, эти источники познания искусства великого артиста все равно не способны воскресить те незабываемые впечатления, которые принесла нам когда-то счастливая возможность слышать и видеть на сцене, на концертной эстраде живого Шаляпина.

Это счастье выпало на долю людей моего поколения. Вот почему мы обязаны рассказать о том чуде, которое называется Шаляпин.

При этом, кажется мне, рассказать о гении так, такими словами, чтобы он воскрес в воображении читателя, — немыслимо. Объяснить, в чем секрет художественного и душевного потрясения, которое испытывали слушатели-зрители в России, во Франции, в Буэнос-Айресе, в Мельбурне, — нельзя. Для этого нужно, чтобы рассказчик был неслыханно талантлив и сумел изъяснить то, что немыслимо объяснить словами.

Остается одно. Рассказать главное из того, что по крупицам собрано многими и многими современниками артиста у нас и за рубежом, постараться, откинув случайное, недостоверное, а подчас и просто ложное, привести в систему то, что служит к познанию Шаляпина.

Недостающее возлагается на читателя. Он должен стать как бы соавтором этой книги. От его воображения, от его чуткости, от его умения слушать пластинку и увидеть невидимое глазу зависит очень многое…

Детство и юность Федора Ивановича Шаляпина описаны много раз.

Сам артист неоднократно намеревался написать автобиографию, в которой были бы запечатлены далеко не обычные факты истории восхождения мальчика из социальных низов до высот мировой невиданной славы. Об этом намерении часто сообщалось в дореволюционной прессе — и им самолично, и с его слов всеведущими репортерами. То писалось, что он уже приступил к мемуарам, то, что он поехал в Казань, чтобы на месте многое вспомнить.

Наконец, незадолго до Февральской революции им в содружестве с Алексеем Максимовичем Горьким, другом его, была написана широко известная книга «Страницы из моей жизни», рассказ в которой был доведен до начала первой мировой войны.

Значительно позже, находясь в эмиграции, Шаляпин вновь вознамерился писать мемуары, затрагивая в них с большой широтой тему творчества.

Эта книга была создана в Париже и вышла в свет там в 1932 году под названием «Маска и душа (Мои сорок лет на театрах)». К несчастью, в ее написании принял деятельное участие и был, очевидно, фактическим соавтором, а отчасти единоличным автором, белогвардейский журналист. Его влиянию следует приписать некоторые, дышащие недружелюбием к молодому Советскому государству страницы. Однако умонастроение Шаляпина в первые годы Октября, когда он работал в Советской России, было вовсе не таким, каким оно может восприниматься по книге «Маска и душа».

Еще задолго до тех дней, когда Шаляпин и Горький задумывали создание книги «Страницы из моей жизни», в прессе появлялись довольно обширные, хотя и разрозненные воспоминания о прошлом, записанные со слов артиста и никогда им не опровергнутые. Канва фактов биографии Шаляпина в этих отрывочных и кратких воспоминаниях полностью соответствует тому, что можно прочитать в «Страницах из моей жизни». Эта канва представляет надежный источник для биографии Шаляпина. Облик подростка воскресает здесь достаточно выразительно.

Многообразные высказывания, в сопоставлении с другими данными, позволяют рассказать о том, как рос мальчик, чем он «дышал», как складывалась его судьба в юности, рассказать без преувеличений, без домыслов, приукрашиваний или, напротив, «притемнений», без легенд и рекламно-сенсационных деталей. А таких «деталей», высосанных из пальца, более чем достаточно.

Так, например, можно найти множество сообщений, из которых «со всей точностью», на какую часто претендуют «очевидцы», явствует, что Шаляпин и Горький познакомились и подружились чуть ли не в конце восьмидесятых годов, встречались в пору их скитаний, а в Тифлисе в начале девяностых годов даже за что-то одновременно привлекались к ответственности мировым судьей, который «подробно» рассказывал, как было дело. А на самом деле Шаляпин и Горький впервые встретились лишь в 1900 году, когда один был уже известным певцом, а другой — знаменитым писателем.

Часто на страницах газет, особенно бульварных, рассказывались занятные случаи из жизни Шаляпина, приводились конкретные факты и обстоятельства. Но подобные, бьющие на сенсацию, сообщения очень часто — сплошной вымысел.

В последующем жизнь Шаляпина была на виду, вначале культурной России, позже всего культурного мира.

В ту пору каждый шаг артиста вызывал газетные и журнальные отклики. Непроверенные данные о намерениях артиста или несуществующие высказывания выдавались за абсолютно точные. Артист уставал от необходимости выступать с опровержениями.

В одних газетах артисту делали рекламу, в которой Шаляпину не было нужды, — он и без того был неслыханно знаменит. В других, а таких было немало, чаще всего искали повода, чтобы травить артиста, славу и гордость России. Фельетоны по ничтожному поводу, шумные инсценированные дискуссии, в частности о конфликтах, какие часто случались у Шаляпина с дирижерами или отдельными певцами, или по поводу его отношений с дирекцией казенных театров, — на время создавали артисту непереносимую обстановку.

Конфликты случались, оправдывать их было бы немыслимо. Но почти никогда пресса не пыталась уяснить их природу, и почти никогда всерьез не ставился вопрос о праве артиста на достойную художественную атмосферу в оперных театрах, носящих марку «императорских».

То же можно сказать о гонорарах Шаляпина. Редко кто из прославленных артистов мира зарабатывал столь огромные деньги. Но искусственно создавалось впечатление, что Шаляпин — один на свете, кто требует крупных гонораров, что он один «торгует» своим талантом. Между тем в те годы, когда эта шумиха поднималась, многие крупные артисты оперных театров мира, в особенности гастролеры, получали за свои выступления на сцене очень большое вознаграждение. Итальянские певцы, гастролировавшие в России и в других странах мира, задолго до Шаляпина получали гонорары, которые значительно позже стали именоваться «шаляпинскими».

Сказанное не снимает вопроса о роли денег в судьбе артиста. Но одновременно это выдвигает другой — неизмеримо более важный вопрос: был ли при этом Шаляпин способен на компромиссы художественного плана ради гонорара. В последнем никто не посмел бы упрекнуть великого артиста.

Думается, что много путаницы имеется в высказываниях об участии Шаляпина в первой русской революции. Случалось так, что некоторые выступления певца приравнивались к прямому участию в борьбе, которую большевики вели с царизмом. Но от «Дубинушки», исполненной в зале московского «Метрополя», от концертов в пользу рабочих и революционных организаций очень далеко до сознательного принятия артистом платформы революционных социал-демократов. В 1905 году многие прогрессивные деятели художественной культуры в той или иной степени принимали участие в выступлениях против самодержавия. Но из этого не следует, что они в ту пору были большевиками и органически связали свою судьбу с революционным движением. Шаляпин, как и иные лучшие художники той эпохи, был лишь попутчиком, конечно, временным, что и показали последующие годы.

Преувеличения в печати, неверно истолкованная информация преследовали Шаляпина и в те годы, когда, покинув Советскую Россию в 1922 году, он навсегда остался за рубежом. Этот период в его жизни и творчестве требует осторожного и вдумчивого рассмотрения. Во всяком случае, артист был гораздо дальше от активных белогвардейских кругов, чем это могло показаться в силу самого ухода в эмиграцию.

В сущности, речь идет вот о чем: каждый труд о деятелях нашей культуры миновавшей эпохи требует очень бережного и осторожного подхода к рассмотрению того, по какому руслу текла их жизнь, куда устремлялось их творчество.

Федор Иванович Шаляпин — при всем величии своей художественной натуры — личность глубоко противоречивая. И если удастся, отмечая присущие ему противоречия, раскрыть главные черты этой удивительной личности, показать, в чем сущность его творчества, можно будет считать, что долг автора перед избранной им темой в какой-то мере выполнен…

Глава I

МАЛЬЧИК ИЗ СУКОННОЙ СЛОБОДЫ

Я помню себя пяти лет.

Ф. Шаляпин

Первого февраля 1873 года в Казани, в Суконной слободе, на Рыбнорядской улице, в маленьком флигеле дома Лисицина, у архивариуса уездной земской управы Ивана Яковлевича Шаляпина родился сын Федя. Теперь в Казани не сыскать ни Рыбнорядской улицы, ни дома Лисицина. Нынче улица называется Куйбышевской, а бывший дом Лисицина носит номер четырнадцатый. Сам же флигель не сохранился.

Иван Яковлевич происходил из крестьян деревни Лугуновской (Сырцевы) Вожгальского уезда Вятской губернии. Восемнадцатилетним пареньком он покинул родные места и подался на заработки в город. Был и водовозом, и дворником, и работником у станового пристава, и помощником писаря в волостном правлении. Затем стал служить в Казани в уездной земской управе. Отличался хорошим канцелярским почерком, исправно и грамотно переписывал казенные бумаги.

С деревней все было порвано. Впрочем, маленький Федя видел в доме у родителей гостя из Вятской губернии — дядю Доримедонта, брата отца. Это был малограмотный крестьянин.

Мать Феди Евдокия Михайловна, урожденная Прозорова, после рождения сына для приработка служила кормилицей, а затем всецело занялась немудреным хозяйством. К тому же стали рождаться новые дети — сын Николай и дочка Евдокия. Оба они умерли малолетками в 1882 году от скарлатины. Болел одновременно с ними и Федор, но, единственный из ребят, выжил.

Шаляпины жили очень бедно, как, впрочем, и большинство соседей. Прожили в Суконной слободе недолго и на несколько лет выехали в деревню Аметово, на дальнюю окраину Казани, за слободой. Там и прошло раннее детство будущего певца.

Его первые воспоминания посвящены скорее жизни деревенской, чем слободской. В Аметове, с его укладом, непосредственная близость города не ощущалась. С ребятами, такими же, как он, мальчик забирался в чужие огороды, крал огурцы, лазал по деревьям, бродил по окрестным оврагам, пускал самодельных змеев. Пел с ребятами песни. На Семик и на пасху молодежь водила хороводы и пела — это хорошо запомнилось.

Дома — нужда. Лучина. Женщины прядут пряжу, рассказывают друг другу и детишкам страшные, но увлекательные истории, потихоньку поют. В памяти Шаляпина сохранилось, как прекрасно, просто и задушевно пела мать и как он ей подпевал.

Песня звучала повсюду. Казалось, что окружающие не расстаются с нею ни на минуту — ни в труде, ни в отдыхе, ни в будни, ни в праздник. А так как маленький Федя жадно ловил песни, мгновенно запоминая их, и с тонкой проникновенностью выводил их своим звонким детским голоском, то его всегда просили: «Спой!»

И он пел.

Ему говорили:

— Песня, как птица, — выпусти ее, она и улетит.

Говорил это кузнец, живший по соседству на татарском дворе, старый каретник, пропахший кожей и скипидаром, скорняк, с руками, дубленными от своей работы. И ребята, с готовностью подхватывавшие, когда он запевал.

Федя душой чувствовал народную песню, всякую, печальную, исполненную тоски и заброшенности, пейзажную, поэтически воскрешавшую близкий ему облик родины, застольную — веселую и хмельную. Федя пел, не задумываясь о происхождении слов, не подозревая, что народ поет и на слова Пушкина, и на свои, неведомо кем сочиненные. Он только понимал, что народ поет на всякий случай жизни, что на все, чем жив человек, припасена им песня.

Спустя многие годы он вспоминал:

«Сидят сапожнички какие-нибудь и дуют водку. Сквернословят, лаются. И вдруг вот заходят, заходят сапожнички мои, забудут брань и драку, забудут тяжесть лютой жизни, к которой они пришиты, как дратвой… Перекидывая с плеча на плечо фуляровый платок, за отсутствием в зимнюю пору цветов заменяющий вьюн-венок, заходят и поют:

Со вьюном я хожу,

С золотым я хожу,

Положу я вьюн на правое плечо,

А со правого на левое плечо.

Через вьюн взгляну зазнобушке в лицо.

Приходи-ка ты, зазноба, на крыльцо.

На крылечушко тесовенькое,

Для тебя строено новенькое…

И поется это с таким сердцем и душой, что и не замечается, что зазнобушка-то нечаянно — горбатенькая… Горбатого могила исправит; а я скажу — и песня…»

Так же полюбилось ему церковное песнопение. Он не задумывался, в чем суть и замысел церковной службы, только ощущал всем существом, что это пение завораживает, уносит ввысь. Ему казалось, что все, что поют вокруг, создано для того, чтобы жизнь становилась прекрасной.

Больше всего он любил подпевать матери, которая, кажется, с песней не расставалась.

Была она безответная труженица, как говорится, двужильная, безропотная. Обстирывала детей, чинила рваную одежду, вязала. Стряпня была нехитрая — на обед похлебка из толченых сухарей с квасом, луком и солеными огурцами. А когда отец приносил деньги, мать готовила пельмени. Но праздник такой выпадал редко, один раз в месяц, после двадцатого числа — в тот день чиновникам выдавалось жалованье.

От Аметова до службы отцу предстояло шагать шесть верст, днем он приходил домой, обедал, отдыхал, снова шел в присутствие и возвращался к ночи, прошагав за день двадцать четыре версты.

Он производил впечатление человека тихого, молчаливого, угрюмого. По виду не скажешь, что он из крестьян. Одевался по-городски, только ходил в сапогах. Аккуратно был причесан, подстрижен. Трезвый был не страшен, хоть и частенько бил сына, — по так поступали все отцы по соседству. А ласков никогда не бывал. Впрочем, хоть и редко, рассказывал сыну о себе, о своем безрадостном детстве, о трудной жизни. Когда же в день получки возвращался пьяным (а с получки пил всегда), то в ярости избивал жену и ребят. От водки делался невменяем — и тогда становилось жутко. Не раз ему грозило увольнение за пьянство.

С годами жизнь Шаляпиных делалась все тяжелей и безрадостней. Отец уже не мог ходить так далеко на службу, и семья возвратилась в Суконную слободу, на ту же Рыбнорядскую улицу, в тот же дом Лисицина. Жили все в одной комнате: отец, мать, трое детей. На скудное жалованье канцеляриста с такой семьей было не просуществовать, и мать стала ходить на поденщину. Дети, по существу, были предоставлены самим себе.

Когда миновали долгие годы и Шаляпин оглядывался на детство, он с грустной нежностью вспоминал безответную, добрую, не разгибающую спины мать и с тяжелым недоумением и горечью думал об отце, который все чаще запивал, все чаще бил жену.

Суконная слобода… Здесь протекли годы детства и ранней юности будущего певца. Окраина Казани, убогие домишки, хибарки, кабаки. Пристанище ремесленников и всяческой бедноты, в том числе чиновников низшего ранга. Казань лежала рядом, раскинувшись от реки Казанки до озера Кабан. Она лежала рядом и вместе с тем как будто вдалеке. Она не смыкалась со слободами, окружавшими город со всех сторон.

Озеро Кабан вытянулось длинным рукавом, в середине сужаясь до крайности. По обе стороны располагались слободы. Легли они по всему долгому краю озера. И оно как бы делилось на два. Ближе к городу, до сужения, именовалось оно Нижним Кабаном, а по мере удаления от города — Дальним. По берегам озера протянулись Старая Татарская и Суконная слободы. Татарская — ближе к Волге, а Суконная на той стороне Кабана. Но если переходить с улочки на улочку, то попадешь сразу, без ощутимых перемен в самую Казань.

Шаляпины живали и в Суконной слободе, и в Татарской. В Татарской был расположен крупный мыловаренный завод братьев Крестовниковых. На всю Россию был он знаменит «казанским» и «мраморным» мылом. Повсюду прошивал мастеровой люд. Но так уже повелось исстари: в Суконной слободе селились русские, а в Старой и Новой Татарских слободах — по преимуществу татары. Зимой на льду устраивались кулачные бои — одна слобода шла стенкой на другую, татары — на русских. Начинали подростки, дальше в бой вступали взрослые. Бились честно, но дело кончалось большой кровью. Пили в округе крепко и отчаянно.

Странно на первый взгляд, что, рассказывая о своем детстве, Шаляпин ни разу не вспоминал Волгу. Ведь Казань стояла на ее берегу. Но фактически в былое время самый город отстоял от Волги на четыре-пять верст. Между большим городом, всеми корнями своими связанным с великой русской рекой, и Волгой пролегал огромный низинный пустырь. Болота, а между ними низкорослый кустарник. Когда весною Волга широко разливалась, вода подходила к городу почти вплотную. Длинная высокая дамба — она же проезжая дорога — соединяла город с пристанями. И так уж повелось: ездить на Волгу сто́ит, а пешком идти — не нарадуешься. Вот почему для слободских ребят Волги как бы и не было. Им хватало огромного озера, к тому же соединенного протоком Булаком с рекой Казанкой, поодаль впадавшей в Волгу. И впервые по-настоящему Федя разглядел Волгу в тот год, когда, спасаясь от нужды, семья решила переселяться в Астрахань. Было тогда юноше уже 16 лет.

Странно, на тот же первый взгляд, что Шаляпин все говорит о Суконной слободе и не поминает Казани, как будто не возле этого города раскинулась слобода. Но и это естественно.

Ничего не стоило от Рыбнорядской улицы, от Рыбной площади пройти дальше к центру города. Тут скоро выйдешь к местам красивым, где расположен университет, где высится городской театр, и дальше к Кремлю, древнему и величественному. А неподалеку Большая Проломная улица, центр казанской торговли, со складами, богатыми магазинами, гостиницами, с неустанной суетой.

Это город, который был населен купечеством, русским и татарским, дворянством, интеллигенцией. Город с широко известными культурными традициями, с противоречиями национального и социального порядка.

Но Казань словно бы тянулась к реке Казанке и жила, отвернувшись от озера Кабан, обросшего слободами, не только Суконной и Старой Татарской, но многими другими — Плетеневской, Николаевской, Архангельской, Новой Татарской…

Целиком завися от рядом раскинувшегося большого города, слободы жили замкнуто в своем быту, не ощущавшем движения времени, основанном на прямом переплетении строя жизни окраинной слободы и рядом разбросанных деревень. Ведь вот и деревня Амётово вплотную подошла к Суконной слободе, многие, проживавшие в ней, шли на заработки в город.

Так уж получилось, что здесь, в Суконной слободе, все текло по-своему и вовсе не походило на жизнь города, который отделялся от слободы, быть может, всего одной улицей…

Измученный бедностью Иван Яковлевич все-таки задумывался о судьбе старшего сына. Для начала он отдал его в подготовительную школу Ведерниковой. Там мальчик очень быстро научился грамоте и письму. Далее — перешел в приходское училище, но в нем задержался недолго — перестал ходить на занятия, и его исключили. В сущности, ему было не до учения, а следить за ним… Как тут уследишь, когда нужда подстерегала семью на каждом шагу?

Недолго проучился в ремесленном училище в заштатном городке Арске, неподалеку от Казани, но захворала мать, — мальчика вызвали домой. Он так в Арске ничему и не научился. И все-таки, после разных мытарств сумел закончить курс в шестом городском приходском училище, расположенном в Суконной слободе. Это все, что Шаляпину довелось получить по части образования.

Свидетельство об окончании Федору вручили 5 сентября 1885 года. Ему исполнилось к тому времени 12 лет, 7 месяцев и 4 дня. Следовало бы продолжить занятия в гимназии, но больше об учении не могло быть и речи: двенадцатилетним мальчиком он вступил в жизнь.

Бедность семьи вынуждала отца приспособить сына к какому-нибудь делу. И Федор начал жизнь так, как начинали почти все его сверстники в слободе.

Детей здесь с малолетства приучали к какому-нибудь ремеслу и требовали, чтобы учение быстро давало плоды: ведь нищенский бюджет нуждался в подкреплении, хоть копеечном. Вот почему между занятиями в разных школах мальчика отправляли то к одному, то к другому мастеровому человеку в ученики.

Для начала его пристроили к крестному отцу, сапожнику Тонкову.

«Я и раньте бывал у Тонкова, ходил в гости к нему с моим отцом и матерью. Мне очень нравилось у крестного. В мастерской стоял стеклянный шкаф, и в нем на полках были аккуратно разложены сапожные колодки, кожи. Запах кожи очень привлекал меня, а колодками хотелось играть. И все было весьма занятно. А особенно нравилась мне жена Тонкова. Каждый раз, когда я приходил, она угощала меня орехами и мятными пряниками. Голос у нее был ласковый, мягкий и странно сливался для меня с запахом пряников; она говорит, а я смотрю в рот ей, и кажется, что она не словами говорит, а душистыми пряниками […].

Я пошел в сапожники охотно, будучи уверен, что это лучше, чем учить таблицу умножения да еще не только по порядку, а и вразбивку. А тут еще мать сшила мне два фартука с нагрудниками!»

Было мальчику в ту пору всего девять лет. Стал он учиться, как сучить дратву, набивать набойки. Оказался смышленым. Многие годы спустя, находясь на гастролях в Южной Америке, он пытался научить заграничного сапожника искусству сучения дратвы «по-русски». Пробыл он, однако, у Тонкова недолго: заболел скарлатиной и очутился в больнице. Именно в те дни от той же болезни умерли его маленькие брат и сестра.

Затем Федю отдали в учение другому сапожнику (отец боялся, что у крестного многому не научишься, — будет он мальчика жалеть и как следует с него не взыскивать). У сапожника Андреева пришлось круто. Работа с раннего утра до сумерек, а под праздники — до полуночи. Делать приходилось многое: набойки набивать, полы мыть, самовары ставить, на базар с хозяйкой ходить. Доставалось частенько от хозяина и от взрослых мастеров. При этом били крепко, беспощадно.

«Но здесь я научился сносно работать и даже начал сам делать по праздникам небольшие починки: набивал набойку на стоптанный каблук, накладывал заплаты […].

Хозяин кормил недурно, но мне очень часто не хватало времени для того, чтобы поесть досыта.

А тут еще был очень неудачный порядок: щи подавались в общей миске, и все должны были сначала хлебать пустые щи, а потом, когда дневальный мастер ударял по краю миски ложкой, можно было таскать и мясо. Само собою разумеется, что следовало торопиться, доставать куски покрупнее и почаще. Ну, а когда большие замечали, что быстро жуешь куски или глотаешь их недожеванными, дневальный мастер ударял по лбу ложкой:

— Не торопись, стерва!

Умелый человек и деревянной ложкой может посадить на лбу солидный желвак!»

Федору пришлось изобрести немало хитростей, прежде чем отец согласился забрать его от Андреева.

Учился он потом у токаря. Но и здесь толку не получилось.

От всех попыток изучить какое-либо мастерство в памяти только оставалось, что били его, что недоедал он каждый день, что видел кругом людей, озверевших от работы, нужды, водки, темноты и безнадежности.

Отец сообразил, должно быть, что из сына мастерового не выйдет, что нужно для него искать иное дело. Придя к такому решению, он поместил Федю в городское училище, чтобы тот покрепче грамоте научился.

Так текло детство. Вынести пришлось немало. Федор, к счастью, отличался завидным здоровьем. Высокий, физически крепкий, но постоянно голодный, он мог многое вытерпеть. Как бы сложилась его судьба, если бы не открылось у этого мальчика нечто такое, что определило его путь в жизни?

Когда Федор окончил шестое городское училище, Иван Яковлевич рассудил, что образование сына завершено, и если мастерового, как видно, из него не получится, то следует пустить его по иной стезе. Сделать его писарем, благо почерком тот пошел в отца.

Так наступила новая полоса в жизни мальчика. Теперь его стали обучать не ремеслу, а готовить из него канцеляриста. Отец устроил его писцом вначале в уездную земскую управу, затем в частную ссудную казну (проще говоря, к ростовщику), далее — в судебную палату. Нигде мальчик на службе долго не задерживался. Писарское дело было ему явно не по нутру. А из судебной палаты его выгнали после того, как он на улице потерял служебные бумаги. И в наказание — дома новые побои, но мальчик уже готов был сопротивляться отцу, в обиду себя он давать не желал.

К счастью, оказалось, что он обладает тем, что, при удачном стечении обстоятельств, может направить его дальнейшую жизнь по необычному для прочих слободских ребят руслу. Это — голос, красивый дискант, который уже с раннего детства привлекал к себе внимание.

Еще в раннем детстве Федя, зайдя как-то вечером в церковь св. Варлаамия, увидел мальчиков, которые поют, держа перед собою бумагу с разграфленными на ней линиями. Пение их произвело на Федора сильнейшее впечатление. Он стал мечтать о том, что в один прекрасный день он тоже будет стоять на клиросе и петь, как они.

Когда же семья вернулась в Суконную слободу, то выяснилось, что в том же доме живет судебный писец Щербинин, он же церковный регент. Щербинин, горький пьяница, обладал сильным басом и был прекрасным певцом. У себя на дому он репетировал с мальчиками, выступавшими в церковном хоре.

Как-то Федя поднялся к Щербинину и попросился к нему в певчие. Тот послушал, как поет мальчик, и нашел, что у него есть голос и слух. Он дал Феде ноты и терпеливо объяснял, что такое диез и бемоль, как различаются ключи. С удивительной быстротой мальчик усвоил азы нотной грамоты и вскоре выступал в хоре Щербинина, сначала не получая за это ничего, а позже — полтора рубля в месяц.

Так началась новая жизнь. Он стал петь в церковных службах, а когда распался хор, пел вдвоем с Щербининым в разных церквах, один — басом, другой — дискантом. Очевидно, он делал быстрые успехи, и его заметили. Поэтому, когда вскоре Щербинин получил должность регента архиерейского хора в Спасском монастыре, он взял мальчика исполатчиком. Теперь Феде уже платили шесть рублей в месяц. Вместе с другими певчими он ходил «славить Христа», пел на свадьбах и похоронах, получая где полтинник, а где и целых полтора рубля.

В шестом городском училище он с увлечением пел в школьном хоре, благо учитель Н. В. Башмаков, старый, опытный и уважаемый педагог, всю жизнь проработавший в Суконной слободе, оказался любителем хорового пения.

Небольшие приработки мальчика шли отцу, но какая-то мелочь оседала в его карманах. Деньги эти он стал тратить на театр, увлечение которым пришло к нему рано и крепло с каждым годом.

Первые художественные впечатления слободского мальчика до того ограничивались масленичными балаганами. Здесь общепризнанным главою развлечений был «масленичный дед» — сапожник Яков Мамонов, который вместе с женой, сыном и учениками увеселял публику, потешая ее грубым и сочным острословием. В ту пору искусство Мамонова казалось мальчику необычайным, бесконечно привлекательным, колдовским. Ничего иного он себе пока не представлял и, наверное, думал, что это и есть вершина прекрасного.

«Целыми часами без устали, на морозе Яшка смешил нетребовательную толпу и оживлял площадь взрывами хохота. Я как завороженный следил за Яшкиным лицедейством. Часами простаивал я перед балаганом, до костей дрожал от холода, но не мог оторваться от упоительного зрелища. На морозе от Яшки порою валил пар, и тогда он казался мне существом совсем уже чудесным, кудесником и колдуном […].

Уходя домой я думал:

— Вот это человек!.. Вот бы мне этак-то.

Но сейчас же у меня замирало сердце:

— Куда это мне? Запнусь на первом слове. И выкинут меня к чертям.

И все же я мечтал быть таким, как Яшка. И все же я с моими сверстниками, мальчишками нашей улицы, на дворе или палисаднике сам старался устроить балаган или нечто в этом роде».

Но все представления об искусстве решительно изменились, когда он впервые попал в театр. Случилось это, по-видимому, 2 января 1886 года, когда Феде не было еще тринадцати лет.

Во всех своих воспоминаниях Шаляпин называет первые спектакли, которые он увидел, взгромоздясь на галерку: «Русская свадьба» и «Медея». «Русская свадьба» по всей вероятности, дивертисмент с танцами (так называлось представление на афише), в котором в той или иной принятой тогда форме инсценировался старинный обряд русской свадьбы. Шел этот дивертисмент в один день с «Медеей» — пьесой В. Буренина и А. Суворина, переделавших с приближением к мелодраме трагедию Еврипида. «Медея» в этой редакции была одной из репертуарных пьес и не сходила с подмостков русского театра многие годы.

Какой театр в Казани мог увидеть Шаляпин в 1886 году?

В ту пору в Казани играла труппа Петра Михайловича Медведева, превосходного актера, одного из наиболее видных и требовательных антрепренеров своего времени.

Медведев неоднократно держал антрепризу в Казани, и всегда художественный уровень его спектаклей резко выделялся на фоне того, что характеризовало деятельность других антреприз. Так было и в середине восьмидесятых годов, когда Медведев вновь возглавил антрепризу в Казани.

Казанская публика была, конечно, неоднородна. Но в главном своем составе она отличалась большой требовательностью. Важнейшую роль в формировании вкусов казанской публики сыграли продолжительные гастроли здесь М. Т. Иванова-Козельского, В. Н. Андреева-Бурлака, М. И. Писарева, А. Я. Гламы-Мещерской. Можно сказать, что годы пребывания в Казани Иванова-Козельского и Андреева-Бурлака стали наиболее славной эпохой в истории местного театра на длительное время.

Стоит обратиться к его репертуару. Он был, как всюду в то время, и не только в провинции, пестрым. Но здесь мы могли как основные названия на афише увидеть «Недоросля» Фонвизина, «Горе от ума» Грибоедова, «Ревизора» Гоголя, «Женитьбу Бальзаминова», «Не в свои сани не садись», «Бедность не порок», «Доходное место», «Грозу» Островского, «Свадьбу Кречинского» и «Дело» Сухово-Кобылина, «Разбойников» и «Коварство и любовь» Шиллера.

Как можно заметить, бытовой репертуар Островского и Сухово-Кобылина, воспринимавшийся в ту пору как вполне современный, занимал в афише медведевской труппы первое место.

Федя Шаляпин оказался в театре, который производил впечатление не только на подростков, впервые переступавших порог зрительного зала, но и на «настоящую» публику, не мирившуюся с халтурным и даже ремесленным уровнем иных антреприз.

Впечатление же, которое испытал мальчик из Суконной слободы, впервые попавший в театр, было поистине грандиозным. Все околдовало его: окружающая обстановка, казавшаяся ему ослепительной, зал, освещенный десятками люстр, занавес, изображавший «у лукоморья дуб зеленый», остро-неожиданный момент открытия сцены, постепенное погружение в совершенно иной, необычный, поражающий мир, о котором до того он не имел ни малейшего представления.

Дивертисмент захватил его своей народностью, песнями и плясками, красочными костюмами. А «Медею» он воспринял по-своему, он был потрясен трагедией матери и, наверное, плохо сознавал, что перед ним театр, выдумка, — он был очевидцем живой драмы материнского сердца, разворачивавшейся на его глазах, и на всю жизнь запомнил Медею, не желающую, не могущую расстаться со своими детьми.

Он видел и другие постановки. Особенное впечатление на него произвела «Гроза».

«Дома я рассказывал матери о том, что видел, — вспоминал Шаляпин. — Меня мучило желание передать ей хоть малую частицу радости, наполнявшей мое сердце. Я говорил о Медее, Язоне, Катерине из „Грозы“, об удивительной красоте людей в театре, передавал их речи, но я чувствовал, что все это не занимает мать, непонятно ей.

— Так, так, — тихонько откликалась она, думая о своем.

Мне особенно хотелось рассказать ей о любви, главном стержне, вокруг которого вращалась вся приподнятая театральная жизнь. Но об этом говорить было почему-то неловко, да и я не в силах был рассказать об этом просто и понятно. Я сам не понимал, почему в театре о любви говорят так красиво, возвышенно и чисто, а в Суконной слободе любовь — грязное, похабное дело, возбуждающее злые насмешки?»

С этого дня все перевернулось в жаждущей впечатлений душе мальчика. Он бредил театром, шел на всяческие уловки, чтобы скопить несколько пятаков; которые стоил билет на галерку, и вновь оказаться в волшебном царстве, где показывают жизнь, непохожую на ту, что виделась ему повсечасно.

Труппа Медведева была двойная. В театре в очередь с драмой шли оперные спектакли, и можно сказать, что вся лучшая оперная литература находила свое место в казанском репертуаре.

Во главе оперной труппы стоял просвещенный музыкант, воспитанник московской консерватории, учившийся в свое время у Николая Рубинштейна, композитор и дирижер Л. А. Орлов-Соколовский. Конечно, спектакли казанской оперы не могли идти в сравнение со столичными оперными постановками. Со всех точек зрения они уступали спектаклям Петербурга и Москвы. Но среди провинциальных оперных коллективов в эту пору казанский был одним из лучших.

Орлов-Соколовский посильно стремился к тому, чтобы исполнительский уровень солистов был на достаточной высоте. Это самое большое, на что можно было рассчитывать. Но, конечно, ни оркестр, ни хор, ни балет по составу и количеству не могли удовлетворить сколько-нибудь серьезных требований. Такова была судьба оперных антреприз того времени. То же можно сказать о постановочной культуре — о декорациях и костюмах — она, понятно, была низкой. Одни и те же декорации и костюмы переходили из спектакля в спектакль.

Но здесь встречались талантливые солисты, обладавшие к тому же истинным артистическим дарованием, на них и держалось дело. В труппе Орлова-Соколовского премьером был популярный оперный тенор Ю. Ф. Закржевский. В сезоне 1889/90 года, когда В. И. Ленин был студентом Казанского университета, он слышал Закржевского в оперном театре в опере Галеви «Жидовка». Спустя многие годы, живя в Мюнхене, он вновь слышал эту оперу и вспоминал в письме к М. И. Ульяновой о Закржевском, исполнявшем в Казани партию Елеазара.

Оперные спектакли произвели на Федю Шаляпина еще большее впечатление, чем драматические. Это понятно. Мальчик сам был певцом, правда, до того он знал только церковное пение и народные песни. Это было украшением жизни. Но то, что существует искусство, в котором поют всегда и обо всем, только поют, показалось ему откровением.

Дома с родными он стал говорить речитативом, выпевая фразу: «Папаша, вставай, чай пи-ить!»…

«На представлении „Пророка“ я сделал открытие, ошеломившее меня своей неожиданностью. На сцене я увидал моих товарищей по церковному хору! […] Так же, как старшие певцы, они вдруг становились в ряд на авансцене и вместе с оркестром, сопровождаемые палочкой дирижера, которую он держал в руке, облаченной в белую перчатку, — пели:

— Вот идет пророк венчанный…»

Теперь пребывание в зрительном зале казалось уже недостаточным. Он мечтал проникнуть за кулисы, чтобы увидеть, как делается эта красивая и удивительная жизнь, именуемая спектаклем.

Конечно, при первом подходящем случае он пробрался на сцену и с той поры стал закулисным завсегдатаем. И вот наступил вечер, когда его затаенная мечта сбылась. Его обрядили и загримировали негром и заставили кричать «ура» в честь неведомого Васко да Гама в опере Мейербера «Африканка». Роль не очень ответственная, но памятная: в тот вечер Федя впервые был артистом. Играл не слишком хорошо, но к делу отнесся со всей серьезностью.

Вскоре произошел случай, который показал, что Федя с беспредельным уважением относится к пребыванию на сценических подмостках и считает это дело святым.

Для спектакля «Димитрий Самозванец» Н. Чаева готовилась массовая сцена: поляки и московский люд (во главе этого люда как вожак действовал Федя). Начиналась драка. Режиссер тщательно репетировал сложный эпизод, и к премьере все было слажено как следует: кому начинать, кому вслед за тем вступать в бой, на каком месте обрывать баталию. Словом, предстояла темпераментная красочная сцена, которой режиссер очень гордился.

На спектакле это получилось не совсем так, как задумал постановщик. Молодые статисты, большей частью местные студенты, до такой степени увлеклись сценической дракой, что позабыли, что дело происходит на театре. Началась настоящая потасовка, принимавшая характер непредвиденного побоища. Неизвестно, чем бы все окончилось, если бы вдруг из брандспойта не пустили струю воды, которая чудодейственно охладила пыл воюющих сторон. Под неумолкающий смех публики и аплодисменты пришлось дать занавес.

Добродушная публика была в восторге от неожиданного аттракциона. Вызывали режиссера, который раскланивался во все стороны, как будто эта сцена была предусмотрена им. Потом стали выяснять, кто обратился за помощью к пожарному насосу. Оказалось, что это потрясенный профанацией искусства статист Федор Шаляпин, который решил навести порядок на сцене…

Мальчик продолжал служить писцом, по вечерам прирабатывал в церковном хоре, пел на свадьбах. Но теперь к этому прибавилось новое: удирая из дому и скрывая это от родных, он буквально пропадал в театре.

Летом казанские увеселения переносились из закрытых помещений в сады. Особенно популярен был Панаевский сад, где играли труппы драматические и опереточные, составленные иногда из профессионалов, иногда же с участием местных любителей.

Один из дружков, зная, чем одержим Федя, посоветовал ему попробовать — пойти в Панаевский сад и попроситься на какую-нибудь рольку. Мальчик решился на это. Ему сразу повезло. В готовящейся к постановке малозначительной мелодраме требовался исполнитель на роль жандарма-неудачника, который все время гоняется за ворами и бродягами, а те обводят его вокруг пальца. Дебютант был, пожалуй, слишком молод для такой роли, но выручил высокий рост: под гримом со сцены он кое-как мог сойти за взрослого. А худоба делала его смешным.

Счастью мальчика не было границ. Но, чтобы приготовить эту первую в жизни роль, нужно было участвовать в репетициях, которые, как полагается, назначались по утрам. Что было делать? И Федя стал изворотливо манкировать службой. Утром приходил в управу, всем своим видом показывая, что у него отчаянно болит голова. А когда его отпускали домой по этому случаю, он опрометью несся в Панаевский сад.

Так с грехом пополам он выучил и прорепетировал роль жандарма. В день премьеры пришел в театр рано, оделся, загримировался, словом, был вполне готов к спектаклю. Когда же оказался на сцене, со страху позабыл все: роль вылетела из головы, он не мог произнести ни слова, сделать ни шагу… Спектакль был сорван.

Напуганный, не зная, куда деваться от стыда и отчаяния, он не решился вернуться домой и два дня пропадал где-то, позабыв даже о том, что служит. А когда на третий день явился в управу, тут же узнал, что его уволили.

Пришлось искать новое место. Им оказалась судебная палата, где он также скоро оказался за бортом. Выше было рассказано, что как-то на улице он потерял служебные бумаги, которые нес домой на вечер для снятия копий.

Шло время. Детские годы, когда он прирабатывал кое-какую мелочь пением в хоре, миновали, а вместе с ними пришел конец и его дисканту. У мальчика стал ломаться голос. Еще не понимая, что это означает, он пришел проситься хористом в оперу. Там его высмеяли — никакого голоса у него не обнаружили…

Дома, как всегда, царила безысходная нужда. Выгнанный со службы, отец все крепче запивал, жить было буквально не на что. А в семье народу прибавилось. Появился маленький брат Вася. Мать по-прежнему ходила на поденщину, пекла пироги и продавала их на улице, но подмога от этого промысла была ничтожна.

Федор слонялся по городу, ища какой-нибудь работы. Оборванный, вечно голодный долговязый подросток — он производил впечатление босяка, каких хоть пруд пруди. Службу сыскать было невозможно. Казалось, что Казань самый отчаянный город, в котором все равно пропадать.

Решили податься куда-нибудь в другое место, где, может быть, Шаляпиным улыбнется судьба.

Летом 1889 года, когда Федору исполнилось шестнадцать лет, на пароходе «Зевеке» всей семьей тронулись в путь, вниз по матушке по Волге, в Астрахань. Им почему-то верилось, что Астрахань — земля обетованная, что там все станет на место, что там они воспрянут духом…

Глава II

ПОРА СТРАНСТВИЙ

Велика земля, есть куда деваться!

Ф. Шаляпин

Незадолго до того, как им довелось покинуть Казань, Федор не раз бродил по волжским пристаням. Работы все равно не было, и от нечего делать он приходил сюда. Присматривался к шумной, кипучей пристанской жизни. Сверху и снизу подходили и отходили пароходы и баржи, погружали и выгружали товары в мешках, кипах, ящиках, бочках. На берегу натужно работали крючники, а вдоль реки с напряжением последних сил бурлаки на длинной бечеве тянули баржи вверх по реке. Все это было страшно и интересно.

И вот они на пароходе, с билетами четвертого класса, то есть на палубе, среди множества им подобных, вповалку лежащих рядом. Путешествие бесконечно увлекло Федора. Даже ночью мальчик с волнением вглядывался вдаль. Великая река манила его своими просторами, звала в неведомые ему дали. Астрахань еще более дразнила воображение. Думалось, что там действительно начнется новая жизнь.

Но когда плавание окончилось и Шаляпины вышли на астраханскую пристань, их встретила духота, особенно тягостная от нестерпимого запаха тузлука и копченой воблы. Город предстал перед ними еще более грязным и сутолочным, чем казанские слободы. Настроение резко переменилось.

Сняли какие-то жалкие комнатушки во дворе, заваленном ящиками и всяким хламом. Мириады мух отравляли существование. Нищета здесь стала еще ощутимее, чем привычная нужда дома.

Иван Яковлевич и Федор целые дни пропадали в городе в тщетных поисках службы или каких-либо занятий. Но добыть их было невозможно. Мать, как и в Казани, энергичная, не страшащаяся никакого труда, вновь взялась печь пироги и торговать ими на улице, ходила на поденщину. Но на такие заработки семью было не прокормить. Шаляпины буквально голодали.

Между тем к Федору стал возвращаться голос, ныне не дискант, а баритон. И юноша решил попытать счастья в театре. В летнем астраханском саду «Аркадия» гастролировала заезжая оперная труппа. Федор, уверивший оперных заправил, что ему уже семнадцать лет, попросил взять его в хор. Нужда в хористах была, но платить им нечем — и без того у театра были плохи дела. Ему предложили поработать бесплатно, сунули в руки хоровую партию из «Кармен» и велели выучить ее.

Федор был доволен. Пока без денег, а там видно будет. Но когда он вернулся домой и отец услышал, что сын снова затеял идти в артисты, он в ярости разорвал ноты в клочья и запретил Федору даже думать об этом.

Теперь возвращаться в сад «Аркадия» было немыслимо. И, одолжив у кого-то два целковых, Федор решил добраться до Нижнего Новгорода. Там на ярмарке много увеселений. Он попробует свои силы в качестве куплетиста или рассказчика. Наслушавшись популярных в казанских садах эстрадных артистов, Федор в кругу друзей с успехом подвизался в репертуаре, имевшем большой успех у посетителей садов. Ему была свойственна юношеская самонадеянность и предприимчивость. Если он имел успех среди своих товарищей, почему ему не рискнуть и не предстать перед ярмарочной публикой?

Когда Федор сообщил родителям о намерении покинуть Астрахань, они охотно отпустили его. Как-никак, одним едоком будет меньше. Да и сами они подумывали о том, что из Астрахани нужно уезжать. Действительно, вскоре они оказались в Самаре, где вновь безуспешно искали счастья…

Вверх по Волге Федор плыл уже не на пассажирском пароходе, а на буксирном. Его согласились взять с тем, что он поработает наравне с матросами по погрузке и выгрузке.

Федор охотно согласился на такое предложение. К двум рублям, составлявшим весь его быстро растаявший капитал, он добывал на прокорм еще какие-то двугривенные и пару арбузов. А на двугривенный с голоду не помрешь.

Так добрались до Казани. Пароход должен был стоять там сутки, и юноша решил побывать в городе, который теперь казался ему более милым, чем в ту пору, когда он здесь жил, а заодно повидать друзей.

Встреча с ними состоялась и ознаменовалась выпивкой. В итоге Федор проспал: буксир отправился к Нижнему без будущего популярного рассказчика.

Застряв в Казани, Федор пристроился на службу в консисторию писцом. На его обязанности лежало переписывать по преимуществу дела о разводах. Дела грязные, наполненные интимными подробностями чужой семейной жизни, в которой по должности любили копаться консисторские чиновники.

Так прошла зима. К лету Федор прослышал, что приехавший в Казань антрепренер Семенов-Самарский набирает хор для оперно-опереточной труппы в Уфе на предстоящий сезон. Недолго задумываясь, юноша отправился на свидание к нему.

Семен Яковлевич Семенов-Самарский был очень известным оперным артистом (баритон), с большим успехом он в течение долгого времени выступал в провинции, особенно в Поволжье. Как антрепренер он не отличался большой удачливостью, так как был нерасчетлив и не умел соразмерять свои хозяйские намерения с реальными возможностями существования музыкального театра в провинции. Как правило, он набирал артистов и хор без учета того, сможет ли большая труппа просуществовать при скудных провинциальных сборах. Часто его антрепренерские начинания кончались крахом. Тогда он снова начинал выступать как гастролер.

Так было и на сей раз. Когда семнадцатилетний Шаляпин, производивший впечатление босяка (у него не было обуви, и он носил галоши на босу ногу), пришел проситься к нему в дело, тот осведомился только, какой репертуар знает будущий хорист. Федор, не моргнув глазом, назвал несколько опер и оперетт, которые он слышал в Казани в городском театре и в Панаевском саду. Выходило так, что пришел наниматься «репертуарный» хорист, что в ту пору ценилось высоко, так как премьеры, как правило, назначались каждые несколько дней.

С барской легкостью Семенов-Самарский предложил Федору службу с жалованьем в двадцать рублей, выдал аванс и билет на пароход до Уфы. Позже он вспоминал, что взял Шаляпина потому, что тот поразил его увлеченностью и страстным желанием быть на сцене.

Так началась новая жизнь молодого Шаляпина. Он будет служить в театре, у самого Семенова-Самарского!

Когда Федор добрался до Уфы, туда же явился сам антрепренер, привезший с собой много приглашенных им солистов и артистов хора. Тут выяснилось, что хор набран, как всегда, без расчета. Было объявлено, что из числа прибывших оставят только опытных, а остальные будут уволены. Федор почувствовал, что его надежда стать артистом поколеблена. Но хормейстер Гончаров, догадавшийся, что перед ним еще зеленый юнец, репертуара за душой не имеющий, не сомневался в одном: у этого юнца чудесный голос. Шаляпин был оставлен в труппе. Очень скоро он стал «вожаком» хора. Дирижер поражался тому, с какой легкостью певец-самоучка читает ноты с листа.

«Жил я у прачки, в маленькой и грязной подвальной комнатке, окно которой выходило прямо на тротуар. На моем горизонте мелькали ноги прохожих и разгуливали озабоченные куры. Кровать мне заменяли деревянные козлы, на которых был постлан старый жидкий матрац, набитый не то соломой, не то сеном. Белья постельного что-то не припомню, но одеяло, из пестрых лоскутков сшитое, точно было. В углу комнаты на стенке висело кривое зеркальце, и все оно было засижено мухами. На мои 20 рублей жалованья в месяц это была жизнь достаточно роскошная».

Первая роль, которую ему дали, заключалась в хоровой партии в комической опере А. Замары «Певец из Палермо». Безумно волнуясь и, наверное, вспоминая свой позорный провал в Панаевском саду, Шаляпин впервые выступил на сцене как профессиональный артист. Это произошло 26 октября 1890 года. Такова дата начала артистической карьеры великого певца.

Шаляпин отдался работе в уфимском театре с покорявшим всех увлечением и беспредельной преданностью делу. С удивительной быстротой он овладевал репертуаром: учить новые партии было ему легко и радостно. Он не вылезал из театра. Помогал рабочим переставлять декорации, таскал ящики с костюмами, чистил лампы, словом, был готов делать все, что потребуется, потому что сбылась его мечта: он служит в театре!

Его прекрасный голос был замечен всеми, равно как было оценено и его старание. Как-то ему поручили за сутки приготовить партию Стольника в опере Монюшко «Галька». (Кто-то отказался, и нужно было срочно дать замену.) Все были поражены, когда на следующий день он предстал готовым к выступлению. И хотя артистически роль была сыграна примитивно, вокальная сторона партии прозвучала вполне удовлетворительно. Самое главное, на что обратили внимание, — Шаляпин необычайно быстро заучивал партии. В роли Стольника он выступил 18 декабря 1890 года. Это была первая в его жизни сольная партия.

Он продолжал оставаться в хоре, но ему поручали и другие, сольные партии, например Фернандо в «Трубадуре» Верди и Неизвестного в «Аскольдовой могиле» Верстовского. Молодому артисту казалось, что все прекрасно. Следовало бы только приодеться. Оборванный, в пальтишке с чужого плеча, в сапогах с отстающими подметками, он по-прежнему производил впечатление босяка, случайно забредшего на сцену.

Вспоминая эту полосу в жизни великого артиста, некоторые его товарищи по уфимской труппе свидетельствовали, что Федора все любили за веселость нрава, за фанатичную преданность делу и, конечно, за то, что бог наградил его прекрасным голосом. В ту пору считалось, что у него баритон, хотя ему доводилось петь и басовые партии.

Короткий сезон подходил к концу. Труппа жила дружно, отношения с товарищами были хорошие. Это облегчало жизнь. Но артистические силы в общем были слабые, дела шли неважно. Скоро пришлось прощаться с Уфой.

Желая отметить работу Шаляпина, Семенов-Самарский решил предоставить ему бенефис. На бенефисные спектакли билеты продавались по повышенным ценам. Все, что наберется сверх обычных цен, пойдет, как водилось тогда, в пользу бенефицианта. Для этого события Шаляпин выбрал «Аскольдову могилу». Неизвестного в ней обычно исполнял сам Семенов-Самарский, Федор только изредка допускался к этой партии. Но осмелевший молодой артист попросил, чтобы для него поставили именно «Аскольдову могилу» и что Неизвестного споет он — Шаляпин. Добродушный Семенов-Самарский охотно согласился.

В опере Верстовского пение чередуется с прозой. И тут-то, на спектакле неожиданно для зрителей обнаружилось, что, хоть действие происходит в Киеве, Неизвестный из «Аскольдовой могилы» разговаривает, энергично по-волжски «окая». Публика доброжелательно посмеивалась. Зато вокальная партия была исполнена отлично. В результате, бенефис прошел успешно. От сбора Федору осталось тридцать рублей, да полсотни поднесли ему от публики вместе с подарком. В общем он стал обладателем целого состояния и, как подлинный артист, — серебряными часами с монограммой.

Ему уже мерещилось, что он нарядится во все новое и отправится в Москву гулять по трактирам — себя показать и других посмотреть. А пока что следовало хоть как-нибудь приодеться. На базаре он купил пальто из странного материала, который ему выдали за верблюжью шерсть. К пальто добавилась покупка, о которой он давно мечтал: кожаная куртка, из тех, какие носили железнодорожные машинисты. Затем сапоги и даже перчатки. Дирижер Апрельский подарил ему жокейский картуз. Словом, Шаляпин стал первейшим франтом. Вид у него действительно был нарядный, хотя на первый взгляд несколько диковатый.

Сезон заканчивался. На прощание съездили с концертом в Златоуст, за что Семенов-Самарский уплатил Федору целых пятнадцать рублей. Об этой случайной поездке не стоило бы и вспоминать, если бы не то, что, отправляясь в Златоуст, Шаляпин впервые в жизни сел в поезд…

Труппа разъехалась, а Шаляпин остался в Уфе. Почему он, как все его товарищи, не предпринял нужных шагов, чтобы поступить в какую-либо другую труппу? Ведь такие коллективы формировались и рассыпались по городам несколько раз за сезон. Что удержало его в Уфе?

Дело заключалось в том, что в городе заинтересовались молодым певцом. Его отличный голос был замечен. О нем стали поговаривать, как о самородке, судьбой которого стоит заняться.

В Уфе существовал кружок любителей искусства. Во главе его стоял популярный в городе адвокат Рындзюнский. Он-то и затеял помочь юноше учиться в столичной консерватории. А пока задумано было найти ему в Уфе какую-нибудь службу, устраивать иногда концертные выступления, словом, обеспечить на время, пока он подготовится к учению в Петербурге или в Москве.

Сначала все шло хорошо. Шаляпину доводилось петь в концертах, для участия в которых Рындзюнский даже предоставил Федору собственный фрак. Его пристроили писарем в земскую управу. Предполагалось, что в скором времени почитатели молодого таланта соберут по подписке нужную сумму, и с этими деньгами Федор направится в столицу пытать счастья. Но запала местных меценатов хватило ненадолго. Кружок любителей искусства стал распадаться, пылкий интерес к юноше остыл. Вскоре Шаляпин понял, что делать ему в Уфе нечего, если он боится закиснуть здесь на положении маленького канцеляриста.

Когда в уфимском летнем саду ненадолго появилась украинская труппа Т. О. Любимова-Деркача с национальным репертуаром из комедий и комических опер, Федор решил, что должен срочно действовать. Пускай украинская труппа, лишь бы вновь оказаться в театре. Правда, он не имел представления об украинском языке, но надеялся, что без труда сумеет разучить хоровые партии и «по-малороссийски».

«Труппа сыграла несколько спектаклей и уехала в Златоуст, откуда должна была перебраться в Самару. На другой день после ее отъезда я проснулся рано утром с ощущением гнетущей тоски о театре. Я чувствовал, что не могу больше оставаться в Уфе. Но уехать мне было не с чем. Но в тот же день я взял в управе ссуду в 15 рублей, купил четвертку табаку, а вечером, раньше обыкновенного, отправился спать на сеновал […]. Пролежав на сеновале часа полтора, я тихонько слез, забрал с собой табак, гильзы и, оставив одеяло, подушку, все мое „имущество“, отправился на пристань, „яко тать в нощи“».

Он покинул Уфу, чтобы присоединиться к труппе Деркача, которая из Самары должна была отправиться в большое турне.

И вот он в Самаре, куда незадолго до этого его семья переехала из Астрахани.

«Их не было дома. На дворе, грязном и тесном, играл мой братишка. Он провел меня в маленькую комнатку, нищенски унылую. Было ясно, что родители живут в страшной бедности. А как я могу помочь им? Пришел отец, постаревший, худой. Он не проявил особенной радости, увидав меня, и довольно равнодушно выслушал мои рассказы о том, как я жил, что собираюсь делать.

— А мы плохо живем, плохо! — сказал он, не глядя на меня. — Службы нет…

Из окна я увидал, что во двор вошла мать с котомкой через плечо, сшитой из парусины, потом она явилась в комнате, радостно поздоровалась со мною и, застыдившись, сняла котомку, сунула ее в угол.

— Да, — сказал отец, — мать-то по миру ходит.

Тяжело мне было. Тяжело чувствовать себя бессильным, неспособным помочь».

Антрепренер Деркач, который в Уфе обещал взять Федора в свою труппу, сначала отказался от его услуг, а затем предложил вместо обещанных сорока рублей в месяц только двадцать пять, то есть полуголодное существование в условиях непрерывных кочевий. Но иного выхода не было, и Шаляпин присоединился к «малороссам». Правда, когда Федор перешел на сольные роли, Деркач стал платить условленные сорок рублей.

Начались странствия с труппой веселых, добродушных людей, которые частенько жили впроголодь и уже свыклись с этим.

Положение странствующих по русским губерниям украинских трупп было бесконечно трудным. Среди них были коллективы, состоявшие из выдающихся по таланту артистов, пропагандировавших свое национальное творчество и обладавших высоким мастерством. Труппы, в которых блистали знаменитые деятели украинской сцены М. К. Заньковецкая, Н. К. Садовский, П. К. Саксаганский, М. Л. Кропивницкий, А. П. Затыркевич-Карпинская, были известны всей культурной России. Этих артистов глубоко чтили, их творчество вошло прекрасной главой в историю многонационального искусства России.

Но даже такие труппы подвергались утеснению на каждом шагу.

Что же сказать о других коллективах, сплошь да рядом формировавшихся для одной большой гастрольной поездки? Они играли только пьесы украинского репертуара и лишь на своем языке. А круг зрителей, понимающих этот язык, был, естественно, ограничен. Гастроли в любом городе при этом зависели от усмотрения местной администрации, которая, по указке свыше, проводя насильственную политику русификации, всячески препятствовала деятельности таких коллективов. Материальное положение их очень часто было шатким.

Шаляпину здесь пришлось нелегко. Но он быстро осваивал хоровые партии на украинском языке и стал «запевалой» хора, научился танцевать (ни один спектакль не обходился без народных плясок), а затем стал выступать и в ролях.

Все эти трудности он преодолевал с завидным упрямством, хотя чувствовал себя в труппе Деркача не слишком хорошо: все-таки это было не его дело. Да и условия работы в бродячем коллективе оказались на редкость трудными. Труппа перебиралась с места на место на поездах, на пароходах, на волах. Всегда хотелось есть. За время кочевий он начисто оборвался, а купить новое платье или сапоги было не на что.

Гастроли начались в Бузулуке, затем артисты направились в Уральск, оттуда в Оренбург. Вернулись на Волгу, спустились в Астрахань, отыграли там несколько дней и «перекинулись» в Закаспийский край — в Среднюю Азию. Побывали в Ашхабаде, Чарджуе, в Самарканде. Намечалась поездка в Ташкент, но, так как железная дорога, начинающаяся в Красноводске, к тому времени не была еще до конца построена, пришлось бы из Самарканда добираться на верблюдах. Тут решительно запротестовали женщины, хотя труппа отличалась поражающей безответностью.

Наконец беспокойная судьба занесла их в Баку. Тут Федора ожидала телеграмма отца о смерти матери. Было это в начале 1892 года. Весть больно ударила по сердцу, и, помимо прочего, мучило сознание, что помочь отцу и маленькому братишке, даже послать денег на похороны он не в состоянии.

Шаляпин понял, что оставаться дальше в труппе Деркача не может. Многое накипело у него: и нужда, и полнейшая бесперспективность. Ведь он мечтал петь и играть в русском театре. Деркач боялся, что кто-нибудь его переманит и что он лишится хорошего певца. Он просил всех и каждого не предлагать Шаляпину другой службы. Но удержать молодого артиста не смог.

Сразу по приезде в Баку Шаляпин узнал, что здесь гастролирует Семенов-Самарский, с которым он два года тому назад расстался в Уфе. Федор направился к нему. Впоследствии Семенов-Самарский вспоминал, что его поразил внешний вид Шаляпина. Худой, долговязый, он производил впечатление измученного и изголодавшегося юноши. Одет был в какой-то нелепый тулуп, именовавшийся текинской шубой, на голове у него была летняя шляпа.

Семенов-Самарский и служивший вместе с ним известный в ту пору певец М. А. Завадский решили спасать Шаляпина и устроить его в гастролировавшую в Баку французскую оперно-опереточную труппу Лассаля, где служили сами.

Играть в опереточных спектаклях… Это не смущало Федора. С опереттой он познакомился еще в Казани в недавние годы, в театре, которым руководил П. М. Медведев.

Итак, ему предстояло служить в театре, где, наряду с оперой, процветает и опереточный жанр.

Еще не так давно, три-четыре года тому назад, французская труппа Лассаля, в то время чисто опереточная, в которой блистала его жена, талантливая артистка, носившая ту же фамилию, пользовалась огромным успехом в Закавказье. Особенно любили ее в Тифлисе, где опереточный жанр был очень популярен. Но мода на французские опереточные труппы быстро миновала. К тому же «многоязычье» спектаклей, когда героиня говорила и пела по-французски, а ответ от партнера могла получить по-русски, стало раздражать публику, что отмечали газеты. И к тому времени, когда в труппу Лассаля вступил Шаляпин, ее репутация сильно пошатнулась.

Итак, надо было менять украинцев на французов. Правда, при ближайшем рассмотрении выяснилось, что, кроме самих Лассалей и трех-четырех других артистов, все остальные русские. Что касается хора, то там вообще не имели ни малейшего представления о французском языке и, пользуясь тем, что бакинская публика плохо разбиралась в иностранных языках, пели всяческую абракадабру, заботясь лишь о том, чтобы выпевать мелодию и не сбиваться с такта.

«Дела оперетки шли из рук вон плохо. Но, несмотря на это, мы превесело распевали разные слова, вроде:

„Колорадо, Ниагара, Шарпантье и о-де-ви…“

В Баку не очень строго относились к иностранным языкам, и чепуха, которую мы пели, добродушно принималась за чистейший французский язык».

Лассаля уверили, что у Деркача Федор получал семьдесят пять рублей в месяц. Очарованный голосом молодого певца, француз-антрепренер предложил ему для начала шестьдесят. Словом, все как будто оборачивалось самой хорошей стороной, но на беду сборы у Лассаля были из рук вон плохи, дело стало быстро распадаться. Шестьдесят рублей в месяц оставались лишь в воображении антрепренера, в реальности он почти ничего платить не мог. Все же Шаляпин успел заслужить наилучшую оценку публики, когда, приготовив партию за четыре дня, выступил в «Травиате» Верди в роли Жермона. Дирижер труппы В. Шпачек поражался музыкальности молодого певца-самоучки.

Так или иначе, служба у французов окончилась чрезвычайно быстро. Федор вновь оказался на улице.

Наступило самое тяжкое время в его скитаниях. Без всяких средств, без надежды на работу, Федор был вынужден вести образ жизни бакинского босяка, каких там было немало. Он оказался буквально на дне, ютился в каких-то трущобах, голодал, связался с темным людом. Ему казалось, что здесь он погибнет. С огромным трудом он выбрался из Баку и направился в Тифлис.

Там он застал некоторых артистов бывшей лассалевской труппы. Теперь они собрались заново, под руководством Семенова-Самарского. Антрепренером этого начинания являлся человек посторонний театру, но влюбленный в него — некий Ключарев, недавно получивший наследство и обладавший известными средствами. Он дал возможность сколотить новую оперную труппу, с тем, чтобы предпринять поездку по городам Грузии. В составе артистов было несколько хороших певцов, среди них французы Вандерик и его жена Флята́-Вандерик — еще несколько лет тому назад пользовавшиеся в Закавказье большим успехом. Но к тому времени, когда с ними встретился Федор, голоса у них уже были трачеными, скоро они вовсе покинули Россию.

Дело происходило великим постом 1892 года. В былое время в течение поста запрещались всяческие увеселения, в частности спектакли на русском языке. Чтобы получить разрешение на гастроли по Закавказью, труппа объявила себя итальянской и обязалась исполнять спектакли на итальянском языке. К этому здесь привыкли. Как было сказано выше, «разноязычье» было характерной чертой многих музыкальных театров, временно оказывавшихся здесь.

Шаляпину довелось теперь не только готовить известные ему партии, но и изучать итальянские тексты, которых он не понимал.

Выступили в Тифлисе, затем в Батуме и Кутаисе. Всюду играли недолго и сразу перебирались на другое место. Репертуар Федору приходилось готовить на ходу, торопясь, потому что у остальных артистов он уже был давно разучен и множество раз спет. Ему следовало поспевать за афишей. Так он спел партии Жреца в «Норме» Беллини, Рамфиса в «Аиде» Верди, Кардинала в «Жидовке» Галеви, Валентина в «Фаусте» Гуно. Во всех случаях не могло быть и речи о мастерстве, но выручал прекрасный голос, заметно выделявшийся на общем фоне.

Пост подходил к концу. Ключарев разочаровался в антрепренерской деятельности и отказался продолжать дело. Артисты, приглашенные в эту труппу только на время поста, стали разъезжаться. Большинство уже обеспечило себя ангажементами в другие города. Так, например, Семенов-Самарский был приглашен на весенний сезон в Казань. Вот бы туда и Федору! Но приглашения ни из родного города, ни из другого места он не получил — его никто не знал.

Бродячая актерская жизнь представала перед юношей во всей своей неприглядности. У Ключарева ему было сравнительно неплохо. Он и какие-то партии разучил, и по сцене походил, и скромное жалованье ему, неприхотливому, неизбалованному юноше, казалось вполне приличным. Но впереди все было туманно.

Куда направиться? Где искать работу? Опять лишиться театра и браться за другую профессию, вновь стать канцеляристом? Такая мысль приводила его в ужас. Он был уже начисто отравлен сценой, хотя сам о себе мог сказать, что ничему не обучен, что никакого развития не имеет, что поет лишь «божьей милостью», так как судьба даровала ему чудесный голос. Но искусству оперного артиста следовало учиться. Где? У кого?

В бродячих труппах все основывалось на неверной случайности. Никто не знал, что его подстерегает завтра. Труппы держались только на большом, давно приготовленном в разных театрах репертуаре. Сила таких случайных коллективов состояла в частой смене названий, так как одну и ту же оперу повторяли всего два-три раза. Понятие — режиссер здесь отсутствовало. Были в ходу общепризнанные мизансцены, однотипные планировки сцены. Тут не могло быть неожиданностей. Каждый приезжавший в такую труппу артист твердо знал, что здесь такая-то опера идет так же, как шла в десятке других коллективов. Задача режиссера в бродячей труппе заключалась лишь в том, чтобы свести воедино все укоренившиеся штампы постановки того или иного произведения, а заодно установить, к каким купюрам солисты привыкли. Дирижеры, как правило, шли по такому же пути. Молодой певец должен был плыть по заранее определенному течению. Иначе ему не нашлось бы места в подобной оперной труппе.

Это Федор уже понял. Все оказывалось безумно сложным. Никто не мог подсказать девятнадцатилетнему юноше, испытавшему уже много тягостного, как поступить дальше. А главное, куда направить стопы.

За отсутствием выбора Шаляпин вместе с несколькими оставшимися за бортом хористами «итальянской» труппы вернулся в Тифлис…

Глава III

ЭТО НАЧАЛОСЬ В ТИФЛИСЕ

ДМИТРИЙ УСАТОВ

Случай привел меня в Тифлис, город, оказавшийся для меня чудодейственным.

Ф. Шаляпин

Что представлял собой Федор Шаляпин в ту пору, когда после долгих скитаний оказался на тифлисских улицах?

Есть в его самой ранней биографии черты, которые приковывают наше внимание. Прежде всего, его чудесный голос, открывшийся детским дискантом. Голос, который покорял и полупьяных регентов, и школьных учителей, и дружков, понимавших, что их Федя — певун.

Это не просто прекрасный голос. Перед ними был мальчик, который больше всего на свете любил песню и мог петь целые дни, не уставая. Пение делало его счастливым, до краев наполняло его существо еще в ту пору, когда он не знал ничего, кроме народных напевов и церковных кантов.

Пелось легко, радостно. В иных условиях путь этого чудо-мальчика определился бы скоро — он сам и его родные давно поняли бы, что его призвание в данном ему от природы божественном голосе.

Но в той среде, в какой протекало его несчастливое детство, занятие это могло быть оправдано разве только тем, что иногда приносило в дом какие-то рубли и полтинники. В сущности, для отца, темного человека, мелкого канцеляриста, сын-певец понятие, недоступное воображению, враждебное правилам о том, как следует устраивать жизнь.

Поразительно, что с малолетства Шаляпин прекрасно читал ноты с листа. Достаточно было, чтобы регент Щербинин объяснил ему элементы нотной грамоты, как он с удивительной быстротой стал петь по нотам, хотя никто его этому специально не обучал. К тому времени, когда он стал учиться в шестом городском училище в Суконной слободе, где преподаватель Башмаков руководил школьным хором, десятилетний Федя уже хорошо знал ноты.

В дальнейшем столь же поражает легкость, с которой он готовил неизвестные ему оперные партии — хоровые и сольные, запоминая их сразу и уже навсегда. У него с детства была развита феноменальная музыкальная память, которая впоследствии будет удивлять всех знавших его.

Поэтому он помнил множество народных песен, слышанных им от матери и окружающих в Аметове, Суконной и Татарской слободах. Юношей он обладал огромным песенным репертуаром и восхищал слушателей тонкой интерпретацией его.

Речь идет, следовательно, о прирожденном музыкальном даровании, необычайный уровень которого многое объясняет в последующей судьбе мальчика.

Каков был внутренний мир Шаляпина, на двадцатом году жизни оказавшегося в Тифлисе после стольких мытарств, которые могли бы легко искалечить его душу?

Об этом мы знаем мало. В «Страницах из моей жизни» Шаляпин рассказывает кое-что об этом, но подчас складывается впечатление, что многое освещено им с позиций взрослого человека, аналитически подходящего к собственному детству и не столько вспоминающего, сколько осмысливающего давно прошедшие времена.

Одно несомненно, если речь идет об образовании, — почти ничего не досталось на его долю кроме того, что он мог вынести из городского училища. Он учился в разных местах. В приготовительной школе, где ему дали первичное представление об основах чтения и письма. Затем, урывками, в приходском, недолго — в ремесленном заштатного городка Арска, в казанском шестом училище. То, что он учился с перерывами и в разных местах, никак не могло содействовать правильному развитию мальчика.

Собственно, лишь в городском училище он получил кое-какое образование. Но такое образование в те времена именовалось «низшим». Оно и было таковым: закон божий, русский язык, арифметика, зачатки истории и географии. Этого было достаточно для того, чтобы поступить в гимназию. Но, как известно, у Шаляпина на «низшем» образовании все завершилось.

Он вынес из учения хороший почерк, которым, наверное, обязан самому себе и тому, что его отец был отличным писцом в канцелярии. А знаний он получил ровно столько, сколько полагалось по программе, рассчитанной на детей из социальных низов, которым, как считали в то время, большая грамотность ни к чему.

Отрывочные сведения имеются у нас о круге чтения мальчика. Оно было случайным: от лубочных изданий до Майн-Рида и приключенческих романов, которыми увлекались во все времена все мальчишки. Какие-то книги он брал при содействии одного взрослого знакомого из библиотеки. Там он познакомился с сочинениями Гоголя. Но ничего систематического все же не было. Можно сказать, что книгами он не зачитывался, что в мире литературных героев, если говорить всерьез, не жил. Но такая была у него среда, такая жизнь.

Впрочем, стоит напомнить, как он сам об этом рассказывал по прошествии многих лет.

«…Был у нас еще приятель Петров, старше всех; он служил в конторе нотариуса. Это — человек литературный. Он дружил с библиотекарем Дворянского собрания, доставал у него разные книжки. Мои товарищи усердно читали их, и я часто слышал, как они разговаривают о Пушкине, Гоголе, Лермонтове. Речи их были мало понятны мне, а переспрашивать я совестился. Но мне не хотелось отстать от друзей. Я записался в библиотеку и тоже стал читать. Прочитал „Ревизора“, „Женитьбу“, первую часть „Мертвых душ“. Понимал я далеко не все, но мне казалось, что это занятно и ловко сделано.

Добров, с которым я жил дверь в дверь и зимой вместе спал на печке, Добров зачитывался Майн-Ридом. На печке мы прочитали „Квартеронку“, „Всадника без головы“, „Смертельный выстрел“ и еще много подобных сочинений. Признаюсь, эта литература нравилась мне больше, чем Гоголь, и я усердно искал ее. Возьму каталог библиотеки и выбираю из него наиболее заманчивые названия книг: „Попеджой ли он?“, „Феликс Гольд, радикал“ или „Фиакр № 14“. Если книга сразу не захватывала меня, я ее бросал и брал другую. Таким образом я прочитал кучу романов, где описывались злодеи И разбойники в плащах и широкополых шляпах, поджидавшие жертву свою в темных улицах; дуэлянты, убивавшие по семи человек в один вечер; омнибусы, фиакры; двенадцать ударов на башне Сен-Жермен Л’Оксерруа и прочие ужасы».

Круг друзей. Шаляпин останавливается на судьбе некоторых из них. Она ужасна. Большинство спилось, кто-то был убит, очевидно, в драке, кто-то умер от венерической болезни… Он выделял из их числа лишь одного — Женю Бирилова, сына отставного штабс-капитана, которого именовал «интеллигентом нашего кружка». Бирилов стремился отвлечь ребят от шатаний по улицам и учил «вести себя благопристойно». Ничего большего о нем мы не узнаем.

Что спасло Шаляпина от участи большинства его товарищей? Можно уверенно сказать — неотступная мечта. Она зародилась рано и не оставляла его на самых крутых поворотах юности. Он мечтал стать певцом, артистом. Как бы перешагнув через окружающий быт, через нужду, подстерегавшую на каждом шагу, через превратности судьбы, которые надломили бы иного заурядного паренька, он шел в жизнь, окрыленный неустанным стремлением: пройти через все, но стать артистом.

Поэтому, впервые попав на сцену, он работал самоотверженно, ни от чего не отказываясь. Он и артист, и рабочий сцены. Он счастлив, что служит в театре. Все здесь кажется ему прекрасным, хотя на самом деле особо прекрасного в театрах, где ему довелось поначалу служить, он не мог бы обнаружить, если бы обладал большим художественным опытом. И все это в нем раскрылось с первого дня, как он попал на сценические подмостки.

Оперный режиссер Н. Боголюбов рассказывает в своих воспоминаниях о первых шагах Феди-статиста в казанском театре.

«Этот несуразный на первый взгляд парень, с его мешковатой, как у молодого жеребенка, фигурой, был по-настоящему влюблен в театр или, вернее сказать, рожден для театра. Исполнял ли Федя роль безмолвного палача в сердцещипательной мелодраме, или сурового опричника в свите Иоанна Грозного, или старого лакея с баками, который передавал посмертное письмо самоубийцы женщине, изменившей ему, — во всем через этого безмолвного „статиста“ звучало великое искусство театра».

Все давалось с трудом. Зачастую его подстерегали неожиданности, которые сбили бы с пути и более взрослого человека.

В Уфе, после отъезда труппы, местные интеллигенты пристроили его на службу в земскую управу, на маленькую должность писца. Но их внимание, оказанное простому канцеляристу, показалось подозрительным сослуживцам, они сочли его за шпиона, специально подосланного начальством для слежки за ними. Их отношение болезненно воспринималось юношей, который остался в одиночестве в чужом для него городе. Потребовалось, чтобы он в конце концов разъяснил канцелярским служителям, бойкотировавшим его, истинную причину его пребывания здесь на службе.

Самодур Деркач, хозяин украинской труппы, вышвырнул его из вагона поезда за то, что Федор наелся чесноку, а Деркач запаха чеснока не выносил. Юноша был вынужден в закаспийской пустынной глуши шагать несколько часов до ближайшей станции, чтобы потом следующим поездом догнать товарищей. Об этом пешем переходе Шаляпин спустя долгие годы вспоминал с тоской и отвращением.

Тот же Деркач, когда Шаляпин наконец решился покинуть украинскую труппу, не пожелал вернуть ему паспорт, и Федор оказался в Баку на какое-то время беспаспортным, то есть в любой момент мог быть признан бродягой.

Известен случай, когда положение казалось ему безвыходным и он подумывал о самоубийстве.

Таких примеров можно сыскать немало за короткую пору юношеских скитаний. К этому нельзя не прибавить, что почти всегда он жил впроголодь, что был похож на оборванца, что не имел подчас не только своего угла, но и пристанища, что юность свою он провел без семьи.

Да и была ли у него в детстве семья? О матери он вспоминал с нежностью, но что она могла дать ему как воспитательница? Любовь к песне? Федор рос скорее на улице, чем дома. Она умерла, когда ему исполнилось девятнадцать лет, а расстался он с нею, собственно, почти за три года до того. Он воспринял ее смерть как большую потерю и испытывал чувство горячей жалости к этой не знавшей радостей женщине. Об отце воспоминания, напротив, были смутные, мрачные. К маленькому брату Васе, который родился в 1886 году, он привязаться не успел. Он был совсем один на свете.

Сказать, что он не встречал в детстве и юности хороших людей, которые помогали ему, нельзя. Разве не сыграл роли в его жизни регент Щербинин, приобщивший его к музыке? Разве Шаляпину не приятно было встретиться много лет спустя в Казани со своим школьным учителем Н. В. Башмаковым? А разве не помог ему на жизненном пути С. Я. Семенов-Самарский? Или певец М. А. Завадский? И некоторые товарищи, с которыми он служил в хоре?

Он знавал нужду и побои, он рос в бескультурной среде. Бывали в его ранней юности и пьянки, и безобразное отношение к женщинам. Но были и трогательные заботы о нем совершенно чужих людей, и неожиданные впечатления в кочевьях, а главное, возникла известная закалка. Как бы круто жизнь ни поворачивалась, она не казалась ему слишком уж страшной.

И теперь, когда наступало новое испытание, многое зависело от того, как сложатся первые же дни в Тифлисе, куда он прибыл, как водится, без гроша за душой…

Он приехал в Тифлис с тремя другими хористами развалившейся оперной антрепризы Ключарева — Нейбергом, Кривошеиным и Сесиным.

«Все четверо мы поселились на одной квартире. Сесин отличался изумительной способностью: куда бы он ни приезжал, он немедленно находил себе невесту, ежедневно посещал ее, пил, ел, а иногда, пользуясь правами жениха, занимал у родителей ее немножко денег. В Тифлисе он тоже немедленно нашел невесту, и это было очень полезно для нас: он почти ежедневно приносил нам от нее котлеты, фрукты, хлеб, снабжал нас пятаками и гривенниками. Но, к несчастью, в Тифлисе ему не повезло. Операция с невестой быстро расстроилась, и Сесин исчез из города. Трудно стало нам без жениха».

Вскоре Шаляпин остался один. Работы найти не мог, сильно голодал, доводилось ничего не есть по три дня. Именно в эту пору он и подумывал о самоубийстве.

Но тут, как всегда, его выручил случай — встреча с хорошими людьми. Было, очевидно, что-то располагающее к себе в этом юноше, что всегда находились незнакомые люди, с готовностью идущие ему навстречу. Это что-то не могло ограничиваться одним лишь прекрасным голосом, поражавшим всех и каждого. Несомненно, было в молодом Шаляпине огромное человеческое обаяние, которое притягивало к нему сердца.

Так случайная встреча с незнакомым актером — и ему предоставилась возможность петь два раза в неделю в одном из летних садов. Оплата была грошовая, но все же оплата. В этом же саду Федор встретился с некоторыми артистами и хористами. Они подготовили в его пользу спектакль — оперу Лысенко «Наталка-Полтавка», где он исполнил роль Петра: недавнее пребывание в украинской труппе Деркача сослужило ему в трудную минуту добрую службу.

Эти же новые знакомые, заинтересовавшись судьбой молодого певца, помогли ему устроиться на службу в управление Закавказской железной дороги. Он вновь на время стал писцом. Маленькое жалованье спасало от голодной смерти и возбуждало не покидавшую его надежду, что в будущем все «образуется».

К этому времени относится сложный эпизод его жизни — связь с хористкой Марией Шульц. Она была женщиной красивой и симпатичной, но — горькой пьяницей. Сначала, когда у него еще не было работы, она фактически содержала его, распродавая последние вещи, а когда он стал приносить жалованье, они жили на его заработки. Но почти все деньги у нее уходили на водку, к которой, как видно, она стала приучать его, и они бедствовали, ютясь в убогом подвале. Пила она жестоко, каждый день. Случайная связь без глубокой привязанности с обеих сторон должна была когда-нибудь оборваться.

Так он перебивался в Тифлисе первое время, не оставляя мечты учиться пению и посвятить себя сцене, хотя в тех условиях реальных надежд на это не было.

Тут о нем вспомнил добрейший Семенов-Самарский, служивший в то время в казанской антрепризе Перовского. Он написал Федору, что можно будет устроиться в Казань на вторые роли, рублей на сто в месяц. Федор безумно обрадовался: в оперу, да еще в Казань, не в хор, а на сольные партии! Он сразу ответил согласием, попросил о высылке аванса, так как ехать ему было решительно не на что, и начал готовиться к отъезду.

К этому времени совместная жизнь с Марией Шульц стала совершенно невыносимой. Вечно пьяная, она уже обращалась в уличную женщину. Они расстались, и Мария уехала. Шаляпин больше ничего не слышал о ней. Он все-таки сохранил о ней сердечное воспоминание, хотя признавался, что даже врагу не пожелал бы такой «семейной» жизни.

Когда от Перовского прибыл перевод на двадцать пять рублен, Федор поспешил отказаться от службы на железной дороге. Но на этот раз судьба стала ему поперек: в родную Казань он не поехал.

В те самые дни, когда он готовился к отъезду, он прослышал о знаменитом тифлисском учителе пения Усатове, который, по словам людей, хорошо знавших его, чудодей и, конечно, сумеет сделать из Федора настоящего оперного артиста.

Хотя все корабли были уже сожжены и в Тифлисе задерживаться было незачем, Шаляпин на всякий случай решил зайти к Усатову и попросить, чтобы тот его послушал.

Невысокого роста, полный человек, с усиками, закрученными вверх, с фуляровым бантом вместо галстука, отчасти по манерам подражавший итальянским maestri, на первый взгляд несколько смешной, Усатов принял Федора довольно сдержанно. Нехотя согласился на его просьбу. Быть может, невыгодное впечатление произвел внешний облик явившегося к нему парня.

Шаляпин предстал перед ним не в очень «художественном» виде. Косоворотка, кургузый, не по долговязой фигуре пиджачок, какие-то немыслимые брюки в черно-белую мелкую клетку (Федор именовал их «пьедесталами»), на ногах основательно заношенные опорки, и при том — шляпа канотье с черной ленточкой. Дно у шляпы было оборвано и держалось на одной ниточке. При ходьбе и ветре оно вздымалось.

В ту пору Федор считал, что у него баритон и исполнил Усатову несколько вещей баритонального репертуара, в частности арию Валентина из «Фауста». Когда, завершая арию, он задержался на фермато на верхней ноте, Усатов ткнул его пальцем в бок, тем самым давая понять, что концерт окончен. Воцарилось продолжительное, как показалось Федору, молчание. Юноша все уже понял: он не понравился знаменитому педагогу. Убежденный в том, что предвидит ответ, который последует сразу же, он все-таки робко спросил:

— Что же, можно мне учиться петь?

На что тот неожиданно ответил:

— Должно!

Более того, узнав, каковы дела у юноши оборванца, что он сейчас без службы, что подрядился ехать в Казань к Перовскому, что денег у него всего двадцать пять рублей — на них только до Казани добраться, — Усатов объявил Федору, что ехать ему в Казань незачем, что от этой затеи толку не будет, что давать уроки ему Усатов станет бесплатно, что об его устройстве он позаботится. Словом, юноша понял, что теперь ему все нипочем.

Правда, надо бы вернуть казанский аванс, но Федор с легкостью об этом позабыл и денег обратно не отослал. Быть может, оправданием служило то, что и сами провинциальные антрепренеры с душевной легкостью не сдерживали даваемые артистам обещания. Ведь приглашая Шаляпина в Казань «рублей на сто», антрепренер мог бы платить ему любую половину: так повелось в бродячих труппах, где дело строилось на песке. Шаляпин уже испытал крепость антрепренерских заверений на собственном горбу.

Сам Усатов сдержал обещание. Он помог Федору материально. Сыскал ему мецената, местного аптекаря Алиханова, который согласился выплачивать юноше ежемесячную маленькую стипендию, пока тот будет учиться. Позже Усатов добыл ему еще одну стипендию. Он устраивал Шаляпину концертные выступления, где тот получал по три-пять рублей. Более того, он безвозмездно стал кормить Федора обедами, обучая его за столом приличным манерам, которых молодому певцу очень и очень недоставало.

Так началась жизнь по-новому.

Дмитрий Андреевич Усатов — ученик К. Эверарди, в прошлом известный оперный артист (тенор), снискавший широкую известность как первый исполнитель партий Ленского в «Евгении Онегине», Андрея в «Мазепе» и Вакулы в «Черевичках» на сцене Московского Большого театра. Чайковский высоко ценил Усатова как певца и артиста.

Перестав выступать на сцене, он отдался вокальной педагогике и избрал в качестве места своего жительства Тифлис. Это решение было продиктовано состоянием здоровья жены, которой врачи советовали жить на юге.

В Тифлис Усатов приехал в 1889 году и быстро прославился здесь как педагог, готовящий оперных певцов. У него образовалась большая группа учеников из тифлисских интеллигентных семей. Некоторые из них впоследствии стали профессиональными певцами.

Силами учеников Усатов устраивал в городе концерты, включавшие оперные отрывки. Эти концерты пользовались большим успехом у местной публики. Его пребывание в Тифлисе приобрело особенный резонанс в 1892 году, когда здесь создался Музыкальный кружок, чрезвычайно симпатичное начинание, объединявшее тифлисскую молодежь, тянувшуюся к искусству сцены.

Он стал преподавать в кружке пение, уделяя преимущественное внимание оперным отрывкам и даже готовя силами своих учеников отдельные акты из опер. Одновременно при Музыкальном кружке действовала и своеобразная театральная школа или студия — ее участники ставили драматические спектакли, на которые охотно ходила публика. Шаляпин тоже принимал в них участие.

Музыкальный кружок был очень популярен. На его вечерах можно было увидеть всю местную интеллигенцию — грузинскую, русскую, армянскую. Так как во главе этого начинания стояли люди зажиточные, кружок обладал значительными средствами и мог оказывать материальную помощь неимущим, в том числе и Федору.

Шаляпин называет Усатова своим единственным педагогом. Так оно и было. В дальнейшем великому артисту уже не довелось иметь учителей.

Что и как преподавал Усатов?

Он обучал не просто пению. Скорее он учил искусству оперного певца. При этом он уделял большое внимание общим педагогическим требованиям в области вокалистики. По рассказам учеников, он прежде всего выдвигал требования, без которых учащийся не мог бы стать певцом-профессионалом. Учил, как «опирать звук на грудь», как «упирать в зубы», как «давать в маску». Он объяснял, что звук должен опираться на дыхание: подобно смычку виртуоза, голос должен, благодаря правильному дыханию, уметь рождать звук свободный, такой, чтобы каждая нота была одинаково слышна, вне зависимости от того, будет ли она протяжной, или подвижной. Все это не только объяснял, но и наглядно показывал: его показ был очень выразителен.

Уча искусству владения голосом и дыханием, Усатов добивался разнообразной окраски голоса, то есть правдивого интонирования, без которого нет истинного певца.

Он все время подпевал на уроках, при каждой фразе, подчас при каждом слове менял интонации. Показывал, как меняется, в зависимости от смысла исполняемого, выражение лица, глаз, губ.

Он считал, что переживания певца должны быть явственно слышны и видны, поэтому, кроме точных интонаций, требовал еще и выразительной мимики и «игры телом».

— Разве, — спрашивал он учеников, — мы в жизни имеем одинаковое выражение лица при плаче, при смехе, при радости или горе? Так и на сцене. Мы всем своим лицом, всем своим телом должны жить в определенном настроении, а не петь как заводные куклы. Одним звуком, как бы прекрасен он ни был, певец ничего добиться не может. Он будет не артистом, а всего лишь певчим, ремесленником.

Он настойчиво советовал петь перед зеркалом и следить за своим лицом. Он требовал — изучайте свое лицо, развивайте его выразительные возможности. И не просто лицо, а в отдельности глаза, губы: все должно раскрывать мысль или эмоцию, заключенные в спетой фразе.

Одно из самых впечатляющих наставлений заключалось в том, что Усатов показывал, как в практике певца преломляется то, о чем говорится на каждом уроке. Эти показы остались надолго в памяти его учеников.

Он выбирал отрывки очень различные, приучая понимать, что возможности несения мысли и чувства в искусстве певца безграничны. Интересно, что меньше всего он учил своих студийцев на образцах итальянской музыки. Он считал, что итальянская музыка это подчас «приятная музыкальная шкатулка», что итальянское пение не оставляет долгого следа, не приносит слушателю глубоких, стойких переживаний.

Это суждение высказывалось им с пылом непримиримого полемиста — ведь он имел дело по преимуществу с учениками, влюбленными, как и вся тифлисская публика того времени, в итальянское bel canto. Длительное пребывание на тифлисской сцене итальянских и французских певцов не могло не сказаться на господствующих вкусах публики.

Зато Усатов подчеркивал, что высочайшим образом ценит музыку русскую и, конечно, является убежденным последователем русской вокально-исполнительской школы, на традициях которой он сам воспитался.

Наиболее близки ему те позиции, которые сформировались в творчестве Чайковского. Но при этом, в отличие от многих других русских певцов, он горячий сторонник творчества Мусоргского. По-видимому, он особо интересовался тем, что принесла в оперное искусство России так называемая новая петербургская музыкальная школа, иначе говоря, Балакиревский кружок.

Это сказывалось в том, что в Тифлисе Усатов выступал пропагандистом музыки Мусоргского, в частности его романсов. Но и малоизвестная в то время опера «Борис Годунов» давала ему повод говорить о принципиально новом, что Мусоргский внес в оперное искусство мира.

На этом стоит остановиться.

«Борис Годунов» в начале девяностых годов был действительно произведением малоизвестным. Поставленный в столичном Мариинском театре в отрывках (три картины) в 1873 году и полностью там же через год, «Борис Годунов» скоро сошел со сцены и более там не ставился. В 1888 году оперу Мусоргского показал Московский Большой театр (без сцен в келии Пимена и «Под Кромами»), но спектакль и на сей раз событием не стал. Лишь когда в декабре 1898 года его показали в московском театре С. И. Мамонтова в редакции Н. А. Римского-Корсакова, с участием Шаляпина в заглавной партии, постановка «Бориса Годунова» стала художественным событием. Собственно, только тогда величие произведения Мусоргского стало очевидно многим ценителям русской музыкальной культуры. Это произошло после того, как возникла редакция партитуры, осуществленная Римским-Корсаковым, создавшим ее в 1896 году.

Между тем, как свидетельствует Шаляпин, Усатов уделял на уроках много внимания «Борису Годунову» уже в 1892–1893 годах. Он говорил об удивительной способности Мусоргского средствами музыки выражать драму, о глубоком постижении им характера персонажей опять-таки средствами музыки. Он показывал, как психологически точно и тонко рисуется каждый персонаж, вплоть до проходных фигур, возникающих лишь на минуту.

Именно с той поры, по словам Шаляпина, его воображение было сильно задето личностью Мусоргского, его творчеством. Когда, немного позже, он стал выступать в Тифлисе в концертах, то включил в свой репертуар и сочинения Мусоргского.

В «Страницах из моей жизни», писавшихся в 1916 году, он не касается этой темы. В более ранних воспоминаниях, с его слов записанных журналистами, он точно так же ни разу не говорит об Усатове, как о пропагандисте Мусоргского, равно как и не рассказывает о том, что произведения автора «Бориса Годунова» появились в шаляпинском репертуаре уже в тифлисский период.

О Мусоргском и об отношении к нему Усатова Шаляпин заговорил впервые лишь в начале 1930-х годов, в «Маске и душе», написанной через сорок лет после знакомства с Усатовым. И это странно.

Почему же так поздно Шаляпин дал столь развитую и интересную характеристику Усатова? Не является ли разговор об Усатове в связи с Мусоргским домыслом или заблуждением памяти?

Полагаю, что нет. Ведь нужно иметь в виду, что в «Маске и душе» Шаляпин наиболее развернуто высказался о своих творческих позициях, о судьбе художника.

Да и иные источники, не имеющие касательства к воспоминаниям Шаляпина, тоже подтверждают, что в далеком Тифлисе, в начале девяностых годов тонкий и проницательный художник Дмитрий Андреевич Усатов заронил в душу молодого певца тяготение к творчеству создателя «Бориса Годунова», произведения, которое вскоре прославит на всю Россию, на весь мир имя Шаляпина.

Тогда возникает вопрос: могло ли у Усатова быть столь глубокое знание и понимание Мусоргского?

И тут мы вспоминаем, что Усатов учился в Петербургской консерватории у Камилло Эверарди и окончил ее в 1873 году. В том самом году, когда на подмостках Мариинского театра были впервые исполнены три картины из «Бориса Годунова». Студент консерватории Усатов мог быть в числе зрителей-слушателей где-нибудь на галерке Мариинского театра.

В следующем году, в бенефис страстной приверженки творчества Мусоргского, известной артистки Ю. Ф. Платоновой, Усатов тоже мог присутствовать на спектакле «Борис Годунов», получившем тогда противоречивую и по большей части отрицательную оценку у столичной критики. Он мог бывать и, несомненно, бывал на концертах Бесплатной Музыкальной школы, созданной в Петербурге Балакиревским кружком, и там слушал вокальные сочинения Мусоргского. Словом, в юности, в свою бытность в столице, он получил возможность близко познакомиться с творчеством Мусоргского, а может быть, и лично с самим композитором.

Когда, уже в восьмидесятые годы, он служил в Московском Большом театре, где произведения Мусоргского до поры до времени не шли, он мог слышать частые напоминания об авторе «Бориса Годунова». Трудно представить себе, что Усатов, популярный артист Большого театра, не общался с Семеном Николаевичем Кругликовым, критиком, пропагандистом творчества петербургской школы. Несомненно, интерес Усатова к Мусоргскому не потух в ту пору. Когда же в декабре 1888 года Большой театр осуществил постановку «Бориса Годунова», интерес этот должен был еще больше окрепнуть, несмотря на то, что московская критика встретила сочинение Мусоргского крайне недружелюбно, а Г. Ларош в «Московских ведомостях» поместил статью, в которой с необычайной резкостью обрушился на Мусоргского, обвиняя его, в частности, в музыкальном невежестве. Постановка «Бориса Годунова» тогда вызвала новые нападки на автора оперы, и следовало проверить свое отношение к творчеству композитора. Усатов не мог остаться равнодушным к шумной полемике, тем более, что на четвертом представлении «Бориса Годунова» сам выступил в этой опере в партии Самозванца…

И если спустя несколько лет он с горячностью ратовал за Мусоргского и раскрывал гениальность композитора в беседах с учениками, значит, его приверженность осталась прежней.

Спустя четыре десятилетня Шаляпин в «Маске и душе» говорил:

«К сожалению, не все ученики, слушавшие Усатова, понимали и чувствовали то, о чем Усатов говорит. Ни сами авторы, которых нам представляли в характерных образцах, ни их замечательный толкователь не могли двинуть воображение тифлисских учеников. Я думаю, что класс оставался равнодушным к показательным лекциям Усатова. Вероятно, и я, по молодости лет и недостатку образования, немного усваивал тогда из того, что с таким горячим убеждением говорил учитель. Но его учение западало мне глубоко в душу».

Он ошибался. Мне довелось встретиться с М. Г. Измировой, которая вместе с Шаляпиным училась у Усатова. Свой рассказ о той поре она начала с воспоминаний о том, как Усатов пропагандировал творчество Мусоргского и какое глубокое впечатление производили на учеников его беседы на эту тему. О появлении в Париже «Маски и души» Измирова не подозревала.

По всей вероятности, Шаляпин вспомнил об Усатове и его любви к Мусоргскому столь поздно потому, что в значительной части мемуарной книги тридцатых годов он стремился говорить о собственных художественных позициях, отсылая к своей биографии «Страницы из моей жизни», вышедшей за 15 лет до того.

Знакомство с тем, что делал Усатов, позволяет убедиться, что он действительно был передовым музыкальным деятелем, глядевшим далеко вперед. Прошло всего три-четыре года после уроков Усатова. В Москве, в Русской частной опере Мамонтова, в 1897 году была поставлена опера Мусоргского «Хованщина» с Шаляпиным в роли Досифея. Если не считать малоизвестной, полулюбительской постановки этой оперы Петербургским Музыкально-драматическим кружком в 1886 году, то московское воплощение «Хованщины» является первым в сценической истории гениального произведения. А через год, в том же театре Мамонтова был показан «Борис Годунов» с Шаляпиным в заглавной роли. Это — первое сценическое воплощение оперы в редакции Римского-Корсакова, вновь открывшей опере Мусоргского путь на русскую сцену.

Перед нами два крупнейших события не только в биографии Шаляпина, но и в истории русского оперного творчества. Молодой Шаляпин, еще только расправляющий крылья, приходит к Мусоргскому, и это играет огромную роль в художественной судьбе великого певца. Можно с убежденностью сказать, что к союзу с Мусоргским, нерасторжимому на всю жизнь, его в известной мере подготовил Дмитрий Андреевич Усатов. Впрочем, как мы дальше увидим, не он один.

Шаляпин познакомился с Усатовым малограмотным юношей, совершенно сырым, неподготовленным к сложным эстетическим задачам, какие должны были возникать перед вдумчивым учеником.

Но Шаляпин обладал поразительным художественным чутьем и от природы идущей органической готовностью вокального аппарата к преодолению трудностей. То, чего он не мог понять, сознательно усвоить, он подхватывал интуитивно. За только что прошедшим показом он видел большее, чем простую возможность повторить сделанное учителем. Показ раскрывал перед ним безграничные дали, в которые может быть устремлено подлинное искусство певца.

Присущая ему всю жизнь реактивность восприятия была обусловлена тем, что Усатову в ученики достался гениальный самородок, юноша с редким, от природы поставленным голосом, о котором сам Усатов говорил, что это случается на тысячу раз один.

Если на самой заре своего пребывания в театре он трудился самоотверженно, бесконечно счастливый от сознания, что он — в театре, если был готов тогда делать все, что от него потребуется: и лампы чистить, и пыль стирать, — то теперь с подкупающей фанатичностью отдавался во власть Усатова.

«То, что играл и пел Усатов из Мусоргского, ударяло меня по душе со странной силой. Чувствовал я в этом что-то необыкновенно близкое мне, родное. Помимо всяких теорий Усатова, Мусоргский бил мне в нос густой настойкой из пахучих родных трав. Чувствовал я, что вот это, действительно, русское. Я это понимал».

Прошли многие годы. Шаляпин встретился с прославленным маэстро Камилло Эверарди — учителем многих знаменитых русских певцов. Когда Эверарди узнал, что Шаляпин учился у Усатова, он сказал:

— Ти моя внучка!..

За недолгие месяцы пребывания в кружке Усатова юноша преображался на глазах. Его успехи в пении стали очень быстро заметны не только учителю, но и товарищам по кружку, хотя Усатову иногда и приходилось поколачивать склонного к шалостям Федора.

«Если у меня что-либо выходило плохо, он выковыривал дирижерской палочкой из банки нюхательный табак и громко нюхал, а то закуривал папиросу в палец толщиной. Это были явные признаки его недовольства и раздражения. Слыша, что голос ученика начинает слабеть, Усатов наотмашь бил ученика в грудь и кричал:

— Опирайте, черт вас возьми! Опирайте!

Я долго не мог понять, что это значит — „опирайте“. Оказалось, надобно было опирать звук на дыхание, концентрировать его […].

Но однажды я так рассердил его, что он швырнул в меня нотами и закричал неистово:

— Вылезай, черт проклятый! Вылезай, я тебя понял!

Я вышел. Он с наслаждением отколотил меня палкой, и мы снова начали урок».

Его новым товарищам стоит посвятить несколько строк.

Это были, как выше сказано, молодые люди из среды тифлисской интеллигенции. Многие принадлежали к зажиточным семьям. Они, быть может, впервые очутились бок о бок с юношей, во многом напоминающим босяка. А в сущности, он и был таким, когда встретился с Усатовым.

Молодежь буквально ни на день не оставляла Федора, в него все были влюблены. Увлекал его голос. Но, пожалуй, не меньше покоряли его удивительное обаяние и неистощимый юмор. Он никогда не унывал, всегда был весел. Любовь к пению отражалась в комическом плане на его манере разговаривать. Он в беседе часто подавал «певческие» реплики: «Пойте, я слушаю вас!», «Ах, Альфред, Альфред, mon fils, твой ведь завтра бенефис!»…

Они приучили его к чтению. Он увлекался историей, Пушкиным, которого открыл для себя теперь. Читал, а затем завтра декламировал наизусть десятки стихотворных строк — запоминал он стихи с поражающей легкостью и быстротой. Чтение постепенно стало входить в повседневный обиход юноши, хотя «обработка» его все же требовала немало трудов.

В частности, нужно было отучать его от любви к выпивке — а этим, возможно, под влиянием Марии Шульц, он сильно грешил в ту пору. Приходилось следить за тем, что он говорит, как изъясняется, не «ляпает» ли чего. Было даже оговорено: если он скажет что-нибудь неподходящее, один из товарищей щелкнет портсигаром. Это будет сигнал предупреждения, что следует остановиться, насторожиться. Он охотно следовал советам друзей, хотя ему нелегко было расстаться с грубоватыми шутками, к чему он привык за время скитания с бродячими труппами. И частенько он слышал, как щелкает портсигар…

Среди учеников Усатова был Павел Агнивцев, в прошлом офицер Мингрельского полка, молодой человек, обладавший красивым баритоном. С ним Шаляпин особенно подружился, тем более что оба твердо решили стать оперными артистами. Было даже время, когда они вместе оказались в тифлисской оперной труппе, а дальше отправились оба в Москву искать счастья. Возможно, эта дружба продолжалась бы много лет, но она оборвалась неожиданно — Агнивцев потерял голос, оставил службу в театре, уехал в Сибирь, там сошел с ума и умер молодым.

Были в Кружке четыре брата — дети П. В. Корша, заместителя начальника Закавказских железных дорог — два студента и два гимназиста. Эти молодые люди увлекались музыкой и пением и обучались у Усатова. Их отец был почетным старшиной Музыкального кружка. Поэтому можно представить себе, насколько тесными были связи семьи Корш с Кружком и его участниками.

Семья Корш сыграла чудесную роль в жизни Федора поры его пребывания в Тифлисе. Эти ребята отогрели его, ввели в свой гостеприимный дом, совершали вместе с ним загородные прогулки, неотступно втягивали юношу в свою среду. Отец Корш вновь устроил Федору столь необходимую ему службу на железной дороге.

Для одинокого парня, никогда не знавшего теплого, светлого дома, дружной, доброй семьи, встреча с Коршами стала важным событием юности: здесь он чувствовал себя как у родных людей. С одним из сыновей Корша — Петром Федор особенно подружился и после отъезда из Тифлиса некоторое время переписывался.

Назову еще два имени участников тифлисского Музыкального кружка — Марию Измирову и Ольгу Михееву.

Мария Измирова (впоследствии жена одного из молодых Коршей) — певица-любительница. Вместе с Коршами, как сестра, она опекала Федора и сохранила некоторые воспоминания и материалы, касающиеся той поры.

Ольга Петровна Михеева — певица и пианистка, была аккомпаниаторшей Музыкального кружка. Это о ней, не называя ее фамилии, именуя ее лишь Ольгой, пишет Шаляпин в «Страницах из моей жизни», где излагает историю своего юношеского увлечения.

Он рассказывает о том, что они нравились друг другу, но мать Ольги желала выдать дочь за какого-нибудь богатого армянина. Рассказывает, как взаимная влюбленность перешла в связь и как эта связь оборвалась все из-за той же матери, что он готов был жениться на Ольге, но та не решилась пойти наперекор родным.

Называя героиню своего романа лишь по имени и не называя ее фамилии, Шаляпин, очевидно, полагал, что, рассказывая об этом, не совершает никакой неловкости. А может быть, думал он, что Ольги уже нет в живых, — ведь «Страницы из моей жизни» публиковались через четверть века после описываемых событий. Навряд ли ему могло прийти в голову, что на самом деле Ольга Михеева прочитала эти мемуары и была уязвлена рассказом об их взаимоотношениях, равно как и о невеселой, в сущности, истории их любви и разрыва. Михеева умерла в 1943 году, через пятьдесят лет после ее романа с юным певцом.

Вернемся к Шаляпину и Усатову.

Первое время было не совсем ясно, какой голос у Федора. Поэтому репертуар, который он готовил под руководством своего учителя, был смешанным: баритональные партии чередовались с басовыми. Это случается часто в пору складывания вокальной индивидуальности артиста. Все же постепенно Усатов пришел к пониманию, что перед ним баритональный бас. Соответственно этому он и стал направлять своего ученика.

Занятия шли успешно. Через несколько месяцев Федор уже публично выступал в концертах, организуемых Музыкальным кружком. Его имя стало известно в городе. Концертный репертуар его отличался разнообразием и трудностью. Здесь можно было услышать отрывки из «Роберта Дьявола» Мейербера (Бертрам), партию Дон Базилио из «Севильского цирюльника» Россини, Мефистофеля из «Фауста». Наибольший успех в концертах ему принесла партия Мельника из «Русалки» Даргомыжского. Его Мельник уже тогда был высоко оценен тифлисской критикой, в частности взыскательным рецензентом газеты «Кавказ» В. Д. Коргановым.

Удача с партией Мельника, одержанная в самом начале творческого пути Шаляпина, говорит о многом. Когда знакомишься с оценками тифлисской прессы, замечаешь, что критики не могут скрыть своего восхищения исполнением певца, которому только что исполнилось двадцать лет.

Он пел сцену третьего акта — перед зрителями представал безумный Мельник. Публику подкупал не только голос молодого артиста, не только то, как была пропета сцена. Поражал облик Мельника, высокий драматизм исполнения. Корганов писал тогда, что подобного озлобленного сумасшедшего Мельника трудно сыскать и на лучших оперных сценах.

Нельзя предполагать, что отзыв этот преувеличен, что он продиктован лишь симпатией к начинающему даровитому певцу. Корганов очень скоро стал отмечать и недостатки в исполнении отдельных вещей. Нет, скорее всего в этой партии, наиболее понятной и ясно зримой юному Шаляпину, могла, пока еще интуитивно, с большой очевидностью раскрыться его индивидуальность.

Мельника, русского Мельника Шаляпин видел воочию. Его воображения было достаточно, чтобы обрисовать характер и специфические черты этой фигуры, близкой по духу многим реальным образам российской действительности, какие представали перед Шаляпиным ежечасно.

Но здесь следует к тому же припомнить, что партию эту готовил с ним Усатов. Он в семидесятые годы многократно видел на сцене Мариинского театра Осипа Афанасьевича Петрова — великого певца и артиста, создателя большой галереи образов оперных героев, созданных русской композиторской школой. Мог ли Усатов пройти мимо его Мельника, трактовка которого Петровым заложила традиции воплощения этого образа? Несомненно, Усатов многое из памятного ему в исполнении Петрова вкладывал в душу молодому Шаляпину. Ведь традиция в актерском исполнительстве остается живой, даже если переходит из поколения в поколение при чужом посредничестве.

Первые поиски образа Мельника Шаляпин начал еще в Тифлисе, а позже, как увидим, многое дал ему его друг и советник — актер Александрийского театра — Мамонт Дальский.

А вот исполняя партию Дон Базилио, Шаляпин в ту пору подчеркивал с провинциальным преувеличением дьявольское начало этого персонажа, рисуя в гротескном виде великого мастера клеветы. Здесь он явно подражал игре провинциальных оперных певцов, которые большей частью в чрезмерности красок видели подлинную силу артиста.

То же можно сказать о партии Мефистофеля, которая в тифлисский период была у Шаляпина полна огрубляющих преувеличений, подчеркнутого демонизма, при соответственном гриме, где фольга на ресницах, создающая дешевый эффект дьявольского пламени из глаз, играла не последнюю роль.

Здесь приводятся три партии, которые впоследствии всю жизнь будут в репертуаре Шаляпина. Начав с этих ролей, он не расстанется с ними до конца своих дней. И они станут изменяться, изменяться так, что поздний Мефистофель вовсе не будет похож на раннего. То же относится и к Дон Базилио.

Занимаясь с Федором, Усатов стремился дать ему хотя бы первичные представления о театральной мизансцене, об актерской игре в оперном спектакле. Тот багаж, которым располагал молодой певец после кочевий со странствующими труппами, был слишком ограничен и попросту беден. Из таких скитаний Шаляпин мог скорее вынести лишь осведомленность о штампованных «выступках» и жестах, которые считались обязательными в оперном театре провинции того времени.

В восприятии первичного актерского мастерства Федор оказался учеником чутким и понятливым. Он быстро усваивал советы и указания учителя и заметно развивался в актерском отношении.

Одно ему мешало первое время: главной трудностью было движение по сцене. Длинноногий юноша, тощий, нескладный, он в два-три шага перебегал небольшую сценическую площадку Кружка и не мог рассчитать своих движений для нужных мизансцен. В таких случаях вспыльчивый Усатов стучал дирижерской палочкой по пюпитру, начинал нервно нюхать табак и кричал:

— Не маши циркулями, подберись!

Конечно, актерский опыт Шаляпина за время учения у Усатова не сильно обогатился. Все-таки перед ним был учитель пения, очень озабоченный проблемой воспитания оперных артистов, но в главном — вокальный педагог. Ему удалось сделать важнейшее — заставить молодого певца задуматься над тем, что пение должно быть образным, способным выражать мысль и эмоцию певца или воплощаемого им героя.

Это были первые ступени познания сущности оперно-исполнительского искусства. Но важно и ценно то, что такие задатки были внушены Шаляпину в пору, когда семена падают на благодатную почву, именуемую целиной. Шаляпин не был еще испорчен рутиной, всезнайством, столь характерным для многих провинциальных знаменитостей, у которых молодой певец мог оказаться на положении ученика. Этого, к счастью, не произошло.

Несколько выступлений Музыкального кружка с отрывками из оперных произведений помогли Шаляпину приобрести некоторую известность у тифлисской публики и удостоиться благожелательных отзывов местных рецензентов по поводу заложенных в этом молодом певце возможностей.

Что было делать дальше?

Усатов предполагал, что Федор, проучившись у него год, отправится в Петербург или Москву, чтобы поступить в консерваторию. Соответственно этому замыслу Шаляпин стал потихоньку готовиться к далекому путешествию. Но случай, как всегда, изменил намеченный ход событий.

В Тифлисе набиралась новая оперная труппа для казенного театра. Антрепренеры В. Н. Любимов (не Деркач, о котором рассказывалось раньше) и В. Л. Форкатти, а также дирижер И. А. Труффи приглашали солистов из разных городов России, одновременно интересуясь и силами, имеющимися в Тифлисе. Прослушав учеников Усатова, организаторы нового оперного дела остановились на двух — П. Агнивцеве и Шаляпине. Последнему было предложено жалованье — 150 рублей в месяц. О таком богатстве Федор и мечтать не смел.

Он остался в Тифлисе, тем более, что режиссером в театр был приглашен Усатов.

Когда Шаляпин был принят в труппу тифлисского театра, он вступил на подмостки, которые до него были отданы видным представителям оперно-исполнительского искусства. Для того чтобы получить поддержку местной публики, он должен был обладать по меньшей мере заметным дарованием.

Его знали уже по выступлениям в вечерах Музыкального кружка, по участию в разных сборных концертах. Его слышали в отрывках из оперных спектаклей. Тогда он произвел хорошее впечатление. В частности, бенефисный вечер, устроенный в его пользу Усатовым, где Шаляпин спел партии Мефистофеля (1-й акт) и Мельника (третья картина), прошел с очевидным успехом. Это произошло в начале сентября 1893 года, а через три недели он уже дебютировал на профессиональной сцене Тифлиса.

Когда он был учеником Усатова, о нем отзывались сочувственно, предрекая ему хорошее будущее. Теперь он предстал как артист. Скидок уже не полагалось.

Что же произошло с ним с того момента, как он оказался в труппе Форкатти?

Он пришел туда без репертуара. Ему предстояло создавать его в кратчайшие сроки. И он стал готовить новые партии с такой быстротой, о какой нынешние певцы не имеют представления.

Первое выступление Шаляпина в труппе тифлисского театра состоялось 28 сентября 1893 года. Он спел Рамфиса в «Аиде». На следующий день исполнил партию Мефистофеля в «Фаусте». (В скобках нужно напомнить, что год назад в труппе Ключарева он пел в «Фаусте» баритональную партию Валентина.)

Далее, одна за другой, последовали новые роли. 1 октября — Гудал в «Демоне» Рубинштейна, 12 октября — Тонио в «Паяцах» Леонкавалло, 16 октября — Монтероне в «Риголетто» Верди, 22 октября — Гремин («Евгений Онегин»), 17 ноября — Сен-Бри («Гугеноты» Мейербера), 23 ноября — Лотарио («Миньон» Тома), 18 декабря — Цунига («Кармен» Бизе), 6 февраля — Мельник («Русалка», на сей раз всю партию полностью), 11 февраля — Томский («Пиковая дама»), 18 февраля — Дон Базилио («Севильский цирюльник»), Двенадцать ролей за короткий срок! И список этот не исчерпывающий: помимо названных ролей он выступал в некоторых спектаклях в малозначительных партиях, но все же и их следовало разучить и прорепетировать.

О том приеме, который был ему оказан тифлисской публикой, можно судить по корреспонденции, опубликованной в ноябре 1893 года в «Московской Театральной газете»: «Перед удивленными глазами наших меломанов, помнивших Шаляпина-хориста и Шаляпина-ученика, явился Шаляпин-артист в полном значении этого слова. Г. Шаляпин имеет большой успех, и если он не остановится на пути своего артистического развития, увлекшись легко доставшимися лаврами, то в недалеком будущем он будет занимать одно из первых мест в ряду выдающихся артистов».

Две исполненные им партии вызвали особенно горячий отклик публики и рецензентов. Это — Тонио и Мельник. О Мельнике уже говорилось. Что касается Тонио, то огромный темперамент артиста и подлинный драматизм исполнения этой роли отмечались всеми. Если в Мельнике покоряла органичность существования в сложном, меняющемся образе, если здесь ощущалась подлинность, натуральность героя, то в «Паяцах» увидели приподнятость и открытость чувств, при известной надрывности в трактовке партии, мелодраматичности. Эти недостатки искупались тем, что партия Тонио пришлась молодому артисту, еще не порывавшему с некоторыми баритональными партиями, очень по голосу.

Тифлисские рецензенты и теперь доброжелательно оценивали выступления начинающего певца. Вместе с тем, признавая искренность и взволнованность исполнения, отличные вокальные данные, критики с беспокойством писали, что нельзя так поспешно вводить его чуть ли не в каждый новый спектакль, нельзя столь нерасчетливо расходовать силы еще не оперившегося певца, говорили о замечающейся небрежности в отделке партий, как результате ввода «на ходу».

В. Корганов, который внимательно следил за Шаляпиным, угадывая его возможности, писал, что этому певцу, как, впрочем, и любому молодому артисту, нужно еще многому учиться. А Шаляпин, по-видимому, полагает, что учения у Усатова — достаточно и что можно уже считать себя законченным артистом. По мнению В. Корганова, Шаляпину нужно или продолжать учиться, или идти на столичную сцену, где он сможет получить широкую артистическую подготовку.

Основные недостатки, которые критика подмечала у Шаляпина в тифлисский период, сводились к тому, что у него еще не было умения тонко и органично переходить от одной краски к другой, что он злоупотреблял открытым звуком наряду с мягким, закрытым. Что у него замечалась дурная тенденция «демонизировать» образы, в частности, не раз писалось о том, что сардонический смех Мефистофеля в исполнении Шаляпина производит неприятное впечатление. Словом, восхищаясь его певческими данными, довольно откровенно высказывались о том, чего ему еще не хватает.

Что касается публики, то она, покоренная его голосом, отдала ему свои симпатии. Всего один сезон служил он в Тифлисе, а уже имел немало горячих поклонников. Бенефис, который был ему предоставлен в тифлисском театре 4 февраля 1894 года, доказал это воочию.

«В один из последних дней сезона мне дали бенефис за то, что я „оказал делу больше услуг, чем ожидали от меня“, как выразился управляющий труппой. Я поставил сразу две оперы: „Паяцы“ и „Фауста“ целиком. Я был вынослив, как верблюд, и мог петь круглые сутки. За эту страсть к пению меня даже с квартиры выгоняли […]. Спектакль имел большой успех. Собралось множество публики, мне подарили золотые часы, серебряный кубок да сбора я получил рублей 300. А Усатов вытравил со старой, когда-то поднесенной ему ленты слово „Усатову“, написал „Шаляпину“ и поднес мне лавровый венок. Я очень гордился этим!»

Короткий сезон подошел к концу. Шаляпину предложили остаться на великопостные спектакли. Так он прослужил здесь до весны.

Что было делать дальше?

В. Корганов утверждал, что Шаляпину и Агнивцеву нужно учиться дальше. Усатов тоже полагал, что после занятий с ним следует ехать в Петербург или Москву — в консерваторию.

Но сцена уже отравила Федора. В Тифлисе он по-настоящему обрел отзывчивую аудиторию. Он стал верить в себя, в свое артистическое будущее. Ему казалось, что в столичных театрах он сумеет выучиться всему, чего ему не хватает, и достичь достойного положения. Словом, он решил пробиваться в столицы! В театр! В настоящий большой театр!

Весной 1894 года, собрав немного денег, имея в руках бесплатный железнодорожный билет на имя одного из сыновей Корша, Шаляпин отправился искать счастья в Первопрестольную столицу…

Глава IV

ПЕРВОЕ ИСПЫТАНИЕ

Успешный сезон в Тифлисской опере меня весьма окрылил. Обо мне заговорили, как о певце, подающем надежды. Теперь мечта о поездке в столицу приобретала определенный практический смысл. Я имел некоторое основание надеяться, что смогу там устроиться.

Ф. Шаляпин

Федору шел двадцать второй год, когда он направился в Москву. Был он в то время, по впечатлениям М. М. Ипполитова-Иванова, видевшего и слышавшего его впервые в концерте тифлисского Музыкального кружка, худым, бледным юношей. Бросался в глаза его заморенный вид, из-за чего он казался еще более длинным, чем был на деле. Но голос, по словам Ипполитова-Иванова, небольшой и симпатичный, сразу поражал слушателей музыкальностью и искренностью исполнения.

Он уже был в какой-то мере закален жизнью и не боялся трудностей. Кстати говоря, кроме трудностей, он до сей поры почти ничего не встречал. А вместе с ними приходили на помощь какие-то спасительные силы. И все улаживалось. Он и полагал, что дальше тоже все как-нибудь уладится.

Кое-какие деньги у него были. Он немного подкопил, а кроме того бенефис в театре принес ему изрядную сумму, которая, как казалось Федору, даст возможность оглядеться и выбрать лучшее из того, что представится. Он не сомневался, что предстоит выбор. Иного он и не представлял себе.

Покидая Тифлис, он запасся письмами к руководителям Московского Большого театра, которыми снабдили его Форкатти и Труффи. В силу этих писем Федор очень верил. Написал ему рекомендательные письма и Усатов, еще недавно бывший солистом московской императорской оперы. Как же было не верить в то, что все устроится наилучшим образом?

Ехал он в Москву с другом своим Павлом Агнивцевым, который после сезона в тифлисской опере тоже решил попытать счастья.

На почтовой станции в Тифлисе, откуда они должны были держать путь до Владикавказа по Военно-Грузинской дороге, их провожали друзья. Дмитрий Андреевич Усатов с женой Марией Петровной пришел проститься со своими любимыми учениками. Были на станции и друзья по кружку: братья Корш, Мария Измирова. Пришла и Ольга Михеева с матерью, державшаяся несколько в стороне… Всем было грустно, но, кажется, все были убеждены, что Федору следует теперь же пробиваться на казенную сцену.

Пораженный и встревоженный красотою Военно-Грузинской дороги, Шаляпин с волнением вглядывался в горные пейзажи, которые напоминали ему места, где развивается действие «Демона». Он жил рядом в Тифлисе, а никогда в этот мир чудес не заглядывал.

Добрались до Владикавказа. Решили здесь передохнуть, а заодно дать концерт. Договорились о найме помещения. С юношеской предприимчивостью и смелостью отпечатали и расклеили по городу афиши. Все было подготовлено для триумфа. Но суровая действительность опрокинула их мечты: жители Владикавказа почему-то не купили на их концерт ни одного билета. По независящим от устроителей обстоятельствам триумф пришлось отложить до другого, более благоприятного случая.

Из Владикавказа, снова лошадьми, двинулись дальше — в Ставрополь. Здесь проживал старший брат Павла Агнивцева. В Ставрополе сам бог велел повторить попытку дать концерт двух молодых талантов. С трудом сыскали аккомпаниаторшу, жену околодочного надзирателя. С еще большим трудом разучила она нехитрый аккомпанемент. Опять сняли помещение и выпустили афиши. Быть может, потому, что среди выступавших значился Агнивцев, а брата его все в Ставрополе знали, — публика пришла послушать заезжих певцов. Концерт прошел с успехом, и кое-что осталось в пользу артистов.

Повеселев, двинулись поездом дальше. Все было в этом путешествии хорошо и славно, кроме одного эпизода. В вагоне соседи предложили Федору сыграть в карты «по маленькой». Сыграли, и «по маленькой» Федор быстро проиграл 250 рублей, почти все, что у него было запасено.

Он счел за благо скрыть эту неудачу от своего спутника. Но в Москву приехал с изрядно испорченным настроением. Она показалась ему менее гостеприимной, чем должна была предстать перед человеком, который привез отличные рекомендательные письма.

Вторая столица России встретила их весенней суетней, поразила размахом, заставила растеряться. Остановились они в каких-то излюбленных провинциальными артистами меблированных комнатах. В ресторане «Ливорно» на Тверской у них сразу возникло такое чувство, что они и не покидали театральных кулис: их окружали актеры, которых за версту отличишь от простых смертных.

Федор как зачарованный ходил вокруг да около Большого театра, восторженно разглядывал торжественную колоннаду, квадригу коней на фронтоне прекрасного здания.

«Вот это театр! — думал он. — В таком театре служить — какое бы это было счастье!..»

Он понес тифлисские письма к московским театральным начальникам. К управляющему московской конторой императорских театров П. М. Пчельникову, к главному дирижеру Большого театра И. К. Альтани, к хормейстеру и второму дирижеру У. И. Авранеку. Все встречали его любезно, во всяком случае внешне, но крайне сдержанно. Ведь речь должна была идти о дебюте — иным путем в казенные театры артистов не брали. И Федору не отказывали, но откладывали разговор до лучших времен или же, когда заходила речь об этих лучших временах, отмалчивались.

Он понял, что его тифлисские успехи не только не произвели на Московский Большой театр сокрушающего впечатления, но что о них просто не слышали. О фамилии Шаляпин здесь понятия не имеют. По молодости лет и по неопытности ему не приходило в голову, что таких начинающих певцов Большой театр осаждает немало, и все — с чьими-нибудь отличнейшими рекомендательными письмами.

Москва уже показалась Шаляпину менее приветливой и гостеприимной. Что оставалось делать? Ведь сидеть здесь без толку нечего и не на что. И он решил пойти на актерскую биржу Е. Н. Рассохиной, которая незадолго до этого открыла в Москве «Первое театральное агентство для России и заграницы», наподобие существовавших уже в Европе посреднических агентств. Задача конторы Рассохиной заключалась в том, чтобы брать на учет актеров, ищущих ангажементов, и сводить их с провинциальными антрепренерами и создателями сценических «товариществ».

Вот в эту контору, располагавшуюся на углу Тверской улицы и Георгиевского переулка, в доме Сушкина, и направился Федор Шаляпин.

Он принес Рассохиной то, что, по его мнению, служило ему аттестатом: фотографии, где он был снят в жизни и в ролях, тифлисские афиши и вырезки из газетных статей, где о нем писали. Теперь оставалось сидеть в «Ливорно» в актерской компании и ожидать результатов.

После приема, оказанного ему московской казенной дирекцией, он ожидал этих результатов без особенного оптимизма. И действительно, пришлось запастись терпением.

Месяц ожидал он «движения воды». И вот Рассохина вызвала его к себе и познакомила с бородатым, южного типа человеком в нарядной московской поддевке, белой шелковой косоворотке и лаковых бутылками сапогах.

— Познакомьтесь, — сказала она, — Михаил Валентинович Лентовский.

Молодой оперный певец из далекой провинции не мог не слышать о знаменитом «маге и волшебнике» семидесятых и восьмидесятых годов Лентовском. То была личность, характерная для своей эпохи и поистине незаурядная.

О нем нужно сказать несколько слов, так как и позже Шаляпин встретится с ним, правда, при иных обстоятельствах, в Москве, в Частной русской опере С. И. Мамонтова.

Он по-настоящему нашел себя в то время, когда на провинциальную сцену пришла оперетта, то есть в начале семидесятых годов. Парис в «Прекрасной Елене», Пикилло в «Периколе» (или как тогда именовали эту оперетту — «Птички певчие») — это коронные партии молодого Лентовского.

Известным опереточным артистом он и вступает в труппу Московского Малого театра в годы, когда на подмостках «Дома Щепкина» воцаряется Оффенбах. Однако оперетта в Малом театре процветает недолго. Так как в основном репертуаре этой классической сцены Лентовскому делать нечего, он без сожаления покидает подмостки, о которых когда-то так мечтал, и ищет себе приложения в другом месте. Этим местом оказывается опереточный театр, организуемый в Москве так называемым Артистическим кружком. В 1873 году здесь идут спектакли под руководством и при актерском участии Лентовского. Но профессия артиста ненадолго привлекает к себе этого неуемного человека.

Через три года в московском увеселительном саду «Эрмитаж» (так называемый «Старый Эрмитаж», в отличие от «Нового», позже созданного в Каретном ряду, где он существует и сейчас), на средства московского купечества Лентовский с невиданным размахом создает популярнейший очаг массового отдыха и развлечения для широкой, по преимуществу купеческой публики. Такого — в Москве еще не бывало.

Отсюда пошла шумная слава М. В. Лентовского.

В закрытом театре — оперетта с талантливыми артистами. Огромный хор, для усиления которого выписаны итальянцы. Впечатляющий по количеству и составу балет.

На постановку Лентовский денег не жалел. Откуда он их брал? Деньги без счета ссужало московское купечество, которое ни в чем не могло ему отказать. Он тратил эти деньги тоже без счета. Декорации и костюмы выписывал прямо из Парижа и Вены, копируя во всех подробностях тамошние постановки.

Это в закрытом театре. А в открытом — красочные дивертисменты, точно угадывавшие вкусы и потребности публики «Эрмитажа».

Повторяю, он получал деньги без счета и легко тратил их. Все это должно было завершиться материальным крахом. Так и случилось. В 1885 году произошло первое банкротство Лентовского. Тогда его выручили московские купцы: они выложили огромные деньги, чтобы заплатить по его векселям.

Лентовский мог снова продолжать свою деятельность. Но колоссальные расходы, которые он нес, швыряя без счета деньги на шумную роскошь постановок, привели его вторично к катастрофе. Лентовский был объявлен несостоятельным должником. Отныне он не мог больше создавать собственных сценических предприятий. И он пошел служить к другим хозяевам… Истратив миллионы, он остался бедняком.

Его режиссерское дарование точнее всего раскрылось в том, как он компоновал большой обстановочный спектакль музыкального плана. Он был изобретательным мастером мизансцены. Умел работать с массой, планировка сложных ансамблей в его спектаклях производила сильное впечатление.

Не случайно поэтому в дальнейшем, выбитый из седла банкротством и крахом всех своих начинаний, Лентовский был приглашен в новаторский московский театр — Частную русскую оперу С. И. Мамонтова.

Он потерпел крах в 1894 году. И тут же, по поручению одного трактирщика, начал набирать оперную труппу на лето для петербургского загородного сада «Аркадия» в Новой деревне.

Когда по приглашению Рассохиной Шаляпин явился на свидание с Лентовским, он не думал, что этот известный всей театральной России человек в поддевке приглашает артистов не в свое дело, а в чужое. Впрочем, идти работать к Лентовскому, да еще в Петербург — это прельстило бы любого молодого артиста из провинции.

Лентовский послушал Федора, остался им, видимо, доволен, объявил ему, что намерен дать ему для начала партию Миракля в опере Оффенбаха «Сказки Гофмана». Затем предложил ему подписать контракт на два месяца по 300 рублей в месяц, вручил аванс в 100 рублей и потребовал, чтобы тот немедля отправился в столицу, где уже пора открывать летний сезон.

Шаляпин подписал этот контракт не читая. Тут же Рассохина предложила ему другой — на зимний сезон в Казань, в оперную труппу солидного провинциального антрепренера и известного певца Н. В. Унковского. Шаляпин подписал и этот контракт, не убоявшись того, что, в случае, если он договор нарушит и в Казань не приедет, то обязан будет внести неустойку в большой сумме. Для этого он выдал вексель.

В общем, прежние планы были развеяны жизнью. Он ехал в Москву, чтобы пробиться на императорскую сцену. Вместо этого на целый год связал свою судьбу с частными антрепризами. Наверное, к Унковскому он решил ехать потому, что все-таки Казань — родной город. Каким он уехал оттуда, каким вернется!..

Позже, внимательно вчитавшись в договор, Федор мог заметить, что служить он будет не у Лентовского, а у какого-то Христофора Иосифовича Петросьяна, который на лето арендует театр при загородном саде в Петербурге.

Из договора явствовало, что артисту станут платить жалованье в установленные сроки. Вот этот последний пункт оказался мифом. Антреприза Петросьяна в Петербурге прогорела, публика не пошла в «Аркадию», и платить артистам было нечем. Кажется, кроме аванса Шаляпин в «Аркадии» за два месяца получил самую малость.

В этом летнем и, как скоро выяснилось, халтурном начинании главным режиссером и душой дела был Лентовский.

Жизнь его ничему не научила. Он по-прежнему был обуреваем грандиозными планами сверхаттракционных зрелищ, которыми можно поразить публику столицы.

Меньше всего его заботил оперный сезон. Все внимание, всю кипучую энергию он устремил на подготовку грандиозной феерии «Волшебные пилюли» (в Москве она в ту пору и позже шла с огромным успехом как спектакль для взрослых и детей). Для этой постановки, поглотившей его целиком, были приглашены цирковые артисты разных жанров, в том числе акробаты, которые должны были показывать чудесные номера: с сверхъестественным искусством лазать по деревьям, проваливаться под землю, исчезать и так же внезапно появляться вновь и, таким образом, поражать зрителей. Лентовскому казалось, что «Волшебные пилюли» станут гвоздем сезона и окупят расходы по оперным спектаклям, если публика на них не очень пойдет.

На «Волшебные пилюли» ушли большие деньги, на сей раз из кармана доверчивого трактирщика, с которым у Лентовского каждодневно происходили скандалы на глазах труппы. Но и на феерию столичные зрители не пошли. Имя Лентовского не привлекало петербуржцев: Петербург — не Москва!

Кое-как дотянули короткий летний сезон. Разочарование было полное. Столица вовсе не так встретила Федора, как ему мечталось. Что было делать? Ехать в Казань? Опять на что-то не очень твердое? К тому же денег на поездку не было.

И тут он встретился с Иосифом Антоновичем Труффи, дирижером, стоявшим во главе тифлисской оперы в минувшем сезоне. Труффи пытался обосноваться в Петербурге. Было затеяно новое дело: товарищество оперных артистов. Подыскали и свободное помещение — популярный в Петербурге Панаевский театр на Адмиралтейской набережной (он сгорел в 1917 году). Помещение это сдавалось в аренду под различные сценические начинания, в том числе и гастрольным труппам, петербургская публика охотно посещала их спектакли.

Дело это, как всякое «товарищество», где судьба участников зависит от коммерческого успеха сезона, где почва под ногами зыбкая, не предвещало ничего особенного. Но уезжать из Петербурга не хотелось. После впервые увиденной красоты русской столицы перспектива вновь оказаться в провинции, и быть может навсегда, пугала молодого артиста. Надо остаться в Петербурге!

Приглашенный сердечно расположенным к нему Труффи, Шаляпин вступил в товарищество Панаевского театра. Здесь репертуар по преимуществу состоял из опорных произведений, широко известных публике, мелодичных и несложных, с занятной сценической интригой. У оперного товарищества оказалась своя публика, и дела пошли неплохо. Шаляпин с успехом выступил здесь в партии Бертрама в «Роберте-Дьяволе» Мейербера, одном из популярных оперных произведений у публики того времени. Вообще, пышного, с острыми сюжетами, с эффектными сценическими массовками Мейербера любили, он всегда привлекал зрителей.

Рассчитывать на то, что в этом коллективе можно чему-нибудь научиться, на чем-то творчески подняться, было трудно. Здесь брали общеизвестным репертуаром и общеизвестной трактовкой. Требовалось лишь, чтобы пели исправно. А в театре выступали хорошие певцы из провинции. Дела могли пойти удачно.

Однако этого не произошло.

В октябре 1894 года умер император Александр III. По случаю объявленного месячного траура все зрелищные и увеселительные предприятия были закрыты на это время. Для «товарищества», где никому не платили гарантированного жалованья, такая пауза оказалась очень тяжкой. Опять пришлось нуждаться и с тревогой думать о завтрашнем дне.

В Казань, как видим, Шаляпин в свое время не поехал, (впрочем, такая же пауза ожидала артистов и там, и хорошо, что Унковский не взыскал с него неустойки), а в столице все шло совсем не так, как хотелось.

Может быть, следовало сказать, что этот первый после отъезда из Тифлиса год пропал даром, не принеся молодому певцу ничего, кроме разочарований. Но это не так.

Именно в Петербурге было положено начало удивительному, во многом загадочному процессу быстрого созревания и цветения его таланта, о котором скоро заговорят.

Если в самом Панаевском театре, несмотря на явный успех, который Шаляпин снискал в малоинтересной для него партии Бертрама, его как будто почти и не заметили, то все же выяснилось, что он не затерялся в столице.

Опять на его пути повстречались люди, для которых дарование начинающего певца было несомненным, а судьба его — не безразличной.

В Петербурге Федору случайно довелось познакомиться с одним удивительным музыкантом — Василием Васильевичем Андреевым. Это был еще молодой человек (в пору знакомства с Шаляпиным Андрееву было 33 года). Он славился как знаток русского народного творчества. Немало побродил он по российским глубинкам, записывая народные мелодии, изучая старинные напевы. Увидав полузабытый в ту пору архаический инструмент — балалайку, Андреев вознамерился усовершенствовать ее и сделать вполне пригодной для исполнения сложных произведений. При содействии одного музыкального мастера Андреев реконструировал балалайку. Она предстала в том виде, в каком и ныне известна.

В 1886 году он впервые выступил с концертами на этом инструменте, поразив слушателей мастерством исполнения и пониманием души русской народной музыки. На этом он не остановился. Через два года он создал Кружок любителей игры на балалайках и стал выступать с концертами, демонстрируя созданный им оркестр, в котором, спустя несколько лет, были уже не только балалайки, но и домры, гусли, свирели, жалейки.

Оркестр Андреева сыграл огромную роль в пробуждении нового, активного интереса к русскому народному творчеству. По его стопам пошли другие коллективы музыкантов, а также многочисленные балалаечники-виртуозы — продолжатели благородного дела, начатого Андреевым.

У него еженедельно собирались друзья — ценители русского искусства, чтобы играть и петь. В его доме оказался и Шаляпин, о котором Андреев слышал как о молодом певце-волжанине, замечательно поющем песни, обладающем чудесным голосом.

Соратники Андреева, продолжавшие в советское время пропагандировать его дело и руководившие оркестрами народных инструментов, рассказывали, что Шаляпин в ту пору поражал не только своим репертуаром, сохраненным им с детства, но и глубиной его трактовки. По их словам, Андреев многим воспользовался, создавая программы своих концертов и следуя той манере воплощения народных напевов, которую принес ему Шаляпин.

Андреев пригрел Федора. Он старался, чтобы Шаляпин, во многом еще остававшийся неотесанным парнем, начал усваивать азы городской культуры. Это по-своему напоминало времена, совсем недавние, но уже кажущиеся далекими, когда молодые Корши и Усатов в Тифлисе обучали юношу сложному искусству правильного обращения с ножом, вилкой и носовым платком, умению не «ляпнуть» чего-нибудь невзначай.

Федор стал частым гостем в его доме. А дом этот был особенным. Здесь собирались люди искусства. Все было чрезвычайно интересно. Каждая встреча обогащала юношу, рождала в нем тревожные и волнующие мысли о будущем. О том, как много ему не хватает для того, чтобы понять, в чем природа подлинного артиста и какой путь нужно пройти, чтобы стать настоящим художником.

Иногда от Андреева всей компанией отправлялись в ресторан Лейнера, где собиралась петербургская художественная богема. И это тоже было очень интересно, хотя пили там много, сидели допоздна, и Шаляпин с беспокойством стал приглядываться к себе: уж не начнет ли он опять увлекаться вином, как было в Тифлисе.

Конечно, теперь Федор стал во многом иной. За минувший год он кое-чему научился, умел неприметно приглядываться к окружающим и ловить подсказываемое на ходу.

Круг столичных знакомств молодого певца быстро расширялся. После каждого вечера, когда пел Шаляпин, а пел он без устали, приобретались новые и новые поклонники, пока еще только в домашних салонах и на благотворительных вечерах, на которых он выступал чуть ли не каждый свободный вечер.

Его имя понемногу становилось известным. И Федор, наверное, думал, что вот-вот к нему придет настоящая слава.

Эта надежда подогревала юношу, побуждала с еще большим вниманием приглядываться к новым людям, чтобы не чувствовать себя пришлым в этой среде. К тому же, хоть спектакли труппы, обосновавшейся в Панаевском театре, не привлекали широкого внимания, но и здесь заметили Шаляпина. О нем стали появляться благожелательные отзывы в газетах. И все это — за очень короткое время, всего за несколько месяцев, что он жил в столице.

Андреев ввел Шаляпина в дом великого знатока русского песенного творчества, неутомимого собирателя народных песен Тертия Ивановича Филиппова.

На редкость колоритная фигура! Ему было в ту пору под семьдесят. Был он крупным чиновником — государственным контролером.

В свое время он сблизился с «молодой редакцией» журнала «Москвитянин», был связан с кругами славянофилов, в особенности с критиком Аполлоном Григорьевым, драматургом Островским, актером Малого театра Провом Садовским. Времена славянофильства минули уже, а Филиппов навсегда остался верен идеалам юности. По убеждениям он являлся человеком реакционных воззрений, с годами укреплявшихся, но русское народное творчество пропагандировал бескорыстно, а не ради соображений правительственной политики.

В шестидесятых годах он был связан с композиторами из Балакиревского кружка, хотя по убеждениям они резко расходились. Балакиревцы были в известной мере близки революционным демократам, им были чужды тенденции славянофильства. Но молодые композиторы, в особенности М. А. Балакирев и М. П. Мусоргский, чувствовали кровную связь с Филипповым в верности русской художественной культуре, в поисках национальных путей ее развития.

Филиппов не только превосходно знал песню, но был к тому же изумительным по топкости и чувству природы русской песенности певцом. Его знания в этой области были обширны. И молодые композиторы помогли ему обработать собранные им напевы. Вышли сборники песен, напетых им и обработанных композиторами К. П. Вильбоа, Н. А. Римским-Корсаковым и М. П. Мусоргским.

В годы, когда В. В. Андреев ввел к нему Шаляпина, связи Тертия Ивановича с былыми балакиревцами, по сути, уже оборвались. Да и не было главного для Филиппова представителя новой русской музыкальной школы — Мусоргского. Теперь Филиппов был министром, человеком, обремененным и годами, и государственными обязанностями, но песню любил по-прежнему, певцов, как и раньше, ценил высоко и придирчиво.

Плененный талантом юноши, Филиппов стал его покровителем. Неожиданно, после рассказов Усатова о Мусоргском, о русской оперно-исполнительской школе, Шаляпин от Филиппова вновь услышал о создателе гениальных опер «Борис Годунов» и «Хованщина» и вокальных произведений, которые он, Шаляпин, исполнял уже в тифлисских концертах.

Теперь имя Мусоргского зазвучало для него по-новому: гениальность этого композитора предстала особенно зримой, когда перед ним оказался почтенный старец, который близко знал Мусоргского, после смерти композитора оказался его душеприказчиком и сохранил о нем нетронутое временем живое воспоминание, как о молодости русской музыкальной школы.

Имена Глинки, Даргомыжского, Мусоргского, Римского-Корсакова все время звучали в беседах Филиппова, и интерес к русской музыке с новой силой пробуждался в молодом певце. Он внимательно прислушивался к речам Филиппова и Андреева, вбирая в себя глубокие и столь близкие ему мысли.

В среде этих удивительных людей Шаляпину довелось совершить много незабываемых знакомств. Например, он встретился здесь с Людмилой Ивановной Шестаковой — сестрой великого Глинки. Можно ли было еще недавно мечтать о таком?

Ему навсегда запомнилось, что именно у Филиппова 4 января 1895 года он слышал прославленную сказительницу из Олонецкого края Ирину Андреевну Федосову, исполнительницу щемящих душу северных «плачей», подлинного художника, тонко передававшего, как поет русский народ. От нее он впервые услышал и новгородские былины, которые произвели ошеломляющее впечатление. Могло ли прийти ему в голову в те минуты, что через три года сам будет участвовать в воплощении оперы-былины Римского-Корсакова о новгородском гусляре Садко, где поразит слушателей своим Варяжским гостем?

Зима входила в силу. Кто-то из Мариинского театра послушал его в «Роберте-Дьяволе». Начальству было доложено, что появился в Петербурге молодой бас с хорошим голосом и несомненными способностями. Нужно думать, что всемогущий Тертий Иванович постарался, чтобы Шаляпина послушали. Артисту дали знать, что сам Направник, Эдуард Францевич Направник, фактический руководитель Мариинского театра, вот уже четверть века стоящий за пультом главного дирижера императорской оперы, хочет познакомиться с ним, что, может быть, если он понравится, ему дадут дебют на казенной сцене. Было от чего закружиться голове!

Когда Шаляпин пришел к Направнику, тот подтвердил, что желал бы послушать его.

Кажется, открывалась новая страница жизни артиста.

Глава V

НА ИМПЕРАТОРСКОЙ СЦЕНЕ

Похвалы товарищей, газетные рецензии, — все это, вместе взятое, вскружило мне голову, и я думал о себе уже как о выдающемся артисте.

Ф. Шаляпин

Начинался великий пост 1895 года. Подходила, как обычно, пора дебютов.

Практика казенной сцены того времени обязывала каждого, чающего звания артиста императорских театров, пройти сложный искус — показаться вначале музыкальному руководителю оперы Э. Ф. Направнику, режиссерам Г. П. Кондратьеву и О. О. Палечеку, затем дирекции, а далее выступить в дебютных спектаклях. После этих длительных испытаний окончательно решался вопрос о судьбе претендента.

Через все это предстояло пройти и Федору.

Явившись на пробу, он спел Направнику арию Мефистофеля из «Фауста» — «Заклинание цветов», которая хорошо принималась публикой Панаевского театра и обычно повторялась на бис. Направник послушал Шаляпина и не высказал ему своего впечатления. Но спустя короткое время его известили, что назначено второе прослушивание, на сей раз в присутствии директора императорских театров. Федора предупредили, что он должен будет спеть сцену из «Руслана и Людмилы». Партию Руслана он никогда не пел. А теперь ему предстояло приготовить арию самостоятельно и показаться дирекции через несколько дней.

На втором закрытом дебюте он показался в сцене из «Жизни за царя» и в «Руслане». Руслан явно не понравился всем присутствующим, а ария Сусанина произвела неплохое впечатление. И ему было сообщено, что с ним могут заключить контракт.

Он будет принят в труппу Мариинского театра на трехгодичный срок, с окладом 200 рублей в месяц на первый год, 250 — на второй и 300 — на третий. Шаляпин обязуется уплатить неустойку в 3600 рублей за каждый год, если вздумает покинуть казенные театры до истечения срока контракта. При этом он должен пройти через три открытых дебюта в полных спектаклях. Если дебюты окончатся для него благополучно, контракт вступит в законную силу. Если нет — он будет расторгнут.

Так поступали со всеми кандидатами. Ничего специально направленного против него здесь не было.

Договор был подписан 1 февраля 1895 года. В день его рождения. Ему исполнилось 22 года. И он уже почти артист Мариинского театра.

Когда Форкатти и Любимов приглашали его в тифлисскую оперу и набирали для нее труппу, в театр были взяты на службу только два баса. Они должны были нести весь репертуар. В Мариинском театре их было без Шаляпина — девять. Казалось, зачем казенной сцене десятый бас и что он будет делать здесь? Этот вопрос позже задавал себе Шаляпин: нужен ли он был столичной сцене при таком количестве артистов подобного плана?

Сомневаться в этом все же не приходилось. Из девяти артистов на басовые партии можно было в ту пору насчитать лишь трех, которые по праву занимали в театре первое положение. Первый из них — выдающийся артист, гордость русской сцены — Федор Игнатьевич Стравинский. Второй — обладатель сильного голоса низкого диапазона, опытный певец и артист Михаил Михайлович Корякин. Третий — Константин Терентьевич Серебряков.

Всего лишь за три года до приглашения Шаляпина Мариинский театр лишился лучшего своего артиста — Ивана Александровича Мельникова, который, прослужив на этой сцене четверть века, отказался от артистической деятельности.

В театре ощущалось отсутствие голоса, подобного тому, какой был у Мельникова. Помимо этого, казенная сцена искала молодого артиста, который мог бы исполнять некоторые оперные партии, представляющие исключительные трудности.

К ним относилась прежде всего роль Руслана. В ней блистал Мельников. Можно сказать, что на протяжении долгого времени, когда Мельников украшал своим присутствием столичный театр, не было другого Руслана подобной стихийной эпической силы. С его уходом театр лишился возможности достойно воплощать гениальное творение Глинки. Вот почему на закрытом дебюте Направник пожелал послушать Шаляпина именно в этой партии.

Шла речь о решении сложнейшей задачи — продолжении сложившихся уже традиций русской оперно-исполнительской школы, достойным выразителем которых в ту пору был, в частности, Мельников. Но именно в Руслане Шаляпин не произвел должного впечатления. Эта партия вообще оказалась вне особенностей дарования великого артиста — в списке его лучших созданий мы не увидим этой роли.

Вопрос о продолжении традиций, сложившихся за последние полвека на столичной русской оперной сцене и перешедших затем в оперные театры всей России, представлял отнюдь не «бюрократический» интерес для руководства императорскими театрами, не желавшего на своих подмостках отклонений от того, что упрочено практикой.

Вопрос этот гораздо более сложен. Силами уже второго поколения русских оперных певцов (если первым считать тех мастеров оперы, которых в юности воспитал сам Глинка) складывавшиеся традиции не просто закреплялись, они и деятельно развивались.

Конец восьмидесятых — начало девяностых годов минувшего столетия. Сложная эпоха. После подъема передовой русской общественной мысли в шестидесятых годах и волны революционного народничества, быстро задушенного царскими властями, наступила, в особенности после убийства Александра II в 1881 году, пора тяжелой реакции, которую принято именовать «эпохой Победоносцева», по имени мракобеса, обер-секретаря святейшего синода, оказывавшего исключительно сильное влияние на внутреннюю политику в стране.

То было время, полное глубочайших идейных противоречий.

Пробужденный предыдущими десятилетиями активный интерес прогрессивной части интеллигенции к русской народной культуре нельзя было заглушить. В то же время царское правительство, выдвинув в качестве средства для самозащиты и нападения старый лозунг «православие, самодержавие, народность», пыталось искусственно подогревать интерес к народному творчеству, к русской старине, видя в этом возможный заслон против новых общественных веяний. В результате, о народных корнях искусства говорили, исходя из полярных друг другу позиций. Это характерная черта идейно-творческих противоречий той эпохи.

Поворот внимания к русскому искусству, еще недавно отсутствовавшего у верхушечных кругов, обозначился в то время очень рельефно. А параллельно с ним усиливался второй процесс — внимания к народу и его творчеству, идущий из кругов демократической интеллигенции.

Именно к середине девяностых годов можно говорить о бесспорной победе русской оперной школы, которая «с боями» отстаивала право на признание тех кругов, в чьих руках было оперное дело в стране. Эти традиции завоевывались в борьбе с господствовавшими художественными вкусами. Еще совсем недавно, всего лишь во второй половине восьмидесятых годов, подчеркнутое внимание в столице уделялось лишь итальянским оперным труппам. В театр, где они выступали, съезжался «весь свет». А в помещении, где выступала тогда русская труппа, представителей высших кругов столичного общества сыскать было трудно.

Однако за недолгие минувшие годы многое изменилось, в значительной мере под влиянием правительственной политики восьмидесятых годов, когда началась усиленная поддержка сверху русского искусства. Но только этим объяснить перемены невозможно. Дело было и в настоятельном зове времени: русское искусство властно заявляло о себе, и было немыслимо к этому не прислушаться.

Первое поколение русских оперных артистов, закладывавших устои национальной исполнительской школы, формировалось на основе творчества наших композиторов — Глинки, Даргомыжского, Мусоргского, Римского-Корсакова. На их творениях выросли талантливые певцы-артисты, горячо преданные делу пропаганды русского музыкального творчества.

Если для того времени определительными стали имена Осипа Петрова, Анны Петровой-Воробьевой, Дарьи Леоновой, то второе поколение уже представило значительную плеяду крупных художников. Таких, как Иван Мельников, Юлия Платонова, Федор Стравинский, Леонид Яковлев, Николай Фигнер, Мария Славина, Евгения Мравина, Мария Долина. Этот список не исчерпывающий. Второе поколение наших оперных артистов выдвинуло еще одно имя русского композитора — Чайковского.

Живое пополнение, шедшее на смену старым мастерам, принимало от них традиции воплощения сценических образов в таких произведениях, как «Жизнь за царя» («Иван Сусанин»), «Руслан и Людмила», «Русалка», «Каменный гость», «Борис Годунов», «Псковитянка», «Майская ночь», «Снегурочка». Эти артисты создали галерею образов исключительной силы, развив многое, найденное до них первым поколением мастеров столичной оперы.

То же относится к многим произведениям западноевропейских композиторов, получивших на русской сцене необыкновенно яркую интерпретацию, многократно поражавшую иностранных наблюдателей. Имеются в виду прежде всего оперы Россини, Мейербера, Верди, Гуно. А с девяностых годов Россия начала создавать интереснейшие постановки опер Вагнера, родив своеобразную, «русскую» версию трактовки творчества этого композитора.

Уровень оперных спектаклей Мариинского театра в ту пору, когда в его труппу вступил юный Шаляпин, был исключительно высок. В этом заслуга прежде всего музыкальных и сценических руководителей театра во главе с Эдуардом Направником и тех певцов, которые в нелегких условиях казенной сцены, с ее официальными и неофициальными влияниями, с предрассудками, с чиновничьей системой повседневного управления, с всесильной вкусовщиной «верхов», сумели не только пронести заветы своих предшественников, но и укрепить, развить оперно-исполнительскую школу. Эта школа вскоре получит мировое признание.

Шаляпин прежде всего заметил чиновников в мундирах и без мундиров, которые решали все, что касается репертуара, приглашения артистов, назначений на роли, оформления спектаклей, сценических костюмов и т. п. Их влияние было несомненно. Оно было трудно переносимо, особенно для артиста без положения.

Почти через четыре десятилетия Шаляпин вспоминал:

«Императорские театры, о которых мне придется сказать немало отрицательного, несомненно имели своеобразное величие. Россия могла не без основания ими гордиться. Оно и не мудрено, потому что антрепренером этих театров был не кто иной, как российский император. И это, конечно, не то, что американский миллионер-меценат, английский сюбскрайбер или французский командитер. Величие российского императора — хотя он, может быть, и не думал никогда о театрах — даже через бюрократию отражалось на всем ведении дела.

Прежде всего, актеры и вообще все работники и слуги императорских театров были хорошо обеспечены. Актер получал широкую возможность спокойно жить, думать и работать. Постановки опер и балета были грандиозны. Там не считали грошей, тратили широко. Костюмы и декорации были делаемы так великолепно — особенно в Мариинском театре, — что частному предпринимателю это и присниться не могло.

Может быть, императорская опера и не могла похвастаться плеядой исключительных певцов и певиц в одну и ту же пору, но все же наши российские певцы и певицы насчитывали в своих рядах первоклассных представителей вокального искусства».

А затем Шаляпин характеризует атмосферу в казенных театрах, как она представилась ему за время короткого служения на Мариинской сцене.

«Что мне прежде всего бросилось в глаза на первых же порах моего вступления в Мариинский театр, это то, что управителями труппы являются вовсе не наиболее талантливые артисты, как я себе наивно это представлял, а какие-то странные люди с бородами и без бород, в вицмундирах с золотыми пуговицами и с синими бархатными воротниками. Чиновники. А те боги, в среду которых я благоговейно и с чувством счастья вступал, были в своем большинстве людьми, которые пели на все голоса одно и то же слово: слушаюсь!».

Конечно, эта оценка принадлежит Шаляпину — гениальному артисту с мировым именем, оглядывающему прошлое с олимпийских высот славы. Трудно предположить, что такую оценку казенной столичной опере он мог дать после недолгого служения в случайных частных антрепризах, которыми руководили Лассаль и Ключарев, в «делах», где частенько процветала «многоязычная» халтура и царило полное бесправие…

В 1895 году Шаляпин не мог так смотреть на вещи. У него не могла в ту пору сложиться позиция наблюдателя, который оглядывает театр с высокой горы, находясь на известной, нужной для обозрения дистанции.

Но Шаляпин испытал горечь разочарования от года, который он провел в императорском театре, и эта горечь вылилась у него в непризнание заслуг казенной сцены того времени.

Он был во многом прав, когда говорил о власти чиновников, «принципе власти», руководящем чиновниками, берущими на себя право вмешиваться в художественные вопросы, в которых они мало что понимали. Это все справедливо и многократно фиксировалось другими «наблюдателями»: артистами, композиторами, передовыми критиками. Однако нарисованная Шаляпиным картина далеко не покрывает всего, что связано с искусством прославленной русской столичной оперы того времени.

Да, за кулисами царили чиновники. И подчас театр по системе руководства напоминал обычный департамент. Это было.

Но вот открывался занавес. На сцену выходили артисты, большие художники. И начинался праздник — демонстрация их сложного и тонкого искусства. На сцене творили они. Чиновники на сцене не появлялись. Они сидели в ложах, в служебных кабинетах. В момент таинства — спектакля — на подмостках царили артисты.

В пору дебюта в столичной опере Шаляпин был слишком молод и недостаточно просвещен для того, чтобы понять, в какой театр пришел, понять, на чем этот театр держится.

А когда значительно позже вспоминал свое положение в Мариинском театре, чувство горечи и раздражения мешало разобраться в том, на что он реально имел право в 1895 году на лучшей оперной сцене России.

К тому же Шаляпин дебютировал там в пору, когда директором императорских театров был И. А. Всеволожский — видный аристократ, опытный царедворец, человек вполне определенных — западных вкусов, имевший ясные представления о том, каким должен быть руководимый им театр, где в ложах нередко появляется царская семья.

Директор императорских театров не выносил русских оперных произведений (кроме Чайковского), его отталкивали «зипуны» и «онучи». Он кое-как терпел «Жизнь за царя», лишь потому, что по традиции считалось, что спектакль этот возвеличивает мужика, положившего голову за царствующий дом Романовых, предпочитал же спектакли во французском стиле, Мейербер был его любимцем.

Но Всеволожский вынужден был считаться с голосом времени и терпеть такой репертуар, хотя твердо полагал, что без него казенная сцена могла бы обойтись — и тогда «все было бы хорошо».

В тон своему начальству рассуждали и подвластные ему чиновники. Их презрительное отношение к себе многократно испытывали русские композиторы. Как раз в ту пору, когда в Мариинском театре дебютировал Шаляпин, Римский-Корсаков приходит к мысли, что если бы можно было, он не предложил бы этой сцене ни одного своего нового произведения. Это произошло после попытки запретить оперу «Ночь перед рождеством», в которой всесильные великие князья усмотрели неуважение к Екатерине Второй.

Конечно, служить в императорских театрах было не только почетно, но и очень трудно. Зато учиться великой артистической традиции нужно было именно здесь.

Как же учиться? В Мариинском театре, конечно, не было, говоря современным языком, студии, готовившей из молодых певцов мастеров. Этим здесь никто не занимался, как, впрочем, не занимались нигде в театрах той поры. Но учиться было можно, вникая в то, что происходит на сцене. Вникая в искусство выдающихся артистов, которые были сильны не только каждый сам по себе, но и как единый в стилевом отношении ансамбль, — то, чего Шаляпин не мог видеть на провинциальной сцене.

Здесь можно было многому научиться, если молодой артист терпеливо усваивал секреты мастерства, которые демонстрировались каждый вечер, как только поднимали занавес.

Шаляпин подобного ансамбля нигде не встречал, таких мастеров никогда не видел и не слышал. Для него пребывание в Мариинском театре было первым знакомством с высотами русской оперной культуры.

Достаточно было приглядеться и прислушаться к тому, как пел и играл Ф. И. Стравинский, виднейший представитель русской оперно-исполнительской школы в ту пору. И безусловно, Федор пристально приглядывался к тому, как раскрывал свою яркую индивидуальность этот замечательный артист, часть партий которого довелось впоследствии исполнять и самому Шаляпину.

Шаляпин, несомненно, наблюдал и копил впечатления. Но подобный пассивный метод обучения был попросту недостаточен для любого начинающего певца, тем более для Шаляпина, который во всем пытался добраться «до корня». Вот почему, по-видимому, он сохранил впечатление, что столичная казенная сцена ничего ему не дала.

Это, однако, маловероятно. Можно с уверенностью полагать, что, появившись в Петербурге, оказавшись в Мариинском театре после «Аркадии» и Панаевского театра, он не мог остаться безразличным к тому, что предстало перед ним на этих классических подмостках. Не только Стравинский, но любой большой мастер оперы той поры питал его творческое воображение. Он копил впечатления, быть может, сам не осознавая, что это идет ему на пользу. Бессознательно он должен был их перерабатывать: ведь он впервые видел настоящий оперный театр, где все делается без скидки на мизерные возможности обычной провинциальной труппы. Как раз в те годы, когда он появился в Петербурге, на столичную казенную сцену выходили на каждом оперном спектакле такие выдающиеся художники искусства, что для пытливого молодого артиста их творчество становилось подлинной школой мастерства. Но о том, чему он здесь научился, Шаляпин никогда и нигде не говорил…

Интересно, что как зритель он, по собственным словам, гораздо больше почерпнул от посещений Александрийского театра, от знакомства с игрой М. Г. Савиной, В. В. Стрельской, В. Н. Давыдова, М. В. Дальского. Он признавался, что «высматривал», как они играют. У них учился актерскому искусству. А о воздействии мастеров столичной оперы он умалчивал. Видимо, ущемленное самолюбие, разочарование в том, какое место ему было здесь отведено, играло в последующих высказываниях большую роль, чем истинное положение вещей.

При этом следует задуматься о его индивидуальности. Гений отличается от прочих, даже очень больших художников тем, что до всего доходит сам. Одеваться в чужие одежды для него непосильно. Он не может быть старательным копировщиком. Он творит, черпая нужное для его созданий из произведения, которое он должен воплощать, и из собственного духовного мира. Искусство другого артиста приотворяет для него двери в будущее свое творчество. Но не более. Его личность потребует от него самоопределения. И никогда чужое искусство не станет для него образцом, для повторения которого он сумеет устранить собственную личность. Вот почему так тягостно было в те годы входить в готовые, давно сложившиеся, обросшие массой привычных норм спектакли.

Ему предлагалось повторить уже найденное. Для натуры Шаляпина такой способ воспитания был непригоден. В этом корень недовольства, которое он испытывал, оказавшись в казенном театре. (Так будет с ним всю жизнь!) Но, конечно, виденное на этой сцене не могло не оставить в нем заметного следа.

До прихода сюда он успел сорвать первые аплодисменты на сцене и на концертных эстрадах. О нем с симпатией говорили в художественных салонах столицы. Ему казалось, что он уже почти сложившийся художник, — а в этом его, кстати говоря, уверяли и многие из тех, кто умел вглядываться в природу молодого дарования. На казенной сцене такого не было и, в силу устойчиво сложившейся системы, быть не могло.

В этом отличие Мариинского и Московского Большого театров от Александрийского и Московского Малого. Там молодой артист оказывался под неустанным попечительством старых мастеров. Они воспитывали смену. Они проходили с молодежью роли, особенно, если речь шла о вводе в готовые спектакли. Они были подлинными учителями сцены, воспитателями. Мы имеем тому бесчисленные доказательства в воспоминаниях многих крупнейших артистов драмы прошлых времен. Там была давняя традиция художественного попечительства о молодых, и она приносила обильные плоды.

В Мариинском театре молодой певец оказывался в руках одного лишь концертмейстера, с которым готовил партию, причем никакие отступления в ее трактовке от установленного не допускались. Затем артист переходил к дирижеру, который точно так же требовал пунктуального соблюдения темпов, оттенков, словом, всего, что соответствовало тому, как идет готовый спектакль. Дежурный режиссер указывал ему мизансцены. Артиста одевали в те костюмы, которые вчера еще надевали мастера. Молодой певец должен был полностью повторить все, что закреплено опытом данного спектакля. Такая школа неплоха для посредственности. А для дарования самостоятельного это могло оказаться губительным.

Здесь нужно было медленно, настойчиво завоевывать признание, не спеша, не торопясь стать в первый ряд. Завоевывать в новых постановках. А добиваться их было трудно. Ведь в императорском театре существовал свой табель о рангах, и новичку здесь приходилось нелегко. Здесь нужно было уметь проявлять терпение.

Но припомним, что представлял собою любой оперный спектакль в провинциальных антрепризах. Ведь и там все основывалось на заранее установленных правилах, установленных бог весть когда, бог весть кем. Штампы в трактовке оперного произведения, штампы в трактовке любой партии. На этом все держалось, — на стандарте, от которого отступить нельзя, иначе рассыплется любой, набранный на сезон артистический коллектив.

В Мариинском театре были традиции воплощения, но подвижные, обогащенные артистами, которые по праву считались подлинными художниками. А в провинции существовали не традиции, а в большинстве случаев набор привычных штампов, важных для того, чтобы в пять-семь дней сколотить очередную премьеру.

Вернемся к дебютам Шаляпина.

Итак, «Заклинание цветов» из «Фауста», ария и речитатив Сусанина произвели неплохое впечатление. В отрывке из «Руслана» он не понравился. В целом же решение было такое — заключить контракт и назначить открытые дебюты.

Теперь Федору предстояло выступить в спектаклях Мариинского театра. Выступить перед публикой.

Для первого открытого дебюта был назначен «Фауст». Это произошло 5 апреля 1895 года. Дебют в тот вечер предоставлялся двум молодым певцам — басу Шаляпину и тенору Ивану Васильевичу Ершову, который должен был выступить в заглавной роли.

Мефистофеля Шаляпин уже пел неоднократно — в тифлисской труппе и в Петербурге, в Панаевском театре. И всегда пользовался успехом. Никто никогда эту роль с ним не готовил. Он исполнял ее, отталкиваясь от впечатлений, которые у него накопились в результате встреч с провинциальными Мефистофелями. Но многое в исполнение сложной партии он привнес своего уже и тогда. Это касалось самой трактовки образа, сценического костюма.

Для дебюта Шаляпину хотелось показать Мефистофеля по-своему. Но ему было сухо указано, что для этой роли существует установленный костюм, что грим у него должен быть такой, какой принят в Мариинском театре. Пришлось подчиниться. Костюм взять такой, какой положен, хотя он был и не по фигуре. Что касается грима, то Шаляпин все же отошел от принятой здесь традиции и в чем-то изменил его, что не очень понравилось.

Спектакль прошел в общем малозамеченным. Он не стал событием ни в театре, ни у публики. Тем не менее есть печатные отклики на дебют. Рецензент «Нового времени» доброжелательно отнесся к Мефистофелю, хотя полагал, что по характеру своих вокальных данных Шаляпин не совсем подходит к этой роли, что в местах «демонических» ему не хватает должной выразительности и едкости. Но при этом отмечал, что молодой певец блеснул прекрасным голосом, что особенно ему удались рондо о золотом тельце и серенада.

Можно было считать, что первый дебют сошел благополучно.

Для второго ему предложили партию Цуниги из «Кармен», явно желая выяснить, каковы комедийные данные у молодого артиста. Цунигу Федор уже пел не так давно в Тифлисе. Ему было весело играть незадачливого офицера стражи, он буффонил в этой роли и буффонил удачно. В Мариинском театре его Цунига произвел благоприятное впечатление. Оставалось пройти через третий рубеж.

Здесь его могла постигнуть неудача, так как театр упорно желал повторить опыт с Русланом. До этого его послушали в одной сцене из оперы Глинки, теперь ему предстояло исполнить партию целиком. Шаляпин был настроен бодро, ему казалось, что все будет очень хорошо, что неудачи быть не может. Он самоуверенно заявил, что для него не составит труда в краткий срок, если это нужно, приготовить всю партию Руслана.

И он ошибся: партию он выучил, но Руслан у него не получился. Эта роль оказалась чуждой его индивидуальности. (Впоследствии он пел в опере Глинки партию Фарлафа — одну из художественных вершин своего репертуара).

Последний дебют прошел средне. Театру стало ясно (это поспешили подтвердить и петербургские рецензенты), что второго Мельникова — Руслана в лице Шаляпина столичная казенная сцена не получила.

Тем не менее дебюты в целом были признаны удовлетворительными, контракт вступил в законную силу. Для руководителей Мариинского театра решающую роль в оценке Шаляпина сыграл его голос: такого basso cantante в театре не было!

Когда ему объявили, что он принят в труппу, Шаляпин отправил своему тифлисскому другу П. Коршу письмо.

«Ты подумай, я, подзаборный Федя, и вдруг стал артистом императорских театров!» — писал он.

На радостях он даже заказал визитные карточки, на которых было начертано: «Артист императорских театров». В те минуты он, видимо, не подозревал, что именовать себя так он еще не имеет оснований. Нужно было прослужить на казенной сцене десять лет, хорошо себя зарекомендовать на ней, чтобы «свыше» получить право так называться. Но уж очень приятно было видеть, как рядом с его фамилией оттиснуто: «артист императорских театров». В особенности, когда этому артисту всего двадцать два года.

Подошло лето. Нагруженный клавирами опер, которые ему следовало разучить к новому сезону, Федор покинул город и поселился на даче в чарующем своей поэтичной красотой Павловске. Там он учил партии, гулял по парку и, главное, катался на велосипеде. На собственном велосипеде, купленном недорого по случаю.

За минувшую зиму в жизни Федора произошло немало важных событий. Его судьба начала круто меняться. А изменился ли он сам?

Если пристально приглядеться к времени пребывания в Петербурге, то, пожалуй, окажется, что самыми значительными событиями года явились его встречи с Дальским, Андреевым и Филипповым.

Однажды в ресторане Лейнера Шаляпин познакомился с известным артистом Александрийского театра Мамонтом Викторовичем Дальским. Они сразу начали приятельствовать, хотя и не на равной ноге. Дальский стал для молодого певца кумиром. Его разговоры о театре, о профессии актера до такой степени увлекали Федора, что не хотелось расставаться с этим человеком.

Жил Дальский в веселом обиталище столичной богемы, шумных меблированных комнатах «Пале-Рояль» на Пушкинской улице неподалеку от Николаевского вокзала. Это была одна из излюбленных гостиниц петербургских актеров, журналистов, писателей. Скоро и Шаляпин перебрался туда. Он снял себе номер в одном коридоре с комнатой Дальского. Они были неразлучны.

Однако, если бы здесь только шумно веселились, крепко пили и играли до зари, то можно было бы сказать, что год в «Пале-Рояле» — для Шаляпина время, выброшенное на ветер.

Все это было там — и ночные бдения, и вино, и карты, — но не оказалось главным для Федора, хотя в ту пору ему легко было увлечься бытом богемы. К счастью, этого не произошло. И не произошло потому, что главным притягательным центром в «Пале-Рояле» оказались для Шаляпина не новизна столичной художественной среды и не увлекающее поначалу веселое и беспечное времяпрепровождение, а не слишком, быть может, частые часы серьезных бесед с Мамонтом Дальским, который помог ему вглядеться в себя как художника.

Когда через два-три года великая Ермолова увидела Шаляпина в партии Грозного в «Псковитянке» Римского-Корсакова (а происходило это в Московской Частной русской опере) и спросила певца, где и у кого он учился, Шаляпин не задумываясь ответил, что учился он «дальчизму» в «Пале». И разъяснил недоумевающей Марии Николаевне, что имел в виду Дальского и гостиницу «Пале-Рояль»…

Конечно, Мамонт Дальский не учил Федора пению. Конечно, он не готовил с ним новых партий и не корректировал сделанного. Он учил Федора иному: тому, что является единым в оперном театре и драматическом. Он объяснял ему, как от партии, от роли идти к образу.

Шаляпин познакомился с Мамонтом Дальским в пору расцвета этого незаурядного артиста. После пяти лет странствий с провинциальными коллективами Дальский в 1890 году вступил в Александрийский театр и вскоре стал одним из самых популярных актеров этой замечательной по составу труппы.

Его амплуа — герой. Гамлет, Чацкий, Незнамов в «Без вины виноватых», Жадов в «Доходном месте», Глумов в «На всякого мудреца довольно простоты», Самозванец в «Дмитрии Самозванце» Чаева… Это роли разные. Но в каждой из них можно подметить черты личности, выступающей против общепринятых норм, гонимой, бунтующей. Его герои — люди со сложными, противоречивыми характерами, им было тесно, неуютно в привычной среде.

Дарование Дальского в ту пору сочетало в себе черты стихийности и несдерживаемого темперамента с естественностью и правдой чувств. Это покоряло аудиторию, чуткую к силе страсти и напору душевной энергии на сцене, делало Дальского актером, несущим тему бунтарства, и придавало его искусству обаяние чего-то очень современного.

Одной из вершин в его репертуаре был Парфен Рогожин в инсценировке «Идиота» Достоевского. В исполнении Дальского Парфен как бы бросал вызов обществу дворян, аристократов, отстаивая себя как личность, отвоевывая свои права на чувство.

Дальский прослужил на Александрийской сцене десять лет и покинул ее не только потому, что чиновники из театральной дирекции не желали примириться с независимой фигурой этого талантливого актера, не сгибавшегося перед начальством, но и по другой причине. Он был актером-одиночкой. Ему хотелось стать гастролером. По этой стезе он и пошел.

Еще несколько лет его имя гремело во многих городах России. Его дарование было в силе. Но постепенно он стал опускаться. Он деградировал как артист и как личность — на него особенности актерского быта оказали роковое влияние. А помимо этого, анархичность его натуры сказывалась все более и более.

Участие в фантастических коммерческих затеях, нагромождение несерьезных деловых проектов (через его руки прошли огромные деньги, а он остался ни с чем) — все это под конец привело его к творческому и человеческому упадку, тем более что продолжалась крупная азартная игра, жизнь богемы. В дальнейшем, уже после Октября, как всегда «по наитию», без серьезных к тому побуждений, он оказался в рядах анархистов-индивидуалистов. И кончил свои дни так же нелепо и случайно, как прожил значительную часть своей жизни, — в 1918 году Дальский погиб в Москве под колесами трамвая, только что выйдя из дома Федора Ивановича.

Шаляпин познакомился с ним в наиболее значительную пору жизни и творчества этого большого артиста. Вот почему знакомство с ним имело для певца такое значение.

Комната Дальского в гостинице «Пале-Рояль» в те годы представляла своеобразный клуб. Здесь велись бурные разговоры об искусстве, здесь декламировали, пели, спорили о жизни. Шаляпину все это было внове и необходимо как воздух. В альбоме Мамонта сохранялась фотография, где Шаляпин лежит у ног Дальского и преданно глядит ему в глаза. Она относится ко времени их совместной жизни в «Пале-Рояле».

Та помощь, которую Дальский мог оказать оперному певцу, была бы для иного молодого артиста среднего дарования ничтожной, безрезультатной. Но для Федора, который всю жизнь обладал неистощимой силой сосредоточенно-внимательного и жадного слушателя, отдельные меткие советы Дальского являлись важными толчками для самостоятельно развивающейся собственной мысли.

Двумя-тремя тонкими штрихами Дальский намечал контуры образа, который должен быть воссоздан певцом.

Эти штрихи могли бы показаться ничего не дающими и никуда не ведущими, если бы у Шаляпина не была развита интуитивная способность к расширению и насыщению предложенной схемы до той меры наполненности, за которой начинают явственно проступать черты реального художественного образа. Следовало только подтолкнуть его фантазию, и она начинала работать уже независимо и свободно.

Совет Дальского — продумать, каково социальное положение Мельника в «Русалке» Даргомыжского, каков его склад и характер, понять, что это не маленький, суетливый человечек, а личность почтенная, солидная, степенная, — этот совет дал основание Шаляпину увидеть Мельника в первом акте оперы совсем иным, чем он представлялся ему до этого. Теперь перед ним возник живой, правдивый характер — хозяин, крестьянин, отец. Шаляпин увидел его воочию, и это позволило артисту прийти к созданию развивающегося характера своего героя, привести его к тем волнующим изменениям облика и судьбы, которые так поражали слушателей и зрителей в сцене безумия Мельника.

Дальский дал ему исходный толчок, отталкиваясь от того, как прочитал бы эту роль драматический актер. И оказалось, что в певческой партии есть множество соответственных деталей, которые зазвучат по-новому, если знать, каков, вполне конкретно и зримо, Мельник Даргомыжского. Скоро Шаляпин показал, что дали ему советы Мамонта.

Очень значительны замечания Дальского, касающиеся образа Мефистофеля в опере Гуно. Мефистофель — не примитивный черт из средневековой легенды. Он фигура мистическая. Это стихия, гроза, ненависть. Это дьявол, неизмеримо более непонятный и страшный, чем ординарный черт из традиционного оперного спектакля. Нужно было так объяснить певцу, что означает понятие мистичности в трактовке Мефистофеля, чтобы вновь неудержимо заработала фантазия молодого артиста и начали намечаться те глубокие черты образа, которые Шаляпин, никогда не удовлетворенный, искал и находил в этой роли, можно сказать, всю жизнь.

Совет продумать, кто такой Мефистофель, не был забыт. И в этом была для Шаляпина сила уроков в «Пале»…

Иногда меткой репликой по поводу истолкования какой-либо партии, чутким указанием на важный оттенок в музыкальной фразе или объяснением, как пластически используется музыкальная пауза, как скульптурно отделывается рисунок сценического образа, — обогащался опыт молодого певца. Уроки происходили не без скандалов, не без иронических усмешек со стороны избалованного мэтра Дальского, но всегда за этим стоял верный совет, убедительный толчок. Вот почему, хотя в последующем пути и судьбы двух артистов разошлись, дружба с Дальским продолжалась до последнего часа жизни знаменитого когда-то трагика.

Сказалось и знакомство с другим актером Александрийского театра — Юрием Михайловичем Юрьевым.

Юрьев был всего на год старше Шаляпина и всего два года служил на петербургской казенной сцене. Но при этом он был «старше» Шаляпина. Его всегда отличала высокая интеллигентность, широкий кругозор художника, вышедшего из весьма просвещенной среды.

Юрьев в тот год много дал Шаляпину, особенно своим искусством декламации, которое, как оказалось, было близко Шаляпину-певцу. Слово, выпукло, до предела осмысленно звучащее слово — такова была одна из характерных черт дарования Юрьева. И Шаляпин, слушая этого артиста, как чтеца, заражался высоким интересом к слову, произносимому на сцене.

В разговорах, навеянных русской поэзией, в частности стихами Алексея Толстого, многократно произносилось имя Ивана Грозного, и Шаляпин жадно расспрашивал, что это за личность, что это за характер. Здесь были заложены, быть может, первые основы трактовки того образа, который Шаляпин будет вскоре искать в «Псковитянке» Римского-Корсакова.

Еще не отдавая себе ясного отчета, почему его так тянет на драматические спектакли, Федор свободные вечера проводил в Александринке. Он учился у корифеев этого театра. Так он будет поступать и впредь.

С осени 1895 года началось его служение на столичной казенной сцене. Дебюты сыграли свою роль. Руководству Мариинского театра, в частности режиссеру О. О. Палечеку, было совершенно ясно, что молодой певец пока что достоин только вторых партий или может быть назначаем на первые лишь в крайних случаях, для замены основных исполнителей.

Конечно, кое-что в такой точке зрения заслуживало внимания: Федор был еще зелен, ему нужно было доспевать. Но здесь никто не собирался им заниматься.

— Гляди, как другие поют и играют, — и учись!

Такова была, по сути, воспитательная система в театре.

Федора глубоко задевало пренебрежительное отношение к нему Палечека, который пытался окриком воспитывать молодого артиста. Но указания, даже суровые, которые делал Направник, он принимал как должное.

Прежде всего, Направник не прощал недисциплинированности Федора. Шаляпин, чего прежде с ним не случалось, позволял себе частенько опаздывать на репетиции. По-видимому, тому виною являлись слишком частые шумные ночи в «Пале-Рояле», после которых трудно оказывалось поспевать к началу репетиций в театр, а Направник был прежде всего пунктуален. Во-вторых, недовольство маститого дирижера вызывало то, что Шаляпин недостаточно внимательно следил за оркестром и подчас расходился с ним. (Этого не бывало прежде и не случалось позже. Как видно, Федор приходил на репетицию и на спектакль иногда недостаточно собранным.) Тогда, даже на спектакле, Направник начинал стучать по пюпитру и, невзирая на публику, заставлял повторять то или иное место партитуры.

Это было очень неприятно, делалось стыдно — ведь при публике! — но Направник поступал правильно, и Федор вынужден был признать это.

В январе 1896 года он писал в Тифлис своему другу, критику В. Д. Корганову, который так живо интересовался дарованием молодого певца:

«Жизнь в Питере течет своим чередом, по-столичному: шум, гам, руготня и проч. Поругивают и меня, и здорово поругивают, но я не унываю и летом во что бы то ни стало хочу ехать за границу (в Италию и Францию, в особенности). А ведь, право, странно: публика рукоплещет, а критики лаются; положим, они правы с той точки зрения, на которой они находятся, и, признаться, мне хотя в глубине души и неприятна ругань, а с другой стороны, когда сознаешь, что к тебе предъявляются требования такие же, как к Стравинскому, Мельникову и друг., так это очень и очень приятно, хотя, конечно, еще до Мельникова далеко. А все-таки добьюсь, во что бы то ни стало, а добьюсь».

В каких же ролях его занимали?

Чаще всего он выступал в партиях Цуниги в «Кармен» и графа Робинзона в «Тайном браке» Чимарозы. Из 23 спектаклей, спетых им в сезоне 1895/96 года, 11 падает на эти партии. Затем — судья в «Вертере» Массне, князь Верейский в «Дубровском» Направника. И, как редкие исключения из правила, единичные выступления: Владимир Галицкий в «Князе Игоре» и Мефистофель.

Единственная роль, в которой он как-то выделился в том году, — Владимир Галицкий. Шаляпину помогло то, что «Князь Игорь» не шел на петербургской сцене уже несколько лет. Опере было уделено большое количество репетиций. Спектакль как бы готовился заново. И Шаляпин мог не скоропалительно, как обычно, а с настоящим «разбегом» подготовиться к премьере. Партия Владимира Галицкого, которую он сохранит в репертуаре навсегда, удалась ему уже и тогда. Петербургская пресса единодушно отметила его в этой роли, но успех в эпизодической партии из «Князя Игоря» не мог заметно сказаться: он выдался почти «под занавес».

30 апреля 1896 года игрался последний спектакль сезона — «Русалка». И тут-то нашелся добрый человек, который захотел помочь молодому артисту испытать себя. Это — бас М. М. Корякин. Он притворно заболел накануне спектакля, и дирекции ничего не оставалось как дать вынужденную замену — Шаляпина.

Спектакль, неожиданно для дирекции казенных театров, оказался триумфальным для Федора. Огромный успех у публики, пораженной его Мельником, весьма благоприятный отзыв о Шаляпине в авторитетной столичной газете — все это превратило закрытие сезона в некоторый праздник театра и заставило его руководителей впервые поглядеть на молодого артиста другими глазами.

«Уж не знаю, как это произошло, но этот захудалый, с третьестепенными силами, обреченный Дирекцией на жертву, последний спектакль взвинтил публику до того, что она превратила его в праздничный для меня бенефис. Не было конца аплодисментам и вызовам. Один известный критик впоследствии писал, что в этот вечер, может быть, впервые открылось публике в чудесном произведении Даргомыжского, в трагической глубине его Мельника, каким талантом обладает артист, певший Мельника, и что русской сцене готовится нечто новое и большое», — писал Шаляпин в воспоминаниях.

Уроки Дальского сказались в тот вечер. Припомним, что еще в Тифлисе его Мельник вызвал весьма доброжелательную оценку. Уже тогда юный певец открыл в этой партии нечто такое, что делало образ Мельника на редкость жизнеподобным, правдивым. Но в ту пору перед Федором еще не стоял вопрос, что следует найти коренную народную основу характера персонажа, что нужно вести образ, последовательно и органично, от атмосферы бытового благополучия к огромной жизненной катастрофе. (А так его и играли корифеи русской сцены, начиная с Осипа Петрова, — только этого Шаляпин не знал, и никто ему толком этой традиции не разъяснил.)

Дальский двумя-тремя меткими замечаниями повел молодого артиста по этому пути — пути психологического движения характера и судьбы Мельника. И Федор по-своему сумел нащупать истинную правду образа. Судьбы традиции неисповедимы. И как, какими путями передается эстафета от одного творческого поколения другому, подчас понять трудно.

Одно привлекает наше внимание, когда мы читаем воспоминания Шаляпина, это полное отрицание ценности того, что ему доводилось видеть на сцене Мариинского театра.

Он писал в воспоминаниях эмигрантского времени:

«Так как сам выступал я не очень часто, то у меня было много свободных вечеров. Я приходил в партер, садился, смотрел и слушал наши спектакли. И все мне делалось заметнее, что во всей постановке оперного дела есть какая-то глубокая фальшь. Богато, пышно обставлен спектакль — шелк и бархат настоящие, и позолоты много, а странное дело: чувствуется лакированное убожество. Эффектно жестикулируют и хорошими, звучными голосами поют певцы и певицы, безукоризненно держа „голос в маске“ и уверенно „опираясь на грудь“, а все как-то мертво или игрушечно-приторно».

Конечно, это не наблюдения двадцатидвухлетнего начинающего певца. Это приговор, вынесенный знаменитым, на весь мир прославленным артистом той сцене, на которой он когда-то чувствовал себя непризнанным, неоцененным, заброшенным.

И тут вновь приходится вспомнить о Ф. И. Стравинском. Не случайно, когда в 1902 году в Петербурге широко отмечался 25-летний юбилей сценической деятельности Стравинского, на чествовании с речью выступил Шаляпин, он говорил о Стравинском как о большом художнике, как о борце с рутиной и косностью в артистическом и певческом искусстве. Говорил, несомненно, искренне. А вот в воспоминаниях позабыл об этом талантливом мастере…

Быть может, будущий сезон сложился бы для него по-иному. Кто знает! Но строить на этом зыбком базисе сколько-нибудь серьезные расчеты было невозможно.

Итак, Владимир Галицкий и Мельник… В этих событиях последних дней первого сезона на казенной сцене заключено было какое-то предвестье возможного будущего. Но все же, оглядывая тот год, который Шаляпин провел в императорском театре, нельзя прийти к убеждению, что он много дал артисту. Собственно, на казенной сцене ему пока что было отведено очень скромное место. Если он мечтал стать настоящим артистом, ему нужно было сыскать иную творческую атмосферу, получить иные условия для художественного роста. В потенциальных возможностях его дарования здесь никто не стремился разобраться.

Голосом он был богат от рождения. А меру его таланта должно было определить время. Здесь нужны были годы искуса.

Сезон окончен. Главный режиссер Мариинского театра Кондратьев вручил Федору новую партию — Олоферна в «Юдифи» Серова. Это можно было принять за показатель того, что в Мариинском театре для Шаляпина как будто погода меняется. Он повеселел. С новым, не таким пессимистическим чувством, как вчера еще, он думал о предстоящем сезоне.

Да и о чем другом он мог мечтать? На какую новую ступень желал бы он подняться, служа на столичной казенной сцене? Мог ли он думать, что вскоре действительно споет партию Олоферна на иной сцене? И этот образ станет крупным событием не только в его биографии, но и в истории русского оперного театра!

Олоферн!.. Ассирийский военачальник!.. Это все, что Шаляпину известно о новой партии. Она трудна, и ему пока еще непонятно, как, с какого боку к ней подойти. И это, пожалуй, по-своему заманчиво. Ну, да там видно будет…

Однако, хоть он и был молод, ему уже доводилось, как мм знаем, нежданно менять свои планы. Сегодня он твердо знал, что поедет на дачу, посвятит лето отдыху и изучению трудной партии Олоферна.

А завтра все поменялось.

Знакомый оперный артист И. Я. Соколов пришел к нему с заманчивым предложением: на лето поехать в Нижний Новгород в частную оперную труппу. В Нижнем Новгороде открывается грандиозная всероссийская промышленная и художественная выставка, какой еще в стране не бывало. А так как ее открытие совпадает с празднованием коронации Николая II, то ожидается огромный съезд публики в Нижний.

Это было очень соблазнительно. Нижний Новгород — он никогда там не бывал. Это Волга, родные места. Пожалуй, надо ехать!

А вслед за тем из Москвы приехал певец М. Д. Малинин. Он официально подтвердил приглашение, сделанное Соколовым. Действовал он от имени госпожи Винтер, антрепренерши, собирающей труппу для нижегородской выставки. Труппа будет состоять почти целиком из московских артистов, лишь отдельные певцы набираются из других городов. Нужен бас — остановились на нем, так как из Петербурга шли о Шаляпине хорошие вести.

О Шаляпине, как талантливом певце, в антрепризе Винтер узнали от режиссера П. И. Мельникова, сына знаменитого оперного артиста И. А. Мельникова, и от дирижера И. А. Труффи.

Кто такая госпожа Винтер, Шаляпин не знал. Насколько солидно будет это дело? Но следует рискнуть! Он едет!

Лето на Волге, а осенью — вновь Питер! Олоферн! Это было решено!

И Федор отправился в Нижний Новгород…

Глава VI

САВВА МАМОНТОВ

Трудно охватить и оценить его многогранный талант, сложную природу, красивую жизнь, многостороннюю деятельность… Он был прекрасным образцом чисто русской творческой натуры.

К. Станиславский

Первые неизбежные волнения, как только Федор оказался в Нижнем Новгороде и побежал, конечно, на Откос, откуда как на ладони видны привольные окрестности широко и прихотливо раскинувшегося города у впадения Оки в Волгу, с маячащим издалека предместьем Канавином, где многоязычным гомоном гремит праздничная ярмарка, не успели миновать, как возникли новые.

В первый же день Федор узнал, что антреприза Клавдии Спиридоновны Винтер — понятие чисто условное. А подлинный хозяин труппы, собранной на летний сезон в Нижнем Новгороде, Савва Иванович Мамонтов. Назвать его антрепренером было просто неуместно. Не был он вовсе похож на обычного театрального предпринимателя, да и самое нижегородское оперное дело решительно отличалось от прочих антреприз.

О Мамонтове Шаляпин кое-что слышал еще в Тифлисе. И. А. Труффи рассказывал о Савве Ивановиче, с которым одиннадцать лет тому назад создавал первую в Москве Частную русскую оперу. И рассказывал много поразительно интересного.

А личность эта особенная, и, к сожалению, место его в искусстве России еще не достаточно уяснено.

Может быть, причина заключена в своеобразии его биографии. Крупнейший предприниматель, строитель железных дорог, владелец заводов, один из колоритнейших представителей московского просвещенного купечества второй половины минувшего века, Мамонтов без должных к тому оснований причислен к плеяде русских меценатов, которые уделяли частицу своих богатств на дело просвещения или художества.

Может быть, сыграло роль то, что, потратив огромные деньги на искусство, он в какой-то момент оказался не в состоянии отчитаться перед кредиторами, но факт остается фактом — о нем еще сказано недостаточно.

Меценат — это знатный происхождением или обладающий нажитыми богатствами покровитель искусства, сам по себе не имеющий отношения к нему: он лишь благодетель «служителей муз».

Однако, если бы даже Мамонтов был только меценатом в общепринятом представлении, если бы он сам к искусству отношения не имел, а взял на себя лишь роль покровителя, все равно он должен с почетом войти в историю отечественного искусства как человек, принесший России неоспоримую пользу.

Ведь в былые времена многое, что настоятельно нуждалось в покровительстве, не получало поддержку казны и было вынуждено искать поддержку у частных благотворителей.

Царизм накопил грандиозные художественные богатства, сосредоточенные в дворцах и закрытых музеях, долгое время недоступных для народа. Цари собирали эти богатства для себя.

Для той обстановки, в какой развивалось искусство в царской России, подобное меценатство было очень характерно; оно предназначалось для себя, для самоудовлетворения, для поднятия престижа монархии, во имя утверждения строя, чему должна была служить и религия.

Во многом сказанное относится и к казенным театрам, которые вначале создавались для художественного обслуживания императорского двора и знати, во всяком случае, для очень узкой прослойки ценителей изящного. Постепенное проникновение демократических зрителей в императорские театры — процесс очень длительный, нелегкий, встречавший в разное время открытое противодействие со стороны властей.

Даже в ту пору, когда «третье сословие» стало заполнять зрительные залы казенных театров столицы, власть отгораживалась от них бенефисными спектаклями по повышенным ценам, недоступным широкой публике, и абонементами, предназначенными для определенного слоя зрителей.

Создавались к тому же отдельные казенные театры, в которые простая публика не проникала по той причине, что ее встречали языковым барьером. Известно, что в Петербурге, вплоть до 1918 года, выступала французская придворная труппа, игравшая в бывшем императорском Михайловском театре. Ее спектакли были понятны и интересны лишь тем, кто свободно владел французским языком.

Вслед за царями так же поступала знать. Кому были ведомы художественные богатства, накопленные в дворцах и загородных усадьбах русских аристократов? Только людям их круга.

В значительной мере под влиянием русской демократической мысли сороковых и особенно шестидесятых годов начинается любопытный процесс: выходцы из среды купечества, наиболее передовые представители его, выступают в роли содействующих развитию искусства нашей страны. Конечно, речь идет об одиночках на общем неприглядном фоне «князей» русской промышленности и торговли. Но их появление заслуживает специального внимания. Они делом заявляют о глубоком сочувствии исканиям прогрессивных художников своего времени — писателей, живописцев, скульпторов, композиторов.

Из числа деятелей такого типа особо выделяются некоторые представители именитого московского купечества. К ним относятся братья Павел и Сергей Михайловичи Третьяковы, московские купцы, создавшие знаменитую Третьяковскую галерею и подарившие ее в 1902 году городу Москве, тем самым сделавшие это уникальное собрание произведений русского изобразительного искусства, и в первую очередь творчество передвижников, достоянием и собственностью народа.

К ним относится московский купец Савва Тимофеевич Морозов, который представлял собою интереснейшую, не до конца распознанную фигуру. Это он помогал изданию социал-демократических, в том числе и большевистских изданий, и одновременно вошел в историю нашей передовой художественной культуры как преданный друг Московского Художественного театра. Это был человек не только бескорыстный, но и поражающе скромный, вечно находившийся в тени. Удивительная личность!

Тут сразу на память приходит другая фигура, коренным образом связанная с тем же театром: Константин Сергеевич Алексеев — сын и внук владельцев золотоканительной фабрики, вошедший в историю русской художественной культуры под сценическим псевдонимом Станиславский. Этот художник всю жизнь без остатка посвятил созданному им и Владимиром Ивановичем Немировичем-Данченко Московскому Художественному театру и стал неоспоримым великим реформатором не только русской, но и мировой сцены.

Вспоминается еще один московский купец — Алексей Александрович Бахрушин, который на свои средства в специально построенном особняке создал уникальный театральный музей, вобравший в себя ценнейшие экспонаты по истории сценического искусства в России, и в 1913 году передал этот музей в дар Академии наук.

Подобный перечень купеческих имен дан здесь не случайно. Перед нами почти одновременно, в одни и те же годы складывается явление, охватывающее лучших представителей интеллигенции, вышедшей из среды русского купечества. Кстати сказать, далеко не только московского! Напомню лишь одну фамилию — Митрофана Ивановича Беляева, вложившего огромные средства в дело пропаганды творчества русских композиторов, учредившего глинкинские премии, организовавшего прекрасное нотное издательство, не преследуя никаких корыстных целей и всегда сознательно оставаясь в тени.

Это явление еще всесторонне не исследовано, оно требует изучения, как своеобразная и многозначительная страница в истории русской общественной мысли второй половины и особенно конца минувшего столетия.

Савва Иванович Мамонтов тоже принадлежал к числу этих передовых интеллигентов из купеческой среды. Как и некоторые из них, он посвятил свою жизнь искусству, причем был не просто меценатом, благотворителем, нет, он сам был человеком искусства, как принято говорить, с головы до ног.

Наверное, если бы, подобно Станиславскому, он отошел от своих негоций, препоручив их доверенным людям, если бы он, художник в лучшем смысле этого понятия, не был одержим сложными, грандиозными индустриальными планами и начинаниями, — его место в искусстве уточнилось бы без особого труда. Но Мамонтов всю жизнь сидел на двух стульях — и одно увлечение мстило другому. Вот почему все окончилось катастрофой, и она затмила облик этого высокоодаренного человека.

Он сыграл в творческой жизни Шаляпина исключительно благодатную роль.

Когда во время Нижегородской выставки 1896 года Шаляпин впервые встретился с ним, Мамонтову было 55 лет. Крепыш, плотно и ладно скроенный, с азиатскими, остро всматривающимися в собеседника глазами, Савва Мамонтов на первый взгляд никак не мог показаться красавцем. Но о нем говорили, что он красавец!

Хочется привести одно малоизвестное высказывание о нем популярного в свое время литератора Александра Амфитеатрова из статьи, написанной по случаю смерти Мамонтова в 1918 году.

Он писал:

«Где-то встретилась мне характеристика, будто было „два“ Саввы Мамонтова — делец, железнодорожник, и Мамонтов — любитель искусства, открывший Мусоргского, Шаляпина, Врубеля. Это глубоко неверно. Мамонтов ничем, кроме широты денежных затрат, не отличался бы от десятков, если не сотен московских меценатиков, которые правою рукою загребают миллионы, а левою тратят тысячи на искусство и просветительские цели […].

Нет, суть Мамонтова именно в том, что он был всегда один и тот же — что в деловой своей деятельности, что в художественной. А еще вернее будет сказать: обе деятельности сливались у него воедино и подходил он к ним всегда с одною и тою же задачею. И если образ Мамонтова может показаться поверхностному наблюдателю двойственным, то разве по оптическому обману. Не он двоился — двоилась русская жизнь, в которую устремлялась его деятельность. И в этом была трагедия Саввы Мамонтова, и на этом он в свое время сломал свою пылкую, многоумную и многодумную голову».

Это была редкостная по силе действенная натура, притягивающая к себе, заражающая непрерывным напором мысли и особым талантом — способностью делать эту мысль зримой и понятной. Он был рожден для того, чтобы создавать множество художественных начинаний и ни одного из них не бросать. Бросают начатое по преимуществу дилетанты, которые скоро разочаровываются в том, что затеяли вчера. Мамонтов всей своей жизнью в искусстве доказал, что дилетантизм ему органически чужд и враждебен.

Савва Иванович родился в 1841 году в семье Ивана Федоровича Мамонтова, богатого откупщика из мещан города Мосальска Калужской губернии.

Иван Федорович — один из пионеров строительства российских железных дорог. Это он в конце пятидесятых годов построил дорогу от Москвы до Сергиева Посада (ныне Загорск), положившую начало железнодорожному пути до Ярославля и Архангельска, сооруженному уже его сыном.

Его старший сын Савва Иванович вначале учился в петербургском Горном институте, затем на юридическом факультете Московского университета. Здесь проучился недолго. За свободомыслие пришел к конфликту с начальством. Дело дошло до московского губернатора. Савве Ивановичу грозили серьезные неприятности. Отец срочно выпроводил его за границу — в Персию. Там он пробыл недолго — заболел лихорадкой и был отправлен в Италию.

С юности он был увлечен искусством, близок к Секретаревскому кружку, в котором активнейшую роль играл А. И. Островский. Но мечтал он не о драматическом искусстве. Его влекла музыка, он хотел стать оперным певцом, тем более что обладал хорошим голосом — басом. В Италии он стал учиться пению всерьез. Но его намерения дошли до семьи, и он был вызван обратно в Москву — помогать отцу в делах.

Так уже с молодых лет Савва Мамонтов принимал участие в предприятиях отца, в частности в строительстве железной дороги.

Мечта о жизни в искусстве не ослабевала, но приблизиться к ней в ту пору было немыслимо.

Он женился на дочери московского миллионера Елизавете Григорьевне Сапожниковой, так же, как и он, глубочайшим образом увлеченной русским искусством и желавшей служить ему. Е. Г. Мамонтова стала деятельной помощницей Саввы Ивановича в его начинаниях.

В начале семидесятых годов Мамонтовы оказываются в Италии. Там они встречаются с художником В. Д. Поленовым и скульптором М. М. Антокольским, находившимися в Италии по командировке Академии художеств с целью совершенствования.

Мамонтовы в ту же пору познакомились в Париже с И. Е. Репиным — и здесь началась их дружба. Там же они увидели мальчика, который поразил их своим явно ощутимым дарованием художника. Это был сын покойного композитора А. И. Серова — Валентин. Мамонтовы пригрели мальчика и сделали для него так много, что трудно сказать, раскрылся ли бы в иных условиях талант В. А. Серова со столь поражающей широтой и глубиной. Знакомство с художниками послужило толчком к замечательному делу-подвигу, осуществленному Мамонтовым с необычайным размахом и обаянием.

В 1870 году Мамонтов приобрел запущенное имение С. Т. Аксакова Абрамцево, расположенное неподалеку от Москвы, вблизи железной дороги, ведущей в Сергиев Посад. В Абрамцеве Аксаков написал многие свои лучшие произведения, в том числе «Семейную хронику», «Детские годы Багрова-внука», «Записки об ужении рыбы». Здесь Аксаков общался с М. С. Щепкиным, И. В. Гоголем, И. С. Тургеневым, виднейшими славянофилами — М. И. Погодиным, А. С. Хомяковым, С. П. Шевыревым.

Абрамцеву было суждено и впоследствии сыграть важную роль, на сей раз в развитии отечественного изобразительного искусства семидесятых — девяностых годов. Этим история обязана Савве Мамонтову.

Абрамцево стало родным домом для большого коллектива художников. И. Е. Репин, И. И. Левитан, В. Д. Поленов, его сестра Е. Д. Поленова, В. А. Серов, М. А. Врубель, братья В. М. и А. М. Васнецовы, К. А. Коровин, И. С. Остроухов — эти выдающиеся деятели изобразительного искусства жили и творили в Абрамцеве, а некоторые из них образовали интереснейшее объединение русских художников, которое с той поры принято именовать «абрамцевским».

Каждый из художников не просто сохранял, по и свободно развивал собственную творческую индивидуальность. Привлекательная сторона атмосферы, дарившей в Абрамцеве, заключалась в том, что здесь не было насилия над художественной личностью каждого из них. Но было нечто чрезвычайно важное, что роднило их, что сделало их всех близкими друг другу не по типу и стилю творчества, а по общим устремлениям. Речь идет о глубоком увлечении русским старинным искусством и о преданности идее следования национальными путями его развития.

Можно ли сказать, что в основе строительных начинаний, предпринятых Мамонтовым в Абрамцеве, лежала прихоть мецената? Это было бы неверно. Церковь в Абрамцеве, сооруженная по эскизам В. Васнецова и Поленова и построенная в те годы, повторяла мотивы древнего храма Спаса Нередицы в Новгороде. Репин для этой церкви написал икону «Нерукотворный спас», где в образе Христа изобразил писателя Гаршина (так же, как в картине «Иван Грозный и сын его Иван»). Изящные и поэтичные уголки усадьбы, с «Яшкиной дачей», с «Избушкой на курьих ножках» и множеством других построек, всегда выдержанных в старорусском стиле, создавали особую атмосферу для творчества. Тут все ласкало глаз, все настраивало на созидание.

Известны названия десятков полотен, созданных здесь художниками абрамцевской группы. Эти произведения — величественный памятник торжества русской школы живописцев конца минувшего столетия.

Важнейшее место в начинаниях Мамонтова и близких ему художников отводилось изучению старинного народного искусства.

Специальные экспедиции, возглавляемые Е. Д. Поленовой и Е. Г. Мамонтовой, занимались розыском народного прикладного искусства в Ярославской, Вологодской и Тульской губерниях. Старинные одежды, вышивки, древнерусская керамика, резьба по дереву, поделки из металла, крестьянская утварь — все интересовало их.

Были собраны значительные коллекции предметов старинного крестьянского быта, и в Абрамцеве даже возник небольшой музей. Позабытые старинные ремесла, узоры и способы отделки тканей, одежды — все становилось предметом исследования. В Абрамцеве была создана специальная керамическая мастерская, которой руководили Мамонтов и Врубель: тут они проделывали множество опытов, упорно добиваясь нужных рецептов смеси и способов поливки и обжига, чтобы воскресить забытое искусство.

Сегодня на фасаде гостиницы «Метрополь» в Москве можно увидеть большое панно «Принцесса Греза», созданное Михаилом Врубелем по предложению Мамонтова, — керамические элементы этого замечательного произведения изготовлены по методу, разработанному в Абрамцеве.

Мамонтов был человеком разносторонне даровитым. Певец, скульптор (он брал уроки у М. М. Антокольского и проявил несомненные способности), драматург (он сочинил много пьес и либретто), Мамонтов вскоре показал, что он к тому же и талантливый режиссер, в частности оперного театра.

В конце семидесятых годов у себя, в знаменитом его московском доме на Садовой улице, неподалеку от Красных ворот, Мамонтов создал художественный кружок, в котором деятельнейшее участие приняли его друзья художники.

Здесь игрались домашние спектакли. Исполнителями были сам Мамонтов, члены его семьи и художники, становившиеся на такой вечер режиссерами и артистами. Среди участников и исполнителей главных ролей мы увидели бы Репина, Поленова, Серова, В. Васнецова, Врубеля.

Навряд ли существенный интерес представляли они как артисты, но важно и ценно то, что художественное оформление в этих домашних спектаклях создавалось ими же.

То, что кружок был домашним, сказывалось на характере его репертуара. Здесь шло много вещей, написанных хозяином дома, — это и мистерии, и водевили, и оперы. Но наряду с ними ставились произведения большой литературы. Так в историю русского театра вошел спектакль «Снегурочка», где пьеса Островского была показана в гениальном оформлении Виктора Васнецова. Его декорации и костюмы к домашнему спектаклю вскоре стали основой будущего оперного спектакля с музыкой Римского-Корсакова, который был поставлен в театре, созданном С. И. Мамонтовым.

Кружок сыграл большую роль: он привлек к театру группу выдающихся русских живописцев, часть из которых вскоре стала руководящим ядром в оперном театре, созданном Мамонтовым.

Первая попытка создать частную русскую оперу предпринималась Мамонтовым еще в восьмидесятых годах. Осенью 1884 года он начал готовиться к созданию своей оперной труппы, что стало возможным после того, как была отменена монополия императорских театров в обеих столицах России.

Не желая открыто фигурировать в качестве директора нового театра, Мамонтов назначил официальным директором некоего Николая Сергеевича Кроткова, своего служащего, незначительного композитора, чья опера «Алая роза» (на либретто Мамонтова и Н. В. Венцеля) уже ставилась в художественном кружке.

В новую труппу, которая в своей программе намечала пропаганду в первую очередь русского оперного творчества, Мамонтов набрал даровитую молодежь. Среди артистов можно было увидеть Н. В. Салину (впоследствии известную артистку Московского Большого театра), Т. С. Любатовнич (сестру К. С. Винтер), В. Н. Гнутову, Г. И. Ершова-Монахова, А. К. Бедлевича, С. К. Власова. Большинство из них — начинающие певцы. Главным дирижером стал И. А. Труффи.

Готовясь к открытию сезона, труппа Частной оперы три месяца репетировала свои первые постановки, что по тому времени считалось небывалым. 9 января 1885 года в помещении Лианозовского театра в Камергерском переулке (там ныне помещается Московский Художественный театр) начались спектакли новой оперной труппы, которая первое время играла там в очередь с драматическим театром, созданным Ф. А. Коршем.

Частная русская опера открылась «Русалкой» Даргомыжского в декорациях В. Васнецова, И. Левитана и К. Коровина. Уже в этой первой работе было немало новаторского, непонятного публике той поры. Зрители не приняли изумительных декораций, в частности сцены подводного царства. Спектакль не был похож на то привычное, что было знакомо всем, и успеха не имел.

То же случилось со следующей постановкой — «Фаустом», где в качестве художника и режиссера выступил В. Поленов. Новизна отпугивала: с точки зрения публики все должно было походить на то, к чему ее приучили в Большом театре. Так же отнеслась она и к «Виндзорским кумушкам» Николаи.

В общем театр с его репертуаром в непривычной трактовке был встречен более чем холодно. То же случилось со «Снегурочкой». И этот спектакль породил недоумение, показался скучным.

Русский репертуар, на котором по преимуществу намерен был держаться вначале театр, не привлек зрителей. К тому же москвичи привыкли судить об оперном театре по качеству вокальных данных артистов, а мамонтовские солисты, хотя среди них и было несколько очень свежих голосов, все же не могли соревноваться с труппой Большого театра.

Однако Мамонтов не растерялся от первых неудач. Он понимал, что будущее работает на его начинание, но что нужно запастись терпением. Он решил продолжать оперное дело. Теперь ему пришлось на время, и, как оказалось, на долгое, круто изменить репертуар и стать на путь приглашения итальянских гастролеров. Полагая, что при сочетании двух репертуарных линий, он сумеет вывести основную, русскую, на первый план, он коренным образом изменил программу театра. Но поворота во вкусах пришлось ждать очень долго: для подлинно русской оперы время еще не приспело.

Первые годы деятельности театра Мамонтова не представляют особого интереса: здесь идет обычный репертуар. Но при этом все новое, что появляется за рубежом, находит быстрый отклик в его театре.

Объективно получилось так, что, задумав свое начинание как театр с русским репертуаром, Мамонтов вынужден был, напротив, демонстрировать знаменитых иностранных певцов, ставя те произведения, которые представляют интерес для них. Через подмостки Московской Частной русской оперы прошли на протяжении ряда лет такие первоклассные артистические силы, как Мария Ван-Зандт, Ферни Джермано, Эрминия Борги, Сигрид Арнольдсон, Анджелло Мазини, Броджи, Жюль Девойод и многие другие.

При этом ядро русских певцов сохранилось в театре, они получили здесь своеобразную практическую школу, сотрудничая с иностранными знаменитостями.

Так продолжалось несколько лет. Затрачивая на свой театр огромные деньги, Мамонтов не оставлял надежды на то, что придет час, когда он сможет, наконец, осуществить задуманную им программу — пропаганду русского оперного творчества. Но все же на время ему пришлось отказаться от руководства им же созданным сценическим коллективом. И лишь в начале 1896 года Мамонтов вернулся к давно лелеемой мечте.

Теперь он твердо решил для себя, что вместе с друзьями художниками поведет театр именно как русский и уже не отступится от программы. Он приурочил начало деятельности своей обновленной труппы к открывающейся в Нижнем Новгороде всероссийской выставке, полагая, что сумеет там достойно подготовиться к ответственному сезону в Москве.

По случаю выставки была завершена постройка прекрасного театрального здания в центре Нижнего Новгорода. Оно было предоставлено в аренду известному сценическому деятелю, провинциальному антрепренеру Н. И. Собольщикову-Самарину. При заключении с ним договора местные власти потребовали, чтобы на летний сезон, то есть на время выставки и ярмарки, в этом помещении обязательно выступала оперная труппа. Сам же Собольщиков-Самарин держал в ту пору лишь коллективы драматические.

Озабоченный тем, чтобы найти солидную труппу, которая не скомпрометировала бы его в столь серьезный сезон открытия нового театра, Собольщиков-Самарин передал на это время театр К. С. Винтер для ее вновь создаваемого оперного дела.

Он сам не знал, кто стоит за нею (Винтер до поры до времени тщательно скрывала, что действует от имени Мамонтова), но был покорен тем, что будущая субарендаторша согласилась внести внушительный залог и без торга приняла высокую плату за помещение. Убедившись в том, что у нее имеются значительные средства, он поверил, что опера будет обставлена хорошо.

Действительно, когда из Москвы стало прибывать сценическое имущество — декорации, костюмы, реквизит, бутафория, — нижегородцы были поражены: такого богатства оформления они не видывали в своем городе.

Наконец состоялся первый спектакль оперной труппы. В тот день были показаны одно действие из «Жизни за царя» с Шаляпиным — Сусаниным, несколько отрывков из опер и сцена из «Леса» Островского с участием известных артистов Малого театра О. А. Правдина и К. Н. Рыбакова (Счастливцев и Несчастливцев). А на следующий день, 14 мая 1896 года, спектаклем «Жизнь за царя» начались регулярные выступления труппы Мамонтова.

Расчеты нижегородцев на то, что город наводнят приезжие, которые устремятся сюда на открытие выставки, и театр будет полон, не оправдались. Несмотря на приезд царя с семьей, наплыв в Нижний Новгород оказался незначительным, посетители выставки и ярмарки довольствовались по преимуществу ярмарочными увеселениями, и в театр, расположенный не в Канавине, а в самом городе, ходили мало, тем более что в опере на ярмарке выступали Николай и Медея Фигнеры, а также известный петербургский баритон Л. Г. Яковлев. Но антрепренера это мало волновало. Чувствовалось, что в основе дела лежат не коммерческие соображения, а интересы художественного порядка. В качестве гастролера был приглашен артист столичной казенной сцены баритон И. В. Тартаков.

Шаляпин сразу же почувствовал разницу в атмосфере императорского театра и труппы Мамонтова. Здесь царили товарищество и взаимопомощь, каких молодой артист не встречал в Петербурге. А главное, здесь все были целиком озабочены вопросами творчества. Шаляпин встречался ныне не с чиновниками министерства императорского двора, а с Мамонтовым и с художниками. В них и была суть дела.

С первых же дней Шаляпин стал приятельствовать с художником К. Коровиным, который, как оказалось, интересуется не только вопросами оформления, а всей сущностью готовящихся спектаклей. Дружба установилась сразу и продолжалась далее всю жизнь.

На тревожные вопросы, которые возникали у молодого артиста чуть ли не каждый день, он получал ответы у людей, живущих искусством. Это было непривычно и волновало Шаляпина. Волновало его и то, что он попал в общество артистов, которых с уверенностью можно назвать интеллигентами: все они отдавались делу полностью, здесь не было премьеров и второстепенных исполнителей — всех объединяла общность задач и стремлений.

Даже атмосфера совместного отдыха казалась Федору необычной. После спектаклей, как правило, собирались у гостеприимной К. С. Винтер, предстоял общий ужин и веселый остаток вечера. Шаляпин был душой общества. Для труппы Мамонтова было приятной неожиданностью, что Шаляпин обладает изумительным даром веселого рассказчика.

Еще недавно, в Тифлисе, он поражал друзей сценками в духе И. Ф. Горбунова. То рассказывал о певчем, который во время церковной службы заменяет полагающиеся слова отсебятинами, никак не идущими к молитвам. То о поездке за границу купца-мецената. То показывал сценку, в которой офицер разговаривает с денщиком.

Рассказы были заразительно смешны, поражали наблюдательностью, и Шаляпин демонстрировал незаурядное умение передать характер и социальный облик своих героев с подкупающей точностью слова и интонационной природы речи, хотя все было на грани гротеска.

Вспоминаем, что в тяжелые минуты юности он было надеялся оказаться в Нижнем Новгороде и выступать на ярмарке в качестве рассказчика. А впоследствии, в годы великой своей славы, он в веселых беседах с друзьями, на пирушках, в забавах со своими детьми частенько кого-то «играл», надевая личину очередного, юмористического персонажа.

Так было и теперь. Здесь он потешал товарищей, изображая ярмарочного купца, сбывающего доверчивому покупателю какую-то заваль — именно таких купцов-мазуриков можно было на каждом шагу встретить в рядом раскинувшемся Канавине. То изображал капитана волжского парохода, отдающего команды, и в ту минуту воскресала Волга с ее бытом и колоритом.

Словом, была здесь обстановка и рабочая, и непринужденная. А работать здесь пришлось много и напряженно. За три месяца летних гастролей в Нижнем Новгороде Шаляпин выступал в 35 спектаклях. Больше, чем в Петербурге в Мариинском театре за весь минувший большой зимний сезон.

Спектакли начались, как сказано, «Жизнью за царя». Партию Сусанина полностью до того Шаляпину исполнять не приходилось. На дебюте в Мариинском театре он показывался только в одной сцене из этой оперы. Теперь же ему довелось петь трудную партию в спектакле, приготовленном всего за девять дней. Конечно, в провинции до того он привык и не к такому. Но здесь положение было иное: теперь он выступал как певец, пришедший с казенной сцены. Да и не только в этом было дело. «Жизнью за царя» следовало продемонстрировать нижегородцам, что представляет собою оперная труппа, обновившая сцену городского театра.

Шаляпину, который ощупью подошел к роли, важно было прежде всего понять, каков облик Сусанина. Партию, как и другие, он выучил быстро, а вот как должен выглядеть Сусанин, он еще не понимал.

Шаляпин видел Сусаниных на сцене провинции неоднократно. Повторять их? Нет, он чувствовал, что ни один из них не таков, какой смутно видится ему, а что видится, он сказать еще не мог.

Одно было ему ясно: Сусанин — герой, великий в своем подвиге человек. На репетициях он стал изображать его как лицо значительное, исполненное торжественной важности, готовя зрителей к тому, как поступит этот человек в решающую минуту своей жизни. Одет он был по-крестьянски, а повадки у него были какие-то иные. Неожиданно на одной из репетиций он услыхал реплику Мамонтова, сидевшего где-то в конце неосвещенного зала:

— А ведь Сусанин-то не из бояр!

Эта фраза встревожила артиста, но еще не все объясняла ему. На следующий день он прочитал в газете «Волгарь» следующий отзыв:

«Из исполнителей мы отметим г. Шаляпина, обширный по диапазону бас которого звучит хорошо, хотя недостаточно сильно в драматических местах. Может быть, это объясняется акустической стороной нового театра и нежеланием артиста форсировать звук. Играет артист недурно, хотя хотелось бы поменьше величавости и напыщенности».

Теперь он понял, что значит фраза Мамонтова: «А ведь Сусанин-то не из бояр!»

Как и всегда в дальнейшем, Шаляпину нужен был исходный толчок, который у другого проскочил бы мимо сознания. За этими словами Шаляпин расслышал ответ на мучивший его вопрос, объяснение самого главного, что не приходило ему в голову: величие Сусанина в том именно и заключается, что он — простой крестьянин, всем существом простой крестьянин, и для того, чтобы стать героем, он вовсе не должен выделяться из ряда, быть боярином, то есть, проще говоря, принадлежать к числу избранных.

Отсюда движение мысли к образу. И Сусанин ожил в воображении артиста. Он был не просто спет, он был сыгран. При этом молодому артисту могло не прийти в голову, что, собственно, Мамонтов раскрыл ему вещь довольно элементарную и что еще Осип Петров изображал Сусанина простым крестьянином, что в такой трактовке не было подлинной новизны, а скорее естественная опора на традицию, заложенную еще во времена Глинки. И что в этом суть замысла создателя оперы.

Но дело в том, что натура Шаляпина бунтовала, когда ему говорили: «Играй так, как до тебя играли». Он не мог проникнуться таким указанием. Ему нужно было объяснить, а не приказывать. Его нужно было подтолкнуть к тому, чтобы выдвигаемая задача стала для него задачей своей. Он должен был сознательно вжиться в нее и идти дальше, повинуясь собственному чутью. Толчок дан — и мысль продолжает работать. Начинаются поиски, возникают находки. Сегодня они кажутся верными и удачными, а завтра отменяются. Потому что начинаются новые поиски. И опять приходят иные находки, следует их проверить, испытать.

Роль движется. Она живет своей жизнью. Что-то меняется, что-то уточняется. Так будет всю жизнь.

Для творчества ему нужна была свобода истолкования, опирающаяся на подсказ, за которым стоит разъяснение: почему, зачем, что это дает, куда это ведет…

Мамонтов не хвалил молодого артиста, не бранил его. Он присматривался к нему, прислушивался к его пению, к его голосу, приглядывался к его игре.

Он угадывал, что в Шаляпине заключены огромные, нераскрывшиеся еще возможности. Даже в поведении вне театра, в часы веселого отдыха, на прогулках, в том, как бурно прорывается яркая индивидуальность, остро выделяющая его из актерской среды, — во всем этом виделся человек в широком смысле талантливый, которому только нужны благоприятные условия для самораскрытия.

Он водил Шаляпина по городу и однажды привел в какой-то павильон, где были выставлены два панно: «Микула Селянинович и Вольга-богатырь» и «Принцесса Греза». Эти панно Мамонтов заказал для нижегородской выставки художнику Врубелю. Он был убежден, что оба произведения будут высоко оценены выставочным комитетом и станут экспонироваться на специальной выставке художественных произведений. Но работы Врубеля комитетчикам не понравились. Они не были поняты и приняты.

Тогда Мамонтов на свой счет соорудил специальный павильон и выставил там эти панно. Демонстрируя Шаляпину работы Врубеля, он терпеливо объяснял, в чем, по его мнению, талантливость художника, в чем новизна и своеобразие его творчества.

Вначале слова Саввы Ивановича не доходили до Федора: ему еще не доводилось видеть такое. Панно казались ему непонятными, манера Врубеля — чужда его вкусу. Постепенно, однако, он сам почувствовал, что работы Врубеля волнуют его, что это и есть истинное искусство. Он еще не предполагал, что и сам-то будет рисовальщиком, живописцем, скульптором. Что он станет писать стихи, и неплохие. (Еще в Тифлисе он сочинял веселые стишки для друзей, но не придавал этому значения.) Его таланты и вкусы не раскрылись еще для него самого.

Бродя по Нижнему Новгороду, он думал: почему же здесь чувствует себя по-иному, не так, как в Петербурге на казенной сцене?

Почему там он искал друзей вне театра, по крайней мере, Мариинского? С людьми, работающими в казенной опере, у него за год не возникло никаких связей. И дружил не с ними. Почему у Тертия Филиппова, у Андреева ему было интересно? Почему его тянуло к артистам драмы? Почему там он что-то набирал в свою копилку, а в Мариинском театре только и слышал: делать так, играть так, костюмы носить только такие? И никто ни разу не поговорил с ним, не рассказал, как следует проникнуться сценическим образом, который тебе надлежит прочувствовать и воплотить.

А здесь… На репетициях помогают друг другу, вместе ищут верную и точную мизансцену, сообща обдумывают грим и костюм. Сидит в затемненном зале Савва Мамонтов — и не командует, а советует. Рядом с ним Константин Коровин…

Шаляпин пел Сусанина, Мефистофеля, Гремина, Мельника, Лотарио («Миньон»), Цунигу, Гудала («Демон»), Бывало так, что выступать доводилось с одной репетиции, — ведь считалось, что оперы эти значатся в репертуаре каждого певца.

Это создавало для молодого артиста огромные трудности. Особенно туго давалась партия Мефистофеля. Как-то в конце своей карьеры он признался, что ролью Мефистофеля никогда доволен не был, что, хоть и искал всю жизнь, но, быть может, так и не добился воплощения, которое полностью удовлетворило бы его. Это говорилось о роли, в которой он получил мировое признание.

В Нижнем Новгороде чуть ли не каждый спектакль с его участием обращался в своеобразную непредвиденную репетицию. Он менял мизансцены, отказывался от каких-то деталей костюма и грима, непрерывно искал удовлетворяющих его решений. Особенно много работал над партией Гремина. Иногда исполнял арию сидя, в другой раз прохаживаясь с Онегиным и беспрестанно с любовью оглядываясь на Татьяну. В напряженных поисках он добивался естественности, искренности выражения своего чувства. И Гремин оживал в этих настойчивых поисках правды образа.

Сегодня он договаривался с дирижером Труффи об одном оттенке исполнения, но, оставшись неудовлетворенным, на следующий раз просил об удлинении паузы, замедлении или убыстрении темпа. Труффи, знавший его еще по Тифлису, угадывал за всем этим взыскательность творческой мысли артиста и охотно шел навстречу, даже в тех случаях, если как музыкант не был согласен с вольностями в обращении с партией.

Здесь ему давали возможность искать!

Казалось бы, наибольшая удача в общем рисунке образа сопутствовала Шаляпину в роли Мельника. Но в летней мамонтовской антрепризе он продолжал работать над нею. Менял костюм и грим, совершенствовал мизансцены, продумывая до мелочей характер своего героя, который с первых же дней показался таким ясным и несложным.

Отзывчивая нижегородская пресса (в частности, взыскательный и чуткий местный критик П. П. Кащенко) подмечала настойчивую работу молодого артиста над каждой ролью, его стремление не считать найденное сегодня чем-то завершенным. Приглядываясь к мамонтовской труппе, нижегородские газеты все более выделяли уже широко известного мастера-гастролера И. Тартакова и начинающего певца Шаляпина.

Интересно (это показывает, какое в целом впечатление произвела на летних гастролях оперная труппа Мамонтова) замечание газеты «Нижегородский листок» по поводу спектакля «Демон», которым Тартаков и Шаляпин завершили свои гастроли в Нижнем Новгороде:

«Прощание нижегородской публики с г. Тартаковым и г. Шаляпиным в этот вечер (16 августа) было самое сердечное. Артисты завоевали себе симпатии публики и все время пользовались здесь большим успехом. Г. Тартаков — артист, уже составивший себе имя, которое хорошо известно в театральном мире. Г. Шаляпин — молодой артист, только начавший свою карьеру, но уже достаточно заявивший себя не только как хороший певец, но и как артист с большим талантом. По окончании актов, публика вызывала своих любимцев очень много раз, награждая их шумными аплодисментами».

Сезон в Нижнем Новгороде подошел к концу. Сказать, что он был очень успешным в деловом отношении, нельзя. Две оперные труппы, разносортные развлечения в городе и на территории ярмарки — всего этого для волжского города, даже при исключительных обстоятельствах, было слишком много. Мамонтовская труппа играла при далеко не переполненном зале. В иных условиях можно было бы говорить о неудаче антрепризы.

Но здесь дело обстояло иначе. Мамонтов не ставил задачи во что бы то ни стало обойтись без убытка, а тем более увезти отсюда какую-либо прибыль. Убыток за короткий летний сезон в 30 тысяч не охладил его. Он преследовал иные цели: в условиях нижегородских гастролей сколотить и выверить ансамбль артистов, которым с осени предстояло начать творчески активный московский сезон. Мамонтов и неразлучно сопровождавший его художник К. Коровин внимательно приглядывались к артистам, вдумываясь в спектакли, тактично, хоть и настойчиво, добивались нужного художественного ансамбля.

Тартаков и Шаляпин не входили в новую труппу Мамонтовского театра. Но Мамонтов ясно понимал, что ему необходим Шаляпин, что присутствие его в труппе возвысило бы это начинание: певца с таким голосом, с подобными артистическими данными даже в Большом театре не было. А Мамонтов задумывал репертуар, в котором многие главные роли предназначались басу.

Он осторожно заговаривал на эту тему с Шаляпиным. Но для того мысль о возможности покинуть казенную столичную сцену (хотя чувствовал он себя там неуютно!) ради службы в частной труппе, даже и на неизмеримо лучших материальных условиях, казалась несерьезной. Конечно, он вернется в Петербург! Там Андреев, там Филиппов, там Дальский. Там ждет его Олоферн!..

При этом одно не совсем осознанное обстоятельство заставляло его все же задумываться над тем, что с ним будет, если он покинет мамонтовскую труппу, которая неприметно привязала его к себе не только творческой атмосферой и чувством художественной свободы, ранее ему неведомой. Дело в том, что он… влюбился.

А случилось это так. С присущей ему широтой и размахом Мамонтов пригласил на гастроли в Нижний Новгород итальянскую балетную труппу, которая должна была принимать участие в оперных спектаклях.

Шаляпин вспоминал…

«Как сейчас помню удивительно веселый шум и гам, который внесли с собой итальянцы в наш театр. Всё — все их жесты, интонации, движения так резко отличались от всего, что я видел, так ново было для меня! Вся эта толпа удивительно живых людей явилась в театр прямо с вокзала, с чемоданами, ящиками, сундуками. Никто из них ни слова не понимал по-русски, и все они были как дети.

Мне показалось, что мой темперамент наилучше подходит к итальянскому. Я тоже мог неутомимо орать, хохотать, размахивать руками. Поэтому я взял на себя обязанность найти для них квартиры. Я объявил им об этом различными красноречивыми жестами. Они тотчас окружили меня и начали кричать, как будто сердясь и проклиная меня. Но это была только их манера говорить.

Пошли по городу искать комнаты. Лазали на чердаки, спускались в подвалы. Итальянцы кричали:

— Caro, caro![1]

Хватались за головы, фыркали, смеялись и, как я понимал, были всем крайне недовольны. Я, конечно, убеждал их „мириться с необходимостью“ — на то я и русский!

Как-никак, но наконец удалось устроить их».

С этого началось.

Кажется, более всего новая страна, ее жизнь, ее колорит ошеломили совсем еще юную танцовщицу, премьершу балетного коллектива Иолу Торнаги.

Но как бы юна она ни была, как бы много сил ни затрачивала на то, чтобы понять страну, в которой волей случайного контракта оказалась, все же скоро заметила, что возле нее всегда вьется высокий красивый парень с голубыми глазами и русыми волосами. Она заметила не только то, что он очень хорошо поет. Но убедилась, что он во всем готов услужить ей и, начисто не зная итальянского языка, даже старается быть при ней провожатым и переводчиком. Он не отходил от Иолы, всем своим видом выражая восхищение ее талантом и чарующей внешностью. Словом, как уже догадался читатель, этот высокий обаятельный парень был Федор Шаляпин.

Мешая итальянские слова с русскими, он всячески давал понять, что молоденькая итальянка произвела на него сокрушающее впечатление. Когда она однажды захворала, он примчался к ней, неся в узелке кастрюлю с куриным бульоном, уверяя, что лучшего лекарства от всех болезней на свете нет.

Все это можно было принимать всерьез или отвечать на ухаживания молодого баса шуткой (запас в десяток итальянских слов у него и десяток русских у нее — вот тот жаргон, на котором они объяснялись), но было ясно, что они все более заинтересовываются друг другом. Это стало заметно всему театру.

«Театр готовился к постановке „Евгения Онегина“. Роль Гремина была поручена Шаляпину. В этом спектакле я не была занята, и Мамонтов пригласил меня на первую генеральную репетицию, на которой присутствовали лишь свои. Савва Иванович рассказал мне о Пушкине, о Чайковском, и я с волнением смотрела спектакль. Но вот и сцена на петербургском балу. Из дверей, ведя под руку Татьяну, вышел Гремин — Шаляпин. Он был так значителен, благороден и красив, что сразу завладел вниманием всех присутствовавших.

Мамонтов, сидевший рядом со мной, шепнул мне:

— Посмотрите на этого мальчика — он сам не знает, кто он!

А я уже не могла оторвать взора от Шаляпина. Сцена шла своим чередом. Вот встреча с Онегиным и, наконец, знаменитая ария „Любви все возрасты покорны…“ […]

Я внимательно слушала Шаляпина. И вдруг среди арии мне показалось, что он произнес мою фамилию — Торнаги. Я решила, что это какое-то русское слово, похожее на мою фамилию, но все сидевшие в зале засмеялись и стали смотреть в мою сторону.

Савва Иванович нагнулся ко мне и прошептал по-итальянски:

— Ну, поздравляю вас, Полочка! Ведь Феденька объяснился вам в любви…

Лишь много времени спустя я смогла понять все озорство „Феденьки“, который спел следующие слова»:

Онегин, я клянусь на шпаге,

Безумно я люблю Торнаги…

Тоскливо жизнь моя текла,

Она явилась и зажгла…

Да, это было объяснение в любви, на глазах у всех…

Нужно было расставаться. Торнаги должна была отправиться во Францию — у нее был контракт в Лион. Федор уехал в Петербург. Но Иола все же России не покинула. Мамонтов предложил ей остаться в его театре. — выступать в Москве в Русской опере. Она охотно согласилась.

И тогда ей было дано понять, что от нее, только от нее зависит — согласится ли Шаляпин поменять столицу и казенную оперу на Москву и частный театр. Ей предложили поехать в Петербург и поговорить с Федором. Отважная девушка согласилась.

«И я поехала в Петербург.

Серым туманным утром прибыла я в незнакомый мне, величественный город и долго разыскивала по указанному адресу Федора. Наконец очутилась я на какой-то „черной лестнице“, которая привела меня в кухню квартиры, где жил Шаляпин. С трудом объяснила я удивленной кухарке, что мне нужен Федор Иванович, на что она ответила, что он еще „почивает“.

Я попросила разбудить его и сказать, что к нему приехали из Москвы […]

Наконец появился сам Федор. Он страшно удивился, увидев меня. Кое-как, уже по-русски, объяснила я ему, что приехала по поручению Мамонтова, что Савва Иванович приглашает его в труппу Частной оперы и советует оставить Мариинский театр, где ему не дадут надлежащим образом проявить свой талант.

Федор призадумался: он боялся потерять работу в казенном театре, да и неустойку за расторжение контракта ему платить было нечем. Я сказала, что Мамонтов берет неустойку на себя.

— А вы, Иолочка, уезжаете? — спросил он меня.

— Нет, я остаюсь на зимний сезон, — ответила я.

Он этому страшно обрадовался и обещал, что если будет свободен по репертуару в театре, то приедет в Москву повидаться с Мамонтовым и товарищами.

Я простилась с Федором и вернулась в Москву, а дня через два приехал и он сам».

Все произошло вскоре после того, как они расстались в Нижнем Новгороде. Что же случилось за это время в Петербурге?

Шаляпин вернулся туда полный твердого намерения служить на казенной сцене и там завоевать положение, которого он, но собственному мнению, заслуживал. Нечего скрывать: он был о себе высокого мнения. Что же касается Иолы, то он ведь был уверен, что итальянка уехала из России. Ведь ее ждала работа в Лионе. Значит, ничто не привлекало его в Москве, кроме, впрочем, впечатлений светлого времени, к сожалению, слишком недолгого, в среде товарищей по Мамонтовскому театру, в общении с самим Мамонтовым и Коровиным. Что же поделаешь? Ведь все-таки казенный театр — это звучит! И, может быть, Олоферн?!

Однако первая же новая роль, которая была ему поручена в Мариинском театре, вновь поставила перед ним вопрос: понимают ли здесь особенности его артистической природы, интересуются ли ею здесь?

Сразу же после начала сезона ему поручили роль князя Владимира в «Рогнеде» Серова. Он спел ее. И тут повторилась история, памятная ему по «Руслану и Людмиле». Партия Владимира, относительно которой ему никто ничего не объяснил, не получилась.

Снова ему дали понять, что Иван Мельников был замечательным Владимиром, а у него, Шаляпина, этот образ не получился. Он разочаровал режиссуру театра, которая ждала от него лишь одного — театру нужен был второй Мельников. Разочаровал он и Направника, педантизм которого, непреклонная требовательность в отношении темпов и оттенков казались молодому певцу лишь придирками. Только впоследствии он до конца оценил значение Направника как музыкального руководителя первоклассного оперного театра.

В ту пору им владело лишь оскорбленное самолюбие, а свобода истолкования, какую предоставлял еще неопытному певцу не слишком требовательный, добродушный И. А. Труффи, казалась ему высоким достоинством дирижера, чутко приглядывающегося к индивидуальности артиста.

В вопросе о свободе истолкования он был решительно неправ: в ту пору он обладал слишком еще незначительной общемузыкальной и художественной культурой и частенько вводил оттенки, которые фактически шли вразрез с замыслом композитора. Когда впоследствии он добился права на собственную трактовку партий, он завоевал его с должным основанием, так как был уже зрелым художником. И никогда при этом он не шел в требованиях индивидуальной трактовки против духа партитуры и образа, он толковал и раскрывал их с такой тонкостью, до какой не дошел бы артист меньшего дарования.

Неудача с партией Владимира в «Рогнеде» резко снизила его настроение. С особым чувством вспоминал он о Нижнем Новгороде, о том, что Мамонтов осторожно и деликатно уговаривал его остаться в труппе Частной оперы.

В эти минуты растерянности и появилась в Петербурге Иола Торнаги. Шаляпин был в полном смятении. И все же поначалу колебался. Он согласился только приехать в Москву для разговора с Мамонтовым. Но когда Иола уехала, тоска по ней и настойчивая мысль о неиспробованных возможностях творческого самоутверждения, какие мог бы предоставить ему Мамонтовский театр, вновь овладели им.

Через несколько дней он оказался в Москве. Там вопрос был решен, как всегда у Мамонтова, быстро и радикально. Шаляпину предлагался круглогодичный оклад — 600 рублей в месяц. Неустойку казенной сцене за один год в сумме 3600 рублей Мамонтов брал на себя, а неустойку за второй год в той же сумме внесет Шаляпин.

Контракт с казенной сценой был расторгнут.

Шаляпин был преисполнен веры в себя. Он понимал, что атмосфера Московской Частной оперы окажется для него благодатной, что там он сумеет раскрыть себя гораздо быстрее, чем в обстановке Мариинского театра, где он — один из десяти, где ему не столько внушают значение традиций, сколько требуют, чтобы он стал покорным копировщиком того, чего достигли до него артисты, которых он никогда на сцене не видел и не слышал.

Так была перевернута эта страница его биографии.

Глава VII

МОСКОВСКОЕ ЧУДО. ИВАН ГРОЗНЫЙ

С. И. Мамонтов сказал мне: «Феденька, вы можете делать в этом театре все, что хотите! Если вам нужны костюмы, скажите, и будут костюмы. Если нужно поставить новую оперу, поставим оперу!»

Все это одело душу мою в одежды праздничные, и впервые в жизни я почувствовал себя свободным, сильным, способным победить все препятствия.

Ф. Шаляпин

В конце девяностых годов появился большой артист в Москве — Шаляпин Федор Иванович. Он на коне в кольчуге Ивана Грозного выехал на сцену в театре Саввы Ивановича Мамонтова. Поразил этот артист всю Москву. Необыкновенной игрой, замечательным голосом своим он перевернул все и вся. Опера с приходом Шаляпина как бы родилась заново.

С. Коненков

Прошло лишь несколько дней после приезда в Москву и зачисления в труппу Частной оперы, а Шаляпин уже выступил на новой сцене.

Москва не знала его. Навряд ли кого-нибудь взволновали краткие заметки о приглашении его в столицу или о летних гастролях мамонтовской труппы в Нижнем Новгороде с его участием. Было только отмечено репортерами, что в Частную оперу вступили некоторые новые артисты, в том числе Шаляпин.

Что это за новые артисты, что они внесут в спектакли воскресающего московского оперного начинания? Сказать об этом никто не мог. Специальной рекламы для Шаляпина не давалось. О его приходе в мамонтовскую труппу, как о заметном событии, никто не спешил информировать публику. Могло случиться так, что его бы и не заметили. Во всяком случае, ни в какие особо выигрышные условия, скажем, принятые для нового гастролера из-за границы, он поставлен не был.

Все зависело от него самого.

Да к тому же основной принцип строения мамонтовской труппы был таков, что здесь стремились не к выделению из ряда тех или иных солистов, а, напротив, к складыванию единого ансамбля. Собственно, соперничать с казенной сценой можно было только особенностями афиши, непохожей на афишу Большого театра, и единством Сил в спектакле, а не выдающимися исполнителями. По крайней мере, таково было устремление организаторов Русской частной оперы. И если вскоре выяснилось, что есть в этом театре первостепенные имена, то это явилось результатом лишь раскрывшихся дарований отдельных артистов.

Атмосфера творческой раскованности, заинтересованности и душевного расположения руководителей к труппе, что Шаляпин ощутил еще в Нижнем Новгороде, здесь, в Москве, стала особенно приметной.

Во главе музыкальной части с 1897 года стоял Е. Д. Эспозито, опытный, но малодаровитый дирижер, у которого оркестр не поднимался выше среднего, ремесленного уровня. Это было слабое место театра — его ощущали руководители, но сладить с ним не могли. После года, проведенного в Мариинском театре, Федору было очевидно, что как музыкант, как руководитель Эспозито не может идти в сравнение с такой грандиозной фигурой, как Э. Ф. Направник, хотя и солоно приходилось от него. Был еще И. А. Труффи. (В дальнейшем, когда Шаляпин станет зрелым мастером и взыскательным художником, у него часто будут возникать конфликты с дирижерами, у которых «голова в партитуре», а не «партитура в голове».)

Было ясно, что для Москвы музыкальная часть такого, претендующего на творческую активность и требовательность оперного театра, как Мамонтовский, все же не слишком хороша.

Серьезный, вдумчивый дирижер не примирился бы с недостаточной численностью музыкантов и хористов, убедился бы, что сложные музыкальные задачи ставить перед ними немыслимо. А главное, театр сам приходил к пониманию, что для постановки русских опер (а в этом была заключена главная творческая задача) во главе музыкальной части следовало поставить дирижера, которому своеобразные особенности стиля русских композиторов близки и понятны. Дирижера, который будет искать свои, несхожие с обычными, пути к трактовке произведений. Тем более что Мамонтовский театр вскоре стал пионером постановок, которые никогда еще не осуществлялись на казенных подмостках и, следовательно, не были связаны с традицией их сценического воплощения.

Воспитанные на ходовом репертуаре обычной оперной антрепризы того времени, привыкшие со многим мириться, Е. Д. Эспозито и И. А. Труффи, конечно, не были в состоянии добиться заметных побед на подобном пути. Мамонтов чувствовал, что для его молодой труппы, для его исканий нужен и молодой музыкант. Вскоре он привлек к работе в театре Сергея Васильевича Рахманинова в качестве очередного дирижера. Было в ту пору Рахманинову 24 года. Столько же, сколько и Шаляпину. Они очень подружились. На всю жизнь.

Итак, когда к Мамонтову пришел Шаляпин, в состоянии музыкальной части была неоспоримая слабость, которую до конца не удалось преодолеть. И не потому, что Мамонтов не оценивал по достоинству значения музыки в оперном театре (в этом его иногда упрекали без должного основания, в частности Н. А. Римский-Корсаков). Дело было в ином. Практически частная оперная антреприза той эпохи, как бы материально благополучна она ни была, все равно не могла соперничать с императорскими театрами, где десятилетиями складывался высокий уровень музыкальной культуры оркестров, хоров, солистов.

Все лучшее, чем в ту пору была богата Россия, устремлялось туда. И как бы существенны ни были многие недочеты системы правительственных театров, забывать об их высокой музыкальной культуре нельзя.

К тому же в частной опере были совершенно иные темпы подготовки спектаклей. Их приходилось вводить в афишу в очень короткие сроки. На это всегда сетовал молодой Рахманинов, очень остро воспринимавший музыкальные недочеты Мамонтовской оперы и, кстати, недовольный тем, что художники здесь играют такую большую роль (он полагал, что руководить оперным театром должны музыканты и только музыканты).

Конечно, недостатки выяснялись с особой силой в те дни, когда Московская Частная русская опера стала обращаться к постановке произведений, составивших величественный итог ее деятельности, — к творчеству Римского-Корсакова и Мусоргского. А началось это в первом же сезоне.

Оценивая по достоинству подобные спектакли и воздавая должное художественной смелости и высокому почину театра, московская пресса, в особенности такие взыскательные критики, как Н. Д. Кашкин и Ю. Д. Энгель, вынуждены были отмечать, что между сценической культурой и общемузыкальной замечается очевидный разрыв.

Подобные вопросы не могли еще возникать перед молодым артистом в те дни, когда он появился в коллективе Мамонтовского театра. Для него важнее была атмосфера, позволявшая творчески проникнуть в то, чего он был лишен. Здесь в невиданно короткие сроки, в условиях, о которых нельзя было и мечтать, он прошел такую школу, какая иным и не снилась. И это позволило с поражающей быстротой раскрыться многим граням его гениального дарования.

В какую обстановку он попал после столичной казенной сцены?

Прежде всего, общая идейно-творческая ситуация в Москве была все же иной, по сравнению с Петербургом. В Москве не столь явственно ощущался пресс политики самодержавной власти в художественной области. Здесь царила атмосфера, в которой легче было пробиваться передовым исканиям национального искусства. Здесь сочувствовали подобным поискам.

Вкусы придворных кругов — влиятельнейший фактор художественной политики той эпохи — в Москве не сказывались в такой острой форме, как в столице. Москва как бы решалась иметь свое суждение по многим общественным вопросам, и в пору реакции девяностых годов нетрудно было подметить существенную разницу акцентов, которые делались в каждом из этих городов по-своему, когда речь заходила о делах художественных.

Москва — поистине центр России — с особенной ясностью выражала тягу к поискам в области национальной художественной культуры, далеко не всегда оглядываясь на мощь и власть официальной имперской машины. Может быть, именно потому Москва и явилась родоначальницей передовых движений в искусстве того времени.

Театр Мамонтова, Художественный театр как в фокусе отразили в себе московский дух исканий прогрессивной интеллигенции своего времени.

Смелость, с которой К. С. Станиславский двигался к будущему своему детищу — Художественно-Общедоступному театру, обусловлена не только грандиозной личностью артиста-новатора, высоким интеллектом его сподвижника Вл. И. Немировича-Данченко, но и атмосферой города, в котором возникли такие начинания, как Третьяковская галерея, Бахрушинский музей.

Этим объясняется глубокая симпатия, с которой москвичи встретили еще не оперившуюся Частную оперу. Почва для такого театра была уже подготовлена.

Когда Шаляпин оказался в Частной опере, он убедился в том, что руководит театром не увлеченный своими замыслами одиночка, располагающий почти беспредельными средствами. Вокруг него группировались талантливейшие художники, для которых дело создания отечественного музыкального театра стало делом родным, отчасти первостепенным.

За кулисами он мог увидеть не только К. А. Коровина, с которым подружился уже в Нижнем, но и В. Д. Поленова, М. А. Врубеля, И. И. Левитана, В. А. Серова, В. М. Васнецова… Каждый из них жил повседневной жизнью коллектива, каждый принимал участие в готовящихся спектаклях. Они были друзьями этого театра, друзьями артистов. Сразу же создались отношения простые и сердечные.

Находясь в эмиграции, вдумываясь в прошлое, Шаляпин писал:

«В окружении Мамонтова я нашел исключительно талантливых людей, которые в то время обновляли русскую живопись и у которых мне выпало счастье многому научиться.

Это были: Серов, Левитан, братья Васнецовы, Коровин, Поленов, Остроухов, Нестеров и тот самый Врубель, чья „Принцесса Греза“ мне казалась такой плохой.

Почти с каждым из этих художников была впоследствии связана та или другая из моих московских постановок […]

Чем больше я видался и говорил с удивительно душевным, простым, задумчиво-добрым Левитаном, чем больше смотрел на его глубоко поэтические пейзажи, тем больше я стал понимать и ценить то большое чувство и поэзию в искусстве, о которых мне толковал Мамонтов.

— Протокольная правда, — говорил Левитан, — никому не нужна. Важна ваша песня, в которой вы поете лесную или садовую тропинку.

Я вспомнил о „фотографии“, которую Мамонтов называл „скучной машинкой“, и сразу понял, в чем суть. Фотография не может мне спеть ни о какой тропинке, ни о лесной, ни о садовой. Это только протокол. Я понял, что не нужно копировать предметы и усердно их раскрашивать, чтобы они казались возможно более эффектными, — это не искусство. Понял я, что во всяком искусстве важнее всего чувство и дух — тот глагол, которым пророку было повелено жечь сердца людей. Что этот глагол может звучать и в краске, и в линии, и в жесте — как в речи. Я сделал из этих новых для меня впечатлений надлежащие выводы для моей собственной работы в опере».

Для такого человека, как Шаляпин, который все воспринимал с налету, подобные беседы приоткрывали дверь в неведомое еще, неожиданно расширяли и углубляли горизонты, учили видеть не только написанное в партитуре и ремарках, но и задуманное композитором, душу произведения. Стиль будущего спектакля становился уяснимым в главнейших чертах еще до начала репетиций. Оказывалась, что художники в театре могут быть не только создателями декораций и костюмов, но и режиссерами, учеными советчиками. Им до всего было дело.

Такого отношения к творчеству Шаляпин прежде нигде не встречал. Его ум, всегда готовый к восприятию нового, неизвестного, находился в состоянии какого-то непривычного праздничного напряжения, именуемого вдохновением. Мысль работала неустанно, образы складывались под токами многообразных воздействий со стороны людей, чьи познания глубоки, чьи эстетические интересы поражают тонкостью и широтой.

Кто ставил спектакли?

На этот вопрос трудно ответить. В общем, главным постановщиком был сам Мамонтов. Но не он один. Вместе с ним режиссерами оказывались и художники. За годы, проведенные вместе с Саввой Ивановичем, они познали искусство сцены. Они многое продумывали, вырабатывая программу русского оперного театра. Общие затеи в Абрамцеве готовили их к воплощению опер Римского-Корсакова и Мусоргского. Да к тому же они принимали участие и в театре, который Мамонтов создал еще в 1885 году.

Итак, режиссерами были Мамонтов и художники.

Интересно, что несколько позже, к началу 1898 года, Мамонтов привлек в качестве режиссера еще и М. В. Лентовского. Лентовский заметно постарел. По растраченному своему здоровью и в силу многих невзгод, которыми завершились его грандиозные зрелищные предприятия, он уже не был способен выдвигать и осуществлять новые увлекательные проекты. Да и стал он к тому времени нищим, потерявшим кураж человеком.

Но он досконально знал театр, умел интересно работать с массами на сцене, что так важно в опере. И хотя некоторые сподвижники Мамонтова, в частности В. Серов, решительно протестовали против приглашения Лентовского, памятуя его опереточный театр в «Эрмитаже» и ресторан при нем, Мамонтов все же не совершил ошибки, сделав бывшего московского «мага и волшебника» одним из своих помощников.

Лентовский был тот нужный человек, который повседневно находился за кулисами, следя за стройностью спектакля. Он занимался вводами и обновлением массовых эпизодов. В постановке массовых сцен он оказался человеком очень полезным и к тому же понимающим суть постановочного замысла новых работ, в которых принимал посильное участие. А вскоре он выступил и с самостоятельными постановками — «Хованщиной», «Сказкой о царе Салтане», двух прекрасных спектаклей Мамонтовского театра.

В коллективе не было общепризнанных корифеев, на которых следовало равняться остальным. Не было и тягостной субординации, хотя в труппе выступало несколько артистов, чьи имена очень быстро стали любимыми в Москве. К ним относятся А. В. Секар-Рожанский, Е. Я. Цветкова, А. Е. Ростовцева, несколько позже вошедшая в труппу Н. И. Забела-Врубель и, конечно, в первую очередь Ф. И. Шаляпин. Как артистические дарования они раскрылись именно здесь.

Чтобы понять, в чем заключалась основная творческая программа Московской Частной оперы, следует оттенить, что этот коллектив явился пропагандистом творчества «Могучей кучки», которое не было в чести на казенных сценах. Именно произведения Мусоргского, Бородина, Римского-Корсакова заложили художественный фундамент театра, наиболее отчетливо определили его эстетические позиции.

Сразу напрашивается мысль, что в платформе абрамцевской группы, откуда вышли художники Мамонтовского театра, есть много сходства с программой кучкистов. Сходство, несомненно, есть, а тождества нет.

Композиторы, объединившиеся в свое время в Балакиревском кружке, были воспитаны на традициях революционно-демократической мысли шестидесятых годов. Для них обращение к далекому прошлому своей родины было поводом к тому, чтобы, опираясь на сюжеты, почерпнутые из истории русского народа, выдвигать проблемы, близкие современности.

Не случайно поэтому их привлекали сюжеты, где рассказывалось о мятежах и смуте народной. Таковы «Псковитянка» Римского-Корсакова и «Борис Годунов» Мусоргского, в которых тема народа, борющегося за свободу, является одной из центральных.

Аналогичные черты можно проследить в операх с сюжетами, основанными на народных сказках.

В них никогда не было просто любования сказочностью. В этих произведениях выдвигались темы деятельной любви, самоотверженности, подвига во имя родины, воспевалась красота родной природы, несравненное богатство народного гения и его творчества. Сказочные элементы в них не заслоняли реальной жизни народа. Они рисовали живые черты русского характера. Обращаясь к сказочному жанру, русские композиторы оставались все теми же представителями передового, демократического направления.

Художники абрамцевской группы не выдвигали перед собою таких идейных задач, какие неотступно стояли перед «Могучей кучкой». Уходя в прошлое, в древний быт, в сказочность, они с восхищением воскрешали давнее прошлое, увлеченно проникали в его живую душу. Они не связывали это далекое прошлое с настоящим, не искали переклички с сегодняшним днем. Творчество этих художников было поистине национальным, но, вместе с тем, как бы погруженным в его неповторимую красоту и самобытность. В итоге в нем ощущалась некоторая идеализация прошлого, вне связи с настоящим, вне мыслей об исторической судьбе народной.

Так определилась известная близость между композиторами и художниками. Оперный театр, призванный в системе звуковых, игровых и пластических образов воскрешать величественные страницы истории русского народа, его сказки и предания, — естественно, привлек к себе внимание художников абрамцевской группы.

Они пришли в Мамонтовский театр не просто как декораторы, призванные следовать случайной в общем афише обычной оперной сцены, а как активнейшие соучастники борьбы за национальный оперный театр. Вот почему проницательный В. В. Стасов подметил связь между композиторами «Могучей кучки» и художниками, объединившимися вокруг Московской Частной оперы.

Характерно, что, ища ближайшего помощника по репертуару для театра, Мамонтов остановил свой выбор на Семене Николаевиче Кругликове, музыкальном критике, который в прошлом являлся участником Бесплатной музыкальной школы, созданной Балакиревым, и на всю жизнь сохранил связи с деятелями «Могучей кучки». Он был другом Римского-Корсакова и считал себя как бы представителем петербургской школы композиторов в Москве.

В театре действительно царила атмосфера, располагавшая к творчеству. И Шаляпин не преувеличивал, когда рассказывал, что Мамонтов с присущим ему обаянием и подкупающей широтой характера призывал молодого артиста к тому, чтобы тот чувствовал себя как в отчем доме, где ему во всем с готовностью пойдут навстречу.

Шаляпин дебютировал в Москве 22 сентября 1896 года в помещении Солодовниковского театра, в роли Ивана Сусанина.

Партия эта была ему очень хорошо известна. Сейчас он впервые почувствовал себя свободным, ему хотелось раскрыть этот трудный образ по-своему. И он понимал, что такую возможность ему дадут.

Вместе с тем он догадывался, что к его исполнению отнесутся с настороженным вниманием, даже придирчиво. Он и радовался этому, и тревожился. Ему хотелось создать образ жизненный, такой, каким он стал понимать Сусанина после чутких, хотя и кратких замечаний Мамонтова и других людей, окружавших его.

Волнений было много. Как-то примут его Сусанина московские критики?

Пресса единодушно отозвалась на этот дебют.

«Русские ведомости» по свежим следам только что прошедшего спектакля писали, что артист произвел хорошее впечатление, что у него красивый голос лирического характера, что он поет умно.

Очень понравился он в IV акте, а арию «Чуют правду» повторил на бис по требованию публики. Рецензент утверждал, что в роли Сусанина Шаляпин проявил недюжинное дарование.

Через несколько дней, после вторичного знакомства с Шаляпиным — Сусаниным, Н. Д. Кашкин в той же газете высказывался с большей отчетливостью.

«Г. Шаляпин, певший и в этот раз партию Сусанина, несомненно имеет сценическое дарование, иногда подкупает искренней теплотой выражения, но относительно чисто музыкальной стороны исполнения ему бы следовало еще много и очень много поработать, хотя бы в смысле большей свободы и уверенности в умении ставить звук, ясно интонировать и не впадать без нужды в манеру замены пения полуговором. Артист еще очень молод и при настойчивой, внимательной работе может сделать очень многое; по нашему мнению, самая звучность голоса у него может усилиться и сделаться полнее, если он обратит внимание на более тщательную точность в пении и на отделку звуковых оттенков».

Множество важных указаний высказано в этой вполне благожелательной рецензии и в последующих. Здесь, в Москве, сразу пожелали помочь ему разобраться в себе. Ничего подобного он прежде не слышал. С первых же дней пребывания на московской сцене о нем заговорили с отчетливо заметной заинтересованностью.

Стремление в целях подчеркнутой выразительности заменять пение полуговором было особенно ощутимо у Шаляпина в ту пору, и критики многократно указывали на это. Речь идет о желании добиться естественной речевой интонации, которая в результате многих и долгих поисков обусловила неповторимую, именно шаляпинскую свободу истолкования основных его партий. Но достичь органичности в решении этой трудной задачи удалось далеко не сразу. И все равно, подчас в более поздние времена, ему бросали упрек в злоупотреблении полуговором. А это было до корня «шаляпинское» истолкование ряда партий.

Через несколько дней он выступил в партии Мефистофеля.

«Я сказал Мамонтову, что роль Мефистофеля, как я играл ее до сей поры, не удовлетворяет меня. Я вижу этот образ иначе, в другом костюме и гриме, и я хотел бы отступить от театральной традиции.

— Ради бога! — воскликнул Мамонтов. — Что именно хотите вы сделать?

Я объяснил ему. Мы отправились в магазин Аванцо, пересмотрели там все наличные изображения Мефистофеля, и я остановился на гравюре Каульбаха. Заказали костюм. В день спектакля я пришел в театр рано, долго искал подходящий к костюму грим и наконец почувствовал, что нашел нечто гармонирующее».

Шаляпин говорил как будто только о костюме и гриме. Но за этим кроется большее. Артисту важно было коренным образом нарушить традицию исполнения партии Мефистофеля, начиная с его внешнего облика. А затем идти дальше к образу, руководясь прежде всего советами Мамонта Дальского и тем, что ему еще в Нижнем Новгороде подсказывали Мамонтов и Коровин. Начинался путь исканий, трудный путь к Мефистофелю, который будет продолжаться всю жизнь и, по словам самого Шаляпина, так никогда и не завершится.

На этот второй дебют вновь откликнулась пресса. «Московские ведомости» писали, что в труппе Солодовниковского театра появился молодой талантливый артист, который в «Фаусте», как раньше в «Жизни за царя», пользуется большим заслуженным успехом.

«Артист обладает мощным голосом, превосходной фразировкой, отлично играет и, несомненно, его ожидает блестящая будущность. Особенно хорош г. Шаляпин в Мефистофеле, лучшие номера которого в спектакле 17 сентября он повторил по единодушному требованию публики».

Можно подумать, что Федор сбросил с себя цепи, которыми был скован до этого. Здесь ему работалось так, как никогда прежде. К тому же рядом с ним — Иола Торнаги. Еще не были произнесены решающие слова, еще не договорились они о том, что будут вместе. Но становилось ясно — им уже не расстаться. В этом не сомневались они оба. В этом были убеждены и все окружающие, начиная с Мамонтова. Вот после окончания сезона Иола съездит к себе на родину, в Италию, и затем, может быть, почти наверное, она вернется опять в Москву. Навсегда…

Через неделю после первого выступления Шаляпин исполнил партию Мельника. Самую для него близкую в то время и понятную. И снова заинтересованные отклики московских газет. «Русские ведомости» писали, что в этом спектакле особо пристальное внимание слушателей устремлялось на Мельника, что теперь уже очевидно: Шаляпин артист с недюжинным сценическим дарованием. Он поражает в «Русалке» искренностью выражения чувств. Мельник предстает в его исполнении ярким лицом. В особенности впечатляет сцена сумасшествия. Голос отличный. А дуэт Мельника и Князя (в этой роли выступал Секар-Рожанский) превосходно спет и награжден горячей овацией зрительного зала.

Статья эта не подписана. Но по ее содержанию, по ссылке на предыдущие высказывания газеты можно выразить уверенность, что принадлежит она перу того же Н. Д. Кашкина, одного из самых компетентных и требовательных критиков Москвы.

Шаляпин выступает в новых партиях. Владимир Галицкий («Князь Игорь»), Нилаканта («Лакме»), Лотарио («Миньон»)…

Прошло всего два с половиной месяца с того дня, как он дебютировал у Мамонтова. Его имя уже широко известно московской публике. И когда пришло известие, что труппа Мамонтова готовит «Псковитянку» Римского-Корсакова, общий интерес к предстоящей премьере был сильно подогрет тем, что в партии Грозного выступит Шаляпин.

Как часто артисту бывает нужен решительный скачок, чтобы стали ясны масштабы его дарования.

Скачок произошел в тот день, когда Шаляпин впервые выступил в партии Ивана Грозного в «Псковитянке» Римского-Корсакова. Произошло это 12 декабря 1896 года, менее чем через три месяца после прихода артиста в труппу Московской Частной оперы.

Пьеса Льва Мея «Псковитянка» была создана драматургом в 1860 году и сразу же запрещена театральной цензурой. Только обращение к ней спустя десятилетие Римского-Корсакова, избравшего ее основой для своей первой оперы, дало ей жизнь.

Композиционно «Псковитянка» Мея — драма с прологом, который, уводя действие в прошлое, сам по себе является сильно сделанным драматическим монологом, посвященным истории одной любви, и завершается своеобразным многоточием, с тем, чтобы через три действия вернуть зрителя к последствиям прологовой драмы. И тогда зритель узнает, что боярская дочь Вера Шелога неизвестно от кого прижила ребенка, девочку, а затем умерла, и девочка эта воспитана боярином Токмаковым и его женою. Это Ольга. В дальнейшем зритель поймет, что отцом Ольги был Иван Грозный, который и сам-то не подозревает, что у него в Пскове есть дочь, и узнает об этом спустя многие годы, когда вторично появится в Пскове…

Пьеса, собственно, лишена центрального образа, так как Ольга («псковитянка») главной героиней не является.

На фоне сильно и выпукло обрисованной псковской вольницы — Ольга отнюдь не Лауренсия или Жанна Д’Арк. Единственный случай, когда Ольге доводится выявить сильные стороны души, заключен в последнем акте, где в сцене с Грозным она раскрывает свою любовь к вожаку псковской вольницы Михайле Туче и, явившись невольной виновницей того, что он со своею дружиной погибает в схватке с опричниками, убивает себя.

Мей рассказывает о борьбе Грозного — централиста, собирателя Руси — с вольницей. Все подчинено этой теме. Линия Ольги Токмаковой, дочери Грозного, случайно пересекшая пути Грозного-государя, лишь акцент в пьесе. Тема эта возникает как предыстория в прологе и разрабатывается в конце четвертого и в пятом акте. В этом существенный драматургический просчет автора пьесы.

Наиболее сильным является третий акт. Он посвящен псковскому вече. Здесь бурлят политические страсти, здесь обнажается душа вольного города в трагические часы, накануне встречи с грозным царем.

Римского-Корсакова познакомили с пьесой Балакирев и Мусоргский. Они видели в «Псковитянке» произведение, близкое к народной драме, чем объясняется изъятие композитором из будущего либретто первого акта, касающегося отношений боярыни Шелоги и Грозного, — он представлялся второстепенным, уводящим от главной темы.

Такова была единственная ошибка, допущенная композитором при обработке драмы Мея. Вообще же, очищенная от лишнего, нереакцентированная пьеса приобрела в либретто неизмеримо большую упругость.

Римский-Корсаков прочитал драму Мея по-своему. Он надеялся, что ему удастся органически слить темы вольницы и личной судьбы Ольги, чем трагедийно возвеличится образ дочери Грозного. Добиться этого ему удалось лишь отчасти. Образ Ольги остался во всех трех вариантах оперы чисто лирическим. Но одной деталью композитор добился сплетения судьбы Ольги и Пскова в большей мере, чем это было у драматурга.

Ольга не закалывается, узнав о гибели Тучи. Ей уготована иная судьба. В опере люди Грозного убивают его дочь, которая пожелала разделить судьбу своего возлюбленного. Смерть Ольги зрители не видят, но насколько сильнее становится в результате сцена Грозного возле Ольги, убитой его людьми. В этом изменении содержится важное намерение: Ольга — дочь Грозного, но Ольга одновременно — дочь Пскова. Оказавшись перед лицом неразрешимого противоречия, она избрала для себя участь лучших сынов родного города.

Римского-Корсакова к «Псковитянке» привлек прежде всего мотив свободомыслия, заключенный в теме Михаилы Тучи и его дружины. Однако все же тираноборческий мотив, если учесть, как он разработан в сюжете и образной системе произведения, не давал достаточных предпосылок к созданию на его основе подлинной народной драмы, подобной «Борису Годунову».

В этом убеждает само произведение, еще более — эволюция оперы, начиная с семидесятых и кончая девяностыми годами. В «Псковитянке» линия псковской вольницы, Тучи и его дружины (ныне второй акт оперы) составляет не зерно произведения, а лишь широко взятый исторический фон, рельефно оттеняющий события, связанные с Грозным и его дочерью. Вот почему внимание композитора сконцентрировано на уяснении противоречивой личности Грозного.

Музыкальное повествование развивается двумя планами. Один план — эпический рассказ о последних днях вольного Пскова. Второй — психологически углубленная повесть о Грозном, Ольге Токмаковой и о ее несчастливой, жертвенной любви к Туче. Сочетать эти два плана в одной музыкально-сценической концепции очень трудно.

Для нас «Псковитянка» существует в третьей авторской редакции, созданной в начале девяностых годов. Не касаясь здесь особенностей всех трех вариантов произведения, отмечу лишь немногое.

Музыкальное строение тех эпизодов третьей редакции, в которых центральное место занимает Ольга, свидетельствует о стремлении композитора раскрыть психологию этого пленительного девичьего образа, по праву входящего в галерею лучших сценических образов Римского-Корсакова. Группа лейтмотивов, характеризующих Ольгу, в частности так называемые «Ольгины аккорды», отличается удивительной мягкостью и грустной напевностью и рисует героиню, как существо нежное, исполненное лиричности. Эта краска просвечивает весь образ Ольги — жертвы сгустившихся противоречий, преодолеть которые у нее не достанет силы. Ее гибель предуготована той элегической интонацией, которая, как подтекст, пронизывает ее партию, предвещая ее судьбу и, таким образом, являясь предвестницей неотвратимо нависшей беды.

Это новое, появившееся в партии Ольги именно в третьей редакции, теснейшим образом связывает ее с образом Грозного — отца и жестокого царя-тирана.

Партия Грозного написана с очевидным стремлением охватить всю сложную, противоречивую фигуру. Это сказывается, в частности, в применяемых композитором лейтмотивах, в которых важнейшую роль играет тема рока.

Есть и другие темы, характеризующие Грозного, и каждая из них оттеняет какую-либо новую грань личности или влияние этой страшной фигуры на судьбы других героев произведения. От жестокого, коварного, злобного тирана до одинокого старика, теряющего свою нежданно обретенную дочь, развивается этот сложный образ, требующий глубокой психологической проработки роли.

В третьей редакции произведения в центре встала фигура Ивана Грозного. Это делает задачу исполнителя данной роли чрезвычайно сложной, а постановку «Псковитянки» всегда делом небывало трудным.

Появление оперы в обновленном виде не заинтересовало казенную сцену. К тому же вскоре обострились отношения композитора с Мариинским театром из-за конфликта по поводу «Ночи перед рождеством», и он, несомненно, отклонил бы предложение о постановке здесь оперы, но такого предложения не поступило.

В апреле 1895 года «Псковитянка» в последней авторской редакции была поставлена в Петербурге Обществом музыкальных собраний, во главе которого стояла группа молодых друзей композитора. Хор, составленный из любителей, оркестр под управлением просвещенного дирижера-любителя — такова была основа постановки, для которой к тому же не хватало профессионального оперного режиссера. На сольные партии были приглашены артисты казенной сцены. Спектакль игрался четыре раза и, по мнению композитора, прошел сносно.

Дальнейшая судьба произведения была совершенно туманной.

Тут и появилось предложение поставить «Псковитянку» в Мамонтовском театре. По словам Шаляпина, идея принадлежала ему. Вполне возможно, что так и было. Дело в том, что в пору постановки «Псковитянки» в Петербурге на любительской сцене Шаляпин жил в столице и работал в Панаевском театре. Трудно себе представить, чтобы он не слышал о спектакле любителей. К тому же заведующим литературно-репертуарной частью Мамонтовского театра был, как мы знаем, С. Н. Кругликов, друг композитора. Нет ничего удивительного, что он вместе с молодым певцом, для которого было бы необыкновенным соблазном исполнить роль Грозного, обратились к Мамонтову с этим предложением.

«Я знал, — вспоминал певец, — что у Римского-Корсакова есть опера „Псковитянка“, но когда предложил поставить ее, чтобы сыграть роль Ивана Грозного, все в театре и даже сам Мамонтов встретили мое предложение скептически. Но все-таки Мамонтов не протестовал против моего выбора, оказавшегося счастливым и для театра, и для меня. Я попал на ту вещь, которая раскрыла предо мною возможность соединения лирики и драмы».

Почему в театре возникли сомнения? Надо думать, потому, что композитор создавал все новые и новые редакции произведения, будучи не удовлетворен сделанным. Наверное, не было уверенности, что спектакль удастся выиграть. И хотя главной своей задачей театр ставил пропаганду творчества русских композиторов, к будущей постановке здесь отнеслись недостаточно ответственно. Это выразилось в непродуманном распределении ролей и в слабости режиссерской работы над спектаклем.

Вначале Шаляпин шел к новой для него роли ощупью. Для создания образа Грозного на оперной сцене, по сути, не существовало никаких традиций. Как играл в Мариинском театре эту роль О. А. Петров — давным-давно позабылось. К тому же при дальнейших переработках произведения композитор внес в основные партии важнейшие изменения, так что приходилось идти по первопутку.

Шаляпин мог увидеть и, конечно, видел Грозного на драматической сцене. Во время его кочевий по провинции он не раз видел «Василису Мелентьеву» Островского и Гедеонова в разных городах. А как известно, одним из действующих лиц в этой драме является Грозный. В ту пору, когда Шаляпин оказался в Мамонтовском театре, на сцене Малого театра шла эта драма с Г. Н. Федотовой в заглавной роли и Ф. П. Горевым — Грозным. Несомненно, что Шаляпин видел спектакль. Позже он часто подчеркивал, что учился мастерству актера у артистов Московского Малого театра.

Но Грозный в «Василисе Мелентьевой» и Грозный в «Псковитянке» все же заметно отличны друг от друга. К оперной партии следовало идти своим путем.

Здесь на помощь артисту пришли К. Коровин и В. Васнецов, писавшие декорации к спектаклю. В Третьяковской галерее артист вглядывался в картины Шварца и Репина, в скульптуру Антокольского. Особенное впечатление, по его словам, на него произвел портрет Грозного работы В. Васнецова, который он увидел в одном из частных собраний. Так оно и было, наверное. Но совершенно несомненно, что внешний облик его Ивана Грозного был воссоздан по впечатлениям, среди которых скульптура Антокольского и картина Репина сыграли немаловажную роль. В сцене у тела убитой Ольги Шаляпин как бы воспроизводил мизансцену картины «Иван Грозный и сын его Иван». Отталкиваясь от сложенных воедино впечатлений, он наметил грим, облегчивший создание убедительного внешнего облика Грозного.

Замечу здесь, что очень часто, создавая новую оперную роль, Шаляпин стремился увидеть своего будущего героя как можно раньше, еще в начале работы над партией. Ему это было очень важно. Ведь он шел к созданию не просто партии, даже не просто роли, а сценического образа, идя к нему так же, как артист драмы. В ту пору, сблизившись с художниками, певец сам стал художником и скульптором. Среди его набросков и эскизов можно увидеть героев, которых он создавал на сценических подмостках. Слушая музыку своей будущей оперной роли, он одновременно видел своего героя. Поэтому возможность тесного общения с художниками Мамонтовского театра оказалась мощной поддержкой в его исканиях.

Конечно, не обошлось дело и без литературы, без изучения истории. Когда позже началась работа над партией Бориса Годунова, на помощь артисту пришли беседы с историком В. О. Ключевским. Во время репетиций «Псковитянки» ученые не оказывали ему помощь.

Но, несомненно, был дан совет познакомиться с трудами виднейшего историка той эпохи С. М. Соловьева и того же Ключевского.

Шаляпин работал над партией с редким воодушевлением. Это задача ведь была совсем новая, все нужно искать впервые, не оглядываясь на прошлое, ощущая себя творчески свободным.

Фигура царя неслыханно противоречивая. Тиран, ханжа, великий притворщик, человек подозрительный и коварный. И вдруг в нем просыпается любящий отец, нежданно обретший дочь. Душевное потрясение, которое испытывает Грозный у тела убитой Ольги, должно быть подготовлено зримыми изменениями этого странного и страшного образа. Прочертить и сделать живой всю сложную градацию чувств, выразительно представить различные грани противоречивого характера — все это предстояло сделать артисту, впервые столкнувшемуся с подобной сложной задачей.

Вслед за художниками Мамонтов рассказывает Шаляпину об особенностях личности Грозного, объясняя ему и историческую концепцию, положенную в основу пьесы Мея и оперы Римского-Корсакова. Этим Мамонтов не ограничился. Следя за ходом репетиций, он осторожными и мудрыми замечаниями внес несколько метких и тонких штрихов в рисунок роли, раскрывая артисту психологическую подоснову поведения Грозного в разных ситуациях. Так рождались толчки, от которых мысль работала острее, партия становилась ролью, оперный герой вырастал в личность.

«Моя первая сцена представляет появление Грозного на пороге дома псковского наместника, боярина Токмакова.

— Войти аль нет? — первая моя фраза.

Для роли Грозного этот вопрос имеет такое же значение, как для роли Гамлета вопрос „быть или не быть?“. В ней надо сразу показать характер царя, дать почувствовать его жуткое нутро. Надо сделать ясным зрителю, не читавшему истории, а тем более читавшему ее, почему трепещет боярин Токмаков от одного вида Ивана.

Произношу фразу „войти аль нет?“ — тяжелой гутаперкой валится она у моих ног, дальше не идет. И так весь акт — скучно и тускло.

Подходит Мамонтов и совсем просто, как бы даже мимоходом, замечает:

— Хитряга и ханжа у вас в Иване есть, а вот Грозного нет.

Как молнией осветил мне Мамонтов одним этим замечанием положение. — Интонация фальшивая! — сразу почувствовал я. Первая фраза —„войти аль нет?“ — звучит у меня ехидно, ханжески, саркастически, зло. Это рисует царя слабыми, нехарактерными штрихами. Это только морщинки, только оттенки его лица, но не самое его лицо. Я понял, что в первой фразе царя Ивана должна вылиться вся его фигура в ее главной сути.

Я повторил сцену.

— Войти аль нет?

Могучим, грозным, жестоко-издевательским голосом, как удар железным посохом, бросил я мой вопрос, свирепо озирая комнату.

И сразу все кругом задрожало и ожило. Весь акт прошел ярко и произвел огромное впечатление. Интонация одной фразы, правильно взятая, превратила ехидную змею (первоначальный оттенок моей интонации) в свирепого тигра…»

И далее, вспоминая свою первую работу, в которой он по-настоящему нашел себя, Шаляпин продолжает:

«Ведь вот же: в формальном отношении я пел Грозного безукоризненно правильно, с математической точностью выполняя все музыкальные интонации, то есть пел увеличенную кварту, пел секунду, терцию, большую, малую, как указано. Тем не менее, если бы я даже обладал самым замечательным голосом в мире, то этого все-таки было бы недостаточно для того, чтобы произвести то художественное впечатление, которое требовала данная сценическая фигура в данном положении. Значит — понял я раз навсегда и бесповоротно, — математическая верность в музыке и самый лучший голос мертвенны до тех пор, пока математика и звук не одухотворены чувством и воображением. Значит, искусство пения нечто большее, чем блеск bel canto…»

Конечно, сформулированная с такой силой и убежденностью творческая позиция — оперный артист, как поющий актер — сложилась у Шаляпина не сразу, не в конце 1896 года, а значительно позже. Но мысль, изложенная здесь и зафиксированная через 35 лет после премьеры «Псковитянки», в своем первичном виде стала возникать именно в те дни, когда в муках рождался образ Ивана Грозного.

Шла речь о верной интонации в том смысле, как ее понимают артисты драмы, но вытекающей не из драматической роли, а из оперной партии, то есть об интонации, которой следует подчинить пение.

Этому его по первоначалу учил Усатов, позднее Дальский. Но тогда почувствовать, что требуется от него, помогала лишь интуиция высокоодаренного самородка. Глубокое понимание образных задач в музыкальном театре, того, что скрыто в партитуре произведения, в содержании оперной партии, не могло еще прийти к нему, как нечто в полной мере осознанное. Ему нужно было распахивать целину собственного духовного мира, подниматься на иные, более высокие рубежи, чтобы с таких высот оглядывать стоящие перед ним, художником, задачи. Но истинное понимание приходит постепенно, с годами, полными неустанных, напряженных исканий, приходит вместе с опытом и знаниями.

«Псковитянка» стала первым шагом на тернистом и увлекательном пути.

По-видимому, при работе над «Псковитянкой» театр был более всего увлечен фигурой Грозного, видя в нем центральный стержень драматической коллизии произведения. Только этим можно объяснить, что мамонтовцы не подумали всерьез о значении Михайлы Тучи. В спектакле вожак псковской вольницы в исполнении П. О. Иноземцева остался совершенно незамеченным. Выбор артиста на роль был на редкость неудачен. Театр еще не понимал, что для опер Римского-Корсакова нужны «корсаковские» артисты. К тому же малочисленная группа товарищей Тучи совершенно потерялась в сцене веча — важнейшая тема произведения была фактически затушевана. Театр не сразу исправил допущенную им ошибку, хотя она была очевидна. Лишь на одном из последующих спектаклей появление в роли Михайлы Тучи А. В. Секар-Рожанского — прекрасного актера, обладателя редкого голоса, который принято именовать героическим тенором (tenore di forza), изменило соотношение сил и внесло в постановку известное равновесие.

Вторая ошибка заключалась в том, что партия Ольги была поручена артистке В. А. Эберле, не подходившей к роли. Ольга прошла в спектакле блеклой тенью, лишенная поэтичности, столь характерной для героинь автора «Снегурочки», «Царской невесты», «Сказки о царе Салтане». Лишь спустя некоторое время появление в роли Ольги Е. Я. Цветковой и Ц. И. Забелы-Врубель позволило выдвинуть на первый план и скрестить два важнейших дуэта оперы — Ольга — Туча, Ольга — Грозный.

Все это случилось позже. А вначале образ Грозного вытеснил остальных. На нем и было сосредоточено все внимание публики.

Огромный успех Шаляпина перекрывал все прочие впечатления от неровного спектакля и определил его признание.

Н. Д. Кашкин в «Русских ведомостях» чрезвычайно высоко оценивал творческое достижение Шаляпина в этой роли. Критик указывал, что большое впечатление произвела сцена в доме Токмакова, что заключительная сцена у трупа дочери, в которой Шаляпин, по словам Кашкина, использовал мизансцену картины Репина, была проведена очень сильно, но грешила известной патологичностью.

А «Московские ведомости» утверждали, что Шаляпин «передал свою партию с тем тонким пониманием каждой детали, которое доступно лишь недюжинным талантам». Оценка высочайшая!

На последующих спектаклях успех артиста возрастал от раза к разу, и стало обычным явлением, что по окончании представления под приветственный туш оркестра публика устраивала Шаляпину восторженную овацию. Это происходило в городе, который трудно было удивить большими талантами, — Москва привыкла к ним и в опере и в драме.

Восстановим некоторые эпизоды этого спектакля.

Третья картина второго действия. Окончилось вече. Михайло Туча с товарищами покинул Псков, не желая склонить головы перед московской властью. Иван Грозный вот-вот должен прибыть в Псков со своей ратью. Отзвучала песня дружинников Тучи — «Осудари псковичи». Мы переносимся на площадь, где народ с тревогой и тоской ожидает недоброго — прибытия царя. Ольга жалуется мамке, что не знает, кто ее мать и кто ее отец, сетует на свою сиротскую долю. И рассказывает при этом, что страстно желает, сама не зная почему, увидеть царя.

Колокольный перезвон. Приближается царь. Народ опускается на колени: верхом въезжает Грозный. Создается впечатление, что он на всем скаку остановил коня. Еще мгновение, и он врезался бы в коленопреклоненную толпу. Пронизывающим, поистине грозным взором оглядывает царь испуганных псковичей, изъявляющих ому полную покорность. Это жуткий, холодящий душу момент. В оперном спектакле первое появление главного героя без арии, без вокального монолога необычно. Гробовое молчание… и медленно опускается занавес. Настроение толпы передалось и зрительному залу: первое знакомство с Иваном Грозным поистине страшное.

В следующей картине мы оказываемся в доме наместника Пскова — князя Юрия Токмакова.

Грозный входит в дверь. Трясущаяся голова, недоверчивый взор. Бросаются в глаза иссохшая старческая шея с напряженными жилами, взгляд хищной птицы. На лице усталость, изможденность. Царя ведут под руки Токмаков и боярин Матута, почтительно сажающие его в красный угол.

И сейчас у царя единственное желание — отомстить издевкой за страх, испытанный им перед Псковом и псковичами.

Ей-ей, спасибо!

Да как еще сажают-то, вдвоем!

Как подобает, по-христиански:

Направо ангел, налево дьявол!

Он делает резкое, неожиданное движение обеими руками, как бы стряхивая с себя нечисть, и оба они, Токмаков и Матута, отлетают в стороны.

Но это только игра. В следующее мгновение Грозный начинает юродствовать, он принимает неожиданно смиренный вид, словно говорит: «Пожалейте меня, несчастного…»

Да я-то скудоумный,

Я худородный, грешный раб господень…

И это притворство, он тут же кидает с угрозой:

Вас разберу…

Он сладострастен. Вот почему, когда он расспрашивает Токмакова о его дочери, — вдруг при вопросе «подросточек?» в нем просыпается развратник. И тут же едва проступившая на мгновение краска убрана. На словах: «Вели-ка поднести…» — перед нами царственный гость, знающий обычай…

Девушки вносят угощение. Грозный впивается глазами в Ольгу, которая подносит ему чару с медом. Царю сразу приглянулись юность и красота девушки. Он вглядывается в нее, что-то знакомое привиделось ему в ней. Всплывает далекое воспоминание о короткой встрече во Пскове, о любви, которая пришла к нему в ту пору. Ему чудится в Ольге давно позабытая Вера Шелога.[2]

Грозный пока ни о чем не догадывается. Но настроение его меняется. Он взволнован. И вот нежная и трогательная Ольга рассказывает ему, что, когда она была малюткой, мать внушала ей любовь к нему, царю Ивану, что она готова жизнь положить за него. Он растроган, одаряет девушку перстнем, целует ее. Пьет мед, поднесенный ему Ольгой. Девушки славят царя и покидают горницу.

Грозный и Токмаков остались одни. Обеспокоенный, встревоженный, царь расспрашивает, что это за девушка, не дочь ли она Токмакова. И тот рассказывает, что мать Ольги — сестра его жены — Вера Шелога, что она умерла, а кто отец — никто не знает… Потрясенный Иван молится. Его настроение резко меняется. «Да престанут все убийства!.. Много крови!.. Притупим мечи о камени. Псков хранит господь!» — произносит он с силой.

От слов «Войти аль нет?» до заключительных «Псков хранит господь!» — ряд тончайших смен настроений. Шаляпин передает их с удивительной психологической достоверностью. В этой короткой сцене ему удается передать сложную эволюцию Грозного. Прихотливая смена чувств, предуготовленная фабулой и музыкой, раскрывается артистом с поражающей силой.

В следующей картине мы встречаемся с Грозным лишь на мгновение, но впечатление от конца третьего действия настолько сильно, что все последующее проходит под знаком нависающей беды, неотвратимость которой становится очевидной даже для не знающих движения сюжета.

Дорога к Печорскому монастырю. Проносится царева охота во главе с Грозным. Появляется Ольга с мамкой и сенными девушками. Они направляются в монастырь на богомолье. Здесь, в лесной чаще, Ольга встречается с Михайлой, скрывающимся со своей вольницей в глубине лесов. Ольга рассказывает любимому, что царь обещал не карать Псков. Но Туча все же не хочет возвращаться в родной город, он решил уйти на Волгу к вольной жизни и зовет с собою Ольгу. Она готова на все, лишь бы соединиться с ним.

Влюбленный в Ольгу боярин Матута подслушал их беседу. Его холопы нападают на влюбленных. Туча ранен, а связанную Ольгу уносят.

Мы в царской ставке возле Пскова. Грозный полон дум о дочери, о минувшей любви. Он думает о Руси, которую нужно «оковать законом, что бронею».

Входит Матута. Он рассказывает царю, что захватил Ольгу на свидании с «ослушником воли царской» Михайлой Тучей. Разгневанный Иван изгоняет Матуту и швыряет в него посохом. Ольга, рыдая, кидается в ноги царю, умоляя защитить ее от Матуты и помиловать Тучу. Царь уверяет девушку, что на него клевещут, когда говорят о его жестокости.

Доносятся звуки песни псковской вольницы. Это Туча с товарищами напал на царское войско, чтобы вызволить Ольгу. Грозный приказывает Вяземскому уничтожить бунтовщиков, а Тучу взять живым. Обманывая девушку, он уверяет ее, что помилует Тучу. Но ей слышится доносящийся издалека голос тяжело раненного возлюбленного. Ольга бросается прочь из шатра, устремляясь в самую сечу.

И вот Грозный… Есть только одна подлинно человеческая черта в этом характере: безумная отцовская любовь к неожиданно найденной дочери. И единственный раз Грозный срывает с себя одежды тирана, ханжи, притворщика. Этот момент пробуждения человеческой черты характера падает на самый финал оперы.

Только что мы видели Грозного, приказывающего бить дружину Тучи, мы видели, как старческая рука испуганного царя пыталась вытащить меч из ножен, в то время, как глаза его искали места подальше, побезопаснее, — и вдруг стража несет дочь его, нечаянно убитую в бою. Мишура в одно мгновение слетает, обнажая человеческое горе. Перед нами жалкий старик. Он еще надеется на спасение дочери. Но она мертва. Тогда царь, еще недавно ханжески религиозный и в то же время явно ни во что не верующий, вдруг кидается к молитвеннику, дрожащими пальцами перелистывает его, стараясь найти молитву, которая поможет свершиться чуду. Он жарко молится, крестится на образ, но только до момента окончательной утраты последней надежды. Тут силы оставляют его. Он падает наземь к телу дочери, раздавленный, несчастный. И его безмолвные жалобы на фоне хора:

Позабудемте распрю старую

И помолимся о душе ее…

впервые раскрывают в нем человеческое, вызывающее жалость и сострадание.

Поразительная сила проникновения в образ, в исполненную неслыханных противоречий темную душу человека. Всего две картины занимают сцены, в которых действует Грозный, а он становится центральной фигурой оперы и оттесняет всех на второй план.

Глава VIII

МОСКОВСКОЕ ЧУДО

ДОСИФЕЙ. ВАРЯЖСКИЙ ГОСТЬ

До сих пор я с радостью вспоминаю этот чудесный московский период моей работы. В атмосфере доверия, признания и дружбы мои силы как бы удесятерились.

Ф. Шаляпин

От спектакля к спектаклю рос успех артиста. Он, кажется, уже стал первой знаменитостью в городе, его любимцем.

У Шаляпина словно вырастали крылья. Работалось радостно, а трудиться он был способен с утра до ночи и с ночи до утра.

Триумф в партии Ивана Грозного был всеобщим. Но это, скажем, может быть объяснено тем, что в «Псковитянке» его не с кем было сравнивать. Как когда-то в свое время исполнялся этот образ, никто из здравствующих толком не мог рассказать, да и самая роль Грозного в новой редакции оперы стала выглядеть по-иному.

Но Шаляпин поражал и в таких партиях, какие до него пелись множеством артистов, к тому же в те самые дни, когда выступал он, на сцене Московской казенной оперы можно было увидеть тот же репертуар с первоклассными певцами, а с императорскими театрами соперничать было трудно. И все же… Вот, например, партия Мефистофеля в «Фаусте». Неустанно работая над ней, усовершенствуя ее от раза к разу, Шаляпин все время искал в ней новых и новых граней, в то время как остальные партнеры играли и пели, считая, что все уже найдено, что все совершенно ясно. И заботиться о чем-либо новом не приходится.

Н. Д. Кашкин писал об одном из очередных представлений «Фауста», сам поражаясь тому, что увидел и услышал:

«Человек ко всему может привыкнуть, привыкли и мы по мере сил претерпевать теперешнюю обработку „Фауста“, но в спектакле 3 октября (1897 г. — М. Я.) оказалось у исполнителей разногласие или, лучше сказать, разночтение, обострившее в нас чувство недовольства исполнением. Виновником этого разногласия явился г. Шаляпин, который пел „Фауста“ Гуно, а остальные — позднейшую собирательно-исполнительскую редакцию, причем разница в стиле получилась такая, как будто г. Шаляпин пел музыку одного композитора, а все остальные другого. Можно не соглашаться с г. Шаляпиным в некоторых деталях его исполнения, но более законченного, более обдуманного оперного Мефистофеля мы не слышали ни в России, ни за границей. Сила молодого артиста заключается в том, что он не поддается желанию подражать каким-либо известным исполнителям роли; он предпочитает изучать ее под руководством композитора, т. е. по его печатным указаниям, и создавать себе этим путем ясно обдуманный образ в музыкальном и сценическом отношениях, тщательно избегая условных вокальных эффектов, для большинства составляющих единственный якорь спасения».

Можно ли артисту ожидать большей похвалы, да еще от столь взыскательного критика-музыканта, как Н. Д. Кашкин?!

Шаляпин продолжал выступать в своем, уже широком ныне репертуаре, причем те партии, в которых он в недавнее время вовсе не был замечен (Странник — «Рогнеда», Вязьминский — «Опричник»), тоже вызывали к себе восторженное отношение. Здесь играла роль не растущая популярность артиста, вызванная наиболее удачными его работами (Мельник, Мефистофель, Грозный), а то, что с каждым новым выступлением появлялись в образах новые черты, черты того самого усовершенствования.

Характерно, например, высказывание Ю. Д. Энгеля по поводу очередного выступления Шаляпина в «Русалке»:

«Не раз указывали мы на выдающийся талант этого артиста, в котором соединились могучий голос, редкая музыкальность и удивительная способность к драматической характеристике (последнее особенно важно для баса, так как именно ему поручается большинство характерных ролей в операх, тогда как на долю тенора остаются довольно однообразные любовные излияния). И грим, и костюмы, и манеры г. Шаляпина в 1-м акте — все это оригинально, характерно, превосходно. Мы так и видим пред собою один из старинных русских типов, в котором врожденное холопство не исключает желания поживиться на княжеский счет и отцовская любовь странным образом уживается рядом с торгом дочерью. Недостаток места не позволяет нам остановиться подробнее на потрясающей передаче встречи с князем. Здесь все было полно захватывающей силы и правды и в то же время художественно законченно…»

Это и не удивительно. Он продолжает учиться мастерству у драматических актеров.

Все свободное время он посвящал знакомству с московской драматической сценой. Его восхищали спектакли Малого театра и игра его корифеев Г. Н. Федотовой, А. П. Ленского, О. О. Садовской, Е. К. Лешковской. Искусство Садовской особенно поражало его.

«Надо было видеть, что это была за сваха, что это была за ключница, что это за офицерская была вдова.

— И как это вы, Ольга Осиповна, — робко спросил я ее раз, — можете так играть?

— А я не играю, милый мой Федор.

— Да как же не играете?

— Да так. Вот я выхожу, да и говорю. Так же я и дома разговариваю. Какая я там, батюшка, актриса! Я со всеми так разговариваю.

— Да, но ведь, Ольга Осиповна, все же это же сваха.

— Да, батюшка, сваха.

— Да теперь и свах-то таких нет. Вы играете старое время. Как это вы можете?

— Да ведь, батюшка мой, жизнь-то наша, она завсегда одинаковая. Ну, нет теперь таких свах, так другие есть. Так и другая будет разговаривать, как она должна разговаривать. Ведь язык-то наш русский — богатый. Ведь на нем всякая сваха хорошо умеет говорить. А какая сваха — это уж, батюшка, как хочет автор. Автора надо уважать и изображать того уж, кого он захочет».

Завершая свой рассказ о творчестве О. О. Садовской, Шаляпин ядовито добавляет:

«Садовская не держала голоса в маске, не опиралась на грудь, но каждое слово и каждую фразу окрашивала в такую краску, которая как раз именно была нужна…»

Сезон 1896/97 года пронесся как метеор. За несколько месяцев столько перемен произошло в жизни Федора, так перекроилась его судьба, что ему казалось, будто все это во сне, что так в жизни не случается. Подумать только, почти каждый спектакль заканчивается тем, что звучит приветственный туш оркестра, и ему, Федору, подносят корзины цветов, венки и подарки.

Кончился сезон. Шаляпин на лето уже имел для изучения новую трудную партию. Досифея в «Хованщине» Мусоргского. Ее следовало приготовить к будущему сезону. Вчера — Римский-Корсаков, завтра — Мусоргский. Как нежданно сбылось то, о чем он мечтал, слушая рассказы Д. А. Усатова, Т. И. Филиппова…

Наступило лето. По настоятельному совету Мамонтова Федор предпринял первое в своей жизни заграничное путешествие. Нет, этого не может быть! Федор! За границу! Во Францию! В Париж! Но это было так.

Его первые впечатления — восторженные. Париж покорил его. Он бродил по улицам удивительного, чарующего города. Поднимался на Эйфелеву башню. Сидел в маленьких тавернах. Знакомился с парижанами. Влюбился в какого-то обаятельного аббата. Но, пожалуй, наибольшее впечатление у него осталось от Лувра. Человек с душой художника, сам рисовальщик и скульптор, он как зачарованный ходил по залам Лувра. «Я кружился по этому музею, опьяненный его сокровищами, несколько часов кряду, и каждый раз, как только у меня было свободное время, снова возвращался туда. Очаровал меня Лувр, очаровал Париж, нравились парижане…»

Но не только ради впечатлений совершил Федор эту поездку. Насладившись Парижем, он переехал в маленький городок Дьепп, морской курорт на берегу Ламанша, чтобы взять несколько уроков у проживавшей там преподавательницы пения, о которой рассказывал ему режиссер Мамонтовского театра П. И. Мельников, тоже в ту пору оказавшийся во Франции. С этой учительницей пения Федор готовил партию Досифея.

Трудившийся над созданием «Хованщины» без малого десять лет, Мусоргский не успел завершить сочинение. В клавире оно было начерно почти закончено, оставались несочиненными лишь некоторые куски пятого действия. Оркестровки не было и в помине.

Да и весь клавир носил эскизный характер и имел хаотичный вид. Над ним еще предстояло работать и работать. Неизвестно, как бы на долгие годы сложилась судьба этого произведения, если бы не Римский-Корсаков. Он проделал поистине титаническую работу над черновыми подчас набросками оперы, закончил сочинение своего друга, существенно переработал его, инструментировал и тем самым дал «Хованщине» жизнь.

За вдохновенным трудом Мусоргского стояли годы пристальнейшего изучения во многом неясных страниц давней русской истории, знакомство с рядом научных трудов, с записками протопопа Аввакума, исследования старинной русской песенности, проникновение в поющую душу народа.

Опера на сюжет из далекого прошлого России (подсказанный композитору В. В. Стасовым) использует волнующий своей драматической напряженностью эпизод борьбы старого и нового начал в эпоху Петра I. Столкновение феодальной боярской знати с юным еще реформатором, молодым царем конкретизировано в сюжете, где действуют раскольники, стрельцы, верхушка боярства во главе с князем Хованским.

Песенная (по структуре) народная музыкальная драма, «Хованщина» опирается в своей мелодической основе на старинные попевки, на церковную музыку. Многообразные литературные и музыкальные источники, по-своему переосмысленные гениальным композитором, в сложном сплаве привели к созданию произведения необычайной силы и страстности, в центре которого девушка-раскольница Марфа и старец Досифей.

Досифей — фигура трагическая. В этом образе обобщены черты русских раскольников, с присущей им убежденностью в правильности и нерушимости исповедуемых ими догматов, с фанатичностью, как крайним проявлением неистовой религиозности и слепого отстаивания сложившихся устоев. Трагическая обреченность Досифея заключается в том, что постепенно он сам проникается пониманием, что правы те, против кого он ведет борьбу. Но отступать уже поздно и некуда. Вот почему он призывает своих последователей идти вместе с ним на самосожжение, чтобы погибнуть, но не сдаться.

Роль Досифея, собственно, заключена в трех его основных монологах (первое, четвертое и пятое действия), но сила этой личности такова, что его воздействие сказывается на всем течении оперы — Досифей одна из центральных фигур произведения.

Римский-Корсаков взялся за завершение и доработку «Хованщины» вскоре после смерти Мусоргского и создал свой вариант оперы в 1882 году. Здесь не место касаться вопроса о правомерности той переработки клавира Мусоргского, которую произвел Римский-Корсаков, нужно лишь подчеркнуть, что, если бы сочинение не было завершено кем-либо из друзей гениального композитора, трудно сказать, увидела ли бы когда-нибудь «Хованщина» свет рампы.

После того как опера была закончена (включая инструментовку), Римский-Корсаков представил ее на рассмотрение комитета по приемке произведений к постановке на сцене Мариинского театра. Но опера не была допущена к рассмотрению. Так чиновники, управлявшие столичной казенной сценой, отнеслись к творчеству русского гения.

В тех условиях отклонение произведения казенной сценой было равносильно смертному приговору для автора и для его создания, так как частных оперных сцен было слишком мало, а вкус, привитый публике казенными театрами, решительно господствовал.

В 1886 году силами любителей опера была исполнена в Петербурге. Спустя семь лет ее поставило товарищество оперных артистов в том же Петербурге. Но казенная сцена не проявила к произведению ни малейшего интереса. А те спектакли, которые были показаны энтузиастами русского оперного творчества, в общем, не произвели впечатления.

12 ноября 1897 года в Московской Частной опере состоялась премьера «Хованщины». С этой даты и следует, по существу, исчислять начало ее сценической судьбы.

Постановка «Хованщины» представляла огромные трудности. Ведь это было, по сути, первое воплощение произведения очень сложного для сцены, необычного и, как все творчество Мусоргского, новаторского для оперного театра.

Спектакль ставился при участии художников, писавших эскизы декораций и костюмов, — В. М. Васнецова, К. А. Коровина, С. В. Малютина. В постановке вместе с С. И. Мамонтовым и М. В. Лентовским принимал участие молодой режиссер-певец В. П. Шкафер, а дирижировал Е. Д. Эспозито.

Партии давались с большим трудом. Они были лишены привычной закругленности каждого номера, которая при заучивании облегчает труд певца. Интонационный склад музыки был тоже необычен, особенно трудно было привыкнуть к архаике языка, и заменять неудобные слова, как это делалось во многих случаях, здесь было нельзя.

Но этого мало. Нужно было проникнуться пониманием среды, в которой протекало действие. «Хованщина» — это петровская старина. Где же ее сыскать в самом конце XIX столетия? И тогда Мамонтов предложил художникам и артистам, занятым в спектакле, отправиться на окраины Москвы, где жили старообрядцы. В районы Рогожского и Преображенского кладбищ, в Черкизово. В ту пору они были похожи на деревни. И самый уклад в этих уголках Москвы оставался во многом старым, незатронутым движением времени.

Немощеные улочки, деревянные домишки, похожие на избы. Огромные пустыри. А главное — люди, встречавшиеся на улицах. Они были непохожи на москвичей 1897 года. В них оставался неприкосновенным какой-то едва уловимый оттенок давнего былого: в тихости, смиренности, в каких-то едва прикрытых чертах иночества. Особенно это заметно было у женщин, боком проходивших мимо шумной гурьбы артистов.

В. П. Шкафер вспоминал:

«Мы прошли к единоверческому храму, около которого небольшое кладбище, поодаль флигелечки, богадельня для престарелых. В храме, куда мы вошли, шла служба, пели по крюкам[3], старинным напевом, унисоном, как будто нестройно и фальшиво, но громко, крикливо и непривычно неприятно. Такое пение резало наши уши; слушали с трудом, а интересно, нигде „эдакое“ не услышишь. Среди присутствующих глаз улавливает характерные типические фигуры и лица; воображение дорисовывает: вот нестеровский „Постриг“, „В скиту“. Прошла тонкая стройная женщина в черном сарафане, покрытая большим платком; кто-то сказал: „это Марфа“, а рядом шли „Сусанны“, начетчицы и начетчики, в длинных, до полу, кафтанах. Вот они и есть эти люди, религиозные фанатики, они еще живы, в них не погасла глубокая вера в свои догматы».

Многое, подсмотренное в старообрядческой Москве, было перенесено в спектакль. Был, например, такой случай на спектакле «Хованщина»: во время заключительной сцены, когда Досифей зажег костер и пламя уже подбиралось к сжигающим себя фанатикам, неожиданно раздался крик из какой-то ложи: «Довольно бога, опустите занавес, не кощунствуйте!»

Быть может, некоторые типажные черты персонажей «Хованщины» были подсмотрены у завсегдатаев старообрядческих кладбищ и укромных переулочков московской окраины. И это было подмечено кем-то из местной публики.

По общему признанию критики, наибольший интерес в спектакле вызвало исполнение С. Ф. Селюк — Марфы и Шаляпиным — Досифея.

Но при том, что особенный успех здесь выпал на долю Шаляпина, все же прием спектаклю в целом был оказан средний. Очень уж странным и диковатым казалось то, что происходит на сцене. Быть может, какую-то часть публики тревожило и даже возмущало то, что на сценических подмостках совершается нечто, близкое многим москвичам (а Москва была одним из центров старообрядчества!), и «Хованщина» могла по тому времени восприниматься как известное неделикатное посягательство на то, что должно таиться в глубине души верующего человека.

Шаляпин рассказывал, что образ Досифея вначале был непонятен ему. Несмотря на рассказы художников и самого Мамонтова, он не мог разобраться в этой фигуре. Раскольник Досифей, он же князь Мышецкий — как вместить в одной личности знатного боярина и фанатического старца, сжигающего себя? На помощь пришли советы известного историка В. О. Ключевского, который в ряде бесед раскрыл артисту сущность этой исторически существовавшей фигуры. Сильно помог и К. Коровин.

Артистка Н. И. Комаровская в книге «О Константине Коровине», вышедшей в 1961 году, вспоминала: «Без конца мог он (Шаляпин. — М. Я.) слушать живые колоритные рассказы Коровина о быте раскольников, религиозных обрядах, молитвенных песнопениях (Коровин происходил из старообрядческой семьи). Вместе они намечали облик Досифея. По рисункам Коровина Досифей представляется то гневным изувером, то пламенным фанатиком, то добрым пастырем. Шаляпин загорелся… Выслушивая соображения Коровина, он вновь и вновь повторял те места из своей роли, которые не удовлетворяли его…»

В спектакле он явился как ожившее изображение с древней иконы. Торжественная, величавая, многозначительная пластика — без лишнего движения, аскетичная и скульптурная. И глаза — горящие глаза фанатика. От него нельзя было оторваться, к нему нельзя было не прислушаться. Становилось понятным, почему его речи были нерушимым законом, почему вслед за ним люди покорно шли на костер.

«Московские ведомости» писали: «Г. Шаляпин дал отличный внешний облик Досифея, прекрасно пел и сумел оттенить в игре, мимике и гриме ту перемену, которая произошла в Досифее, когда наступили грозные для раскольников события». А Н. Д. Кашкин высказывался в «Русских ведомостях» так: «Между исполнителями сольных партий мы назовем прежде всего г. Шаляпина, создавшего очень законченную и выдержанную фигуру Досифея с его умом и фанатической убежденностью в правоте своего дела, чисто человеческими чертами сочувствия страдающей Марфе и с горестной угнетенностью старика, чувствующего свое бессилие в борьбе и неизбежную гибель единомышленников. Мы достаточно уже высказывались о таланте артиста и не будем еще раз повторять ему наших похвал».

Так родился новый сценический образ в растущем и крепнущем репертуаре Шаляпина. И опять — роль, до того никем не сделанная, роль, как бы рожденная именно для этого артиста. И странно, кажется почти нереальным: всего год с небольшим прослужил Федор в московском театре, а виднейший критик уже говорит о его таланте как о чем-то само собой разумеющемся.

25 июня 1897 года проживавший в Петербурге известный художественный критик Владимир Васильевич Стасов писал своему брату Дмитрию:

«Вчера я получил письмо от Кругликова, который говорит, что на Мамонтовском театре хотят ставить „Хованщину“ и „Садко“, невзирая ни на какие траты. Исполнители главные: Цветкова (говорят, превосходная!) и Шаляпин (оригинальный талант), а в декорациях и костюмах участвуют Васнецов, Серов, Поленов, Коровин и др. — а меня просят давать указания. Конечно, я тотчас отвечал, что радехонек».

Тогда Стасов еще не знал, что представляет собою Мамонтовский театр и не был знаком с Шаляпиным, да к тому же сам еще ни разу его не слышал. Но интерес критика к московскому начинанию возник у него сразу, как только он узнал, что театр хочет уделить внимание творчеству «кучкистов», которое было ему близко и дорого.

Действительно, театр готовился к постановке «Садко» Римского-Корсакова.

История этого произведения характерна для атмосферы, в которой творили русские композиторы той поры. Завершив создание оперы, сюжет которой посвящен прославлению красоты и мощи русского национального характера и основан на былинах о новгородском гусляре Садко, Римский-Корсаков осенью 1896 года представил новое сочинение на рассмотрение в дирекцию столичной казенной оперы. Состоялось прослушивание в Мариинском театре. И опера была… отклонена. Композитор так описывал свой разговор с директором императорских театров И. А. Всеволожским:

«Он говорил, что утверждение репертуара на будущий год зависит не от него, а, как всегда, от государя, который лично его просматривает, что постановка „Садко“ дорога и затруднительна, что есть другие произведения, которые дирекция обязана поставить по желанию членов царской фамилии; при всем том он не отказывался окончательно от постановки „Садко“, но мне было ясно, что это неправда, и я решил оставить дирекцию в покое и никогда более ее не тревожить предложением своих опер».

Между тем вопрос о постановке «Садко» на казенной сцене столицы не был еще снят с повестки дня, так как Направник и режиссеры Кондратьев и Палечек высказались за принятие оперы Римского-Корсакова. В репертуарном плане, представленном Николаю II, опера «Садко» значилась. Когда Всеволожский докладывал царю в подробностях намеченный репертуар, Николай II заявил: «Нечего ставить „Садко“. Пусть вместо этой оперы дирекция подыщет что-нибудь повеселее». Этим была поставлена точка не только на «Садко», но и на творческих взаимоотношениях с Римским-Корсаковым на несколько лет.

Так после конфликта с «Ночью перед рождеством» и отклонения «Садко» завершилось не слишком счастливое содружество замечательного композитора с императорскими театрами.

С. Н. Кругликов знал о разрыве Римского-Корсакова с Мариинской сценой, рассказал Мамонтову про «Садко» и что его можно получить для постановки в Московской Частной опере, если проявить деловую активность. Мамонтов отправился в Петербург, и композитор сразу дал согласие на передачу оперы московскому коллективу.

26 декабря 1897 года «Садко» был поставлен Мамонтовским театром (режиссура под общим руководством Мамонтова, дирижер К. Д. Эспозито, художники и сопостановщики К. А. Коровин и С. В. Малютин). В первом составе исполнителей Шаляпин не был занят. При работе над спектаклем основное внимание уделялось ролям Садко (его превосходно пел и играл А. В. Секар-Рожанский) и Волховы (ее вначале пела Негрин-Шмидт). Это естественно, так как, собственно, основными героями этой оперы являются Садко, Волхова и жена гусляра Любава (в этой роли прекрасно выступила одна из лучших артисток Мамонтовского театра А. Е. Ростовцева). Когда готовился новый спектакль, никому в театре, наверное, не приходило в голову, что есть еще существенные по значению, хотя и эпизодические по месту в спектакле роли в «Садко», которые очень важны в этом произведении, так как вносят своеобразные колористические черты, — образы Индийского, Веденецкого и Варяжского гостей.

Характерно, что часть московской критики, плохо разобравшейся в опере, даже отмечала, что партии гостей вообще следует купюровать, как явно лишние и неизвестно зачем включенные в ткань оперы. Неуспех их на премьере Мамонтовского театра следует приписать заблуждению его руководителей, по-видимому, полагавших, что эти партии являются мелкими вставными эпизодами и могут быть поручены второстепенным певцам.

На самом деле роль этих образов очень значительна. В сцене на Торжище появление знатных гостей (купцов) со всех краев земли означает, что Великий Новгород действительно велик, что место его в торговых связях мира того времени поистине значительно. В поэзию былинного Новгорода врывается цикл сказаний о далеких морях, о дальних странах, зовущих к путешествиям, — холодного Севера, экзотической Индии и чарующей своими красотами Венеции. И разве неясно после этого, что не может мечтатель и поэт — гусляр Садко не стремиться в неведомые края?

Но нужно уметь спеть эти три арии так, чтобы затрепетала душа у зрителя, чтобы в каждом из выходящих к новгородцам гостей заморских почудилось своеобразие воспеваемой им родной земли.

Когда на третьем спектакле партию Варяжского гостя впервые спел Шаляпин, она произвела огромное впечатление, и с той поры вошло в традицию поручать партии иноземных гостей, представляющие исключительные, концертного плана трудности, лучшим вокалистам.

В. В. Стасов, видевший в Московской Частной опере спектакль с участием Шаляпина в роли Варяжского гостя, писал в статье, многознаменательно озаглавленной «Радость безмерная» и посвященной целиком новой звезде русского музыкального театра — Шаляпину:

«Итак, сидел я в Мамонтовском театре и раздумывал о горестном положении русского оперного, да и вообще музыкального дела у нас, как вдруг в III картине „Садко“ (здесь описка автора: „Торжище“ — четвертая картина. — М. Я.) появился предо мною древний скандинавский богатырь, поющий свою „варяжскую песнь“ новгородскому люду на берегу Ильмень-озера. Эта „варяжская песнь“ — один из величайших шедевров Римского-Корсакова. В ее могучих, суровых звуках предстают перед нами грозные скандинавские гранитные скалы, о которые с ревом дробятся волны, и среди этого древнего пейзажа вдруг является перед вами сам варяг, у которого кости словно выкованы из скал. Он стоял громадный, опираясь на громадную свою секиру, со стальной шапочкой на голове, с обнаженными по плечо руками, могучим лицом с нависшими усами, вся грудь в булате, ноги перевязаны ремнями.

Гигантский голос, гигантское выражение его пения, великанские движения тела и рук, словно статуя ожила и двигается, взглядывая из-под густых насупленных бровей, — все это было так ново, так сильно и глубоко правдиво в картине, что я невольно спрашивал себя, совершенно пораженный: „Да кто это, кто это? Какой актер? Где они таких отыскивают в Москве? Вот люди-то!“ И вдруг в антракте, в ответ на мои жадные расспросы, узнаю, что это — не кто иной, как сам Шаляпин».

Нужно думать, что распределение ролей, сделанное первоначально и измененное лишь после премьеры, все же запоздало. Можно с уверенностью сказать, что если бы на первом представлении Волхову пела Н. И. Забела-Врубель, вошедшая в «Садко» к третьему спектаклю, а Варяжского гостя — Шаляпин, вступивший в оперу в тот же день, оценка новой работы критикой была бы иной. Грандиозный успех, выпавший на долю «Садко» в воплощении Мамонтовского театра, пришел к этому спектаклю не сразу, и виной тому — непродуманное распределение ролей на премьере.

Казалось бы, не нужно уделять много места роли, которая представляет собой один музыкальный монолог, а само действующее лицо никакого касательства к сюжету оперы не имеет. Но в созданиях Шаляпина эта роль занимает почетное место, так как ему удалось раскрыть в единственном монологе варяга сущность и природу северного гостя, принесшего на берег Ильменя хладный ветер своей родины.

Помимо этого, ария Варяжского гостя, как и выступления других гостей, имеет свою драматургическую основу, хотя она и скрыта внешне.

Вслед за тремя ариями иноземных гостей следует песня уходящего в странствие Садко с его дружиной («Высота ль высота»), которая является своеобразным ответом русских мореходов иноземцам. Песня «Высота ль высота» неотделима от только что прошедших арий Варяжского, Индийского и Веденецкого гостей. Ее глубинно-национальная форма, ее широкая напевность, ее оптимистическое содержание — все это, составляющее прелесть извлеченной из глубины столетий песни, завершает соревнование отдельных сказаний о красотах родного моря, родного края. Не три песни мореходов, а четыре содержит последняя часть IV картины «Садко», и в этой сюите заложен большой смысл: перекрывая голоса иноземцев, мощно, широко и привольно разносится над Ильменем песня Садко об Окиян-море и глубоких омутах днепровских.

Вот почему так важны песни гостей. Вот почему такую большую роль играет, в частности, песня Варяжского гостя. И ее смысл раскрыл Шаляпин.

Холодные, пенящиеся волны грозно бьются о берег, прибой напоминает раскаты северной морской бури. Таким вступлением оркестра начинается песня Варяжского гостя. Энергично ритмованная, эта песня передает мрачный колорит сурового севера с вечно бурным, грозным морем и властным неприветливым народом. Поразительные свойства корсаковской звукописи раскрываются в этой небольшой выразительной песне.

Мы в «Садко» многократно слышали тему моря, она, проходя во вступлении, возникала несколько раз в ходе действия. Сейчас композитор показал еще один образ моря, противостоящий первому и охарактеризованный чертами, чуждыми русскому национальному воображению. Это море враждебно первому. Характерна поэтому и реакция новгородского люда на песню Варяжского гостя. Являясь ответом на просьбу Садко («Про края расскажите далекие, Чтоб нам знать, в какую сторону путь держать И где больше чудес повстречается»), песня Варяжского гостя отпугивает новгородцев холодной, бессердечной мрачностью: «Ой, не на радость к варягам плыть, ой, и живут же там все разбойнички!» — предостерегает толпа гусляра.

Поэтому образ Варяжского гостя, как и других гостей, особенный. Он важен и сам по себе (как неповторимый характер), и в общей связи с концепцией всего былинного сказа.

Победа Шаляпина в эпизодической роли приоткрыла значение всего спектакля, хотя он и не был свободен от многих серьезных недочетов. Недостатки (во всяком случае, главные) были устранены в последующих представлениях, но многое следует объяснить исключительной трудностью произведения. Театр сумел создать интересный ансамбль основных исполнителей, добиться поразительного по колориту, выразительности и феерической яркости оформления, но сладить с оркестровыми и хоровыми сложностями ему было трудно.

Прав был Н. Д. Кашкин, когда писал:

«„Садко“ представляет для всякой сцены задачу сложную, выполнение которой требует огромных артистических сил и средств. То, что сделано в этом отношении Частной русской оперой, ни разу еще не делалось на частных русских сценах, и дирекция сцены заслуживает горячей признательности всех друзей русского искусства. Но никакая частная сцена не может иметь средств вполне достаточных для исполнения подобных произведений, главным образом, она не может иметь оркестра».

Я останавливаюсь на этом моменте потому, что здесь нужно искать объяснение одной из причин, почему Шаляпин, высоко ценя то, что для него сделал Мамонтовский театр, все же не задержался в Московской Частной опере.

Работа в театре шла с неослабевающим напряжением. В репертуаре Шаляпина теперь появились Гремин в «Евгении Онегине», Неизвестный в «Аскольдовой могиле», Старый еврей в «Самсоне и Далиле» Сен-Санса, Колен в «Богеме» Пуччини.

Федор работал со все возрастающим увлечением, не зная, что значит усталость, не думая о том, что горло певца — инструмент хрупкий, а в такие годы в особенности. Ему было всего двадцать четыре года. А слава о нем дошла уже до Петербурга.

Великим постом, в феврале 1898 года Московская Частная русская опера в полном составе выехала в Петербург на гастроли, намереваясь показать весь свой репертуар, в том числе произведения, отклоненные администрацией столичной казенной сцены, — «Псковитянку», «Хованщину» и «Садко». В самом репертуаре звучал как бы вызов казенной сцене.

Подобные гастроли требовали большой смелости со стороны частной труппы, с энтузиазмом подходившей к воплощению новой отечественной оперы, но не обладавшей силами, даже приблизительно равными Мариинскому театру.

Когда Мамонтовская опера прибыла в Петербург, чтобы выступить в Большом зале консерватории, то по соседству, в помещении Мариинского театра, происходили субсидируемые царским двором гастроли немецкой оперной труппы, руководимой антрепренерами Леве и Парадизом и ставившей по преимуществу вагнеровские произведения[4]. Таким образом, должно было произойти своеобразное соревнование: русской оперы и оперы немецкой, причем последней было отведено помещение императорского театра и оказана значительная материальная поддержка. Московская же труппа прибыла в столицу на свой страх и риск.

В этом соревновании, которое сделалось злобой дня в художественных кругах столицы, победителем вышел Мамонтовский театр, показавший произведения русских композиторов.

Характер соревнования определился уже на первом представлении московской оперной труппы, которая для открытия гастролей показала «Садко», так недавно отвергнутого царем. Деятель «Могучей кучки» Цезарь Кюи, поспешивший откликнуться на открытие спектаклей москвичей короткой предварительной заметкой, констатировал в ней:

«Зал был переполнен, но так называемый „Tout Peterbourg“ [5] отсутствовал. Оно и понятно: нашему бомонду не важно что, но важно кто и где. Если бы представление „Садко“ состоялось на Мариинской сцене в русской опере, они были бы налицо, но на частной сцене — fi donc!..[6] „Tout Peterbourg“ счел своим долгом отвернуться от отечественного и преклонился перед иноземным, из опасения, как бы какой знатный иностранец не заподозрил его в недоразвитости. Трудно развиваться искусству при таком отношении к нему высшей интеллигенции (?). И, однако, наше музыкальное искусство продолжает блестяще развиваться, такова сила энергии и убеждения талантливой группы наших композиторов».

Реакционный музыкальный критик из газеты «Новое время» М. Иванов поспешил поднять перчатку, брошенную Цезарем Кюи, и выступил со статьей, в которой счел необходимым подчеркнуть, что и Вагнер в «Кольце Нибелунга» пользовался эпосом, но что, дескать, у Вагнера использование народного творчества представляет образец преодоления примитивного сырья, в то время как Римский-Корсаков, к сожалению, дал возможность в «Садко» предстать народному творчеству и былинам в их чистом, неискаженном виде.

Сразу стало очевидно, что гастроли Мамонтовского театра пройдут в атмосфере жаркой полемики. Так и случилось. Основным объектом для нападок стал Шаляпин, о котором с горячей симпатией высказался Стасов. Этого было достаточно нововременцам — они обрушились на молодого певца, утверждая, что успех его искусственно раздут, что Шаляпин не заслуживает той высокой оценки, которую с недавних пор стали давать ему.

То, что каждый спектакль с участием Шаляпина вызывает горячее одобрение петербургской публики, что молодой артист поддержан бывшими «кучкистами», поет произведения Мусоргского и Римского-Корсакова, вызывало ярость нововременского критика Иванова.

По поводу Шаляпина в роли Грозного Иванов, которого Стасов в заголовке одной из своих полемических статей назвал «уморительным критиканом», писал:

«Совершенно равнодушным оставил меня г. Шаляпин, о котором так закричал г. Стасов в „Новостях“. Я не хочу сказать, что доверяю суждениям г. Стасова, совсем напротив; но все-таки, когда вдруг слышишь большой шум даже на улице, невольно останавливаешься, невольно ожидаешь встретить что-нибудь необычайное; конечно, зачастую и разочаровываешься.

Разочароваться мне именно и пришлось в г. Шаляпине на представлении „Псковитянки“. Г. Шаляпина мы, петербуржцы, усердно посещавшие Мариинский театр, знали очень хорошо: хороший, мягкий голос и дарование, обещавшее развернуться в будущем. Некоторые роли он проводил удачно, другие — например Руслана — ему совершенно не удавались. Зависело это, вероятно, не только от недостатка у него сценической опытности, но и от недостаточного круга пройденных им вокальных занятий в момент поступления его на Мариинскую сцену.

Затем, в прошлом году г. Шаляпин, пробывши на нашей сцене приблизительно полтора сезона, перешел на московскую сцену к г-же Винтер. Тут с талантом его начинается неожиданная метаморфоза. Не прошло и месяца после его отъезда из Петербурга, как в Москве о нем стали говорить, как о выдающейся, исключительной сценической силе. Кажется странным, что простой переход из стен одного театра в стены другого мог влиять таким образом на расцвет дарования. Легче можно было бы объяснить такие похвалы обычным антагонизмом Москвы и Петербурга, только редко сходящихся в художественных приговорах. Не могли же петербургская критика или посетители театра проглядеть дарование артиста или не заметить голос певца; не такие это трудные вещи для понимания! Действительно, его достоинства и были своевременно отмечены всеми, да и не могли пройти незамеченными. Г. Шаляпину приходилось довольно часто выступать на Мариинской сцене в ролях его репертуара; его там не прятали. Но чем черт не шутит! Может быть, и в самом деле проглядели исключительное дарование г. Шаляпина!»

И дальше М. Иванов, разбирая партии Досифея, Вязьминского и, главным образом, Грозного, ведет читателя к убеждению, что слава Шаляпина раздута, что он по преимуществу обращает внимание на внешнюю сторону образа, в частности в «Псковитянке» повторяет мизансцену Грозного из известной картины Репина «Иван Грозный и сын его Иван». Что Грозный в его истолковании преждевременно одряхлей, а это исторически неверно и т. д. и т. п. Смысл статьи в одном — развенчать артиста, вызвавшего огромный интерес, и доказать, что дирекция императорских театров два года тому назад не проглядела его, что оценен он был по достоинству и большего не стоит…

Шаляпин очень болезненно воспринимал наскоки нововременского критика. Он почувствовал, что в столице по-прежнему к нему сохраняется отношение недоброжелательное, в сущности, враждебное. Ему было тяжело от сознания, насколько отличается воздух Москвы от воздуха Петербурга. И еще долгое время спустя он продолжал бояться «лютой столичной критики».

Одно скрашивало его пребывание в столице. Общение с теми людьми, которые недавно тепло пригрели его: с М. В. Дальским, Т. И. Филипповым, В. В. Андреевым. И главное, начало дружбы с Владимиром Васильевичем Стасовым.

Знаменитый русский критик, автор бесчисленного числа работ, посвященных изобразительному искусству и музыке, настойчивый борец за прогрессивное развитие отечественной художественной культуры, Стасов был к моменту знакомства с Шаляпиным человеком в преклонных летах. Казалось бы, разница в возрасте, когда один другому мог бы прийтись дедом, препятствует подлинно равноправной дружбе. Однако, как это ни странно, их отношения очень скоро стали дружбой равных друг другу людей, более того, Стасов, сразу уверившийся в гениальности певца, стал относиться к нему с восторженным поклонением.

Впервые Стасов увидел Шаляпина в Москве, когда приехал посмотреть «Садко». Именно в тот день Федор в первый раз выступил в партии Варяжского гостя, произведшей на петербургского критика сильнейшее впечатление. Он уехал из Москвы с мыслью о том, что был очевидцем рождения большого таланта.

Когда Мамонтовский театр появился на гастролях в столице, на первый же спектакль — «Псковитянка» Стасов пришел вместе со скульптором М. М. Антокольским.

Свидание это послужило началом теснейшей дружбы, прервавшейся только смертью Владимира Васильевича в 1906 году.

Через несколько дней Шаляпин пришел к Стасову в Публичную библиотеку, где тот в течение нескольких десятков лет работал главным библиотекарем. Здесь, за огромным письменным столом, заваленным редкими фолиантами, Стасов любил принимать избранных посетителей. В царстве книги, в храме высокой духовной культуры проводил он свою жизнь, и его энциклопедические знания были приобретены именно здесь.

Возле его стола стояло кресло, ручки которого были перевязаны шнуром, в знак того, что садиться в него нельзя. Стасов развязал шнур и со словами: «Здесь, знаете, сидели: Николай Васильевич Гоголь, Иван Сергеевич Тургенев, да-с!» — предложил Федору сесть в кресло. Это было показателем высшего расположения Стасова: немногие удостаивались подобной чести.

Началась беседа. Шаляпин рассказывал Стасову о своей жизни, о детстве, скитаниях, об Усатове, о том, как недавно служил в Петербурге. Они сидели рядом, увлеченные беседой, как два товарища. И оказалось, что во многом у них вкусы одинаковые, в частности в вопросах музыки, — что любимо, что нелюбимо. Стасов был поражен этим. Он попросил Федора прийти к нему в гости и спеть что-нибудь для небольшого круга ценителей.

1 апреля 1898 года дома у Стасова собралось избранное общество: композиторы Н. А. Римский-Корсаков, А. К. Лядов, А. К. Глазунов, музыканты Ф. М. и С. М. Блуменфельды. Весь вечер Шаляпин пел. Пел Мусоргского, Римского-Корсакова, Бородина…

В этот раз Федор приобрел еще одного друга — композитора Александра Константиновича Глазунова.

Такие встречи перекрывали по своему значению и духовному богатству тяжелое впечатление от безобразных нападок нововременца Иванова, которому Стасов не замедлил ответить статьей-памфлетом под заголовком «Куриная слепота»…

Гастроли в Петербурге прошли с большим художественным успехом, а для Федора, можно сказать, были триумфальными. Он был признан и в столице, которая еще совсем недавно не заметила его.

К тому времени, о котором сейчас идет речь, началась у Шаляпина еще одна дружба. С молодым дирижером театра, впоследствии знаменитым композитором и пианистом Сергеем Васильевичем Рахманиновым.

Это была дружба особенная. Они были однолетками. Оба совсем молоды и оба чрезвычайно талантливы. Но при этом совершенно непохожи друг на друга. Один был тонкий, высококультурный, даже, пожалуй, рафинированный интеллигент из старинной дворянской семьи, другой — простецкий парень из низов, с обаятельной улыбкой, немного грубоватый в обращении, смешной в своих повадках и мгновенно преображающийся на сценических подмостках.

Они сошлись сразу. И если подчас Рахманинову, зеленому еще оперному дирижеру, приходилось туговато в театре, где его не очень ласково и с явным недоверием принял главный дирижер Евгений Доминикович Эспозито, и он даже подумывал, что сделал ошибку, придя сюда на службу, то от ухода из театра его удерживала мысль о добром друге Федоре.

Да, Федору везло всю жизнь! К нему тянулись интересные люди, а он, со своей стороны, тянулся к ним, потому что всегда искал общения с теми, кто мог напоить жаждущую нового и яркого душу. Рахманинов, вдохновенный музыкант, бесконечно требовательный к себе и окружающим, разглядел в Федоре дарование особого склада: он увидел в нем не только превосходного певца с божественным голосом, но и человека высокоталантливого, в шутке ли, в дружеской ли беседе, в работе ли, когда молодой артист вдруг менялся, загоревшись нахлынувшим на него вдохновением, и, перестав слышать что-либо кроме музыки, видеть что-либо кроме создаваемого образа, становился одухотворенно сосредоточенным. В такие минуты он был особенно дорог суровому, даже аскетичному Рахманинову.

Если Усатов когда-то познакомил Федора с зачатками музыкальной грамоты и певческого искусства, то Рахманинов стал для Федора теперь тоже музыкальным воспитателем, потому что почти сразу им довелось встретиться у рояля, готовя новую партию. И какую!

Они стали разучивать партию Бориса Годунова из одноименной оперы Мусоргского.

Вопрос о постановке «Бориса Годунова» был решен перед завершением петербургских гастролей. Во время встреч со Стасовым Владимир Васильевич увлек Шаляпина мыслью о постановке оперы Мусоргского, что было сразу же поддержано в театре, и тут же решили, что дирижировать оперой станет Рахманинов, который к тому времени уже кое-чему подучился как оперный дирижер, разгадав секрет одновременного руководства и оркестром, сидящим в яме, и хором, находящимся на сцене.

Подошло лето 1898 года. Федор поселился во Владимирской губернии в имении Путятино артистки Мамонтовского театра Т. С. Любатович. Здесь, в егерском домике, он вместе с Рахманиновым готовил партию Годунова.

Но не только этому было посвящено запомнившееся ему навсегда лето.

В скромной деревенской церкви села Гагино Александровского уезда Владимирской губернии повенчались Федор и итальянская танцовщица Иола Торнаги, которую теперь, на русский лад, стали звать уже Иолой Игнатьевной. Свидетелями были братья С. И. и И. И. Мамонтовы, а шаферами — С. В. Рахманинов, К. А. Коровин и С. И. Кругликов.

Это был праздник не только для молодоженов. Праздновали свадьбу узким кругом товарищей по театру: очень просто, по-сельски, сидели и пиршествовали на полу, на коврах, среди цветов. Веселились по-юношески, хотя среди присутствующих находились люди, которым было уже за пятьдесят. Без роскошных яств и красивых речей.

А на рассвете, когда молодожены спали крепким сном, раздались звуки странного оркестра: концерт исполнялся на ведрах, железных заслонках, свистульках. Друзья во главе с С. И. Мамонтовым звали их встать и вместе идти в лес по грибы… Федор и Иола выглянули из окна. Импровизированным оркестром дирижировал Сергей Васильевич Рахманинов.

Глава IX

МОСКОВСКОЕ ЧУДО-ОЛОФЕРН. САЛЬЕРИ. ГОДУНОВ

Где аукается Мусоргский, там должен откликнуться Шаляпин.

А. Амфитеатров

Они поселились с Иолой в небольшой квартирке в Брюсовском переулке, что вблизи Тверской. Теперь у Федора была семья, своя крыша над головой.

Здесь царила атмосфера безоблачного счастья. В маленькой столовой в свободные вечера, а подчас и после спектаклей, собирались близкие друзья из театра. Федор, как известно, был неистощимым, искусным рассказчиком и затейником. Умел без устали рассказывать занятные истории, был наблюдательным сатириком-копировщиком. Вот, например, как сипловато басит на ходу Мамонтов. Как изъясняется Коровин. Как помалкивает, плутовато присматриваясь к окружающим, немногословный Серов.

Весело было за шаляпинским столом, где с доброй, приветливой улыбкой хлопотала маленькая итальяночка Иола, любящая гостей, а еще больше своего Федю. А тут еще Мамонтов подарил рояль. Значит, у Шаляпиных появился собственный инструмент. Значит, было и пение. Когда пелось — то до утра.

Как только Федор стал прилично зарабатывать, так начал посылать отцу ежемесячно деньги. Понемногу. Потому что отец совсем уж не умел сдерживать себя и крепко запивал. В тот год Федор пригласил в гости отца с братишкой Васей. Они приехали в Москву, и Федор был искренне рад им. Он приодел их, накупил им всякого добра. Показывал Первопрестольную. Но, как оказалось, жить в Москве отцу все же было противопоказано. Здесь его подстерегало слишком много соблазнов. Пьяный, он все порывался каждому встречному-поперечному разъяснить, что он — отец Шаляпина и что, собственно, он — главное лицо, а сын его — между прочим. Пытался доказывать это и публике на спектакле. В антрактах засиживался в буфете, а потом, в зрительном зале во время спектакля объяснял соседям, кто он такой. Пришлось отправить отца на родину. Федор часто посылал письма отцу, зная, что когда тот трезв, он умен и рассудителен. Васю оставил у себя, послал его учиться.

Однако и в деревне отец продолжал круто пить. Деньги, данные ему сыном на постройку дома, он пропил и жил в чужой избе. Как-то в 1901 году Шаляпин получил от отца письмо, что он плох и просит Федора приехать. Шаляпин поспешил на родину и застал отца умирающим.

Что касается Васи, то он стал фельдшером, у него был прекрасный голос (тенор), он очень славно пел, словом, и его не минула любовь к песне. Он погиб в 1915 году на войне.

Новый сезон 1898/99 года открылся поздно из-за задержавшегося ремонта театра. Занавес был поднят лишь 22 ноября. Для открытия давали «Садко». Но репетиции и музыкальные уроки начались задолго до этого. Федор был занят сразу в трех новых постановках: в «Юдифи» Серова, «Моцарте и Сальери» Римского-Корсакова и «Борисе Годунове» Мусоргского. А помимо этого, готовили и новую оперу Римского-Корсакова «Вера Шелога». Все четыре произведения разучивались одновременно, одновременно шли и репетиции. Занята была вся труппа. В каждом углу театра звучала музыка, слышалось пение. А артисты хора с великим напряжением учили сложные партии «Юдифи» и «Бориса Годунова».

Привыкшая к частому появлению на афишах театров того времени новых названий, московская публика все же поражалась тому, с какой быстротой возникают здесь премьеры: 23 ноября — «Юдифь», 25 ноября «Моцарт и Сальери», 7 декабря — «Борис Годунов», а вслед за этим, 15 декабря, «Вера Шелога», опера-пролог к «Псковитянке».

Действительно, Мамонтовский театр на деле становился театром русской оперы, в значительной мере — театром Мусоргского и Римского-Корсакова.

Одним из основных постановщиков «Юдифи» был художник Валентин Серов, сын автора оперы, композитора А. Н, Серова.

Он с увлечением работал над оформлением будущего спектакля, занимаясь при этом с солистами и хором. Для Шаляпина, который должен был еще в Мариинском театре исполнять партию Олоферна, в этой партии, да и во всем произведении, было много неясного, непонятного.

Когда он выступал в русских операх, национальная их природа помогала ему проникнуть в суть изображаемых образов. Когда он пел Мефистофеля, становилось уже сложнее. Но он мог увидеть множество разнообразных изображений Мефистофеля, погрузиться в чтение гетевского «Фауста», получить компетентные советы образованных людей.

С партией Олоферна все было неизмеримо сложнее. «Вообразить — это значит вдруг увидеть», — любил говорить Шаляпин. А вот увидеть Олоферна, понять, каким должен быть древнеассирийский военачальник, он не мог. И музыка не давала ему нужного ответа.

На помощь пришел В. А. Серов.

«…Однажды в студии Серова, рассматривая фотографии памятников старинного искусства Египта, Ассирии, Индии, я наткнулся на альбом, в котором я увидел снимки барельефов, каменные изображения царей и полководцев, то сидящих на троне, то скачущих на колесницах, в одиночку, вдвоем, втроем. Меня поразило у всех этих людей профильное движение рук и ног — всегда в одном и том же направлении. Ломаная линия рук с двумя углами в локтевом сгибе и у кисти наступательно заострена вперед. Ни одного в сторону раскинутого движения!

В этих каменных позах чувствовалось великое спокойствие, царственная медлительность и в то же время сильная динамичность. Не дурно было бы, — подумал я, — изобразить Олоферна вот таким, в этих типических движениях, каменным и страшным».

По воспоминаниям Шаляпина, барельефное решение мизансцен и всей выступки Олоферна придумано самим артистом. На деле это не совсем так.

Идея трактовки ассирийского военачальника в той стилевой манере, которая типична для ассирийских барельефов, пришла в голову художнику Серову. Но это был только толчок, один из тех толчков, о которых говорилось ранее. А затем уж талант и интуиция артиста помогли вполне органично оживить барельеф, придать ему объемно-пластическое выражение, заложив в него реальные черты человеческого характера, отталкиваясь от партии, сюжета.

Да, ассирийский барельеф ожил, родился шаляпинский Олоферн, какого до той поры не знала русская сцена. Его Олоферн не имел ничего общего по трактовке с первыми исполнителями этой трудной роли — певцами из Мариинского, театра Сариотти-Сироткиным, Стравинским, певцом Московского Большого театра Куровым и другими, исполнявшими эту партию, а также выступавшим одновременно с Шаляпиным в Большом театре Б. Б. Корсовым[7].

Казалось бы, статичность и несомненная условность изображения человека на ассирийских барельефах должна была с неизбежностью привести к статичности и условности героя на сцене. Этого, однако, не произошло. Шаляпин наделил своего Олоферна поистине страстной динамичностью — во взоре, в интонациях голоса, в нетерпеливых и повелительных жестах, в неукротимости нрава, в чисто азиатской первобытности чувств.

Он даже злоупотреблял изображением страстности натуры своего героя, иногда, в частности в сцене орган, доводя трактовку образа до несомненной натуралистичности. Вообще в ту пору, о которой идет речь, ему еще не удавалось корректировать меру выявления характера некоторых своих героев. Поэтому известный крен в мелодраматичность в финале «Псковитянки» и натуралистическая «чрезмерность» в характеристике Олоферна были свойственны ему.

При этом перед нами редкая артистическая удача. Олоферн Шаляпина не имеет аналогов в предшествующей сценической истории оперы.

И можно с полным основанием присоединиться к оценке этой работы, данной Ю. Д. Энгелем:

«Центральной фигурой спектакля, как и можно было ожидать, оказался г. Шаляпин в роли Олоферна. Помимо других достоинств, артист этот обладает удивительным умением гримироваться, почти в каждой из сколько-нибудь значительных ролей, исполненных им, его лицо, а нередко и вся фигура, могли бы служить прекрасной моделью для художника, желающего изобразить этот или иной ответственный тип. Так было и на этот раз. Трудно было не поддаться обаянию этого мрачного, надменно-величавого и вместе с тем носящего на себе печать вырождающейся азиатской чувственности древнего Тамерлана. А какое богатство интонаций, какая выразительность в произношении талантливого артиста!

Даже такой несколько рискованный в руках малоопытного певца драматический эффект, как превращение музыкальной декламации почти в говор (например, в сцене опьянения и исступленного бреда во время оргии 4-го акта), производит у г. Шаляпина сильное и нисколько не ходульное впечатление. Впрочем, даже и г. Шаляпину трудно было справиться с этой отталкивающей и тяжелой сценой».

Интересно сопоставить с такой оценкой взгляд рецензента «Московских ведомостей». Подтверждая, что Шаляпин имел в «Юдифи» огромный успех, что пел он превосходно, автор статьи приходил к выводу, что в сценическом отношении исполнение роли Олоферна менее удовлетворяло. Причина заключается в том, что Олоферн Шаляпина в минуты гнева как бы перестает быть повелителем. Для того, чтобы повелевать другими, нужно научиться повелевать собою. Сдержанность людей Востока, столь характерная и общеизвестная, впитанная, так сказать, с молоком матери, здесь, в исполнении Шаляпина, отсутствует. Словом, хотя роль выполнена отлично, но самый замысел неудачен, так как чрезмерность в выявлении своей страстной натуры нарушает художественную правду.

А через два дня — новая премьера — «Моцарт и Сальери».

Эта маленькая опера была только что сочинена Римским-Корсаковым. Многознаменателен тот факт, что она посвящена памяти композитора А. С. Даргомыжского, создателя «Каменного гостя». Подобно «Каменному гостю», созданному тоже на основе одной из маленьких трагедий Пушкина, «Моцарт и Сальери» также написан в ариозно-декламационном стиле и продолжает то направление в оперном творчестве, которое отличает «Каменного гостя». Опера Римского-Корсакова требует чрезвычайно тонкого исполнения, демонстрации высокого мастерства в речитативе, подобного тому, которое Р. Вагнер называл «Sprechsingen».

Маленькая трагедия Пушкина, воскрешающая легенду о композиторе Антонио Сальери, якобы отравившем великого Моцарта, излагает не столько чисто сюжетную сторону легенды, сколько философски осмысляет трагедию посредственности, столкнувшейся с натурой гениальной. Трагедия Пушкина как бы создана для того, чтобы к ней прикоснулся большой композитор. И величие таланта Римского-Корсакова раскрывается в этом небольшом сочинении с подкупающей силой.

Римский-Корсаков познакомил руководителей и артистов Мамонтовского театра с только что законченным произведением во время гастролей театра в Петербурге постом 1898 года. Сразу же было решено, что опера принимается к постановке. Сразу же распределились и роли: Моцарт — В. П. Шкафер, Сальери — Шаляпин. Оперу ставил Мамонтов, но, можно сказать, что душой этой постановки был М. А. Врубель, писавший эскизы декораций и костюмов. Он ввел артистов в атмосферу Вены XVIII века, дал им ощутить стиль времени, раскрыл философскую и психологическую сторону коллизии. В этой работе он проявил себя настоящим режиссером, прекрасно слышащим музыку и постигающим ее движение. Подолгу сидел он на уроках, вслушиваясь в партии исполнителей, прежде чем садиться за эскизы. Его декорации и костюмы полностью соответствовали духу партитуры Римского-Корсакова, над которой с огромным увлечением работал С. В. Рахманинов.

Опера рассчитана на двух исполнителей. И естественно, что Шкафер и Шаляпин сами репетировали все сцены, ища точности в линии взаимодействия внешнего и внутреннего, постигая замысел Пушкина и его выражение средствами музыки.

По общему признанию, наиболее удалась роль Сальери. Впрочем, в самой трагедии Пушкина основное начало конфликта заключено в психологии Сальери, раскрываемой в борьбе с самим собой и смятениях. Поэтому на долю Сальери выпадает главное, ведущее начало в сложном дуэте. Шаляпин играл не просто зависть. Как справедливо в свое время отмечалось, применительно к «Моцарту и Сальери», есть ревность просто, есть ревность Отелло, есть зависть просто, есть зависть Сальери. Шаляпин и играл это сложное понятие, психологически обосновывая каждое душевное движение своего героя и постепенно приводя его к неотвратимому решению.

«Благодаря необыкновенному дару музыкальной декламации, достигающей последней степени совершенства, благодаря неслыханной гибкости шаляпинской вокализации, шаг за шагом развертывается перед зрителем в этой бесконечно льющейся мелодии картина душевного настроения Сальери, глубоко пораженного отравленною стрелою зависти, проходит вся гамма сложных, противоположных ощущений, вся тонкая углубленная психология человека, борющегося между противоположными чувствами: бесконечным преклонением перед гением Моцарта и стремлением устранить его с земной дороги, потому что он слишком ослепителен…»

— так характеризовал исполнение Сальери Э. А. Старк.

Дирижер Д. И. Похитонов вспоминал один эпизод из этого спектакля:

«С величайшим вниманием следил я за игрой Шаляпина во время фортепьянного соло. Пока звучало моцартовское „Аллегретто семпличе“, Шаляпин — Сальери, небрежно откинувшись на спинку стула, спокойно слушал игру Моцарта. Но с первыми мрачными аккордами „grave“ движение руки, помешивавшей чашку кофе, замедлилось и постепенно прекратилось. Шаляпин встал и медленно, обойдя стол, подошел к клавесину, за которым сидел Моцарт. Выражение его лица, темп перехода были замечательной прелюдией к фразам Сальери: „Ты с этим шел ко мне и мог остановиться у трактира…“ И далее: „Какая глубина! Какая смелость и какая стройность!“»

Можно было сыграть злодея, но Шаляпин этого не делает. Сальери в его исполнении не просто ремесленник от музыки, а глубоко несчастный человек, остро ощущающий свою посредственность и потрясенный встречей с гением. Сальери Шаляпина возвышен над общим уровнем завистников. Вот почему конфликт Моцарт — Сальери приобретает подлинно трагедийное звучание.

Скупость и лаконичность актерских приемов, доведенные до аскетизма, концентрация внимания зрительного зала на глубоком психологическом подтексте — вот те особенности, которые отличают Шаляпина в образе Сальери. В соответствии с общим камерным замыслом спектакля дирижировавший им Рахманинов довел численность оркестра до минимума, стремясь к тому, чтобы ни на одну минуту не была заглушена ведущая, певческая сторона произведения. Музыкальная декламация, насыщенная множеством тонких штрихов, речитатив, никогда не переходящий в говорок, выразительное интонирование — вот те элементы, из которых складываются особенности музыкальной трактовки образа Сальери.

Облагораживая своего героя, артист играет как главную тему трагедию непонимания, вырастающую на почве нежданной катастрофы, которая разразилась в душе Сальери, когда на жизненном пути своем он повстречался с гениальным Моцартом.

«Эту напыщенность маленького таланта, стремящегося стать на ступени величия, — говорил позже рецензент газеты „Россия“, — это слепое непонимание простодушия гениев, недоумение, как не дорожат они каждою искрою вдохновения и не творят себе кумиров из самих себя, — очень умно и тонко иллюстрирует Римский-Корсаков и его в данном случае alter-ego[8] Шаляпин […]. В последний момент, когда Моцарт нечаянно раздавил Сальери знаменитым положением, что „гений и злодейство две вещи несовместные“, — Сальери хватается как за последнюю надежду самооправдания: а Бонаротти?.. Если несомненный гений Бонаротти злодействовал, — так ему, Сальери, и бог велел… И единственное сомнение, которое не дает этой спутанной в понятиях, отравленной и затравленной совести воскреснуть из-под гнета наивных моцартовских слов, — а ну как легенда-то и традиции налгали?.. Шаляпин здесь прямо грандиозен со своим истерическим ужасом перед этим новым сомнением, — слишком поздним сомнением, сомнением уже неисправимого, сомнением преступника. Он хочет презрительно засмеяться, а преступная совесть показывает ему изобличающую правду и душит слезами. И — под слезный смех этот, смех полубезумного человека — опускается занавес…»

Несмотря на удивительную тонкость и проникновенность трактовки маленькой оперы Римского-Корсакова, публика вначале принимала ее сдержанно. Шаляпину даже казалось, что виноват в этом он, что он не нашел правильного пути к образу и не сумел взволновать слушателей. Но дело было в ином. Речитативный строй оперы, лишенной закругленных форм, был непривычен для публики. Для артиста высшей похвалой прозвучали слова Врубеля, который, как полагается художнику, высказал впечатление от его пения и игры на своеобразном жаргоне:

— Черт знает, как хорошо! Слушаешь целое действие, звучат великолепные слова, и нет ни перьев, ни шляп, никаких ми бемолей!

Характерное замечание! «Никаких ми бемолей». То есть совсем не ощущаются выученность, сделанность, сработанность. Как будто все непосредственно выливается из сердца, из горла, как будто все это не потребовало огромного труда. А на самом деле…

Много лет спустя, на склоне лет, Шаляпин вернулся к проблеме Моцарта и Сальери. Он себя признал Моцартом, но не «гулякой праздным», а человеком, у которого большой талант сопряжен с большой работой.

«Я вообще не верю в одну спасительную силу таланта, без упорной работы. Выдохнется без нее самый большой талант, как заглохнет в пустыне родник, не пробивая себе дороги через пески. Не помню, кто сказал: „гений — это прилежание“. Явная гипербола, конечно. Куда как прилежен был Сальери, ведь вот даже музыку он разъял, как труп, а Реквием все-таки написал не он, а Моцарт. Но в этой гиперболе есть большая правда».

Подходило время премьеры «Бориса Годунова».

Летом 1898 года Шаляпин работал с Рахманиновым над разучиванием партии Годунова. Очень много часов провел он в обществе Мамонтова, который раскрывал ему особенности личности Годунова и указывал на те оттенки интонационного порядка, которые, как казалось Савве Ивановичу, следует вносить в отдельные куски партии. Федор с увлечением вчитывался в Пушкина, знакомился с трудами Карамзина. Но этого ему было мало. Ему хотелось до тонкостей разобраться в личности Годунова и его деятельности как правителя, в загадочной истории гибели царевича Дмитрия, в роли, которую играли Шуйские и прочие главные бояре.

Поэтому он, по совету Мамонтова, обратился за помощью к знаменитому историку, профессору В. О. Ключевскому, жившему летом неподалеку на даче.

«Когда я попросил его рассказать мне о Годунове, он предложил отправиться с ним в лес гулять. Никогда не забуду я эту сказочную прогулку среди высоких сосен по песку, смешанному с хвоей. Идет рядом со мною старичок, подстриженный в кружало, в очках, за которыми блестят узенькие мудрые глазки, с маленькой седой бородкой, идет и, останавливаясь через каждые пять-десять шагов, вкрадчивым голосом, с тонкой усмешкой на лице, передает мне, точно очевидец событий, диалоги между Шуйским и Годуновым, рассказывает о приставах, как будто лично был знаком с ними, о Варлааме, Мисаиле и обаянии самозванца».

Начались репетиции оперы, и Шаляпин, вслушиваясь в исполнение партий его товарищами и им самим, почувствовал, что певческая школа, та самая школа, которую прошли артисты театра, а также те навыки, которые привиты ему, не пригодны для воплощения оперы Мусоргского, что здесь потребен иной подход к пению. Какой — он не решился бы определить. Он только понимал, что «надо бы учить людей понимать смысл произносимых ими слов, — чувства, вызвавшие к жизни именно эти слова, а не другие…»

Спустя ряд лет, когда Шаляпин в Италии впервые спел «Бориса Годунова», критики, привыкшие к особенностям итальянской певческой школы, все же единодушно отметили, что в этой роли Шаляпин достиг шекспировских высот.

Трагедийный жанр сопутствует Шаляпину, как бы формируя и складывая его артистическую индивидуальность. Он присутствует в Мельнике, ассоциирующемся с королем Лиром, и в Сальери, он присутствует и в Борисе Годунове, невольно заставляя вспомнить о Макбете.

Принято говорить, что партия Годунова в опере Мусоргского, несмотря на множество поразительных подробностей, не принадлежит к числу лучших и наиболее ярких. Но Шаляпин раскрыл в партии Бориса то основное и существенное, что позволило ему развить и расширить образ именно через музыку. Это удалось потому, что артист сумел ощутить важность музыкальной декламации, составляющей центральное звено в выразительных средствах партии.

Прав был Н. Д. Кашкин, когда выше всего ценил в «Борисе Годунове» именно эту сторону шаляпинского таланта.

Работа над Борисом Годуновым была для Шаляпина особенно мучительна. По всей вероятности, именно с оперы Мусоргского Шаляпин стал, как правило, изучать весь клавир и все без исключения партии.

Артист вспоминал на склоне своих дней: «Я читаю партитуру и спрашиваю себя: что это за человек? Хороший или дурной, добрый или злой, умный, глупый, честный, хитрюга? Или сложная смесь всего этого? Если произведение написано с талантом, то оно мне ответит на мои вопросы с полной ясностью. Есть слова, звуки, действие, и если слова характерные, если звуки выразительные, если действие осмысленное, то образ интересующего меня лица уже нарисован. Он стоит в произведении готовый, — мне только надо правильно его прочитать. Для этого я должен выучить не только свою роль, — все роли до единой. Не только роли главного партнера и крупных персонажей — все. Реплику хориста, и ту надо выучить. Это как будто меня не касается? Нет, касается. В пьесе надо чувствовать себя, как дома. Больше, чем как „дома“. Не беда, если я дома не уверен в каком-нибудь стуле, — в театре я должен быть уверен. Чтобы не было никаких сюрпризов, чтобы я чувствовал себя вполне свободным».

Он считал, что стиль произведения сможет понять и почувствовать только в том случае, если будет знать каждую ноту, от первой до последней. Он должен вникнуть в обстановку, в атмосферу, и тогда может оказаться, что незначительная фраза второстепенного персонажа неожиданно прольет свет на важное событие или на черту характера его героя. Если фигура вымышленная, артисту достаточно того, что скажет о нем автор. Если же фигура историческая, то нужно серьезно заняться историей — и знать гораздо больше того, что о герое говорит автор. «Тут, как раз на уклонениях художника от исторической правды, можно уловить самую интимную сущность его замысла».

И далее Шаляпин касается сложного вопроса, насколько верно, что в смерти царевича Дмитрия повинен Годунов. Этот вопрос и сейчас не потерял своего значения. Наука до сих пор не дает уверенного ответа — убит ли Дмитрий по указке Годунова.

Это было неясно историкам и тогда, когда Шаляпин вел беседы с профессором Ключевским. И, подходя к этой проблеме, Шаляпин для себя решил: «История колеблется, не знает — виновен ли царь Борис в убиении царевича Дмитрия в Угличе или невиновен. Пушкин делает его виновным, Мусоргский вслед за Пушкиным наделяет Бориса совестью, в которой, как в клетке зверь, мятется преступная мука […]. Я верен, не могу не быть верным замыслу Пушкина и осуществлению Мусоргского — я играю преступного Бориса, но из знания истории я все-таки извлекаю кое-какие оттенки игры, которые иначе отсутствовали бы. Не могу сказать достоверно, но возможно, что это знание помогает мне делать Бориса более трагически-симпатичным…»

И далее Шаляпин делает вывод: «Таким образом, первоначальный ключ к постижению характера изображаемого лица дает мне внимательное изучение роли и источников, т. е. усилие чисто интеллектуального порядка. Я просто усваиваю урок, как ученик проходит свой курс по учебнику. Но это, очевидно, только начало».

Это признание крайне важно, хотя и не является неожиданностью. Оно, во-первых, свидетельствует о том, что у молодого Шаляпина был сознательно избранный путь, и, во-вторых, это ключ для понимания шаляпинской трактовки Бориса Годунова.

Еще в период пребывания на столичной казенной сцене, за три года до изучения партии Бориса Годунова, Шаляпин, как мы помним, работал над образом Мельника в «Русалке». Тогда Мамонт Дальский, который желал, чтобы молодой певец проникся возможностью такой параллели — Мельник — Лир, с сожалением говорил, что в опере, увы, нельзя играть Шекспира. Это не драма!

Некоторое время спустя Шаляпин и Дальский слушали Мазини в «Фаворитке». «Сначала он как будто не хотел играть, — вспоминал Шаляпин. — Одетый небрежно, в плохое трико и старенький странный костюм, он шалил на сцене, точно мальчик, но вдруг в последнем акте, когда он, раненый, умирает, он начал так чудесно играть, что не только я, а даже и столь опытный драматический артист, как Дальский, был изумлен и тронут до глубины души этой игрой». Оказалось, что и в опере возможны образы шекспировского наполнения.

И проникновенно подойдя к роли Годунова, певец понял, что в опере тоже можно играть Шекспира.

По свежим следам только что прошедшей премьеры Шаляпин с волнением писал своему петербургскому покровителю Т. И. Филиппову, который в недавнее время так много говорил ему о Мусоргском: «О самой опере покойного Мусоргского скажу, что она гениальна. Каждое слово, и вернее, каждая музыкальная фраза, оживленная также гениальным словом А. С. Пушкина, у Мусоргского необычайно велика. Если бы Вы знали, Тертий Иванович, как я глубоко уважаю и люблю Мусоргского, по-моему, этот великий человек сделан богом точно так же могуче, как какая-нибудь статуя, сотворенная Микельанджело Буонаротти».

Ни одна роль не подвергалась такому длительному отделыванию и углублению, как роль Годунова, быть может потому, что в опере Мусоргского Шаляпин по-настоящему впервые встретился с возможностью поднять оперную партию до высот трагедии, все краски и оттенки которой заключены в музыке. Процесс же постижения возможностей, заложенных в партии, естественно, медлен и труден.

Делясь впечатлениями от исполнения Шаляпиным роли Бориса, петербургский музыкальный критик А. В. Оссовский писал: «Первый же выход новоизбранного царя на паперти Успенского собора приковывает внимание к его величаво-сосредоточенному облику, носящему следы глубоких дум и тайных предчувствий. Над головой его уже занесен меч неумолимого судьи, и все дальнейшее ведение Шаляпиным роли представляется сплошным, мастерски выдержанным и в такой напряженности лишь ему доступным сгущением трагических красок, непрерывным их крещендо. Разрушается тело, все лицо изборождено глубокими морщинами, в волосах седина. Слабеет дух; уж над ним реют ночные тени безумия и смерти. Самый голос артиста становится все более глухим, в тембре его звучит что-то зловеще роковое. И с последним шепотом умирающего Бориса — „Простите“ — подавленное состояние овладевает залом».

Это впечатление относится к более позднему времени, но уже в первоначальном рисунке образа были заложены эти черты, и в дальнейшем они усовершенствовались и уточнялись.

Шаляпин достигал чудес средствами голоса, когда психическое и физическое состояние Бориса находит точное выражение в самом тембре голоса.

Трагическая наполненность образа Годунова поражала всех, слышавших оперу Мусоргского в исполнении Шаляпина.

Леонид Андреев отмечал одну сторону образа: «…Величаво-скорбный образ царя Бориса, величественная плавная поступь, которую нельзя подделать, ибо годами повелительности создается она. Красивое, сожженное страстью лицо тирана, преступника, героя, пытавшегося на святой крови утвердить свой трон; мощный ум и слабое человеческое сердце».

Другую, очень важную черту надрыва, столь характерного для шаляпинского Бориса, отметил Александр Амфитеатров:

«Есть страшный момент, когда Шаляпин — после допроса Борисом Шуйского — переводит свое пение в мелодекламацию, и не поет уже, а говорит под оркестр нотами Мусоргского. Технически это необычайно трудно, потому что говорить приходится на высоком регистре, а певучесть оркестра не допускает здесь крика. По техническому совершенству и звуковой красоте я лишь однажды слышал мелодекламацию столь же естественную и прекрасную: монолог Манфреда к Астарте, произносимый Поссартом в поэме Байрона, с музыкой Шумана. Но мощью трагической экспрессии Шаляпин далеко оставляет за собой этот прекрасный, полулирический образец».

В чем же смысл такой трактовки Бориса Годунова? Конечно, в раскрытии макбетовской темы страдания, которое превыше преступления, ибо наказание чрезмерно. В этом тенденция к оправданию Бориса, усложняющая и укрупняющая образ, что особенно ощущалось в годы зрелости Шаляпина как художника, когда намеченные с самого начала творческие задачи могли быть воплощены мастером.

Вот почему неосновательна легенда, которая приписывает Шаляпину тяготение к образам отрицательным. Нет, Шаляпин оправдал Бориса Годунова, и именно сострадание погружало зрителя в состояние подавленности и сочувствия ему.

Московские критики восторженно встретили новую работу Шаляпина. Она произвела огромное впечатление. Можно сказать, что с появлением в его репертуаре партии Годунова он был признан первым оперным певцом. Ни с кем сравнивать его в России было невозможно.

Ю. Энгель писал об этой работе в «Русских ведомостях»:

«Начиная с грима и кончая каждой позой, каждой музыкальной интонацией, это было нечто поразительно живое, выпуклое, яркое. Перед нами был царь величавый, чадолюбивый, пекущийся о народе и все-таки роковым образом идущий по наклонной плоскости к гибели благодаря совершенному преступлению, словом, тот Борис Годунов, который создан Пушкиным и музыкально воссоздан Мусоргским. Неотразимо сильное впечатление производит в исполнении г. Шаляпина сцена галлюцинации Бориса. Потрясенная публика без конца вызывала после нее артиста».

Само произведение Мусоргского все же сразу не произвело на зрителей большого впечатления. Опера была слишком необычна. Лишенная привычных ярко мелодических номеров, в значительной мере речитативная, она воспринималась с известным трудом. Но время брало свое. От спектакля к спектаклю успех произведения и постановки рос, и впечатление, производимое исполнителем заглавной роли, откладывалось в сознании зрителей как одно из ярчайших художественных впечатлений жизни.

Сезон продолжался. Шаляпин выступил в партии Неизвестного в «Аскольдовой могиле», а вскоре, через два с половиной месяца после премьеры «Бориса Годунова», исполнил в этом спектакле новую партию — Варлаама. Позже он исполнит и третью роль — Пимена. Поистине, если бы все партии были ему по голосу, он спел и сыграл бы один всю оперу с первого до последнего такта!

Почему ему захотелось исполнить партию Варлаама? Огромную роль в этом страстном желании играло то, что самый тип Варлаама — тип народный, даже простонародный, пробуждал в нем огромный интерес. По той же причине он позже увлечется Еремкой во «Вражьей силе» А. Н. Серова.

Стихия образа была ему близка. Он сам бродил когда-то по Руси. Многое впитал в себя в те трудные и горькие годы. Много представителей «бродячей Руси» перевидал он. И если «бродячий человек» дал повод Горькому, человеку с аналогичной юношеской биографией, ввести в литературу образ «босяка», то и Шаляпин в партиях Варлаама и Еремки дал собирательный образ такой неприютной бродяжной России. Обе партии сильно отличаются друг от друга, но в них как бы раскрыты две стороны души этого своеобразного героя.

Интересно признание самого Шаляпина о подходе к трактовке образа Варлаама.

«В „Борисе Годунове“ Мусоргского с потрясающей силой нарисован своеобразный представитель этой бродяжной России — Варлаам. На русской сцене я не видел ни одного удовлетворительного Варлаама, и сам я не в совершенстве воплощал этот образ, но настроение персонажа я чувствую сильно и объяснить его я могу. Мусоргский с несравненным искусством и густотой передал бездонную тоску этого бродяги — не то монаха-расстриги, не то просто бывшего церковного служителя. Тоска в Варлааме такая, что хоть удавись, а если удавиться не хочется, то надо смеяться, выдумать этакое разгульно-пьяное, будто бы смешное. Удивительно изображен Мусоргским горький юмор Варлаама, — юмор, в котором чувствуется глубокая драма. Когда Варлаам предлагает Гришке Отрепьеву с ним выпить, и когда он получает от мальчишки грубое: „Пей, да про себя разумей!“ — какая глубокая горечь звучит в его реплике: „Про себя! Да что мне про себя разуметь? Э-эх…“ Грузно привалившись к столу, он запевает веселые слова в миноре:

Когда едет ён, да подгоняет ён,

Шапка на ём торчит как рожон…

Это не песня, тайное рыдание».

И далее:

«От него пахнет потом и постным маслом, и ладаном. У него спутана и всклокочена седая борода, на конце расходящаяся двумя штопорами. Одутловатый, малокровный, однако с сизо-красным носом, он, непременно, посетитель толкучего рынка. Это он ходит там темно-серый, весь поношенный и помятый. В своей стеганой на вате шапке, схожей с камилавкой… Бездонная русская тоска…»

Шаляпин впервые исполнил партию Варлаама 24 февраля 1899 года в свой бенефис. В спектакле были сыграны «Моцарт и Сальери» и семь картин из «Бориса Годунова», где он исполнил заглавную партию и роль Варлаама. Спектакль имел грандиозный успех и прошел при переполненном зале.

Прося у Мамонтова бенефисный спектакль, Федор не раскрыл ему причины этой просьбы. Но у Шаляпина были свои серьезные мотивы. В сущности, накануне великого поста (а постом опять намечались гастроли в Петербурге), перед концом сезона, Шаляпин как бы хотел проститься с публикой: с осени он покидал Мамонтовский театр…

Как это могло случиться? Чем было вызвано? И мог ли Федор, столь многим обязанный Московской Частной опере, бросить театр, да еще не раскрыв наперед своих намерений?

Он ушел одновременно с Рахманиновым. Рахманинов, несомненно, тяготился недостаточно высоким уровнем музыкального исполнения в Мамонтовском театре, где оркестр оставлял желать лучшего, где к хору сложных музыкальных требований предъявлять было невозможно. Для него, музыканта, Мамонтовская опера не представляла особенного интереса.

Иное дело Шаляпин. Мамонтовский театр открыл его. Федор пришел сюда без имени, без положения, без сколько-нибудь определенной репутации. Прошло всего три сезона — и он стал знаменит. Можно сказать, знаменит не только в Москве: его имя приобрело известность во всей России, так как пресса уделяла ему множество, восторженных рецензий.

Все, что он приобрел, он получил на этих подмостках. Конечно, секрет его триумфа заключен только в одном — в огромном таланте. Но, однако, его талант на столичной казенной сцене был не только не открыт, но даже и не приоткрыт. Его там просто не заметили. А здесь… Здесь все было сделано, чтобы стихийное дарование самородка с Волги предстало во весь рост, да еще в такой рамке, как спектакли, оформленные лучшими художниками России, да еще в таком репертуаре, которого в другом месте он дожидался бы годами. Здесь ему дали богатырски развернуться, раскрыть свои безграничные возможности. Здесь ловили каждое его намерение и с готовностью, с радостью шли ему навстречу. Где, когда он мог бы рассчитывать на такие условия, где и когда был бы так согрет и обласкан?..

И все же Федор решил уходить. Как это следует расценить?

Незадолго до того, как вновь назначенный директор московской конторы императорских театров В. А. Теляковский предложил Федору ангажемент на казенной сцене, в судьбе Мамонтовского театра стали замечаться тревожные признаки неблагополучия. По Москве поползли слухи о банкротстве Саввы Ивановича, о том, что ему грозят всяческие кары, что театр окажется брошенным на произвол судьбы. Слухи стали подтверждаться. Нет дыма без огня, еще упорнее заговорили о больших растратах, даже, может быть, о злоупотреблении средствами пайщиков. Этому не хотели верить, но слухи ползли и ползли.

В театре воцарилась тревожная атмосфера. А Мамонтов продолжал жить привычной деятельной жизнью человека, у которого в сутках не двадцать четыре часа, а сорок восемь, которого на все хватает — на дела, на театр, на деловые поездки, на застолье.

И все же завтрашний день оставался туманным. Надо думать, в этом основная причина того, что Шаляпин поддался уговорам и согласился перейти в Большой театр. Ведь он понимал, что творчески ему там не могут создать условий, подобных тем, которые он имеет в Мамонтовском театре. Он понимал это, но было еще одно обстоятельство, которое его толкало на путь ухода. В Московской Частной опере он получал 7200 рублей в год, казенная сцена предложила ему в первый год 9000, во второй — 10 000, в третий — 11 000 рублей в год. Разница огромная. Теперь, когда у него была семья, этот вопрос казался ему немаловажным. Да к тому же, что ждало его с уходом Мамонтова из театра? Переход на «товарищество»? Полная материальная неопределенность?

Касаясь обстоятельств своего перехода в Большой театр, Шаляпин рассказывал о них с известным стеснением. Он, конечно, всегда понимал, что его бегство из труппы Мамонтова, да еще в такой критический момент, обязательно должно было вызвать всяческие толки. Так оно и случилось. И спустя многие годы он излагал эту историю так: ему очень понравился Теляковский. «Было ясно, что этот человек понимает, любит искусство и готов рыцарски служить ему».

Но ведь как раз в Мамонтовском театре Шаляпин и был окружен подлинными людьми искусства, такими, каких, вместе собранных, нигде не сыскать. Значит, не в обаянии личности Теляковского суть дела. Далее он приводил второй мотив: «Я как-то сразу начал говорить ему о моих мечтах, о том, какой хотел бы я видеть оперу». Но и этот мотив, мотив мечты, не представляется весомым. Ведь именно в Мамонтовском театре его жизнь шла, опережая мечты. А казенная сцена того времени для мечтаний была мало приспособлена.

Наконец, он говорил, что в последний момент раздумал идти на казенную сцену, но его подстерегала неустойка в 15 000 рублей. Таких денег он сыскать бы не мог. «Однако я все же начал искать у моих состоятельных знакомых 15 тысяч рублей. Все относились ко мне очень любезно, но на грех денег у них не оказалось. Ни у кого не оказалось. Все они как-то сразу обеднели, и с болью в душе я простился с частной оперой».

Оставим это без комментариев. Но вспомним все же, что еще не так давно Савва Иванович внес казенным театрам за него большую неустойку. Помнил ли Шаляпин об этом, когда подписывал контракт с казенной оперой?

И все же осудить его за уход из Мамонтовского театра трудно. Для него театр этот был заключен в нескольких именах, в первую очередь в Мамонтове, Рахманинове и Коровине. Мамонтов явно переставал быть душой дела и его руководителем. Коровин уже в конце 1898 года стал сотрудничать в Большом театре. Ушел из театра и Рахманинов.

Все менялось. Если бы Шаляпин прожил долгие годы в Московской Частной опере, если бы он давно пустил в ней прочные корни — было бы другое дело. Такие артисты, как Секар-Рожанский, Цветкова, Забела-Врубель в ту пору не думали об уходе. А он, Шаляпин, как показали обстоятельства, был здесь своеобразным гастролером. Он не сжился с труппой. Действительно, очень скоро его имя стало звучать особо. Говорили о Мамонтовском театре и прежде всего вспоминали имя Шаляпина. И он быстро привык к этому.

В истории его поспешного ухода из Московской Частной оперы раскрывается одна, уже тогда заметная особенность его внутреннего склада: он одиночка. Он не артист, входящий в ансамбль равных. Он и не артист, который чувствует себя членом коллектива. Он царит над ансамблем. Если бы он был личностью несколько иной выделки, он подумал бы о том, что теперь ему следует возглавить дело, которое вынужден покинуть Мамонтов, объединить его, стать вожаком. Словом, он мог бы подумать о том, что пришло время строить свой театр. Но потребности создавать свой театр у Шаляпина в те годы не было.

Великопостные гастроли в Петербурге в начале 1899 года прошли с огромным художественным успехом. В центре внимания, как и следовало ожидать, оказался «Борис Годунов». Шаляпин вывез из столицы немало восторженных статей. Он получил теперь всероссийское признание. В этот приезд он еще больше сблизился со Стасовым, бывал у Римского-Корсакова, у него дома вместе с Забелой-Врубель он много пел, при этом Шаляпину было с Глазуновым и Лядовым проще, чем с Римским-Корсаковым, который своим профессорским обликом и присущей ему сдержанностью в какой-то мере расхолаживал певца. У Корсаковых он пел охотно, но раскрываться так, как умел у других петербургских друзей — у В. В. Стасова, А. К. Глазунова, он был не в состоянии.

Кончились гастроли. Кончился сезон. В семье Шаляпина образовалось пополнение: родился первенец Игорь. И оказалось, что Федор — отчаянный отец. Он безумно полюбил своего малютку.

Осенью, в сентябре, он давал прощальные спектакли в Московской Частной русской опере. Они собирали толпы народу. Но в театре царило сумрачное настроение. Ожидался скорый судебный процесс по делу Саввы Мамонтова и было неизвестно, чем он завершится.

Дела Мамонтова не входят в круг тем этой книги. Но личность Саввы Ивановича такова, что, рассказав о нем подробно, я считаю себя обязанным и завершить его биографию, хотя она отнюдь не закончилась вместе с окончанием судебного процесса.

Крупный промышленник, железнодорожный концессионер и участник ряда иных предприятий, Савва Иванович Мамонтов считал, что все средства, имеющиеся в его распоряжении, он может передвигать куда ему заблагорассудится, перекидывать из одного предприятия в другое, распоряжаясь ими как собственными, в то время как официально некоторые его предприятия значились акционерными обществами. Следовательно, владельцами их были собственники акций. Но, как часто водилось, и не только в России, акционерные общества являлись, по сути, лишь ширмой для частного предпринимательства. В самом деле, в управлении Московско-Архангельской железной дороги все ответственные посты занимали родственники и свойственники Мамонтова. Его сыновья, в частности, считались директорами дороги и могли решать финансовые дела, не считаясь ни с кем.

Так и получилось, что уже с 1895 года Мамонтов стал оказывать финансовую поддержку одному из своих убыточных предприятий — Невскому механическому заводу — из средств железнодорожных, как бы в виде авансов под заказы на рельсы. Такого рода операциями было перемещено из одних (акционерных по формальной сути) предприятий в другие несколько миллионов рублей. Когда же государственная ревизия это обнаружила, то выяснилось, что Мамонтовы не в состоянии вернуть выданные Невскому заводу средства. Их не оказалось: Мамонтовы рассчитывали на большой государственный подряд, который принес бы им значительную наличность, ею они думали погасить задолженность завода. Но подряда не получили.

К тому же Мамонтов и некоторые его ближайшие родственники получали авансы в значительных суммах, которые не были истрачены по назначению. Словом, речь шла и о растратах.

Чем мог кончиться процесс? С. И. Мамонтов и другие, привлеченные к делу, могли быть осуждены на лишение прав и на тюремное заключение, то есть были бы опозорены навсегда.

Но Москва осталась верной себе. Не так давно, по делу М. В. Лентовского, было признано, что он не должен отвечать в уголовном порядке. Его только объявили несостоятельным должником. Москва, ценившая его художественные начинания, простила ему нераспорядительность и нерасчетливость в денежном отношении.

Так случилось и теперь по делу неизмеримо более крупному и шумному. Суд присяжных признал наличие установленных следственными властями фактов незаконного оперирования деньгами вкладчиков и тем не менее счел подсудимых в уголовном порядке оправданными. А в порядке гражданском им надлежало вернуть то, что с них причиталось.

Мамонтов ушел из суда свободным, но начисто разоренным. Теперь у него не было ни заводов, ни железнодорожной концессии, ни других предприятий. Он лишился и своего нарядного, убранного редкими вещами особняка на Садово-Спасской у Красных ворот, и имения Абрамцево. В его собственности остался лишь маленький домик за Бутырской заставой и мастерская по обжигу керамики — его любимое детище, которому теперь он отдался с увлечением подлинного художника. Отныне он не мог и думать о собственном театре, обратившемся в «товарищество артистов», а когда ему предложили стать консультантом в казенном Большом театре, он отказался.

С огромным мужеством перенес он крушение всей своей жизни. Нередко в домишке за Бутырской заставой можно было застать его былых друзей — художников, артистов. С ними он не порвал, как и они не порвали с ним…

21 сентября состоялось прощание Шаляпина с бывшим Мамонтовским театром. В «Русском слове» по этому поводу появилась заметка следующего содержания:

«Грустное настроение чувствовалось вчера в Частной опере при разъезде. С последними звуками голоса г. Шаляпина в гениально воспроизведенной смерти Годунова публика прощалась не только с симпатичным талантом, но и с теми произведениями русского творчества, которые держались в репертуаре Частной оперы только благодаря участию такого художника, как г. Шаляпин. Много, пожалуй, пройдет времени, пока эти оперы проникнут на императорскую сцену, и в Частной опере они вряд ли сохранятся в репертуаре: для бывшей антрепризы убытки были неважны, да их и не было при г. Шаляпине, так как только спектаклями с его участием и покрывались убытки остальных представлений… Вообще, участь Частной оперы нам представляется сомнительной…»

Пессимистический прогноз газеты не оправдался. И без Шаляпина Частная опера, став товариществом артистов, просуществовала еще несколько лет, благодаря, в частности, тому, что во главе ее стал просвещенный и энергичный музыкант М. М. Ипполитов-Иванов.

Итак, 21 сентября 1899 года Шаляпин простился с Частной оперой, а через три дня в Большом театре шел «Фауст». Партию Мефистофеля исполнял новый артист императорских театров Шаляпин.

Глава X

В БОЛЬШОМ ТЕАТРЕ. ФАРЛАФ. «МЕФИСТОФЕЛЬ» В МИЛАНЕ. ЕРЕМКА. ДЕМОН

Никогда, ни после самых блестящих успехов, я не говорил себе: «Теперь, брат, поспи-ка ты на этом лавровом венке с пышными лентами и несравненными надписями»… Я помнил, что меня ждет у крыльца моя русская тройка с валдайским колокольчиком, что мне спать некогда — надо мне в дальнейший путь!..

Ф. Шаляпин

Он охотно рассказывал о поездках за границу и красочно описывал зарубежные впечатления. Писать умел, обладал зорким глазом и образно излагал свои путевые наблюдения.

Но почти никогда он не делился впечатлениями о поездках по России, где много гастролировал в разные годы. Как видно, этим поездкам он не придавал значения и, во всяком случае, особо ярких воспоминаний о них не сохранил. Но вот что удивительно: артист ничего не рассказал о том, что весной 1897-го, а затем постом 1899 года, по окончании гастролей мамонтовцев в Петербурге, он ездил в родную Казань, где с огромным успехом выступал вместе с труппой Казанско-Саратовского оперного товарищества.

А это очень интересно. После долгого перерыва он снова на родине. Наверное, побежал искать домишко, в котором родился, школу, где учился, разыскивал друзей детства. Или теперь это было ему ни к чему?

Но все же оказаться в Казани на оперных подмостках в качестве известного артиста, чье имя печатается красной строкой, выступить на сцене, на которой когда-то, мальчишкой, он действовал как статист за пятиалтынный, двугривенный, — это не так просто! Сколько мыслей у него должно было возникнуть в те дни, сколько воспоминаний должно было набежать!

Его переход на сцену Большого театра оказался событием, которому московская пресса уделяла много места и внимания, вызвал большое волнение в среде московских театралов. Нельзя не привести газетную заметку, воскрешающую атмосферу, в какой прошло его первое выступление на прославленной московской казенной сцене.

«Весь спектакль превратился для артиста в сплошной грандиозный триумф, какого давно не видели стены Большого театра. Первое появление г. Шаляпина было встречено бесконечными громовыми рукоплесканиями. Весь театр сверху донизу единодушно приветствовал любимого, высокоталантливого артиста. Такие же овации повторялись множество раз и во время действия и после каждого акта „Фауста“. Артиста в этот вечер вызывали не менее 30 раз. Кроме того, ему поднесены были шесть венков: пять лавровых и цветочных и один серебряный на изящном щите, с надписями „Великому артисту“, „Гордости и славе русской оперы“, „Шире дорогу певцу-художнику“ и т. д.»

Это публика Мамонтовского театра приветствовала популярного артиста, который перешел на другую сцену. И тогда уже, в 1899 году, звучали слова: «великому артисту», «гордости и славе русской оперы». Это поразительно.

Здесь не может быть и речи о том, чтобы это было инсценировано, чтобы это сработала театральная клака, чтобы администрация Большого театра готовила дебютный триумф артисту. Нет, это чистосердечно высказалась театральная Москва!

В те же дни сентября 1899 года Ю. Д. Энгель, один из самых вдумчивых и компетентных музыкальных критиков Москвы, писал о Шаляпине, что до появления этого артиста в русском оперном театре вряд ли можно было с категоричностью утверждать, что такой-то — плоть от плоти, кровь от крови русской оперы. Теперь наконец такой артист появился. Это Шаляпин. С точки зрения Энгеля, Шаляпин — певец и артист необыкновенный, это гигант, которому предназначено создать в искусстве нечто такое, что не было ведомо прежде, что именно ему суждено вести за собой массу последователей, словом, начать новую страницу в истории отечественного оперного искусства.

Как ни кратка биография Шаляпина, как ни проста она, можно с полной достоверностью утверждать, что перед нами истинный самородок, один из избранных, которые приходят в искусство не для того, чтобы кануть в Лету, а для того, чтобы прославить его. И поскольку он, Энгель, в этом уверен, он желает рассмотреть особенности этого сверкающего таланта, исследовать элементы, из которых складывается его индивидуальность. Его интересует в Шаляпине все: голос, внешние данные, музыкальная культура, сценическое дарование, артистический темперамент. Он хочет раскрыть секрет — в чем заключено обаяние артиста, чему он обязан поражающими всех успехами.

Уже в этой преамбуле содержится восторженное отношение известного музыкального критика к молодому артисту, которому расточаются такие похвалы, каких редко кто добивается.

Он характеризует голос Шаляпина и находит в нем благородство тембра, бархатность. Голос силен и ровен, хотя на низких нотах звучит менее устойчиво и плотно, зато необыкновенно красив на верхних нотах, там он способен к могучему подъему, блеску.

«Достаточно послушать этот голос в таких партиях, как Сусанин, кн. Галицкий, Нилаканта („Лакме“) и др., чтобы убедиться, сколько в нем чисто звуковой красоты; насколько легко дается ему широкая кантилена, так называемое bel canto. Но что представляет характернейшую особенность этого голоса, что возвышает его над десятками других таких же или даже лучших по материалу голосов, это — его, так сказать, внутренняя гибкость и проникновенность: слушая этот голос даже без слов, вы ни на минуту не усомнитесь не только в общем характере передаваемого чувства или настроения, но сплошь и рядом даже в его оттенках; вы услышите в нем и старческую немощь, и удалую силу молодости, и монашеское смирение, и царскую гордость, вы по самому оттенку звука различите реплики, обращенные к другим и сказанные про себя, — что до сих пор считалось, кажется, возможным только для драматических артистов, а не для оперных.

Эта особенность г. Шаляпина является, однако, только одной стороной его колоссального чисто сценического дарования. Еще и в наше время „игра“ для оперного артиста считается делом второстепенным, а иногда и излишним. Драматический арсенал оперного артиста и по сие время наполовину состоит из тех заржавелых приемов, которые господствовали в ложноклассической трагедии 70–80 лет тому назад. И тем радостнее приветствуем мы в лице г. Шаляпина первого оперного артиста, в драматическом исполнении которого нет ничего условного, неестественного, ходульного; любой его жест, поза, движение — все в высшей степени просто, правдиво, сильно; и это еще более замечательно, если принять во внимание разнообразие перечисленных нами басовых ролей».

Я привожу лишь небольшую часть обширной, очень продуманной и прочувствованной статьи Ю. Энгеля, где впервые дается развернутое описание особенностей артистической индивидуальности гениального артиста, которому в ту пору было всего 26 лет.

Анализируя особенности дарования Шаляпина, Энгель свидетельствует, что тому присуще стремление к сценической, художественной правде и к цельности, то есть объемности образа, его развитию. Он говорит о поразительно счастливых сценических данных артиста, о его лице, дающем возможность прибегать к любому гриму. Говорит об искусстве мимики, которой, как правило, оперные артисты не владеют. Критика поражает ясная дикция певца, значение слова в его пении, легкость, с которой он преодолевает вокальные трудности той или иной партии. Говорит и о слитности его движений с музыкой, о музыкальной пластичности Шаляпина.

Вовсе не склонный к раздаче похвал направо и налево, Энгель пишет: «Если прав Гейне, сказавший, что величайший художник, это тот, кто с наименьшими усилиями достигает наиболее художественного впечатления, то нельзя не признать в лице г. Шаляпина именно великого художника, одного из тех, кому действительно удается „мастерской рукой стереть пот с лица искусства“».

И, наконец, с большой проницательностью Энгель усматривает в Шаляпине артиста крепнущей русской оперной школы, вырастающей из творчества русских же композиторов.

Поразительно, что Ю. Энгель сумел в молодом Шаляпине подметить те главные особенности его дарования, которые будут еще долгое время раскрываться вновь и вновь с различных сторон и в более поздние годы, в нору неустанного совершенствования того, что создано.

С приходом Шаляпина в Большой театр сразу же возник тревожный вопрос о том, как сложится для него репертуар. На сцене московской казенной оперы не ставились «Псковитянка», «Моцарт и Сальери», «Борис Годунов» — по сути почти все оперы, которые принесли молодому артисту столь быструю славу. Не ставились в те годы «Юдифь» и «Русалка», обычно находившиеся на афише. Шаляпину предстояло ограничить свое участие такими, изрядно уже обкатанными и поставленными весьма традиционно произведениями, как «Жизнь за царя», «Опричник», «Рогнеда», «Лакме» и «Фауст». К этому списку можно добавить эпизодическую партию Андрея в «Дубровском» Направника, поставленном в 1899 году.

По поводу «Жизни за царя» Н. Д. Кашкин писал, что постановка эта обросла таким количеством штампов, что Шаляпин выступает как чужой всему ансамблю партнер. Уподобляя артиста молодому вину, влитому в старые мехи, критик высказывал мысль, что либо вино прорвет мехи, либо само в них закиснет.

Интересно, что вопрос о переходе Шаляпина на казенную сцену и о его последствиях стал предметом специальной полемики на страницах «Московских ведомостей».

Автором одной из статей явился барон Н. Стюарт (приятель Шаляпина по Петербургу), который утверждал, что артист очень много потерял, покинув частную сцену, что прирожденный артист русской школы, он нуждается именно в русском репертуаре, а Большой театр ему этого репертуара не даст. Ему возражал на тех же страницах некий оппонент, избравший в противовес фамилии Стюарта не менее аристократический псевдоним — Тюдор. Он полагал, что опасения Стюарта не основательны, что и на казенной сцене Шаляпин сумеет показать всю силу своего дарования. Оба они говорили о Шаляпине как об артисте с огромным, всеми признанным талантом, и само появление этих статей свидетельствовало о том, что к его имени приковано внимание московской публики.

Почти с самого начала деятельность Шаляпина на казенной сцене не ограничивалась Москвой: он стал выезжать и в Петербург, где выступал в спектаклях Мариинского театра. Критики выражали опасения, что в силу своего особого гастролерского положения он станет таким же, как и все другие гастролеры, и это неизбежно отразится на уровне его творчества.

Однако предположение, что Шаляпин, с переходом на казенную сцену, хоть и ненадолго, остановится в творческом развитии, не подтвердилось. Конечно, некоторое время он не мог добиться введения в репертуар Большого театра тех опер, в которых столь ярко предстал в мамонтовском коллективе. Императорская сцена была все же очень неподвижна, и даже готовность Теляковского, влюбленного в талант Шаляпина, сделать все, чтобы тот заблистал на казенных подмостках, не могла заставить события развиваться быстрее, чем они всегда развивались в этой бюрократической машине.

Но Шаляпин не терял времени даром. Он посвятил себя подготовке концертного репертуара. 9 марта 1900 года он выступил в Благородном собрании (ныне Колонный зал Дома Союза) с большой концертной программой при участии А. Б. Гольденвейзера и С. В. Рахманинова (на двух роялях). Успех этого концерта был настолько велик, что нельзя было удовлетворить всю публику, желавшую обязательно присутствовать на концерте, и пришлось открыть двери в соседнее фойе, где разместилась значительная часть слушателей.

Этот концерт привел московских критиков к заключению, что на концертной эстраде появился первоклассный артист, прокладывающий новые пути, неведомые до сих пор нашим певцам, почти поголовно идущим по проторенной дорожке повторения шаблонных эффектов вокального искусства.

Он пел камерные произведения Глинки, Даргомыжского, Римского-Корсакова, Мусоргского, Рахманинова, Моцарта, Шумана, Грига. Кашкин, делясь впечатлениями от этого концерта, говорил, что он затрудняется назвать артиста певцом в обыкновенном значении слова, что это замечательный художник музыкальной речи, что его исполнение неотразимо действует на ум и чувство.

Обратим внимание на то, что первый значительный концерт Шаляпин дал при участии Рахманинова, с которым приготовил свой репертуар. Роль Рахманинова в формировании Шаляпина как концертного исполнителя исключительно велика. Конечно, в том, что критики обращали особое внимание на проникновенность трактовки произведений совсем различных авторов, видны плоды помощи Рахманинова молодому певцу, для которого концертная эстрада, в ее серьезном значении, открылась впервые именно в тот вечер.

Концерты продолжались во время всей зимы и становились все большими художественными событиями.

Подошло лето 1900 года. В Париже открылась грандиозная Всемирная выставка, и Шаляпин отправился во Францию.

В Париже Федор увидел много интересного и забавного. Он знал лишь несколько слов по-французски, и это нередко ставило его в затруднительное положение. Но он с легкостью усваивал язык, феноменальная память помогла создать в короткий срок большой запас слов, и к концу непродолжительного пребывания во Франции он уже с грехом пополам мог объясняться с парижанами. А его абсолютный слух помог в произношении, хотя оно никогда не было идеально.

В Париже Шаляпин вновь встретился с знаменитым балалаечником В. В. Андреевым, гастролировавшим во время выставки со своим оркестром, и тот ввел певца в парижские салоны. Там Шаляпин пел немало, в том числе и произведения Мусоргского. В салонах ценителей музыки уже кое-что знали о создателе «Бориса Годунова». Его творчество пропагандировал во Франции композитор Клод Дебюсси, горячо интересовавшийся русской музыкой, в особенности творчеством Мусоргского. За несколько лет до Шаляпина в Париже с песнями Мусоргского выступала замечательная русская певица М. Оленина-Д’Альгейм. Но ее искусство стало достоянием лишь узкого круга. Точно так же в кругу парижской элиты с творениями Мусоргского выступал и Шаляпин. Время, когда Мусоргский будет широко известен на Западе, еще не наступило.

Однажды ему довелось петь на вечере, устроенном редакцией газеты «Фигаро», куда его привел Андреев. Очевидно, его успех на этом вечере стал известен, так как вслед за тем, когда Федор поехал в Италию к гостившей там семье, он неожиданно получил приглашение от Миланского театра La Scala выступить в будущем сезоне в партии Мефистофеля в одноименной опере Бойто.

Федор никогда этой оперы не слышал. О характере партии Мефистофеля Бойто, по сравнению с Мефистофелем из «Фауста» Гуно, он тоже не имел представления. Это тревожило его. К тому же его пугала перспектива выступать в Италии, стране великих певцов. Но он был все же человеком неустрашимым, бесстрашию его научила жизнь. Он дал согласие и одновременно поставил, как ему казалось, кабальные условия: он просил за десять выступлении в Милане 15 тысяч франков! Против ожидания, эти условия были сразу же приняты. На будущий год ему предстояло петь в La Scala.

На сей раз он путешествовал в обществе С. В. Рахманинова, который тоже находился в Италии. Поселились они в маленьком городке. Здесь они засели за штудирование «Мефистофеля», и Рахманинов стал готовить партию со своим другом.

Но этим новости года не исчерпывались. 1900 год знаменателей для Шаляпина еще и тем, что у него родилась дочь. По желанию крестного отца Рахманинова ей было дано имя Ирина. Так у Шаляпина появилось двое детей. Настоящая семья. Иола Игнатьевна, после рождения первенца бросившая сцену, теперь полностью посвятила себя домашнему очагу.

Следующий сезон в Большом театре начался с полных сборов и шумных оваций, ставших уже привычным явлением. Шаляпин был безраздельным кумиром публики. Это доказывалось на каждом спектакле.

Первой премьерой сезона явилась опера А. Корещенко «Ледяной дом», где Шаляпин выступил в эпизодической партии Бирона. Казалось бы, и самая опера, и эта роль не представляют ничего особенного (кстати, в дальнейшем Шаляпин исключил ее из своего репертуара), но спектакль дал повод вновь заговорить о певце. Поднял этот вопрос Н. Д. Кашкин.

Он считал, что сила Шаляпина заключена не только в том, что природа дала ему замечательный голос, но и в том, что, слава богу, его не обучали пению итальянские профессора. По мнению Кашкина, итальянские педагоги рождают заштампованных певцов, они только учат, как ставить ноту, и являются врагами подлинного вокального искусства. Единственным учителем Шаляпина был Усатов, и, к счастью, Усатов — сам хороший музыкант и певец не был отравлен итальянской школой. Он чувствовал стиль своего времени и именно этому учил своего ученика. Благодаря особенностям своей биографии Шаляпин избежал той порчи певцов, которую несут нынешние учителя пения. Его собственный талант помогает ему понять сущность музыкальных сочинений, которые он исполняет, и в этом его спасение. В результате возник блестящий представитель русской вокально-исполнительской школы, какого до него не было. На творчестве Шаляпина нужно учиться разгадке того, что представляет собою русская школа пения, так как он не похож на всех остальных певцов. И если разберутся в существе того, что такое Шаляпин как певец, как интерпретатор, то возникнет и русская школа преподавания пения, которой, по сути, сейчас нет. Тогда прекратятся разговоры об итальянской школе как об универсальной и единственной. На смену ей придет школа национальная, победа будет за нею.

Можно не соглашаться с отрицательными высказываниями об итальянской школе пения, но важно другое: появление самородка Шаляпина вызывает потребность осмыслить самое понятие русской вокально-исполнительской школы. Она существовала со времен Глинки и его современников, была развита Даргомыжским. Но для утверждения русской певческой школы нужно было, чтобы укрепились в творчестве русские композиторы: ведь по преимуществу на их созданиях начала расти и крепнуть она.

Россия и до Шаляпина имела выдающихся представителей национальной певческой школы, но когда появился артист с гениальными данными, можно было ставить вопрос о торжестве ее. Здесь Кашкин прав.

Шаляпин продолжал выступать в Большом театре, выезжать на гастроли в Петербург. Он спел партию Галеофы в «Анджело» Ц. Кюи, и это было расценено как несомненная удача, хотя само произведение признано слабым.

Зато огромный интерес вызвал спектакль «Руслан и Людмила», показанный 30 января 1900 года, в бенефис режиссера А. И. Барцела, где Шаляпин впервые выступил не в партии Руслана, когда-то доставившей ему немало огорчений, а в роли Фарлафа.

Шаляпину сам Глинка помог найти конкретный образ Фарлафа: это незадачливый, трусоватый и в то же время трогательно невинный варяжский витязь. Внешне это богатырь — и своим вооружением, и великанским ростом, и крупной, грузной фигурой. По за внешними данными кроется буффон.

Когда он стоит перед спящей княжной, раздумывая, проснулась ли она от волшебного сна, в нем заметны и крайняя неловкость, и детское любопытство. Он почесывает пятерней в затылке, вертит двумя большими пальцами, корчит уморительную физиономию, готовый заплакать. Все полно непосредственного комизма. Он не слишком смел — этот богатырь, и когда перед ним неожиданно вырастает волшебница Панна, у бедняги витязя начинают трястись поджилки. У Глинки Фарлаф и задуман как буффон, но роль неправильно истолковывалась многими исполнителями, и первым настоящим Фарлафом через десятилетия оказался Шаляпин.

Артиста упрекали в том, что грим его недостаточно варяжский и недостаточно романтичный, что этот грим сближает Фарлафа с героями картины Репина «Запорожцы». Такой упрек неверен. Если мы сравним грим Варяжского гостя с гримом Фарлафа, то без труда заметим, что Фарлаф — как бы комедийный вариант Варяжского гостя. Но до Шаляпина певцы находили в Фарлафе только самодовольную тупость и трусливость, — у Шаляпина же эти черты сглажены наивностью и детскостью. Подобная краска очень важна для понимания некоторых особенностей образов, воплощенных Шаляпиным.

Сезон 1900/01 года был прерван в середине февраля, так как Шаляпин выехал в Милан для репетиций «Мефистофеля».

Он готовился к новой для него партии с исключительной серьезностью. Одновременно с тем, что певец изучал самую партию под руководством Рахманинова, он все время пытался понять, как должен выглядеть этот Мефистофель, в чем его отличие от Мефистофеля Гуно. Вдумываясь в произведение, вслушиваясь в музыку, он понял, что Мефистофель у Бойто лишен той бытовой оболочки, в какой он появляется в «Фаусте».

Несмотря на то, что в обоих случаях использован один и тот же сюжет, эти Мефистофели разные, каждый из них требует своей особой трактовки.

Когда он вчитывался в Гете, Мефистофель рисовался ему бестелесным духом, чистой абстракцией. Ему казалось, что правильно было бы представить его почти голым, во всяком случае, сильно обнаженным, чтобы он как бы выходил из тьмы, из хаоса, из ничего, лишенный аксессуаров одежды и грима, какими его награждают по оперной традиции.

«Черт в костюме — не настоящий черт», — думал он. И при этом, конечно, вспоминал, что ему говорил о Мефистофеле Дальский, еще тогда, в Петербурге, до Мамонтовского театра. Но как сделать его голым? Ведь это немыслимо! И ему представлялось, что хотя бы шея, грудь, руки должны быть обнажены, а весь он должен предстать как бы вышедшим из бездны. Поразить не конкретностью, а скорей отвлеченностью облика. Ему виделся длинный черный плащ с вертикальными складками, скрадывающими фигуру, удлиняющими ее, так, чтобы ощущалось, как он возникает тенью неизвестно откуда.

Ему было ясно, что в прологе он может показаться таким, а вот как быть дальше, в сценах, где Фауст, где Марта, где Маргарита? И каким предстать в сцене шабаша на Брокене?

В своих исканиях он обратился за помощью к художникам. Головин и Коровин предложили ему эскизы возможного одеяния Мефистофеля, и он ясно представил себе, какую панику вызовет его желание решительно изменить привычный внешний вид старого оперного Мефистофеля, да еще в Италии, где традиции особенно устойчивы.

В Милане ему пришлось две недели репетировать. После шумного провала «Мефистофеля» Бойто тридцать два года назад эта опера не шла и сейчас готовилась заново.

Дирижером спектакля явился Артуро Тосканини, один из крупнейших музыкантов современности, к которому уже в ту пору относились с глубоким уважением, ценя в нем талантливого и тонкого знатока оперного театра.

Шла напряженная подготовка трудного спектакля. Все репетировали вполголоса, но от Шаляпина Тосканини потребовал, чтобы тот репетировал в полный голос, так как качества русского певца были ему неизвестны. Шаляпин произвел на итальянского маэстро прекрасное впечатление, и было ясно, что приглашением его в Милан Тосканини доволен.

Пока репетиции происходили без декораций и костюмов, все шло благополучно. Но наступил момент, когда следовало выйти в костюмах. И тут руководство театра встревожилось. Когда Шаляпин рассказал, что привез из Москвы собственный костюм, что он в известные моменты будет полуобнажен, заправилы театра растерялись. Однако статная, высокая фигура молодого русского певца, его голос, поразивший всех, высокое мастерство, проявленное им на репетициях, решили вопрос. Ему предоставили возможность выйти в том костюме, который он привез с собой.

Подходили дни генеральной репетиции. Тут Шаляпина подстерегла неожиданность, которой он никак не мог предвидеть. К Иоле Игнатьевне, приехавшей вместе с ним в Милан, явился руководитель местной театральной клаки и потребовал крупного вознаграждения за «успех», который она намерена ему обеспечить. Шаляпин с негодованием отклонил предложение шефа клаки. Это было встречено в театре с беспокойством — там всерьез боялись, что на премьере возникнет обструкция.

В эти дни он пишет одной своей знакомой в Россию следующее стихотворение:

Я здесь в Милане — страус в клетке

(В Милане страусы так редки),

Милан сбирается смотреть,

Как русский страус будет петь.

И я пою, и звуки тают,

Но в воздух чепчики отнюдь

Здесь, как в России, не бросают.

Наконец наступил вечер первого представления. Нарядная публика переполнила партер и ярусы театра. В прологе Мефистофель появился как бы среди туч наверху, под колосниками. Его первый выход, точеное, словно из металла отлитое тело (он загримировал шею, грудь и руки), нечто демоническое, что звучало в его выходной арии, самый голос, поразивший всех красотой и звучностью, неожиданность трактовки оперной партии — все произвело огромное впечатление. По рассказам Шаляпина, когда он кончил, ему показалось, что неведомая лавина обрушивается на него. Он не сразу понял, что это — шквал аплодисментов и приветственных кликов. Уже после пролога ему была устроена необычайно шумная овация. С каждой картиной успех возрастал. Вальпургиева ночь на Брокене, где среди чудищ и ведьм мы видим Мефистофеля — снова вызвала безудержный шквал оваций. Милан был завоеван.

А что же клака? Она безмолвствовала. А может быть, тоже присоединилась к аплодисментам: ведь итальянец, прежде всего, художник в душе.

Партнером Шаляпина был молодой итальянский певец, однолетка Федора, Энрико Карузо, певший партию Фауста. Спектакль стал триумфом и для него.

В зале присутствовал знаменитый итальянский певец Анджело Мазини, человек подкупающей душевной чистоты и сердечности. Он послал в Петербург, в газету «Новое время», письмо, в котором, между прочим, говорилось:

«Публика театра Scala особенно взыскательна к молодым и не известным ей певцам. Но этот вечер был настоящим триумфом для русского артиста, вызвавшего громадный энтузиазм слушателей и бурные овации. Глубокое впечатление, произведенное Шаляпиным, вполне понятно. Это и прекрасный певец, и превосходный актер, а вдобавок у него прямо дантовское произношение».

Надо думать, что Иола Игнатьевна немало потрудилась над тем, чтобы ее Федор с честью справился с итальянским языком.

На премьеру «Мефистофеля» в Милан приехал автор оперы, композитор Арриго Бойто, известный еще и тем, что являлся литератором, создавшим немало прекрасных либретто для произведений Верди. Он был совсем юным музыкантом, когда ему довелось стать очевидцем провала своего «Мефистофеля» на подмостках той же La Scala. Теперь он приехал сюда с душевным стеснением. Нравственная травма, полученная им здесь более тридцати лет назад, наложила глубокий след. Сейчас это был не по годам старый человек, угрюмый, малословный. Очевидно, он остался доволен новым Мефистофелем, и самый спектакль казался ему запоздалым вознаграждением за то, что он очень болезненно пережил в 1868 году. Но все же ужасное воспоминание о былом провале сделало его навсегда замкнутым и недоверчивым. На премьеру он не решился прийти. Он оставался один в гостинице, куда после каждой картины ему сообщали: «Большой успех! Огромный успех! Овации!» И тем не менее он не мог заставить себя заглянуть в театр. Премьера прошла без него.

Она состоялась 16 марта 1901 года. На следующее утро Шаляпин проснулся мировой знаменитостью. Мало того, что русский артист одержал шумную победу в Милане. Она оказалась победой двойной, так как одновременно произошла и реабилитация оперы Бойто.

Самое удивительное в одержанной победе то, что Шаляпин заново осмыслил природу сложнейшего сценического образа. Бывало ли такое в опере прежде когда-нибудь? Кажется, никогда. Он сыграл не просто Мефистофеля, а Люцифера. Гения тьмы и отрицания. Поражало его древнее, отливающее бронзой тело, едва прикрытое плащом, складки которого казались, по словам одного современника, «клубком пыли, свернувшейся в человеческую фигуру за стрельчатой нишей готического собора». Откуда у него взялось такое проникновение в дух сочинения Гете и Бойто? Ведь мы знаем всю жизнь его до Мефистофеля в Милане. Разве могли одни только беседы с Коровиным и Головиным, одни только указания Рахманинова и Тосканини подтолкнуть его на такое видение своего героя, столь решительно не схожего с Мефистофелем из оперы Гуно? Нет, многое рождено собственной интуицией гениального артиста…

Он вернулся в Москву. И сразу же ему довелось выступить как бы в премьере. Большой театр после десятилетнего перерыва показал «Бориса Годунова» с Шаляпиным в заглавной партии. Ему пришлось войти в спектакль, заново поставленный и во многом повторявший постановку Московской Частной оперы, но с иным составом исполнителей. И снова, как и прежде, эта работа заслужила триумфальный прием у публики. Н. Д. Кашкин писал тогда:

«Нам дорого в сценических приемах артиста их тесное слияние с музыкой, дающее такую естественность исполнению, какой другим путем достигнуть невозможно. Г. Шаляпин никогда не ломает музыкальную фразу ради сцены и сохраняет за музыкой первенствующее значение, какое в опере ей и подобает, но все его движения и мимика так тесно согласованы с музыкой, что может показаться, будто она естественно вытекает из данного сценического положения. Это есть верх искусства, доступного оперному исполнителю, и г. Шаляпин владеет им вполне. Можно, кажется, подержать пари, что в целой опере у него не подметишь рутинного, формального приема, если что-либо подобное не вытекает из самого смысла данного места в музыке и тексте; этим он отличается ото всех, даже наиболее талантливых певцов, каких мы знаем в Европе».

Нужно ясно представить себе личность почтеннейшего московского критика Николая Дмитриевича Кашкина, чтобы понять, что подобная оценка может быть объяснена лишь одним: действительно, критик убежден, что такого таланта, как Шаляпин, он, Кашкин, никогда в жизни не встречал. А он многое повидал за долгую жизнь и многих высокодаровитых певцов, русских и зарубежных, слышал на своем веку. Как раз Кашкину была присуща сдержанность и осторожность в оценках. И если теперь, то есть каждый раз, когда ему доводится встречаться с творчеством Шаляпина, он изменяет привычной сдержанной манере, значит, эти встречи он считает заслуживающими оценки особого рода.

Сезон подходил к концу. Полный напряжения и творческой мощи сезон.

Лето было посвящено гастролям. Шаляпин выступал в Одессе в труппе Бородая, затем гастролировал в Нижнем Новгороде. Это был его второй приезд после спектаклей летней мамонтовской антрепризы. В 1897 году он здесь выступал с концертами. Теперь участвовал в оперных спектаклях. Может быть, не стоило бы специально останавливаться на нижегородских гастролях, но в то лето состоялось огромное в жизни артиста событие — начало его дружбы с Горьким.

Еще в сентябре 1900 года Горький бывал в Художественном театре. Тогда же совершилось его первое короткое знакомство с Шаляпиным. Он писал, вернувшись в Нижний Новгород, Антону Павловичу Чехову: «Шаляпин — простой парень, большущий, неуклюжий, с грубым умным лицом. В каждом суждении его чувствуется артист. Но я провел с ним полчаса, не больше».

Теперь Шаляпин приехал в Нижний на гастроли, приуроченные к завершению летнего сезона труппы антрепренера А. А. Эйхенвальда. Исследователь тех страниц биографии артиста, которые связаны с Нижним Новгородом, В. Коллар, автор книги «187 дней из жизни Шаляпина», писал о труппе, игравшей в Большом ярмарочном театре: «Как обычно, состав ее был не из сильных. Небольшой оркестр, малочисленный хор, несколько пар танцоров, неопытные статисты и группа ничем не примечательных солистов не могли составить хорошего слаженного ансамбля, особенно если учесть весьма ограниченное количество репетиций». Но приезд Шаляпина вызвал большой интерес; несмотря на возвышенные цены, билеты были быстро раскуплены.

Шаляпин выступил в «Фаусте», «Русалке», «Князе Игоре», в концертном отделении после оперы «Трубадур», в «Жизни за царя» и в «Борисе Годунове».

После предпоследней картины «Жизни за царя» — гибели Сусанина в артистическую вошел Горький. На сей раз это был не получасовой разговор, а встреча, положившая начало теснейшей дружбе на многие годы — на три десятилетия.

Горький пришел не один, а с женой Е. П. Пешковой. Состоялась дружеская беседа, тем более взволновавшая писателя и певца, что, как выяснилось, их пути могли скреститься в юности не один раз — и в Казани, и в Самаре, и в Тифлисе, потому что они бывали там в одно и то же время.

Кончился спектакль, новые друзья из Канавина вместе отправились в город. На следующий день снова встретились. Горький находился в Нижнем не по доброй воле — он был выслан сюда. Для него встреча с Шаляпиным значила особенно много, они вдвоем как бы пересматривали свою былую жизнь, поражаясь тому, как много сходного выпало на долю каждого из них.

В те дни Горький писал своему другу К. П. Пятницкому: «Шаляпин — это нечто огромное, изумительное и — русское. Безоружный, малограмотный сапожник и токарь, он сквозь терния всяких унижений взошел на вершину горы, весь окурен славой и — остался простецким, душевным парнем».

Когда кончились гастроли театра, Шаляпин по просьбе Горького задержался в Нижнем. Вместе стали готовить концерт в пользу Народного дома, который строился в ту пору. Все эти дни они и друзья Горького — литераторы С. Г. Петров-Скиталец, Е. Н. Чириков, Леонид Андреев — не разлучались. О многом толковали, Федор пел, сколько душа просила. Концерт прошел успешно, на него специальным пароходом прибыли рабочие из Сормова. Сбор оказался большой, в пользу Народного дома собрали 2500 рублей.

Горький был по-настоящему влюблен в Федора, он видел в нем самородка, фигуру отчетливо русскую, нигде в других краях не повторимую.

Он писал в то время литератору В. А. Поссе, своему приятелю:

«Лично Шаляпин — простой, милый парень, умница. Все время он сидел у меня, мы много говорили, и я убедился еще раз, что не нужно многому учиться для того, чтобы много понимать. Фрак — прыщ на коже демократа, не более. Если человек проходил по жизни своими ногами, если он своими глазами видел миллионы людей, на которых строится жизнь, если тяжелая лапа жизни хорошо поцарапала ему шкуру — он не испортится, не прокиснет от того, что несколько тысяч мещан улыбнутся ему одобрительно и поднесут венок славы. Он сух — все мокрое, все мягкое выдавлено из него, он сух — и, чуть его души коснется искра идеи — он вспыхивает огнем желания расплатиться с теми, которые вышвыривали его из вагона среди пустыни, — как это было с Шаляпиным в С[редней Азии]. Он прожил много, — не меньше меня, он видывал виды не хуже, чем я. Огромная, славная фигура. И — свой человек…»

В ноябре того же года Горький был выслан из Нижнего Новгорода в Крым. Ему даже не разрешили по дороге остановиться в Москве и прямо препроводили в Подольск, где он должен был пересесть на поезд, направлявшийся на юг. Узнав об этом, в Подольск прибыли из Москвы его друзья — писатели И. А. Бунин, Н. Д. Телешов, Леонид Андреев, К. П. Пятницкий. Туда же приехал и Шаляпин. На вокзале, в ресторане, происходило прощание с Горьким. Тут Шаляпин познакомился с Телешовым и с той поры стал частым гостем литературных сред в его доме, где собирались многие писатели. Дружба Шаляпина с телешовским кружком продолжалась долгие годы.

Со свидания в Нижнем Новгороде установилась крепкая связь Шаляпина и Горького. И если сам артист в «Страницах из моей жизни» ничего не говорит о Горьком, то удивляться этому не приходится: ведь мемуары писались в содружестве с Алексеем Максимовичем.

Важнейшим событием следующего сезона явилась постановка в Большом театре «Псковитянки», которая шла вместе с «Верой Шелогой». Премьера состоялась 10 октября 1901 года. Самый пролог был сдержанно встречен публикой (так случалось и позже), но настроение зрительного зала заметно поднялось с появлением на сцене Шаляпина. Его въезд на коне произвел такое сильное впечатление, что эту безмолвную сцену пришлось по требованию зрителей повторить три раза.

Ю. Д. Энгель писал по этому поводу:

«Из исполнителей выше всех стоял, конечно, г. Шаляпин (Грозный). Ему, в сущности, „Псковитянка“ обязана и тем, что хоть через 30 лет после появления на свет попала на императорскую московскую сцену. В этой партии он некогда пожинал на частной сцене свои первые и самые восторженные триумфы; он воочию убеждает здесь большую публику, сколько неотразимой силы может таиться в этих „речитативах“, к которым она привыкла относиться только как к неизбежному злу в опере. Чего стоит одна фигура Грозного, особенно в сцене появления его на коне среди коленопреклоненной, трепетной толпы, и потом в следующей картине, где, в сущности, случайно решается участь Пскова и гнев царя кладется на милость. Все это — моменты, навсегда запечатлевшиеся в душе слушателей».

Прошло немного времени, и на сцене филиала казенных театров, в так называемом Новом театре была показана премьера — три маленьких оперы: «Моцарт и Сальери» Римского-Корсакова, «Пир во время чумы» и «Сын мандарина» Кюи. Основной и безусловный успех выпал на долю первой оперы. И снова Шаляпин был удостоен шумной овации. Значит, Теляковский сдержал свое обещание и сравнительно очень скоро стал вводить в репертуар казенной сцены те произведения, которые важны были для артиста. «Моцарт и Сальери» был впервые сыгран 11 ноября 1901 года. В том же спектакле Шаляпин спел и партию Священника в «Пире во время чумы». Но и самая опера, и сыгранная Шаляпиным роль не произвели особого впечатления.

В тот год у Шаляпина родилась вторая дочь — Лидия. Теперь у него было трое горячо любимых детей.

29 января 1902 года он спел в «Евгении Онегине» партию Гремина. По тесситуре она оказалась ему все же трудна, и он позволил себе сделать то, что делал и прежде: изменить низкий конец арии. Это на сей раз с неудовольствием было отмечено московской критикой, которая даже ему не позволила ломать музыку Чайковского.

Он по-прежнему выступал в Москве и Петербурге, его участие в московских спектаклях было уже не очень частым, он много времени отдавал театру и концертам в столице. А лето — гастроли, сначала в Одессе, затем опять в Нижнем Новгороде.

Он гастролировал в той же труппе Эйхенвальда, что и в минувшем году, и с тем же шумным успехом, буквально спасшим антрепризу от краха, который был бы неизбежен, если бы под конец пребывания труппы в Нижнем не состоялись спектакли с участием Шаляпина.

Однако это были не просто удачные, сопровождаемые овациями гастроли. Ведь здесь певец снова повстречался с Горьким и его друзьями.

Алексею Максимовичу в ту пору проживание даже в Нижнем было воспрещено, он был выслан в уездный город Арзамас. Однако усидеть там в дни, когда в Нижнем Новгороде выступает Федор, Алексею Максимовичу было не под силу. Он добился разрешения на несколько дней приехать в Нижний. И опять он бывал на спектаклях с участием своего нового друга, опять они проводили вместе все свободное время. В те дни не только ссыльный Горький находился в городе под надзором полиции. В таком положении оказался и Шаляпин, за встречами которого с опальным писателем полиция следила неотступно. На спектаклях, где присутствовал Горький, происходили своеобразные демонстрации. При появлении писателя в ложе зал разражался аплодисментами. Затем начиналась овация по адресу певца. Так публика как бы связывала два эти имени, потому что было известно, что Горький приехал в Нижний лишь ненадолго и специально ради встречи с Шаляпиным.

Последние дни пребывания здесь Шаляпина друзья прожили даже в одном номере гостиницы. По сути, они почти вовсе не расставались.

«…Я живу — в суматохе, — писал Горький К. П. Пятницкому. — Здесь Шаляпин, он страшно мне нравится, и я устраиваю концерт в пользу народного театра. Великий артист этот Федор Иванович!»

Действительно, он попросил Шаляпина немного задержаться в Нижнем и снова дать концерт в пользу строящегося Народного дома. В тогдашней обстановке подобное, благотворительное на первый взгляд, предприятие носило откровенно политический характер, так как за этим начинанием стояло имя Горького, к нему были причастны многие радикально настроенные люди из числа нижегородской интеллигенции, в частности учителя. Концерт состоялся, на нем по преимуществу была представлена демократическая публика. Любопытно, что первые ряды не были заполнены: буржуазия не желала присутствовать на концерте с «политическим душком». Окончился концерт, и началось чествование артиста.

В эти незабываемые дни Шаляпин познакомился с только что написанной Горьким пьесой «На дне», а через несколько дней присутствовал в Художественном театре, где Алексей Максимович читал ее артистам.

Осень 1902 года принесла ему новую оперную партию. 24 сентября он впервые выступил во «Вражьей силе» Серова, в роли Еремки. Никогда до того небольшая, почти эпизодическая роль не привлекала к себе особого внимания. Теперь же Еремка стал в центре произведения Серова.

Незадолго до Шаляпина на петербургской сцене партию Еремки очень выразительно исполнял выдающийся артист, один из плеяды славнейших представителей русской исполнительской школы — Ф. И. Стравинский. Зрители еще помнили Еремку — Стравинского, страшного горбуна, спившегося, темного, готового на все проныру.

Но в исполнении Стравинского явление Еремки все же было лишь ярким, колоритным эпизодом. Теперь же эта роль гигантски выросла.

Шаляпин привнес в нее некое новое начало, своеобразно сочетав Островского с… Горьким. Такое сочетание не приводило к модернизации типа, а лишь оттеняло особенность кузнеца Еремки, одного из представителей бродячей Руси, которого Шаляпин играл не в плане романтического преображения этого типа, как делалось до того, а, напротив, вскрывая то мутное и даже страшное, что так часто крылось за понятием горьковских «босяков».

В партии Еремки есть много комических частностей. Его пьяные масленичные песни, песни гуляки забубенного («Широкая масленица, ты с чем пришла») рисуют только веселого спившегося человека. Но если Стравинский не предвосхищал дальнейшего развития образа, то Шаляпин уже в этой сцене угадал того Еремку, который выявит свой подлинный характер в момент зловещего сговора. Когда в одном из эпизодов начала оперы Еремка появляется как спившийся весельчак и балагур, нищий неудачник, у Шаляпина возникают такие интонации, что делается жутко от еремкинского шутовства. Кажется, нет ничего предвещающего трагический поворот образа в песне, где слова

С пирогами, с оладьями

Да с блинами горячими —

С скоморохом, гудошником…

принадлежат как будто просто гуляке, компанейскому человеку. Но за словами песни скрывается подтекст, подсказывающий, что Еремка не так прост и примитивен. Смешны подробности сценической разработки масленичной песни с хором, но в облике веселящегося кузнеца все время неприметно проглядывает другой Еремка, который полностью раскроется позже.

И дальше, в сцене с девушками («Не велик боярин я, сяду на пол») Еремка не просто гуляка, которого сторонятся все девушки, а обозленный, ненавидящий, темный, спившийся человек, притворяющийся простачком, шутом.

Все это подводит к главной теме, раскрывающей образ, — «Ты, купец, со мною лучше не бранись, а пониже ты Еремке поклонись», — здесь все выявлено до конца, до полного обнажения. И смешное вначале начинает по-новому осмысляться зрителем, который в этой эпизодической, в сущности, роли ощущает связующее всю оперу начало. Если к этому добавить, что партия Еремки, не содержащая почти ничего от чистой кантилены, кроме масленичной песни, целиком построена на речитативе, в котором, как мы знаем, Шаляпин бесконечно силен, мы сможем себе представить, каким подлинным драматическим напряжением проникнута была эта роль.

Наряду с Варлаамом, партия Еремки как бы дает другой ракурс «бродяжного» человека — босяка, с которого сняты романтические одежды.

Встретившись с Горьким в Нижнем Новгороде, а затем видясь часто и ведя деятельную переписку с ним, Шаляпин все время как бы питается животворными соками. Пожалуй, острое ощущение современности в широком аспекте возникает именно теперь в сознании артиста. Конечно же, несомненный акцент современного прочтения драмы Островского и музыки Серова ощутим в такой трактовке Еремки артистом, который недавно был «бродячим» люмпеном, познавшим дно жизни [9].

Чуткий критик Ю. Д. Энгель писал по свежим следам премьеры «Вражьей силы»:

«Еремка получился неподражаемый, точно сорвавшийся со страниц Горького, яркий и верный жизни с головы до пяток, от первого слова до последнего. И если сначала эта необычайная на оперной сцене фигура вызывает у слушателя только добродушную улыбку, то в сцене наущения Петра и позже улыбка сменяется тем смешанным чувством ужаса и отвращения, которые невольно внушает к себе человек-зверь, готовый из-за рубля и штофа водки на убийство. Многие ставят в упрек Еремке г. Шаляпина, что в нем не было ничего демонического, мефистофельского. Упрек этот вряд ли основателен. Прежде всего сам композитор не хотел ничего подобного […]. С другой стороны, демонизм уместен только там, где есть сознательная, импонирующая сила зла и отрицания. В Еремке же сильны только темные инстинкты, опоэтизировать которые и трудно и незачем».

Разговор о мефистофелевском начале в образе Еремки все же правомерен, и вот в какой связи. Для творчества Шаляпина характерно стремление создавать возвышенные и сниженные образы одного и того же типа или ряда. Эта черта в некоторых его ролях очень заметна, и, конечно, в этом нет случайности. Если можно говорить о Фарлафе, как о сниженном Варяжском госте, то впереди возникнет еще один образ, который заставит подумать о подобной параллели. Спустя несколько лет Шаляпину доведется воплотить в «Севильском цирюльнике» образ Дон Базилио, и критика подметит в этом герое мефистофелевские черты, хотя резко сниженные.

Тут нет ничего удивительного. В своем творчестве Шаляпин многогранен. Созданные им образы могут быть разными. Мы встретимся с Дон Кихотом, который будет решительным опровержением фигур Грозного или Годунова. Но наряду с полярными по своему складу и облику образами будут возникать как бы сдвинутые варианты уже известных героев. Так родятся Фарлаф, Еремка, Дон Базилио. В итоге, галерея созданных образов предстанет в удивительно емкой картине человеческих типов. И что самое интересное, во многих этих фигурах мы подметим поиски современного решения образа. И здесь особенно заметным становится враждебнее отношение Шаляпина к рабскому следованию сложившимся традициям.

Что же представляли собою казенные театры в годы появления в них Шаляпина?

В ту пору раздавались довольно единодушные сетования по поводу того, что он покинул Частную оперу и тем самым обрек себя на репертуарный голод и на нетворческую атмосферу казенных театров. Слишком свежи были воспоминания о том, каким поистине богатырским рывком вышел Мамонтовский театр на передовые рубежи оперного искусства своего времени. Огромную роль играло то, что Частная опера оказалась пионером в обновлении традиционной афиши оперной сцепы. Наконец, был в этих сетованиях и отголосок своеобразной романтики: тяжелое положение коллектива, после разорения Мамонтова, как-то особенно возвеличивало труппу, которая и теперь, без хозяина, решилась продолжать любимое дело.

В противовес этому выдвигался основательный тезис о застойности казенной сцены, о засилии там чиновников и даже о том, что во главе московской дирекции поставлен бывший кавалергард, якобы чуждый искусству В. А. Теляковский.

Однако и на казенной сцене многое изменилось, и изменилось весьма заметно.

Шаляпин объяснял эти сдвиги появлением Теляковского. Это верно, но только в известной мере. Теляковский был влюблен в театр, хорошо разбирался в нем. Он стремился к обновлению казенной сцены. Его устремления были подкреплены организационно. Это он радикально изменил систему оформления спектаклей, пригласил в Большой театр К. А. Коровина, А. Я. Головина, Шаляпина. В Большом театре образовался крепкий художественный костяк.

В 1897 году в труппу московской казенной оперы вступил молодой певец Л. В. Собинов, а в 1902 — А. В. Нежданова. Шаляпин, Собинов, Нежданова — эти певцы определяли собою облик Большого театра и обеспечивали ему возможность быстрого движения вперед. Если к этому добавить высокий уровень хоровой и оркестровой культуры, возможность, не боясь затрат, оформлять постановки, то станет понятным, что Шаляпин оказался в атмосфере, содействующей дальнейшему укреплению его таланта.

Но и помимо этих трех мастеров труппа Большого театра была сильна своим ансамблем.

Во главе оркестра театр в то время имел серьезного и опытного музыканта И. К. Альтани, хормейстером в театре являлся У. И. Авранек, который продолжал здесь свою деятельность и в советское время. В труппу входили такие выдающиеся артисты, как М. А. Дейша-Сионицкая (драматическое сопрано), Е. И. Збруева (меццо-сопрано, близкое к контральто), теноры А. Л. Донской, Л. М. Клементьев, баритоны П. А. Хохлов и Б. Б. Корсов.

Шаляпин пришел в Большой театр в известной мере как представитель передовой оперной молодежи, способной внести в консервативную атмосферу казенной оперы новое начало.

Очень скоро Теляковскому удалось ввести в репертуар Большого театра произведения, которые создали Шаляпину славу в частной опере, — «Псковитянку», «Моцарта и Сальери», «Бориса Годунова».

В 1901 году Теляковский был назначен директором императорских театров, теперь он руководил казенными сценами Петербурга и Москвы. И то, что Шаляпин стал выступать попеременно в Москве и Петербурге, означало, что ему доводится одновременно быть членом двух трупп.

Теляковский пришел на смену С. М. Волконскому, который недолго пробыл директором, и можно сказать, что Теляковскому пришлось принять наследство от царившего длительное время И. А. Всеволожского.

Начинается заметный поворот в отношении к русскому репертуару, причем уже Волконский отходил от прежнего предвзятого отрицания музыки «кучкистов». К тому времени традиционный взгляд на природу оперного певца, в частности на роль актерского мастерства в оперном театре, казался уже устарелым. Вкусы публики ныне диктуют иные требования к артисту оперного театра, старые репутации тускнеют, симпатии зрителей-слушателей обращаются к новому поколению певцов, которые еще совсем недавно не привлекли бы внимания.

В труппе Мариинского театра появились артисты, которые сильно изменили представление о сущности мастерства в оперном жанре.

Следует назвать в первую очередь представительницу лирико-колоратурного сопрано Е. К. Мравину, основную исполнительницу партий Антониды, Снегурочки, Людмилы, Джульетты, Тамары, Маргариты. Она была несколько холодна как артистка, но покоряла слушателей кристальной чистотой своего голоса и целостностью создаваемых ею образов, обычно характеризовавшихся подчеркнутостью лирического начала. Рядом с ней стоит А. Ю. Больска — тоже лирико-колоратурное сопрано, воплотительница многих образов в операх Чайковского. В отличие от Мравиной — у Вольской все исполнение было проникнуто подкупающей теплотой и простотой, что делало создаваемые ею образы особенно жизненными.

В труппу входила также артистка редкого сценического амплуа — героическое сопрано, Ф. В. Литвин. Женщина богатырских данных с голосом мужской мощности и силы, Фелия Литвин была блистательной исполнительницей основных партий в вагнеровском репертуаре («Валькирия», «Зигфрид», «Гибель богов»). Значительный интерес представляла М. А. Славина, прослужившая на сцене 35 лет и под конец своей сценической карьеры прославившаяся исполнением партии Графини в «Пиковой даме», где глубокий драматизм образа доводил зрительный зал до трепета. Из перечисленных певиц М. А. Славина, пожалуй, была особенно близка тому типу оперного артиста, которого можно назвать поющим актером.

Не менее силен был и мужской состав труппы Мариинского театра. Здесь был И. В. Тартаков, лирико-драматический баритон, вокалист высокой певческой техники. Одновременно блистал в труппе замечательный певец и артист, баритон Л. Г. Яковлев, незаслуженно забытый ныне. Артист с большим сценическим темпераментом, выразительный певец, умевший добиться психологической сложности в исполняемых им партиях, Яковлев был, пожалуй, непревзойденным исполнителем одной из труднейших партий для баритона (к тому же считающейся неблагодарной) — партии Онегина, Валентина из «Фауста», графа Невера в «Гугенотах», Елецкого в «Пиковой даме».

В труппе находился и дебютировавший в 1895 году вместе с Шаляпиным И. В. Ершов — поразительный по артистическому мастерству певец, составивший в последующие годы славу Мариинскому театру. Наконец, несколько позже, в 1900 году, в труппу вступил А. М. Давыдов, замечательный певец и артист. К ним следует добавить Медею и Николая Фигнеров, украшавших эти подмостки уже много лет.

Словом, Мариинский театр на рубеже двух последних столетий стал выдающимся художественным коллективом. Теперь ему предстояло совершить решительный переход на новые творческие пути.

Шаляпин в своих воспоминаниях не говорит о товарищах по сцене. Он как бы не замечает их. Однако, хотя он все время был не просто первым среди равных, но на голову выше каждого из них, многие спектакли казенной сцены производили сильное впечатление благодаря замечательному ансамблю.

Конечно, дирекция императорских театров уделяла очень много внимания пожеланиям Шаляпина. Конечно, его настояниям публика была обязана тому, что в репертуар казенной сцены вошли «Псковитянка» и «Борис Годунов». Но вместе с тем сказывалось и воздействие времени. Казенные театры не могли топтаться на месте. Движения требовала жизнь.

Возникновение Московского Художественного театра играло не последнюю роль в сдвигах, происходивших на оперной сцене. Что касается Шаляпина, то он с огромным вниманием присматривался к творчеству недавно возникшего театра под руководством К. С. Станиславского и В. И. Немировича-Данченко. Любопытно, что сам Станиславский тоже приглядывался к Шаляпину. Не случайно он заявил как-то, что свою «систему» списал с Шаляпина. Конечно, творчество Шаляпина на оперной сцене было источником серьезных наблюдений для драматических артистов, но также несомненно, что у артистов не только Малого театра, но и Художественного многому в те годы учился Шаляпин. Творчество Художественного театра бесспорно оказало серьезное влияние на эстетические позиции певца, который восхищался искусством правды, звучавшим со сцены театра Станиславского и Немировича-Данченко. Именно в ту пору начинается его дружба с артистами МХТ.

Нельзя здесь хотя бы вскользь не коснуться внутренних связей между театром Мамонтова и возникшим в 1898 году Московским Художественным театром.

В самое короткое время произошли три симптоматичных события: постановки «Псковитянки» в декабре 1896 года в Московской Частной опере, «Царя Федора Иоанновича» в МХТ 14 октября 1898 года и «Бориса Годунова» в Частной опере 7 декабря 1898 года. Мей, Алексей Толстой, Пушкин, Римский-Корсаков, Мусоргский…

Для обоих театров эти три постановки являются этапными, искания оперного театра перекликались с исканиями театра драматического.

Эти годы полны для Шаляпина глубокого внутреннего содержания. Он с жадностью вбирает в себя впечатления от новой для него художественной среды. Круг его общения все расширяется. Он знакомится с Чеховым, посещает Льва Толстого, как равный входит в круг русских литераторов.

Когда мысленно оглядываешь те годы в жизни Шаляпина, когда представляешь себе, какое впечатление должны были производить на него самого взлеты его судьбы, думаешь, что нужны были огромные душевные силы, чтобы вынести все это и не зашататься.

Ведь события эти грандиозны по масштабу и неслыханно ограничены во времени. Поистине, сверхъестественные взлеты!

И, что самое поразительное, Шаляпина на все хватало. На частые спектакли, завершающиеся громовыми овациями, подношениями и адресами; на концерты, требующие совсем иной творческой сосредоточенности (один на один с публикой); на разучивание нового репертуара, идущее безостановочно; на выезды в Петербург, где все повторяется, но публика-то здесь все же иная; на гастроли в России и за границей, где все совсем другое; на общение с друзьями — с Горьким и его окружением в Нижнем Новгороде, в Крыму или в Москве, со Стасовым и его друзьями в Петербурге, с писателями в Москве; на обильные и частые застолья; на семью, чуть ли не с каждым годом увеличивающуюся в численности… И, наконец, на огромные деньги, которые привалили бывшему мальчику из Суконной слободы. Откуда столько сил? Богатырская природа была у этого волжанина. Все вместить, хоть и молодые это были годы!

Любопытны его отношения с Владимиром Васильевичем Стасовым. Они начались в 1898 году и далее развивались безостановочно до самой смерти Стасова в 1906 году. Если оба друга оказывались в одном городе, они всегда встречались. Оба друга! Когда состоялось их знакомство, Стасову было 74 года, а Шаляпину 25.

В январе 1900 года Стасов приезжает в Москву, чтобы повидаться с Львом Толстым. И, конечно, находит время, чтобы побывать у Шаляпина и познакомиться с Иолой Игнатьевной, о которой в одном из писем говорит, как о «красивой итальянке». Летом 1901 года Шаляпин гастролирует в Петербурге, выступая в Павловском курзале. И на сей раз он все свободное время проводит со Стасовым, который в нем души не чает. Как всегда, Стасов летом живет под городом, в Парголове, в деревне Старожиловке, на даче, которую снимает без малого полсотни лет.

И вот телеграмма — Шаляпин и Глазунов приедут на дачу. По обычаю, когда ждут желанных гостей, у ворот на специально оборудованной мачте поднимается флаг с изображением мифологической Сирены. Радостная встреча. Чаепитие, причем Стасовы пьют чай, а Глазунов и Шаляпин — специально приготовленный для них крюшон из «смеси мозельвейна, мараскина, бенедиктина с клубникой и земляникой». А затем пение!

«И пошла музыка, — писал Стасов невестке П. С. Стасовой, — да ведь какая чудная! Великолепно! До 3-го часа ночи. И только тогда пошли великие прощания, уже начинало светло становиться, но так тихо и хорошо было на воздухе, что мы вышли провожать их со свечами и усадили их в колясочку Глазуновых (парой) и кричали им вслед „Ура!“, пока они не загнули за угол».

Что же за музыка пошла? Шаляпин под аккомпанемент Глазунова исполнил все, что намечено было пропеть в Павловске.

Тем же летом Шаляпин гастролировал в одной из частных антреприз. В первый же свободный вечер, снова с Глазуновым, они поспешили в Парголово, где у ворот их встречал большой щит, на котором славянской вязью было написано «Здравствуйте, Федор Большой!»

И снова музыка: Даргомыжский, Глинка, Мусоргский, Шуберт Шуман. До глубокой ночи.

Когда Шаляпин выступает в Мариинском театре, Стасов не пропускает ни одного спектакля с его участием, собирает у себя гостей: Глазунова, Римского-Корсакова, Лядова, Кюи, братьев Ф. и С. Блуменфельдов. В январе 1902 года Стасов пишет племяннице В. Д. Комаровой: «Около 17-го приезжает Шаляпин, и мне надо не только не пропустить ни одного его представления, но, быть может, даже и писать про него и сделать ему у нас дома изрядную какую-нибудь овацию, вроде как летом, а то, пожалуй, и покрупнее». Так каждый раз.

Узнав, что Шаляпин должен готовить партию Сальери в опере Римского-Корсакова «Моцарт и Сальери», Стасов раскрывает ему замысел произведения, рассказывает ему, что оно продолжает традиции «Каменного гостя» Даргомыжского (оперы, которую Стасов считал вершиной русской оперной культуры наравне с «Русланом и Людмилой», «Борисом Годуновым» и «Хованщиной»), объясняет молодому певцу, в чем философская суть произведения. Шаляпин уходит от Стасова исполненный огромных впечатлений. Впервые до конца он вдумывается в то, что с первых дней представлялось ему не вполне осознанным: он начинает понимать идейный смысл объединения русских композиторов, которое принято именовать «Могучей кучкой».

Если и до встречи со Стасовым Шаляпину были внутренне близки музыкальные образы Мусоргского, Бородина и Римского-Корсакова, то теперь он, как никогда доселе, проникается пониманием, что на его долю выпало стать певцом «Могучей кучки».

Однажды поверив в талант Шаляпина, Стасов уже не мог выпустить его из поля зрения. Не случайно он как-то говорил, что открыл Шаляпина так же, как в свое время только что начинавшего Антокольского. Умение распознать дарование в молодом художнике было великим даром Стасова. «Таланты такое дело, — писал он П. С. Стасовой, — что их надо тотчас же ловить на лету и не пропускать мимо. Слишком важная уже эта особстатья!»

Роль, которую сыграл Стасов в открытии Шаляпина для Петербурга, безгранично велика. Его знаменитая статья «Радость безмерная», написанная сразу же после знакомства критика с творчеством молодого артиста, произвела сильнейшее впечатление и, если так можно выразиться, открыла Шаляпину двери в столицу. Это происходило в 1898 году, когда Шаляпин был известен еще только москвичам.

«Как Сабинин в опере Глинки, — писал Стасов, — восклицаю: „Радость безмерная!“. Великое счастье на нас с неба упало! Новый великий талант народился… В глубине и великости нового создателя и нового художника сомневаться нельзя. Впечатление слишком потрясающее, слишком равно и неизбежно оно на всех действует».

И когда нововременский рецензент М. Иванов, бездарный композитор, ретроград в критике, иронически возражал Стасову на страницах этой реакционной газеты, Стасов вступил в полемику, которая приковала к себе внимание всех, кому были дороги пути развития оперного театра. Остро написанные статьи Стасова «Уморительный критикан», «Куриная слепота» принадлежат к числу наиболее значительных высказываний той поры не только о Шаляпине, по и о судьбах русского оперного искусства.

Это было тем важнее, что статьи авторитетного в высоких кругах «Нового времени» представляли большую опасность для певца. Недаром он писал в 1899 году после вторых гастролей Мамонтовского театра в Петербурге московскому музыкальному деятелю А. М. Керзину: «Ужасно боюсь лютую петербургскую прессу, особенно „Новое время“. Я глубоко уверен, что они меня не пощадят…»

Под влиянием своего друга Горький познакомился со Стасовым и его окружением. Знакомство состоялось летом 1904 года в Куоккале у Репина. А в августе того же года Горький приехал в Парголово с Шаляпиным. Конечно, были и столичные музыканты — Глазунов и Лядов. За обедом, на вопрос Стасова, что Горький знает и что любит в музыке, тот отвечал: «Вот этот меня просвещает по русской музыке». И показал на Шаляпина.

Отныне имя Шаляпина в сознании Стасова всегда соединяется с именем Горького. Это продолжается до самой смерти Стасова.

Как-то Шаляпин был в гостях у Стасова.

«…После многопения Шаляпин объявил, что хочет нам прочитать кое-что. И прочитал: „Город Желтого дьявола“ и „Прекрасная Франция“ из Drapeau Rouge [10]. Оба истинные chef d’œuvre. Настоящий Байрон нашего времени! Какая сила! Какая красота! Какая картинность языка! Можно только удивляться краскам Максима Горького. Для меня эти две вещи — наравне с „Человеком“ — лучшие его создания. Это именно то, что от него останется навеки, вместе с „Буревестником“, с „Песнью Сокола“, с „Дятлом“ и немногими другими», — писал Стасов брату Дмитрию.

И далее: «Но Шаляпин — Шаляпин, какой он вчера был — просто невообразимо!! Так произвел „Ich grolle nicht“ и „Die alten bősen Lieder“[11], как, кажется, никогда еще! Я подобного у него не слыхивал, даром, что давно-давно слушаю и знаю его. Удивительно. Мы были просто поражены этою неожиданною силою, страстью и огнем. Многие расплакались, разревелись […]. Да, мне казалось, никогда ничего подобного я еще не слыхал. Словно один из изумительнейших, вдохновеннейших вечеров Рубинштейна […]. Римский-Корсаков был тоже глубоко потрясен…»

Шаляпин называл Стасова «старчище могуч богатырь». Он любил старика крепко и верно. Но и для Стасова эта дружба на самом склоне лет была чем-то необычным. Стасов прожил на свете 82 года, из них более шестидесяти отдал русскому искусству. Среди наиболее дорогих для него людей были Глинка, Мусоргский, Бородин, Крамской, Репин, Антокольский, Лев Толстой, Горький. И, конечно, сильнейшая его любовь — Шаляпин.

Во время похорон Стасова был возложен на его гроб венок с надписью: «Мир тебе, дорогой мой богатырь Владимир Васильевич. Со скорбью Федор Шаляпин».

Дружба с Горьким крепла день ото дня, хотя она не была простой и безоблачной. Зиму 1902/03 года Алексей Максимович, которого Шаляпин называл «Лексой», провел в Москве. Они видались очень часто, все больше испытывая нужду друг в друге. А летом опять встретились в Нижнем Новгороде, где вновь состоялись гастроли певца в ярмарочном театре.

Подходило к концу строительство Народного дома, в создании которого принимал столь близкое участие Горький и для которого Шаляпин уже дважды давал концерты, принесшие в фонд строительства несколько тысяч рублей. 5 сентября 1903 года состоялось его торжественное открытие при переполненном зале, ознаменованное концертом Шаляпина. Артист был встречен руководителями стройки, поднесшими ему огромный лавровый венок и почтившими его приветственной речью, где отмечалось бескорыстное содействие Шаляпина созданию Народного дома. Концерт обратился в грандиозное чествование, которому, казалось, не будет конца. И он пел. Пел те вещи, которые любил больше всего, а под конец — «Блоху» Мусоргского и «Мельника» Даргомыжского. Газета «Нижегородский листок» подчеркивала, что первым, выступившим в новом Народном доме, был Шаляпин.

В те дни Горький писал К. П. Пятницкому: «Концерт был таков, что, наверное, у сотни людей воспоминание о нем будет одним из лучших воспоминаний жизни. Я не преувеличиваю. Пел Федор — как молодой бог, встречали его так, что даже и он, привыкший к триумфам, был взволнован». Сбор составил 3000 рублей, эта сумма была крайне нужна создателям Дома для окончательного его завершения. Тогда же было объявлено, что решено создать в одной из деревень школу для крестьянских детей имени Шаляпина.

Этой школе Шаляпин уделил много внимания и любви. Он послал крупную сумму на ее оборудование и в последующие годы не забывал о ней. Она была открыта неподалеку от Нижнего Новгорода в деревне Александровне, и Шаляпин, бывая в Нижнем, не забывал посетить школу и оказывать ей и дальше материальную поддержку.

Несомненно, близость Горького содействовала пробуждению в Шаляпине гражданских чувств. Сам артист впоследствии многократно это подчеркивал. Рассказанная здесь история с созданием нижегородского Народного дома в этом отношении показательна, тем более что самый репертуар певца на концерте Народного дома нес в зрительный зал призыв к социальному протесту, и это с явным сочувствием воспринималось слушателями. К тому же концерты в Народном доме были рассчитаны на демократическую публику. Поэтому можно без преувеличения сказать, что накануне 1905 года Шаляпин и как артист находился под прямым влиянием Горького.

Тогда же Горький замечал неустранимые противоречия в личности певца. Шаляпин был уже очень богат. Его договор с дирекцией императорских театров, заключенный в 1902 году, предусматривал оклад в сумме 36 800 рублей в год. А ведь были, помимо этого, непрерывные летние гастроли и выступления в концертах. Неистовое стремление к созданию вполне обеспеченной жизни, даже при том, что с каждым годом росла его семья, держало Шаляпина в плену и многое объясняло в его быту.

В том же письме Горького к Пятницкому, которое приводилось выше, имелось следующее продолжение:

«Уезжая — вчера, 7-го — (Шаляпин. — М. Я.) заплакал даже и сказал: „Я у тебя — приобщаюсь какой-то особенной жизни, переживаю настроения, очищающие душу… а теперь вот опять Москва… купцы, карты, скука…“ Мне стало жалко его».

Жизнь певца текла как бурная река, в непрерывном творчестве, в разъездах по стране, в зарубежных гастролях.

3 декабря 1902 года в Большом театре состоялась премьера — «Мефистофель» Бойто. Этому спектаклю был посвящен бенефис Шаляпина, где он выступил режиссером и исполнителем заглавной партии. Несомненно, стимулом к возобновлению постановки послужил недавний грандиозный успех артиста в Милане.

Оценка новой работы певца в Москве заметно отличалась от той, что была дана спектаклю в Милане. Там сенсацией явилась реабилитация произведения Бойто, да еще происшедшая при участии русского артиста. Здесь этот момент был учтен только теми, кто живо интересовался судьбами оперного театра в целом и кто знал о приеме, оказанном Шаляпину в Милане. Для широкой же публики важны были лишь впечатления, которые она непосредственно вынесла из спектакля.

Произведение Бойто показалось публике и критике бедным в музыкальном отношении. Тем не менее те эпизоды, где опера Бойто отличается по содержанию от оперы Гуно, произвели сильнейшее впечатление. К ним относится в первую очередь пролог. Можно сказать, что зал был потрясен началом спектакля, где Мефистофель появляется в таком виде, который резко противоречит облику другого, уже привычного публике Мефистофеля Гуно.

«В лучистой мгле звездной ночи, — писал Ю. Энгель, — поднимается к небу полузакутанная облаком туманно мрачная, гигантская фигура Мефистофеля; в его полуосвещенных луной искривленных чертах есть что-то „нездешнее“; вызывающий взор сверкает, речь — и не только по смыслу слов, но и по каждой интонации, каждому акценту — полна яда и сарказма».

В других эпизодах отмечалось стремление дать новые детали образа, которые представлялись как бы вариантами привычного Мефистофеля. Энгель особо подчеркивал бедность музыки, и его восхищало то, как преодолевается артистом этот серьезный недостаток произведения.

Отзыв Ю. Энгеля неизмеримо мягче оценки, которую дал Н. Кашкин, считавший обращение к опере Бойто недоразумением, вызванным лишь тем, что недавно у Шаляпина в этой роли был триумф. Он полагал, что миланский успех артиста перенесли на самую оперу Бойто, которая ранее была известна в Москве и не одобрялась русской публикой. Кашкин не отрицал, что Шаляпин — превосходный Мефистофель и в этой опере, но все же ставить Бойто, по его мнению, не было оснований. Он советовал поскорее забыть об этой истории и желал Шаляпину не тратить свой талант на подобные незначительные произведения.

Как видим, прием оказался по меньшей мере сдержанным, несмотря на признание, что сам-то артист был и в этой партии великолепен. Но критики той поры все же ошиблись. Совет Кашкина поскорее забыть о печальном недоразумении был неоснователен. «Мефистофель» Бойто остался в репертуаре артиста и со временем стал восприниматься как одно из значительных завоеваний певца.

Шаляпин был полон неуемных сил. Ему как будто становилось уже тесно в стенах одного лишь оперного театра. Ему хотелось проверить свои силы в роли драматического актера. К этому, несомненно, у него были явные способности: с юности как рассказчик он считался неподражаемым. Не случайно Стасов советовал ему испытать себя и публично исполнить «Записки сумасшедшего» Гоголя или монолог Мармеладова из «Преступления и наказания» Достоевского.

В 1902 году произошло событие, представившее Шаляпина в не свойственном ему амплуа. Давно уже, в период работы в Мамонтовском театре, Рахманинов мечтал об исполнении «Манфреда», драматической поэмы Байрона, с музыкой Р. Шумана. Он обращался тогда к Мамонтову с предложением ввести это произведение в репертуар Частной оперы. Предложение было отклонено, так как в задачу оперного театра не входило исполнение такого рода произведений. 14 декабря 1902 года Рахманинов выполнил свое намерение, дав «Манфреда» в симфоническом собрании Московского филармонического общества, с участием Шаляпина в роли Манфреда и В. Ф. Комиссаржевской (Астарта, фея Альп, дух и Немезида). Шаляпин декламировал под музыку.

Публика, конечно, ждала от артиста пения и была несколько разочарована тем, что он здесь только декламирует. Но, как отмечали рецензенты, артист проявил в этой не свойственной ему роли много художественного вкуса, тонкого понимания особенностей образа и интонационной выразительности, особенно в тех местах, где герой его полон самоуглубления, отчаяния. Его исполнение сделало бы честь и первоклассному драматическому артисту, говорили критики, описывавшие неожиданный дебют Шаляпина. Его сравнивали с знаменитым немецким драматическим актером Эрнстом Поссартом, тоже выступавшим в роли Манфреда, и утверждали, что исполнение Шаляпина было выше.

Время шло в суете гастрольных разъездов — то в Петербург, то за границу. Но вот 21 сентября 1903 года Шаляпин показал свою новую работу — «Алеко» Рахманинова. Она шла в филиале московской казенной сцены — Новом театре вместе с другими маленькими операми. В тот вечер исполнялись еще «Сельская честь» П. Масканьи и «Рафаэль» А. Аренского. Шаляпин пел в опере Рахманинова заглавную партию.

До этого ему уже пришлось однажды петь ее в дни празднования 100-летия со дня рождения А. С. Пушкина 27 мая 1899 года, когда «Алеко» исполнялся в концертном плане в Петербурге, в Таврическом дворце. По поводу Шаляпина Рахманинов тогда писал М. А. Слонову: «Солисты были великолепны, не считая Шаляпина, перед которым они все, как и другие, постоянно бледнели. Этот был на три головы выше их. Между прочим, я до сих пор слышу, как он рыдал в конце оперы. Так может рыдать только или великий артист на сцене, или человек, у которого такое же большое горе в обыкновенной жизни, как и у Алеко». В тот вечер в «Алеко» участвовали М. А. Дейша-Сионицкая (Земфира), И. В. Ершов (Молодой цыган).

В спектакле Нового театра Шаляпин выходил загримированный Пушкиным, и эта подробность вдруг сблизила Алеко Рахманинова с его литературным прототипом и придала герою черты, более близкие современникам, чем без такой, может быть, искусственной, но несомненно острой ассоциации.

Жизнь произведения Рахманинова на сцене была не слишком продолжительна (как часто случалось с маленькими операми), но роль Алеко относится к числу лучших созданий Шаляпина. Артист исходил в значительной мере от Пушкина, в судьбе Алеко он по-своему вычитал судьбу поэта, его одиночество, его трагическое противостояние законам и нравам окружающей среды.

«Этот замечательный артист вложил столько значительности и проникновенности в каждое слово пушкинского героя, — писал Энгель, — что эта романтическая, несколько потускневшая и отжившая для нас фигура расцветилась красками жизни, затрепетала, воскресла. Особенно хорошо спета была превосходная большая ария Алеко; это — идеал оперного исполнения».

К партии Алеко Шаляпин возвращался несколько раз, в связи с именем Пушкина, для артиста величайшего поэта мира, и с именем Рахманинова, одного из его любимых композиторов. Каждый раз обращение к опере Рахманинова было для него творчески волнующим событием.

А вслед за тем, 14 октября 1903 года, новая роль — «Добрыня Никитич» А. Гречанинова. Спектакль недолго держался в репертуаре, так как опера оказалась произведением малоталантливым, но увлекала артистов и публику.

Год подходил к концу. Он был многотрудным для Шаляпина и полным нервного напряжения. В этом году умер его первенец Игорь, которому было всего четыре года. Шаляпин тяжело пережил гибель сына, в котором уже проглядывали задатки даровитого ребенка.

Крупным событием той поры явилось исполнение роли Демона в одноименной опере Рубинштейна, состоявшееся впервые в Большом театре 16 января 1904 года. Чисто баритональная партия была спета в тональности оригинала, и только арию «Не плачь, дитя» пришлось транспонировать на полтона ниже. Несомненно, в решении спеть и сыграть Демона был значительный творческий риск, поскольку партия предназначалась композитором для другого голоса, но Шаляпина Демон Лермонтова привлекал не меньше, чем Демон Рубинштейна. Был еще третий Демон, который волновал певца. То был Демон Врубеля.

Решившись взяться за баритональную партию, Шаляпин, очевидно, шел от внутренней потребности обязательно воплотить эту фигуру, тем более что еще совсем недавно его мысли были захвачены Мефистофелем Бойто. Теперь можно было вновь вернуться к этой нездешней фигуре, тем более что он знал о настойчивых исканиях Врубеля, как известно, многократно обращавшегося к теме Демона.

Мефистофель Гете и Гуно, Мефистофель Гете и Бойто, Демон Лермонтова, Рубинштейна и Врубеля — вот что заняло заметное место в биографии Шаляпина. Любопытно, что, оставшись в последующее время верным лишь немногим оперным партиям, он сохранит эти три роли, и по тому, что останется в его репертуаре, можно будет судить о важнейших этапах его творческого развития.

Наблюдательный Ю. Энгель писал:

«…Как бы полнее осуществляя мысль Лермонтова, артист еще решительнее приблизил „падшего ангела“ к земле: его Демон вопреки обычаю лишен даже внешних атрибутов „небесности“ — крыльев; это квинтэссенция человека, может быть, и не добродетельного в смысле ходячей морали „послушания“, но способного к любви, могучего, созданного для „познанья свободы“ и достойного этой иной, высшей доли. Говорят, г. Шаляпин в Демоне повторяет Врубеля. С этим трудно согласиться. Правда, в Демоне г. Шаляпина, — и не столько в самой его фигуре, сколько в нескольких позах — есть немножко Врубеля, но последний вошел сюда только как один из многих составных элементов, слившихся и претворенных в нечто новое, цельное, самостоятельное. Да иначе и быть не могло, раз артист хотел дать и дал не две-три „живых картины“ с Демоном в центре, а непрерывно развивающуюся, многообразную историю духа. Чем ближе к концу, тем ярче загорается в его Демоне жизнь, тем стремительнее и могущественнее закипают в нем чувства и силы».

Далее критик останавливается на наиболее выразительных местах сыгранной артистом роли, спетой им партии. Он восхищается красотой исполнения арии «Не плачь, дитя», поэтичностью в передаче арии «На воздушном океане», глубиной и мощью признания «Я тот, которому внимала». Ему представляется, что кульминацией явилась сцена клятвы, обычно остающаяся на втором плане у артистов, исполняющих партию Демона. «Чудесная струна, протянутая между поэтом, композитором, артистом и слушателем, напряглась здесь до невыносимо могучего, ослепительного, вдохновенного размаха; певца теснили, казалось, ноты, слова, бренное тело, — и все в Демоне и кругом него дрожало и пело, как может дрожать и петь только раз, на краю роковой гибели».

Пребывание артиста в Москве на сей раз было непродолжительным. В конце января 1904 года он уехал в Петербург для выступлений в спектаклях Мариинского театра, а затем в Милан, где пел в «Фаусте» и «Демоне». И опять ему сопутствовал шумный успех.

Осень 1904 года принесла ему новую роль — Томского в «Пиковой даме». Эта баритональная партия пришлась ему все же по голосу, но не стала заметным событием. Выступление было приурочено к сотому представлению «Пиковой дамы» в Большом театре, носившему торжественный характер. Состав исполнителей спектакля был усилен: Шаляпин пел вместе с Неждановой и Збруевой.

После Демона — Томский. Это характерно. Артист, обладатель баритонального баса, очевидно, все время стремился расширить свой репертуар за счет чисто баритональных партий, понимая, что для певца-баса почти недоступны пути к некоторым ролям, в которых могут раскрыться близкие ему по образной сущности, но высокие по тесситуре партии, скажем, лирические. Ведь пока лишь партия Нилаканты предоставляла ему эту возможность. Героика и характерность — вот по преимуществу удел баса. А за привычными границами амплуа остаются неисчерпанные возможности испробовать себя в лирике, что для Шаляпина было всегда желанным, может быть, даже необходимым. Именно поэтому он и обратился к партии Демона. Стремлением к образам характерного плана можно объяснить случай с партией Томского. Интересно, что несколько позже он испытает себя в заглавной партии «Евгения Онегина». Проба оказалась неудачной.

Конечно, исключая Демона, подобные партии были лишь разведками. Но самый факт исканий такого порядка показателен: речь шла о нащупывании пределов своих возможностей. Позже от таких экспериментов он откажется.

Основные партии оставались в его репертуаре. Над ними, в смысле уточнения и усовершенствования, и работал артист. Это было для него главным делом. Говоря об этом периоде, некоторые критики усматривали в жизни певца досадную творческую паузу, даже топтание на месте.

Как показывает знакомство с репертуаром артистов-басов, он в общем довольно ограничен. И, конечно, не в одной широте дело. Шаляпин вносил в каждую важную для него партию столько душевных сил, столько художественной тонкости и сделанности, что о нем можно сказать: далеко не всякую, подходящую по голосу партию он мог бы взять для себя. Его ведь занимала не только тесситура, а и вопросы образа в целом. Он видел в каждой партии ее певческую, словесную, смысловую, драматургическую, словом, поистине художественную задачу. А удовлетворить всем требованиям, которые он мог предъявить к каждой новой роли, было трудно, даже невозможно. Он прошел мимо многих оперных партий потому, что не видел для себя новых задач в сфере образной, присущая ему избирательность была очень высока.

Помимо этого, все более определявшееся положение артиста-гастролера диктовало ему, как и всем артистам, избравшим для себя подобный путь, ограниченность известного круга ролей, выходить за пределы которого трудно: ведь Шаляпину приходилось выступать в разных ансамблях, с различными составами исполнителей, в театрах (в провинции) с четко ограниченным репертуаром. Это, несомненно, тоже сказывалось на проблеме новой роли. Он предпочел сохранять в репертуаре лишь то, что было творчески близким и завершенным по исполнительской сделанности. Таких партий оставалось немного.

Он с трудом шел к новым ролям, что во многом зависело от него самого. Конечно, если бы он пожелал, скажем, выступить в какой-либо опере Вагнера, его бы с радостью поддержали. Но он пока не изъявлял желания петь в вагнеровских операх, хотя иногда исполнял отдельные фрагменты из его произведений в концертах.

Собственно, в последующие годы он создаст лишь три новых образа: Дон Базилио в «Севильском цирюльнике» Россини, Дон Кихота в одноименной опере Массне и Филиппа II в «Дон Карлосе» Верди. Всего три партии — а его дальнейший путь на сцене продлится более тридцати лет…

1904 год подходил к концу, он принес Шаляпину великую художественную славу, которая росла и крепла.

В этом году у него родился сын Борис. После смерти маленького Игоря теперь его семья насчитывала троих детей.

Глава XI

ИСКУССТВО ШАЛЯПИНА

Идеальное соответствие средств выражения художественной цели — единственное условие, при котором может быть создан гармонически-устойчивый образ, живущий своей собственной жизнью, — правда, через актера, но независимо от него.

Ф. Шаляпин

Актер живет, он плачет и смеется на сцене, но, плача и смеясь, он наблюдает свой смех и свои слезы. И в этой двойственной жизни, в этом равновесии между жизнью и игрой — состоит искусство.

Т. Сальвини

Что за певец Шаляпин? В чем сущность его артистической индивидуальности?

Существует легенда, будто Шаляпин был обладателем неповторимого, феноменального голоса, каких не знает и, быть может, не узнает будущее вокальное искусство.

Это не бассо-профундо, и Шаляпин был знаменит не потрясающей октавой. Голос его — высокий бас (бас-баритон — basso-cantante), баритональные тона его поражают чистотой и благородством тембра и при известной ослабленности в нижнем регистре подкупают звучностью и силой в верхней части, создавая порою впечатление, что у Шаляпина — баритон.

Это голос не протодьяконский, и покорял Шаляпин отнюдь не сокрушающей силой звука. Напротив, к огорчению ценителей голосов применительно к их громкости, Шаляпин обладал наибольшей способностью воздействовать тогда, когда прибегал к mezza voce и к полутонам, когда он играл певческой интонацией. Ему было присуще умение покорять не тремя forte, a piano pianissimo. Он делал то, что, казалось бы, басу не присуще: достигал предельной лиричности, пользуясь всеми оттенками piano. Он умел окрашивать голос в самые различные тембровые тона, добиваясь этим решения многообразных задач в раскрытии сценического образа.

В сцене прощания с сыном умирающий Борис Годунов лежит в кресле. Он напрягает последние усилия, чтобы приподняться и обнять сына, но сил нет. Зритель чувствует, что еще недавно мощное тело сломлено; теперь оно дрябло и безвольно. Идет первая фраза: «Прощай, мой сын, умираю…» И неожиданно для привычного восприятия шаляпинского голоса, он вдруг звучит совершенно тускло, в нем, так сказать, не чувствуется басовой природы, со сцены едва доносится бескрасочный, немужественный голос. Но сила ненависти побеждает бессилие тела: «Не вверяйся наветам бояр крамольных», — на этих словах звук снова приобретает былую силу и наполненность, перед нами прежний Борис. Но напряжения воли хватает лишь на мгновение: силы оставляют умирающего, и голос его опять подавляет своей тусклостью, он становится едва слышимым.

Искусство пения Шаляпина нечто отличное от общепринятого представления об этом искусстве. Шаляпин никогда не думал о самоценности вокала, он искал возможностей для фразировки, тонкой, умной и верной, будучи убежденным, что только благодаря фразировке, то есть образности, голос певца действует на слушателя. Вот почему Шаляпин сплошь да рядом достигал исключительного воздействия тем, что как бы гасил звучность, хотя экспрессивность едва звучащего голоса при этом оказывалась неизмеримо большей, чем forte-fortissimo иного подмастерья из певческого цеха.

Пение Шаляпина — искусство интонаций, множественности тембров. Вот почему его голос воспринимался то юным, то старческим, то героическим, то буффонно-характерным. Пение Шаляпина — великое искусство актерского перевоплощения.

Эта особенность вокальной техники Шаляпина теснейшим образом связана с другой чертой его певческого дарования. Шаляпин — певец, обладавший не только безупречной, но и какой-то сверхъестественной дикцией. Пожалуй, дикция как средство донесения слова, смысла, содержания составляет одну из основных черт Шаляпина-певца. Для того чтобы быть услышанным, Шаляпину вовсе не нужно было петь громко. Он и в шепоте доносил фразу, и, произнесенная едва слышно, она все же воспринималась как фраза кульминационная.

Чтобы подчеркнуть смысловую сторону музыкальной фразы, Шаляпин распределял силу звука таким образом, чтобы не громкостью, а дикционной выразительностью выделять то, что должно усилить восприятие образа. Можно почувствовать, что в несении слова-мелодии Шаляпин как бы действовал приемами драматического актера: интонационная сторона его исполнения и чередование силы звука были направлены к тому, чтобы уточнить смысловую ткань партии.

Впрочем, самое слово «дикция» не вполне исчерпывающе передает сущность дикционной особенности Шаляпина-певца. В обычном понимании безупречная дикция считается чем-то обязательно присущим настоящему певцу и тем более оперному.

Если под дикцией понимать только четкость произнесения букв и слогов, ясную артикуляцию и т. п., то эти качества, имеющиеся у многих певцов и бесспорно свойственные и Шаляпину, не дают еще представления о том, чем была дикция Шаляпина. Она не была ремесленным достоинством или просто вежливостью актера, как определил ее великий французский артист Коклен, а особым качеством, при котором певец стремился не только точно и явственно передать слово, но и донести через это с ясностью произнесенное, выпетое слово характер действующего лица и его настроение, его национальные черты.

Известный оперный артист П. М. Журавленко следующим образом характеризовал роль дикции в искусстве Шаляпина.

«Дикция Шаляпина… приобрела высокий стиль музыкальной декламации. У него прежде всего искусно звучала каждая отшлифованная буква, каждый слог и в целом каждое слово в строжайшем его смысловом значении, — красиво, музыкально и психологически гармонично. У Шаляпина не было ни одной буквы алфавита, которая хоть в малой степени как-то уродливо или неправильно произносилась. Отсюда брала начало совершенная шаляпинская техника дикции. Прекрасно спетая музыка о любви, ненависти, радости — трогала своим искусством, но не меньше трогала и чудеснейшая гамма чувств, психологических нюансов в смысловых интонациях».

Это дикция, направленная в сторону раскрытия особенностей образа. Связанная с разработанной техникой музыкальной декламации, она неприметно входила в музыкальную ткань партии, так что слово, произносимое в пении, окрашивало партию, придавало ей все оттенки и детали, нужные и важные для понимания образа. Словом, дикция Шаляпина это не просто техническое завоевание, а средство максимально выразительного, подлинно артистического раскрытия смысловой стороны вокальной партии.

Огромное впечатление, которое производил Шаляпин на сцене, определялось тем, что перед аудиторией выступал артист, совершенно свободно передающий замысел произведения. Создавалось впечатление, что Шаляпин ведет за собой композитора и дирижера, что он свободен в выборе темпов, что он допускает нужные ему и непредусмотренные композитором ritenuto, accelerando diminuendo и прочее. Но это могло случиться лишь тогда, когда, меняя детали, Шаляпин получал возможность усилить и уточнить замысел композитора. А случалось и так, как рассказывает дирижер Д. И. Похитонов.

«Клятва Демона, такая сильная и страстная у Лермонтова, не удалась Рубинштейну в музыке. Но неудачу композитора Шаляпин делал незаметною. Горячо, с порывистыми отклонениями от ровного музыкального темпа, соответственно бессмертным словам гениального поэта, со стихийной страстностью выдвигая глубину текстового содержания клятвы, он буквально перерождал бледную музыку».

Иногда вышеуказанное впечатление создавалось тем, что, сочетая стальной ритм со свободой исполнения, Шаляпин своей способностью истолкования рождал такое чувство, будто именно для него избраны все темпы, созданы все оттенки, способствующие индивидуальной трактовке образа. В действительности же, ничего не ломая в существе партии, Шаляпин достигал этой свободы и органичности исполнения только интонационной разработкой, дикционной техникой и подчинением всего исполнения задаче создания образа и драматической ситуации. Допускаемые им оттенки при этом никогда не грешили против музыкальной формы.

Если обычно оперный певец либо раб предуказанного ритма, либо, напротив, пренебрегает точностью его соблюдения, подчиняясь произволу режиссера, или пытается по-своему переистолковывать партию в интересах задуманного рисунка роли, то Шаляпин, следуя ритму, сохраняет свободу исполнения, и слушатель не ощущает за исполнением неотвратимого маятника метронома.

Ритмичность лежала в основе истолкования образа, она проявлялась не только в вокале, но и в каждом жесте, каждом движении. Рождалось такое искусство, которое наиболее органично сочетает ритм и пластику актера. Ритм и пластичность — не что-либо преднамеренное, привнесенное извне, то есть формальное, они присущи Шаляпину, без них нельзя представить себе его как оперного артиста.

Попытка рассказать, как пел Шаляпин, обречена на неудачу. Вот почему приходится пользоваться некоторыми более, или менее близкими его искусству параллелями.

Пение Шаляпина — не акварельное письмо. Наряду с характерным чередованием интонационных красок, когда мягкость перехода от одной к другой создает полное ощущение их неразрывности и органической связанности, для певца типично такое интенсивное пользование палитрой выразительных средств, такая сочность в распределении цветовых пятен, что Шаляпин как художник пения невольно ассоциируется с представителями русской живописной школы, вызывая в памяти то Сурикова, то В. Васнецова и подобных им по направлению живописцев. Пейзаж и типаж у Шаляпина поражают сочным колоритом звуковых красок. Сам артист, говоря в позднейшее время об исканиях в сфере «смены теней и красок» в пении, называл близкое ему имя — Рембрандт! И об этом стоит задуматься.

Вообще голос Шаляпина как-то связывается с понятием цвета, потому, быть может, что в исполнении певца возникала сложная палитра красок.

Один из критиков, имея в виду исполнение Шаляпиным «Ночного смотра» Глинки и не умея объяснить некоторые особенности вокальной трактовки этой вещи, решился сформулировать свое ощущение следующим образом: «У Шаляпина есть звук, который я иначе не назвал бы, как „предрассветным звуком“. Другого слова у меня нет, чтобы как-нибудь иначе определить красоту и обаяние этого звука. Вы слышите его, и вам представляется зима, рассвет, в окнах чуть-чуть светает, и где-то далеко, в саду, среди оголенных деревьев раздается глухой, протяжный, глубоко западающий звук».

Вслушиваешься в исполнение «Ночного смотра» и невольно соглашаешься: да, этот глухой, протяжный, глубоко западающий звук — он был у Шаляпина, он потрясал своей неотвратимостью, и, пожалуй, если искать ему определения, то его можно назвать именно «предрассветным».

Такая эмоция, которая не может быть точно выражена словами, передается средствами голоса — и только голоса. Слушатель часто и не подозревал о том, что многие эмоции, возникавшие в результате шаляпинского исполнения, были обусловлены не каким-либо актерским приемом, а именно голосом, который невольно воспринимался как голос актера, а не только как голос певца-вокалиста.

В последнем акте «Бориса Годунова», когда звучали слова: «Избави от искушений», раскрывалась целая картина пережитых страданий, растерянности и смятения — и все это благодаря окраске голоса и тембровым особенностям его звучания. Такой же поражающей силы воздействия достигал Шаляпин и в сцене галлюцинаций, а его «Чур, дитя!» — несло в себе ощущение трагизма, смешанного с непреодолимым ужасом. Это было изумительное искусство музыкальной декламации.

И совершенно другие приемы пользования голосом применялись Шаляпиным, скажем, в «Фаусте», в сцене, когда он каким-то «полураскрытым звуком», обнаруживающим сдержанность и неожиданное благородство, вступал в квартет вместе с Мартой. Теперь этот эффект достигался не актерскими, а чисто вокальными средствами.

Когда-то Берлиоз говорил, что Россия, страна снегов и морозов, — страна басов. Это в какой-то степени верно. Но если с некоторой поправкой говорить о басе, как национальном голосе, то следует отметить, что по отношению к Шаляпину это справедливо потому, что своим голосом он пользовался решительно не так, как принято в западноевропейском оперном театре.

Отказ от самоценности вокала определил собой то важнейшее начало в певческой культуре Шаляпина (как и его замечательных предшественников), которое дает основание противопоставить его великолепным басам западноевропейской школы.

У Шаляпина мощь голоса основана не на силе звука. Секрет его исполнения заключен в другом — в одухотворении каждой мелодической фразы, в том, что голосовые данные рассматриваются только как средство выражения образного начала. Вот почему Шаляпин смело идет на рискованный путь почти полного превращения музыкальной декламации в говор в сцене оргии «Юдифи», не боясь, что поиски драматического эффекта приведут к искажению заданного композитором рисунка партии или к пренебрежению им. Вот почему так много значит для певца пользование речитативом, как одним из самых ярких средств, способствующих созданию образа.

Не этим ли требованием обязательного соответствия музыкальной партии задачам образного порядка определяется характер репертуара Шаляпина и отношение его к тем или иным партиям?

Великий певец, он никогда не обращался к оперным партиям, которые ничего не давали для создания образа вообще. Но его увлекали образы определенного содержания, по преимуществу такие вокальные партии, где отсутствует камерная интимность (и вовсе не потому, что индивидуальная особенность дарования мешала ему раскрыться с надлежащей полнотой в интимно-камерном образе). Он искал таких вокальных партий, где интеллектуальная сторона образа давала возможность идти по пути большого философского обобщения, ибо он мог и умел передать это средствами пения.

Кого он любил больше всего? Глинку, Мусоргского и Римского-Корсакова.

Закономерность этой привязанности по существу сформулирована им самим: «Мусоргский, конечно, реалист, но ведь сила его не в том, что его музыка реалистична, а в том, что его реализм — музыка в самом потрясающем смысле этого слова», — говорит Шаляпин.

В другом случае он высказывается с характерной для него остротой:

«В Римском-Корсакове, как композиторе, поражает, прежде всего, художественный аристократизм. Богатейший лирик, он благородно сдержан в выражении чувства, и это качество придает такую тонкую прелесть его творениям. Мою мысль я лучше всего смогу выразить примером. Замечательный русский композитор, всем нам дорогой П. И. Чайковский, когда говорил в музыке грустно, всегда высказывал какую-то персональную жалобу […]. Вот, друзья мои, жизнь тяжела, любовь умерла, листья поблекли, болезни, старость пришла. Конечно, печаль законная, человечная. Но все же музыку это мельчит. Ведь и у Бетховена бывает грустно, но грусть его в таких пространствах, где все как будто есть, но ничего предметного не видно; уцепиться не за что, а все-таки есть […]. Взять у Чайковского хотя бы Шестую симфонию — прекрасная, по в ней чувствуется личная слеза композитора… Тяжело ложится эта искренняя, соленая слеза на душу слушателя… Иная грусть у Римского-Корсакова — она ложится на душу радостным чувством. В этой печали не чувствуется ничего личного — высоко, в лазурных высотах грустит Римский-Корсаков. Его знаменитый романс на слова Пушкина „На холмах Грузии“ имеет для композитора смысл почти эпиграфа ко всем его творениям.

Мне грустно и легко: печаль моя светла…

…Унынья моего

Ничто не мучит, не тревожит.

Действительно, это „унынье“ в тех самых пространствах, о которых я упоминал в связи с Бетховеном».

Подобная же мысль содержится в следующих словах, посвященных «Снегурочке» Римского-Корсакова: «Островский, отрешившись от своих бытовых тяготений, вышел на опушку леса сыграть на самодельной свирели человеческий привет заходящему солнцу […]. С какой светлой, действительно прозрачной наивностью звучит эта свирель у Римского-Корсакова!»

В бесконечных поисках новых, более совершенных красок для образа Мефистофеля Шаляпина привлекала надбытовая сущность Мефистофеля, то, что образ не связан с конкретной средой или обстановкой.

Можно привести еще немало оценок Шаляпина, объясняющих столь взыскательный отбор репертуара. Но и сказанного достаточно для понимания того, что привлекало его к творчеству Мусоргского и Римского-Корсакова, что побуждало его отдавать так много сил проблеме трактовки Мефистофеля или что увлекало его на путь преодоления музыки Массне при создании образа Дон Кихота.

В его определяющемся с годами репертуаре складывались как основные партии Мельника, Сусанина, Грозного, Бориса Годунова, Дон Кихота, Мефистофеля, Еремки, Олоферна, — но между всеми этими столь различными ролями есть некая связь, идущая по линии монументальности образа, его надбытовой обобщенности, масштабности характера. Те же черты и в образах совсем другого плана, Фарлафа и Дон Базилио, привлекают внимание Шаляпина.

Он не хотел и не умел отделять партию от сценического образа, театр — от литературы и поэзии, вокальную технику — от того, чему она подчинена. За той или иной партией всегда стоял решаемый в первую очередь вокальными средствами образ, трагический или буффонный, но во всех случаях не бытовой, не заслоненный острой драматической интригой или окрашенный нарядной арией, а образ, наполненный таким содержанием, которое вызывает в памяти героев шекспировской трагедии или шекспировской комедии. Вот почему возможно в репертуаре Шаляпина сочетание партий Грозного и Фарлафа, Годунова и Дон Базилио.

Шаляпин, по существу, не имел глубоких и значительных личных соприкосновений с Римским-Корсаковым. Но Шаляпину, как и Римскому-Корсакову, такие, скажем, сюжеты, как в «Риголетто» или «Травиате», были чужды, во всяком случае, композитор и певец никогда не питали к ним пристрастия, что, характеризуя некоторую узость творческого диапазона, демонстрирует не ограниченность мышления, а особое восприятие искусства.

Голос — средство для раскрытия образа. Вот почему все богатства вокальной палитры должны быть максимально использованы и не только как краски кантилены.

Критики, обсуждавшие творчество Шаляпина на первом этапе его деятельности, с огорчением и беспокойством свидетельствовали о злоупотреблении элементами декламационности, о стремлении перейти на чистый говорок. В действительности это не был уклон от кантилены в какую-то чуждую оперному искусству сферу. Это было расширение арсенала выразительных средств певца.

Очень часто педагоги-вокалисты считают, что, когда вступает в силу кантилена, актерские задачи должны быть на время затушеваны: «Певец поет, дорогу ему!»

Эти люди неспособны понять, что в ряду средств выразительности певца именно кантилене принадлежит первое место в создании образа.

Другая точка зрения заключается в утверждении, что кантилена — важное искусство певца, а речитатив, музыкальная декламация занимают второстепенное, подчиненное место. Подобный взгляд ведет к разрыву музыкально-сценического образа в оперном спектакле на две не связанные друг с другом части. Первая из них подчинена в большей мере некоей концертной задаче (ария, дуэт), вторая же непосредственное отношение имеет к сценическому образу. В одном случае артист поет, в другом играет. Несомненно, эта точка зрения в значительной степени продиктована эстетикой итальянской школы, которая предписывала певцу в кантилене выразить всю красоту и насыщенность звука, освобождая его в этот ответственный момент от мыслей и забот, связанных с образом.

Русская школа композиторов и певцов всегда стремилась объединить эти два разнородных в вокальном творчестве элемента в единый комплекс музыкально-сценического образа, не разрывая используемых в том или ином случае выразительных средств.

Роль речитатива, музыкальной декламации и пресловутого говорка в исполнительском творчестве Шаляпина приобретает совершенно другое значение. Эти элементы не являются второстепенными, все средства равноценны и имеют одно назначение: раскрыть образ героя.

Шаляпину-певцу нужны были не партии выигрышные сами по себе, а такие из них, которые дают возможность создания музыкально-сценического образа.

Шаляпин — един во всех своих творческих проявлениях. То, что он делал на сцене театра, в специфическом виде продолжалось на концертной эстраде.

Казалось бы, в условиях концерта, при отсутствии грима и сценического костюма, вне системы спектакля Шаляпин должен предстать, как артист, обедненным, не имея возможности всесторонне раскрыть образ. Много приходилось преодолевать ему в театре, дорисовывая образ, и часто важные краски Шаляпин черпал вовсе не из одной партитуры. Но в условиях концерта, где сценический костюм заменен фраком, где перед слушателем сам певец, а не персонаж, заслонивший собой создателя роли, возможности в известной мере ограничены.

Если Шаляпин с очевидным трудом подыскивал для себя партии, которые соответствовали его индивидуальности, то что должен был он искать в концертной вокальной литературе, чтобы выразить себя наиболее полно? Не окажется ли Шаляпин как певец на эстраде менее значительным?

Две черты деятельности Шаляпина как концертного певца являются наиболее существенными. Первая заключается в том, что никогда для Шаляпина концертная эстрада не была случайным местом. Свою концертную деятельность он всегда рассматривал как составную часть творческой жизни. Он подходил к романсу, песне с той же серьезностью и продуманностью, что и к оперной партии. Более того, вклад, внесенный Шаляпиным в искусство концертного пения, очень велик. Вторая черта заключается в том, что театральные задачи он продолжал развивать и на эстраде.

В излюбленном шаляпинском концертном репертуаре заметно, что артист стремится к такой же образности и единству вокально-словесной выразительности, какие предъявляет к оперной партии. Это единство он находит в русском народном творчестве, где характер героя (а именно так Шаляпин и понимал конкретизацию образной задачи певца на эстраде) может быть выявлен с большой широтой, объемностью и многообразием.

Вот почему не только в популярной на его концертной афише «Дубинушке» (в которой артист воплощал образ русского пролетария-революционера), не только в народной песне, но и во многих излюбленных вещах его репертуара, например романсах Даргомыжского и Мусоргского, Шаляпин связывается в нашем представлении с запевалой, певцом из народа, воплотителем народной песенной стихии, с ее ширью, задушевной сосредоточенностью или размахом, лиричностью или острым юмором, погруженностью в себя или, напротив, рвущейся наружу, на люди и ввысь непосредственностью чувства.

Народная песня дала ему возможность без сценических аксессуаров, без грима и антуража театральных средств воздействия нести тему вокального образа.

Присутствие народной песни в программе концертно-эстрадных выступлений Шаляпина — явление очень характерное и важное. Певец, вышедший из народа, воспитанный на песне народа, он нес ее аудитории, являясь пропагандистом песенного творчества в такой среде, которая подчас не имела о нем представления. Отбор песенного репертуара очень показателен. Артист прежде всего стремился воплотить такие вещи, которые несли большую социально заостренную тему.

Вот почему в его исполнении можно было слышать «Дубинушку», «Степана Разина», песнь сибирских каторжников (в обработке В. Каратыгина), «Эй, ухнем!» (в обработке Ф. Кенемана) и другие аналогичные по типу песни. Шаляпин несомненно приносил на концертную эстраду традиции революционных рабочих маевок, где исполнение такого рода песен являлось агитирующим и организующим моментом.

Шаляпинская «Дубинушка» представляет образец своеобразного агитационного выступления певца, мобилизующего аудиторию в определенном, оппозиционном направлении.

Красочное описание исполнения Шаляпиным «Дубинушки» оставил нам Горький во второй части «Жизни Клима Самгина», и, пожалуй, никто лучше великого пролетарского писателя не сумел бы проанализировать характер исполнения этой песни и идейное направление шаляпинской трактовки.

Не удивительно, что в концертах для рабочих Шаляпин исполнял «Дубинушку», «Эй, ухнем!» и другие народные песни, выступая как запевала и втягивая в качестве хора многочисленную пролетарскую аудиторию. Концерт становился по самому существу своему концертом-митингом, и в этом, кстати сказать, было его подлинное назначение.

Но не только такая песня привлекала к себе Шаляпина. Народная лирика, отраженная в задушевной, задумчивой русской песне, с присущей ей ширью и бескрайностью чувства, увлекала певца. В его концертах можно было слышать «Ноченьку», «Не осенний мелкий дождичек», «Ты взойди, солнце красное», — в исполнении артиста оживала поющая душа русского народа. Необычайной теплотой, любовным отношением к воображаемому герою этой песни было проникнуто исполнение Шаляпина.

Он вместе с певцом — молодцем, который «льет слезы горькие», — переживал огорчение и грусть, какой пронизана песня об осеннем мелком дождичке; он давал необычайно ясное ощущение теплой летней ночи, о которой поется в другой песне; он вместе с безымянным автором песни делился своим горем, своей радостью, раскрывая заветные чувства народного певца.

Проникновенное несение слова и народной мелодии создавало впечатление, что поет не профессионал, а певец из народа, наделенный замечательным голосом и сохранивший при этом самобытность и безыскусность трактовки. Только тонкое проникновение в дух народной песенности способно было создать такой образец мастерства художника.

Романсная литература русских композиторов предоставила ему аналогичные возможности. При отборе романсов Шаляпин стремился отыскать и находил в них те же стихии, которые типичны для народной песни. Более того, в так называемом характерном репертуаре («Блоха», «Семинарист», «Червяк», «Мельник»), который именно Шаляпин утвердил как законный на концертной афише, артист использовал эстраду для раскрытия очень четко и выразительно оттененного главного образа (будь то шаржированный портрет семинариста, или маленького чиновника-подхалима, или хмельного мельника). Так же точно он выявлял черты этих «героев», как делал это в «Блохе», где черты социальной сатиры пронизывают исполнение сверху донизу. С. Левик, в прошлом оперный певец, рассказывает об исполнении Шаляпиным «Мельника» Даргомыжского:

«„Воротился ночью мельник“, начинает Шаляпин гениальную шутку Даргомыжского. Слова произносятся предельно просто. Отсюда может как будто последовать и трагический и комический рассказ. Но слову „воротился“ предшествует какое-то еле уловимое придыхание. И из этого придыхания вы узнаете, что не с работы и уж никак не из церкви возвратился мельник, а из кабачка. Mezzo forte, которым поется фраза, не нарушается, но на слове „ночью“ происходит еле заметная оттяжка темпа. И незначительная, на первый взгляд, фраза, чисто повествовательная, безэмоциональная, превращается в экспозицию безоговорочно комического повествования…»

Такими, чисто певческими приемами Шаляпин рождает образ сатирически охарактеризованного и высмеянного героя. Множеством почти неприметных оттенков расцвечивает певец вокальную ткань романса, рисуя в итоге выразительный, шаржированный портрет мельника или семинариста.

Наиболее выпукло нарисован сатирический портрет в «Блохе» Мусоргского. Замечательную по силе художественного выражения характеристику исполнения «Блохи» оставил нам Горький. В письме к В. А. Поссе в 1901 году из Нижнего Новгорода он рассказывал:

«Этот человек — скромно говоря — гений. Не смейся надо мной, дядя. Это, брат, некое большое чудовище, одаренное страшной, дьявольской силой порабощать толпу. Умный от природы, он в общественном смысле пока еще — младенец, хотя и слишком развит для певца. И это слишком — позволяет ему творить чудеса. Какой он Мефистофель! Какой князь Галицкий! Но — все это не столь важно по сравнению с его концертом. Я просил его петь в пользу нашего народного театра. Он пел „Двух гренадеров“, „Капрала“, „Сижу за решеткой в темнице“, „Перед воеводой“ и „Блоху“ — песню Мефистофеля. Друг мой — это было нечто необычайное, никогда ничего подобного я не испытывал. Все — он спел 15 пьес — было покрыто — разумеется — рукоплесканиями, все было великолепно, оригинально… но я чувствовал, что будет что-то еще! И вот — „Блоха“! Вышел к рампе огромный парень, во фраке, перчатках, с грубым лицом и маленькими глазами. Помолчал. И вдруг — улыбнулся и — ей-богу! — стал дьяволом во фраке. Запел, негромко так: „Жил-был король когда-то, при нем блоха жила…“ Спел куплет и — до ужаса тихо — захохотал: „Блоха! Ха-ха-ха!“ Потом властно — королевски властно! — крикнул портному: „Послушай, ты! чурбан!“ И снова засмеялся, дьявол: „Блохе — кафтан? Ха-ха! Кафтан? Блохе? Ха, ха!“ И — этого невозможно передать! — с иронией, поражающей, как гром, как проклятие, он ужасающей силы голосом заревел: „Король ей сан министра и с ним звезду дает, за нею и другие пошли все блохи в ход“. Снова — смех, тихий, ядовитый смех, от которого мороз по коже подирает. И снова, негромко, убийственно-иронично: „И са-амой королеве и фрейлинам ея от блох не стало мо-о-очи, не стало и житья“. Когда он кончил петь — кончил этим смехом дьявола — публика, — театр был битком набит, — публика растерялась. С минуту — я не преувеличиваю! — все сидели молча и неподвижно, точно на них вылили что-то клейкое, густое, тяжелое, что придавило их и — задушило. Мещанские рожи — побледнели, всем было страшно. А он — опять пришел, Шаляпин, и снова начал петь — „Блоху“! Ну, брат, ты не можешь себе представить, что это было!»

Любопытно, что, по свидетельству В. В. Стасова, Шаляпин, который не мог слышать исполнения «Блохи» Мусоргским, пел ее так, как пел сам автор этого произведения.

Был, однако, и второй круг творческих интересов Шаляпина, который побуждал артиста обращаться к концертному репертуару лирико-романтического плана, с присущей ему созерцательной лиричностью. И здесь образ любящего, погруженного в себя «героя» выявляется с исключительной силой.

Чисто виртуозные, популярные у иных артистов вещи не привлекали внимания певца — его репертуар был очень специфичен. Глинка, Даргомыжский, Чайковский, Рубинштейн, Рахманинов, Аренский — неразлучные спутники Шаляпина. Сочетание их произведений с народной песней и вокальным творчеством романтиков Запада создавало характерный шаляпинский репертуар.

Во время его пения возникало ощущение чудесного перевоплощения на глазах у слушателя. Слышавшие его в концертах поражались преображению Шаляпина. Б. В. Асафьев, вспоминая музыкальные вечера у Стасова с участием Шаляпина, писал об исполнении им партий Пимена и Годунова в комнатной обстановке:

«Лицо Шаляпина, при его пении в комнате, следовательно, без грима, было не менее впечатляющим, чем на сцене в гриме и костюме. Даже сильнее и глубже заставлял он слушателя впитывать взор в себя: лицо выражало его пение без неизбежно грубых мелодраматических подчеркиваний, которых все-таки требует из-за масштаба расстояний сцена; на лице жил, существовал словно тут же созданный на глазах у всех образ, кого воплощала его же интонация… Глаза, особенно глаза, скулы, черты лица около рта, поворот плеч и шеи, все преображалось и так же быстро „сдвигалось“ в другой персонаж, особенно при диалогах. Например, помню, перед монологом-рассказом Пимена в последнем акте „Бориса Годунова“ Шаляпин спел реплику „Рассказывай, старик, все, что знаешь, без утайки“, сопровождая пение столь глубоко-пристальным пронизывающим взглядом в пространство на предполагаемого Пимена, что казалось, он действительно вопрошающий Борис, а отвечать стал кто-то другой, им вызванный…»

Несмотря на то что сложившаяся в какой-то мере до Шаляпина традиция выступлений оперного певца в концертах (она идет еще от О. А. Петрова) приучила публику к своеобразию русского исполнительства, Шаляпин развил традицию и поднял эстрадное исполнительство вокалиста до уровня большого, волнующего искусства. Публика вначале была шокирована каким-нибудь «Семинаристом» или «Трепаком», полагая, что подобный репертуар недопустим в серьезном концерте, но постепенно доросла до понимания того, что несет ей Шаляпин.

Так поющий актер внес новую исполнительскую манеру в ту сферу, которая прежде считалась не связанной с искусством театра, с искусством созидания видимого реального образа.

Предоставленный самому себе Шаляпин не сделал бы и четверти того, что сделал он за немногие годы службы в Мамонтовском театре и далее на сцене Большого театра. Ему помогло общение с талантливыми и влюбленными в искусство людьми, создавшими идеальную творческую атмосферу, которая способствовала росту его самородного таланта.

В самом деле, если это был артист, вышедший из низов и к моменту появления в Москве даже лишенный сколько-нибудь серьезной общей культуры, то откуда возникла у него возможность проникновения в сущность отличных друг от друга образов? От нутра? Но нутром можно объяснить лишь качества его вокального таланта и стихийность дарования. Перед нами вовсе не стихийный актер, а, напротив, художник огромного интеллекта, со способностью к тончайшему анализу, которая характеризует каждый образ, созданный им.

Шаляпин, как и многие большие художники, склонен приписывать все себе. Это правильно в той мере, что большой художник повинуется внутреннему голосу больше, чем голосу со стороны. Но как бы высоко ни оценивать творческую неповторимость и самобытность Шаляпина, все же следует признать, что очень и очень многим он обязан тем, кто вел его к славе на первых путях сценической карьеры.

Вряд ли мы ошибемся, если признаем, что история русского театра не знает более пытливого ума, более жадного таланта, чем шаляпинский.

Именно потому, что вышедший из социальных и культурных низов Шаляпин всю жизнь искал возможности воспользоваться всем, что дают интеллект, образованность, развитой художественный вкус, он смог достигнуть еще в молодые годы высокой общей и эстетической культуры. Шаляпин ассимилировал все воспринимаемое с органически присущим ему чутьем художника, и в соединении разнородного, со стороны привносимого и собственного, изнутри возникшего рождались создаваемые им образы.

Как известно, Мамонтов не мог жить вне атмосферы искусства, без своих друзей, выдающихся художников. Возможно, что усвоению чужих идей и переработке их в собственном сознании он и научил Шаляпина.

Большинство основных образов родилось в годы его работы в труппе Мамонтова. Здесь Шаляпин спел Грозного, Сусанина, Бориса Годунова, Сальери, Олоферна…

В пору, когда создавался основной его репертуар, когда рождались образы, принесшие ему мировую славу, возле него были люди, развивавшие его вкус, расширявшие его кругозор. Когда Шаляпин работал над партией Сальери, он имел возможность видеть рядом с собою таких помощников и вдохновителей, как С. В. Рахманинов, который помогал артисту разучивать партию, М. А. Врубель, раскрывший певцу красоту и особенности старой поэтической Вены конца XVIII столетия.

Рахманинов и Врубель, работая с Шаляпиным, бережно вели его к постижению образа Сальери и партитуры Римского-Корсакова. Рахманинов в деталях объяснял особенности партии, а Врубель помогал восприятию образа и среды, в которой этот образ развивается. И как ни трудна и необычна была роль, как ни сдержан был на первых порах прием публики, — Шаляпин, твердо веря друзьям, шел по пути, указанному ими. Если к этому добавить, что режиссером спектакля был Мамонтов, который наметил рисунок спектакля и линию общения и взаимоотношений Сальери и Моцарта, то станет понятным, какой превосходной школой должна была являться работа над столь трудным образом.

А какую роль сыграл Серов в создании Шаляпиным партии Олоферна в «Юдифи»! Серов рассказывал Шаляпину об ассирийских барельефах, воскрешая образы древней Ассирии, медленную царственную походку ее властителей, пластичность их жестов и движений. Именно он подсказал Шаляпину прием, пластически показав Олоферна как оживший барельеф. Вот почему так выразителен жест при внешней статичности облика, вот почему такая экономия и медлительность в движениях, вот откуда этот тяжелый взор, скульптурность рук и всего тела, законченность в отделке грима, в украшенной золотыми нитями бороде, вот почему такая археологическая точность костюма в мельчайших деталях. Олоферн — оживший камень, в нем и первобытность, и скрытая страстность, у него глаза, в мгновение наливающиеся кровью. Но внешне это царственный исполин, сошедший с древнего каменного барельефа.

Здесь возникает важная тема — Шаляпин как художник и скульптор. Друзья артиста — Коровин, Серов — давно уже знали, что Шаляпин не только певец, но художник и скульптор. Действительно, карандаш, перо и кисть занимают в творческом мире артиста немаловажное место. Он автор своеобразных автопортретов, в том числе и шаржей. Он оставил множество зарисовок себя в ролях, причем некоторые из них достаточны для того, чтобы в точности воспроизвести внешний облик персонажа и некоторые черты его внутреннего облика. Все, близко знавшие артиста, свидетельствовали, что часто во время беседы он рисовал, сам того не замечая, — так сильна была потребность графически выразить то, что сейчас заполняет душу и воображение. Книга А. Раскина «Шаляпин и русские художники» раскрывает эту тему, показывая, как тесно связано искусство певца с графикой и живописью, со скульптурой. Жизнь каждого из созданных им на сцене образов красноречиво подтверждает это.

Отсюда же возникает столь существенный в творческом методе Шаляпина момент — восприятие и творческая переработка образов живописи и скульптуры. В дальнейшем, уже в годы служения на казенной сцене и во время заграничных гастролей, Шаляпин углубляет эту особенность своего творчества.

Шаляпин писал: «Сценический образ правдив и хорош в той мере, в какой он убеждает публику. Следовательно, при создании внешней оболочки образа нужно подумать об ее убедительности, — какое она произведет впечатление?»

Рассуждая так, Шаляпин находит внешний образ Бориса Годунова. «Есть монета с его портретом. На монете он без бороды. В одних усах. Волосы, кажется, стриженые. Это, вероятно, настоящая историческая правда, но, подумав, я пришел к заключению, что эта протокольная истина никому не интересна. Ну, был Борис без бороды. Следует ли из этого, что я должен выйти на сцену бритым? Изобразил ли бы я Бориса блондином? Конечно, нет. Я этим ослабил бы впечатление от его личности. Он монгольского происхождения. От него ждут черной бороды. И я пожаловал Борису черную бороду».

Мефистофель в одноименной опере Бойто — оживленная бронза. Зрителю открывается древнее, почти иссохшее тело. Важной деталью облика является монашеский капюшон, из-под которого выглядывает почти свободное от грима лицо, искажаемое гримасой злости, мгновенного отчаяния и бессилия и страшное в минуты торжества. Вот откуда коричневато-желтая окраска тела, вот откуда почти полная обнаженность в некоторых сценах, например, первое появление в сцене Вальпургиевой ночи, вот откуда и подчеркнутая мощь сухого тела средневекового аскета и особая пластичность движений.

Можно умножить примеры, сказав о Досифее в «Хованщине», о Варяжском госте в «Садко», о Демоне.

Если отвлечься и припомнить отношение к внешнему облику в любой партии, скажем, Н. Н. Фигнера, который всегда внешне оставался Фигнером, то станет ясным, насколько противоположны были творческие приемы Шаляпина, насколько революционен был его творческий метод.

Здесь сказалось мощное влияние Мамонтовского театра, пропитанного культурой и духом изобразительного искусства, как одного из важнейших слагаемых театра. В этом непреходящее значение для Шаляпина соседства и постоянного соавторства крупнейших русских художников.

Пластическое начало, столь характерное для внешнего облика создаваемых Шаляпиным образов, выявляется также в сложной системе разработки деталей роли. Не случайно Шаляпин требовал от актера умения «носить свое тело».

Нахождение общего внешнего облика — первое, с чего начинает артист. Он ищет его и, когда находит, стремится к такому уточнению в деталях, при котором каждая черта образа становится выражением единого целого. Но не следует думать, что облик выверен только в костюме и гриме лица. Для Шаляпина этого недостаточно. Все психофизические черты будущего образа должны быть выяснены и воплощены с таким расчетом, чтобы уже в первый экспозиционный момент внешность образа содействовала уяснению типа зрителями.

Сначала конкретизация внешнего облика нужна самому актеру, когда он совершает первичное знакомство с героем, которого будет изображать. В результате же внешний облик героя должен быть доведен до зрителя как один из основных элементов экспозиции. Это важно в драматическом спектакле, это вдвойне важно в театре музыкальном, где в силу известной условности языка нужна особая безусловность образа в его внешнем выражении.

Подобный подход свидетельствует о том, что все черты образа Шаляпин ищет в самом, изначально данном художественном образе. Какую же роль играет в создании образа индивидуальность артиста, как она проявляется и как окрашивает образ?

Шаляпин — артист, обладающий беспредельными возможностями для перевоплощения.

Как сочетается в одном человеке способность спеть и сыграть такие не похожие друг на друга образы — Мельника, Грозного, Фарлафа и Мефистофеля в опере Бойто?

Одно объяснение может быть найдено. Шаляпин обладал лицом, лишенным резких черт и плоскостей. Это мягкое, круглое лицо. В нем нет непреодолимых подробностей, мешающих деформировать его при помощи грима. Вот почему возможно такое поражающее видоизменение лица артиста и замена его лицом другого типа.

Что касается фигуры артиста, то здесь на помощь приходит пластичность и декоративный подход к костюму и гриму.

В Иване Грозном Шаляпин дает старческую надломленность фигуры, особую, перенапряженную в одних ситуациях и расслабленную в других походку, космы старческих седых прядей, подхваченные красным угольком глаза, что создает впечатление, будто они налиты кровью. Всегда настороженный, от злобы ли, от ненависти ли, или от подозрительности, взгляд как бы гипнотизирует зрителя. Основное во внешнем облике дано через взор и посадку фигуры. И так как эти черты внешнего облика находятся в прямом и органическом соответствии с интонационной стороной образа, он представляется целостным и заставляет забыть, что за видимым образом стоит живой человек по фамилии Шаляпин.

В Олоферне решающую роль играет барельефная трактовка внешнего образа. Движения и рисунок жеста приведены к единству, не теряющемуся ни на мгновение. Для углубления внешнего облика привлечено особое средство воздействия — ритм ведения роли. Он имеет существеннейшее значение во всем развитии образа. Современник Шаляпина, артист А. Александровичу «Записках певца», вышедших в Нью-Йорке в 1955 году, рассказывает об Олоферне:

«Он оттолкнулся от „каменности“ ассирийских изображений. Особенно характерны при этом руки (четыре пальца сложены вместе и смотрят прямо — ладонь раскрыта, пятый палец, по отношению к ним — под прямым углом. Вся рука часто согнута в локте и в таком согнутом виде движется либо внутрь — к телу, либо наружу — в сторону от тела).

Сразу поразила и меткость его сценического образа. Не говоря уже о дивном костюме, сандалиях и проч., узнать его под гримом было совершенно нельзя: густо черен, большая борода с бирюзой поперек, глаза ярко-красные, толстые губы.

Движения его — как у зверя — походка, при остановке быстрый поворот, объятия „каменной“ рукой, локоть под прямым углом… Пьет вино из огромной чашки (вернее — плошки), держа ее на ладони и поднося ко рту все тем же локтевым движением.

Необычайная спаянность движений с музыкой и ее ритмом: идет ли, вскакивает ли с места, останавливается ли, делает ли поворот, впрыгивает ли на колесницу, фиксирует ли взглядом Юдифь, отворачивается ли, взмахивает ли мечом, наносит ли огромным ножом смертельный удар, требует ли вина и т. д. Ну, просто удивительно!

И какая во всем точность расчета! Все он вымерил, все заранее сообразил. Наблюдаешь его не издали, а вблизи, в двух шагах от него, — а — иллюзия. Берет ужас! И не можешь освободиться от ужаса и в следующих поворотах спектакля! Каждый раз ужас!

А сцена безумного его опьянения… Дикий крик: „Вина!“ с чашкой на ладони вытянутой руки. Пьет вино, не отрываясь от чашки. Взмах меча. Падение стола со всей посудой и скатертью.

Ритмическая пауза, как у зверя перед прыжком. Всеобщее оцепенение. Еще взмах. И полный хаос на сцене. Всё бежит, кто куда. Олоферн остается один. Около него лишь его верный Вагоа. И, наконец, его невероятные по силе слова: „Не вижу!.. Свету!.. Свету!..“ И он падает».

Некоторые критики приходили к заключению, что Олоферн, может быть, самое яркое из созданий Шаляпина. Такая мысль и оценка могли возникнуть лишь оттого, что, помимо навеянного советами художника Серова внешнего пластического рисунка, который поражал сам по себе, Шаляпин развил пластическую аналогичную характеристику типажа и по внутренней линии.

Он играет особую тему: одиночество и, следовательно, бессилие на фоне всевластия. Одиночество проходит как мрачная трагическая краска, наложенная на эпический, скупой рисунок облика всемогущего сатрапа. Вначале Шаляпин играл не одиночество, а нечто другое, скорее всего, необузданность дикаря, не выносящего сопротивления. Так проводил он сцену бешеного раздражения, когда иудеи не сдаются ему, так играл он и сцену с Юдифью перед шатром. Позже он пересмотрел трактовку. Теперь, несмотря на тот же скульптурный рисунок образа, он очеловечен то скрытой, то прорывающейся наружу страстностью и одновременно, как ни странно, беспомощностью.

Внутренний рисунок образа создавать чрезвычайно трудно, потому что артист сознательно ограничил себя особой ритмикой и особой же пластичностью. Но эти же осложняющие условия подсказали Шаляпину основной прием для движения образа по внутренней линии, который с ясностью выявляется в сцене с Юдифью.

Олоферн только что принял парад войск у своего шатра. Он — повелитель, грозный военачальник, второй после Навуходоносора человек на земле. Когда появляется Юдифь, он встречает ее, усаживаясь на трон, все его движения царственны, посадка изобличает загадочного, прячущего подлинную сущность души восточного самодержца. Но постепенно что-то меняется не в неподвижной фигуре, а лишь в его глазах. Эта деталь воздействует с удивительной силой.

Олоферн сидит неподвижно, руки его на коленях. Лицо не дрогнет, оно внешне бесстрастно, выражение его свидетельствует о почти полном отсутствии каких-либо эмоций. Но глаза все больше пронизывают Юдифь, их выражение постепенно уясняется: в Олоферне пробуждается страсть, он не просто изучает женщину, он впивается взглядом в нее. И хотя тело все так же неподвижно, а может быть, именно в силу этого, внутренняя эмоция становится еще более усиленной и напряженной. Переход от созерцательности и полудремотности к повышенной аффектированности и необузданности происходит также без чрезмерной резкости и подчеркнутости. Напротив, Шаляпин здесь скупее, чем мог бы быть, если бы шел на поводу оперной традиции. Он ни на минуту не нарушает пластического рисунка, он лишь окрашивает его новыми красками.

Так же в первой сцене: ярость, что Иудея не сдается ему, выражается не в приступе гнева и не в грозе. Только что неподвижный, ни на кого не глядящий сатрап вдруг обращается в экзотического зверя, который мечется по шатру, как лев в клетке, набирая ярость. И это звериное первобытное движение так убедительно довершает основной рисунок роли, что образ приобретает целостность, выпуклость и при всей статичности внешнего облика пронизывается живым началом. Избранный рисунок внешнего поведения приведен в соответствие с внутренним, здесь бьется жизнь, клокочет скованная страсть.

Создавая внешний облик, Шаляпин не столько заботился о выразительности внешних данных типажа, сколько — и главным образом — о том, чтобы внешние элементы способствовали определению характера. Это существенная особенность. Внешний облик как самоцель еще ничего не обещает для раскрытия образа. Внешний облик как конкретизация внешних черт характерности лишь подводит к образу.

Ставка на ярко очерченный облик персонажа всегда присутствует в работах Шаляпина.

Сложнейший рисунок роли с годами отшлифовывается Шаляпиным в работе над Мефистофелем.

«Я должен сделать признание, — писал он, — что Мефистофель — одна из самых горьких неудовлетворенностей всей моей артистической карьеры. В своей душе я ношу образ Мефистофеля, который мне так и не удалось воплотить. В сравнении с этим мечтаемым образом — тот, который я создаю, для меня не больше, чем зубная боль. Мне кажется, что в изображении этой фигуры, не связанной ни с каким бытом, ни с какой реальной средой или обстановкой, фигуры вполне абстрактной, математической — единственно подходящим средством выражения является скульптура. Никакие краски костюма, никакие пятна грима в отдельности не могут в данном случае заменить остроты и таинственного холода голой скульптурной линии. Элемент скульптуры вообще присущ театру, он есть во всяком жесте, — но в роли Мефистофеля скульптура в чистом виде прямая необходимость и первооснова. Мефистофеля я вижу без бутафории и без костюма. Это острые кости в беспрестанном скульптурном действии […]. Мне нужно вполне нагое скульптурное существо, конечно, условное, как все на сцене, но и эта условная нагота оказалась неосуществимой: из-за соседства со щепетильными „ню“ мне приходилось быть просто раздетым в пределах салонного приличия…»

Если пытаться осмыслить ход развития образа Мефистофеля у Шаляпина, то можно будет установить следующие, созданные артистом, черты его героя.

Мефистофель — существо из другого, страшного темного мира, существо свободное от пут, сковывающих человека, — от честности, любви, привязанности, жалости, нежности и т. д. В этом его превосходство перед Фаустом и Маргаритой. В этом его сила, во сто крат умноженная ненавистью ко всему святому и всему живому. Но превосходство Мефистофеля кажущееся: на самом деле, ему быть побежденным. И не силы ада победят его, а вера и любовь, силы, идущие от большой душевной чистоты.

В сражении с этими силами терпит поражение Мефистофель. Духовная слабость его ощущается каждый раз, когда он сталкивается с ними. Происходит непрерывный турнир, и всегда Мефистофель терпит мелкие поражения, сам того не замечая. Чем изощреннее его тактика, тем сильнее поражение. И артисту не нужно привлекать в арсенал своих выразительных средств приемы шаблонной оперной чертовщины.

В Мефистофеле Гуно — особенность потустороннего существа меньше всего подчеркнута внешним обликом. Напротив, артистом отвергнута прежняя традиция изображения представителя адских сил. Эффект достигается тем, что в исполнении данной роли существуют как бы два ритма: первый — предназначенный для Фауста, Валентина, Маргариты, Марты, и второй — для зрителя.

Зритель видит перед собой существо из другого мира. Только оно способно так незаметно исчезнуть после сцены с Маргаритой у церкви, когда игра кончена и шутовства больше не нужно. Здесь Шаляпин каким-то удивительным приемом как бы перечеркивает свое земное существование. Резкий взмах руки, плащ на мгновение взлетает и тут же, как вихрь, окутывает тело Мефистофеля. Это производит такое впечатление, будто штопор вонзается в землю, и когда винтообразное движение плаща замирает (а длится оно буквально мгновение), — Мефистофеля уже нет, он исчез под землей.

Игра ведется все время как бы в двойном плане. Для персонажей, находящихся на сцене, это ярмарочный хлыщ, веселый партнер, светский щеголь и дамский угодник… Но таким предстает только перед Валентином, Зибелем, Мартой, перед хором. На самом деле облик его иной. Неприметное для участников действия и очень открытое для зрительного зала движение, — и вы чувствуете, как омерзительно ему видеть шпагу с крестом, как непереносим для него доносящийся из храма голос молитвы.

При этом в отношении грима и костюма с лицом и фигурой сделано очень мало. Но ритмический рисунок облика дает больше, чем вся внешняя подчеркнутость традиционного дьявола. Любопытно, что плащ, который своим вихреобразным верчением завершает сценическое бытие Мефистофеля, используется Шаляпиным и в момент экспозиции образа. Здесь этот прием приводит к тому, что один Мефистофель — для Фауста, а другой — для зрителя.

Когда в прологе в доме Фауста появляется Мефистофель, то зритель видит только демоническую фигуру в черном плаще. Сразу же возникающее чувство страшного, непреодолимого по неотвратимости появления нечистой силы обостряется тем, что, когда, повинуясь течению музыкальной фразы, разворачивается этот плащ и в точном соответствии с музыкальной фразой спадает бесконечная черная пелена, перед Фаустом предстает светский щеголь. Полная бестелесность чудища и телесность видимого Мефистофеля в сочетании с двумя линиями разработки образа впечатляют неизмеримо больше, чем любая бородка клином или корчи при виде креста.

Шаляпин ищет в этой роли таких воздействующих приемов, которые не были бы связаны с бутафорией и машинерией традиционной оперной сцены.

Уже самое его появление в прологе, когда он возникает перед Фаустом не из люка, а из реальной двери, создает большее ощущение чертовщины, чем разверзшийся люк и некоторое количество пиротехнического адского пламени. Здесь чертовщина в другом — в контрастности Фауста и Мефистофеля. Упал, винтообразным движением улегшись у ног, черный плащ, и перед нами почти жизненный образ неизвестного. Но он появился, он возник на фоне открытой двери, он освещен красноватым отблеском. Линия его спокойного, бесстрастного поведения идет контрапунктом к смятенности и крайней взволнованности Фауста, и зритель, вместе с Фаустом, видит в светском щеголе силу иного мира. Так намечается тема превосходства, которая разрабатывается далее.

Великолепно реализована она в сцене, когда Фауст наслаждается видением юности, видением Маргариты, которым дарит его Мефистофель. В это мгновение Фауст перенасыщен волнением, предчувствием возможного счастья, нежданно прилетевшей любви, а у Мефистофеля — скучающий взор великого циника и скептика, который все это уже перевидал, и не раз. Мефистофель спокойно усаживается в кресло, равнодушно берет в руки первый попавшийся фолиант, скучающе перелистывает и с тем же выражением скуки и пресыщенности отбрасывает его в сторону. Он замечает череп, стоящий на столе, и иронически вглядывается в него. От черепа до безумной мечты Фауста о воскресающей юности — один шаг. Так снова конкретизируется тема превосходства.

Подтекст, ясный только зрителям, с поражающей рельефностью выявляется в сцене ухаживания за Мартой. Здесь опять два Мефистофеля — один, обращенный к Марте, комикующий и насмешливый, почти издевающийся над ней под маской опытного фата, и другой — настороженный, искоса подглядывающий за Фаустом и Маргаритой. Ведь тема этой сцепы — не ухаживание Мефистофеля за Мартой, а наблюдение за развитием отношений Фауста и Маргариты. Выявляется подтекст, и внешне комическая сцена рождает чувство тревоги в зрительном зале.

В балладе «На земле весь род людской» есть тоже явно ощущаемый подтекст. Мефистофель сеет отравленные семена с тонким расчетом отравителя. Он поет, как будто гипнотизирует, он неотвратимо навязывает страшную философию цинизма и безверия. А когда кончает очередную строфу, поворачивается лицом к толпе; чуть дергается в такт музыке нога, как будто ею он отбивает ритм, а руки простерты над толпой: он не дирижирует, а командует. Шаляпин поет новую, специально для него написанную строфу:

Восстает на брата брат,

На земле кровавый ад.

Стоном вся земля полна,

Торжествует сатана!

Это — усиление пропитанной ядом и злобой темы презрения к святости и чистоте, и Мефистофель с наслаждением несет тему крови и ненависти, тему насильственно внедряемого безверия.

Но когда песня кончена, эмоция мгновенно снимается. Мефистофель скучающе прислоняется к столу и с насмешливой улыбкой оглядывает растерянную, встревоженную толпу, впервые столкнувшуюся с подобным непонятным существом.

В сцене дуэли — не корчи от вида креста, а чуть заметное движение, неуловимое и в то же время точное, — отвращение, переданное скупо и выразительно, и эта скупость особенно впечатляет.

Если мы припомним, что за широтой рисунка и сложностью задания у Шаляпина стоит железная четкость музыкальной стороны роли, то поймем, как трудно искусство образного воспроизведения оперной партии, где все дано композитором, где свободы для пользования материалом почти нет, где при этом необходимо привнести множество важных и даже решающих красок со стороны. Это и есть искусство Шаляпина, которое не может быть раскрыто ни граммофонной пластинкой, ни скрупулезным анализом каждого такта клавира.

В самом деле, как можно понять особенности трактовки Мефистофеля Бойто, отталкиваясь от бедного и невыразительного клавира? Не правильнее ли будет сказать, что здесь сценический образ подчинил себе музыку?

Ю. Энгель отмечал: «…Этот несравненный артист умеет вложить столько жизни и выражения в каждую ноту, в каждое слово, которое поет, что сплошь да рядом слушатель, поглощенный смыслом слов, просто не замечает отсутствия мелодии». Он вынужден был признать, что в данном случае величие образа возникло не благодаря, а вопреки музыке. Вернее сказать, сценический образ дополнил то, что нельзя найти в музыкальном, и это противоестественное, на первый взгляд, соединение самостоятельных элементов привело к единству музыкально-сценического образа, в котором ведущим было, конечно, сценическое начало[12].

Критика конца XIX и начала XX века, оценивая образ Мельника в исполнении Шаляпина, проводила параллель между Шаляпиным и Поссартом или вспоминала Сальвини. Эти параллели совершенно основательны: речь шла о короле Лире.

В те годы, когда создавалась роль Мельника, Шаляпин не мог видеть ни Сальвини, ни Поссарта, не мог видеть их и раньше. Ассоциации с Лиром возникли под влиянием Мамонта Дальского. Несомненно одно: в «Русалке» отразилось влияние Шекспира.

Современный критик подробно воспроизводит шаляпинское истолкование образа Мельника в сцене сумасшествия:

«Вместо почтенного, благоразумного мельника перед глазами что-то страшное. Человек не человек, какое-то лесное чудище. Потухший взор, длинная, беспорядочно растрепанная борода, седые, развевающиеся космы волос, в которых запутались соломинки; бестолково вытянутые вбок, наподобие крыльев, руки со скрюченными пальцами, на плечах лохмотья. Достойна удивления неуловимая сцена безумного бреда с проблесками здравого рассудка […]. Его безумие напоминает Сальвини в Лире… Страшное существо с безумным взглядом глубоко ушедших глаз в самом деле походило на какую-то вещую птицу. „Я ворон, ворон!“ — твердил он машинально. Потом вдруг что-то вспоминал, просветление промелькнуло на секунду в его помутившемся взоре, и, чтобы не растерять остатков мыслей, он торопился рассказать князю об умершей дочери, но все-таки потерял, как ни старался вспомнить, и жевал губами, и ежился, и тормошил волосы, ничего не вышло. Когда пришла стража и окружила его, он сделался необычайно жалок и рухнул, закрыв голову руками. „Ах, сжальтесь!“ — прозвучал его бас в последний раз и покрылся музыкой финала».

Несомненно, здесь Лир «призван на помощь», и образ Мельника приобрел новые черты.

Так опровергается довольно распространенное в свое время утверждение, что, в целях конкретизации и типизации образа, Шаляпин почти исключительно стремился к его внешней отделанности.

Основной чертой, характеризующей дарование Шаляпина, является его интеллектуализм. Вот почему он стремится к таким образам, которые имеют в своей основе черты интеллектуальности и могут быть доведены до степени монументальности и масштабности, — к образам, которые дают основание или к гуманистическому оправданию, или к сатирическому уничтожению. Наряду с этим его влекли партии, в которых доминируют яркие характерные черты, например князь Галицкий.

Как видим, жанровый момент в творчестве артиста, в общем, играет несущественную роль. Шаляпин в Варлааме, как мы уже знаем, находит новые черты, которые не только выводят его из ранга эпизодических фигур, но и наделяют такой значительностью и обобщенностью, какой никогда не отличался Варлаам в прежних воплощениях.

Артист говорил: «Я никогда не бываю на сцене один. На сцене два Шаляпина. Один играет, другой контролирует».

Шаляпин никак не «интуитивист», не представитель школы «нутра», не художник мочаловского стиля. Мы знаем, как сложен и мучителен путь поисков при создании им каждой роли, как начисто отсутствует «игра для себя» («Сценический образ правдив и хорош в той мере, в какой убеждает публику»).

У Шаляпина особая школа. У него за плечами нет консерватории или театрального училища, и тем не менее он стал человеком высокой общей художественной культуры. Он научил себя подниматься над требованиями оперного либретто и лепить образ, исходя из основ первоисточника. Вот почему в ремесленной опере Массне «Дон Кихот», написанной специально для него, Шаляпин трактует образ, исходя в главном их создания Сервантеса, а не из музыки Массне. Вот почему за Мельником Даргомыжского он видит образ, близкий шекспировскому Лиру, вот почему он стремится найти трагедийные шекспировские краски в «Борисе Годунове».

Шаляпин играет образ только самого высокого плана, философски насыщая и осмысляя его, и именно с этой целью он ищет все возможные и мыслимые краски образного воспроизведения.

Ошибочным было бы утверждение, что Шаляпин перенес в оперный театр приемы драмы. В таком утверждении есть только доля истины, но в целом подобная мысль опровергается своеобразием творческого метода артиста. Шаляпину чуждо было стремление механически переносить в оперу приемы драматической сцены. Известно, что Шаляпин намечался Горьким на роль Филиппа Второго в постановке «Дон Карлоса» Шиллера Петроградским Большим драматическим театром именно потому, что у него к тому времени в репертуаре была оперная партия Филиппа Второго. Но трудно сказать, что получилось бы у Шаляпина в драме. Не было бы удивительно, если бы приход Шаляпина на подмостки драматического театра оказался неудачным.

Как ни странно, Шаляпин, столь много взявший от драматического театра, не принимал в нем основных особенностей реалистического языка, отличного от реализма музыкального театра.

Реализм оперного театра и реализм театра драматического не одно и то же. Музыкальный театр, помимо общих, руководствуется и собственными, специфическими для него законами.

Оперный театр, театр ритма и соответствующей ему пластичности, имеет свой выразительный язык, и убожеством представляется новаторство, состоящее, например, в том, что мелочную детализацию несут как готовый и обязательный прием. Несомненно, в драме плачут не так, как в опере, хотя слезы в «Травиате» и в «Даме с камелиями» бывают одинаково убедительными.

Использование Шаляпиным в оперном театре приемов драматического театра нельзя принимать буквально.

Шаляпину были чужды псевдореалистические режиссерские ухищрения, равно и самоцельное новаторство. Он видел главное отличие оперного театра от драматического в специфике оперного образа, более укрупненного, написанного более сочным мазком. Графичность в деталях мельчит музыкальный образ, дробит его, затемняет звучание основной темы. Играть в опере так, как играл Шаляпин, значит играть главную тему. Вся психологическая разработка образа, вся нюансировка подчинены этой задаче раскрытия одной, глубоко воспринятой темы. В образном истолковании оперной партии Шаляпин не допускал тематических контрапунктов, хотя всегда пользовался подголосками как дополнительными красками к центральной теме.

Чему же подчинен весь исполнительский аппарат артиста? Исканию все более осложняемых смысловых задач. Все в искусстве Шаляпина подводится к главному — донести образ в пластической завершенности так, чтобы основная идея, сквозная тема получили всестороннее раскрытие.

Все второстепенное подчинено этому главному. Ищется основной психологический и идейный стержень, и для обнажения психологической подосновы привлекается все, начиная от манеры вокального истолкования, в каждом случае отличной от другой, кончая тонко и точно найденными нюансами. К этим нюансам нужно отнести и элементы внешнего облика, то есть костюм, грим, походку, ритм движения, жест… Хотя актер ищет их почти с первого же этапа работы над ролью, все же задача создания внешнего облика — подчиненная.

Внешний облик, очень детально разработанный, создает телесную оболочку персонажа и главные, нужные для экспозиции черты. Образ «пишется» крупными мазками. Здесь детализация характерна только для выявления главной темы, второстепенные же будут представлены эскизными набросками. Благодаря этому укрупнение особенно ощутимо, ибо наиболее «густое» ляжет на центральную тему, а для «подголосков» будут взяты менее яркие краски. Все будет заключено в точно найденную типичную оболочку, абстрактный образ станет телесным — так у Шаляпина бывает всегда, а реальный образ не обрастет натуралистическими деталями.

Он ищет в оперном театре режиссера и не выносит постановщиков, он не может найти общего языка с такими режиссерами, которые убеждены, что если они внесут в спектакль точное, документально подтвержденное знание эпохи и стиля, то самое главное и существенное будет достигнуто.

Шаляпин опирался на лучшие традиции русского искусства, которые он находил в музыке Глинки, Мусоргского, Бородина, Римского-Корсакова, в творчестве актеров-реалистов Малого, Александрийского и Художественного театров, в произведениях великих русских классиков. В западном искусстве он искал эти традиции у Шекспира и Шиллера, у великих трагических поэтов и актеров.

Портрет Шаляпина будет неполон, если не напомнить о том, что он в высочайшей степени понимал важность общения с партнерами, умения слушать их, создавать с ними неразрываемую цепочку духовных контактов, без чего мастерство артиста, в частности музыкального, становится искусственным, лишенным правды.

М. О. Кнебель вспоминала о беседах Станиславского:

«Всем известна и уже превратилась в анекдот фраза Станиславского о том, что даже амфибия и морской гад общаются и ориентируются в окружающем мире, и только актеры обходятся без этого, необходимого всему живому процесса. Правда, Константин Сергеевич не уставал повторять, что этот процесс только кажется легким, а подлинное общение в театре редко. Он наблюдал его у таких людей, как Сальвини, Дузе, Леонидов, Михаил Чехов, Шаляпин…»

Вс. Мейерхольд как-то сказал: «Для актера музыкальной драмы творчество Шаляпина такой же родник, как жертвенник Диониса для трагедии».

Глава XII

В ГОДЫ ПЕРВОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Милый Федор!

Приходи завтра вечером?

Меня охраняет кавказская боевая дружина — 8 человек — славные такие парни. Им очень хочется посмотреть на тебя. Мне — тоже. Приходи!

Горький — Шаляпину

Думается, что тесные дружеские отношения с Горьким явились основной причиной того гражданского пробуждения, которое характерно для Шаляпина в пору первой русской революции.

Начиная с 1901 года Шаляпин, по сути, впервые задумывается о вопросах, которые давно уже волновали передовые слои русского общества. Несомненно, встречи в Нижнем Новгороде, где Горький отбывал свою ссылку, общение там с другими лицами, находившимися в том же подследственном положении, участие в концертах в пользу Народного дома, бесчисленные ночные беседы с Алексеем Максимовичем — все это содействовало известной активизации интереса к тому, что происходило в стране. Итоги русско-японской войны и события 9 января 1905 года явились мощными толчками к тому, чтобы певец призадумался о происходящем в России.

Не нужно при этом считать, что подобный интерес был глубоким и коренным, что он содействовал развитию истинного политического самосознания певца. Так объяснять довольно деятельное участие Шаляпина в событиях 1905 года нельзя.

Для того, чтобы понять меру политического самосознания певца в 1905 году, следует припомнить, как вела себя значительная часть русской интеллигенции в то время, в частности интеллигенция художественная. Для нее характерно то, что в серьезнейшие дни событий 1905 года, в особенности в начале его, она оказалась на положении временного попутчика революции.

О такой особенности участия либеральной буржуазии писал В. И. Ленин:

«Движение пролетариата, в силу самых основных особенностей в положении этого класса при капитализме, имеет непреклонную тенденцию стать отчаянной борьбой за все, за полную победу над всем темным, эксплуататорским, порабощающим. Движение либеральной буржуазии, напротив, по тем же причинам (т. е. в силу основных особенностей положения буржуазии) имеет тенденцию к сделкам вместо борьбы, к оппортунизму вместо радикализма, к скромному учету наиболее вероятных и возможных ближайших приобретений вместо „нетактичной“, смелой и решительной претензии на полную свободу»

(В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 10, стр. 196–197).

При этом, характеризуя ход революционных событий, Ленин констатировал, что «низы борются, верхи пользуются» (там же, стр. 195).

Очень скоро наступило решительное расслоение: от лозунгов социальной революции в испуге отступила та часть интеллигенции, которая домогалась конституции на западноевропейский образец и была склонна довольствоваться лишь ею, опасаясь резкого крена влево. Либеральные слои русского общества шли под лозунгами «свободы» лишь до определенного момента и вскоре отступили, не только оставив пролетариат одиноким в борьбе с царизмом, но явно не сочувствуя этой борьбе.

Такое расслоение многое объясняет в умонастроении, особенно после декабрьского восстания в Москве и последовавшей вслед за тем полосы кровавой расправы.

Тем не менее участие прогрессивно настроенных кругов русской интеллигенции в событиях 1905 года требует внимательного рассмотрения, но ему должен сопутствовать трезвый анализ фактов.

Рассказывая о концерте, устроенном им 29 апреля 1906 года для киевских рабочих, Шаляпин припоминал, что, когда он обратился за разрешением к киевскому губернатору Савичу, тот показал секретное донесение охранного отделения, в котором сообщалось, что Шаляпин «дает концерты в пользу революционных организаций».

Комментируя этот донос, Шаляпин в своих воспоминаниях писал:

«Это было нелепо и не содержало в себе ни капли правды. Я, по натуре моей, демократ, я люблю мой народ, понимаю необходимость для него политической свободы, вижу, как его угнетают экономически, но я никогда не занимался делом, приписанным мне охранным отделением».

Цитируемые строки писались совместно с фактическим соавтором воспоминаний А. М. Горьким и, конечно, точно отражали истинное положение вещей. Ни в ту пору, когда он устраивал концерты в пользу нижегородского Народного дома, ни позже, когда давал концерты киевским рабочим, Шаляпин не был связан с революционным движением сколько-нибудь крепко. Это были все же лишь естественные отклики большого художника на зовы широких масс, не прислушаться к которым, особенно в годы открытого революционного движения, было немыслимо.

Быть может, в жизни певца и наступали какие-то моменты, когда он подумывал о более тесной связи с революционным движением, но эти думы рождались под влиянием эмоций, скорее стихийно, чем сознательно. Органичности в них не было.

Спустя долгие годы, находясь в эмиграции и вспоминая о таких настроениях, Шаляпин рассказывал, что как-то обратился к Горькому с вопросом, не следует ли ему вступить в социал-демократическую партию. На что Алексей Максимович отвечал: «Ты для этого не годен. И я тебя прошу, запомни один раз навсегда: ни в какие партии не вступай, а будь артистом, как ты есть. Этого с тебя вполне довольно».

Разговор имел место на острове Капри, несколько лет спустя после бурных событий 1905 года, в пору, когда Шаляпин был чрезвычайно далек от настроений освободительного движения. Совершенно понятен ответ Горького. Но и тогда, когда развертывались революционные события, не могло быть и речи о том, чтобы Шаляпин мог оказаться в рядах социалистической партии. Видимо, диалог на Капри был навеян разговорами о революции и настроениями, родившимися в результате бесед.

Вопрос о двойственном положении и настроениях Шаляпина возникал у них многократно. И каждый раз Горький, по сути, осуждал певца, который в своей артистической жизни был необычайно далек от освободительных идей, временно захвативших его в годы первой революции и накануне.

Когда расправа 9 января всколыхнула всю мыслящую Россию и на повестку дня встал вопрос о дальнейшем бытии страны, многие представители русской художественной интеллигенции возвысили свой голос в защиту освободительных идей. Среди них оказался и Федор Иванович.

2 февраля 1905 года московская газета «Наши дни» напечатала заявление группы московских музыкальных деятелей, требовавших от правительства реформ и присоединявшихся к декларации только что прошедшего либерально-оппозиционного съезда «земцев». Значение обращения московских музыкальных деятелей заключается не в том, что они выдвигали подлинно революционные требования.

Решения «земцев» были типично половинчатыми. Речь в них шла лишь о некоторых конституционных нормах, которые должны быть дарованы сверху. Это петиция верноподданных, направленная к царю с просьбой прислушаться к голосу либерального дворянства.

Значение заявления московских музыкальных деятелей, несмотря на характер их требований, заключается, однако, в другом: впервые русская музыкальная общественность, отличавшаяся за последние десятилетия заметным политическим индифферентизмом, возвысила свой голос. Музыканты впервые почувствовали себя общественностью, которая может и имеет право говорить о положении государства. Московские музыканты не столько становились на позиции «земцев», сколько демонстрировали свое оппозиционное отношение к царизму.

Обращение было подписано группой выдающихся музыкальных деятелей того времени. Мы находим среди подписавшихся имена С. Рахманинова, С. Танеева, А. Гречанинова, Р. Глиэра, К. Игумнова, С. Кругликова, Н. Кашкина. Вскоре к ним присоединился и Л. Собинов. Среди подписавшихся находим и Шаляпина.

Это была по тому времени смелая инициатива, хотя и не имевшая подлинно революционного значения. Не случайно к петиции присоединились и передовые музыкальные деятели столицы — среди них Н. Римский-Корсаков.

Возвращаясь к сути требования «земцев», то есть представителей дворянства, объединенного в так называемых земских собраниях, следует напомнить, что их петиция, состоявшая из одиннадцати пунктов, была сурово оценена В. И. Лениным. Он писал тогда:

«По сравнению с могучей и геройской борьбой пролетариата каким отвратительно мизерным кажется верноподданническое выступление земцев и „освобожденцев“ на знаменитом приеме Николая II. Комедианты понесли заслуженное наказание. Не успели высохнуть чернила, которыми они писали свои хамски-восторженные отчеты о милостивых словах царя, как настоящее значение этих слов выступило перед всеми в новых делах»

(В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 10, стр. 315).

Мысли, которые заключались в заявлении московских музыкантов, отличались полнейшей неконкретностью, но живо характеризовали настроение подписавших его. И настроение это симптоматично: оно было отражено, в совершенно общей форме, в декларации о положении художественной интеллигенции в царской России.

«Жизненно только свободное искусство, радостно только свободное творчество — к этим прекрасным словам товарищей художников мы, музыканты, всецело присоединяемся. Ничем иным в мире, кроме внутреннего самоопределения художника и основных требований общежития, не должна быть ограничена свобода искусства, если только оно хочет быть истинно могучим, истинно святым, истинно способным отзываться на глубочайшие запросы человеческого духа.

Но когда по рукам и ногам связана жизнь, не может быть свободно и искусство, ибо чувство есть только часть жизни. Когда в стране нет ни свободы мысли и совести, ни свободы слова и печати, когда всем живым творческим начинаниям народа ставятся преграды, чахнет и художественное творчество. Горькой насмешкой звучит тогда звание свободного художника[13]. Мы не свободные художники, а такие же бесправные жертвы современных ненормальных общественно-правовых условий, как и остальные русские граждане, и выход из этих условий, по нашему убеждению, только один: Россия должна наконец вступить на путь коренных реформ».

Лица, подписавшие заявление, видели эти реформы в даровании России конституции, при том, что авторы письма, как и ряда аналогичных деклараций, не посягали на неприкосновенность монархии. Подобное заявление очень типично для представителей либеральных слоев.

Однако и такое заявление вызвало серьезный резонанс. Важно то, что оно явилось толчком для объединения разных групп художественной интеллигенции. Можно было бы назвать ряд аналогичных деклараций, в частности театральных деятелей. Среди подписавших подобные документы, которые были тут же опубликованы, можно увидеть имена К. Станиславского, В. Немировича-Данченко, В. Качалова и многих других. Это — показатель известного пробуждения. На первом этапе развития событий в России такая половинчатая позиция все-таки что-то значила в общей атмосфере брожения умов.

Шаляпин, несомненно, присоединил свою подпись к заявлению совершенно сознательно и с глубоким сочувствием. Развивавшиеся события показали, что в ту пору очень важно было понимать «кто с кем». Известно, что Римский-Корсаков, присоединившийся к протесту студентов Петербургской консерватории, осуждавших одного из участников расстрела рабочих 9 января, студента Манца, был уволен из числа профессоров консерватории. Вслед за ним, в знак протеста, консерваторию покинули Глазунов и Лядов. В Москве профессор консерватории композитор Танеев, протестуя по поводу реакционной политики директора Сафонова, тоже покинул консерваторию. Таких фактов можно привести немало. Каждый из них становился всеобщим достоянием. В поддержку прогрессивно настроенных музыкальных деятелей выступали музыканты всей России. Это содействовало поднятию оппозиционных настроений у тех музыкальных деятелей, которые до поры до времени считали, что общее движение их не касается.

В последующие месяцы Шаляпин своими концертными выступлениями доказал, что с большой симпатией относится к рабочим массам. Это вызвало подозрительное отношение властей, в этом видели подрывную деятельность.

Здесь следует напомнить, что Шаляпин был артистом императорских театров, что он служил при министерстве императорского двора. Артисты этой категории были белой костью среди большой громады артистического мира, в частности среди бесправных актеров провинциальной сцены. Шаляпин должен был знать, что начальство рассматривает его как чиновника, а на чиновника распространяются особые правила.

Некоторые из артистов казенных театров, нарушившие эти особые правила, сразу почувствовали на себе тяжелую руку начальства. Оперная артистка В. Куза обратилась на Невском проспекте к солдатам Преображенского полка, охранявшим подступы к Дворцовой площади, с несколькими словами осуждения по случаю расстрела 9 января. Об этом директору императорских театров донес офицер Оболенский. Через несколько дней Куза была уволена из числа артисток казенных театров. Позже, после многократных просьб о прощении, она была в наказание переведена на год в московский Большой театр.

Артистка балета О. Преображенская просила разрешить ей открыть подписку в пользу семей убитых рабочих. Ее за это тоже хотели уволить, и лишь настойчивые мольбы о прощении привели к тому, что дело было замято. В том же Мариинском театре за сочувствие революционному движению некоторым артистам кордебалета было навсегда запрещено служить в казенных театрах. Аналогичная кара подстерегала балерину А. Павлову. Артист балета С. Легат под влиянием тягостной атмосферы, создавшейся в театре из-за начавшихся репрессий и доносов друг на друга, покончил жизнь самоубийством.

Под особым надзором охранного отделения находился артист Александрийского театра Н. Ходотов за выражаемое сочувствие революционному движению.

Число подобных фактов можно значительно увеличить.

Несомненно, и на голову Шаляпина, устраивавшего концерты для рабочих, посыпались бы кары, если бы не его популярность, заставившая власти в конце концов сделать вид, что он ничего предосудительного не совершил.

Начало русско-японской войны Шаляпин принял с той же мерой недальновидности, которая была типична для большинства представителей русской интеллигенции. Военные действия шли где-то очень далеко, вдали от основных жизненных центров страны. И многим казалось, что японцев шапками закидают. Только тогда, когда события на Дальнем Востоке стали развиваться неожиданно плохо, начали подумывать о причинах, ведущих Россию к возможному поражению в войне.

Первые дни января проходили у Шаляпина, как обычно, в буднях спектакльной суеты. Интересно, что события 9 января в Петербурге как-то слабо затронули Шаляпина, находившегося в ту пору в Москве. Он был занят предстоящими гастролями в Монте-Карло, где должен был петь Мефистофеля в «Фаусте» на французском языке.

2 февраля, в тот же день, как было опубликовано подписанное им заявление московских музыкантов, он выступал в Большом театре на сборном спектакле в пользу больных и раненых воинов, где исполнял в один вечер партии Алеко, Варлаама и в первый и последний раз испытал себя в роли Евгения Онегина (был исполнен I акт оперы).

Один московский критик писал об этом эксперименте:

«После великолепного исполнения им „Демона“ Рубинштейна публика ждала чего-нибудь необыкновенного и в „Онегине“. Но ее ожидания оказались несколько преувеличенными. Прежде всего, сама партия Евгения Онегина даже в целом не представляет такого простора для драматического дарования г. Шаляпина, как партия Демона. 1-й акт оперы Чайковского и вовсе не дает для этого благодарного материала, так как вся партия Онегина имеет здесь лишь чисто вокальное значение, и сценический талант артиста мог проявить себя в этом акте лишь в создании внешнего образа Онегина. Но и этот образ не вполне удался артисту. Хороший грим, великолепная фигура, но манера держаться на сцене и излишняя энергия движений и жестов мало отвечали характеру Онегина.

Очевидно, самый тип выдержанного и холодного, хотя бы по внешности, светского человека, каким является Онегин, не отвечает характеру дарования г. Шаляпина, все обаяние которого в силе, яркости и экспрессии драматического выражения. Но вокальная сторона исполнения была безукоризненна. Несмотря на высокую тесситуру партии, не легко дающуюся иногда и баритону, г. Шаляпин пел чрезвычайно легко, без напряжения, давая полную волю своему великолепному голосу. Ария в саду вызвала по адресу исполнителя бурю аплодисментов и была повторена».

Интересную оценку Онегину — Шаляпину дает С. Кругликов.

«Но вышел ли Онегин? Но совсем. Фигура не та. Меньше надо играть. Чем меньше жестов, резонерства, тем ближе к типу. Нужна изящная сдержанность, скупость движений. А тут каждая фраза с игрой. А в позе мешковатость, грузность. И слишком наклоненный вперед корпус… Онегин не для Шаляпина и никогда для него не будет».

Нужно полагать, что, берясь за исполнение партии Онегина, артист думал о возможном закреплении ее надолго. Характерно, что он искал новые партии в баритональном репертуаре. Тогда же Шаляпин поет Сен-Бри в «Гугенотах», Валентина в «Фаусте». Он упорно готовит себя к такого типа ролям. Но его пробы носят, очевидно, характер самопроверки: он желает убедиться, может ли расширить круг созданных им образов ролями другого характера, он не желает ограничить себя одним лишь басовым репертуаром. Поэтому для него столь важен был Демон.

Однако самопроверка показала, что искания такого порядка не оправдывают себя. Вот почему партия Онегина была им спета лишь один раз. А такие партии, как Сен-Бри и Валентин, в которых он выступал уже не один год, постепенно исчезают.

В данном случае он избрал эти две партии ради бенефиса артиста Большого театра Б. Корсова. Интересна оценка роли Сен-Бри, данная Кашкиным.

«Мы должны прямо сказать, что он нам совсем не понравился в ней, несмотря на то, что дал многие новые особенности в характере ее исполнения. Прежде всего, мы не понимаем продления пауз в обращении Сен-Бри к собранию католиков, превращающего местами строгий, даже несколько маршеобразный четырехдольный размер почти в пятидольный; выразительности декламации это, конечно, не прибавляло, а между тем вызывало неприятное чувство сбитого ритма. Не согласны мы и со сценическим изображением фигуры Сен-Бри; это совсем не темный фанатик-изувер, ибо он незадолго перед тем соглашался выдать замуж свою дочь за гугенота. Сен-Бри, скорее, коварный царедворец, родовая честь которого оскорблена Раулем, что и вызывает в нем жажду мести не только Раулю, но и гугенотам вообще».

Спектакль, в котором Шаляпин пел Онегина, происходил 2 февраля. А 4-го он выехал на спектакли в Петербург, чтобы затем отправиться в Монте-Карло. В. Теляковский, слышавший у себя дома пение Шаляпина перед его выездом в Монте-Карло, с удивлением отмечал у артиста прекрасный французский выговор.

Вернулся он в Россию лишь весной. И вскоре оказался на гастролях в Харькове. С пребыванием в этом городе связано его выступление перед рабочими, вызвавшее немало шумных откликов.

Речь идет о концерте, данном им для харьковских рабочих в помещении Народного дома. Сим. Дрейден в книге «Музыка — революции» приводит письмо харьковской социал-демократки, которая делилась впечатлениями от этого выступления.

«Он читал стихотворение Скитальца. Говорил с рабочими, что давно мечтал очутиться среди такой громадной аудитории дорогих товарищей рабочих. Он чувствует с ними полнейшее единение. Пели Дубинушку, и он начал первый. В общем сильно взвинтил и поднял настроение рабочих…»

Это письмо было перехвачено охранным отделением.

Вскоре после этого концерта Шаляпин гостил с Коровиным у Теляковского в его имении. Теляковский записал тогда в дневнике:

«Шаляпин, между прочим, рассказывал, как он недавно пел концерт […] в Харькове для рабочих. Между прочим, он просил полицмейстера, чтобы в Народном доме во время его концерта не было полиции. Рабочие дали ему слово сами смотреть за порядком. Концерт вообще прошел благополучно, смирно. В конце концов стали петь „Марсельезу“, а потом и „Дубинушку“. Шаляпин в этом нении принимал также участие и дирижировал. Всего рабочих собралось около 2 ½ тысяч».

Исполнение «Дубинушки» в ту пору становится непременным в такого рода выступлениях [14].

Пока «Дубинушка» исполнялась вне казенной сцены, ее впрямую было трудно запретить, хотя руководители императорских театров и полицейские органы все время интересовались, какие слова поются (имелись в виду революционные куплеты, появившиеся в то время и введенные в канонический текст песни).

Последние ее строки звучали как прямой призыв к бунту. Поэтому, когда вскоре «Дубинушка» зазвучала со сцены московского Большого театра, поднялся невообразимый шум.

Происходило это 26 ноября 1905 года на концерте в пользу убежища для престарелых артистов. Среди участвовавших был и Шаляпин.

Когда он спел то, что было предусмотрено программой, с верхних ярусов раздались настойчивые голоса, требующие, чтобы артист исполнил «Блоху» и «Дубинушку». Артист согласился, но потребовал, чтобы публика ему подпевала. Растерянная администрация не знала, как ей надлежит поступить. Запретить артисту, находящемуся на сцене, петь было немыслимо. Опустить занавес — значит, вызвать неизбежный скандал, что еще хуже. Не было принято никакого решения. И Шаляпин начал…

Донося о случившемся Теляковскому, управляющий московской конторой императорских театров фон Бооль писал:

«Припев подхватили в зале — очень дружно и даже стройно. Верхи ликовали, но из лож некоторые вышли и оставались в фойе пока Шаляпин совсем не кончил. В антракте (перед третьим отделением) среди публики много говорилось не в пользу Шаляпина; некоторые были положительно возмущены его выходкой и уехали с концерта после второго же отделения.

Конечно, об этом случае много говорят теперь в городе, как и о том, что он то же самое проделал в ресторане „Метрополь“. Но то, — говорят, — было в ресторане, где он мог позволить себе все, что хотел, — но как же позволить себе сделать то же самое в императорском театре, где он служит и, следовательно, должен сам знать, что можно и чего нельзя? Неужели ему это сойдет?»

Шаляпину пришлось давать объяснения Теляковскому.

Теляковский писал в «Воспоминаниях»:

«Шаляпин мне объяснил, что спел „Дубинушку“ вследствие настояния публики и общего приподнятого настроения, царившего в этот вечер в Большом театре. Сам Шаляпин был расстроен. На него очень влияло большое количество анонимных угрожающих писем, которые он получал от революционно настроенной молодежи. Его обещали не только бить, но и убить за то, что он мало себя проявляет в освободительном движении. После же этого инцидента он стал получать подобные письма еще и от людей противоположного лагеря. Бойкотировали его и с той и с другой стороны».

Теляковскому тоже пришлось давать объяснения своему начальству, то есть министру двора барону Фредериксу.

Наверху были настолько возмущены выходкой Шаляпина, что дебатировался вопрос о расторжении с ним контракта и об изгнании с казенной сцены. Стало известно, что царь очень раздражен происшедшим в Большом театре и спрашивал министра Фредерикса: «Как, неужели до сих пор еще не уволили ни Шаляпина, ни Бооля?»

«Я сказал барону Фредериксу, — записывал в дневнике Теляковский, — что удаление Шаляпина может произвести гораздо больший переполох, чем они думают. Партии революционеров будет очень приятно иметь в своих рядах выдающегося артиста и певца, к тому же еще певца из крестьян. В тюрьму Шаляпина не упрячешь, он имеет большое имя не только в России, но и во всем мире. Петь ему запретить нельзя. Он будет продолжать петь не только в провинции, но и во всем свете — и „Дубинушку“ услышат не одни москвичи и петербуржцы. Он наэлектризует публику настолько, что полиции останется только закрывать один театр за другим, а его высылать из одного города в другой. Все это в России еще возможно, за границей же все будут его встречать с распростертыми объятиями, как пострадавшего за свободу. Дружба Шаляпина с Горьким станет еще теснее и придаст ему особый ореол».

Дело Шаляпина о «Дубинушке» в Большом театре было замято, хотя след долго оставался и это ощущалось артистом в последующее время.

Интересно, что за границей данному инциденту было придано совершенно несвойственное сути дела сенсационное освещение. Так, в одной из брюссельских газет серьезно сообщалось, что русские власти арестовали Шаляпина. Излагалась биография артиста, причем особый акцент делался на том, как Шаляпин познакомился с «кружком революционеров и какое сильное влияние на его политические убеждения имел бывший помощник обыкновенного пекаря Пешков, ныне популярный русский писатель Максим Горький».

Антрепренер Рауль Гинсбург, у которого Шаляпин гастролировал в Монте-Карло, поспешил, в целях рекламы, выступить в печати с сообщением, что на одной из московских баррикад Шаляпин был ранен, а затем якобы арестован и навряд ли сможет приехать весной 1906 года, как намечалось, на гастроли в Ниццу и Монте-Карло, но что Рауль Гинсбург надеется благодаря своим связям уладить этот вопрос с русскими властями.

Когда наступила весна 1906 года, Шаляпин действительно стал выступать в Ницце. Журнал «Театр и искусство» откликнулся на это известие маленькой заметкой:

«Ф. И. Шаляпин гастролирует в Ницце. Рассказывают чудеса о ценах на места. Нет нужды ехать в Монте-Карло: можно остаться без копейки, купив ложу на представление с Шаляпиным».

Столь противоречивая жизнь артиста продолжалась и дальше.

Выступления перед публикой в Большом театре с «Дубинушкой», концерт для рабочих в Харькове с той же «Дубинушкой» совмещались с гастролями за большие деньги, свидетельствующими о том, что артист глубоко не задет революционными событиями.

Интересно, что в 1905 году, вернувшись из-за границы с гастролей в Монте-Карло, Шаляпин, по контракту имевший право выступать в любых театрах после выполнения им предусмотренного в договоре количества спектаклей на казенных сценах, стал петь в московской опере Зимина. Помещение Солодовниковского театра — огромное, сборы там можно было делать значительные. Как сообщали газеты, он получал у Зимина неслыханный гонорар — четыре тысячи рублей за выступление. Это, конечно, делало спектакли с его участием недоступными для демократической публики, не говоря уже о рабочих.

Весной 1906 года, как уже говорилось, он вновь пел за границей, в Ницце, Монте-Карло. А по возвращении в Россию стал гастролировать в Киеве. Его пребывание там вновь ознаменовалось нашумевшей историей, которая на сей раз отчетливо квалифицировалась как имеющая прямую политическую подкладку. Речь идет о концерте для киевских рабочих, устроенном в здании цирка и происшедшем 29 апреля 1906 года.

По программе своей концерт в Киеве мало отличался от данного в минувшем году в Харькове. Но время было уже иное, шла полоса кровавых репрессий, и правительство явно стремилось любой ценой овладеть положением в стране.

Поэтому к киевскому концерту было приковано пристальное внимание местной администрации. Особенностью концерта было то, что из огромного количества билетов около тысячи было предоставлено неимущим рабочим бесплатно, такое же количество продано за мизерную цену, а остальные поступили в общую продажу. На концерте присутствовало несколько тысяч человек. Цирк был заполнен до отказа. Даже пробраться к нему было немыслимо: улицы были залиты толпой.

Для того чтобы попасть в цирк на собственный концерт, Шаляпин с аккомпаниатором был вынужден лезть в здание по крыше, благо гостиница, где он жил, непосредственно примыкала к цирку, и таким образом добраться до зала.

Чистого сбора с этого концерта образовалось свыше 1700 рублей. Через киевского журналиста и поэта Л. Г. Мунштейна (Lolo) артист передал эту сумму «на нужды рабочих». Об этом было напечатано в киевских газетах. Но через несколько дней в большевистской газете «Волна», выходившей в то время легально в Петербурге, сообщалось:

«Киевский комитет Р.С.-Д.Р.П. просит довести до всеобщего сведения, что им получено с одного недавно бывшего концерта 1704 р. 33 к.»

Таким образом раскрылось назначение денег, переданных Шаляпиным, и возник вопрос об истинных целях концерта в здании цирка.

Началось расследование этого случая охранным отделением, заинтересовавшимся ролью Шаляпина и Мунштейна в передаче денег большевистской организации. На сей раз дело оборачивалось крупными неприятностями для артиста и для журналиста.

Вскоре после киевского концерта Шаляпин уехал за границу, где пробыл довольно долго, а вернувшись, в сентябре опубликовал в газете «Киевская речь» письмо, в котором, между прочим говорилось:

«На следующий день после концерта я был срочно вызван в Харьков; не зная, успею ли передать деньги представителям рабочих, я просил это сделать бывшего в то время у меня моего старого приятеля Л. Г. Мунштейна, о чем и послал заявление в киевские газеты. Но перед самым отъездом представители рабочих ко мне явились и деньги (1704 руб.) получили. Это произошло в присутствии Л. Г. Мунштейна и этим „присутствием“ ограничилось его участие в моем „преступлении“.

К какой партии принадлежат эти представители рабочих, я не знал, да меня это и не интересовало. Известно мне было лишь только то, что среди этих рабочих много семейного, голодного, холодного и несчастного люда».

Сим. Дрейден, подробно исследовавший историю киевского концерта, в книге, на которую я выше ссылался, приводит отклики реакционной печати на киевский концерт и на объяснение, данное Шаляпиным назначению денег.

Черносотенная пресса впрямую обвиняла Шаляпина в том, что он прекрасно знал, кому и для чего дает деньги.

Правая газета «Киевлянин» писала:

«…Г. Шаляпин, друг М. Горького и еврея Л. Мунштейна, был столь наивен, что не задался вопросом: куда пойдут собранные им деньги? На хлеб для голодного и несчастного люда или на покупку браунингов для подстреливания публики? Между тем, в Киеве заранее говорили, что г. Шаляпин дает концерт не в пользу рабочих, а в пользу какой-то революционной организации. Г. Шаляпин ставит вопросительный знак перед словом „преступление“, но беззаботный артист мог сделать весьма серьезное преступление, если он, по артистическому легкомыслию, отдал деньги одной из организаций, которая кормила совсем не голодных рабочих, а кормила революцию оружием или преступной пропагандой на выручку из шаляпинского концерта…»

Так как уже не впервые деньги от выступлений Шаляпина поступали в кассу революционных организаций (например, после выступления в «Метрополе» тут же было собрано 603 рубля, которые были отданы в распоряжение революционных организаций самим Шаляпиным), то сейчас стали активно раздувать киевскую историю, намереваясь придать ей явный антиправительственный оттенок.

А здесь подоспело новое обстоятельство. Осенью 1906 года в журнале «Театр и искусство» появилась заметка: «Ф. И. Шаляпин за отказ от роли Сусанина в „Жизни за царя“ оштрафован дирекцией в 921 руб».

Черносотенная пресса увидела в отказе очередной факт, изобличающий Шаляпина: давать концерты в пользу революционеров он согласен, а петь в опере «Жизнь за царя» отказывается! Все ясно!

Между тем его отказ от выступления в «Жизни за царя» вовсе не носил политического оттенка. Вот что по этому поводу рассказывал Теляковский:

«Осенью 1906 года Шаляпину была сделана серьезная операция: от постоянного насморка у него образовался гной, и пришлось удалять зубы, дабы этот гной выпустить. Операция была неудачна, образовалась фистула, и Шаляпин очень мучился. Ни о каких выступлениях, разумеется, не могло быть и речи.

Случилось так, что болезнь обострилась за несколько дней до открытия сезона московского Большого театра, для которого, по традиции, должна была идти „Жизнь за царя“. Управляющий московской конторой Бооль, не условившись окончательно с Шаляпиным, выставил его имя на афише. Шаляпин, разумеется, отказался участвовать, и тогда началась ожесточенная кампания против него черносотенной и правой печати…»

Кампания подкреплялась сообщениями о том, что на Шаляпина наложен штраф. Никто не объяснил широкой публике особенности контракта, по которому, выплачивая артисту в год десятки тысяч рублей, дирекция императорских театров за не сыгранный по любой причине, в том числе и по болезни, спектакль удерживала с него сумму, соответствующую оплате за одно выступление. Это составляло 931 рубль.

В октябре 1906 года в Большом театре состоялся концерт с участием Шаляпина. На требование публики бисировать некоторые исполняемые им вещи Шаляпин ответил отказом, объяснив слушателям, что дал подписку не бисировать. На самом деле, этим он давал понять, что петь что-либо по требованию публики он больше не станет.

Возник еще один острый момент в конце 1906 года, когда Шаляпин отказался дать администрации московских казенных театров подписку в том, что не принадлежит к нелегальным политическим партиям. «Подписки о непринадлежности к таким организациям, — писал Теляковский, — стала отбирать московская контора по распоряжению Бооля, и тут Шаляпин наотрез отказался что-либо подписывать, сказав, что переговорит со мной сам по этому поводу. Конечно, подписки эти были сущим вздором и никаких гарантий они дать не могли (в Петербурге расписались все, в том числе Ходотов, который состоял под надзором полиции). Даже министерство двора всполошилось по этому поводу и запрашивало меня, верно ли оно осведомлено об этом поступке Шаляпина».

Если верить Теляковскому, требование подписки было чистой формальностью. Между тем дело обстояло вовсе не так. Требование подписки о непринадлежности к революционным партиям придумал не сам Бооль. Он лишь выполнил распоряжение директора императорских театров Теляковского. Теляковский выполнял распоряжение министерства двора. В то время от всех чиновников принимали такую подписку. А актеры казенной сцены приравнивались к чиновникам.

Если фон Бооль самовольничал, то чем объяснить то, что через несколько дней после отказа дать подписку в Москве Шаляпин, по приезде в Петербург, чтобы петь там спектакли, дал эту же самую подписку уже дирекции императорских театров?

В № 1 журнала «Театр и искусство» за 1907 год читаем:

«Ф. И. Шаляпин, в числе других артистов императорских театров, дал свою подписку под циркуляром, запрещающим участвовать в противоправительственных партиях. Шаляпин приписал, что он, вообще, никогда ни в каких партиях не участвовал».

Приписка сделана, очевидно, для того чтобы можно было поставить крест на истории киевского концерта и отказа выступать в «Жизни за царя».

Нужно еще раз подчеркнуть, что подписка, которую, наравне с другими артистами императорских театров, взяли и с Шаляпина, была вовсе не пустяком. Дело в том, что на артистов казенной сцены было распространено положение совета министров от 11 января 1906 года «Об участии служащих в партиях и союзах», касавшееся чиновников или вольнонаемных лиц, служащих в государственных учреждениях.

В этом положении говорилось:

«Хотя принадлежность к той или иной партии есть дело личного убеждения каждого, но участие в партиях, стремящихся к ниспровержению существующего государственного строя, недопустимо […]. Должностным лицам, как состоящим на государственной службе, так и вольнонаемным, воспрещается всякое участие в политических партиях, обществах и союзах, не только явно революционных, но и таких, которые, хотя и не причисляют себя открыто к революционным, тем не менее в программах своих, в воззваниях своих вожаков (как, например, „Выборгское воззвание“) и в других проявлениях своей деятельности обнаруживают стремление к борьбе с правительством или призывают к таковой борьбе население».

Согласно цитируемому положению, государственные служащие, входящие в партии от самых левых до кадетов (поскольку кадеты подписали так называемое «Выборгское воззвание» после разгона Первой государственной думы), подлежали увольнению со службы.

Подписка подпиской, но остается открытым вопрос, знал ли Шаляпин, куда уходят деньги, собранные на киевском концерте или, раньше, в «Метрополе» и на других такого рода выступлениях этих лет? В воспоминаниях, писанных в 1916 году, а также эмигрантских, вышедших из печати в Париже в 1932 году, Шаляпин дает понять, что никакими партийными делами никогда не интересовался и, несмотря на присущую ему демократичность, в них не вникал.

Нет ничего удивительного в том, что в эмиграции Шаляпин настойчиво проводит мысль, что он артист, художник, а не политик, что в его прошлом нет связи с революционными организациями. Книга писалась в пору, когда отрицательное отношение к тому, что происходит на родине, было особенно острым.

Нет ничего удивительного и в том, что в 1916 году, когда он писал свои воспоминания с Горьким, снова появился тот же акцент. Надо помнить, что в то время Шаляпин продолжал оставаться артистом императорских театров и носил высокое звание «солиста его величества». По всем соображениям не должно было рассказывать тысячам читателей, были ли действительно у него в годы первой революции связи с нелегальными организациями. К тому же, надо полагать, в 1916 году Шаляпин иными глазами глядел на свое недавнее прошлое. Все это понятно, но не отвечает на вопрос.

В данной связи вспомним эпиграф к настоящей главе. Это письмецо Горького, относящееся к октябрю 1905 года и приглашающее Шаляпина посетить писателя и познакомиться с членами кавказской боевой дружины, охранявшими Горького в тревожные дни, когда можно было опасаться любой акции черной сотни.

Шаляпин пришел в тот вечер к Горькому, познакомился с «боевиками», охранявшими писателя, с большевиками из Закавказья. Шаляпин провел в их обществе несколько приятных часов, пел с ними. Он прекрасно знал, что это за люди.

Спустя некоторое время состоялся тот самый концерт в Большом театре, где артист пел со всеми присутствующими в зале «Дубинушку». Инициаторами требования спеть «Дубинушку» были, как показал в уже цитированной книге Сим. Дрейден, эти самые товарищи из Закавказья. Об этом сохранились воспоминания руководителя боевой группы Васо Арабидзе.

По всей вероятности, устроил им места на концерт в Большой театр сам Шаляпин. Он долго держал в памяти вечер с «боевиками». Он даже впоследствии утверждал в «Маске и душе», что сам Ленин был в тот вечер в гостях у Горького и что об этом Владимир Ильич напомнил артисту уже в советские годы. Память обманула Шаляпина, но примечательно то, что о вечере в обществе «боевиков» он вспоминал и спустя более чем четверть века.

Неужели, проведя вечер в их обществе, он не знал, кто настоятельно требовал в Большом театре исполнения «Дубинушки»? Конечно, все это он знал, равно как и то, что означает его концертное выступление в реальном училище Фидлера в 1905 году и сбор денег после него. Ведь в этом помещении находился один из революционных штабов Москвы!

Волна революционного движения подхватила и его. И это далеко не единственный случай. На память приходят концерт, устроенный композитором Римским-Корсаковым в Петербурге в помощь бастующим рабочим, исполнение в помещении театра Комиссаржевской оперы Н. Римского-Корсакова «Кащей Бессмертный» (воспринимавшейся как бунтарская и антицаристская), частые выступления артиста Александрийского театра Н. Ходотова в то же время с революционным репертуаром.

Да, такое было время, и Шаляпин отдал ему дань. Художественная интеллигенция в ту пору явственно расслоилась. Далеко не все проявляли себя так, как Шаляпин и другие, как руководители Московского Художественного театра, поставившие свои подписи под рядом общественно значимых документов той поры, как актеры ряда частных антреприз столицы. Были настроения противоположные, в частности у большинства артистов казенной сцены и театра Суворина. Были настроения непреходящей общественной инертности: мы — артисты, наше дело играть на сцене…

Имя Шаляпина было настолько на виду в то время, что каждое его выступление приковывало к себе внимание, становилось широко известным, подвергалось пристрастному, подчас ожесточенному обсуждению. Ни в чей адрес не возникало таких ожесточенных нападок реакционной и бульварной прессы. Таков был его удел. Каждый его шаг освещался на страницах газет и журналов. Все подносилось как «сенсация». И всегда напоминалось, что он — друг Горького!

Следует при этом иметь в виду, что в те годы Шаляпин был одним из немногих артистов оперных казенных театров, которые в какой-то степени примкнули к широкому движению за переустройство норм государственной жизни в России. В труппе Большого и Мариинского театров, у администрации казенной сцены он наталкивался на безразличное или чаще враждебное отношение к его деятельности, к его «Дубинушке», ставшей как бы символом связи певца с общенародным движением.

Он чувствовал себя одиноким. Если уже раньше можно было заметить, что он дружески никак не связан с оперными артистами, с которыми ему доводилось работать, то сейчас это чувство отгороженности еще более обострилось. Его неслыханные, по сравнению с окладами других, даже известных артистов, гонорары восстанавливали артистическую массу против него. Он это чувствовал, хотя, видимо, не понимал, что своим отношением к товарищам по сцене он еще больше вооружает их против себя. Он платил им враждебной самоизолированностью человека, находящегося на положении особом, исключительном.

Характерная мелочь. Кончая в ноябре 1906 года свои спектакли в Москве и уезжая в Петербург, Шаляпин оставил на стене московской сценической уборной стихи, сочиненные им. Я привожу их не для того, чтобы показать, что Шаляпин пробовал себя и в поэзии (а это было так!), но лишь для того, чтобы показать отношение артиста к той среде, в которой он работал.

Прощай, уборная моя,

Прощай, тебя покину я.

Пройдут года — все будет так,

Софа все та же, те ж рожки,

Те ж режиссеры чудаки.

Все та же зависть, сплетни, ложь

И скудоумие все то ж,

Певцов бездарных дикий вой

И заслуженных старцев строй.

Портной Андрюшка, страж Семен

И тенора иных племен;

Оркестр блестящий, стройный хор,

Для роль не знающих — суфлер,

Чиновников в мундирах ряд

И грязных лестниц дым и смрад —

Все это покидаю я,

Прощай, уборная моя!..

Певец знал, что стихи прочтут артисты Большого театра!

Так миновало два величественных года.

Было и еще что-то, оставившее немалый след в жизни артиста. В 1905 году у него родилась двойня — сын Федор и дочь Татьяна. Теперь у него было пять человек детей. Огромная семья!

И еще одно.

В 1906 году, незадолго до своей смерти, Владимир Васильевич Стасов в письме к родным сообщал, что в гостях у него был Шаляпин, со своей «новой пассией» — Марией Валентиновной. У Шаляпина образовалась вторая семья…

Как всегда бывает в таких случаях, невозможно ни объяснить, почему это произошло, ни пытаться догадками осветить происшедшее. Перед Шаляпиным, у которого была крепкая семья, встали неизбежно трудные, не поддающиеся радикальному разрешению вопросы. Он горячо любил своих детей, был трогательным, заботливым отцом. Его с Иолой Игнатьевной связывали годы счастливого брака. Теперь весь уклад их жизни поломался. Со стороны разобраться в этом немыслимо. Да и нужно ли?

Как же он поступил? Не порывая с первой семьей, оставаясь все таким же заботливым, чадолюбивым отцом, он создал вторую — «незаконную» — семью, которая обосновалась в Петербурге. А сам он, как известно, жил поочередно в двух городах. Жил, как принято говорить, на два дома. Внешне ничто не было порушено. А по сути произошло коренное изменение жизни.

Он не таил своей новой связи, появился с Марией Валентиновной в доме Стасова, познакомил с нею и своего друга Горького. Для всех, знавших его в Петербурге, не было секретом, что у него вторая семья. Немка по происхождению, урожденная Элухен, по первому мужу носившая фамилию Петцольд, Мария Валентиновна имела сына Эдуарда и дочь Стеллу. Теперь Шаляпин заменил им родного отца.

Горький относился очень сердечно к Марии Валентиновне, всегда с удовольствием встречался с этой красивой женщиной, посылал ей приветы. В письме к Шаляпину от 1 марта 1913 года он писал: «Марии Валентиновне почтительно кланяюсь. Нравится мне этот человек, простой и крепкий и такой верный тебе».

А Шаляпин в ответ Горькому на это письмо рассказывал:

«О жисти своей буржуазной скажу тебе — живу, и вот как хорошо. Детей — куда ни взглянешь. В Питере четверо, да и в Москве пять. Правда, в Питере моих только двое, ну да я люблю этих чертенят всех — и своих и чужих».

Он мог сменить жену, но детям остался верен до конца жизни.

Глава XIII

ДЯГИЛЕВСКИЕ СЕЗОНЫ. ДОН КИХОТ

«Шаляпин поет», что для России, для ее национального самолюбия звучит теперь так же гордо, как, например, «Толстой пишет».

Из журнальной статьи

Частенько мне приходилось реветь и волком выть, но это я делал один на один, сам с собою, публика же знает по газетам только о том, что я дебоширю. Но что же делать? Я не оправдываю себя — знаю, что это бесполезно. Но невыносимо тяжело бывает мне порою, господа!

Ф. Шаляпин

Договор, заключенный с дирекцией императорских театров, истекал в 1907 году, и Теляковскому стоило больших усилий заключить новый. Шаляпин долго не поддавался, заявляя, что контракт с правительственными театрами помешает его гастролям за рубежом.

В конце концов удалось уговорить его, но отныне он стал гастролером, органически не связанным с труппами казенных театров. Он обязался петь за сезон 27 спектаклей в Петербурге и Москве в промежуток времени не более трех месяцев, за вознаграждение в 50 тысяч рублей. Укладывая обязательства целого года в три месяца (максимально), артист получал полную свободу на остальные девять месяцев и возможность гастролировать, где ему заблагорассудится. Договор был снова заключен на пять лет, то есть до осени 1912 года.

Выговорив такие условия, Шаляпин имел в виду свои творческие планы на ближайшие годы. Они предусматривали длительные выступления за пределами России. Не случайно, как раз в то время, когда с ним велись переговоры о новом контракте, вездесущая пресса спешила сообщить своим читателям, что Шаляпин намеревается надолго уехать в Америку, что русским слушателям придется распроститься со своим любимым артистом на длительный срок.

В жизни певца наступила новая, резко отличная от прошлой пора. Теперь к числу всемирных гастролеров, таких, как Маттиа Баттистини, Анджело Мазини, Энрико Карузо, братья Ян и Эдвард Решке, Марчелла Зембрих, Мария Гай и другие, присоединяется новое имя. Причем очень скоро это имя становится первым в списке прославленных оперных артистов.

Если спектакли в La Scala открыли Западной Европе величие таланта Шаляпина преимущественно как исполнителя партий Мефистофеля в операх Бойто и Гуно, то есть показали, что русский, дотоле никому не известный артист способен достичь неизмеримо большего, чем до него добивались иные крупнейшие певцы Италии, то начавшийся в 1907 году новый этап его творчества продемонстрировал миру величие и красоту русской музыкальной культуры и Шаляпина как вдохновенного ее пропагандиста.

С 1907 года выезды Шаляпина за рубеж в значительной мере связаны с замечательным начинанием С. П. Дягилева, с так называемыми «русскими сезонами».

Бывший чиновник дирекции императорских театров, просвещенный знаток искусства, наделенный безграничной, поражающей инициативой Сергей Павлович Дягилев — фигура своеобразная и значительная, хотя его деятельность с годами приобретала все более противоречивые черты. Дягилев окончил юридический факультет Петербургского университета, а одновременно учился в Консерватории и даже был учеником Римского-Корсакова. В ту же пору он пытливо изучал историю русского изобразительного искусства и тонко разбирался в художественных стилях. Можно смело сказать, что он обладал серьезной эрудицией в этих областях.

В 1898 году Дягилев стал одним из создателей объединения молодых русских художников «Мир искусства», его душой. В следующем году вместе с С. Мамонтовым и княгиней Тенишевой он организовал журнал «Мир искусства», трибуну этого объединения, и в содружестве с А. Н. Бенуа стал его редактором. Журнал выходил с 1899 по 1904 год. На протяжении известного времени интересы, связанные с «Миром искусства», целиком поглощали Дягилева. Но когда журнал прекратил свое существование, у Дягилева родилась мысль о новых художественных начинаниях.

Он стал готовить для показа за рубежом, в крупных центрах Европы, начиная с Парижа, выставки русских художников. Идея пропаганды русского художественного творчества за границей овладела им. Первая выставка, устроенная в Париже под покровительством специально созданного русско-французского комитета, была открыта в 1906 году. Грандиозный успех ее побудил Дягилева продолжить это начинание и в следующем году. Снова огромный интерес у парижской публики. Тогда он решил расширить свои начинания, преследующие все ту же цель.

В 1907 году Дягилев организует в Париже выступления русских артистов под названием «Русские сезоны за границей». В мае этого года в помещении парижской Grand Opera открылся сезон из пяти исторических русских концертов. Для участия в них были приглашены Артур Никиш, Иосиф Гофман, Н. Римский-Корсаков, А. Глазунов, С. Рахманинов, Ф. Блуменфельд, Ф. Литвин, Ф. Шаляпин. Исполнялись произведения Глинки, Чайковского, Мусоргского, Римского-Корсакова, Бородина, Лядова, Глазунова, Скрябина. Цикл концертов впервые по-настоящему познакомил Париж с русской музыкальной культурой. Французская пресса восторженно писала тогда о музыке России и ее представителях. Особый успех выпал на долю Шаляпина.

Окрыленный этим успехом Дягилев надумал на следующий год не ограничиваться чисто концертным исполнением и показать Европе русский оперный спектакль, остановив свой выбор на «Борисе Годунове», с участием Шаляпина в заглавной партии. Только оркестр был парижский. Солисты и хор (из числа хористов казенных театров) были русские, и спектакль шел на русском языке. Дягилевские сезоны стали огромным художественным событием. На сей раз, наряду с открытием Мусоргского для Европы, произошло и открытие гениального русского певца.

1907 год начался у Шаляпина с того, что в феврале он выступал в Ницце в спектаклях, показанных во время традиционного тамошнего карнавала, а затем в Монте-Карло. По окончании спектаклей на Лазурном берегу он выехал в Берлин, где впервые пел перед немецкой публикой. В Берлине был показан «Мефистофель» Бойто, причем в спектакле участвовали одновременно с Шаляпиным Леонид Собинов (Фауст) и итальянская певица Розина Сторкио (Маргарита).

После спектакля, на котором присутствовал император Вильгельм II, в берлинских газетах появились восторженные статьи о Шаляпине. Газета «Berliner Morgenpost» писала: «Мефистофеля играл Шаляпин, исполинский человек с необыкновенно богатой мимикой, артист гениальной стихийной силы, ошеломляющий своей мощью, одинаково великий как артист и певец, фигура, которую можно сравнить с всадником на картине Штука „Война“, личность еще доселе невиданная в Берлине. Без зависти мы признаем заслугу директора Гинсбурга в том, что он познакомил Берлин с этим артистом». Писали и о том, что без Шаляпина опера Бойто провалилась бы.

Помимо «Мефистофеля» были показаны «Дон Карлос» Верди и «Севильский цирюльник» Россини. Для Шаляпина это были премьеры. Партию Филиппа II в «Дон Карлосе» он исполнял впервые в жизни, а Дон Базилио в «Севильском цирюльнике» он пел когда-то еще в Тифлисе, и естественно, что, обратившись к ней через тринадцать лет, приготовил ее заново и совсем не так, как исполнял когда-то на заре своей карьеры.

Интересная подробность. За границей, в чужих антрепризах, вне подлинного артистического ансамбля, Шаляпин вводит в свой репертуар две новые партии, обе иноземные. Что это означает? Отказ от сложившегося взгляда на свое место в оперном искусстве? Нет, вопрос о новых партиях, отныне возникающих редко и всегда за рубежом, во время гастролей, должен быть рассмотрен с иных позиций.

Мы видели, что Шаляпин настойчиво стремился расширить свой репертуар. Он пел Валентина в «Фаусте», Сен-Бри в «Гугенотах», пел даже Евгения Онегина. На этом пути он не одерживал заметных побед, а в партии Онегина потерпел прямое поражение.

Теперь, оказавшись на положении гастролера, не вникающего в обыденную жизнь артистических коллективов, он стремится к расширению круга партий. В его русский репертуар вошло все, интересовавшее его, все, раскрывавшее своеобразие его артистической индивидуальности, все близкое ему как художнику. Репертуар же зарубежный был ограничен почти исключительно двумя Мефистофелями и Нилакантой из «Лакме».

Этого было слишком мало. Между тем партия Дон Базилио давно интересовала артиста. Возможность участвовать в какой-либо опере Верди, творчество которого всегда привлекало его, бесспорно представляла для него большой интерес. Этим следует объяснить выбор партии Филиппа II в «Дон Карлосе». Спев ее за рубежом в 1907 году, артист введет ее в репертуар в России лишь через десять лет. Но это зависело не от него.

Словом, включение этих двух новых партий не должно нас удивлять. Как не может удивить и то, что вскоре появится еще одно название — партия Дон Кихота в одноименной опере Массне. И опять новая партия будет создана не дома, в России, а за рубежом. Это тоже может быть объяснимо: теперь Шаляпин такой же гость в России, как и в Париже, в Нью-Йорке, в Риме или Лондоне. Он всемирный гастролер.

По окончании гастролей в Берлине Шаляпин приезжает в Париж, чтобы принять участие в «русских исторических концертах», организованных Дягилевым.

В первом концерте, которым дирижировали Никиш, Римский-Корсаков и Блуменфельд, были исполнены: увертюра и первое действие «Руслана и Людмилы», сюита из «Ночи перед рождеством», вторая симфония Чайковского, вторая картина из «Князя Игоря» и отдельно ария Владимира Галицкого.

Успех был огромен. Что касается Шаляпина, то русская молодежь устроила ему особую, демонстративную овацию, прервавшую концерт, что было замечено и связывалось с недавними событиями в России. В следующих концертах Шаляпин пел Варяжского гостя, Варлаама. Интерес публики нарастал от концерта к концерту. Имя Шаляпина в те дни было у всех на устах. И еще одно — имя Мусоргского.

Итогом «исторических концертов» было решение на будущий год поставить в Париже «Бориса Годунова» силами русских артистов на русском языке. Это решение, бесспорно, было очень смелым, так как речь шла о заказе специальных декораций, костюмов и бутафории, о подготовке на сцене Большой оперы нового сложного спектакля.

После весенних гастролей за границей в 1907 году Шаляпин осенью и в начале зимы сыграл положенное число спектаклей в Петербурге, а затем в конце года уехал в Америку, чтобы в январе 1908 года выступить в Нью-Йорке в «Мефистофеле» Бойто и «Дон Жуане» Моцарта (Лепорелло). Это был его первый приезд за океан, первая встреча с американской публикой. Партию Лепорелло он до того не пел.

Предоставлю слово журналу «Театр и искусство». «Публика лож, обыкновенно безучастная, и первый ряд кресел, редко аплодирующий басам, провожали его буквально громом рукоплесканий. Газеты на следующее утро единодушно признали успех знаменитого русского баса из ряда вон выходящим и объявили, что Шаляпин не только прославился сам, но и создал в один вечер популярность сочинению Бойто, столько лет не встречавшему сочувствия у нью-йоркской публики и критики».

Несмотря на очевидное признание в Нью-Йорке, Шаляпин покинул Соединенные Штаты с неприятным чувством — на него американская публика, по его мнению, слабо разбирающаяся в искусстве, произвела тяжелое впечатление, и, несмотря на неоднократные приглашения приехать туда, он отказывался. Лишь в 1914 году он согласился выступать в Нью-Йорке с русской труппой, но началась мировая война и гастроли не состоялись.

Весна 1908 года. Снова «русский сезон» в Париже.

В центре его — «Борис Годунов». 19 мая 1908 года состоялась премьера, имевшая исключительный резонанс, получившая всемирные отклики.

Ставил оперу А. Санин, дирижером был Ф. Блуменфельд, декорации писали А. Головин и А. Бенуа, костюмы делались по эскизам И. Билибина и К. Коровина. В спектакле, кроме Шаляпина, были заняты Н. Ермоленко-Южина (Марина), Д. Смирнов (Самозванец), В. Касторский (Пимен), А. Алчевский (Шуйский).

Шаляпин рассказывал:

«Мы ставили спектакль целиком, что невозможно в России вследствие цензурных условий. У нас, например, сцена коронации теряет свою величавость и торжественность, ибо ее невозможно поставить полностью, а в Париже в этой сцене участвовали и митрополит и епископы, несли иконы, хоругви, кадила, был устроен отличный звон. Это было грандиозно; за все 25 лет, что я служу в театре, я никогда не видал такого величественного представления».

Он приводит также любопытную подробность открытой генеральной репетиции, без декораций и костюмов, которые еще не были готовы.

«Лично я очень скорбел о том, что нет надлежащей обстановки, что я не в надлежащем костюме и без грима, но я, конечно, понимал, что впечатление, которое может и должен произвести артист, зависит, в сущности, не от этого, и мне удалось вызвать у публики желаемое впечатление. Когда я проговорил:

Что это там, в углу, колышется, растет?..

я заметил, что часть публики тоже испуганно повернула головы туда, куда смотрел я, а некоторые вскочили со стульев…

Меня наградили за эту сцену бурными аплодисментами. Успех спектакля был обеспечен. Все ликовали, мои товарищи искренне поздравляли меня, некоторые, со слезами на глазах, крепко жали мне руку. Я был счастлив, как ребенок.

Так же великолепно, как генеральная репетиция, прошел и первый спектакль — артисты, хор, оркестр и декорации — все и всё было на высоте музыки Мусоргского. Я смело говорю это, ибо это засвидетельствовано всей парижской прессой. Сцена смерти Бориса произвела потрясающее впечатление — о ней говорили и писали, что это „нечто шекспировски грандиозное“. Публика вела себя удивительно, так могут вести себя только экспансивные французы: кричали, обнимали нас, выражали свои благодарности артистам, хору, дирижеру, дирекции».

Хотя, как рассказывает Шаляпин, спектакль якобы ставился целиком, однако была исключена сцена в корчме, так как не удалось сыскать нужного для ансамбля Варлаама.

Музыкальный критик И. Кнорозовский писал о произведенном на парижскую публику впечатлении:

«Русская музыка празднует теперь в Париже великое торжество. […] Вся парижская печать с редким единодушием рассыпается в похвалах по адресу исполнителей и, за немногими оговорками, также на счет произведения. Из отзывов наибольшего внимания заслуживает рецензия в „Фигаро“ Роберта Брюсселя, одного из знатоков и почитателей Мусоргского. […] „Исполнение было несравненное. Что сказать нового о таком великом художнике, как Шаляпин? Я хотел бы отметить не столько подвижность или густой и вместе ясный тембр его голоса, сколько полную общность между его искусством и талантом Мусоргского. Весь он превратился в Бориса Годунова; сцены наиболее напряженные, экзальтированные казались совершенно естественными — столько убедительной искренности вкладывает он в свою роль. Он ненавидит мелодраматический пафос. У него сдержанные жесты, едва заметные интонации голоса, простые движения тела, которые раскрывают сложную психологию Бориса лучше, чем всякая напыщенность и вспышки“».

Подводя итоги постановки «Бориса Годунова», парижский корреспондент сообщал журналу «Театр и искусство»:

«Как вам уже известно, первый опыт постановки русской оперы на французской сцене прошел блестяще […]. В публике говор восхищения, но это не наша русская публика, не дающая артисту допеть арию до конца и прерывающая бешеными рукоплесканиями. Это публика французская, выдержанная. Притом она боится показаться смешной в своем увлечении — le peur du ridicule [15] и высказать окончательно свое мнение, прежде чем появятся отзывы печати, но она вызывает Шаляпина, и опять редкое у французов явление — сидит на местах до последнего акта. На другой день вся парижская печать без исключения дала восторженные отзывы о музыке и исполнении».

Спустя два месяца появилось сообщение из Парижа: «За гастроли в Grand Opera Шаляпину пожалован орден Почетного легиона».

Летом 1908 года он оказался в Аргентине, где в Буэнос-Айресе выступил в «Севильском цирюльнике», «Дон Жуане» и «Богеме» (Колен). Последнюю партию он пел в свое время в Московской Частной опере.

Какие впечатления вывез он из Южной Америки и вообще как воспринял встречи с тамошней публикой? Ответом на этот вопрос может служить письмо к Теляковскому, посланное в августе 1908 года из Буэнос-Айреса.

«Вот и еще раз пишу Вам, чтобы обругать заморские края и прославить нашу матушку Россию. Чем больше черти таскают меня по свету, тем больше вижу я духовную несостоятельность и убожество иностранцев. Редко я видел таких невежд, как американцы севера и юга […]. Оно, конечно, деньги большие и много покровительственных аплодисментов, но в общем, ну их к черту и с деньгами и с аплодисментами! Кажется мне, что в последний раз еду в далекие плаванья».

Такие интонации в последующее время звучали все чаще и чаще, но поездки за границу точно так же учащались, и погоня за большими деньгами станет одним из основных стимулов гастрольной деятельности артиста.

Колоритные подробности об успехе певца в «Мефистофеле» в Буэнос-Айресе передала газета «Одесские новости»: «Несмотря на проливной дождь, новый огромнейший театр Colon наполнился избранной публикой — сбор достиг ста тысяч (100 000) франков, к великому, конечно, удовольствию импресарио — синьора Чиакки. В ложах и партере фраки, декольте, бриллианты… После II и III актов начались бурные овации. Рукоплескали и вызывали всем театром. Чопорная публика Буэнос-Айреса увидела на сцене что-то еще невиданное здесь. Манекены во фраках и куклы с фальшивыми зубами вдруг ожили, зарукоплескали и — о ужас! — замахали платками в ложах и партере, чувствуя славу и гордость русской сцены […]. Уборная артиста наполнилась представителями местной аристократии, дипломатии и плутократии, а также и журналистами. Все в один голос говорили — „Такого Мефистофеля мы еще не видели!“ Шаляпин скромно кланялся и благодарил по-русски, так как по-испански он знает всего три слова — наваха, сомбреро и качуча».

Осенью — спектакли в России. 14 октября 1908 года праздновалось 10-летие Московского Художественного театра. В чествовании приняли участие представители театров, литераторы, музыканты и художники. По окончании К. С. Станиславский заявил, что нужно быть по крайней мере Рахманиновым и Шаляпиным вместе взятыми, чтобы достойно отблагодарить собравшихся. Это заявление вызвано следующим.

С. В. Рахманинов, живший в ту пору в Дрездене, послал через Шаляпина приветствие театру в виде музыкально-вокального произведения, в котором, в частности, пелось: «Дорогой Константин Сергеевич! Я поздравляю Вас от чистого сердца, от самой души. За эти десять лет Вы шли вперед, все вперед и нашли „Си-и-ню-ю пти-цу“». (Слова «синюю птицу» пелись на мотив «многая лета».) Письмо было написано в духе детской польки. И сочетание польки с «многая лета» придало ему очень веселый оттенок. Это вокальное приветствие, исполненное Шаляпиным, вызвало взрыв аплодисментов. Чествование приостановилось, и Шаляпин спел на бис письмо Рахманинова.

Его пребывание в России было недолгим. Он вновь спешит за границу, на сей раз в Милан, где идет «Борис Годунов» по-итальянски. До сих пор итальянская сцена не знала этого произведения.

Вот что писал из Милана корреспондент журнала «Театр и искусство»:

«Шаляпин предстал на прошлой неделе перед многочисленной haute volée [16] миланской публики. Слыша в первой картине незнакомые звуки народной русской музыки, итальянцы сначала надивились наивной простоте. Но это впечатление сменилось диаметрально противоположным, когда маститый Пимен (бас Cirino) пропел свой чудный монолог „Ancora un falto“ („Еще одно последнее сказанье“). С этого мгновения начался перелом. Дуэт во II акте Дмитрия и Марины (тенор Caudenzi и сопрано Fral-Bracale) произвел также прекрасное впечатление; когда же появился Шаляпин и продекламировал „Но il poter Supremo“ („Достиг я высшей власти“), публика почувствовала и услышала нечто еще неведомое. С развитием действия впечатление усиливалось, и, наконец, после сцены царя Бориса с Шуйским и видения убитого царевича театр дошел до упоения и восторгов».

В те дни газета «Secolo» замечала, что Шаляпин достиг «шекспировских высот».

Вспоминая спектакль «Борис Годунов» в Милане, Шаляпин рассказывал о нем с большой теплотой. Его впечатление от итальянской публики: петь для нее — наслаждение, так как каждый итальянец в душе певец! Радовало его и то, как готовились к премьере итальянские певцы, хористы и оркестр. Он с удовлетворением говорил о дирижере Витале, который с легкостью проникся духом музыки Мусоргского. Единственное, что удручало его, — безвкусица в костюмах. Декорации делались по эскизам Головина, но исполнение их было слабым и не передавало подлинного колорита, а костюмы были с бору да с сосенки. Тем не менее впечатление осталось радостным.

Он страшно волновался, не зная, как примут русскую оперу.

«Но вот раздались первые аккорды оркестра, — ни жив ни мертв слушал я, стоя за кулисами. Пели хорошо, играли отлично, это я чувствовал, но все-таки весь театр качался предо мною, как пароход в море в дурную погоду. Первая картина кончилась — раздались дружные аплодисменты. Я несколько успокоился. Дальше успех оперы все возрастал; итальянцы, впервые видя оперу-драму, были изумлены и взволнованы, спектакль был выслушан с затаенным дыханием, все в нем было тонко понято, отмечено и принято как-то особенно сердечно. Бешено обрадованный, я плакал, обнимал артистов, целовал их, все кричали, восторженные, как дети, хористы, музыканты и плотники, все участвовали в этом празднике».

После Милана — Монте-Карло, затем снова Милан, где желали опять послушать оперу Мусоргского.

В 1909 году у Шаляпина родилась первая дочь от нового брака — Марфа.

1909 год. Очередной «русский сезон» в Париже. На сей раз было снято помещение на целый месяц. Теперь оперные спектакли чередовались с балетными: Дягилев решил показать Европе достижения русской хореографии.

Оперный репертуар был представлен первым актом «Руслана и Людмилы», IV актом «Юдифи», половецкими плясками из «Князя Игоря» в постановке М. Фокина, а главное, оперой «Псковитянка» (переименованной здесь в «Ивана Грозного»), она выдержала семь представлений.

Участие в балетных спектаклях «Павильон Армиды» Н. Черепнина, «Клеопатра» («Египетские ночи») А. Аренского, «Сильфиды» («Шопениана» в оркестровке Глазунова) выдающихся русских артистов балета: Анны Павловой, Веры Коралли, Тамары Карсавиной, Софии Федоровой 2-й, Михаила Мордкина, Михаила Фокина, а главное, Вацлава Нижинского породило невиданный интерес к балетному искусству, влачившему в то время в Европе довольно жалкое существование. С той поры, как Дягилев познакомил европейцев с русским балетом, началось возрождение классической хореографии на Западе, под несомненным влиянием русской балетной школы.

В центре оперных спектаклей оказалась «Псковитянка», поставленная А. Саниным, которому парижская пресса уделила много восторженных отзывов, считая его как режиссера явлением очень значительным и особо отмечая постановку массовых сцен псковского вече.

Самое произведение не вызвало такого восхищенного отзыва у большинства французских критиков, как ранее «Борис Годунов». Можно сказать, что внимание критики было приковано к исполнителю главной роли. В этом вопросе мнение подавляющего большинства серьезных критиков было единодушным: «гигант Шаляпин», «вокальный трагик», «замечательный талант» — такие эпитеты сопровождали оценку исполнения роли Грозного.

Остальная часть года была посвящена спектаклям в казенных театрах и гастролям в Киеве и на Волге. Рецензенты этих городов, констатируя огромный успех выступлений Шаляпина, не преминули уделить особое внимание взвинченным ценам на билеты. В Киеве места в первых рядах партера стоили семь-восемь рублей, а ложи — не дешевле тридцати пяти. В Самаре тоже были неслыханно высокие цены на места, так как Шаляпин якобы потребовал за одно выступление 5 тысяч рублей.

С одной стороны, величие таланта, признанного к этому времени, по сути, во всем мире. С другой — совершенная недоступность выступлений для средней по достатку публики, не говоря уже о подлинно демократических зрителях, — тягостная противоречивость личности, определявшаяся к тому времени со все большей очевидностью.

Даже такой близкий друг артиста, как директор императорских театров В. А. Теляковский, который во многих случаях до той поры и позже выступал в защиту певца от нападок, теперь с горестным недоумением констатировал перемены в личности Шаляпина.

Вспоминая письма, которые он получал от певца из Америки, Теляковский писал:

«После знакомства с Америкой Федор Иванович изменился сам. О новых партиях он стал думать мало и чаще сообщал о них интервьюерам, нежели работал над ними, о новых постановках он уже не был в состоянии, как когда-то, говорить взволнованно и долго. Это время было переломом в его артистической карьере. Русская опера уже не интересовала его, как прежде, хотя он ее еще ценил. Теперь его больше стал интересовать тот интернациональный ходовой репертуар, который он будет петь за границей. Недостатки европейских сцен, отданных на эксплуатацию антрепренерам, шаблон европейских оперных постановок, декораций, костюмов и мизансцен его не беспокоили, как когда-то. Как художник и особенно как новатор оперного театра Федор Иванович остановился в своем развитии».

Такие же мысли в 1910 году высказал и друг артиста, бывший руководитель Московской Частной оперы Савва Иванович Мамонтов.

«Теперь Ф. И. Шаляпин остался тем же прекрасным артистом и певцом, но как живая художественная сила — он уже больше не существует. Теперь он не рвется вперед, как бывало прежде».

Мысли те же, что и у Теляковского, хотя они не сговаривались.

Однако, еще раз подчеркивая противоречивость личности, определившуюся уже к 1908–1910 годам, согласиться с приговором, вынесенным артисту его друзьями и соратниками, все же невозможно.

Ближайшее будущее показало, что в своем творчестве Шаляпин оставался далеким от компромиссов, а измену русскому оперному творчеству подметить вовсе немыслимо. Разве обращение к партии Дон Базилио можно признать такого рода изменой? Разве в увлечении образом Дон Кихота содержится какая-либо измена прежним идеалам? Разве партия Филиппа II в «Дон Карлосе» Верди — измена?

Шаляпин — слишком крупная и сложная личность, чтобы можно было так просто обнаруживать резкие изломы в его творчестве. Но компромиссы иного порядка, свойственные гастролерам, кочующим по миру, были для него в ту пору характерны. Он, который не мирился с небольшими изъянами в русском оперном театре, за рубежом был иным: он мог высмеивать в письмах штампы игры и постановки, иронизировать над зарубежной публикой, но со все большей активностью устремлялся за границу, чтобы еще и еще умножить свое состояние.

Он оставался великим пропагандистом русской оперной культуры за рубежом — этого забывать нельзя. Приведу один пример: после исполнения «Бориса Годунова» в Париже и Милане опера Мусоргского стала репертуарной во всем мире, не только в Европе, но и в Южной Америке. Оперы Мусоргского стали достоянием всего мирового оперного театра.

Но теперь подчас о творческих планах артиста русское общество узнавало по информации из-за рубежа. Так, в декабре 1909 года «Русские ведомости» писали: «Ф. И. Шаляпин сообщил корреспонденту „Figaro“ о своих планах на нынешнюю весну. Из России он намерен сначала отправиться в Монте-Карло, где будет участвовать в „Дон Кихоте“ Массне, затем вместе с артистами оперы в Монте-Карло поедет в Брюссель, где даст пять спектаклей, а потом в мае будет петь в Париже. В Париже вместе с другими выдающимися артистами русской императорской оперы — московской и петербургской — он выступит в „Борисе Годунове“ и „Хованщине“ Мусоргского».

Действительно, следующий год был наполнен событиями, тесно связанными с новыми поездками за рубеж.

Его сотрудничество с антрепризой Рауля Гинсбурга протекало в эти годы по преимуществу в Монте-Карло и Ницце. Монте-Карло — город, главной примечательностью которого были игорные дома, где процветала рулетка, собирал во время сезона фешенебельную и богатую публику со всего мира. Азартная игра была главной приманкой, но веселящейся и играющей публике нужны были и другие развлечения. Этой цели и служила оперная труппа Гинсбурга, антрепренера, дирижера и малодаровитого композитора, который привлекал зрителей именем Шаляпина.

Многое, что Шаляпин показывал Западу, впервые демонстрировалось в Монте-Карло. И можно сказать, что большинство премьер Шаляпина за рубежом происходило в трех центрах — в Милане, в Монте-Карло и Париже. Отсюда по свету распространялись шумные вести о гениальном русском артисте. Иностранные туристы стремились оказаться в этих городах тогда, когда здесь проходили гастроли русского баса.

Премьера «Дон Кихота» Массне, созданного для Шаляпина и при его консультации в процессе написания либретто и сочинения музыки, состоялась в Монте-Карло. Это случилось в феврале 1910 года, а в том же году в ноябре Шаляпин показался в Дон Кихоте в Москве.

Спеть, сыграть Дон Кихота — давняя неотступная мечта Шаляпина. Конечно, для создания такого произведения нужен был композитор большой силы, способный вместить и передать в музыке образ странствующего рыцаря сервантесовской мощи. Выбор для этой задачи композитора Массне вряд ли был очень удачен, но, пожалуй, другого автора Шаляпин не мог бы сыскать.

Он был увлечен этим произведением. Ему казалось, что опера — прекрасна. «Либретто сделано чудесно, музыка (кажется) отличная, и если бог умудрит меня и на этот раз, то я думаю хорошо сыграть „тебя“ и немножко „себя“, мой дорогой Максимыч. О Дон Кихот Ламанчский, как он мил и дорог моему сердцу, как я его люблю», — писал Шаляпин Горькому из Парижа, где работал с композитором и либреттистом.

Готовясь к созданию нового сценического образа, Шаляпин, как обычно, начинает с «пластического бытия персонажа».

«Я совсем не знаю, какой он из себя. Правда, внимательно прочитав Сервантеса, закрыв затем глаза и задумавшись, я могу получить общее впечатление от Дон Кихота, такое же приблизительное, какое десять художников […] получили от Анны Карениной. Я, например, могу понять, что этот сосредоточенный в себе мечтатель должен быть медлительным в движениях, не быть суетливым. Я понимаю, что глаза у него должны быть не трезвые, не сухие. Я понимаю много различных и важных отдельных черт. Но ведь этого мало — какой он в целом, синтетически? […] Ясно, что в его внешности должна быть отражена и фантазия, и беспомощность, и замашки вояки, и слабость ребенка, и гордость кастильского рыцаря, и доброта святого. Нужна яркая смесь комического и трогательного. Исходя из нутра Дон Кихота, я увидел его внешность. Вообразил ее себе и, черта за чертою, упорно лепил его фигуру, издали эффектную, вблизи смешную и трогательную. Я дал ему остроконечную бородку, на лбу я взвихрил фантастический хохолок, удлинил его фигуру и поставил ее на слабые, тонкие, длинные ноги. И дал ему ус, — смешной, положим, но явно претендующий украсить лицо именно испанского рыцаря… И шлему рыцарскому, и латам противопоставил доброе, наивное, детское лицо, на котором и улыбка, и слеза, и судорога страдания выходят почему-то особенно трогательными».

Здесь отражаются поиски точной внешней выразительности, без которой артист не может создать представления о внутреннем развитии образа.

Шаляпин гримом подчеркивает худобу лица, оттеняет его изможденность фантастическими, горизонтально лежащими, прямыми, как стрелы, усами, дорисовывает карандашом блики вокруг глаз, которые приобретают некую детскость и наивность. Контрастность возраста героя и детскости его взора создает первую особенность характера, столь важную для обрисовки образа. Худоба достигается особой обувью, увеличивающей рост, и латами, облегающими фигуру, как трико, а главное, тем, что Шаляпин гримирует руки и полуобнаженную грудь. Жилистые, старческие, изможденные руки и ребра, как бы подпирающие дряблую, старческую кожу груди, создают впечатление потрясающей худобы и еще более высокого, чем у Шаляпина, роста.

Шаляпин пренебрегает ремесленно скомпонованным сюжетом и слабостью музыки, поднимает своего героя до высот творения Сервантеса и достигает того, что несомненные недостатки перестают быть заметными. Когда Дон Кихота играл Шаляпин, образ становился верным классическому — он укрупнен, монументален, очеловечен краской доверчивой, детской ясности духа и наивности.

Б. В. Асафьев топко подметил одну особенность Шаляпина как художника.

«Ему органически необходимо было ощущать хотя бы в основных существенных моментах партии соответствие интонационного содержания музыки образу в целом, в его человечески-психическом и бытовом, жанровом, историческом и, наконец, в его пластическом облике […]. Но порой Шаляпина так пленяли образ и роль в интонационно „беспорядочных и разрозненных“ или формально безразличных оперных произведениях, что все силы своего таланта и прямо-таки художественно-ремесленного упорства он кидал на обработку капризного или вялого, „хладнокровного“ звукового материала, чтобы сделать его глубоко-осмысленным и драматически гибким».

Это замечание относится и к партии Дон Кихота. Шаляпин, после своего первого увлечения будущей оперой, скоро стал понимать, с каким посредственным оперным материалом он имеет дело, но перед ним был другой источник вдохновения — Сервантес.

Анри Кен, сочинявший либретто к опере, извратил основные мотивы романа Сервантеса. В частности, Дульцинея обращена у него в роскошную куртизанку, и трогательная прелесть подмены образа Альдонсы вымышленным миражем прекрасной дамы Дульцинеи Тобосской полностью уничтожена. Из «Дон Кихота» Сервантеса заимствованы лишь отдельные части, и в обезображенную, уродливую сюжетную схему втиснут великий образ странствующего рыцаря. Несмотря на это, Дон Кихот, созданный Шаляпиным, — одна из крупнейших его побед.

Дон Кихот впервые появляется среди шумной насмешливой толпы на своем Россинанте в сопровождении верного слуги, намереваясь спеть серенаду у балкона прекрасной дамы. Он не замечает насмешек окружающих, лицо и весь облик его полны значительности и торжественности, он выполняет важный рыцарский обряд. Этот предстоящий обряд так захватывает его воображение, что будничное не доходит до сознания. И зрительный зал с первого мгновения проникается чувством тепла и любви к трогательному чудаку, фантастическому служителю рыцарской абстрактной мечты.

Появляется Дульцинея. Она, полушутя, полуиздеваясь, обращается к Дон Кихоту с просьбой вернуть ей похищенное разбойниками ожерелье, обещая за это рыцарю награду.

Дон Кихот мгновенно преображается. Он наполнен перехлестывающим через край энтузиазмом. Меняется даже его голос, в котором теперь звучит металл. Его приказания, даваемые Санчо Пансо, приказания истинного рыцаря и властного господина. Немощность, которую зритель заметил в первый момент, исчезает. Перед нами не дряхлый старик, а неустрашимый рыцарь. Контраст между внешним обликом и поведением подчеркивается контрастом между телом и духом.

Когда спустя короткое время Дон Кихот остается наедине со своим слугой и велит ему уснуть, Шаляпин играет сцену, исполненную трогательности и выразительности: Дон Кихот на страже. Он опирается на копье. Он убежден, что выстоит. Но усталость старческого тела сильнее мощи духа, — сон охватывает его, голова склоняется, он слабеет, становится жалким, он никнет, дремлет. Перед нами — старик.

Мы переносимся в стан разбойников. Рыцарь в плену, избит, у него отнято вооружение, но теперь побеждает дух, и Дон Кихот сокрушает разбойников силой своего морального превосходства. Внешне он невозмутим. Спокоен голос. Речь, обращенная к разбойникам, — своего рода проповедь благородства и честности. Какой контраст между немощным телом и поведением героя! Нравственное превосходство над толпой разбойников обеспечивает рыцарю победу в неравном поединке. Разбойники пристыжены. Они возвращают ему ожерелье Дульцинеи.

Дон Кихот возвращается к ней как счастливый победитель. Он словно стал моложе, в его фигуре — торжественная приподнятость, даже походка у него иная. И когда он скромно и сдержанно вручает Дульцинее ожерелье, душа рыцаря ликует в предчувствии грядущего блаженства.

Дульцинея одаряет его поцелуем. Он счастлив. Его ждет награда, какая не снилась никому в мире. Но это минутное самообольщение. Дульцинея иронически объясняет рыцарю, что не может стать женою старика. Сон кончился. Дон Кихот отшатывается, в глазах его испуг, он растерян, безмолвно шепчут что-то губы…

Но он овладевает собой. Он торжественно благодарит Дульцинею и уходит. Он пытается идти, но ноги не повинуются. Перед нами опять старик, еще более одряхлевший, еще более трогательный и непереносимо жалкий. Он едва передвигает ноги, последние силы оставляют его. Все рухнуло. Дон Кихот пробудился от грез.

И вот — последняя краска в развитии образа. Дон Кихот умирает. Он знает, что жизнь его кончена. Но ведь рыцари должны умирать стоя. И в минуту, когда силы совсем оставляют старческое, холодеющее тело, когда подкашиваются ноги, Дон Кихот, собирая последние усилия, хватается руками за ветви дуба, у подножия которого стоит. Теперь можно умереть. Он ждет последнего мгновения жизни. Текут слезы по старческому, полному величия и трогательной чистоты лицу рыцаря Ламанчского…

Все эти краски найдены вне партии, все они привнесены актером. Но, подчинив такой трактовке всю линию развития роли, Шаляпин с тем большей проникновенностью работает над уточнением интонационной стороны вокального исполнения, добиваясь того, чтобы образ оказался целостным.

Когда после Монте-Карло в Брюсселе был сыгран «Дон Кихот», бывший на спектакле А. Амфитеатров писал:

«Присутствовал при довольно плачевном зрелище первого представления „Дон Кихота“ в Брюсселе. Опера Массне — нечто жалости достойное по скудости и мещанству как музыки, так и текста. Но Шаляпин в роли Дон Кихота выше всяких похвал. Массне и либреттист ему больше мешают. Он создал образ, способный вызвать слезы на глазах. Быть может, это самая законченная и совершенная его роль. Ему сделали единодушную овацию всем театром, при полном и заслуженном забвении Массне».

Монте-Карло, Париж (очередные гастроли труппы Дягилева), Брюссель, а затем спектакли в столицах и большое турне по России. Год чрезвычайно напряженный, в центре которого серьезнейшее творческое завоевание — Дон Кихот. Но произошло и второе творческое событие: постановка в Мариинском театре «Бориса Годунова», осуществленная В. Э. Мейерхольдом. Шаляпин решительно не одобрил этот спектакль, считал трактовку оперы неудачной, и по его требованию премьера, назначенная на декабрь, была перенесена на январь 1911 года.

Трудно ответить на вопрос, что не удовлетворило артиста в постановке Мейерхольда. Вернее всего, у него не образовалось контакта с режиссером, возможно, что творчески они не понимали и не принимали друг друга. В последующем Шаляпин не раз неприязненно говорил о Мейерхольде, считая его направление чуждым своим творческим принципам. Во всяком случае, этот факт показателен. Шаляпину требовался режиссер, стоящий с ним на одних художественных позициях. Кстати, после этой постановки возникает вопрос о Шаляпине как режиссере спектаклей с его участием.

В мае 1910 года Шаляпин получил звание «солиста его величества», высшее звание, которым могли награждаться артисты казенной сцены. Это награждение как бы перечеркивало ту страницу в жизни артиста, которая связана с событиями 1905 года. После нескольких лет недовольства и подозрения в верхах сочли, что историю эту можно предать забвению. Артист с мировым именем получил с опозданием формальное признание у царского правительства. К тому времени довольно большая группа артистов оперы Мариинского театра имела это звание, среди них Н. и М. Фигнеры, М. Долина, М. Славина, Н. Фриде, А. Больска, Ф. Литвин, по балету — скрипач Л. Ауэр.

Рассматриваемый год полон событиями, которые принято было именовать скандалами Шаляпина. Нужно коснуться этой темы, так как она рельефно оттеняет некоторые особенности личности артиста, в наиболее четкой форме определившиеся к тому времени, когда он почувствовал себя признанным во всем мире.

Речь идет о шумных конфликтах, по преимуществу с дирижерами, по мнению артиста, или неверно трактующими партитуру, или не считающимися со специфическими задачами, как их понимает он.

Конфликты артистов с дирижерами в оперных театрах возникали спокон веку и вызывались то одной, то другой стороной. Как правило, начавшись нервно (в напряженной атмосфере репетиции или спектакля) и с обострением по мелкому поводу, приводящему к конфликту, театральные ссоры столь же быстро завершались, как и начинались. Но никогда в казенных театрах, где существовала строго поддерживаемая субординация, не терпели дерзостей и открытого нарушения дисциплины со стороны артистов, если происшедшая стычка касалась дирижера или режиссера. Как правило, такие конфликты заканчивались увольнением артиста или наложением на него взыскания.

С Шаляпиным все происходило по-иному. Ему дозволялось то, что никогда не было бы терпимо, если бы это касалось любого другого артиста. При этом конфликты, возникавшие по инициативе Шаляпина, всегда приобретали резкий оттенок, хотя, большей частью, в существе вопроса он бывал прав.

Нет возможности и нужды рассматривать здесь все конфликты тех лет, получавшие пристрастное и бьющее на сенсацию освещение в прессе. Коснусь лишь некоторых из них.

В октябре 1910 года произошло следующее на спектакле «Фауст» в московском Большом театре. Артист остался недоволен тем, как дирижер вел спектакль. Он считал, что нарушаются темпы. По его требованию на следующее утро была назначена специальная репетиция давно уже идущего спектакля, причем, если на спектакле Шаляпин иногда позволял себе показывать оркестру на глазах у публики нужные темпы, то на сей раз он фактически руководил репетицией и делал указания не только оркестру, но и хору и балету.

На следующий после «Фауста» день шла «Русалка». После первого акта Шаляпин в очень резкой форме выразил недовольство дирижером Ульрихом Авранеком, затянувшим, по мнению артиста, темпы. Шаляпин обличал дирижера в непонимании своего дела. В результате бурного объяснения артист разгримировался и уехал домой. Публика недоумевала по поводу непомерно долгого антракта. А между тем представители театральной администрации на лихаче мчались на Новинский бульвар — уговаривать Шаляпина вернуться в театр и продолжать спектакль. Тот вернулся, и «Русалка» с большим опозданием была завершена.

Давая объяснения репортерам по поводу этого инцидента, Шаляпин рассказывал:

«На репетиции „Русалки“ я установил темпы для дирижера г. Авранека, на спектакле же г. Авранек стал замедлять их все время. По окончании первого акта в режиссерской собрались режиссер, г. Авранек и я. Я обратился к Авранеку и сделал ему замечание относительно темпов. Г. Авранек ответил, что он идет за певцами; замедляла темп г-жа Балановская, и за нею должен был замедлять темп и он. На это я ему ответил, что темпы были, во-первых, установлены, а во-вторых, певцы идут за дирижером, а не дирижер за певцами. При этом я тут же заявил исправляющему обязанности управляющего конторой г. Обухову, что служить и петь в Большом театре не буду, пошел в уборную, разделся и уехал домой. Конечно, было налицо и известное раздражение. Домой приехали ко мне гг. Нелидов и режиссер Шкафер и стали меня успокаивать и доказывать, что публика не виновата, она дежурила ночь, чтобы послушать меня. Я, успокоившись немного, оделся, поехал в театр и докончил спектакль».

Вездесущий репортер повидался и с Авранеком, который находился в состоянии полного недоумения. Шаляпин еще недавно утверждал, что будет петь только с ним. «Вообще, я не могу не заметить, — добавил он, — что Ф. Шаляпин в этот приезд ведет себя особенно странно. Страшно нервничает, мешается не в свое дело, всем делает замечания и вообще ведет себя прямо неприлично. Я не помню такого случая, чтобы артист, как бы он ни был гениален, делал со сцены замечания дирижеру, дирижировал бы сам со сцепы, указывал бы артистам темпы и т. п.»

Авранек заявил, что впредь отказывается вести спектакли с участием Шаляпина. Из солидарности к этому решению присоединился и другой дирижер — замечательный музыкант Вячеслав Сук.

Инцидент разрастался, особенно после того, как о нем заговорила вся московская пресса, а вслед за нею и столичная. Шаляпин сообщил начальству, что в императорских театрах петь больше не будет и намерен расторгнуть контракт.

А газета «Раннее утро» уже поспешила со стихотворным фельетоном, где на мотив цыганского романса герой скандала пел:

Захочу — так пою.

Захочу — наплюю,

Я один на свете бас,

Самому себе указ!

Не останавливаясь на подробностях этого конфликта, скажу только, что по требованию Шаляпина из Петербурга приехал молодой талантливый дирижер англичанин Альберт Коутс, который через день вел очередной спектакль с участием Шаляпина — «Фауст». После уговоров, в которых принимал непосредственное участие Теляковский, Шаляпин передумал: он не расторгнет договора, но, так как московские дирижеры объявили ему бойкот, он требует, чтобы последующие спектакли вели дирижеры из Петербурга.

Газеты наперебой выступали против Шаляпина, в стихах и прозе высмеивали «зазнавшегося баса». Но вот Альберт Коутс провел спектакль «Фауст». И газеты должны были признать, не высказывая этого прямо, что Шаляпин был прав. Газета «Русское слово», до того изощрявшаяся в нападках на Шаляпина, теперь писала:

«Новый дирижер — г. Коутс — еще совсем молодой человек, в нем много молодого задора. Под его отважной палочкой весь старик „Фауст“ „помолодел“ так, как он молодеет по мановению Мефистофеля. Все традиции были повергнуты, и темпы дерзко ускорены. Волей-неволей пришлось проснуться всем. А Мефистофель — Шаляпин, бывший на редкость в ударе, так зажег публику, что она не дала ему спеть ни одного сольного номера без повторений!..»

Каков же итог этого непривлекательного скандала? По существу, Шаляпин был прав: давно не пересматриваемый спектакль увял, и дирижер не ощущал этого. Шаляпин не мог свыкнуться с тем, что старые спектакли не обновляются, что они ветшают. И высказал это в форме, которая была явно недопустимой, хотя в основе его протеста лежали справедливые художественные требования.

Творчески он был прав!

В результате этой истории было решено, что Шаляпин возьмет на себя режиссуру спектаклей, в которых занят, и за режиссерский уровень этих спектаклей теперь будет отвечать он. Была ликвидирована должность главного дирижера, равно как и главного режиссера. По сути, инцидент с «Русалкой» привел к осуждению застойного руководства, которое в ту пору мешало поднятию уровня спектаклей.

Интересная подробность. Спустя три дня снова шел «Фауст» с Шаляпиным. На сей раз дирижировал не Коутс, а другой петербургский дирижер — Эмиль Купер.

И то же «Русское слово» писало: «Конечно, с такой заигранной оперой, как „Фауст“, нельзя сделать ничего особенного в одну репетицию, но темперамент и твердая рука г. Купера все-таки сказались, и весь спектакль прошел с известным подъемом. Крупного изменения в оттенках исполнения сделать было нельзя, но темпы изменились довольно чувствительно, большей частью в смысле более живого движения в местах, которые обычно исполняются слишком тягуче».

Так закончился инцидент в Большом театре. Но вот прошло всего два месяца, и снова страницы газет запестрели описанием еще одного скандала. На сей раз это произошло в Мариинском театре с дирижером Феликсом Блуменфельдом, который принадлежал к числу близких друзей артиста. На спектакле «Князь Игорь», опять-таки из-за нарушения темпов, Шаляпин в антракте в чрезвычайно резкой форме высказал свое недовольство дирижером. Блуменфельд настолько разнервничался, что был не в состоянии дирижировать дальше. Стоял вопрос о прекращении спектакля. К счастью, в театре случайно оказался другой дирижер, который довел «Князя Игоря» до конца.

Это случилось в декабре 1910 года, а через месяц, в январе 1911 года, произошло событие, которое нашло шумный отклик буквально во всей русской прессе, а немедленно за тем в зарубежной.

6 января состоялось первое представление «Бориса Годунова» в постановке Вс. Мейерхольда. На спектакль приехал царь с вдовствующей императрицей, великие князья и большая свита. Газета «Россия» напечатала следующее сообщение:

«6 января в Мариинском театре, на первом представлении оперы Мусоргского „Борис Годунов“, произошло беспримерное в истории театра событие. После картины в тереме, среди публики, переполнившей театр, стали слышаться голоса, требовавшие исполнения народного гимна. Поднялся занавес, и хор, имея во главе солистов, в том числе солиста его величества Ф. И. Шаляпина, стоя на коленях, трижды исполнил гимн. Подоспел оркестр, и хор еще два раза вместе с ним исполнил гимн. Гремело „ура“».

Этот эпизод произвел тягостное впечатление на прогрессивные слои русского общества. Недавняя «Дубинушка» — и вдруг поведение, которое сразу получило крылатое лаконичное название — «коленопреклонение».

На самом деле участие Шаляпина в исполнении гимна на коленях не носило преднамеренного характера. Он был застигнут врасплох ситуацией, которую не мог предвидеть. Дело в том, что хористы Мариинского театра уже давно и безуспешно добивались повышения жалованья и вообще улучшения материального положения. Все их ходатайства не получали удовлетворения. Тогда между ними было решено, что, когда в театре появится царь, они обратятся непосредственно к нему.

На премьере «Бориса Годунова», после сцены в тереме, хор неожиданно вышел на сцену и столь же неожиданно, упав на колени, начал петь гимн, несмотря на отсутствие оркестра, который в эту минуту покинул свои места, так как должен был начаться антракт. Шаляпин услышал пение. Не понимая, что происходит на сцене, он вышел из-за кулис и увидел, что хор стоит на коленях и поет. Раз он оказался на сцене в такую минуту, он уже не смог ни оставаться стоя, ни покинуть сцену. В ту минуту, по всей вероятности, он не соображал, что делает. Следует при этом подчеркнуть, что коленопреклоненное исполнение гимна — вообще факт беспримерный, никогда до того не имевший места.

Оркестранты, услышав пение гимна, вернулись на свои места, и пение повторилось, теперь в сопровождении оркестра.

Характерно, что администрацией казенных театров это самовольное исполнение хором гимна было расценено как серьезный проступок, как явное нарушение дисциплины. И лишь то, что царь остался доволен «выраженными чувствами», спасло от взысканий.

История с «коленопреклонением» облетела всю русскую прессу, причем бульварная печать не преминула стать на путь прямых домыслов и клеветы на артиста. Приведу лишь один пример. В газете «Столичная молва» уже после отъезда Шаляпина за границу (а он уехал через день после случившегося) было помещено следующее «интервью», якобы данное им репортеру: «Это вышло как-то само собой. Это был патриотический порыв, охвативший меня, захвативший мою душу и увлекший меня впереди хора! Перед царской ложей при виде государя в душе моей был восторг и в порыве я увлек весь хор на колени. Это было стихийное движение русской души. Ведь я — русский мужик и при виде своего государя не мог сдержать своего душевного порыва. Этот момент останется на всю жизнь запечатленным в моей душе. Я не скрою еще, что у меня была мысль просить за моего лучшего друга, за М. Горького — просить милости для него. Но об этом я умолчу, это — мое личное дело».

Фальшивка была перепечатана некоторыми газетами. Более того, появилось сообщение, что Шаляпин обратился с письмом к Союзу русского народа! Узнав об этом, Шаляпин в беседе с корреспондентами двух французских газет рассказал, как на самом деле все произошло. Его беседы были перепечатаны газетой «Раннее утро». В результате редактор «Раннего утра» был привлечен к ответственности «за дерзостное неуважение к верховной власти». Можно с уверенностью сказать, что всякая попытка Шаляпина рассказать правду о «коленопреклонении» была бы пресечена.

Таким образом, истинная подоплека «коленопреклонения» была не такой, какой она представлялась из зрительного зала. Это был скорее — «несчастный случай».

Однако он был расценен по-иному. Событие как бы перечеркнуло многое в биографии певца. Его поведение в недавние революционные годы стало восприниматься по-иному: становилось неясным, когда же он был искренним — в 1905 году или в 1911-м.

Общеизвестна переписка Шаляпина и Горького по этому поводу, известно и то, что Горький, зная подробности конфузного дела, не осудил Шаляпина, а пожалел его. Он понимал, что Шаляпина нужно мерить иным аршином — как художника, а не как политического деятеля, так как к последнему амплуа Шаляпин начисто не приспособлен. Он писал Шаляпину:

«И люблю и уважаю я тебя не меньше, чем всегда любил и уважал; знаю я, что в душе — ты честный человек, к холопству — не способен, но ты нелепый русский человек и — много раз я говорил тебе это! — не знаешь своей настоящей цены, великой цены.

Нестерпимо, до слез больно мне за тебя, много думаю — как бы помочь, чем? И не вижу, чувствую себя бессильным.

Не умно ты сделал, что сразу же после этой истории не поехал ко мне или не объяснил условий, при коих она разыгралась, — знай я все с твоих слов, — веря тебе, я бы что-нибудь сделал, чтоб заткнуть пасти твоих судей.

А теперь придется выжидать время […]».

Теляковский, которому, как директору императорских театров, довелось распутать эту нашумевшую историю, начавшуюся с «проступка» хора, точно описал события так, как они происходили в действительности. Но, выступая в защиту певца, Теляковский опустил одно существенное звено, которое, как психологическая краска, объясняет кое-что в этом эпизоде.

Как известно читателю, за несколько месяцев до того Шаляпин получил звание «солиста его величества», которого он настойчиво добивался. По существовавшему порядку награжденные высшими орденами, высокими званиями или получившие крупные посты представлялись царю, чтобы выразить ему благодарность.

Так вот, именно в день премьеры «Бориса Годунова», 6 января 1911 года, Шаляпин представлялся Николаю Второму. Быть может, во время свидания он даже просил царя вечером приехать в Мариинский театр на премьеру.

Днем он благодарил царя, а вечером перед ним встала проблема выбора: как поступить? Уйти со сцены и тем самым вызвать обязательный скандал или присоединиться к хору? Надо думать, что в тот вечер он психологически был в большей мере «солистом его величества», чем «свободным художником». И он стал на колени…

Через два дня, находясь в тяжелом душевном состоянии, Шаляпин уехал за границу, чтобы выступать в Монте-Карло. Но заграничная печать уже оповестила читателей о том, что произошло в Мариинском театре. На одной из станций, возле Ниццы, группа русской молодежи, ехавшая тем же поездом, устроила Шаляпину обструкцию. А на следующей станции, Вилльфранш, обструкция была продолжена и завершилась даже потасовкой — певцу мстили за «коленопреклонение». И этот казус обошел всю европейскую печать.

Рассвирепевший, уже не владеющий собой Шаляпин поспешил сообщить иностранным репортерам, что рассматривает нападение как покушение русских анархистов на его жизнь, чем еще больше подлил масла в огонь. Заявление Шаляпина показалось по меньшей мере странным, так как у певца для него не было никаких оснований: ведь так и не было установлено, кто те русские молодые люди.

Это была трудная полоса, стоившая Шаляпину больших нервных издержек. А тут еще одно пустяковое дело, на которое, произойди оно с другим, никто бы и внимания не обратил. Осенью 1910 года исполнилось двадцать лет сценической деятельности Шаляпина. Эту дату артист не предполагал отмечать. День юбилея застал его в Екатеринодаре, где он давал концерт. После концерта, в ресторане, двое подвыпивших присяжных поверенных стали приставать к Шаляпину и всячески задевать его. Возник скандал, завершившийся дракой. Шаляпин в нем не был виноват. Но газеты поспешили обнародовать и этот факт, не преминув издевательски сочетать его с двадцатилетием. Вот, дескать, как справляют юбилеи!.. Так о ресторанном дебоше узнала вся страна.

Одно наслоилось на другое. В центре, конечно, оставался факт «коленопреклонения». Из одного случая выводили другой, создавая артисту такую репутацию, что находиться в творческом покое он был не в состоянии.

Для характеристики той атмосферы, в которой он оказался, приведу кусок из фельетона Вл. Дорошевича, его бывшего друга и поклонника. Фельетон этот имел заголовок: «Мания величия».

«Почему г. Шаляпин думает, что „покушавшиеся“ на него были именно:

— Анархисты?

Не социалисты, не коммунисты?

Поезд в Вилльфранше стоит одну минуту.

Времени очень мало, чтобы выяснить убеждения.

Чтобы люди могли изложить перед г. Шаляпиным свои взгляды, и г. Шаляпин мог бы вывести заключение:

— Это чистейший анархизм!

В особенности, принимая во внимание, что люди в это время еще дрались.

Да и г. Шаляпину, защищаясь, вероятно, было некогда выяснять оттенки революционного миросозерцания.

Затем — анархисты не занимаются порханием во время карнавалов между Ниццей и Монте-Карло.

Время гулящее и люди гулящие.

Какие тут анархисты!

Просто, вероятно, веселящиеся на Ривьере москвичи.

Те самые, перед которыми г. Шаляпин пел в „Метрополе“ „Дубинушку“.

В гулящем месте началось. В гулящем и кончилось.

Ресторанная история.

И у г. Шаляпина не первая.

Этим летом г. Шаляпин в Екатеринодаре тоже имел ресторанную историю с туземными присяжными поверенными.

Нельзя же всех, с кем г. Шаляпин имеет ресторанные истории, обвинять в политической неблагонадежности!

И, вообще, г. Шаляпин совершенно напрасно в числе своих ролей считает:

— Политическую роль.

Все просто и совершенно понятно.

Г. Шаляпин хочет иметь успех.

Какой когда можно.

В 1905 году он желает иметь один успех.

В 1911 году желает иметь другой.

Конечно, это тоже „политика“ […]».

Все сошлось в тугой узел. В этой обстановке как он мог оправдаться? По сути, никак. А тут еще одно обстоятельство, мучительно задевшее Шаляпина. Незадолго до этого он познакомился с Г. В. Плехановым и по просьбе последнего послал ему свою фотографию. Она пришла в те дни, когда за рубежом стало известно о «коленопреклонении». Плеханов вернул фотографию с надписью «Возвращается за ненадобностью». Для Шаляпина, который гордился знакомством с Плехановым, это был тяжелый удар.

Перед ним даже встал вопрос о том, чтобы покинуть Россию и уехать куда-нибудь в Западную Европу навсегда.

Он писал Теляковскому из Монте-Карло:

«Вы, наверное, осведомлены и читаете, что пишут обо мне газеты правого и левого направлений — они отказывают мне и в совести, и в чести.

Это уже настолько недурно с их стороны по моему адресу, что подобное вынуждает меня подумать о продолжении моей службы в императорских театрах, с одной стороны, и о жизни в милой родине — с другой.

Вы отлично знаете, что в этой истории коленопреклоненного гимна я совершенно не виноват, но я имею столько ненавистников и завистников и вообще людей, ко мне относящихся отрицательно на моей родине, что ими поставлен в положение какого-то Азефа».

И далее он информировал, что имеет намерение расторгнуть контракт с дирекцией казенных театров и просит указать, какую неустойку он будет обязан выплатить.

Он писал:

«Итак, дорогой Владимир Аркадьевич, в этом сезоне исполнилось двадцать лет моего служения искусству. Не знаю, как я ему служил, хорошо или плохо, но знаю только одно, что имя мое в искусстве выработано мною потом, кровью и всевозможными лишениями, имя мое не раз прославляло мою родину далеко за пределами ее, можно сказать, всемирно, и потому особенно обидно иметь такой ужасный „юбилей“, в котором самое высокое приветствие выражается словами „холоп“, „подлец“ и т. д.».

Прошло некоторое время, Шаляпин успокоился (в этом немалая заслуга Горького, оказавшего ему нравственную поддержку), и вопрос о расторжении договора был снят.

Оценивая историю с «коленопреклонением», а также то, что недавние друзья Шаляпина журналисты Вл. Дорошевич и А. Амфитеатров выступали в печати с издевательскими статьями и фельетонами в адрес артиста, Теляковский писал:

«По этой истории, взятой отдельно, вне спектакля и окружающей обстановки, извращенной фарисеями и присяжными недоброжелателями, все хотели судить о Шаляпине как о человеке и артисте. Это, кажется, наиболее яркий пример фальшивого представления о Шаляпине, создавшегося и поддерживаемого в большой публике.

Шаляпин всегда стоял вне политики в том смысле, что никогда ею не занимался, а всегда оказывался вовлеченным в нее стараниями тех или других, правых или левых. У него не было деления на политические партии, просто одни люди были ему симпатичны, а другие антипатичны, и он одновременно очень искренне дружил с Максимом Горьким, находившимся в то время на крайне левом крыле, и с бароном Стюартом, убежденным крайне правым монархистом […].

Во французском языке для определения сортов зонтиков существуют отличные слова, выражающие их главное разное назначение. Зонтики от солнца называются „Parasol“, зонтики от дождя —„Parapluie“, а универсальные зонтики и от того и от другого вместе — „En-tout-cas“: такой зонтик может служить и при солнце и при дожде.

Так вот из Шаляпина все старались сделать такой универсальный зонтик „En-tout-cas“ и, надо сказать, этого и достигли, и он с одинаковым воодушевлением, смотря по обстоятельствам, пел „Боже, царя храни“, и „Марсельезу“, и „Дубинушку“…»

Глава XIV

ВСЕМИРНАЯ СЛАВА. ДОН БАЗИЛИО

…Судьба этого человека была действительно сказочна, — от приятельства с кузнецом до приятельских обедов с великими князьями и наследными принцами дистанция немалая. Была его жизнь и счастлива без меры, во всех отношениях: поистине дал ему бог «в пределе земном все земное».

И. Бунин

Эти годы — пора утончения и углубления мастерства, непрестанной отделки созданных образов. Поражает взыскательность артиста, требовательность к себе. Собственно, можно сказать, что его оперный репертуар уже сложился. В последующем Шаляпин новых ролей не готовит, но каждый образ находится в движении.

Непрерывное совершенствование. Это характерная черта всей творческой жизни артиста, что бы ни иметь в виду — оперу или концертные выступления.

Те, которые этого не понимали, с беспокойством или даже огорчением подмечали, что артист меняет рисунок уже давно сделанных ролей, видели в этом известную стихийность, даже случайность — наитие минуты будто бы делает то, что от спектакля к спектаклю привычный образ подвергается каким-то изменениям. Любители завершенности усматривали в них даже каприз певца. В этом одна из серьезных причин частых конфликтов артиста с дирижерами, особенно с теми, которые предпочитали раз навсегда установленное поискам новых оттенков.

Певец заявлял в своих воспоминаниях:

«С Рахманиновым за дирижерским пультом певец может быть спокоен. Дух произведения будет проявлен им с тонким совершенством, а если нужны задержание или пауза, то будет нота в ноту… Когда Рахманинов сидит за фортепиано, то приходится говорить: „не я пою, а мы поем“».

«Ведь с Направником, Рахманиновым, Тосканини у меня никогда столкновений не случалось», — заявлял он в другом месте.

Русская пресса, с особым удовольствием расписывавшая подробности происходивших конфликтов и одно время резко осуждавшая певца, постепенно стала менять свою точку зрения на причины столкновений на репетициях и даже на спектаклях. Так, журнал «Театр и искусство», видевший некоторое время в скандалах Шаляпина проявление повышенного интереса артиста к рекламе, начал серьезнее вдумываться в истинную природу частых конфликтов.

В этом смысле интересна статья в указанном журнале под названием «Чиновник побежден», написанная критиком А. Ростиславовым. Он писал после конфликта с дирижером Авранеком и решения дирекции казенных театров предоставить Шаляпину право ставить спектакли, в которых он играет:

«Такие уроки, такие „крупные инциденты“ едва ли подскажут чиновничьему сердцу, что в деле искусства, даже запертого в казенное учреждение, первое лицо не только Ф. И. Шаляпин, а и вся совокупность артистов, даже каждый — самый маленький, но необходимый для дела артист, что именно здесь чиновник ни более, ни менее как „услужающий“ при искусстве […]. Что бы ни говорить о Шаляпине-скандалисте, о неуважении к почтеннейшей публике „зазнавшегося любимца“, о действительно неприятных его отношениях к товарищам артистам, думается, что именно в последней истории в нем прежде всего сказался „взыскательный художник“, которому невыносим даже малейший оттенок затхлого чиновничьего застоя в художестве».

Можно было бы привести и опубликованный в газете «Русское слово» фельетон П. Ашевского «Преступление без наказания», в котором точно так же Шаляпин брался под защиту. И это далеко не единственные отклики.

Интересно, что конфликты возникали именно в русском театре, а за границей — только на спектаклях, в которых были заняты русские артисты и хористы. Это давало повод некоторым журналистам сделать вывод, что за рубежом артист «держит себя в узде», не «распускается».

Между тем дело обстояло иначе. Находясь на гастролях в чужих краях (например, в странах Южной Америки), Шаляпин не предъявлял к театрам, где ему доводилось выступать, серьезных требований, хотя и добивался нужного количества репетиций. У него был свой взгляд на итальянский оперный театр, на французский. Там он фигурировал как одиночка-гастролер, который ничего не в состоянии изменить в сложившейся художественной системе.

Когда же он сталкивался с русскими театрами, которые являлись для него делом кровным, он, с годами все более требовательный к себе, был так же требователен и к этим театрам. Особенные претензии он предъявлял к казенной сцене, которая, по его мнению, должна всегда оставаться безукоризненной в художественном отношении и имеет для этого все возможности. Но чиновничье правление, казенная субординация мешают этому. Вот почему, сталкиваясь с ремесленным отношением дирижеров, он распалялся до крайности и переставал владеть собой. Это случалось и в отношениях с серьезными музыкантами, как, например, В. Сук. Возникали неприятные инциденты, но в существе своих требований он всегда был прав.

Следует признать, что дирижировать спектаклем, в котором пел Шаляпин, было очень трудно. Здесь требовался особо чуткий музыкант, улавливающий требования сцены и артиста, не мирящийся с фальшью в оркестре, с тем, что хор расходится с ним и т. п.

Характерный эпизод приводит в мемуарах дирижер Д. Похитонов:

«…Вспоминается интересный разговор его (Шаляпина. — М. Я.) с дирижером Блуменфельдом.

— Ты, Федор, часто сердишься на нас, дирижеров, за то, что мы недодерживаем или передерживаем паузы, — говорил он Шаляпину. — А как же угадать длительность этих пауз?

— Очень просто, — отвечал Шаляпин, — переживи их со мной и попадешь в точку».

Чиновники, руководившие казенной сценой, в частности Большим театром, готовы были мириться с серьезными недочетами (они, наверное, и не замечали их, ибо музыкальным ухом и театральным глазом не обладали), им важно было, чтобы не нарушался порядок, не было никаких происшествий. Единственный, кто позволял себе бунты, это Шаляпин, не боявшийся начальства.

Мы знаем, что уже в ранние годы, в пору первого служения на казенной сцене в Петербурге, он так же с яростью говорил о чиновном руководстве и обходил холодным молчанием своих товарищей по сцене. За многолетнюю службу в императорских театрах лишь с одним артистом, тенором А. М. Давыдовым, его соединяли дружеские отношения. Как когда-то он «не заметил» в Мариинском театре Стравинского, Ершова, Долину, Мравину, так теперь для него как бы не существовали Собинов, Нежданова. Их имена не возникают в его воспоминаниях.

Продолжались «русские сезоны» в Париже, далее в Брюсселе, в Лондоне. Всюду выступлениям Шаляпина сопутствовал огромный, все возрастающий успех. Каждый его приезд в крупный столичный центр становился событием особого художественного значения. Десятки восторженных статей самых разных по вкусам и направлению критиков увозил он из европейских городов. Русская пресса уже сообщала: Шаляпин получил звание солиста итальянского короля, солиста английского короля; монархи и президенты вручали ему ордена.

Есть одна своеобразная страница в его зарубежных гастролях.

Она относится к антрепризе Рауля Гинсбурга, устраивавшего на протяжении ряда лет спектакли с участием Шаляпина в Монте-Карло. Монте-Карло, как говорилось, место специфическое. Театр для тамошней публики был приятным недолгим отвлечением от азартной игры. Само собой, что зрители, привлекаемые прославленным именем русского артиста, не очень разбирались в оперном искусстве. Почему же Шаляпин приезжал сюда? Почему здесь он пел? Потому, очевидно, что публика здесь собиралась интернациональная, она разносила по свету вести о замечательном певце. О спектаклях в Монте-Карло пресса сообщала во все концы цивилизованного мира. Его имя привлекало богачей из разных стран — они оставляли свои деньги в крохотном княжестве Монако, в котором доходы от рулетки составляли основу государственного бюджета.

Как правило, Шаляпин нигде не поступался своими художественными позициями, был в этом отношении стоек. Лишь для труппы Рауля Гинсбурга он делал трудно объяснимое исключение. Здесь, в Монте-Карло, он выступал не только в лучших ролях своего репертуара. Здесь он отдавал дань и творчеству третьестепенного композитора, каким был Гинсбург, написавший для Шаляпина две оперы: «Старый орел» (по мотивам сказки Горького «Хан и его сын») и «Иван Грозный», то есть свой вариант «Псковитянки». Обе эти оперы были очень слабы, и лишь искусство Шаляпина дало краткую жизнь «Ивану Грозному».

Вот что писала из Монте-Карло русская рецензентка об «Иване Грозном»:

«Появляется на белом коне царь Ivan le Terrible [17] — Шаляпин. Кто видел хоть раз его выезд в „Псковитянке“, тот никогда не забудет его великолепной, истинно царственной фигуры Ивана Грозного. Шаляпин повторил ее в опере Гинсбурга. Тот же замечательный грим: тип-портрет, та же художественно согнутая спина, тот же испытующий, подозрительный взгляд, та же гамма страстей на морщинистом характерном лице, где презрение, злоба, мстительность, жестокость и душевные муки. Какой колоссальный чисто русский талант — Шаляпин! Ему нужно либретто Пушкина, Лермонтова, Алексея Толстого, ему нужна музыка Мусоргского, Глинки, Вагнера, ему нужен театр La Scala, московский Большой театр! И этот талант-колосс бьется на крошечной сцене Монте-Карло, как орел в раззолоченной клетке попугая, и негде развернуться гению: жалкая музыка, жалкий антураж. Когда Шаляпин был на сцене — никто не слушал музыку Гинсбурга. Никто не вникал в слова. Все впивались вниманием в игру Шаляпина. Уходил Шаляпин со сцены, и явно выступала вся нелепость французско-нижегородского произведения…»

Одним из важных событий этого периода явилась премьера «Хованщины» в Мариинском театре, в постановке Шаляпина. Она состоялась 7 ноября 1911 года, через четырнадцать лет после того, как артист спел Досифея в Московской Частной опере.

Режиссерский дебют оказался очень удачным. Шаляпин, знавший в «Хованщине», как и всегда, каждую партию, каждый голос в оркестре, очень тщательно работал с исполнителями, в частности с хором. Получился спектакль, отмеченный целостностью творческого замысла, продуманностью деталей и глубокой правдой происходящего. Шаляпин не поразил какими-либо броскими новаторскими чертами постановки. Его режиссура заключалась в стремлении создать единство всех элементов спектакля, добиться жизненной правдивости хора, столь важного в этом произведении. И, конечно, на первом месте был Досифей.

«Его грим — художественное произведение, не уступающее образам Васнецова и Нестерова. Каждый жест, каждое движение, манера походки, интонация голоса — все, все, от начала до конца, служит только тому, чтобы создать цельный образ, незабываемый навсегда. В галерее типов, созданных Шаляпиным, образ Досифея один из самых совершенных и характерных», — писал И. Кнорозовский в журнале «Театр и искусство».

В его работе, к которой, естественно, относились с известным недоверием, очень помог дирижер А. Коутс, понявший требования режиссера и согласившийся на некоторые оттенки, которые, по мнению Шаляпина, были необходимы. Спектакль стал несомненным художественным событием, хотя Э. Направник, по болезни не принявший участия в начале репетиционного периода, судя по всему, не одобрял некоторых темпов и нужных режиссеру «оттяжек». Но он тактично ограничился лишь тем, что отказался войти в уже подготовленный спектакль.

Здесь выявилось расхождение во взглядах на трактовку партитуры. Направник, допускавший в интересах художественности известные отклонения от метронома, не разделял взглядов Шаляпина, что требования жесткого следования темпам подчас лишают певца и режиссера свободы истолкования партитуры. Свободы, которая не ломает замысла композитора и общего рисунка музыки, дает возможность артисту показать психологически достоверное поведение героя в момент арии, эпизода. Если потребуются оттенки, в частности, так называемые «люфт-паузы», их следует предоставить.

Д. И. Похитонов в своей книге «Из прошлого русской сцены» писал:

«Вспоминая работу Шаляпина над постановкой „Хованщины“, я могу сказать, что это был самый замечательный период его артистической и режиссерской деятельности на Мариинской сцене. Режиссировал он с великим увлечением, горячо, вкладывая в работу массу терпения и выдержки. Прорабатывая роли не только с солистами, но и с отдельными артистами хора. Несмотря на участие в опере таких артистов, как И. В. Ершов (Голицын), П. З. Андреев (Шакловитый), В. С. Шаронов (Хованский), не произошло ни одной ссоры или хотя бы маленького столкновения. Работа шла действительно в дружеской атмосфере. Как режиссер Шаляпин не насиловал чужой воли, а предоставлял артисту полную свободу […].

Сам Шаляпин пел партию Досифея, достигнув в ней высочайшего совершенства как в вокальном, так и в сценическом отношении. Его громоподобное и властное „Стой!“, когда он останавливал Андрея Хованского, занесшего нож над Эммой, заставляло зрителей затаить дыхание. Все замирало. Незабываемая пауза разрешалась последующей напористой фразой: „Бесноватые, почто беснуетесь!“ Проникновенное же „Отче, сердце открыто тебе“, когда Шаляпин красиво и свободно „раздувал“ высокое „ми“ до предела, гармонично связывалось с замирающим пением раскольников, удалявшихся под звон большого кремлевского колокола».

Спустя некоторое время, в декабре 1912 года, спектакль был повторен в Москве, в Большом театре. Возобновление постановки было возложено на режиссера П. Мельникова, помогавшего ставить «Хованщину» в Петербурге. Сам Шаляпин приехал в Москву за неделю до премьеры, чтобы завершить репетиционную отделку спектакля. Здесь у него произошел конфликт с дирижером В. Суком, который отказался следовать свободному толкованию партитуры. На генеральной репетиции хор решительно разошелся с оркестром. Шаляпин винил в этом дирижера. Сук обвинил режиссера, который дал хору такое активное движение, что хористы, поглощенные сценической задачей, потеряли палочку дирижера. Снова возник вопрос, который в последующем всегда дебатировался в оперных театрах: можно ли хору давать сложные артистические задания. Между тем статичный хор всегда возмущал Шаляпина, в «Хованщине» это было абсолютно немыслимо. Пришлось вызвать из Петербурга дирижера Похитонова, который вслед за Коутсом вел «Хованщину» в Мариинском театре. Он прекрасно справился с трудной задачей.

Теперь инцидент уже не привлек враждебного внимания печати. То, что Шаляпин по-своему прав, не вызывало сомнений. Это было законное расхождение в художественных взглядах, кстати, лишний раз поставившее на повестку еще один серьезный, никогда не разрешенный вопрос: кто главный в постановке музыкального спектакля — режиссер или дирижер. Эта коллизия возникала всегда с той поры, как возросла роль режиссуры в оперном театре. И решалась она всегда в зависимости от того, разбирается ли режиссер в музыке настолько, чтобы доказательно отстаивать свою творческую точку зрения. Идеальным случаем является тот, когда существует согласие между обеими сторонами, но это бывает редко. Чаще же побеждает тот, кто умеет законы музыкальные привести к согласию с законами сценическими. Так было, например, с А. Саниным, одним из наиболее талантливых режиссеров того времени, прекрасно показавшим себя в «русских сезонах» в Париже, а впоследствии в петербургском Народном доме.

Ю. Энгель откликнулся на новую постановку «Хованщины» в Большом театре статьей, в которой, между прочим, говорилось:

«…Режиссерство Шаляпина сказывается в ряде отдельных счастливых эпизодов и мыслей. Он больше заставляет вникать в музыку и считаться с ритмом (также в немых сценах) […]. Это можно заметить и на мелочах и на крупных построениях — таких, например, как большая сцена первого акта, обрамленная встречей и проводами батьки Хованского, где нарастание и убывание масс, да и вообще все (или почти все) сценическое движение развивается в прямом соответствии с музыкальным».

Постановка «Хованщины», естественно, выдвинула вопрос о Шаляпине как режиссере. Если бы он того пожелал, он мог бы возглавить Мариинский театр, и это привлекло бы к нему сердца и артистов, и широкой публики. Он показал зрелость режиссера, хотя не совершил особых открытий. Но то был, по сути, дебют! Прекрасное начало! Если бы Шаляпин стремился иметь «свой» театр, он получил бы его в тот же день. Но ни тогда, ни позже это желание по-настоящему не возникало. Ему в те годы виделась не петербургская сцена, а сцены всего мира. Он был отравлен триумфами в Европе — ему уже стало тесно в стенах Мариинского театра…

Как мы помним, в 1907 году Шаляпин, по существу, впервые участвовал в спектакле «Севильский цирюльник», премьера которого состоялась в Берлине, во время гастролей там труппы театра из Монте-Карло.

Эта опера была поставлена 2 октября 1912 года в Мариинском театре. В список ролей Шаляпина вошла партия Дон Базилио, которая с этого момента стала одной из основных в его репертуаре.

Известен грим и костюм Шаляпина в «Севильском цирюльнике». Для многих исполнителей партии шаляпинский облик Дон Базилио стал как бы канонически обязательным. Длинный, фантастически длинный, нелепый человек с уродливым лицом, в котором поражают маленькие бегающие глазки пройдохи и невиданного фасона нос, как бы внюхивающийся во все происходящее. Руки, бесконечно длинные и грязные, вылезающие из коротких рукавов. И костюм: нечто вроде рясы католического монаха, балахон со множеством пуговиц сверху донизу, черный кожаный пояс невероятной ширины, как бы перерезающий фигуру по горизонтали. По словам артиста, он избрал в качестве модели одного монаха, которого как-то увидел во время странствий на юге Франции.

Когда Дон Базилио входит в комнату, дверь кажется слишком низкой для него и он складывается пополам. Эта деталь разоблачает в первый же момент экспозиции всепроникающий характер нравственной мути и грязи, которую несет с собою эта личность.

За внешней буффонностью облика кроется, однако, нечто почти зловещее и, во всяком случае, отталкивающее. Точка зрения Шаляпина на то, что комический (характерный) персонаж должен вызывать смех, но не быть отталкивающим, что ему нужно оставить что-нибудь вызывающее симпатию у зрителя, не относится к его трактовке Дон Базилио. С годами непримиримо сатирическая линия в раскрытии этого персонажа усиливалась. Дон Базилио пронизывался чертами зловещей маски. Он в известной степени может быть сопоставлен с Мефистофелем, но, конечно, сатирически переосмысленным, как бы его карикатурным двойником.

С наибольшей силой эта трактовка сквозит в арии о клевете. Шаляпин начинает ее, сидя в кресле. Он аккомпанирует себе жестами необычайно выразительной руки, которая почти гипнотизирует слушателя, он строит уморительные гримасы. Однако внешнее добродушие, которым он прикрывается вначале, быстро оставляет его. Дон Базилио встает. До сих пор он казался огромным, теперь еще больше вырастает, как будто заполняет все пространство. Голос звучит все громче, страшнее. Дон Базилио раскрывается до конца: это великий провокатор, наслаждающийся тем, что может научить других грязному ремеслу лжи и клеветы. Так за внешне буффонным обликом скрывается враг, мерзкое, отталкивающее существо.

Если черты инфантильности, когда-то намеченные Шаляпиным в комическом образе Фарлафа, впоследствии предстанут гуманистически приподнятыми и опоэтизированными в образе Дон Кихота, то теперь мы замечаем обратное: Мефистофель введен в быт, окомикован, физически огрязнен. Все равно, рано или поздно, за комиком проглянет все тот же черт — вчера он пел о том, что «на земле весь род людской чтит один кумир священный», сегодня он будет говорить, что не только злато, но и клевета — великое оружие. Вчера растлевал одним, сегодня — другим. Вчера прикидывался светским щеголем, сегодня выдает себя за мирного, бедного, трусливого человека в балахоне-рясе. Дон Базилио — «сниженный» Мефистофель.

В 1912 году у Шаляпина родилась дочь Марина. Седьмой по счету ребенок…

В этом году истекал срок пятилетнего контракта, заключенного с казенными театрами. Теперь был подписан новый: Шаляпин обязывался спеть в Мариинском и Большом театрах 30 спектаклей в течение года за вознаграждение в 60 тысяч рублей.

В самом начале 1912 года вместе с группой артистов императорских театров он выехал в Монте-Карло, чтобы спеть заглавную партию в «Борисе Годунове». Лишь хор местного театра исполнял свои партии по-итальянски. А вскоре он вновь в Милане, где в театре La Scala поставил «Псковитянку».

Шаляпин писал Горькому из Милана:

«Публика, переполнившая театр, уже после увертюры затрещала аплодисментами и так продолжала аплодировать все время. Особенно понравилась сцена веча и хоры, хотя и оставляли желать лучшего исполнения. Однако постарались и с большим подъемом исполнили этот трудный акт. Что было поистине хорошо, так это музыка, то есть оркестр. Большой молодчина дирижер Serafin, вот нам в России таких бы иметь — было бы отлично. Этот взаправду любит и понимает сердцевину музыки, а не то что, как у нас добросовестно, за известную плату отмахивает такты, изредка позевывая и посматривая на часы — дескать, „как бы скорее кончить“.

Дорогой мой Максимыч, милый ты мой! Какое счастье ходило вчера в моем сердце! Подумай: пятнадцать лет тому назад, когда в Москве сам Мамонтов сомневался в успехе и не хотел ставить этой оперы, пятнадцать лет назад — кто мог бы предполагать, что это поистине прекрасное произведение, но трудное для удобопонимания даже для слуха русской публики, будет поставлено у итальянцев и так им понравится?!! Сладкое и славное чудо!»

После 1910 года основное количество выступлений Шаляпина падает на спектакли за рубежом. В России же он поет в казенных театрах и в московской частной опере С. И. Зимина. В 1911 году он дает около 40 концертов в Европе — в Берлине, Вене, Виши, Париже… В том же году он выступает в Париже в партии Филиппа II в «Дон Карлосе» Верди.

Жизнь полна сменой стран и городов, сменой впечатлений. Только оправившись от потрясения, испытанного по поводу «коленопреклонения», он уже позабыл о нем, его стала затягивать жизнь гастролера.

Он улучает свободные деньки, чтобы съездить к Горькому на Капри, и там счастлив в обществе своего друга. Но никогда он не может себе позволить настоящего отдыха: контракты зовут в дорогу. К тому же, в эту пору он начинает часто болеть. Подводят голосовые связки — усталость дает себя знать. Как выясняется, он болен сахарной болезнью, следует переходить на строгую диету, а он не привык ограничивать себя ни в чем, приходится и уезжать «на воды», чтобы подлечиться.

Большим событием 1913 года является «русский сезон», особенно значительный в художественном отношении, хотя в оценке успеха спектаклей 1913 года в Париже голоса критики не единодушны.

В Париже шли «Борис Годунов» и «Хованщина», в Лондоне к ним добавилась и «Псковитянка». Два произведения Мусоргского, одно — Римского-Корсакова. Репертуар отчетливо программный.

Участие в постановке спектаклей режиссера А. Санина сыграло не последнюю роль в художественном значении гастролей. На сей раз критика и публика с особым интересом отнеслись к хоровым сценам (в них были заняты хористы Мариинского театра), превосходно поставленным Саниным и музыкально подготовленным дирижером Э. Купером и хормейстером Д. Похитоновым.

Конечно, фактор новизны на этот раз как бы потускнел: Париж уже не первый раз встречался с русской оперой, с русскими певцами. Имя Шаляпина тоже было широко известно не только парижанам, но и тем зрителям, которые специально прибывали в столицу Франции, чтобы присутствовать на спектаклях. А. В. Луначарский тогда писал из Парижа: «Успех Шаляпина, да и всего исполнения на первом представлении „Бориса Годунова“ был крупный. Но когда я читаю в русских газетах, что театр буквально дрожал от рукоплесканий, то я должен сказать: ничего подобного! Да, аплодировали единодушно. Да, вызывали Шаляпина четыре раза. Вообще, повторяю, успех крупный, но не исключительный».

Несомненный успех выпал и на долю художников, оформлявших спектакли. Дягилев и на сей раз поразил публику выдающимися русскими декораторами: И. Билибиным, Л. Бакстом, К. Юоном, участвовавшими в постановке «Бориса Годунова», Ф. Федоровским («Хованщина»), А. Головиным и Н. Рерихом, писавшими декорации и костюмы к «Псковитянке», показанной в Лондоне.

Что касается меньшего на первый взгляд успеха «русского сезона» 1913 года, то констатировавший этот факт А. Луначарский отмечал воздействие усилившегося в ту пору национализма во Франции, что сказалось на восприятии далекого от зрителей и слушателей русского искусства. Помимо этого, следует указать, что Дягилев уже четвертый год уделял основное место в гастролях балету, производившему каждый раз огромное впечатление. Участие в этих спектаклях Анны Павловой, Т. Карсавиной, В. Нижинского, М. Фокина и других выдающихся танцовщиков постоянно вызывало неослабевающий интерес, русский балет без преувеличений завоевал Европу.

В гастрольных выступлениях 1910–1913 годов Дягилев показал Парижу «Павильон Армиды», «Сильфид», «Клеопатру», «Шехеразаду» Н. Римского-Корсакова, «Тамару» М. Балакирева, «Жар-Птицу» и «Петрушку» И. Стравинского, и «Половецкие пляски» из «Князя Игоря», которые, по общему мнению, сводили публику с ума.

Но в 1913 году было показано еще одно произведение, которое наделало много шуму и вызвало преимущественно резко отрицательные суждения. Я имею в виду балет И. Стравинского «Весеннее жертвоприношение» («Весна священная»), который был поставлен В. Нижинским. На первом представлении балета можно было констатировать шумный и бесспорный провал. Но когда «Весна священная» была представлена в третий раз, при ином составе зрительного зала, публика разделилась. Явное большинство шумно аплодировало своеобразной, талантливой попытке композитора и балетмейстера воскресить архаическую пору общества и его обрядовый быт. Меньшинство было шокировано этой попыткой. Луначарский приветствовал сочинение Стравинского и сценическое воплощение балета, видя в нем признак смелого обновления хореографии и, во всяком случае, интереснейший поиск в этом направлении.

В те годы определилось все усиливающееся стремление Дягилева модернизировать русское балетное искусство. Стремление сказалось в возрастающей опоре на композиторов нового направления, мало связанных с традициями русской балетной музыки. Такие опыты свидетельствовали о движении в сфере хореографии, но движение, происходившее за пределами родины, осуществлялось в расчете на космополитическую публику парижских «русских сезонов» и ее вкусы, постепенно оно начинало обрывать связи с коренным направлением русского балетного искусства.

Шаляпин отрицательно относился к исканиям Дягилева и открыто не сочувствовал им. Он писал в своих воспоминаниях эмигрантских лет:

«Дягилев решил, что мы живем в век „Александрийской культуры“ и потому должны исповедовать „Эроса“ и что в настоящее время, если искусство можно, так сказать, делать, то только в балете, потому что все в жизни искусства — „пластика“. Понять этого мне не дано, и я не знаю, жалеть об этом или нет?..»

Влияние новых настроений Дягилева сказалось на редакции «Хованщины», в которой отдельные части партитуры были переработаны Морисом Равелем и Игорем Стравинским, что вызвало протест Шаляпина. Он считал, что именно Римский-Корсаков дал жизнь произведению Мусоргского и тоньше всех понимал творческие намерения композитора. Однако точка зрения Дягилева победила.

Из Парижа труппа Дягилева переехала в Лондон, в театр Дрюри-Лейн. Впервые русские оперы шли в Англии в исполнении русских же артистов. Для Шаляпина это были дни сплошного триумфа и популярности в высшем свете лондонского общества, что артисту, как видно, очень понравилось. Он жаловался своему другу адвокату М. Волькенштейну, что ему приходится целые дни переодеваться, менять визитку на пиджак, пиджак на смокинг, смокинг на фрак. Он рассказывал, что устроил у себя большой прием для лондонской аристократии, что на этом приеме были «и маркизы, и великие князья, и княгини, и всякие посланники, и леди», что для них он пел. В эти именно дни русская пресса сообщила, что Шаляпин получил звание «солиста английского короля».

Да, Шаляпин сильно изменился.

Еще недавно он жил в окружении своих русских друзей: художников Мамонтовского театра, сыгравших столь большую роль в его творческом и духовном развитии; писателей; Рахманинова, чье наставническое влияние на певца неоспоримо; петербургских музыкантов, с которыми он не терял связи и после смерти Стасова, то есть после 1906 года; артистов Московского Художественного театра, во главе со Станиславским и Москвиным. Можно сказать, что его среда в те годы была поистине интеллектуальной. Он немало взял от каждого, с кем свела его судьба. Немало дал каждому из них. Он тянулся к такого рода людям, а они тянулись к нему. И, конечно, огромную роль в его духовном мире сыграла дружба с Горьким в те годы, когда они часто общались и во многом жили общей жизнью. Он, как губка, впитывал разнородные воздействия, которые приносила дружба с выдающимися людьми искусства.

С тех пор как он стал мировым гастролером, связи, кроме, пожалуй, отношений с Горьким, ослабевали все более и более. Его образ жизни стал иным: Москва и Петербург теперь оказались городами, в которых его гастролерская деятельность протекала почти так же, как в Париже, Ницце или Монте-Карло. А если посчитать, то окажется, что, быть может, за рубежом он проводил не меньше времени, чем на родине. Если к этому добавить очень частые гастрольные поездки по России, то можно будет признать, что он вел жизнь на колесах, в отелях то одного, то другого города, то в одной, то в другой стране.

К тому же у него образовались две семьи: первая в Москве, вторая в Петербурге. В первой семье было пятеро детей, которых он нежно любил, но которых видел редко. Во второй семье… Мария Валентиновна пришла к нему имея двух детей, Шаляпин воспитывал их наравне с родными. Вскоре стали появляться новые дети, общие. Он был окружен огромной семьей, в которой накануне Октябрьской революции насчитывалось девять своих и чужих детей. А в 1922 году родилась последняя дочь, в том самом году, когда он навсегда покинул Россию.

И появились огромные деньги.

Теляковский писал об этом откровенно.

«В отношении гонорара, умения устроить свои личные дела и вообще ясного представления о тех материальных благах, которые можно извлечь, обладая выдающимся талантом и голосом, Шаляпин совершенно не походил на русских артистов.

По трезвому отношению к своему гонорару, по расчетливости, с которой он вскоре же начал вести свои финансовые дела, это был немец, француз, итальянец, все, что хотите, только не тот русский артист, к бытовому облику которого мы привыкли».

Огромные деньги… Он вспоминал многих русских артистов, которые, в большинстве своем, после большой славы умирали частенько нищими, и страшился повторить их судьбу. В его сознании навсегда отложились детство и юность в крайней нужде. Он боялся потерять голос и остаться у разбитого корыта и неотступно задумывался о судьбе своей многочисленной семьи. В результате погоня за гонорарами и капиталами стала его второй натурой. Это объясняет многие извивы в его психологии.

Он пел и играл только по сверхвозвышенным ценам, понимая при этом, что для широкой аудитории его искусство недоступно. Он выговаривал себе такие условия, которые в ту пору были типичны для самых прославленных артистов и музыкантов Европы и Америки. В этом смысле для русской действительности он стал как бы иностранцем. Или, иначе, он был сам для себя антрепренером. Умелым и тонко расчетливым.

Гонорары Шаляпина не были исключительными в мировом масштабе. Одновременно с ним выступали по всему миру другие артисты и музыканты, которые точно так же составляли своим искусством крупные состояния. Известно, что Мазини, Баттистини, Сальвини, Иван Решке и другие гастролеры стали крупными богачами, некоторые из них обладали роскошными виллами, собирали редкие произведения искусства.

В наше время общеизвестны крупнейшие гонорары американских и европейских звезд кинематографа. В ту пору не кино, а театр и музыкальная эстрада для талантливого и предприимчивого артиста служили источником благосостояния.

В России Шаляпин был первым, кто стал на такой гастролерский путь. Но задолго до его появления на сцене оперные певцы Николай и Медея Фигнеры получали в русских императорских театрах 45 тысяч рублей в год, помимо того, что давали выступления на частных сцепах. Тогда сверхвысокие гонорары именовались «фигнеровскими». Позже они стали называться «шаляпинскими», при этом гонорары Шаляпина неизмеримо более высоки, чем четы Фигнер. Но и время было иное. И мера дарования была иной.

Огромный художник, почти никогда не приносивший свое дарование в жертву популярному, «ходовому» репертуару, Шаляпин был в то же время артистом отчетливо капиталистической складки. Вернее сказать, постепенно становился таким. Отсюда следовало многое. Появились безграничные потребности.

В 1910 году он купил в Москве на Новинском бульваре (ныне улица Чайковского) особняк для себя и своей первой семьи. Характерный для старой Москвы, этот особняк с террасой, выходящей в большой сад, служил ему местопребыванием в то время, когда он выступал в Москве. Жизнь в нем была устроена на патриархальный лад — здесь больше всего заботились об удобствах быта, а не о роскоши. Жило здесь много народу: кроме Иолы Игнатьевны и детей, обитало немало прислуживающих и близких семье людей, среди них простая женщина из Суконной слободы, которая когда-то, будучи 13-летней девочкой, оказалась его крестной матерью, племянник Игорь (сын брата Василия), воспитывавшийся у Шаляпина, старые друзья, оканчивавшие свою жизнь в этом доме.

В 1915 году Шаляпин купил новый дом в Петрограде для своей второй семьи на Пермской улице (ныне улица Графтио). Уклад его петербургского быта заметно отличался от московского: здесь проглядывало современное барство — в убранстве, роскоши гобеленов и картин, в светском строе жизни.

В 1905 году Шаляпин купил имение Ратухино в Переяславском уезде Ярославской губернии, возле реки Малой Нерли. Там по проекту К. Коровина был выстроен большой дом. Первые годы Шаляпин проводил в Ратухине свой отдых летом, увлекаясь вместе с Коровиным и Серовым рыбной ловлей и прогулками по лесам. Позже там отдыхала его первая семья. А вскоре он купил себе еще одно поместье на берегу Волги, неподалеку от Плеса Костромской губернии.

Все это определяло колорит быта, жизни.

С быстрым ростом уровня менялись вкусы и склонности. Если прежде он любил отдыхать летом в деревенской глуши, радуясь каждой возможности побывать на рыбалке, развести костер и варить уху, то позже у него уже не было времени на пребывание в мире родной природы. На курортах Западной Европы и Крыма его видели чаще, чем среди лесной тиши русской средней полосы.

Ему всегда было некогда. Он жил сегодня здесь, завтра — там, и это становилось привычной нормой.

Если раньше, думая о творчестве, о завтрашнем дне в новых партиях, в поисках художественной правды, он говорил себе: «Мне спать некогда — надо мне в дальнейший путь», то теперь эти слова приобретали другое значение: теперь ему было во всех смыслах некогда, а беспрерывные гастроли неуклонно звали его в дальнейший путь.

Шаляпин жил как богатый барин. У него был личный слуга китаец по имени Василий. В театр на спектакль он приезжал со своим камердинером, с секретарем — оперным хористом Исаем Григорьевичем Дворищиным, сопровождавшим артиста во всех путешествиях, куда доводилось тому направляться по контрактам. Преданный человек, надежный оруженосец, И. Дворищин до смерти Шаляпина остался верным своей привязанности. Он сохранил в неприкосновенности все, что было ему доверено артистом, покидавшим Россию. Ныне это, сохраненное Дворищиным, стало достоянием страны. А сам он оказался полезным не только Шаляпину: он стал режиссером в бывшем Мариинском театре и был награжден званием заслуженного артиста республики.

От таких особенностей натуры Шаляпина, раскрывшихся вскоре после того, как пришла слава, возникало отношение его к товарищам по сцене. Если в самом начале карьеры он был ущемлен тем, что явился непрошеным пришельцем-самоучкой в столичный императорский театр, и недоброжелательно говорил и думал о других артистах оперы, с которыми ему довелось работать, то теперь смотрел на своих товарищей, как на среднюю, почти безликую массу.

Это не зазнайство выскочки, это — безразличие существа избранного, вышедшего из ряда. Когда-то первым приходил на репетиции, когда-то готов был таскать декорации и ящики, счастливый от сознания, что трудится в театре. Теперь театр для него оставался такой же высокой трибуной, но он позволял себе запаздывать на репетиции, даже срывать их, заставляя всех ждать себя. Он был надо всеми.

Однако все эти особенности касались быта, в том числе и художественного, но не относились к внутреннему миру художника.

Шаляпин безгранично много отдавал каждой исполняемой партии, волновался, как дебютант, перед началом каждого спектакля, перед концертом. Если ему с утра показалось, что голос не звучит, он предавался шумному отчаянию. В такие минуты он был склонен немедленно же сообщить в театр об отмене спектакля. Затем наступало спокойствие, голос звучал, как всегда, и он, забыв о недавних муках, уезжал в театр.

Во всех проявлениях ему сопутствовала особо повышенная нервность, которая властно держала его в руках. Его скандалы почти всегда — нервные вспышки, когда артист не владел собой. Очень часто, когда вспышка проходила, он горестно сожалел о случившемся, просил извинить его за несдержанность и резкость, радовался, когда инцидент завершался примирением. А бывало и так, что после инцидента он уходил в свою уборную и плакал там.

Б. В. Асафьев писал о нем: «Утверждаю, что Шаляпин был человек непомерной чуткости и нервной отзывчивости. Защищая в себе это больное от уколов „состояние души“, он настораживался и нередко держался вызывающе».

Наблюдавшие его повседневно знали, как много он работает над новыми вещами для концерта, над новой партией. Другим же казалось, что это происходит между прочим. А на самом деле, в нем непрерывно шла скрытая напряженная работа. Ее со стороны трудно было приметить. К тому же для него процесс утреннего распевания почти не существовал. Несколько гамм, арпеджий — и все. Голос всегда звучал как тончайший инструмент. Это удивительное природное свойство было величайшим счастьем для него. И он безотказно пользовался постоянной настроенностью голоса со щедростью, поражавшей окружающих.

Об этом не уставал рассказывать Стасов, для которого Шаляпин мог петь после спектакля ночи напролет. Об этом свидетельствовали все, близко знавшие его. Он любил петь! Почти всегда ночные застолья (после спектакля он чаще всего уезжал в гости или в ресторан с шумной компанией) завершались пением. Как будто он был уверен, что силы неисчерпаемы. Это совмещалось с постоянным опасением, что он может потерять голос. Мощная сила натуры уживалась в нем со страшной мнительностью.

Такой интенсивной жизни другой бы не вынес. Но, по-видимому, в подобной нерасчетливости была истинная потребность. Он был неистощим. После утомительного, нервно изматывающего спектакля он в среде приятелей мог часами рассказывать занятные истории. Способности рассказчика, которые были у него с юности, сохранились и теперь.

Но гастрольная жизнь в разъездах меняла многое в его привязанностях и привычках. Теперь все, связанное с кругом близких друзей, отходило на дальний план. Только возвращаясь на родину, Шаляпин снова становился таким, как прежде. Но это случалось все реже и реже.

К тому же стали приходить недомогания. Помимо диабета, открывшегося уже давно, артист жаловался на усиливающиеся ревматические боли. Лишь богатырская сила позволяла ему жить той сверхнапряженной жизнью, которую он избрал для себя.

То, что приложимо к любому среднему человеку, неприменимо к личности гениальной. В нем уживались самые противоречивые черты. Это рождало множество недоброжелателей, но те, кто хорошо знал его, сохраняли верность дружбе. Не только Горький, Рахманинов, Коровин, Серов (до ранней смерти его в 1911 году), Москвин и другие его друзья на всю жизнь, по и те люди искусства, которые умели видеть за оболочкой самодура нечто более крупное и важное — неистощимую одаренность артиста, который испытывал постоянную потребность в творчестве, будь то сцена или концертный зал, будь то полотно художника или глина скульптора. Он был всесторонне талантлив. Он был артистом с головы до ног!..

В своих воспоминаниях, вышедших в Париже в 1950 году, И. Бунин писал:

«В Шаляпине было слишком много „богатырского размаха“, данного ему и от природы и благоприобретенного на подмостках, которыми с ранней молодости стала вся его жизнь, каждую минуту раздражаемая непрестанными восторгами толпы везде и всюду, по всему миру, где бы она его ни видела: на оперной сцене, на концертной эстраде, на знаменитом пляже, в дорогом ресторане или в салоне миллионера. Трудно вкусившему славы быть умеренным!

— Слава подобна морской воде, — чем больше пьешь, тем больше жаждешь, — шутил Чехов.

Шаляпин пил эту воду без конца, без конца и жаждал».

А слава его и популярность были безграничны.

Глава XV

ВОЙНА. ОКТЯБРЬ

Менее всего в жизни я был политиком. От политики меня отталкивала вся моя натура.

Ф. Шаляпин

В 1914 году Дягилев с собранной им русской труппой снова приехал в Лондон. На сей раз репертуар был расширен. Шел «Князь Игорь», в котором Шаляпин пел две партии — Владимира Галицкого и Кончака. Происходило это за несколько недель до начала мировой войны. По окончании восторженно принимаемых спектаклей Шаляпин выехал в Париж, намереваясь отдыхать и лечиться в Карлсбаде (Карловы Вары), и там узнал о начале войны. Он перебрался на французское побережье, надеясь при первом случае вернуться в Россию из Англии. С трудом получил разрешение выехать. Из Лондона через Скандинавию он добрался до Петрограда. Теперь на ряд лет он перестал быть всесветным гастролером. Вплоть до 1920 года он безвыездно провел в России.

Его артистическая деятельность в годы войны заметно отличалась географическими маршрутами гастролей, но была не менее интенсивной, чем в минувшие годы. Шаляпин много выступал за пределами казенных театров — в Петрограде, Москве и провинциальных городах, предпринимая длительные, сложные по смене городов турне.

Вскоре после возвращения он оборудовал на свои средства два лазарета для раненых солдат, один в Москве, другой в Петрограде. Для дальнейшего содержания лазаретов он стал систематически устраивать концерты, весь сбор с которых шел в пользу раненых.

Он часто давал концерты в фонд помощи пострадавшим от войны. А было и так, что в 1916 году, по-видимому, по совету Горького, он дал бесплатный спектакль для рабочих в петроградском Народном доме. Горький писал по этому поводу С. Малышеву: «Народу собралось до четырех тысяч человек, шел „Борис Годунов“. Билеты распространялись через больнич[ные] кассы. Шаляпину был триумф и в театре и на улице. Но не думайте, что ему не напомнили о том, о чем следовало напомнить. Восемь заводов написали ему очень хорошее письмо, такое хорошее, что он, читая, плакал, а в письме было сказано, что ему, Федору, никогда, ни пред кем на коленки вставать не подобает».

Что же было сказано в этом письме? Привожу его текст.

«Вышедший из глубин демократии, ею рожденный, в силу гениальной одаренности занявший одно из первых мест среди русских художников, Вы были для нас символом растущих в недрах демократии творческих сил. И было время, когда Вы были верны ее стремлениям, так ярко выразившимся в памятные годы русской революции. Демократическая Россия по праву считала Вас своим сыном и получала от Вас доказательства Вашей верности ее духу, стремлениям, порывам и светлым идеалам. Но „не до конца друзья ее пошли на пламенный призыв пророческого слова“. В день, который так же резко запечатлелся в нашей памяти, Вы ясно и недвусмысленно ренегировали из рядов демократии и шли к тем, кто за деньги покупает Ваш великий талант, к далеким от Вас по духу людям. Больше даже, Вами силою Вашего таланта были освящены люди, которые клали узду на свободную мысль демократии…

Мы не перестанем высоко ценить Ваш талант, Вами созданные художественные образы, — их нельзя забыть, они будут в нашем сознании, но все это будет наряду с мыслью о том, что пыль, оставшаяся на Ваших коленях, загрязнила для нас Ваше имя».

Быть может, в этой связи следует оценивать его отказ от участия в парадном спектакле в петроградском Народном доме, где сезон должен был открыться «Жизнью за царя». Несомненно, было намечено воспользоваться этим спектаклем для монархической манифестации, которая подогрела бы настроение публики в пору, когда неудачи на фронте вызывали все усиливавшиеся критические размышления в народе. Шаляпин понял смысл этого спектакля. Он писал своему другу М. Волькенштейну:

«Аксарин предлагал мне петь 30 августа „Жизнь за царя“ и, кажется, с благотворительной целью. Все это было бы хорошо, если бы не тяжкий момент, который переживаем теперь мы все, русские люди. Если взглянуть серьезно на всю нашу жизнь и увидать тот ужас, к которому привели нас традиции, глупейшие и ничтожнейшие, то, думается мне, — как смешно будет, в дни, когда целый народ, может быть, стоит на краю гибели, когда гибнут сотни тысяч людей, исключительно от заведенных нашими царями и их жалкими приспешниками традиций, для них только удобных, повторяю, как смешно будет 30 августа распевать „Жизнь за царя“ […] Ты же знаешь, как я смотрю на вещи, — „Жизнь за царя“ я всегда пою как прекрасное музыкальное произведение, играю Сусанина потому с удовольствием, что считаю фигуру эпической, но когда все это суют исключительно для поддержки „хозяина вотчины“ (называемой Россией), право, становится противно, и даже прекрасная роль и музыка — меркнут. Нет уж, довольно кривляний, не хватает терпения!»

Речь шла, как видим, не о самом произведении Глинки, а о попытке использовать его для целей монархической пропаганды. И вскоре, когда опера шла в иных условиях, Шаляпин выступил в ней и продолжал петь Сусанина в последующее время. Эпизод с «Жизнью за царя» в известной мере характеризует настроения Шаляпина.

Вообще, встреча с рабочими на организованном для них концерте произвела на артиста сильное впечатление, сказавшееся не только в отношении к показному патриотизму, навязываемому правительством. Когда он узнал, что петроградский антрепренер Аксарин объявил о выпуске абонементов по повышенным ценам на спектакли, между прочим, с участием Шаляпина, он понял, что подобное мероприятие преследует скрытую цель: обеспечить успешное распространение дорогих абонементов под прикрытием его имени — и потребовал прекращения продажи. Чувствовалось, что он всячески желал оберечь свое имя.

Тяжелый ход войны и наступавшая коренная разруха в стране постепенно создавали трудности в тылу. Артиста тревожили продовольственные затруднения; он задумывался о своей многочисленной, разделенной надвое семье, о большом количестве людей — родных и прислуживающих, существование которых зависит от него одного. Его пугали слухи о начинающемся брожении. Он писал М. Волькенштейну в сентябре 1915 года: «Очень скучаю, конечно, по нашему петроградскому житью-бытью, но… в этом году едва ли, думается мне, мы будем проводить время в этом городе! С Думой хотят сделать скандал. Боюсь, что это будет скандал неприятный. Москва, пожалуй, выйдет на улицу».

Его тревожили обострившиеся отношения некоторых буржуазных партий Государственной думы с царским правительством, приведшие в те дни к роспуску Думы, и усиливавшиеся разговоры о том, что бездарное правительство ведет страну к поражению и полной разрухе, что спасти страну может только «ответственное правительство», то есть блок буржуазных партий.

Военные события все время пугали артиста. Он писал дочери Ирине в марте 1916 года: «Война тянется бесконечно — когда будет конец — никто не знает, что будет после войны, тоже неизвестно, и это еще более действует на нервы и раздражает». Он все время находился в предчувствии неясного и мрачного будущего.

В 1915 году большое внимание вызвали сообщения в прессе, что Шаляпин собирается сниматься в фильме по пьесе «Псковитянка» и что режиссером будет А. Иванов-Гай. Было неожиданно и странно, что певец избрал для себя немое кино, лишавшее его возможности показать самое главное в своем творчестве — голос и интонационное богатство. Всех занимал вопрос, что получится из этого эксперимента. Сам Шаляпин думал, что, если опыт удастся, то за «Псковитянкой» могут последовать другие киноленты с его участием.

Массовые съемки предполагались в Пскове. Но возникало опасение, что из-за близости фронта военные власти могут их не разрешить. Действительно, от съемок в Пскове пришлось отказаться.

Отклики на быстро снятый и сразу же показанный фильм были различны.

Журнал «Театр и искусство» отозвался на демонстрацию фильма, вышедшего в конце 1915 года, доброжелательной заметкой. «Приятно отметить, что Шаляпин не только знаменитый певец, но и прекрасный кинематографический актер. Он прекрасно мимирует, жестикулирует, дает сильные сцены. Картина поставлена богато и хорошо. Надписи не крикливы, кратки и грамотны. Народа на вече во Пскове согнали массу, и толпа играла очень живо. Жаль только, что съемки не происходили во Пскове».

Интересны высказывания кинематографической критики того времени. «Кино-журнал» писал о Шаляпине — Иване Грозном: «Он не только не потрясает и не изумляет; он даже к концу картины несколько утомляет зрителя. Вся игра его — это какая-то бесконечная сплошная гримаса. Он страшно ворочает пустыми белыми глазами, он скалит рот и скашивает губы, он морщит лоб и шевелит бровями, он крючит пальцы и весь гнется и извивается».

Журнал «Пегас» утверждал: «Игра Ф. И. Шаляпина напомнила игру трагиков старого времени: много позы, подчеркнутая мимика, замедленный жест. Вас охватывает чувство стыда за Шаляпина, точно пред вами ходит человек, взобравшийся на ходули». Зато журнал «Кинематограф», где в качестве рецензента выступила писательница Нагродская, выразил иную точку зрения. Считая, что фильм этот крупное событие, Нагродская писала: «По-моему, эту ленту следовало бы сохранить, как вообще сохранить для потомства игру современных артистов».

Сам Шаляпин критически воспринимал дебют в кинематографии и в ближайшие годы не повторил его.

В 1915 году исполнилось двадцать пять лет его сценической деятельности. Артист отказывался от проведения юбилея, полагая, что в военное время этого делать нельзя.

Тем не менее дата была все же отпразднована дважды. 23 ноября Шаляпин выступал в театре С. И. Зимина в «Жизни за царя». Спектакль прошел при сплошной овации зрительного зала в адрес артиста. После сцены в лесу состоялось чествование при открытом занавесе. Труппа Зимина (спектакль происходил в помещении Солодовниковского театра, где когда-то Шаляпин участвовал в постановках мамонтовской Частной оперы) поднесла ему адрес, написанный в старорусском стиле на большом куске кожи. Шаляпин обратился к публике с речью, в которой заявил, что в зале присутствует Савва Иванович Мамонтов и что он желал бы обнять человека, которому стольким обязан. Мамонтов вышел на сцену, и вечер обратился в чествование и Шаляпина и создателя Московской Частной русской оперы. Повторилось чествование и в Большом театре.

Среди многочисленных приветствий выделяется адрес от Московского Художественного театра.

«За те высокие духовные радости, которыми Вы питали нас; за то, что мечты наши черпали веру и силу в Ваших художественных достижениях; за то, что в наших работах мы часто пользовались уроками, продиктованными Вашим гением; за то, что Вы так высоко держите знамя сценического искусства, — нашего искусства; за то, наконец, что Вы поддерживаете в людях веру в богатство русского народного искусства, — в день 25-летия Вашей деятельности, глубокоуважаемый и дорогой Федор Иванович, Московский Художественный театр в полном своем составе, со старыми и малыми, низко Вам кланяется.

Вл. И. Немирович-Данченко К. Станиславский»

В Петрограде чествование состоялось на сцене Народного дома, где в тот вечер было первое представление «Вражьей силы» Серова, поставленной Шаляпиным. Это происходило 18 декабря 1915 года и точно соответствовало 25-летней дате, так как впервые Шаляпин выступил на сцене в Уфе, в труппе Семенова-Самарского 18 декабря 1890 года в сольной партии Стольника в «Гальке» Монюшко.

О спектакле петроградская газета «Речь» писала:

«„Вражья сила“ Серова, основательно забытая (а скажем, кстати, не без основания), появилась вчера после слишком двадцатилетней „давности“ на сцене Народного дома. Для оживления слабой, устарелой оперы потребовалось сильное средство — волшебник оперной сцены Ф. И. Шаляпин, превративший если не все, что есть безвкусного, вульгарного, псевдорусского, банального в опере, то все, что имеется в его партии или с ней соприкасающееся, — в чистейшее золото».

На следующий день та же «Речь», за подписью Григ. Тимофеева, известного музыкального критика, очевидно, писавшего и вышецитированную предварительную заметку, высказалась более развернуто. Критик очень резко оценил произведение Серова, полагая, что сюжет драмы Островского примитивно обработан в опере. «Вражья сила, стихийная сила дьявола, носителем которой является сначала Еремка, а через него Петр, осталась вне музыкальной концепции Серова». Зато, по мнению критика, Шаляпин сумел вернуть Еремку к тому образу, который создал Островский.

«Рослый, крепкий мужик с растрепанной головой, с загорелым лицом, в кожаном фартуке, в синей рубахе с засученными закоптелыми руками, в валенках с одной высвободившейся из-под них, спущенной штаниной, движения слегка подвыпившего, но уверенные, взгляд беспокойный — вот он одержимый злым духом кузнец Еремка. Таким он появляется во втором действии в избе на постоялом дворе. И вы сразу чувствуете, что перед вами не человек, владеющий собой, отвечающий за себя, а именно одержимый, подвластный злой стихии».

По утверждению критика, Шаляпин творит своего Еремку помимо Серова и делает эту фигуру, несмотря на ее внешнюю эпизодичность, центральной в спектакле.

Нетрудно заметить, что многие упреки в адрес оперы Серова, при том, что можно согласиться со взглядом об известной устарелости этого произведения, являются отзвуком вкусов части музыкальной критики и отражают воздействие новых направлений в музыкальном творчестве, ставших недавним достоянием публики. Н. Малков писал в журнале «Театр и искусство».

«Когда смотришь Шаляпина в роли Еремки, испытываешь смешанное чувство: с одной стороны, радуешься новому образу, созданному с такой поразительной правдой, с другой стороны, сожалеешь, что столь ценная художественная работа произведена над музыкальным материалом, совершенно не заслуживающим такой чести. Только талант Шаляпина может искусственно оживить это по заслугам забытое произведение. Развитое музыкально-эстетическое чувство современного слушателя совершенно не переносит безвкусицы, вульгарности и, главное, специфического псевдорусского стиля оперы Серова, тем более, что все эти коренные недостатки сопряжены еще с чисто дилетантской фактурой произведения. Единственным светлым пятном „Вражьей силы“ является картина масленичного разгула, набросанная талантливой рукой, но и она кажется значительно поблекшей после „Петрушки“ Стравинского».

Признавая, что Еремка в исполнении Шаляпина — «чудо, доступное только гениально одаренному артисту», Н. Малков все же приходил к выводу, что роль эта, лишенная движения образа, не дает возможности достичь таких высот, которые характерны для иных его созданий.

Так или иначе, спустя тринадцать лет после первого исполнения партии Еремки в Москве, Шаляпин вновь вернулся к ней и пел во «Вражьей силе» в последующие годы с неослабевающим успехом.

Чем может быть объяснено обращение во время войны с Германией к опере Серова? В известной мере оно вызвано желанием расширить репертуар за счет произведений русских композиторов. Артист в предвоенные годы задумывался о партии Сакса в «Мейстерзингерах». Это было бы его первое обращение в театре к творчеству Вагнера. Но в условиях военного времени не могло быть и речи об опере немецкого композитора. Мечтал Шаляпин о создании оперы об Эдипе. Мечтал сыграть и спеть партию Василия Буслаева, задумывался о Степане Разине. Он вел переговоры с Горьким, как возможным либреттистом, и Глазуновым, которого просил писать музыку к «Разину». В опровержение неосновательных разговоров о том, что он не ищет новых партий, не стремится к расширению своей афиши, Шаляпин неустанно искал возможность создания новых образов. Ему не удалось осуществить ни одного из этих намерений. Между тем образ Еремки, необычайно яркий и сочный по колориту, продолжал оставаться значительным для Шаляпина. По всей вероятности, он понимал известную устарелость произведения и примитивность композиторского письма, но новинки в духе Стравинского были бы ему явно чужды, даже враждебны. Он воспитался на творчестве Глинки, Даргомыжского, Мусоргского, Римского-Корсакова. Отступаться от них он не имел желания. И, выбрав «Вражью силу», он не сделал ошибки: его Еремка и в 1915 году потрясал необычайной художественной, жизненной силой.

Весною 1916 года Горький предпринял создание мемуаров Шаляпина.

Мысль о воспоминаниях давно занимала артиста, в прежние годы неоднократно появлялись небольшие очерки, посвященные детству и юности, написанные со слов Шаляпина разными журналистами. Эти воспоминания публиковались в газетах, перепечатывались в других и получали широкое распространение. Никогда артист не опровергал этих публикаций, не оспаривал изложенные в них факты. Судя по всему, эти отрывочные воспоминания действительно записывались с его слов и даже предварительно показывались ему. Однако они были очень кратки и воскрешали только канву биографии артиста.

Теперь возникло намерение написать настоящие воспоминания. Было ясно, что Шаляпин один не сумеет сделать этого. Надумали сделать так: Шаляпин в присутствии Горького станет рассказывать стенографистке историю своей жизни, затем стенограммы обработает Алексей Максимович. В сущности, должна была возникнуть рукопись, созданная двумя авторами: Шаляпиным и Горьким.

В июне 1916. года Горький и Шаляпин уехали в Крым и поселились в Форосе. Там Шаляпин рассказывал о своей жизни, нужно думать, руководясь наводящими вопросами своего будущего редактора. Эта работа продолжалась и осенью в Петрограде, причем рассказ был доведен до начала мировой войны, то есть до 1914 года. Затем Горький взялся за обработку стенограммы, с тем, чтобы публиковать мемуары в издаваемом им журнале «Летопись».

В письме к дочери Ирине Федоровне Шаляпин писал из Фороса: «Я […] буду писать книгу моих воспоминаний, а он (Горький — М. Я.) будет написанное редактировать». Горький в те же дни писал И. Ладыжникову:

«Работа — расползается и вширь и вглубь, очень боюсь, что мы ее не кончим. Напечатано 500 страниц, а дошли только еще до первой поездки в Италию. Я очень тороплюсь, но — существует непобедимое техническое затруднение: барышня может стенографировать не более двух часов, а все остальное время дня, до вечера, у нее уходит на расшифровку. Править я, конечно, не успеваю. Федор иногда рассказывает отчаянно вяло и тускло, и многословно. Но иногда — удивительно! Главная работа над рукописью будет в Питере, это для меня ясно». А спустя несколько лет, когда произошел конфликт по поводу этой книги, он же писал Шаляпину, воскрешая историю мемуаров: «Возникли они по моей инициативе, я уговорил тебя диктовать час в день стенографистке Евдокии Петровне, диктовал ты всего десять часов, не более, стенограмма обработана и редактирована мною, рукопись написана моей рукой […] „Записки“ твои на три четверти — мой труд».

Это во многом соответствует действительности. Вышедшие мемуары настолько явно носят на себе след работы писателя, что нет сомнений в совместном авторстве. Об этом же свидетельствует и рукопись, написанная рукой Горького.

«Страницы из моей жизни» общеизвестны. Это не только надежный источник для биографии артиста, но и правдивая повесть о мальчике из социальных низов, поднявшемся до высот мировой славы.

Творчество артиста и его художественные размышления представлены здесь в меньшей мере, чем его жизнь. И это понятно — более сложная задача ни Шаляпиным, ни Горьким в ту пору не ставилась. Для ее решения потребовалось бы иное время, иные условия, а не кратковременное пребывание на юге Крыма и встречи в Петрограде. Горький до Фороса знал эту жизнь досконально — и не только знал, но одновременно воспринимал ее как удивительно схожую с его собственной. Он мог многое досказать на основе своего пути странствий.

Мемуары созданы в расчете на широкого читателя, на емкий круг ценителей великого дарования артиста. Сам Шаляпин впоследствии, взявшись в эмиграции за новую книгу воспоминаний, заявлял:

«Первая книга является […] внешней и неполной биографией моей жизни, тогда как эта стремится быть аналитической биографией моей души и моего искусства». Здесь он прав.

Вскоре в журнале «Летопись» стали публиковаться первые главы «Страниц из моей жизни». И тут редакция журнала начала получать протестующие письма от своих читателей, в частности рабочих, которые выражали недоумение, зачем журнал Горького помещает воспоминания артиста, который, по мнению этих читателей, оторван от широких масс. В ответ на такого рода письма журнал опубликовал следующее разъяснение:

«Редакция находит, что если все слои русского общества полагают для себя допустимым посещать спектакли Ф. Шаляпина и придают им большое художественное значение; если наиболее чуткая в общественном отношении рабочая демократия считает возможным принимать участие в качестве зрителей в спектаклях, специально для них устраиваемых самим Ф. Шаляпиным, — то журнал не только не делает ничего предосудительного, но исполняет одну из своих культурных задач, сообщая читателям, как и откуда пришел на сцену артист Шаляпин и при каких условиях создалась и развилась его художественная индивидуальность. Никакими иными мотивами редакция, печатая автобиографию Ф. Шаляпина, не руководилась».

Как видим, история с «коленопреклонением» сохранилась в памяти, а сверхвысокая стоимость билетов на спектакли и концерты с участием Шаляпина оставалась весомой причиной того, что имя Шаляпина для представителей демократических кругов, несмотря на преклонение перед его талантом, было чуждым.

Великий художник, он, казалось бы, мог рассчитывать на всеобщий интерес к его жизненному пути. Но получилось по-иному.

10 февраля 1917 года Шаляпин поставил в Большом театре с благотворительной целью «Дон Карлоса» Верди и сам участвовал в спектакле в партии Филиппа II. За десять лет до того он уже исполнял эту партию в Берлине, в спектакле труппы Рауля Гинсбурга, гастролировавшей там, и далее выступал с ней за рубежом. Но в России он обратился к роли Филиппа II лишь спустя десятилетие.

Спектакль был поставлен наспех и не мог создать верного представления о произведении Верди, малоизвестном в России. Через два месяца Шаляпин заново поставил «Дон Карлоса» в петроградском Народном доме. На сей раз можно было судить о Шаляпине — исполнителе одной из основных партий.

Критики, в большинстве своем, признали произведение Верди слабым, «скудным и тягучим по музыкальному содержанию», «бестолковым» по либретто, — как выражался один из рецензентов. При этом высказывалось крайнее удивление тем, что на этом материале Шаляпин создал новый образ, который может войти в число наиболее сильных его ролей.

Обращалось внимание, что Шаляпин стремился взять от Шиллера то, что было недосказано в опере. Опора на Шиллера и объясняла огромное внутреннее наполнение фигуры Филиппа II.

«Национальная культура и фанатическая вера Испании отлили эту фигуру из меди, — писал рецензент журнала „Театр и искусство“. — В ней все закончено, доведено до предела, вне каких бы то ни было колебаний и случайностей. Безумию страсти, что заставляет судорожно сжиматься мускулы, искажает лицо, здесь нет места. За этой застывшей маской чувствуется ум неподвижный и упорный. Глаза без блеска и света смотрят поверх народа. Зачем ему видеть тех, кто ему не ровня? Став ровней, хоть в чем-нибудь, какое право будет он иметь царить над ними? Да, именно право. Власть он приемлет не как насилие, не как безудержное проявление личной воли, а как ритуал. Всей жизнью своей он совершает ритуал. Царственная поза слилась с ним неразрывно».

В Филиппе II Шаляпин поражал единством певческого и игрового образа, подчиненным властному воздействию музыки. Дирижер А. М. Пазовский, тонкий музыкант, обратил на это внимание. Он писал в статье «Великий певец-актер»:

«Никто из тех, кому посчастливилось видеть Шаляпина в „Дон Карлосе“ Верди, не забудет облика великого артиста в момент оркестрового вступления к знаменитой арии короля Филиппа. В предутренних сумерках, при догорающем светильнике Шаляпин — Филипп сидел в кресле, углубившись в мучительно гнетущие думы. Словами невозможно передать, сколько трагизма таилось в этой печально-безмолвной позе, какой мрак души передавало лицо Шаляпина, его потухшие глаза. Шаляпин „просто“ сидел в кресле и „просто“ молчал, но мы, зрители, чувствовали, что в это молчание он вкладывает все напряжение сил творящего актера-музыканта. В его застывшей фигуре, склоненной в царственной скорби голове, в трагической неподвижности лица и глаз, в кистях рук, покоящихся на кресле, все было доведено до высшей четкости, до последней грани скульптурности. И во всем звучала музыка. Шаляпин не изображал собой позу страдающего Филиппа; его облик, как зеркало, предельно четко передавал напряжение внутренней жизни образа, непрерывное течение его мучительных чувств и мыслей. Уже задолго до своего вокального вступления Шаляпин „молча пел“ музыку, звучащую в оркестре».

Впечатление, произведенное этой, последней в жизни артиста новой ролью было так сильно, что вскоре, когда уже при изменившихся социальных условиях в Петрограде возник Большой драматический театр, его создатели, в том числе Горький, были убеждены, что в драме Шиллера «Дон Карлос», которую начали готовить к постановке, роль Филиппа II должен сыграть не кто иной, как Шаляпин.

Спектакль «Дон Карлос» был показан в Петрограде уже после февральского переворота. Шаляпин встретил свержение самодержавия с чувством несомненного удовлетворения. Его отрицательное отношение к царизму не вызывает сомнений. Ненависть к «чиновникам», к бюрократической системе, с которой он непрерывно сталкивался как артист казенной сцены, точно так же несомненна.

Он писал дочери Ирине в марте 1917 года:

«…Слушая, как народные массы, гуляя со знаменами, плакатами и проч[ими] к моменту подходящими вещами, поют все время грустные, похоронные мотивы старой рабьей жизни, — задался целью спеть, при моем первом выступлении в новой жизни свободы, что-нибудь бодрое и смелое. Но, к сожалению, не найдя ничего подходящего у наших композиторов в этом смысле, позволил себе написать слова и музыку к ним сам. Совершенно не претендуя на лавры литератора или композитора, я тем не менее написал, кажется, довольно удачную вещь, которую назвал „Песня революции“…»

В ней были такие строки:

К оружью, граждане, к знаменам!

Свободы стяг неся вперед!

Во славу русского народа

Пусть враг падет,

Пусть враг падет!

В музыке частично был использован гимн гарибальдийцев. С этой песней, которую профессиональные музыканты (Глазунов, Черепнин и др.) признали дилетантской, он выступил в Мариинском театре на концерте для Преображенского полка. А летом, будучи в Крыму, пел ее при особых обстоятельствах в Севастополе для матросов Черноморского флота и солдат. В изложении газеты «Крымский вестник» выступление рисовалось следующим образом: «Выходит Ф. И. Шаляпин, он в матросской рубахе. Ему дают красное знамя, его окружают старшины клуба матросов и солдат, участники концерта. Оркестр играет „Марсельезу“. После поцелуев и речей и пр. он поет. И опять поет. Поет с хором. Поет в честь украинского универсала по-украински. И звуки украинской песни вызывают новый вихрь восторга. Наконец, финальный номер: — „Песнь революции“. И музыка и слова этого вдохновенного гимна принадлежат Шаляпину».

Сообщение о том, что Шаляпин пел, надев матросскую тельняшку, вызвало иронические комментарии в печати. Журнал «Театр и искусство» снабдил заметку крымской газеты следующим примечанием:

«Очень хорошо, что Шаляпин зовет спасти родину, с огромным энтузиазмом, бесконечным порывом зовет он граждан и товарищей на подвиг, на спасение родной страны, зовет, просит, умоляет. Но зачем этот костюм — матло? Зачем непременно маскарад?»

Между тем, несомненно, что в Севастополе Шаляпин был искренен в своем порыве, хотя ясного представления о том, чего ждут матросы и солдаты, куда должна прийти революция, он не имел. Мы уже видели, что и в прежнее время он, не слишком задумываясь о существе происходящего, поддавался воздействию минуты.

Его позиции всегда были зыбки. И все же насмешки в его адрес по поводу выступления в Севастополе лишний раз показали, до какой степени на виду любой его шаг, до какой степени пристрастно следят за каждым его поступком. От него требовали, чтобы он был не только большим артистом, но и гражданином с большой буквы, а к этому он никак не был приспособлен.

Характерно письмо Шаляпина из Кисловодска к дочери от 7 сентября 1917 года. После сетований на недостаток продовольствия и дороговизну, он рассказывает об устроенном в Кисловодске концерте.

«Сбор был 14 500 рублей, за оплатою всех расходов я получил около 10 000 рублей, конечно, тут была травля в газетах — меня честили и мародером, и одним словом, кем угодно, но билеты были распроданы в течение трех часов. Конечно, если бы была возможность, разумеется, я предпочел бы устроить здесь так же, как и в Севастополе, демократический концерт с совершенно низкою платой, но ни публика, ни помещение, ни само настроение места „Кисловодск“ этого делать мне не позволили, а ослы и всякая нечисть этого понять не хотят и, конечно, как прирожденные хамы, самым хамским образом и приемами желали сделать мне пакости, распространяли всякие слухи, хотели будто бы сорвать концерт, но это все происходило до момента, пока я не вышел на сцену. Вышел, и все смолкло, пропало, провалилось — хамы замолкли…»

Как видим, и в ту пору его поведение было исполнено самых крайних противоречий. В этом особенность его личности.

Еще характерная деталь. В том же письме он просит дочь переговорить с Рахманиновым о совместной поездке в начале будущего года в Америку и что в положительном случае он займется получением заграничных паспортов. Просит сделать это осторожно, тактично, потому что затронутая им тема в условиях военного времени, — он понимал это, — щекотливая. Из разговоров о поездке за границу в тот момент ничего не вышло. Ровно через два месяца произошел октябрьский переворот. А через месяц после начала Октябрьской революции Рахманинов с семьей покинул Россию.

Осенью 1916 года Шаляпин перестал петь в казенных театрах, предпочитая выступать в Петрограде в антрепризе Аксарина в Народном доме, а в Москве — в опере Зимина. Так продолжалось до марта 1918 года: он был связан лишь с сохранившимися еще частными антрепризами.

В день октябрьского переворота Шаляпин пел в Народном доме. Шел «Дон Карлос». Во время спектакля донеслись звуки выстрелов, неподалеку грохнула пушка. То прозвучал исторический выстрел «Авроры». Спектакль фактически был сорван: публика поспешила разойтись.

Так Шаляпин встретил начало новой эры в России.

Он продолжал выступать в антрепризе Аксарина. 10 декабря он писал дочери Ирине:

«Пою в Народном доме, публикой всегда положительно набит битком театр. Принимает меня публика, скажу, как никогда, я стал иметь успех больше, чем когда-нибудь. Кстати сказать, я все время, слава богу, в хорошем порядке, голос звучит, как давно уже не звучал, молодо, легко и звучно. Продовольствие хоть и дорого стоит, но все есть, и я ни в чем себе не отказываю, нет только белого хлеба».

Он рассказывал, что на днях даст концерт в Кронштадте для матросов, по их просьбе, и, быть может, съездит для той же цели в Гельсингфорс. Хотя он не был теперь связан с Мариинским театром, но все же выступал там 27 ноября 1917 года в партии Фарлафа в «Руслане и Людмиле», на спектакле, посвященном семидесятипятилетию со дня первого представления оперы. Он с удовлетворением сообщал, что имел огромный успех.

В эти дни он все же подумывал было о том, чтобы покинуть Петроград и перебраться на юг. Но ему казалось, что в такое время ничего не делать — совестно. «Кроме того, — писал он дочери, — все просят меня не покидать театр. Конечно, здесь преобладают с их стороны соображения скорее материального характера, больше чем морального. Во всяком случае, я думаю, что в феврале утеку отсюда к вам».

Однако он никуда не уехал, продолжал оставаться в Петрограде и пел в Народном доме. В апреле 1918 года получил одновременно два предложения: одно — возглавить оперную труппу московского Большого театра, второе — вернуться на Мариинскую сцену. По поводу первого предложения он высказался в беседе с сотрудником газеты «Петроградский голос» вполне определенно: «Я от этого отказался, не в моей натуре быть начальником».

По-иному он воспринял предложение возвратиться на столичную казенную сцену, потерявшую в феврале 1917 года наименование «императорской». После февральского переворота императорские театры лишились директора В. А. Теляковского. На его место тогда же Временным правительством был назначен в качестве главноуполномоченного по государственным театрам литературовед Ф. Д. Батюшков, до того — председатель театрально-литературного комитета Александрийского театра. Батюшков с первых дней Октября фактически возглавил политику саботажа и непризнания Советской власти, всячески мешая Народному комиссариату по просвещению принять эти театры в свое ведение.

Когда постановлением Совета Народных Комиссаров от 12 декабря 1917 года, за подписью В. И. Ленина и А. В. Луначарского, Батюшков был отстранен, на его место вступил, по рекомендации труппы Мариинского театра, гражданский инженер Иван Васильевич Экскузович — человек, прекрасно разбиравшийся в искусстве и близкий к актерам. Выбор оказался очень удачным. В течение многих лет И. В. Экскузович успешно возглавлял дирекцию государственных театров, вскоре, в январе 1920 года, ставших академическими, и сыграл заметную роль в перестройке их творческой жизни в первые годы нового строя.

В апреле 1918 года к Шаляпину явилась делегация артистов петроградской государственной оперы с просьбой вернуться на сцену, где он начинал свою столичную художественную карьеру и где со славой пел на протяжении долгих лет. Шаляпин охотно согласился.

Теперь он оказался не гастролером, а членом коллектива, возглавил оперную труппу и принимал деятельнейшее участие в налаживании художественной жизни театра.

Началась новая содержательная страница в биографии артиста. Он привык за последние десять лет считать себя одиночкой, не вникать в повседневную жизнь тех коллективов, в которых выступает, отстаивать лишь свои личные творческие интересы, как максимум, интересы спектакля, в котором поет, то есть вглядываться в их деятельность лишь постольку, поскольку это касается персонально его. Теперь стал проникаться всей жизнью огромной труппы, ощущая себя ответственным за совершающееся в театре.

Театровед Е. М. Кузнецов, исследовавший архивы императорских театров, составил интереснейшую сводку, характеризующую деятельность Шаляпина в бывшем Мариинском театре за время с апреля 1918 до апреля 1921 года. Работа «Последний послужной список Ф. И. Шаляпина» раскрывает нам эту пору в жизни артиста.

Шаляпин вернулся в Мариинский театр в обстановке чрезвычайно сложной.

В начале социалистической революции театр потерял довольно многих видных артистов оперы и балета, на которых в репертуаре делалась основная ставка. Они перебрались на юг и откатывались все дальше вместе с белыми, оказавшись в конце концов за рубежом. Их следовало заменять, что представляло исключительные трудности. Часть репертуара была снята с афиш, так как не хватало исполнителей на главные партии. Некоторые из оставшихся артистов вели себя как люди недоброжелательные или осторожно выжидающие. Возглавлявший художественную политику в Советской стране А. В. Луначарский проявлял максимум такта и выдержки для того, чтобы постепенно завоевывать доверие артистов к новой власти.

К тому же, и это очень существенно, театр потерял значительную долю постоянного зрительского состава. Тяжкое продовольственное и топливное положение, тревожная ситуация на близлежащем фронте вызвали большой отток коренного населения из города. Не менее важно и то, что началась эмиграция представителей дворянских и буржуазных кругов из России — Петроград дал особенно ощутимую долю эмигрантов.

Былой состав зрительного зала Мариинского театра, по сути, ушел в небытие. Труппа столкнулась с тем, что все труднее заполнить его публикой. Новых зрителей следовало вербовать иными путями, ничего общего не имеющими с системой абонементов и кассовой продажей, и, конечно, нельзя было рассчитывать на то, что высокие цены на места в бывшем императорском театре окажутся доступными новой, демократической публике, которая, в большинстве, никогда до того не переступала этого порога и для которой отныне следовало трудиться.

Театр в первое время управлялся выборным органом на основе автономии, предоставленной еще при Временном правительстве крупнейшим сценическим предприятиям, Советом из состава его работников. Именно этот Совет и пригласил Шаляпина вернуться в труппу.

Сезон уже кончался. Первое выступление было намечено на 25 апреля 1918 года в опере «Фауст», и за три дня до этого состоялась репетиция спектакля. Когда Шаляпин появился на подмостках, рабочие сцены преподнесли ему в виде сувенира кусок планшета, выпиленный в том месте сцены, где из люка впервые появляется Мефистофель. Этот неожиданный и глубоко символичный подарок очень растрогал артиста. Он возвращался сюда как желанный старший товарищ.

Так началось его новое служение на сцене.

22 сентября он писал дочери Ирине: «Мы здесь уже начали сезон 14-го, и я два раза уже пел. Публики в театре бывает немного, ввиду переживаемого времени, и даже мой концерт, который я пел 12 сентября в Народном доме, собрал только половину зала. Зато концерт 29 августа в городе Павловске (под Петербургом) был совершенно переполнен. Я, слава богу, здоров и пою недурно».

Тут же он добавлял, что ему предложено взять «моральное наблюдение» за государственным кинематографом и, если он пожелает, поставить какой-нибудь фильм с его участием. Он заинтересовался возможностью сниматься в кино и даже намечал сюжет — Стенька Разин. Однако затея не осуществилась. Характерно, что мечта сыграть Степана Разина, родившаяся уже давно, вновь пробудилась в революционное время.

Шаляпин был полон жажды сыграть много новых ролей, в том числе и не оперного репертуара. Сын певца Б. Шаляпин рассказывал, что отец мечтал воплотить некоторые образы в трагедиях Шекспира, в частности Лира. По словам Ю. Юрьева, он предполагал сыграть Люцифера в «Каине» Байрона и намеревался повторить роль Филиппа в шиллеровском «Дон Карлосе» (в спектакле петроградского Большого драматического театра). Известно, что в ноябре 1918 года он исполнил на вечере, посвященном 100-летию со дня рождения Тургенева, роль Петра в «Певцах». Многие годы мечтал о том, чтобы прочесть на эстраде «Записки сумасшедшего» по Гоголю в редакции Андреева-Бурлака (по очень давнему совету В. Стасова). Таких примеров можно привести немало. Он всегда был полон желания показать себя в амплуа драматического актера. А с годами такие намерения все более усиливались. Видимо, он думал о том, что, если не сможет больше петь, попробует себя на драматической сцене. Другой вопрос, удалось ли бы это ему?..

За первую половину сезона 1918/19 года, то есть с сентября по 31 декабря Шаляпин спел в Мариинском театре в 38 спектаклях. Эту цифру занятно сопоставить с другой: по прежним контрактам он пел в сезон на двух сценах — петербургской и московской — от 30 до 40 спектаклей в год.

Верный своей требовательности касательно тщательной подготовки спектаклей, в которых он занят, Шаляпин добился специальных репетиций «Бориса Годунова» и назначения на этот спектакль дирижера А. Коутса. Что касается «Юдифи», то он переставил спектакль заново, и это сказалось положительно. Он работал с увлечением, как молодой. Е. Кузнецов писал в вышеупомянутой статье: «Творческая неутомимость Ф. И. Шаляпина казалась в эти дни беспредельной. Так, через день после премьеры „Юдифи“ (и данной накануне генеральной репетиции этой оперы) артист репетировал роль князя Гремина в „Евгении Онегине“ и 25 октября 1918 года выступил в этой роли в спектакле Мариинского театра, данном в связи с двадцатипятилетием со дня кончины П. И. Чайковского. Попутно Ф. И. Шаляпин выступил в ряде возобновленных им спектаклей — в „Русалке“, в „Севильском цирюльнике“, в „Лакме“. В день первой годовщины Октябрьской революции Мариинский театр сыграл „Бориса Годунова“, причем Ф. И. Шаляпин ввел в сцене венчания на царство ранее запрещенный цензурой крестный ход с иконами и хоругвями и поставил ранее исключенную из постановки „Сцену под Кромами“».

Стремление привлечь нового зрителя стало одной из первостепенных проблем для Наркомпроса в работе по руководству театрами. Луначарский уделял ей неослабное внимание. С ноября 1918 года значительная часть билетов в Мариинский театр, в особенности в те дни, когда в спектаклях участвовал Шаляпин, стала распределяться бесплатно среди учащихся, красноармейцев, матросов и командиров, а также рабочих Петрограда.

Перед такими спектаклями делалось вступительное слово, и часто в качестве популяризатора оперных произведений выступал А. В. Луначарский. Вступительные слова Луначарского, рассчитанные на слушателя, который, может быть, впервые переступал порог оперного театра, учили понимать величие и красоту классического наследия, облегчали восприятие музыки.

Когда речь шла об операх «Русалка» или «Борис Годунов», оратор напоминал о Пушкине, о том, как его творчество вдохновляло русских композиторов. Когда он делал вступительное слово к «Севильскому цирюльнику», то рассказывал о Бомарше, об идеях французской буржуазной революции и связывал прошлое с настоящим. Участие в спектаклях Шаляпина очень повышало интерес новых слушателей к оперному искусству. Можно смело утверждать, что в ту трудную, героическую пору Шаляпин оказался на передовой позиции борца культурного фронта. И, думается, он вполне осознавал миссию, выпавшую на его долю.

В ноябре 1918 года он был награжден почетным званием народного артиста. В постановлении об этом говорилось:

«Совет комиссаров Союза коммун Северной области постановил: в ознаменование заслуг перед русским искусством даровитому выходцу из народа, артисту Государственной оперы в Петрограде Федору Ивановичу Шаляпину — даровать звание народного артиста.

Звание народного артиста считать впредь высшим отличием для художников всех родов искусства Северной области и дарование его ставить в зависимость от исключительных заслуг в области художественной культуры».

В мемуарах, выпущенных им в Париже в 1932 году, Шаляпин рассказывал, как это произошло.

Во время спектакля для молодых красных командиров (шел «Севильский цирюльник») Шаляпин, занятый во втором акте, пришел в театр к началу спектакля. Луначарский в это время делал вступительное слово. Артиста известили, что нарком просит его выйти на сцену. Луначарский произнес речь, в которой, сказав несколько слов о значении и таланте Шаляпина, в присутствии публики поздравил его со званием народного артиста республики.

Шаляпин произнес ответную речь:

«…Я сказал, что я много раз в моей артистической жизни получал подарки при разных обстоятельствах от разных правителей, но этот подарок — звание народного артиста — мне всех подарков дороже, потому что он гораздо ближе к моему сердцу человека из народа. А так как, — закончил я, — здесь присутствует молодежь российского народа, то я, в свою очередь, желаю им найти в жизни успешные дороги; желаю, чтобы каждый из них испытал когда-нибудь то чувство удовлетворения, которое я испытываю в эту минуту. Слова эти были искренние. Я действительно от всей души желал этим русским молодым людям успехов в жизни. Ни о какой политике я, разумеется, при этом не думал».

Рассказ этот завершен фразой, по-видимому, обязательной для человека, припоминающего в условиях эмиграции о прошлой жизни.

Впрочем, последняя фраза имеет специальное назначение. Вслед за тем Шаляпин рассказывал, что это награждение было истолковано в кругах белой эмиграции как результат прислужничества Шаляпина красным, и он якобы был даже объявлен «тайным агентом ГПУ». Возможно, что такую оценку и дали белые эмигранты награждению. Но когда Шаляпин благодарил за полученное им звание, он был чистосердечен.

В 1918 году он фигурировал в театре только как солист и режиссер, так как некоторые спектакли перестраивались на ходу под его руководством.

В начале 1919 года его положение в театре существенно изменилось. Изживала себя предоставленная театру автономия и вместе с ней отмирала и выборная коллегия, управлявшая театром, так называемый Совет государственной оперы. Вместо Совета была образована директория театра, в которую вошли Шаляпин, дирижер А. К. Коутс, художник А. Н. Бенуа, режиссер П. С. Оленин, музыковед и композитор Б. В. Асафьев. На отдельных заседаниях директории присутствовали И. В. Экскузович и композитор А. К. Глазунов.

Теперь, когда Шаляпин формально становился во главе театра, его участие в жизни оперного коллектива стало особенно активным и содержательным.

Он начал упорную борьбу за повышение дисциплины, заметно расшатавшейся в силу условий времени и в результате нечеткой системы выборного руководства. Одновременно стал выступать за улучшение репертуара. В частности, считал, что при ослабленном составе труппы не все можно оставлять на афише.

В докладе, который он сделал на специально назначенном заседании директории, он выступал как последовательный сторонник национального пути развития Мариинского театра, «флагмана» русского оперного театра, особенно в пору, когда его искусство предназначается самым широким массам. Основу репертуара должно составлять творчество русских композиторов. Что касается произведений композиторов зарубежных, то они должны отбираться с учетом уровня опер, их доходчивости и общественного звучания сюжетов. Доклад не был записан, к сожалению, но сохранились отдельные заметки присутствовавшего на заседании И. В. Экскузовича, и они дают известное представление о некоторых положениях изложенной Шаляпиным программы:

«Ф. И. против „вагнерианства“ („барская мода“, „народ не поймет“). Ф. И. против „модернизма“, против Рихарда Штрауса; критиковал „Электру“, „Кавалера роз“ и „Саломею“. Ф. И. против „Соловья“ Стравинского, его балетов».

Подобные взгляды, устойчивость которых характерна на протяжении всей жизни, рисует Шаляпина убежденным сторонником сохранения классических традиций как в репертуаре, так и в трактовке. Всегда он выступал против насильственной «модернизации» произведений русских композиторов-классиков. Вспомним эпизод с «Хованщиной» в Париже во время очередного «русского сезона», когда Шаляпин протестовал против сборной инструментовки Римского-Корсакова, Равеля и Стравинского. Несомненно, он был также противником и «Весны священной» Стравинского, когда она была показана в Париже в постановке В. Нижинского.

Еще со времен учения у Усатова он воспитал в себе глубочайшее преклонение перед гением Глинки, Мусоргского, Римского-Корсакова. Ему было очень дорого наследие Чайковского, и он стремился всегда иметь в своем репертуаре его произведения, как на сцене, так и на концертной эстраде.

Уроки Усатова были продолжены в общении с Т. Филипповым, Вл. Стасовым, Н. Римским-Корсаковым, А. Глазуновым. Нетрудно заметить, что основные художественные позиции Шаляпина заметно совпадают с мыслями об оперном творчестве и задачах русской оперной сцены, какие высказывались былыми участниками Балакиревского кружка. Шло время, а взгляды оставались неизменными.

Его отношение к Вагнеру сложно и противоречиво. Шаляпин преклонялся перед его гением, мечтал исполнить партию Сакса в «Мейстерзингерах», самом жизнеутверждающем произведении Вагнера. Но основные эпические оперы Вагнера не занимали воображения Шаляпина, хотя в концертах он исполнял «Прощание Вотана» и «Заклинание огня» из «Валькирии», романс Вольфрама из «Тангейзера». Вместе с тем в целом творчество Вагнера было ему чуждо. Он образно передал это восприятие, описывая фантастическое свидание свое с создателем «Кольца Нибелунга».

«Он спрашивает меня, кто я.

— Музыкант.

Он становится участливым, угощает меня: важный слуга вносит кофе. Вагнер говорит мне о музыке вещи, которых я никогда не забуду. Но когда за мною тяжело закрылась монументальная дубовая дверь и я увидел небо и проходящих мимо простых людей, мне почему-то стало радостно — точно с души упала тяжесть, меня давившая…»

Писалось это на склоне лет, когда все разнородные, разновременные размышления собраны воедино и точно взвешены. Этот чисто эмоциональный образ очень выразителен.

Если в 1918 году он высказывался о планах поставить оперы Вагнера, как о «барской затее», которую «народ не поймет», то имел в виду доходчивость его произведений и был по тому времени, по той обстановке совершенно прав.

В пометках И. Экскузовича есть запись — «против модернизма». Речь шла о Рихарде Штраусе и Стравинском. Случайно ли Шаляпин останавливался на имени Рихарда Штрауса? Как раз в это время Б. В. Асафьев высказывался за введение в репертуар Мариинского театра произведений Клода Дебюсси и Рихарда Штрауса. То была пора, когда под руководством Асафьева складывалась группа критиков и музыкантов, образовавших Ассоциацию современной музыки (ACM) и пропагандировавших творчество современных западноевропейских композиторов. Асафьев на заседаниях директории Мариинского театра советовал поставить одну из опер Р. Штрауса. Это и встретило возражения Шаляпина.

Встретясь с кругом Стасова и Римского-Корсакова, артист мог нередко слышать решительные высказывания по поводу направления творчества Р. Штрауса. В частности, ему было известно, что в свое время за границей Римский-Корсаков, находившийся в зрительном зале, свистел публично на спектакле «Саломея» Р. Штрауса, высказывая этим свое отношение к автору оперы.

В книге «Маска и душа» он вспоминал об этом случае:

«Римский-Корсаков был чистый классик, диссонансов не любил, не чувствовал. Нет, вернее, чувствовал болезненно. Параллельная квинта или параллельная октава уже причиняли ему неприятность. Помню его в Париже после „Саломеи“ Рихарда Штрауса. Ведь заболел человек от музыки Штрауса! Встретил я его после спектакля в кафе де ля Пэ — буквально захворал. Говорил он немного в нос: „Ведь это мерзость. Ведь это отвратительно. Тело болит от такой музыки!“»

В своих статьях Стасов и Кюи многократно выступали против Р. Штрауса и других современных композиторов Запада, видя в них проводников антиреалистических тенденций. Подобные воздействия круга петербургских музыкантов, с которыми у артиста в свое время сложились тесные связи, сказались и сейчас на его программе для Мариинского театра.

Вообще его отношение к новым течениям в искусстве было до крайности недружелюбным и бескомпромиссным. Он как-то писал дочери Ирине:

«…Могу тебе посоветовать держаться возможно подальше от всевозможных футуристов, кубистов и т. п. якобы сочинителей новой школы в безграничном искусстве. До сих пор, как я ни присматривался к ним, они кажутся мне просто шарлатанами, обладающими весьма сомнительными идеями и чрезвычайно незначительными талантами. По моему мнению, это не более как локтями сухих костлявых рук желающие во что бы то ни стало проталкиваться на видное место, чтобы публично сделать гримасу, скорчить рожу, дабы остановить внимание толпы на себе, — хотя бы на одну минуту».

Это писалось еще в 1916 году и впрямую касалось писателей и художников. Но за безоговорочной критикой новых направлений сквозит обобщающая оценка, затрагивающая все роды искусства.

Если иметь в виду круг писателей, с которыми ему доводилось общаться, то это, помимо Горького, круг «Знания», группа «Среды», объединившаяся вокруг Н. Телешова. Здесь не было места «футуристам, кубистам и т. п.». Характерно, что его домашняя библиотека была составлена Горьким — Алексею Максимовичу он доверял безоговорочно.

В сезон 1918/19 года Шаляпин исполняет в Мариинском театре весь свой основной репертуар, по преимуществу состоящий из опер русских композиторов — Глинки, Даргомыжского, Бородина, Мусоргского, Рубинштейна, Серова, Римского-Корсакова. Из зарубежных авторов в его репертуаре значатся «Севильский цирюльник», «Лакме», «Мефистофель», «Дон Кихот». Все свои лучшие достижения он несет новой аудитории бывшего императорского театра. За этот трудный во всех отношениях сезон он выступал здесь 78 раз — количество невиданное, если припомнить, сколько он обязывался спеть на казенных сценах за сезон в недавнее время. И пел для рабочих, по преимуществу, слушателей.

В журнале «Вестник театра» в 1919 году сообщалось: «Все назначенные до окончания сезона в Мариинском театре спектакли с участием Шаляпина предоставлены для рабочих и профессиональных организаций, школ и красноармейцев. Билеты на эти спектакли в общую продажу не поступят».

Осенью 1919 года положение в Петрограде обострилось. Белые армии генерала Юденича наступали на Петроград, и были дни, когда ситуация становилась критической.

22 октября 1919 года Шаляпин писал дочери в Москву:

«Питер в чрезвычайно осадном положении. Налетели на нас белые, как-то прямо в один миг, и стоят сейчас в Гатчине — Павловске, Красном Селе и Петергофе — вот-вот налетят и на Питер. Сражения идут, кажется, у Пулкова (обсерватория). Что будет — никто ничего не знает, но, во всяком случае, положение очень серьезно […] — все поставлено на ноги, и в самом Петрограде нарыты окопы, так как решено дать бой (в крайнем случае) в самом городе. Конечно, это страшновато, но я очень прошу вас ни капли не беспокоиться. Я, слава богу, опасности для себя не чувствую, ибо, как вы знаете, живу совсем в сторонке. Одно только плохо: театр закрыт, и я facio „dolce far niente“ [18], — а это, конечно, весьма отражается на экономической жизни нашего дома […]. Гораздо хуже обстоит дело с моим моральным состоянием. Я, кажется, начинаю немного падать духом из-за вашей жизни в Москве. Меня страшно волнует, что настанет момент, когда я не сумею заработать деньжонок, чтобы выручить всех вас. Ведь на носу холода…»

Когда военное положение улучшилось и белые были отогнаны, спектакли возобновились.

Тяжелые продовольственные и топливные затруднения не могли не сказаться на Шаляпине. Конечно, он находился в привилегированном положении. О нем посильно заботились, обычные скудные пайки того времени на него не распространялись: государство оказывало ему и его семье максимально возможную поддержку. Тем не менее ему было особенно трудно: недавнее благополучное прошлое сверхобеспеченного человека стояло у него перед глазами.

И все же он трудился как артист и как руководитель оперы с полной отдачей сил.

Ему следовало не только налаживать рабочую атмосферу в театре. Пришлось в обстановке голода и холода, когда (зимой 1919/20 года) в здании Мариинского театра подчас бывало ниже нуля, добиваться достойного уровня идущих спектаклей.

Однако заниматься нужно было не только этим.

В ту пору представители левых течений в молодом советском искусстве, особенно из числа деятелей самодеятельного театра, в частности Пролеткульта, настойчиво требовали ликвидации бывших императорских театров. Они видели в них неперестроившиеся коллективы, сохранившие в неприкосновенности традиции былой эпохи, идейно чуждые современности и поэтому ненужные победившему пролетариату.

Решительно отрицая необходимость критического освоения традиций прошлого, не видя в их искусстве ничего, кроме проявлений буржуазно-помещичьей идеологии, эти деятели упорно добивались передачи зданий Мариинского, Александрийского, Михайловского театров органам Пролеткульта, самодеятельным кружкам и их объединениям. А пока, в качестве меры впрямую неотложной, требовали срочной передачи богатейшего имущества бывших казенных театров — декораций, костюмов, реквизита и материалов — театрам периферии и самодеятельным кружкам, остро нуждающимся в таком имуществе.

Их домогания обретали реальную поддержку в некоторых организациях Петрограда, в частности в Петрогубполитпросвете и Петроградском отделе театров и зрелищ. Нависала серьезнейшая угроза: ценнейшее в художественном отношении имущество было бы разбазарено и погибло.

Аналогичное положение создалось и в Москве, где речь шла о Большом, Малом и Художественном театрах. В Москве даже выдвинули вопрос о соответственном постановлении Совета Народных Комиссаров.

Нужно было действовать. Московские театры стали совещаться о необходимых контрмерах. Стало очевидным, что следует объединиться с петроградцами, чтобы добиться поддержки А. В. Луначарского, и, если нужно, повстречаться с В. И. Лениным. Прежде всего, решили собраться представители названных театров, в том числе и Мариинского, и договориться о совместной акции.

И. В. Экскузович вспоминал: «Мы решили подкрепить наши силы участием Ф. И. Шаляпина в петроградской делегации и отправились (Э. А. Купер и я) его уговаривать. Однако уговаривать его не пришлось. Он охотно согласился и, схватив какое то старинное оружие, которого всегда было много в его кабинете, воинственно заявил, что готов отстаивать интересы родного театра… Я успокоил его, сообщив, что говорил с А. В. Луначарским, который ответил, что поддержка нам обеспечена».

Встреча театров в Москве состоялась. В ней приняли участие, кроме Шаляпина, Купера и Экскузовича, К. С. Станиславский, А. И. Южин, П. М. Садовский, А. А. Остужев, В. Л. Кубацкий.

На совещании был подготовлен документ, в котором говорилось, что интересы русской культуры диктуют необходимость ограждения основных русских театров от всяких посягательств, что необходимо сохранить и сберечь их. Наконец, было сказано, что эти театры образуют Ассоциацию и создадут аппарат, который будет представительствовать в правительственных органах от ее имени.

А. В. Луначарский поддержал представленную декларацию. Было намечено объединить театры в группу «академических», подчиненных непосредственно Наркомпросу.

Вслед за тем Луначарский, Шаляпин и Экскузович были приняты В. И. Лениным. В беседе обсуждались вопросы об ассоциации академических театров и о сохранении принадлежащего им имущества. В. И. Ленин с готовностью поддержал эту идею.

Интересно, что в книге «Маска и душа» Шаляпин, излагая подробности поездки в Москву для встречи с В. И. Лениным, не упоминает, что на встрече присутствовали Луначарский и Экскузович. У читателя может создаться впечатление, что беседа Шаляпина с Лениным происходила с глазу на глаз. В его изложении весь разговор сводился к сохранению имущества бывших императорских театров, в то время как стоял и основной вопрос — об образовании группы академических театров. Видимо, память здесь изменила автору «Маски и души», хотя он даже воспроизводит в подробностях диалог с Лениным. Так или иначе, Шаляпин в мемуарах подтверждает, что Ленин сочувственно отнесся к просьбам и обещал поддержать их.

Разговор происходил в двадцатых числах июля 1919 года. 26 августа того же года появился декрет Совета Народных Комиссаров, подписанный В. И. Лениным и А. В. Луначарским, «Об объединении театрального дела». По этому декрету при Наркомпросе создавался Центральный театральный комитет (Центротеатр), которому было поручено «высшее руководство всеми театрами, как государственными, так и принадлежащими отдельным ведомствам…» Имелся там и пункт:

«Со дня опубликования декрета воспрещается кому бы то ни было вывоз за границу, уничтожение, обесценение или продажа театрального имущества без разрешения на то Центротеатра для театров, имеющих общегосударственное значение, и для театров, имеющих местное значение, — отнаробразов».

Нетрудно усмотреть прямую связь этого пункта декрета с беседой, в которой принял участие и Шаляпин.

С 1 января 1920 года б. Мариинский театр был переименован в Академический театр оперы и балета. Так разрешился основной вопрос, ради которого была предпринята поездка в Москву.

Сообщая труппе о переименовании театра, И. В. Экскузович в своей речи заявил: «Дело чести коллектива оправдать поддержку правительства, опираясь на главу коллектива Ф. И. Шаляпина, который представляет собою воплощение правильно понятого академизма оперной сцены».

Эти перемены в структуре, и тем самым в судьбе театра, совпали с труднейшими условиями, в которых оказался революционный Петроград. Отсутствие топлива приводило к временной отмене спектаклей. Для того чтобы раздобыть дрова, рабочие сцены разбирали на окраинах пустующие деревянные домики. Это на короткое время давало выход из положения. Кроме того, в городе вспыхнула эпидемия сыпного тифа, что тоже вынудило на время закрыть театр и произвести в нем срочную дезинфекцию. Пришлось запретить, невзирая на лютый мороз, входить в зал в верхней одежде, как это практиковалось перед тем. Словом, время было героическое и для работы в любой области требовались усилия героические.

Зимой 1920 года Советскую Россию посетил знаменитый английский писатель Г. Уэллс. В своей книге «Россия во мгле» он описывает, какой ему представилась Советская страна в условиях гражданской войны и разрухи. Описывает он и посещение Шаляпина в Петрограде.

«Я слышал Шаляпина в Лондоне, но не был тогда знаком с ним. На этот раз мы с ним познакомились, обедали у него и видели его прелестную семью. У Шаляпина двое пасынков, почти взрослых, и две маленькие дочки, которые очень мило, правильно, немного книжно говорят по-английски; младшая очаровательно танцует. Шаляпин, несомненно, одно из самых удивительных явлений в России в настоящее время. Это художник, бунтарь; он великолепен.

Вне сцены он пленяет […] живостью и безудержным юмором. Шаляпин наотрез отказывается петь бесплатно и, говорят, берет за выступление 200 тысяч рублей (имеются в виду обесцененные бумажные деньги того времени. — М. Я.) — около 15 фунтов стерлингов; когда бывает особенно трудно с продуктами, он требует гонорар мукой, яйцами и тому подобное. И получает то, что требует, так как забастовка Шаляпина пробила бы большую брешь в театральной жизни Петрограда. Поэтому его дом, быть может, последний, в котором сохранился сейчас относительный достаток».

Даже в ту трудную зиму Шаляпин очень много пел у себя в театре и на сцене Малого оперного театра: за короткий сезон 1919/20 года — сорок раз. Ему доводилось выступать в спектаклях для делегатов разных съездов и конференций, где его восторженно встречали рабочие, учащиеся, бойцы и политработники Красной Армии. Он часто выступал и в Москве, в частности и в концертах для различных общественных организаций.

Как руководитель театра Шаляпин не делал скидки на условия переживаемого времени. Он добивался улучшения спектаклей, назначая дополнительные репетиции. Театр испытывал острую нужду в хоре — его состав сильно поредел. Был объявлен набор новых артистов хора. Пришлось взять, в частности, группу молодых людей с хорошими голосами, но не знающих нот. Хормейстеры театра занимались с ними не только разучиванием партий текущего репертуара, но и элементарной нотной грамотой.

В таких неблагоприятных условиях Шаляпин решился на создание нового спектакля, выбрав для этого «Вражью силу» Серова и пригласив для написания эскизов декораций Б. М. Кустодиева. В это время Кустодиев и написал знаменитый портрет Шаляпина на красочном фоне ярмарки.

Подготовка нового спектакля началась весною 1920 года, а в мае Шаляпин выехал, впервые за несколько лет, на гастроли в буржуазную Эстонию. Его концерты в Таллине прошли с огромным успехом, несмотря на то, что эмигрантская печать агитировала за бойкот выступлений артиста, приехавшего из Советской России.

Работу над постановкой «Вражьей силы» с уверенностью можно считать выразительным показателем того, с какой самоотверженностью Шаляпин трудился в Петроградском Академическом театре оперы и балета. Спектакль готовился в условиях неслыханно трудных, силами людей не накормленных досыта и не обогретых. Режиссеру к тому же довелось иметь дело с молодым хором, очень неопытным. Нужно было ставить перед ним сложные сценические задачи, научить, как решать их в опере, где масса играет столь важную роль, особенно в сцене «Масленицы». Следовало при этом готовить к ответственным партиям молодых артистов, часть которых только сейчас вступила на оперные подмостки. Действительно, во «Вражьей силе» поражает состав исполнителей: на три четверти он состоит из молодежи! С ними нужно было не просто ставить спектакль, но и учить их основам сценического мастерства.

Работа требовала исключительного напряжения сил. Недаром дирижер Д. Похитонов, вспоминая постановку, свидетельствовал, что Шаляпин изрядно помучил участников спектакля. А критик Игорь Глебов (Б. В. Асафьев) писал тогда: «Видно, что затрачено много труда на то, чтобы наладить общую стройность, при наличии значительного притока молодых сил. В театре, по-видимому, господствует строгая художественная дисциплина и настойчивая работа, в условиях которой воспитывается молодое поколение артистов. В их руках — будущее театра».

Готовя спектакль (он был показан впервые 7 ноября 1920 года, к третьей годовщине Октября), Шаляпин вынужден был часто отрываться от своего театра. То он уезжал в Москву, то отправлялся на гастроли в Эстонию. Тем не менее постановка была доведена до конца. «Вражья сила» прошла с огромным успехом. В сезоне 1920/21 года Шаляпин выступил в партии Еремки восемнадцать раз, всего же за этот сезон он участвовал в Петрограде в сорока шести спектаклях.

15 апреля 1921 года он в последний раз сыграл Еремку во «Вражьей силе», и, как оказалось, это было его предпоследнее выступление на родине.

Когда он ненадолго выезжал в Эстонию, он договорился о большом турне по Европе и Америке. Вернувшись в Петроград, он испросил отпуск для новой гастрольной поездки. Отпуск был предоставлен без всяких затруднений. В ту пору он мог, если бы пожелал, по-прежнему стоять во главе Петроградского Академического театра оперы и балета и, когда ему захочется, ездить на гастроли за рубеж.

Но планы его были иные. Как только, после длительного перерыва, он стал получать приглашения на гастрольные поездки (а это началось с окончанием гражданской войны), его снова потянуло к тому образу жизни, к которому он привык за долгие годы. Да и материальные соображения играли здесь далеко не последнюю роль. Недаром в одном из писем того времени он высказался:

«…Доллар!!! О, эта сильная монета покупает все оптом и в розницу».

Для характеристики ситуации приведу неизвестное письмо А. В. Луначарского к Шаляпину от 15 июля 1921 года.

«Уважаемый Федор Иванович.

Я получил от фирмы с занятным названием „Несравненная Павлова“ приготовленный для Вас весьма серьезный контракт, который Вы, вероятно, подпишете. Завидный гонорар. По исчислению Наркомфина Вы будете там получать за выступление 57 ½ миллионов на наши деньги. Вот как мы Вас грабим, когда платим Вам по 5 миллионов [19]. Что касается большого дела об устройстве Вас в России, то оно все еще переваривается в недрах Совнаркома».

Письмо требует комментариев. Дело в том, что Луначарский, озабоченный положением крупнейших представителей художественной интеллигенции при обесцененной бумажной валюте, намеревался обратиться к правительству с просьбой создать особые материальные условия для нескольких лиц, а именно, для А. М. Горького, М. Н. Ермоловой, В. Н. Давыдова, А. К. Глазунова, Н. К. Метнера и Ф. И. Шаляпина. Он обратился с соответствующим ходатайством в Совет Народных Комиссаров. По неизвестным причинам ходатайство не было направлено по адресу и обнаружилось в бумагах Литкенса, работавшего заместителем наркома просвещения, лишь в недавнее время.

По проекту Луначарского, Шаляпин должен был получать определенную заработную плату в золотом исчислении, с отдельным вознаграждением за репетиции и спектакли. Одновременно ему предоставлялась возможность выезжать на несколько месяцев в году за границу, на гастроли, то есть его новый контракт походил на дореволюционные соглашения артиста с казенными театрами. Шаляпин охотно принял эти условия. Однако намерение Луначарского не осуществилось.[20]

В сентябре 1921 года он выехал за границу. Маршрут — Англия и США. Выезжая тогда, он уже знал, что пробудет после этого в России недолго, что его ждет новая гастрольная поездка в Америку. А дальше видно будет.

Его концерты в Англии проходили триумфально. Так как в Поволжье в то время был сильный голод, Шаляпин собирал деньги в помощь голодающим. По его словам, он передал советскому посольству в Англии 1400 фунтов стерлингов для этой цели. В контракте, подписанном в Америку, он обязывался никаких сборов в пользу Советской России не делать.

«Я совершенно удивлен, что такая подпись моя будто бы запрещает мне давать концерты в пользу голодающих. По крайней мере, агент или так называемый „манажер“, с которым я заключил договор на несколько концертов, прислал мне копию с бумаги Вашингтона, и теперь только по приезде в New York я выясню, в чем тут дело. Мне кажется, что и тут не без шантажа», — писал он в октябре 1921 года, выезжая из Риги на пароходе, который вез его в США. Вместе с ним на пароходе оказались композитор Рихард Штраус, против творчества которого он недавно высказывался, имея в виду репертуар бывшего Мариинского театра, и английский писатель Уэллс. С последним Шаляпин был знаком. Теперь они втроем посиживали в пароходном баре и пили виски с содовой, мирно беседуя.

Свои спектакли и концерты в США он называл «хождением по канатам». Ему приходилось проводить много ночей в поездах, так как он колесил по всей стране. Маршрут был изнурительным и даже для него, человека поразительно выносливого, непосильным. К тому же во время поездок он заболел, пришлось отменить назначенные выступления, а его обязали заплатить антрепренеру за семь отмененных концертов. Потом он вынужден был наверстывать потерянное время и потерянные деньги.

После США он выехал вновь в Лондон, а оттуда, через Берлин, в Россию.

В Нью-Йорке он пел в Метрополитен-опера. Случаю было угодно, чтобы ему отвели сценическую уборную его друга, умершего уже итальянского певца Карузо. Воспоминания о недавнем прошлом овладели Шаляпиным. На стене уборной он написал следующие стихи:

Сегодня с трепетной душой

В твою актерскую обитель

Вошел я — друг «далекий» мой!

………………………………

Но ты, певец страны полденной,

Холодной смертью пораженный,

Лежишь в земле — тебя здесь нет!

…И пла́чу я! — И мне в ответ

В воспоминаньях о Карузо —

Тихонько плачет твоя муза!

Он вернулся ненадолго в Петроград, выступил 17 апреля 1922 года в «Борисе Годунове», в спектакле, данном в бенефис хора и оркестра. Это было его последнее выступление на родине.

В городе уже знали, что он надолго уезжает за границу, и публика сердечно прощалась с великим артистом, желая ему успешного путешествия и скорейшего возвращения. Все были уверены, что так оно и будет.

Он уехал не один, а со своей петербургской семьей, второй женой Марией Валентиновной, дочерьми и падчерицей. Иола Игнатьевна с детьми, кроме Лидии, которая уже жила в Берлине, оставалась в Москве. Уезжал он не налегке, а взяв с собой большое имущество, словом, не в короткое путешествие. Он просил разрешения вывезти много вещей из своего петроградского дома. Разрешение, разумеется, было дано.

Думал ли он вернуться?..

Глава XVI

ШЕСТНАДЦАТЬ ЛЕТ

Не скрою, что чувство тоски по России, которым болеют (или здоровы) многие русские люди за границей, мне вообще не свойственно. Оттого ли, что я привык скитаться по всему земному шару, или по какой-либо другой причине, а по родине я обыкновенно не тоскую. Но, странствуя по свету и всматриваясь мельком в нравы различных народов, в жизнь различных стран, я всегда вспоминаю мой собственный народ, мою собственную страну. Вспоминаю прошлое, хорошее и дурное, личное и вообще человеческое. А как только вспомню — взгрустну.

Ф. Шаляпин

Уезжая из Советской России, он поручил наблюдать за петроградским домом И. Г. Дворищину, который теперь уже в Петроградском Академическом театре оперы и балета трудился как режиссер по возобновлению старых постановок, по вводам артистов.

По всему было видно, что уехал Шаляпин надолго.

Маршрут его лежал через Скандинавию в Англию, далее в США. Артист, который когда-то с ужасом говорил об условиях гастролей в Америке, о малоразвитой в музыкальном отношении публике, о ненасытных импресарио, теперь, не задумываясь, ехал в США.

Он дал пять концертов в Швеции и Норвегии, затем — пять в Англии. Далее направился на шесть месяцев в Америку. «Вот они, проклятые деньги и вынужденность их иметь!!!» — писал он.

Его встретили в определенных кругах с недоверием, как прибывшего из Советской России. К тому же наша страна еще не была признана западными государствами. «Здесь, куда ни придешь и кому ни покажешь советский паспорт, — так от тебя, как черти от ладана, все бегут». И выражал надежду: «Я думаю, что к будущему году Советы будут признаны Европой и Америкой, и тогда мы заживем более или менее хорошо. Дал бы бог, а то надоело».

Так началась его жизнь вдали от родины. Вместе с семьей он оседает в Париже, но практически проводит там очень мало времени. Длительные гастроли в разных государствах Европы и Америки гонят его из страны в страну, из города в город.

В первые годы он строит надежды на то, что вот-вот государства признают СССР, и тогда все станет на место.

«Будем надеяться, что в будущем, когда все окрепнет и властям не будут мешать заграничники, мы хорошо заработаем также и на театрах. Признаться, я не ожидал, чтобы Америка так бурливо восстала против признания нашего правительства. Ну, да черт с ними. Я думаю, это вопрос времени. А если нас признают, то жизнь наша, думается мне, будет хорошей — все как один заработают, и машина пойдет полным ходом. Потерпим!»

При этом свое возвращение он обставляет какими-то особыми оговорками. Ему многое не нравится в театральных порядках на родине, в частности то, что актеры стали «политиканничать», вместо того, чтобы заниматься своим настоящим делом. Он с иронией называет некоторые имена театральных деятелей, которые на родине нынче в чести и т. п.

Если разобраться в высказываниях, изложенных в письмах первых лет эмиграции, вдуматься в причины недовольства тем, что якобы происходит в советском театре вообще и в бывшем Мариинском в частности, то создается впечатление: он сам себя уговаривает, что имеет основания быть чем-то недовольным и что ему надлежит выдвигать какие-то условия прежде чем вернуться домой. Но, уговаривая себя, он в то же время внятно объясняет, что его держит за рубежом — деньги.

Мотив денег проходит красной нитью через большинство писем Шаляпина в Россию. В январе 1924 года, находясь в Чикаго, он пишет дочери:

«Может быть, после будущего сезона в состоянии буду работать у себя на родине, ну, а пока что надо подкрепиться материально, а то я ведь уже немолод!!!» В декабре того же года из Миннеаполиса (США): «По России и по вас по всех скучаю, конечно, ужасно, а с другой стороны, необходимость заработать деньги заставляет меня сидеть здесь и в Европе. Как посмотрю, очень уж много народу, которому нужно помочь […] Слава богу, что еще хватает сил, а то ведь 1 февраля мне стукнет 52 годика. А в будущем, ведь если не запоешь, так уж никто и гроша не даст. Приходится думать об этом, и очень».

Еще спустя полгода пишет из Баден-Бадена, где лечится от сахарной болезни: «Ужасно противно иметь нужду в деньгах. Много добыча их отнимает здоровья и счастья. Детей вижу мало, друзей почти никогда, — отвратительно! А что делать???»

В то же время он ведет переговоры с директором академических театров И. В. Экскузовичем через Дворищина о возвращении в Ленинград. Он назначает Экскузовичу свидание в Берлине для переговоров о новом контракте на выступления в России. Экскузович в Берлин не приехал, и Шаляпин заключил договоры на длительные гастроли в Америке, Германии, Австрии, Австралии, Новой Зеландии. Он пишет Дворищину в октябре 1924 года: «…Снова в Россию не попаду года два с половиной».

К тому времени, то есть к 1924 году, все дети, кроме старшей дочери Ирины Федоровны, оставшейся в Москве, оказались за рубежом.

Обретя вторую семью, Шаляпин нисколько не ослабляет интереса к детям от первого брака. Он сердечно относится к Иоле Игнатьевне, всегда в письмах расспрашивает о ней. Когда она выезжает ненадолго в родную ей Италию, он ведет переписку с ней. Когда она привозит из Советской России сыновей Федора и Бориса, он общается с нею как с близким человеком. Однако Иола Игнатьевна, итальянка по рождению, не оставляет Россию. Она становится москвичкой и не покидает старшей дочери Ирины, которая теперь замужем и служит в театре. В отличие от Марии Валентиновны, Иола Игнатьевна нашла в России вторую родину. Шаляпин оформил развод с нею только в 1927 году.

Артиста тревожит, что его дети тянутся к искусству. Он считает, что в искусстве может работать только человек с явно выраженным талантом, иначе его судьба будет печальна — судьба посредственности. В то же время ему приятно, он гордится тем, что в некоторых из его детей открывается какое-то художественное дарование. Они — его дети, они унаследовали от него мечту отдать себя искусству. Вот Ирина и Лидия стали профессиональными артистками. Борис — о нем говорят, как о талантливом художнике. А Федя мечтает работать в кинематографе.

Пока необходимо трудиться, помогать каждому из них, думать и о тех, кто остался в Москве, и о вдове Усатова тоже думать — она одна в Ялте, без средств, ей нужно ежемесячно посылать деньги…

Он писал: «Детей вижу мало, друзей почти никогда…» А у него были друзья за границей: композиторы Сергей Рахманинов, Николай Черепнин, художник Константин Коровин, скульптор Сергей Коненков, писатель Иван Бунин, балерина Анна Павлова… И иностранцы: певец Титта Руффо, композитор Морис Равель, писатель Клод Фаррер… Он не порывал отношений с ними, радовался каждой встрече. Но жизнь проходила в поездах, на океанских лайнерах, в отелях. Чтобы не разлучаться с женой и детьми, он иногда брал их с собой в дальние вояжи. Но дети подрастали, им следовало учиться, приобретать профессию. Нельзя было обрекать их на бродячую жизнь людей, сопровождающих всесветного гастролера.

Он редко мог позволить себе беспечно отдыхать среди близких. А тут еще стали подступать со всех сторон болезни — прежде всего диабет, всегда напоминавший о себе, ревматические боли в суставах, частые простудные заболевания, особенно в области дыхательных путей, — а это для певца очень опасно. Великан, человек редкой физической выносливости, он преодолевал многочисленные недуги, одержимый неотвязной мыслью, что ему уже много лет, что век певца краток, что нужно всех обеспечить. Страх перед бедностью держал его в постоянном плену. И продолжались непрерывные скитания по белу свету.

Его гонорары, как и прежде, были огромны. Уже в 1925 году он купил доходный дом в Париже и оборудовал на верхнем этаже роскошную квартиру для себя и семьи. В такой квартире он никогда еще не жил.

«Квартира Шаляпиных занимала весь пятый этаж большого дома на авеню Эйлау, против которого высится Эйфелева башня. Свое жилище Шаляпин устроил с любовью, с тем вкусом и чутьем прекрасного, которое было ему свойственно во всем. Вся квартира — это картинная галерея, начинающаяся еще на лестнице; на площадке висят два огромных полотна. Картины старинных мастеров размещены и во входной галерее, уставленной музейными креслами в старых, потертых гобеленах. В гостиной висит изумительный портрет Шаляпина работы Серова и Коровина. В громадном кабинете — в замечательной по красоте комнате с верхним светом, — исключительно уютном, несмотря на свои грандиозные размеры, над большим камином из резного дерева помещен портрет Федора Ивановича кисти Кустодиева, который, по словам близких, он особенно любил», — писала в двухтомнике «Ф. И. Шаляпин» Г. Гуляницкая, проживавшая в те годы в Париже.

Он подыскал себе имение на юге Франции. Вот уже у него образовался крупный капитал, который рос от года к году. Даже когда в 1929 году разразился мировой кризис и он потерял часть накопленных им вновь сбережений, он все равно оставался человеком обеспеченным. А он все работал, не задумываясь, переезжал из одной части света в другую — и пел: спектакли, концерты. Ему сопутствовали бесконечные овации, за ним следовали толпы репортеров, требующих интервью, он мог читать о себе сотни и сотни восторженных статей на всех языках… Это были привычные будни, истощающие, но милые, от которых отказаться не доставало сил.

Как складывались его отношения с политической русской эмиграцией?

Нет данных для того, чтобы судить об этом точно. Но, по-видимому, он не смыкался ни с одной из ее групп, ни с прямыми российскими монархистами (одни из них держались великого князя Кирилла Владимировича, другие — великого князя Николая Николаевича), ни с группой Милюкова, ни с иными многочисленными разветвлениями русской эмиграции.

Еще недавно, в годы гражданской войны, он писал из Петрограда, что белые приближаются, что могут быть в городе, но при этом добавлял: «Конечно, это страшновато, но я очень прошу вас ни капли не беспокоиться. Я, слава богу, опасности для себя не чувствую, ибо, как вы знаете, живу совсем в сторонке». Думается, что и теперь, оказавшись за рубежом, он тоже старался жить «совсем в сторонке». До поры до времени это ему удавалось. Да к тому же в первые годы своего теперешнего пребывания за границей он, несомненно, подумывал о возвращении домой, после того как заработает достаточно денег и, как он надеялся, жизнь в Советской России упорядочится. Он все рассчитывал на какие-то перемены, может быть, возлагал особые надежды на новую экономическую политику, которая что-то повернет на родине к старому…

В декабре 1924 года он писал дочери Ирине из США: «Новостей здесь в Америке особенно нет никаких, если не считать недавнего фарса — приезда в N. York новой русской царицы, жены великого князя Кирилла, которую здесь похоронили, кажется, навсегда. Что это за чертовщина! Какая-то несосветимая глупость — пора бы им всем заткнуться, а они тут разъезжают на посмешище. Ну и идиоты же эти царицы и цари! Впрочем, это выходит хорошо, потому что народу делается все яснее и яснее, что это за цацы».

Из воспоминаний некоторых бывших политических эмигрантов, вернувшихся в свое время на родину, очевидно, что связей с эмиграцией у Шаляпина было мало. Прежде всего, для большинства эмигрантов это был человек, который в отличие от подавляющего большинства русских, покинувших родину, нашел за рубежом крепкое место, был всеми признан, возвеличен. А к тому же — богат. Они гордились им, поклонялись его славе, попасть на его спектакли и концерты считали для себя великим счастьем, так как большинству встреча с Шаляпиным была не по средствам.

Шаляпин, Рахманинов, еще немногие им подобные из числа покинувших родину, не познали нужду, подстерегавшую почти каждого эмигранта. Они стали богачами — с собственными имениями, роскошными автомобилями. Их окружали секретари, администраторы, им готовили дорогу в любую страну импресарио. А эмигрантская масса в большинстве случаев была на дне жизни.

Такая судьба подстерегала и писателей, и артистов, и композиторов, и музыкантов, не говоря о людях иных профессий, которые с трудом находили себе пропитание на чужбине. Между Шаляпиным и подавляющей массой русских эмигрантов пролегала пропасть, вырытая условиями капиталистической действительности и трагедией отрыва от родины. В этом одна из причин взаимной отчужденности.

Политические лозунги, которыми питались основные эмигрантские группировки, были чужды Шаляпину. Он оставался и здесь избранным одиночкой. Он не проникался эмигрантскими злобами дня — его жизнь текла в совершенно ином русле, напоминавшем былые «русские сезоны» за рубежом. К тому же почти для всех эмигрантов был характерен принудительный «ценз оседлости». Проживали там, куда жизнь занесла, в постоянной, неизменной среде таких же, как они сами, не сращиваясь с народами тех стран, на чьей земле теперь жили. Балканы так Балканы, Франция так Франция, Китай так Китай…

А Шаляпину был открыт весь мир. Он почти не знал вначале, а позже и вовсе не знал, как трудно получить визу на въезд в ту или иную страну. Все ему было доступно.

Одни эмигранты чувствовали себя бесприютными и не понимали, как наладить самое элементарное существование. Другие шли в услужение врагам новой России. Третьи мечтали об исправлении совершенной ошибки и о возможности вернуться домой. И все они варились в тесном котле эмигрантских склок и раздоров, возникающих и распадающихся групп и партий. Так и проходили годы вдалеке от родины.

А Шаляпина на вокзалах, на пристанях встречали восторженные поклонники его таланта, вездесущие журналисты. Предложения гастрольных выступлений сыпались на него отовсюду.

Эмигранты в массе своей когда-то были почтенными людьми у себя на родине, а теперь стали париями. Он был прославлен своим народом и затем уж в других странах, а ныне славы у него не поубавилось.

Наконец, его путь за рубеж был совершенно не тот, что у них. Они бежали из России, откатывались с белыми армиями, отступали с оружием в руках, грузились на переполненные пароходы в горящем Крыму, просили пристанища в каком-нибудь Константинополе или нелегально переходили границу по ночам, обрывая все связи с Россией. А он приехал сюда в отпуск, данный ему Советской властью, имея красный паспорт. Он мог в любой день вернуться в свою страну, в свой театр.

Вот почему вначале он чувствовал себя в эмигрантской среде изгоем. Он писал Горькому из Парижа в 1924 году:

«Кругом идет какой-то сплошной сыск. Верить некому. Кажется, говоришь с дружно настроенным к тебе человеком — оказывается, доносчик. Все злы! все обижены, а еще есть и такие, которые уверены, что всем их несчастьям причина — я. Вот и поди! Поношение идет вовсю. „Россия дрянь“, „народ — сволочь“ и т. д. и т. п. Всех их здесь вижу, слышу и думаю: „Если это народ российский, то… дрянь, а может быть, и сволочь“, а тут же сейчас думаю и о себе: „А я?.. Лучше?.. Едва ли!..“»

Так было вначале. Будущее должно было показать, сохранит ли он душу живу, останется ли на позиции человека, выехавшего за рубеж на время, чтобы от имени советского народа вновь и вновь демонстрировать свое волшебное искусство…

Но очень скоро он стал понимать, что цель его новых скитаний все же заключена в деньгах, а вопросы творческие неприметно отступают на задний план, хоть он и не изменил себе как художник. Противоречивость его личности раскрывалась все более и более. Сокрушенно признаваясь в этом Горькому, он писал Алексею Максимовичу в 1925 году из Парижа: «Некоторые мои антрепренеры настаивают, чтобы я с мая до октября будущего года поехал в Австралию. Не знаю, соглашусь ли, — очень уж трудна делается беспрерывная работа, тем более, что смысл этой работы теряет то прекрасное, которым я жил раньше; художественные задачи смяты в рутинных театрах, валюта вывихнула у всех мозги, и доллар затемняет все лучи солнца. И сам я рыскаю теперь по свету за долларами и, хоть не совсем, но по частям продаю душу черту». И тут же добавлял: «На доллары купил я для Марии Валентиновны и детей дом в Париже…»

Такая жизнь начинала засасывать, и неприметно он перестал самому себе давать отчет в намерениях на ближайшее будущее. Не порывая последних нитей, связывающих его с родиной, он постепенно проникался тем, что «заграница» — это явь, а родина — что-то отходящее в прошлое. Какое-то время он жил «между двух берегов». В 1925 году в Нормандии, на отдыхе, он несколько раз встречался с Л. Б. Красиным, советским послом во Франции. Эти встречи были ему приятны и интересны. В то время он не считал себя человеком, потерявшим гражданство. Ему все казалось, что вот произойдет что-то — и тогда он снова вернется в Москву, в Ленинград… А между тем всех детей своих, кроме старшей дочери, он уже вывез за рубеж. А между тем он купил уже для своей семьи большой дом в Париже, а очень скоро и имение в Пиренеях.

Все это сложно, простого здесь и быть не может. Когда человек все время стремится жить «в сторонке», то наступает момент, когда приходится все-таки выбрать — к какому берегу ты пристанешь. Так и произошло в конце концов.

В 1922 году, когда он покинул в последний раз Россию, ему было 49 лет. Он был полон сил, в зените своего творчества. Некоторые наблюдатели, давно и внимательно следившие за голосом и мастерством Шаляпина, склонялись к предположению, что как певец он начал сдавать уже несколько лет назад. Этим, по их мнению, следовало объяснить его возрастающее тяготение к говорку, усиление декламационных приемов в трактовке отдельных партий, особенно в нижнем регистре.

Сергей Маковский, выпустивший в 1955 году в Нью-Йорке книгу воспоминаний «Портреты современников», писал: «По мере обеднения звуковой плоти голоса певец все больше старался скрыть эту убыль, изощряясь в словесной выразительности и жестикуляции. Отсюда всяческие „преувеличения“ Шаляпина, особенно в эстрадном исполнении». В то же время он свидетельствовал, что свое знаменитое mezza-voce Шаляпин развил с годами, именно в ту пору, когда, как казалось некоторым, он начинал «сдавать».

Считали, что так называемое «ослабление» голоса ощущалось уже к началу первой мировой войны, и во всяком случае, к моменту эмиграции Шаляпина, кстати сказать, относится все усиливающееся умение в пении «сказать», донести мысль и чувство с той поражающей глубиной, какая обычным певцам несвойственна. К этим годам относится и важнейшее для Шаляпина тяготение через интонацию передать душу партии, романса. Шаляпин называл ее не просто интонацией, а особой «интонацией вздоха», когда партия, романс пронизываются взволнованным и сосредоточенным чувством, которое в самих нотах, так сказать, не означено, а должно быть выражено.

Стремление в партии, романсе раскрыть внутренний мир героя, его психологическое состояние в данный момент, обрисовать пейзаж или настроение с максимальной глубиной, — побуждало его искать дополнительные краски, при которых пение целиком подчиняется глубоко задуманной образной задаче.

Свои убеждения он изъяснил позже, в последние годы жизни. Но сформулированное и до конца не раскрытое «учение о певческой интонации» — лишь результат давних поисков. Именно эти поиски приводили подчас к усилению декламационного начала. Они являлись результатом давно сложившегося убеждения, что певец — в театре и на концертной эстраде, — если он желает создать завершенный образ, должен искать не одних только чисто вокальных средств для решения сложной задачи, но и средств, идущих от драматического театра. Не всякий мог это понять, а ощущали новое все.

Поэтому предположение о давно начавшемся ослаблении голоса можно считать неосновательным. И об этом свидетельствуют поздние записи Шаляпина на пластинки, а также бесчисленные отзывы мировой критики.

Как говорилось, по выезде из России Шаляпин выступал вначале в Скандинавии (Швеция, Норвегия), затем в Англии и далее выехал на продолжительные гастроли в США. Еще из Англии он писал в 1922 году дочери Ирине, что поет хорошо, пользуется огромным успехом и что больше всего слушателям нравится «Эй, ухнем!». «Зал прямо дрожит от криков и рукоплесканий». Он не преувеличивал: его первая после большого перерыва поездка проходила триумфально.

Выезжая в Америку, Шаляпин ввел новую систему оповещения публики о вещах, которые исполняет в концертах (а в Америке ему приходилось чаще всего выступать в концертах). К билету прилагалась небольшая книжечка, в которой под номерами были поименованы тексты исполняемых произведений в переводе на английский язык. Перед началом исполнения той или иной вещи артист объявлял публике номер произведения, и слушатели могли по имеющейся у них книжечке следить за содержанием арии или романса, исполняемых на русском языке. Это сильно облегчало восприятие репертуара, который, как и всегда, состоял по большей части из отечественных произведений.

Непрерывные кочевья, главным образом, по американским городам, вынуждали Шаляпина надолго разлучаться с семьей, которая жила оседло в Париже. Артист свыкался с таким образом жизни, хотя очень тосковал по жене и детям. Летом 1924 года он писал Горькому: «Езжу по Америке вдоль и поперек. Отвратительно! Вот и теперь, в октябре, поеду снова. Ой-ой! Как не хочется! Тяжелая страна! А вот, видишь, еду, не люблю ее, а еду…»

Подобными интонациями переполнены почти все письма этих лет, и каждый раз звучат жалобы на то, что иначе никак нельзя, что нужно зарабатывать деньги.

Слово «каторга» не сходит с его уст. Он пишет дочери в декабре 1924 года из североамериканского города Миннеаполиса: «Если бы ты знала, какая тяжелая каторга разъезжать, делая тысячи и тысячи верст по Америке». В те же дни пишет Дворищину из Чикаго: «Я тут рыщу по Америке как зебра, то туда, то сюда, вот, брат, где каторга-то… Если бы ты знал, как тяжела работа здесь. Я и в молодости моей так не работал. Все время живу в поездах, да в отвратительных стоэтажных гостиницах — Америку исколесил вдоль и поперек».

Вместе с тем беспрерывные выступления и кочевья приносят артисту вовсе не только деньги, а и всеобщий восторженный прием в любой стране. На сей раз Шаляпин получает абсолютное признание на континентах, где до того не выступал. И уже не приходится удивляться тому, что в каком-то американском городе на вокзале его встречает депутация горожан во главе с мэром, звучит оркестр, приветствующий прибытие великого артиста. Это, конечно, греет его и придает ему силы. Он привыкает к тому, что в стране, где люди говорят на языке, чрезвычайно далеком от русского, гремят овации в честь русского искусства и его певца.

Любят ли слушатели то, что он поет? Понимают ли они то, что он поет? Вот письмо к И. М. Москвину от сентября 1926 года из новозеландского города Велингтона: «Понимают, к сожалению, мало, и Мусоргский для них звучит как „музыка диких скифов“… Но там, где-то внутри, беспокоит их и пугает… Чувствуют все-таки, что что-то не то…»

Его гастрольные выступления были расписаны надолго. Больше всего их намечалось в Америке и Австралии. Представление о том, как складывалась жизнь Шаляпина в 1926 и 1927 годах, можно приблизительно составить по его маршрутам того времени. С зимы 1925 года по весну 1926-го он гастролировал по США, давая концерты. Оттуда путь его лежал в Лондон, где он пел несколько раз в «Мефистофеле» и «Севильском цирюльнике», далее, через Париж и Тулон, он направился в Австралию. Плаванье должно было продолжаться шесть недель. Чтобы надолго не разлучаться с семьей, он взял с собой в далекое путешествие жену, дочерей Марину, Марфу, маленькую Дасю и падчерицу Стеллу.

Он провел в Австралии и Новой Зеландии около трех месяцев. За это время он дал в Австралии 21 концерт, в Новой Зеландии — четыре. Затем отправился в США, по дороге выступив в Гонолулу.

В дальнейшем ему предстояло спеть много раз партию Дон Базилио. По заключенному им контракту специальная американская труппа поставила «Севильского цирюльника». Он пел Дон Базилио по-итальянски. Партию Розины исполняла замечательная итальянская певица Тоти Даль Монте. «Севильский цирюльник» исполнялся в США, Канаде, Мексике и Кубе. Шаляпин провел здесь 75 выступлений за шесть месяцев. Это было неслыханно трудно и утомительно, но путешествовавшая с ним Тоти Даль Монте с восторгом рассказывала о неутомимости Шаляпина, о его веселом нраве, тактичном и сердечном отношении к партнерам. Ее поражало, что всегда он в форме, что продолжает неустанно дорабатывать роль, внося в нее все новые и новые комедийные детали, не только не ломающие образа, а, напротив, обогащающие его сочными красками.

Могло создаться впечатление, что Шаляпин по-прежнему молод и неутомим. А на самом деле изнуряющая поездка, предпринятая ради денег (он получал 3 тысячи долларов за выступление), выматывала его.

Ему было радостно, что его любят, что его искусство нужно. Но все же он писал Ирине: «…На душе все как-то темно и грустно — все-таки выбит из своей колеи. Чужие люди хотя и хороши, а все как-то не то!..»

Его мучила неустроенность старших детей и судьба тех, которые еще нуждаются в повседневной заботе. Лидия бродит где-то по Европе, не то в Скандинавии, не то во Фландрии; все у ней еще не устроено. Федор пробивается в американские киностудии, но пока малоуспешно. Борис имеет мастерскую в Париже, но молодой художник еще не зарекомендовал себя. Татьяна играет в Риме. Сценическая судьба Ирины, оставшейся в Советском Союзе, движется не так, как ей бы хотелось.

Он пишет ей: «…Я был и есть такого мнения: в Театре может быть (и то?) хорошо тому, кто имеет грандиозный, выходящий вон из рамок талант — все же другое обречено на унижения и страдания. Особенно, конечно, тяжело в театре женщине».

Эта мысль все время преследует его.

Во время его скитаний по Соединенным Штатам бывали и радостные дни. Прежде всего, встречи с Рахманиновым, который обычно зиму проводил в Америке, беспрерывно выступая в концертах как прославленный пианист, а с весны уезжал в Европу. Во Франции жила его старшая дочь, вышедшая там замуж и скоро овдовевшая, с маленьким ребенком. Он выдал замуж и меньшую. Рахманинов с трудом дотягивал до конца сложную гастрольную поездку, чтобы уехать к дочерям и в их обществе отдохнуть, до новой поездки.

Встречи Шаляпина с Рахманиновым были по-прежнему сердечны. Несмотря на разительное несходство характеров (Рахманинов был человек замкнутый, молчаливый, внешне суровый, аскетического склада), обоих друзей соединяло многое, и четверть века дружбы, и совместные концертные выступления, и воспоминания о молодости их в Мамонтовском театре, и общность творческих интересов. И, само собой, известная общность судеб двух семей. Несмотря на то, что за рубежом Рахманинов стал общепризнанным и прославленным пианистом и восторженно принимался аудиторией самых различных стран, судьба его была все же гораздо более сложной, чем Шаляпина.

В эмиграции Рахманинов оказался только пианистом-виртуозом. Его произведения, за исключением немногих, не привлекли внимания, его выдающееся дарование дирижера точно так же не нашло отклика у зарубежной публики. Он вынужден был довольствоваться творчеством пианиста, и, хотя имел, как виртуоз, повсюду огромный, неослабевающий успех, это, несомненно, угнетало его настолько, что за рубежом он почти ничего не сочинял. А неслыханная исполнительская нагрузка и неустанное напряжение сильно сказывались на его здоровье; часто он вынужден был прерывать свои концертные турне, чтобы дать отдохнуть рукам и нервам.

Его радовала каждая встреча с Шаляпиным, в Америке ли, во Франции ли. С ним он становился весел и беспечен. Шаляпин своим неизбывным юмором и оптимизмом заряжал его надолго, как бывало и прежде, в России. Сыновья певца — Борис и Федор — дружили с дочерьми Рахманинова, и это еще более скрепляло дружбу.

Были и другие радости. В 1923 году в США прибыл Художественный театр с К. С. Станиславским, В. И. Качаловым, О. Л. Книппер, И. М. Москвиным, В. В. Лужским. Шаляпин и Рахманинов смотрели их спектакли. Свободные часы проводили вместе, было молодо и весело. Разве такие встречи можно сравнить с другими, не основанными на давних связях? Но гастроли москвичей кончились, они возвращались на родину, а Шаляпин опять отправился в новое длительное турне.

Через два года в США прибыла Музыкальная студия Художественного театра во главе с В. И. Немировичем-Данченко. Шаляпин и Рахманинов очень сердечно встретили московских артистов. Снова проводили вместе свободные часы. Как бы мысленно они оказывались в Москве. Но только мысленно.

Шаляпин в ту пору не оставлял надежды на возвращение домой. Это можно заключить из его писем, и того, что, в отличие от русских эмигрантов, он продолжал жить по советскому паспорту, что он поддерживал связь с советским посольством в Париже. Как он представлял себе возвращение домой? По-видимому, он думал, что семья останется «до лучших времен» за рубежом, а сам он станет наезжать в Россию, как в недавние годы, затем возвращаться к семье. А может быть, он хотел жить так, как Сергей Дягилев, Анна Павлова, Вацлав Нижинский, Игорь Стравинский, которые давно уже не переступали родных границ?

Одно очевидно: до поры до времени он не переставал говорить, что скоро вернется в Россию. Например, в мае 1926 года он писал дочери в Москву: «В Россию раньше 27-го, а то и 28-го года едва ли попаду. Масса обязательств — везде забрал вперед деньги, а в наш век только и знаешь — плати-плати».

Его положение за рубежом с каждым годом становилось все более двусмысленным. Он числился в отпуске. Отпуск был дан ему на год. А прошло уже пять лет.

Он внушал себе и другим, что не едет в Россию потому, что никак не сговорится с дирекцией академических театров об условиях возвращения. Между тем, если он собирался не порывать с родиной, то должен был приезжать туда хотя бы время от времени, а затем вновь отправляться на гастроли за рубеж. А он все отделывался неясными отговорками. Он не мог не знать, что столь длительное пребывание за пределами СССР истолковывается как фактический переход на эмигрантское положение. Но он не делал ничего, чтобы четко изъяснить свои намерения.

Он кочевал по миру, поглощенный трудным бытом гастролера и серьезнейшими выступлениями, от которых публика, как всегда и везде, ждала чего-то необычайного. Он, видимо, не слишком задумывался о том, что будет завтра. Между тем российская белая эмиграция, несомненно, имела на него виды. Ей было важно, чтобы Шаляпин пристал к «ее берегу». Обильная информация, помещавшаяся в русских зарубежных газетах, ставила его нередко в фальшивое положение.

О нем писали все, что было угодно досужим газетчикам. Например, что он собирается построить дом в Голливуде и там проповедовать религию поклонников солнца; что ему все равно, какая власть в России — большевики или царь, так как его жизнь — сцена; что он, может быть, перейдет в английское или американское гражданство и т. п. Таких сообщений, как и прежде, он не опровергал. Хотя не мог не понимать, что подобная информация доходит до родины, а там может быть истолкована вполне определенно.

Он фактически сидел между двумя стульями.

С ним неоднократно велись переговоры о возвращении домой, о его хотя бы недолгих выступлениях там, — каждый раз он отделывался смутными обещаниями. Наконец, наступил критический момент. В 1927 году в мировой прессе появились сообщения о том, что он пожертвовал 5000 франков в фонд русской эмиграции. На самом деле деньги были переданы в помощь неимущим детям эмигрантов.

Этот факт был истолкован белой печатью по-своему. Газеты стали утверждать, что деньги предназначены вовсе не детям. Злобно настроенный к советскому строю журналист Александр Яблоновский в своей статье высмеял версию о голодных эмигрантских детях. Он писал: «Шаляпину просто надоело […] притворяться лояльным советским гражданином».

Комментарии белогвардейской прессы, подхваченные иностранной печатью, должны были вынудить Шаляпина осветить этот вопрос по-настоящему. Но, как и всегда, он не выступил с опровержением. Однако было очевидно, что деньги все же предназначались нуждающимся детям. Во всяком случае, в Советском Союзе этот вопрос не собирались муссировать. А вот другой вопрос — предполагает ли Шаляпин приехать в СССР и выступать перед советскими зрителями и слушателями, — этот вопрос теперь вновь стал на очередь. Тем более что все время от рабочих поступали запросы, когда же наконец Шаляпин соберется хоть на время приехать домой, чтобы петь для соотечественников.

Советский посол в Париже X. Г. Раковский запросил Шаляпина, но артист опять не дал исчерпывающего ответа. Снова он ссылался на длительные контракты с различными антрепренерами. В итоге 24 августа 1927 года состоялось постановление Совета Народных Комиссаров РСФСР о лишении Шаляпина звания народного артиста республики.

Перед этим А. В. Луначарский в беседе с корреспондентом «Вечерней Москвы» заявил: «Коллегия Наркомпроса считает правильным поставить Ф. И. Шаляпину требование […] обязательно приехать в течение этого года в СССР, по крайней мере на два-три месяца». Когда же запрошенный Раковским Шаляпин дал уклончивый ответ и состоялось решение правительства, Луначарский в той же «Вечерней Москве» выступил со статьей под заголовком: «Почему Ф. И. Шаляпин лишен звания народного артиста».

В ней говорилось (очевидно, в связи с толками о пожертвовании денег в распоряжение эмигрантских организаций), что «лишение звания не связано ни в малейшей мере со всеми этими сложными и несколько неясными обстоятельствами». И далее Луначарский писал:

«Перед Совнаркомом стоял совершенно ясный и точный факт: многолетнее отсутствие Шаляпина, его постоянные отказы приехать хотя ненадолго в СССР, или вернее — постоянные отсрочки такого приезда, с ссылкой на денежные обстоятельства и обязательства перед антрепренерами. Шаляпин не хотел понять, что обязательство его, как народного артиста РСФСР, перед народом этой страны должно стоять гораздо выше, чем обязательство перед антрепренерами. О том, чтобы Шаляпин, богатый человек, мог бы быть действительно скован материальными условиями настолько, что ему физически были бы отрезаны пути в Россию, не может быть и речи. Несколько раз Шаляпин с полной точностью стоял перед дилеммой выбрать одну или другую дорогу. Он знал притом же, что мы вовсе не требуем от него отдаться целиком артистической деятельности в пределах Союза. Терпение истощилось в самых широких кругах трудовых масс, прежде всего именно в рабочих. Нарастало негодование против этого народного артиста, хватающего огромные гонорары в странах Европы и Америки, выступая перед буржуазной публикой, и не желающего ничем скрепить свою связь с рабочим классом СССР.

Решение Совнаркома не будет неожиданностью для Шаляпина. Если действительно за его странным поведением таится все же хоть крупица любви к своему народу и подлинная лояльность по отношению к строящему социализм Союзу Советских Республик, то у него есть прекрасный выход — сейчас же обратиться к правительству с предложением приехать на родину и дать несколько спектаклей и концертов в различных местностях Союза. Я глубоко убежден, — заканчивал статью Луначарский, — что Шаляпин еще вполне в силах дать прекрасный артистический подарок трудящимся СССР и добиться таким путем восстановления добрых отношений с ними».

Шаляпин снова отмолчался. Тем самым он сжег корабли… Так произошел разрыв с родиной.

Шаляпин продолжал свои гастроли по свету. В 1928 году в Америке он сделал 30 выступлений, затем направился в Европу — Париж, далее Германия («Борис Годунов», «Фауст», «Дон Кихот» — десять выступлений), потом спектакли в Лондоне (опять «Борис Годунов» и «Фауст»). После этого он мог позволить себе недолгий отдых в имении Сен-Жан де Люз возле Биарицца.

При содействии Горького Ирина Федоровна выехала к отцу во Францию и жила в его имении. Это была их первая встреча после шести лет разлуки.

И еще одна встреча — приезд А. К. Глазунова в Париж. Он приехал больным стариком, у которого почти все в прошлом. Они сердечно встретились. И в последующие годы нередко виделись, хотя Федор Иванович бывал в Париже лишь наездами. Их дружба продолжалась до самой смерти Глазунова в 1936 году.

Следующий год прошел в столь же напряженной работе, как и предыдущие. Он начался с длительных гастролей в Америке. А затем вновь множество спектаклей и концертных выступлений в Риме, Париже, Лондоне, Варшаве, Остенде. После этого — лечение в Виши, а потом концерты в Англии, и конец года отдан спектаклям в Испании (Барселона).

Он писал Горькому в феврале 1929 года:

«Это мой последний год странствий. В будущем 1930 году, в октябре, будет сорок лет, как я служу на сцене, и хотя я еще крепкая лошадь, но все же устал от этих ужасных странствий по городам, натыканным по всему глобусу. Думаю малость отдохнуть и поездить уже только по тем городам некоторых стран, где можно наконец спокойно и сосредоточенно посмотреть на произведения Человеческого разума, Гения и Души. Чувствую страшную жажду получить наслаждение. Вероятно, это перед смертью? Ха-ха! Смешно! Я никогда не верил, что я могу умереть, а теперь иногда это приходит в голову в смысле по-ло-жи-тель-ном. Прости, болтаю, кажется, скучные глупости!»

Но никаких перемен в его образе жизни нет ни в следующем году, ни позже. Меняются лишь маршруты, а интенсивность гастролей та же. Инерция системы — контракт на контракт побуждает его по-прежнему ездить из города в город. Но существенная разница в характере гастролей произошла.

Она связана с созданием Русской оперы в Париже под директорством бывшего оперного антрепренера князя А. А. Церетели. Коллектив был создан из русских артистов, хористов и музыкантов, при участии русских же художников.

Возникновение русских оперных трупп в Западной Европе в 20-х и 30-х годах — явление очень симптоматичное и важное. Оказавшиеся за рубежом русские работники оперной сцены, артисты и музыканты, посильно стремились сохранить живую основу русского оперного театра даже в полном отрыве от родины. Значительную помощь в этом почине оказало то, что некоторые оперные сцены за пределами Советской России были в недавнем прошлом тесно связаны с традициями русского оперно-сценического искусства и продолжали развивать их. Речь идет о театрах Польши, Эстонии и особенно Латвии: так были использованы декорации и костюмы Рижского оперного театра.

Из двух русских трупп, образовавшихся в Париже, труппы К. Агренева-Славянского (сына известного в свое время создателя и руководителя русского хора) и Церетели, наиболее серьезным начинанием была вторая. С нею и связал на время судьбу Шаляпин.

В спектаклях Русской оперы Церетели большую роль сыграл режиссер А. Санин, убежденный сторонник развития традиций русского оперного театра, показавший себя великолепным художественным руководителем и постановщиком оперных спектаклей в сложных условиях зарубежного существования без материальной поддержки с чьей-либо стороны.

Спектакли труппы Церетели проходили, главным образом, во Франции, Англии и Испании. Участие в них Шаляпина придало коллективу достойное художественное значение: он настойчиво и неуклонно добивался высокого качества спектаклей и целостного ансамбля.

Опираясь на высказывания французской и английской критики, можно сказать, что западноевропейский оперный театр, обладавший великолепными певцами, прекрасными музыкантами, богатый значительными сценическими традициями, не располагал таким блестящим хором (не менее 60 человек), какой был в Русской опере, не знал он и таких балетных сцен, какие демонстрировались в труппе Церетели. Не имел он и Шаляпина.

Вернувшийся из эмиграции Б. Александровский, который наблюдал деятельность оперной труппы Церетели, писал в своей книге «Из пережитого в чужих краях», вышедшей в 1969 году:

«…Французский зритель, привыкший к декоративному убожеству оперных постановок в отечественных театрах, приходил в восторг от художественного великолепия русской декоративной „экзотики“, выполненной по изумительным эскизам Билибина, Коровина, Шухаева, Добужинского, Лапшина. Сборные и случайные декорации на этих „сезонах“ были лишь как исключение.

Глубочайшее впечатление производил также художественный реализм мизансцен, который с блеском осуществляли русские эмигрантские постановщики, следуя заветам школы Станиславского».

В спектаклях труппы Церетели наибольшим успехом пользовались «Князь Игорь» и «Борис Годунов». Одновременно шли «Хованщина», «Снегурочка», «Сказка о царе Салтане», «Сказание о невидимом граде Китеже», «Русалка» и другие классические произведения. Интересно, что была сделана попытка ввести в репертуар специально для Шаляпина также оперы Серова — «Юдифь» и «Вражью силу». Однако это осуществить не удалось вследствие материальных трудностей.

Вместе с Шаляпиным в труппе Церетели в разное время пели Л. Липковская, М. Черкасская, Т. Сибиряков, Н. Шевелев, М. Бочаров, К. Запорожец, Н. Ермоленко-Южина. В условиях зарубежной жизни, когда лишь короткие гастроли Русской оперы составляли основу бюджета артистов, в прочее время предоставленных самим себе и могущих рассчитывать лишь на случайные заработки, — это была сильная оперная труппа.

Отмечу, что, когда в Лондоне в 1933 году происходил международный конкурс оперных театров, в котором участвовал коллектив миланской La Scala, берлинская труппа с вагнеровским репертуаром и Русская опера с Шаляпиным, победа в трудном соревновании досталась русским артистам. Театр Церетели выступал с «Русалкой», «Борисом Годуновым» и «Князем Игорем», где Шаляпин одновременно исполнял роли Владимира Галицкого и Кончака. В остальных девяти операх он не принимал участия, но общий уровень и этих спектаклей привлекал публику крупных европейских городов. В итоге, Русская опера заслужила широкое заслуженное признание.

Лишенный отечественного театра с присущей ему высокой общесценической и музыкальной культурой, Шаляпин в тридцатых годах получил счастливую возможность работать в русском оперном коллективе.

Эта страница в жизни Шаляпина имеет очень существенное значение. Можно сказать, что в сложнейших условиях эмиграции, где русские деятели сцены, за ничтожным исключением, не могли найти себе применения, коллектив оперных артистов продолжал пропагандировать русское оперное творчество. Помимо «Князя Игоря» и «Бориса Годунова», давно вошедших в репертуар мирового музыкального театра, теперь ставится иностранными труппами и «Золотой петушок» Римского-Корсакова.

Репутация Шаляпина в те годы не потускнела. По-прежнему его имя привлекало толпы зрителей и слушателей. По-прежнему с ночи становились очереди чающих достать билет на спектакль или концерт с его участием. Огромными тиражами расходились граммофонные пластинки с оперными ариями, романсами, народными песнями, церковными песнопениями в его исполнении. Он бывал бесконечно требователен к себе и качеству пластинок, по нескольку раз повторял запись одного и того же произведения, прежде чем удостоверялся, что она безупречна.

В те годы, когда он сотрудничал с русскими артистами, гастрольная деятельность его заметно отличалась от того, с чем приходилось сталкиваться в выступлениях с различными иноземными труппами. Здесь он мог требовать высокого уровня всего ансамбля. И спектакли Русской оперы поражали зрителей большим гармоническим единством замысла и воплощения, чем у любой иной труппы.

Несмотря на то что с годами заметно сдавало здоровье, что все чаще приходилось прерывать поездки со спектаклями и концертами, чтобы хорошенько отдохнуть и полечиться на курортах, особенно из-за диабета, он продолжал свои турне. Можно только поражаться физической и художественной силе артиста, которому в 1933 году минуло шестьдесят лет. Успех его не только не падал, но, можно сказать, в начале тридцатых годов достиг апогея.

Нет ничего удивительного в том, что во время гастролей русской труппы в Лондоне рекламные световые транспаранты представляли собою огромные портреты Шаляпина с надписью «Король голоса», что публика устраивала артисту восторженные овации, осыпая его цветами.

В 1929 году он пел в Риме «Бориса Годунова». Горький, живший в ту пору в Сорренто, специально приехал в Рим. Он был на всех спектаклях Шаляпина. А когда гастроли закончились, они оба задержались здесь, чтобы провести несколько дней вместе. Это было последнее свидание друзей.

Их отношения стали ослабевать. Горький все более неприязненно относился к окружению артиста, многое осуждал в нем самом. Три десятка лет продолжалась великая дружба писателя и певца. Многое их объединило и сплотило. А в последнее время стала образовываться пропасть между ними, которую Шаляпин не желал замечать. Он не видел, что постепенно все более оказывался под влиянием эмигрантского мирка, который тянул его на прямой разрыв с родиной.

Из песни слова не выкинешь. Нужно коснуться первой причины, приведшей вскоре к полному разрыву отношений певца и писателя.

Еще в 1926 году Шаляпин вознамерился взыскать с Советского правительства убытки, которые он якобы понес в связи с тем, что в Ленинграде вышли из печати отдельным изданием «Страницы из моей жизни», повторявшие текст, опубликованный в 1917 году в журнале «Летопись». Горький был глубоко возмущен этим намерением, он решительно осудил позицию артиста, в свое время получившего за мемуары гонорар, напомнив ему, что в этом сочинении имеются два автора — Шаляпин и он, Горький, и что большая доля в написании воспоминаний легла на него. Он потребовал, чтобы Шаляпин отказался от претензий. В тот момент Шаляпин последовал его настояниям.

Но в 1930 году он неожиданно возбудил во французском суде исковое дело, требуя 2 миллиона франков в возмещение убытков, которые будто бы понес от издания книги в Советском Союзе, из-за чего лишился возможности продать ее для издания за рубежом на иностранных языках. Горький тогда направил письмо советскому посольству в Париже с изложением истинной истории вопроса. В итоге французский суд отказал Шаляпину в иске.

Собственно, на этом фактически отношения Шаляпина и Горького оборвались. Но далее возникло новое обстоятельство, которое понудило Горького окончательно прекратить знакомство со своим другом.

В 1932 году в Париже вышла из печати книга Шаляпина «Маска и душа. Мои сорок лет на театрах». Книга представляет очень большой интерес в той главной своей части, которая посвящена вопросам творчества. Пожалуй, эти разделы книги — основной источник для познания художественной личности артиста, понимания им сущности певческого искусства, его подхода к трактовке отдельных ролей своего репертуара. Очень значительны и мысли, касающиеся природы оперного театра в целом.

Вместе с тем в первой части книги, являющейся как бы продолжением автобиографии и затрагивающей годы пребывания в Советской России, содержатся отдельные злобные высказывания о быте России в годы гражданской войны и о жизни там артиста. Здесь много неправды, много враждебных выпадов, явно вписанных в книгу кем-то со стороны. Это заметно даже в языке книги. Вопросы искусства как бы изложены одним автором, а воспоминания о годах гражданской войны — другим, к тому же не очень грамотным.

Если учесть увлеченную работу Шаляпина в Петрограде и Москве в 1918–1921 годах, припомнить, какие условия были созданы ему в бывшем Мариинском театре, где он стал художественным руководителем, то возникает естественный вопрос, как истинную правду былого сопоставить с искаженным освещением ее в «Маске и душе».

Объяснения следует искать в том, что и в данном случае писал книгу не сам Шаляпин. Он повторил метод, который применял шестнадцать лет тому назад: диктовал отдельные куски книги стенографистке, а обрабатывал их наемный редактор. Шестнадцать лет тому назад воспоминания писались в содружестве с Алексеем Максимовичем Горьким, ныне же в качестве соавтора (а, как видно, в первой части единоличного автора) был привлечен белогвардейский газетчик С. Л. Поляков-Литовцев.

Первая книга достоверна. Вторая — в части «воспоминаний» о жизни в Советском Союзе представляет собой в значительной мере недоброжелательный вымысел.

После выхода «Маски и души» Горький прислал Шаляпину письмо, в котором с негодованием отозвался о книге, о неправде в первой части. Письмо заканчивалось словами: «Эх, Шаляпин, скверно Вы кончили».

Так порвалась последняя связь писателя и певца. В свое время Алексей Максимович прислал артисту свой новый роман «Жизнь Клима Самгина», в котором содержался знаменитый эпизод с исполнением Шаляпиным «Дубинушки» в московском «Метрополе». Тогда Шаляпин писал Горькому: «С наслаждением читаю „Самгина“ и, как всегда, вижу всех и все там, как будто сам жил вот именно с ними». Теперь он перечеркнул прошлое. При этом светлую память о своем друге сохранил, и нужно думать, очень сожалел, что в какой-то момент поддался влиянию окружения. Недаром в последние годы жизни он всерьез подумывал о создании еще одной книги, которая рассказала бы все о нем и о его творчестве…

Дальнейшее показало, что на самом деле о Советском Союзе он думал вовсе не так, как это высказано в «Маске и душе». Тоска по покинутой родине, интерес к тому, что там происходит, усиливались с каждым годом. А вместе с тем рождалось и сожаление о совершенной ошибке. Новые настроения можно подметить в некоторых письмах и в разговорах с людьми, с которыми он встречался в последние годы жизни.

В 1930 году после выступлений в Италии и Швеции он направился в Южную Америку, взяв с собой семью. К этому времени его старшие дети начали как-то устраивать свою жизнь, обзавелись семьями. Появились первые внуки, ждал он и новых. По-прежнему его мысли были полны заботами о судьбе детей. «Разрастаемся… плодимся… к хорошему ли, к плохому ли — кто знает», — писал он старшей дочери.

Его трехмесячная поездка в Южную Америку была до крайности утомительна, но великий успех сопутствовал ему и там. Аргентина, Уругвай, Чили — таков маршрут бесконечных кочевий, которые он сам называл «мытарствами».

Несмотря на триумфы в Южной Америке, он расстался с нею с известным облегчением, сохранив впечатление о низком уровне театров. Он писал из Буэнос-Айреса: «…Театр сам по себе хорош. Все же, что делается внутри его, конечно, отвратительно, то есть отвратительно потому, что рутина, как и везде, сидит здесь столь глубоко, что вспахать ее можно только динамитом. Все эти „Маноны“, и „Бутерфляи“, и „Трубадуры“ играются здесь так же, как если бы это было пятьдесят лет тому назад».

Однако там он был лишен возможности добиваться спектаклей иного уровня, выдвигать свои художественные требования. Там он был гастролером, который без спора принимает то, что ему дают. Единственное удовлетворение от трудной, непосильной поездки заключалось лишь в его личном успехе — а принимали его всюду с искренней горячностью.

В начале октября он вернулся в Европу и, после отдыха в Италии и Париже, дал большую серию концертов в Лондоне.

Сезон был исключительно напряженный.

В 1931 году он продолжал гастролировать, но теперь уже не покидая Европы: Берлин, Стокгольм, Рига. В Риге он испытывал особое волнение: был рядом с родиной. И многое в Латвии напоминало о прошлой его жизни.

Центром года были вновь гастроли труппы Церетели в Лондоне, где он участвовал в двенадцати спектаклях. Опять непосильная нагрузка. Лишь затем он мог позволить себе отдых для лечения. Подле Карловых Вар он лечил свои суставы, боли в которых все чаще давали о себе знать. Но публика не ощущала его возраста. На сцене он был все так же красив. Он умел скрывать свои недомогания и не делал никакой скидки в том, что касалось искусства.

Обильная пресса тех лет, особенно английская, уже давно провозгласила его величайшим певцом и артистом эпохи, посвящая ему огромные статьи, полные желания разгадать секрет творчества. Эти статьи он читал. Он понимал, какое место занимает в искусстве. Понимал и свою художественную исключительность. Это радовало его и вместе с тем удручало, он считал, что никто не может правильно разобраться в природе его артистической индивидуальности.

Осенью он готовил в труппе Церетели намеченных к постановке «Дон Кихота» и «Севильского цирюльника» для большой гастрольной поездки. Конечно, когда ему доводилось иметь дело с русскими артистами, он, как и прежде, загорался и отдавал много сил и нервов, чтобы добиться высокого уровня постановок. И достигал этого.

А время в буржуазном мире было трудное. Продолжался тяжелый общеевропейский кризис, связанный с сильным и неудержимым падением денежного курса, возникла массовая безработица. Шаляпин тоже потерял значительную часть сбережений. Предстояло вновь и вновь ездить в длительные и утомительные, не по годам, турне. В 1932 году он выступал с Русской оперой в городах Франции, затем в Италии. Но мысли его сейчас были в ином.

Еще в прошлом году было решено, что он станет сниматься в звуковом фильме «Дон Кихот» (по Сервантесу). Сценарий к фильму был написан П. Мораном, Ж. де Лимуром и А. Арну. Музыку писал Ж. Ибер. Снимать картину должен был немецкий кинорежиссер Георг Пабст. «…Я хочу сделать фигуру эпической, — писал Шаляпин, — так сказать, монументом вековым — не знаю, дадут ли боги разума и силы, но пока что горю».

Съемки натуры производились в Испании, затем в Англии, где работа над картиной продолжалась уже в павильонах. Шаляпин с молодым увлечением отдался созданию образа Дон Кихота. Вначале, как ученик, он внимательно прислушивался к указаниям режиссера и оператора, но вскоре уже сам мог давать советы относительно съемок тех или иных эпизодов. Как и всегда, работал с полной отдачей душевных сил. Он говорил в ту пору журналистам: «Я не намерен просто перенести мою игру со сцены на экран. Нет, мне чудится нечто гораздо большее. Сказать по правде, оперный театр меня никогда не удовлетворял. Декорации, бутафории, условности… все это не то. Даже пение, даже музыка Массне, которую я люблю… Мне хочется достичь другого, настоящей правды в игре, но я думал, что умру, не дождавшись осуществления своей мечты. Может быть, кинематограф даст мне эту радость — Дон Кихот — бессмертный образ. Я попытаюсь сделать из него нечто человеческое».

Вскоре фильм вышел на экран. Он получил широкое признание у публики, а критики почти единодушно писали о драматическом таланте Шаляпина в восторженных выражениях. «Дон Кихот» в кино был объявлен заметным явлением в искусстве.

Окончились съемки — и Шаляпин опять в турне, на сей раз с концертами по городам Соединенных Штатов Америки.

1933 год застал его в поездке. Начало года в Италии — стране певцов, где ему вновь сопутствовал ошеломляющий успех, где, как и в предыдущие годы, его признали величайшим певцом современности. А далее Голландия, ряд других европейских стран, в том числе еще раз Италия — «Севильский цирюльник» в La Scala.

1934 год. Монте-Карло, итальянские города… Когда был в Монте-Карло, узнал, что в Ницце отдыхает Константин Сергеевич Станиславский. Шаляпин поспешил проведать старого друга. Дочь Станиславского К. К. Алексеева вспоминала:

«Шаляпин жаловался отцу на приближающуюся старость, на тяжелые условия работы. Шаляпину приходилось вести в Париже широкий образ жизни, который требовал больших средств. Он вынужден был отправляться в далекие путешествия — гастрольные поездки. Последнее турне великий артист совершил в Австралию.

— Это подрывает мое здоровье, — сказал Федор Иванович, — а об искусстве даже говорить не приходится…

Отец ответил:

— Возвращайтесь к нам, в Советский Союз, Федор Иванович. Я вам гарантирую триумфальную встречу.

Шаляпин оживился. По его лицу было видно, что отец высказал самые сокровенные мысли Федора Ивановича».

Итак, Монте-Карло, итальянские города, Вена, Будапешт, Прага, Мюнхен, Штутгарт, Франкфурт-на-Майне, Кельн, Дрезден, Париж, Гамбург, города Австрии, Лондон… И Каунас. Он писал оттуда дочери: «Я затрудняюсь передать тебе чувства, которые сейчас переживаю здесь. Просто-напросто: я в России!!! Хожу по „Пензенским“ или „Саратовским“ улицам. Захожу в переулки. Старые дома деревянные, железные крыши, калитка, а на дворе булыжник, и по нем травка. Ну, так, как бывало у нас в Суконной слободе. Говорят все по-русски, живу в гостинице в виде как в „Орле“. Наслаждаюсь всем этим безумно. Шаль уезжать!!!»

В ту пору мысль, что скоро он прекратит петь и разъезжать, владеет им все больше. Ему кажется: пройдет год-два, и он завершит свою артистическую карьеру, поселится где-нибудь в альпийской деревне, такой, чтобы была там зима, как в России. Он мечтает построить настоящую русскую баньку с каменкой. Да вот нельзя здесь узнать, как кладутся печи в русских банях. Может быть, удастся выяснить это в Москве и сообщить ему? Ему так этого хочется!

«Здоровьишко начинает идти на убыль, — жалуется он дочери. — Сахар стал несколько прогрессировать, — я столько лет работал совершенно по-верблюжьи, что хочется на старости пожить немного в тишине… и попариться в бане. Я так люблю русскую баню и так соскучился по ней».

Это он пишет из Тироля, откуда собирается в Вену, чтобы посоветоваться с профессором. А затем придется вновь отправиться в Карлсбад или на какой-нибудь другой курорт.

С осени опять начнется напряженная работа. Намечаются поездки в Грецию, Болгарию, Турцию, Палестину, а далее — Будапешт, Вена, города Швейцарии, Рига, Неаполь. Нужно торопиться выполнить всю эту программу, так как в январе 1935 года ему предстоит ехать до весны в США и Канаду.

В декабре 1934 года он в Неаполе, здесь с итальянскими актерами готовит впервые идущего на итальянском языке «Князя Игоря».

«…Я, как мог, в короткий срок научил всех действовать (актеры так себе). Итальянское „бельканто“ мешает им быть хотя бы даже посредственными актерами, все горланят „в маску“ и поют, конечно, одинаковым голосом — ненавижу и люблю, — работают, откинув ногу назад и разводя по очереди то той, то другой руками в воздухе. Отвратительно».

И снова мотив тоски по России. «Время от времени начинаю скучать по снегу и по морозу. Недели две тому назад был в Ковно и Риге, думал, там найду снежок, но увы — встретил полуслякоть. А важно бы побегать на коньках, например».

Поездка в Америку и Канаду с концертами была очень успешной. Впервые он почувствовал, что и здесь начинают понимать особенность его искусства. Но он устал, а непосредственно после этих гастролей ему нужно спешить в Европу, там намечены концерты в Швеции, Дании, Норвегии, затем в Швейцарии и Италии.

Однако неожиданно планы рухнули. Едва он сел на пароход в Нью-Йорке, чтобы вернуться в Европу, как заболел. Температура поднялась выше тридцати девяти. Едва добрался до Гавра — болезнь продолжалась, температура не спадала. В Гавре пролежал несколько дней в гостинице. Вызванный из Парижа профессор потребовал, чтобы больного немедленно перевезли туда. Поездом везти было немыслимо. Шаляпина отправили в Париж в карете скорой помощи, положили в больницу. Это был, очевидно, сильный вирусный грипп. Он проболел более месяца, потерял в весе шестнадцать килограммов. Выздоровление шло медленно, но он был счастлив, ведь он знал, что доктора опасались за его жизнь.

Это был очень тревожный звонок. Грипп прошел, но сердце заметно сдало, боли в суставах резко усилились. Такого с ним прежде не случалось. И он всерьез задумался о себе, о том, как жить дальше. Но инерция привычного существования и непрестанная тревога о судьбе семьи принуждали с нетерпением дожидаться дня, когда он вновь сможет петь, снова отправиться в путешествие. Остался след, напоминавший о том, что ничто не вечно, что скоро надо будет прощаться с искусством. Тяжелые мысли, в которых он не хотел бы сознаться окружающим, не оставляли его с той поры.

Во время болезни, о которой поспешили сообщить газеты разных стран, он получил кипы телеграмм со всех концов света — от людей знакомых и незнакомых — с выражением надежды на скорое выздоровление. Даже из далекой Японии пришли телеграммы. Не было телеграмм только из Советского Союза… Он с горечью заметил это, еще раз задумавшись о судьбе, которую сам себе выбрал.

И был луч радости. Во время его болезни приехавшие в Париж жена Горького Екатерина Павловна Пешкова и вдова его сына Максима Надежда Алексеевна (Тимоша) навестили его и убеждали, что он должен возвратиться в Россию, отпраздновать там сорокапятилетие сценической деятельности, отпраздновать обязательно в Москве! Это предложение взволновало его. Он был счастлив, что в Советском Союзе помнят о нем, что его зовут туда. Но… «Я боюсь. У вас строго, а я человек шалавый», — писал он дочери в Москву.

Мысль о России сводилась не к одному только снегу, к зиме, по которой он тосковал, не к одной деревенской баньке. За несколько лет до того в своем имении в Пиренеях построил он деревянный домик, в котором любил жить, когда оказывался в Сен-Жан де Люз, и назвал его «Izba» — изба. Для него великим счастьем было, когда дочь присылала рыжиков или соленых огурцов.

Но это мелочи… А главное, он спешил к радиоприемнику в 12 часов дня по московскому времени, чтобы услышать новости с родины. Он восхищался советскими полярниками. «…Что за великолепный народ все эти Папанины, Водопьяновы, Шмидт и Кº, я чувствую себя счастливым, когда сознаю, что на моей родине такие удивительные люди. А как скромны!!! Да здравствует славный народ российский!!!», — писал он дочери в Москву еще в 1931 году. Он гордился вестями о прорытии канала, который соединит Москву с Волгой. Его восхищал «Петр Первый» Алексея Толстого. Ему мучительно хотелось хоть немного побыть на родине, например, оказаться в Сибири. И когда предстояло путешествие на гастроли в Китай и Японию, он с горечью говорил о том, что не может совершить его прямым путем, через Сибирь, что вместо этого вынужден плыть вокруг света…

Вот почему его так взволновал совет Е. П. Пешковой приехать в Советский Союз, чтобы отметить там сорокапятилетие сценической деятельности. Мысль о поездке на родину билась неотступно. После отъезда Пешковой он запрашивал дочь Ирину — не слыхала ли она чего-нибудь о возможности приезда на родину.

Болезнь выбила его из колеи. Здоровье было, несомненно, подорвано. А денег требовалось много, лечение съело немалую долю сбережений. Всем детям нужно помогать (а у детей уже свои дети!). Борис никак не устроится, ему нужна помощь. Федор в Америке, ищет работу. Лидия и Татьяна задумали делать фильм — для этого потребны средства. Дася еще совсем мала…

Он уже задумывался о том, чтобы продать свое имение Сен-Шан де Люз, но время было трудное, покупателей сыскать нелегко. «Все считают меня разоренным. Просто один ужас!! А налоги увеличили. Все друг друга боятся, и поэтому все вооружаются и вооружаются, а на это мы и платим непомерные налоги. Толкуют о мире, а за пазухой держат ножи. Черт их всех раздери!!! Вообще, сия цивилизация надоела мне хуже горькой редьки».

К осени после длительного отдыха он стал поправляться и вновь был полон планов на будущее.

Он понимал, что в 1937 году, когда исполнится сотая годовщина со дня гибели Пушкина, весь мир откликнется на эту дату. Для него Пушкин был величайшим из великих художников мира. С ним он не разлучался. Борис Годунов — это же Пушкин! Мельник — это же Пушкин! Самые любимые им романсы написаны на слова Пушкина. Он считал, что в долгу перед великим русским поэтом. Ах, если бы ему по голосу была партия Германа в «Пиковой даме»! Это была бы его лучшая оперная роль. Но Германа ему никогда не спеть. Есть «Алеко» с прекрасной музыкой Рахманинова. Что, если бы он вновь спел Алеко, загримировавшись Пушкиным? Ведь в «Алеко», — говорил Шаляпин, — поэт вывел себя самого!.. Он загорелся этой мыслью и даже сделал попытки найти литератора, который создал бы новый вариант либретто для оперы Рахманинова. Но этому не суждено было сбыться.

А пока он предпринял огромное, утомительное турне, как будто не задумываясь о своем физическом состоянии. Зальцбург, затем Париж, где пел в Русской опере, а далее: Белград, Загреб, Будапешт, Берлин, Вена, Хельсинки, Копенгаген, Осло. Когда выступал в Хельсинки, очень хотелось съездить в Куоккалу, где в свое время жил Репин, чтобы, сидя на берегу Финского залива, хоть издали поглядеть на Ленинград. Не успел, маршрут гастролей снова понес его вперед. Но концерты в Финляндии особо запомнились: «Принимали меня в Хельсинках, как будто бы я был в России, даже городовые финны, ненавидящие говорить по-русски, на пристани кричали на толпу: „Осади назад“, „Дай дорогу“».

А тут еще письмо из Ленинграда. От приятелей — оперного певца А. М. Давыдова, вернувшегося на родину из-за рубежа в начале тридцатых годов, от литератора Л. Л. Пальмского. Они настойчиво звали его вернуться домой, хоть ненадолго. Эти письма будоражили его. К тому же от Е. П. Пешковой, после их разговора в Париже, вестей больше не было. Впрочем, он только ожидал приглашения оттуда, а сам никаких шагов не предпринимал. Оставалось одно — каждый день слушать по радио Москву, Ленинград, слушать и тосковать…

В конце 1935 года началось новое далекое и тяжкое путешествие. Он отправился на гастроли в Японию и Китай кружным путем на японском пароходе, который повез его мимо Индии, Сингапура… Поездка длиннейшая, путь вел через тропики — дорога до Токио заняла 35 дней. Этой поездкой он как бы завершал кругосветное плаванье: побывал во всех частях света.

Во время путешествия, находясь на японском пароходе «Хаконе мару», он послал письмо Давыдову и Пальмскому, где касался вопроса о возвращении на родину. Да, он мечтает оказаться в России! «Отчизну мою, — писал он друзьям, — обожаю! И обожание это ношу и буду носить в сердце моем до гробовых досок. Вспоминается: „Но ты от горького лобзанья свои уста оторвала…“ и т. д. Еще бы! Отчизна моя! Там родился, жил и умер Пушкин — а на свете есть только Пушкин, Данте и Сервантес. Остальное, и мы с вами „la pelouse“ [21] — не думаю, что ошибаюсь»…

Его концерты в Японии и Китае продолжались два месяца и прошли с выдающимся успехом. В Японии, где уже давно был велик интерес к русскому искусству, публика принимала его с восторгом, он произвел огромное впечатление и приобрел множество горячих поклонников. То же повторилось в Китае, где артиста приветствовала молодежь, восхищенная его искусством. Но особое отношение к его приезду проявили русские эмигранты, которых, после разгрома контрреволюции в Сибири и на Дальнем Востоке, было очень много в китайских городах, особенно в Харбине и Шанхае.

Шаляпин вначале был поражен тем, что в каждом городе ему устраивались торжественные встречи — так его не встречали нигде. Артист А. Вертинский, живший в ту пору в Шанхае, описывал в двухтомнике «Ф. И. Шаляпин», как в городе приняли артиста: «На пристани его встречала толпа. Местная богема, представители прессы, фотографы. В руках у публики были огромные плакаты „Привет Шаляпину!“ Журналисты окружили его целым роем. Аппараты щелкали безостановочно. Какие-то люди снимались у его ног, прижимая свое лицо чуть ли не к его ботинкам. Местные колбасники слали ему жирные окорока от всей широты своего сердца. Владельцы водочных заводов посылали ему целые ведра водки, перевязанные почему-то национальными лентами».

Он растроганно думал, что так высказывается любовь к прославленному артисту. Но дело обстояло иначе: здесь на него смотрели как на символ былой Российской империи. Один эмигрант признался ему: «Царя у нас нет, остались только вы, Федор Иванович».

В нем желали видеть одного из вождей эмиграции. Он почувствовал это и отвечал на оказанный ему прием подчеркнутой холодностью и сдержанностью. А когда к нему обратились с просьбой дать концерт в пользу одной из эмигрантских организаций и он ответил отказом, атмосфера резко изменилась. Наутро на улицах стали раздавать листовки, в которых призывали публику бойкотировать выступления артиста, объявляли его врагом эмиграции. Он ответил на это очень просто: сел на пароход и покинул Шанхай.

Рассказывая дочери о посещении Китая и шанхайском инциденте, он так заканчивал письмо: «…Вот буду писать третью книжку о театре, искусстве вообще и о моих впечатлениях и путешествиях — вот там уж я их, сукиных сынов, раскрашу — всех этих монархистов и фашистов. Между нами говоря, это сволочь „неестественная!“»

В апреле 1936 года он покинул Дальний Восток, направляясь в Европу через Америку. Он чувствовал себя как будто хорошо и спокойно думал о предстоящих гастролях. А на самом деле именно во время его поездки в Японию и Китай началась болезнь, которая свела его в могилу.

Публика, которая видела его выходящим на сцену или концертную эстраду, не замечала в нем внешних перемен. Он появлялся, как всегда, собранный, значительный, мужественный. Казалось, что годы его не берут. Но те, которые могли видеть его в сценической уборной или после выступления, замечали, что перед ними больной старик. Он тяжело дышал, его голос казался хрипловатым. Заметно было, что он устал, что он преодолевает недомогание, что ему трудно.

Русский журналист Ю. А. Штраус, живший в те годы в Китае, описывая во владимирской газете «Призыв» в 1963 году выступление Шаляпина в Харбине, рассказывал, что видел, как местный врач перед концертом и в антракте из пульверизатора впускал артисту в горло эмульсию с жидким парафином, чтобы прикрыть ранки на связках, причинявшие ему при пении боль, и укрепить больные трахеи. Шаляпин, сидя в кресле, обливался потом от слабости. Он выступал с огромным трудом — эта гастрольная поездка была для него совершенно не по силам. А выходя на эстраду, он словно перерождался.

Способность на публике вновь становиться молодым подмечали многие, близко знавшие его в ту пору или имевшие возможность видеться с ним в последние годы его жизни.

Дм. Мейснер, встречавшийся с Шаляпиным в те годы в Праге, рассказывал в книге «Миражи и действительность», вышедшей в Москве в 1966 году, как группа журналистов посетила артиста в гостинице за два часа до его выступления. «Посреди комнаты в мягком низеньком кресле, по-старчески вытянув ноги, сидел высокий, могучий старик с как бы обветренным лицом и светлыми глазами, белки которых были нездорово красны. Весь облик его говорил о человеке крайне утомленном и очень нездоровом. Так оно в самом деле и было».

Автор воспоминаний с тревогой думал, как этот старый человек покажется перед аудиторией, ожидавшей его в концертном зале, где собрался весь цвет пражского общества во главе с президентом. Ему казалось, что Шаляпин сегодня не в состоянии выступить. Но вот:

«Легкой походкой, как будто еле касаясь пола, высоко закинув голову, прямой, сдержанный, изящный и вместе могучий, вышел Шаляпин и стал у рояля, слегка облокотившись на него. Это не был певец, который держит ноты в руках и собирается показать почтенной публике свои таланты, мощь и красоту своего голоса. Это был чудесный принц из волшебной сказки, пришедший одарить радостью и волнением тысячи людей, затаивших дух и не сводящих с него глаз […]. Ослабел ли голос? Это волновало людей до его выступления. На самом же концерте об этом начисто забывали, забывали именно потому, что находились под обаянием для многих единственной и, может быть, неповторимой в жизни встречи — встречи с гением».

О том же рассказывала Г. Гуляницкая, видевшая Шаляпина в 1937 году, во время его спектаклей в Варшаве. За день до «Бориса Годунова» она с мужем зашла к нему в гостиницу.

«В большой комнате в глубоком кресле с газетой в руках сидел старик. На какое-то мгновение захватило дыхание. Что случилось? Федор Иванович был в халате, какой-то отяжелевший, сгорбившийся, бледное лицо с нездоровым оттенком прорезали глубокие скорбные морщины. Очки делали его еще старше. Увидя нас, он оживился, начал шутить, смеяться, но первое впечатление не могло рассеяться. Мы не хотели утомлять его и скоро ушли. За дверью невольно остановились, растерянные, взволнованные. „Как же он будет завтра петь Бориса?“ […] Но вот под звон колокола, под торжественные звуки оркестра на сцену вышел он… царь Борис, стройный, моложавый, царственно-величественный. Чудо перевоплощения совершилось на наших глазах, трудно было поверить, что перед нами тот больной, старый человек, которого мы видели накануне».

Несомненно, какая-то нераспознанная пока болезнь давно подтачивала Шаляпина. И последние два года своей жизни, включая поездку на Дальний Восток, совершенно непосильную для него, как об этом он сам рассказывал К. Коровину, Шаляпин пел, разъезжал, трудился лишь благодаря прирожденной силе титана.

Он с горестью узнал о смерти Горького. Последние годы все у них было порвано, но любви своей он не изменил. Он тяжело пережил разрыв, не делясь ни с кем. Он испытывал чувство горечи, когда вспоминал о последнем письме Алексея Максимовича, которое ставило завершающую точку на их отношениях. Но при этом продолжал думать об их дружбе, как о самом светлом в жизни, а о Горьком — с чувством преклонения и глубокой благодарности.

На его смерть Шаляпин отозвался в одной из парижских газет статьей, где, между прочим, писал: «Что бы мне ни говорили об Алексее Максимовиче, я глубоко, твердо, без малейшей интонации сомнения знаю, что все его мысли, чувства, дела, заслуги, ошибки — все это имело один-единственный корень — Волгу, великую русскую реку, — и ее стоны… Если Горький шел вперед порывисто и уверенно, то это шел он к лучшему будущему для народа; и если он заблуждался, сбивался, может быть, с того пути, который другие считают правильным, это опять-таки шел он к той же цели…»

И далее касался вопроса о возвращении в Россию, вопроса, который не давал ему покоя ни на один день.

«Должен теперь сказать, что во время моего отъезда из России Горький ему сочувствовал: сам сказал — тут, брат, тебе не место. Когда же мы, на этот раз в 1928 году [22], встретились в Риме, когда, по мнению моего друга, в России многое изменилось и оказалась возможность для меня (опять-таки, по его мнению) работать, он мне говорил сурово:

— А теперь тебе, Федор, надо ехать в Россию.

Тут не место говорить о том, почему я тогда отказался следовать увещеваниям Горького. Честно скажу, что до сих пор не знаю, кто из нас был прав…»

Начало 1937 года вновь застало его в большой поездке с концертами и спектаклями. Англия, Германия (в Берлине он выступал с хором Н. Афонского в концерте из духовных песнопений), далее Монте-Карло, города Италии, Варшава…

В Варшаве он заболел. У него была сильная простуда — простуживался он в последние годы очень часто и все полагал, что это из-за трахей, все лечил горло и верил, что в нем единственная причина повторяющихся недомоганий. Он жаловался, что ему трудно петь, но бодрился, думая, что все наладится и что скоро он сумеет выступить в нескольких спектаклях «Князя Игоря» в Лондоне во время королевской коронации, а далее видно будет. Но ясно было одно: в октябре нужно отправляться на новые гастроли в Америку. Он был полон планов. Ему хотелось, чтобы Е. П. Пешкова сдержала обещание и выслала ему заготовки для сапог из цветных лоскутков для «Бориса Годунова», чтобы прислали из Москвы библиотеку, которую в свое время составил для него Горький: теперь, после смерти Алексея Максимовича, она была ему особенно дорога. Но все сложилось иначе.

Наблюдавший Шаляпина постоянно в последние годы его жизни К. Коровин в мемуарах, изданных в Париже в 1939 году, писал:

«Ноги у него были худые, глаза углубились, лицо покрыто морщинами. Он казался стариком. Внутри морщин была краснота.

Исполняя часто партии Грозного, Галицкого, Бориса Годунова и переживая волнения и страсти своего героя, Шаляпин в последние годы жизни и сам стал походить на них. Был гневен, как Грозный, разгулен, как Галицкий, и трагичен, как Борис».

А дочь его Марфа рассказывала:

«Весной 1937 года… у него появилось неотвязное желание поехать обратно в Россию. Мама говорила нам, что он, подобно старому псу, хочет вернуться назад домой, умирать».

18 июня 1937 года в Париже, в зале Плейель, состоялся его концерт. Он происходил в дни всемирной выставки, когда Париж был наводнен иностранцами. Концерт привлек всеобщее внимание, попасть на него было чрезвычайно трудно. В тот вечер улица перед залом Плейель была забита автомобилями, толпы желающих попасть на концерт устремились сюда в надежде добыть билет.

Работавшая в советском павильоне выставки Ф. Сливицкая вспоминала в двухтомнике «Ф. И. Шаляпин»:

«…Все напряженно ждали начала концерта. Волнение наше нарастало. Каким увидим мы его, гордость русского искусства, как он будет петь? Ведь Шаляпину уже 64 года.

Но вот наконец раздвинулся занавес, и через несколько мгновений твердой, величавой походкой вышел на сцену Шаляпин. Он чуть заметно улыбался, лицо его казалось скорее усталым, чем пожилым, но глаза блестели, и весь облик был торжественно-взволнованным. Как только полились звуки его песен, выражение усталости исчезло с лица Шаляпина и уступило место вдохновению. Перед нами предстал Шаляпин таким, каким он жил в нашем воображении: прекрасным, сильным чудо-богатырем».

Он пел много, гораздо больше обычного и охотно повторял на бис по требованию слушателей особенно полюбившиеся им вещи. Складывалось впечатление, что, может быть, он неосознанно прощается с публикой. Программа была разнообразна, но почти вся состояла из русских произведений: арий, песен, романсов и церковных песнопений, которые он исполнял с изумительным хором Н. Афонского. Из иностранных авторов он спел только «Под камнем могильным» Бетховена и «Смерть и девушка» Шуберта. И позже казалось, что это не случайно…

Присутствовавший на концерте Бунин писал в вышедших в Париже в 1950 году «Воспоминаниях»:

«Из-за кулис он прислал мне записку, чтобы я зашел к нему. Я пошел. Он стоял бледный, в поту, держа папиросу в дрожащей руке, тотчас спросил (чего прежде не сделал бы):

— Ну что, как я пел?

— Конечно, превосходно, — ответил я. И пошутил: — Так хорошо, что я все время подпевал тебе и очень возмущал этим публику.

— Спасибо, милый, пожалуйста, подпевай, — ответил он со смутной улыбкой. — Мне, знаешь, очень нездоровится, на днях уезжаю отдыхать в горы, в Австрию. Горы — это, брат, первое дело […].

Ради чего он дал этот последний концерт? Ради того, вероятно, что чувствовал себя на исходе и хотел проститься со сценой…»

Но это все же был не последний концерт. Через пять дней он выступил действительно последний раз в Англии, в Истборне.

Чувствовал он себя скверно. Выехал на курорт Эмс для лечения, все еще полагая, что у него болезнь дыхательных путей, и этим объяснял тяжесть при глубоком вздохе, когда ему казалось, что у него в груди камень. В Эмсе он был с женой и дочерьми Мариной и Марфой. Он совершенно лишился аппетита, и его возили в автомобиле в окрестные городки, где в ресторанах он соблазнялся каким-нибудь вкусным блюдом.

После лечения в Эмсе, которое ничего не дало, Шаляпины совершили большую поездку в автомобиле, побывали в Зальцбурге, оттуда направились в Югославию, затем в Будапешт, Чехословацкие Татры и, наконец, прибыли в Вену. Думалось, что поездка, смена впечатлений при полном отдыхе, пребывание в горах, о чем мечтал Федор Иванович, принесут облегчение. Но его не наступило. В Вене Шаляпин показался врачам.

Осмотрев больного, венский доктор сказал, что состояние его здоровья внушает большую тревогу, что у него крайне утомлено сердце, что он страдает эмфиземой легких. Ему нужно лечь в постель, серьезно полечиться, и тогда, после пяти-шестимесячного отдыха, можно надеяться, он снова сможет отправиться в большую поездку (с октября намечалось турне по Америке), а пока о какой-либо работе нет и речи.

Шаляпины вернулись в Париж. Федор Иванович проводил время полулежа в глубоком кресле, вставал только к обеденному столу. По вечерам он приподнимался, чтобы сыграть партию в «беллот», нехитрую карточную игру, которой отдавался с азартом. Это было его давнее развлечение, он играл иногда даже не на деньги, но, если проигрывал, очень огорчался.

В феврале 1938 года появились признаки злокачественного малокровия, хотя сердце в то же время наладилось. Видный парижский профессор определил, что у больного — лейкемия — болезнь крови, редкая и неизлечимая. В скрытой форме болезнь подтачивала его уже давно, но не была прежде обнаружена.

Администратор и импресарио артиста И. Кашук, не разлучавшийся с ним на протяжении многих лет и проведший с ним последние месяцы, сопровождая его в поездках, писал в одной из парижских газет сразу после смерти Шаляпина:

«Знал ли сам Федор Иванович о неизбежной катастрофе? Уверен, что не знал. Если под влиянием сильных болей или большой слабости он иногда высказывал мысли о близкой смерти, то это была временная слабость. Вообще же он верил в свое выздоровление и жалел лишь о том, что отдаляется время этого выздоровления и отъезд в деревню под Парижем, на отдых…»

Уже делались для его успокоения приготовления к переезду в деревню (семья знала о состоянии больного и тщательно это скрывала), свозилась мебель в дом, арендованный на лето. Федор Иванович верил, что деревенский воздух воскресит его. В эти трудные и печальные дни его навещали друзья. Приходил Бунин, ежедневно, а то и дважды в день заходил Рахманинов. За пять дней до его смерти из Москвы позвонила дочь Ирина. Федор Иванович напряг все силы и старался говорить с нею нормальным голосом, так чтобы нельзя было догадаться о его самочувствии.

Последний день своей жизни он очень мучился. «За что я должен страдать? — говорил он. — Маша, я пропадаю». По рассказам окружающих, он в те минуты до жути был похож на Дон Кихота в сцене смерти. Его последние слова в бреду были: «Где я? В театре? Для того, чтобы петь, надо дышать, а у меня нет дыхания»…

12 апреля 1938 года он скончался.

Многие друзья, навещавшие Федора Ивановича в последние недели жизни, вспоминали, что он часто говорил о русском театре, тосковал по нему, спрашивал, почему оторван от него. Так он прощался с родиной, оставшись верным ее искусству.

Он умирал, как артист. Сергей Маковский писал:

«Шаляпин в жизни поневоле продолжал ощущать себя на сцене, не столько жил, сколько „играл себя“, и от наития данной минуты зависело, каким, в какой роли он себя обнаружит. Эта большая жизнь в непрестанной работе над самоусовершенствованием и в непрерывных триумфах, со спектакля на спектакль, из города в город по всему миру была сплошным лицедейством. Меня не удивило, когда мне сказал приятель, часто бывавший у Шаляпина перед его смертью: „Какой великий артист! Представьте, даже на краю могилы, сознавая, что близок конец, он чувствует себя как на сцене: играет смерть!“»

Незадолго до обострения болезни был создан комитет по подготовке всемирного празднования пятидесятилетия его сценической деятельности, под председательством французского писателя Клода Фаррера. Шаляпин верил, что доживет до этого дня. Был убежден, что напишет новую, третью книгу о себе и своем искусстве, надеялся, что создаст академию певцов, где будет посвящать учеников в тайны своего мастерства. Верил и в то, что побывает на родине, в Москве, в Ленинграде, в Казани…

18 апреля 1938 года его хоронили. До этого дня дом в Париже на улице Эйлау, 22 был осажден толпами желающих проститься с великим русским артистом.

«Набальзамированное тело Шаляпина, одетое во фрак, было перенесено в столовую и положено под иконами в том самом месте, на которое он шутливо указал во время болезни: „Вот тут меня и положите!“ С первых же часов в квартиру Шаляпиных начали поступать телеграммы с выражением соболезнования и скорби со всех концов мира, на всех языках. По два раза в день семья служила панихиду. В квартиру началось настоящее паломничество: листы для подписей посетителей быстро заполнились. В них стояли фамилии министров, политических деятелей, артистов, художников, музыкантов, писателей и тысячи тысяч неизвестных русских людей, пришедших поклониться в последний раз Шаляпину», — писала Г. Гуляницкая.

И продолжала:

«Радио целыми днями транслировало арии и песни в его исполнении. „О, злая смерть, как мучишь ты жестоко…“ — неслось из приемников, и как невыразимо горько было слушать эти слова — почти те же слова, какие он произнес перед смертью. Знаменитая французская актриса Сесиль Сорель в день кончины Шаляпина вышла в антракте спектакля на авансцену и обратилась к зрителям: „Мы потеряли величайшего артиста нашей эпохи“, — сказала она и опустилась на колени, а все присутствующие по ее предложению почтили его память минутой молчания».

Грандиозная погребальная процессия направилась к русской церкви на улице Дарю. Толпы парижан — французов и русских — стояли на всем пути ее следования. Среди присутствовавших на похоронах можно было увидеть писателя И. Г. Эренбурга. У ограды церкви, куда проходили по специальным пропускам, снова толпы людей с обнаженными головами. Несмотря на холодную и дождливую погоду, люди не расходились. Совершавший молебствие митрополит Евлогий, который несколько лет спустя принял советское гражданство, сказал в единственной речи, произнесенной на похоронах: «За все то духовное наследие, которое он нам оставил, за прославление русского имени — за все это низкий поклон ему от всех нас и вечная молитвенная память».

Гроб несли сын певца Борис, артисты Иван Мозжухин, Георгий Поземковский, Григорий Хмара, балетмейстер Сергей Лифарь.

После панихиды процессия направилась к зданию Гранд-опера. Здесь Шаляпину была оказана почесть, какой до того не удостаивался ни один иностранец: у здания театра хоры Афонского и Русской оперы спели несколько церковных песнопений. Затем, сопровождаемая сотнями автомобилей, процессия направилась на кладбище Батиньоль по улицам, запруженным толпами народа, словно весь Париж вышел проститься с артистом. В могилу был брошен комок родной земли, которую Шаляпин бережно хранил всю жизнь. А вслед за тем неизвестные русские люди кидали в ту же могилу комочки принесенной ими земли с далекой родины…

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Сорок один год назад, с самого почти начала его карьеры, свидетелем которой я был, он быстро вознесся на пьедестал, с которого не сходил, не оступился до последних дней своих. В преклонении перед его талантом сходились все — и обыкновенные люди, и выдающиеся, и большие. В высказываемых о нем мнениях не было разногласия. Все те же слова всегда и везде: необычайный, удивительный. И слух о нем прошел по всей земле великой.

Не есть ли Шаляпин и в этом смысле единственный артист, признание которого с самых молодых лет было общим. «Общим» в полном значении этого слова. Да, Шаляпин — богатырь. Так было. Для будущих же поколений он будет легендой.

С. Рахманинов

Заканчивая книгу «Маска и душа», Шаляпин писал:

«Есть в Крыму, в Суук-Су, скала у моря, носящая имя Пушкина. На ней я решил построить замок искусства. Именно замок. Я говорил себе: были замки у королей и рыцарей, отчего не быть замку у артистов? С амбразурами, но не для смертоносных орудий.

Я приобрел в собственность Пушкинскую скалу, заказал архитектору проект замка, купил гобелены для убранства стен.

Мечту мою я оставил в России разбитой.

Иногда люди говорят мне: еще найдется какой-нибудь благородный любитель искусства, который создаст вам ваш театр. Я их в шутку спрашиваю:

— А где он возьмет Пушкинскую скалу?

Но это, конечно, не шутка. Моя мечта неразрывно связана с Россией, с русской талантливой и чуткой молодежью. В каком-нибудь Охайо или на Рейне этот замок искусства меня не прельщает».

Разве в этих словах не звучит трагическая интонация? Разве не значат они, что, несмотря на всемирную славу, на всеобщее величание, несмотря на восторженные овации повсюду, — Шаляпину давно уже не хватало одного: своего театра, своих учеников, выпестованных им по той его системе, которую он ощущал всем существом, а вот выразить по-настоящему не умел?

Он втайне мучился этим. В «Маске и душе» есть такие пронзительные слова-стоны: «Театра моего не было никогда…», «Я хорошо пел. Но где мой театр? Я не создал своего театра. Придут другие, создадут…»

Этот театр нужен ему был в России, ученики нужны ему были в России. Они должны были продолжить и развить его художественную школу на родине, потому что он, Шаляпин, в своем творчестве был и изначальной традицией (мы так и говорим — «шаляпинская традиция»!) и, вместе с тем, продолжателем той давней национальной, которая складывалась с времен Михаила Ивановича Глинки.

Пути традиции и ее развитие — процесс сложный, впрямую не уяснимый, если не хочешь схемы, поверхностного скольжения от имени к имени, от десятилетия к десятилетию. И все же ее можно проследить, если понимать процесс как нечто непрямое, прерывистое, многослойное.

Шаляпин не мог знать поколения Осипа Петрова, Анны Петровой-Воробьевой, Дарьи Леоновой, Юлии Платоновой, Ивана Мельникова… Они для него — давнее прошлое, легенда. Их голосов он никогда не слышал, на сцене их не видел, они его ничему не учили. Быть может, только в Тифлисе он впервые узнал, что были такие имена.

Невозможно оторвать русскую оперно-исполнительскую школу от отечественных композиторов. Они шли вместе. Поэтому голоса русских певцов звучали в «Иване Сусанине» и «Руслане и Людмиле», в «Русалке» и «Каменном госте», в «Юдифи» и «Вражьей силе», в «Борисе Годунове» и «Хованщине», в «Евгении Онегине» и «Пиковой даме», в «Псковитянке» и «Садко». Русская школа едина в творчестве и в исполнительстве. Как и итальянская — она в произведениях композиторов и в певцах.

Шаляпин не обучался в такой школе, где мог бы с нужной последовательностью уяснить, в чем суть русской исполнительской традиции. Но какую-то школу он все же по-своему прошел.

Прошел, когда с малолетства вникал в то, как народ поет песню. Когда сам пробовал ее петь. Когда учился нотной грамоте и ходил к церковному регенту. Когда с галерки в Казани слушал оперный спектакль, когда статистом участвовал в нем. Когда в Тифлисе занимался у Дмитрия Усатова. Когда в Петербурге вслушивался в советы Мамонта Дальского, Василия Андреева и Тертия Филиппова. Когда проводил вечера в обществе Владимира Стасова. Когда слушал из темного зала, как поют в Мариинском театре Федор Стравинский, Евгения Мравина, Мария Долина, Мария Славина. Когда получал указания от Саввы Мамонтова, когда разговаривал с Константином Коровиным, Михаилом Врубелем, Валентином Серовым. Когда дружил с Максимом Горьким… Когда сидел у рояля с Сергеем Рахманиновым…

Так было в юности. Так было всю жизнь.

Но был еще и прирожденный дар гения. Уметь воспринять. Уметь по-своему расставить понятое. По-своему увидеть, по-своему воплотить. Это было нечто неизмеримо более сложное, чем отличное восприятие полученного извне, чем блестящее усвоение чужого. Все, что ему доводилось узнать, он подвергал коренной переработке в своем сознании, так, что узнанное становилось его собственным. Вот почему он не мог идти по уже протоптанной дорожке. Ему нужно было двигаться от им самим проложенной изначальной тропки. Это не означает отказа от традиции, это лишь свидетельствует о том, что гениальное дарование диктует нормы, которые обычному, даже очень большому таланту не свойственны.

Воспринятое законно входило в его духовный мир, как индивидуально пережитое, перечувствованное. Оно становилось «шаляпинским». И только тогда оно начинало звучать со сцены, с концертной эстрады. Только тогда оно начинало жить своей собственной, органической жизнью.

Можно в подробностях зафиксировать, что ему рассказывали о Годунове, о Мефистофеле Гете, Гуно или Бойто, о Дон Кихоте Сервантеса. Можно собрать все эти рассказы воедино. И все же собранные данные не раскроют нам природу шаляпинских образов Годунова, Мефистофеля или Дон Кихота. Потому что важнейшее, наиболее индивидуальное, что в них есть, рождено самим Шаляпиным, его интуицией, его художническим ощущением истинной правды изображаемого.

Это касается вокальной, интонационной, пластической сторон воплощаемого им образа. Нельзя разрывать его исполнение на отдельные звенья. Они накрепко спаяны, они воедино сплавлены. Сплав этот и есть «шаляпинская традиция» трактовки оперного образа, арии, романса, песни.

С годами крепло убеждение, что он знает, каким должен быть певец, каким должен быть оперный артист. Знает, но еще не умеет точно сформулировать. Его радовало, что критики восторженно высказываются о нем, но одновременно и мучило, что они не могут разгадать его творческого метода. Ему думалось, что только он сам сумеет раскрыть этот секрет своим ученикам. Но в то же время догадывался, что его секрет заключен в его индивидуальности, что он никому не будет по плечу.

Чем ярче сияла его слава, тем глубже было одиночество. Он чувствовал себя одиноким в русском оперном театре. Тогда между ним и ансамблем возникала стена, потому что рядом не было второго, третьего, четвертого Шаляпина, и быть не могло. А за рубежом его одиночество еще более усилилось, так как певцы из иных стран были воспитаны на чуждых традициях, учились не в той школе, какая воспитала русских артистов. Он мог с восторгом, как художник, говорить о Мазини, но с Мазини или с подобными ему замечательными артистами он никогда не создал бы ансамбля. Даже когда шла речь об итальянской опере, скажем, о «Севильском цирюльнике», и в этом случае ему было трудно войти в ансамбль итальянских артистов, потому что природа образа Дон Базилио и метод вокально-игрового раскрытия этого образа в его понимании были все же отличны от природы их россиниевских образов и методов их раскрытия.

Вот почему в годы эмиграции он лучше всего чувствовал себя, когда выступал с коллективом Русской оперы. Там не было артистов, способных дотянуться до него, но там было иное — единство общей школы.

Грустная мечта о своем театре была в общем очень расплывчата. Не нужно понимать ее буквально: вот, мол, Шаляпин хотел создать свой театр, состоящий из русской молодежи, и в этом театре насаждать истинное оперное искусство.

Когда мечта о таком театре стала конкретно возникать в сознании (а сформулировалась она накануне революции, в 1916 году, когда его внимание привлекла Пушкинская скала в Суук-Су, в Крыму), он был уже настолько отравлен славой и странствиями по всему миру, что трудно было себе представить, что он, подобно сподвижникам Станиславскому и Немировичу-Данченко, откроет свою оперную студию — «Шаляпинскую студию», и посвятит ей всю жизнь. Нет, наверное, не об этом шла речь.

Его мучило иное — невозможность передать то главное, что он думал о пении, об оперном и концертном исполнительстве, о природе и границах оперной режиссуры, о художнике в музыкальном театре, о взаимопонимании дирижера и артистов, о том, как трактовать партитуру, об ансамбле, о солисте и хоре, о солисте и балете и т. п.

Ему необходимо было не только обо всем этом рассказать, но и быть понятым — ведь многие конфликты в его жизни возникали именно в силу того, что его не понимали и даже не собирались понять.

В письмах, в беседах с близкими ему по духу людьми он не раз касался мучительного для него вопроса, в частности об образном пении, как он понимал его. Он искал не только в партии, но и за пределами ее, за пределами того, что начертано композитором в нотных знаках, такие оттенки, которые углубили бы замысел композитора, насытили бы его плотью и кровью.

Одно верное выпевание никогда не удовлетворяло его, сколь бы прекрасным оно ни было. Оно не в силах оттенить данное душевное состояние, данную сценическую эмоцию, скрытую мысль, рвущуюся наружу. Тщательное выпевание, как единственное средство, каким располагает певец, казалось ему по меньшей мере недостаточным.

Вокальную партию, вокальную строку — думал он — можно одушевить и средствами, выходящими за пределы самой партии в узком ее понимании. Он именовал средство, каким артист может углубить партию, сделать ее живым и полным выявлением психологических черт образа в данной конкретной ситуации — «интонацией». Он понимал под нею умение вокальными и вневокальными приемами пронизать партию эмоцией, определяющей состояние героя в данное мгновение. Чаще в последнее время он именовал это средство «интонацией вздоха».

Он говорил в «Маске и душе»: «Должен признать с сожалением, что настоящих оперных артистов я за границей видел так же мало, как и в России. Есть хорошие и даже замечательные певцы, но вокальных художников, но оперных артистов в полном смысле этого слова нет. Я не отрицаю, что западной музыке более, чем русской, сродни кантиленное пение, при котором техническое мастерство вокального инструмента имеет очень большое значение. Но всякая музыка всегда так или иначе выражает чувства, а там, где есть чувство, механическая передача оставляет впечатление страшного однообразия. Холодно и протокольно звучит самая эффектная ария, если в ней не разработана интонация фразы, если звук не окрашен необходимыми оттенками переживаний. В той интонации вздоха, которую я признавал обязательной для передачи русской музыки, нуждается и музыка западная, хотя в ней меньше, чем в русской, психологической вибрации. Этот недостаток — жесточайший приговор всему оперному искусству».

Важнейшее заявление! Это итог огромного пути, прожитого в искусстве, итог размышлений об уровне оперного искусства, в котором прошла эта жизнь. И о себе, о своем месте в этом искусстве…

Он говорил дочери Ирине в 1931 году в одном из писем из-за рубежа:

«Критика начала наконец понимать сущность моего актерского достижения, но тонкости исполнения основательно еще не усвоила. Да, я думаю, это очень трудно. Они не могут усвоить точно, в чем сила моего исполнения. Оно, конечно, где же это им узнать. Они толкуют об игре, о пении, но, не будучи специалистами, не знают, что значат „отношения“ красок, то есть тонких „вздохов“ от света к тени и наоборот. Идя к концу моей карьеры, я начинаю думать (прости, это нескромно, и оставь между нами), что в моем искусстве я „Рембрандт“. Никто и ничто кругом меня это не понимает, но многие начинают чувствовать, что тут есть что-то такое, что не похоже ни на прошлое театра (в опере, конечно), ни на настоящее, а многие думают, что и в будущем это вопрос долгих десятков, а может быть, и сотен лет».

И добавлял с огорчением: «Жаль только, что передать молодым мои заветы я, кажется, не в состоянии, — потому что моя школа, это моя кровь и плоть — учитель мой, это моя, моя индивидуальная конструкция — во всем».

Он догадывался, что его индивидуальность — неповторима. Но думал о другом — о той школе, которая ему близка, из которой он, как ему казалось, вышел. И объяснить, в чем смысл, в чем душа этой школы, школы русского музыкального театра — вот чего ему хотелось.

Светотени, смена красок, рембрандтовское соотношение красок, вот что такое «интонация вздохов». Можно ли этому научить? И как?

Артист психологической школы, он задумывался о том, как в оперном искусстве стать вровень с искусством драматическим, но, конечно, своими средствами, не повторяя приемов драматического актера.

Как этого достигнуть? Ему было ясно, что в традициях русского сценического искусства он найдет нужные ему ответы на волнующую его проблему.

Он говорил в «Маске и душе»:

«О традиции в искусстве можно, конечно, судить разно. Есть неподвижный традиционный канон, напоминающий одряхлевшего, склерозного, всяческими болезнями одержимого старца, живущего у ограды кладбища. Этому подагрику давно пора в могилу, а он цепко держится за свою бессмысленную, никому не нужную жизнь и распространяет вокруг себя трупный запах. Не об этой формальной и вредной традиции я хлопочу. Я имею в виду преемственность живых элементов искусства, в которых еще много плодотворного семени. Я не могу представить себе беспорочного зачатия новых форм искусства… Если в них есть жизнь — плоть и дух, — то эта жизнь должна обязательно иметь генеалогическую связь с прошлым».

Ища в прошлом то здоровое и плодоносное, что может служить дальнейшему развитию оперного искусства, Шаляпин думает все-таки о театре певца, точнее сказать — о театре поющего актера.

Его отношение к режиссерскому театру очень сдержанное. Ему представляется, что подчеркнутое новаторство иных режиссеров, которые стремятся больше всего к самоутверждению, а не к единству спектакля, как гармоничной слитности многих составляющих элементов, стоит камнем на пути подлинного музыкального театра. Он верит в театр, в котором основным, может быть, единственным строителем является артист-исполнитель. Ему главное внимание! Ему первый голос в театре! И он за такого режиссера, который дает дорогу артисту — создателю сценического образа, ансамблю.

За режиссера, который видит на первом плане сцены не себя, а певца-артиста. Известно, что Шаляпин с признательностью относился к деятельности А. Санина в ряде начинаний, где они встречались (Дягилевские сезоны, театр Народного дома в Петрограде, Русские сезоны труппы Церетели).

У Шаляпина были свои четкие взгляды на те или иные стороны оперного театра и на оперное творчество. У него были ясно сложившиеся вкусы. Многое ему было близко, многое — чуждо. Он не был бесстрастным гастролером, который принимает все, что ему сегодня удобно, и отрицает все, что ему сегодня мешает. Шаляпин был представителем определенного направления в музыкальном театре, направления, тесно связанного с эстетикой петербургской музыкальной школы и с так называемым «актерским» театром. И трудно представить себе, чтобы он мог быть сторонником иных направлений, судя по четкости его сложившейся индивидуальности.

В опоре на живые традиции русской оперно-исполнительской школы видел он и дальнейшие пути развития отечественного оперного театра. Он вычитывал эти традиции не в реальном прошлом русского театра (он все же слишком мало знал его и никогда о нем не говорил), а в партитурах сочинений русских композиторов. В это стоит вдуматься. Шаляпин являет собою поразительный, быть может, уникальный образец артиста музыкального театра, который слышит не только свою партию, видит не только свою роль, а все произведение, весь грядущий спектакль во всех его частностях — в пении солистов и хора, в пластической стороне отдельных образов и всего спектакля, в динамике хоровых сцен, в том, как звучит оркестр, как выглядит убранство сцены. Во всем этом он ищет важных для него интонаций, смены красок, игры теней. Когда он репетирует спектакль, он поневоле становится режиссером будущей постановки, потому что не может отделить своей узкой задачи от задач всех остальных исполнителей, от оркестра, от того, как работает в спектакле свет.

Когда ему доводилось становиться режиссером, он получал горячую поддержку от товарищей по сцене, которые в эту минуту прощали ему, что он Шаляпин — артист, выделяющийся из ряда и не смыкающийся с остальными. То недолгое время, что он пробыл художественным руководителем бывшего Мариинского театра, сохранилось в памяти, как время, когда в театре был действительно руководитель художественной части. Это признавали все, работавшие с ним в годы гражданской войны.

Многие его мысли о театре и сущности новаторства актуальны сегодня и будут такими же спустя многие годы. Собственно, речь идет о том, что опера — не что иное, как музыкальная драма, музыкальная трагедия, то есть о том, что к оперному театру, с точки зрения глубины трактовки произведений, следует предъявлять столь же высокие требования, что и к театру драматическому.

На этом он стоял. Он был актером психологической школы. Это сближало его с Художественным театром. И нет ничего удивительного в том, что, обмениваясь мыслями о существе понятия актер, Станиславский и Шаляпин сходились во взглядах, имея в виду один — артиста драмы, другой — артиста оперы.

Итак, он мечтал на какой-то красивой скале создать замок, где вместе с молодыми певцами он трудился бы над созданием идеального театра. Если перевести эту поэтическую мечту на язык обыденности, то речь идет о том, что Шаляпин хотел рассказать молодежи, как он представляет себе искусство певца, каким он видит искусство оперного театра. А может быть, он рассказывал бы и о том, что ему дорого в литературе, в живописи, в скульптуре.

Мечта его не осуществилась. И он с болью говорил, завершая свою книгу: «Я не создал своего театра. Придут другие — создадут».

Так возникает вопрос о шаляпинском наследии. Оперные артисты, знавшие и слышавшие Шаляпина, посвятили немало страниц теме — «шаляпинское наследие». Некоторые из этих высказываний (в частности, П. М. Журавленко) представляют исключительный интерес. Догадками о том, что составляло главное существо шаляпинского метода проникновения в образ, полны размышления и других певцов. Их глубоко захватывает творческое бытие этого титана, они вслушиваются в записи опер и концертных произведений и открывают там для себя множество еще не испробованных возможностей в их профессии. Трудно представить себе певца, будь он русский, итальянец или любой другой национальности, который не задумывался бы о том, чем был Шаляпин и почему он был таким. И оказывается, что национальная школа пения вовсе не становится национально ограниченной, что она приобретает черты универсальные, потому что, опираясь на мысли о сути творчества отечественных композиторов, в первую очередь Мусоргского, Шаляпин пришел к психологическому оперному театру. А вместе с тем пришел к пониманию того, что есть театр трагедийный, театр эпический. Множество граней обнаруживается в творческом наследии Шаляпина.

Приближается сотая годовщина со дня рождения Шаляпина, тридцать пятая годовщина со дня его смерти. Но дистанции времени не ощущаем. Его голос звучит сегодня как голос современника! И то, что оставлено им — не только легендарное сокровище, которое разыскать не каждому дано, но и богатство, принадлежащее каждому. Потому что Шаляпин живет, его голос все так же молод, его искания все так же современны, как и десятки лет назад…

1968–1971

Ленинград

ИЛЛЮСТРАЦИИ

К. А. Коровин. Портрет Шаляпина. Масло. 1911

К. А. Коровин. Портрет Шаляпина. Масло. 1921

А. Я. Головин. Портрет Ф. И. Шаляпина в роли Бориса Годунова. Темпера. 1912

А. Я. Головин. Портрет Ф. И. Шаляпина в роли Фарлафа. Темпера. 1907

Б. М. Кустодиев. Портрет Шаляпина. Масло. 1922

Ф. Шаляпин. Автопортрет в роли Досифея. Рисунок гримировальными красками. 1911

Казань в начале XX в.

Деревня Аметово. Начало XX в.

Суконная слобода. Возле дома стоит Ф. И. Шаляпин. Начало XX в.

Ф. И. Шаляпин.1895

Ф. И. Шаляпин и его школьный учитель Н. В. Башмаков возле дома, где родился артист. Начало XX в.

В. В. Андреев

М. В. Дальский. 1890-е гг.

Д. А. Усатов. Ок. 1893

С. И. Мамонтов

Портрет К. А. Коровина. Рисунок Ф. И. Шаляпина. 1912

М. А. Врубель

С. В. Рахманинов

Ф. И. Шаляпин — Мельник. «Русалка» А. С. Даргомыжского

Ф. И. Шаляпин — Иван Сусанин. «Жизнь за даря» М. И. Глинки

Ф. И. Шаляпин — Мельник. Сцена сумасшествия

Ф. И. Шаляпин — Иван Грозный. «Псковитянка» Н. А. Римского-Корсакова

М. М. Антокольский. Иван Грозный. Бронза. 1871

Ф. И. Шаляпин — Иван Грозный

И. Е. Репин. Иван Грозный и сын его Иван 16 ноября 1581 года. Фрагмент картины. 1885

Сцена из оперы «Псковитянка». Ф. И. Шаляпин — Иван Грозный, В. А. Эберле — Ольга

М. А. Врубель. Сальери всыпает яд в бокал Моцарта. Рисунок. 1884

Сцена из оперы Н. А. Римского-Корсакова «Моцарт и Сальери». В. П. Шкафер — Моцарт, Ф. И. Шаляпин — Сальери

Ф. И. Шаляпин и И. И. Торнаги

Портрет Н. А. Римского-Корсакова. Рисунок Ф. И. Шаляпина

Ф. И. Шаляпин с отцом Иваном Яковлевичем и братом Василием

В. В. Стасов за своим столом в Публичной библиотеке

В гостях у В. В. Стасова. Среди присутствующих: Н. А. Римский-Корсаков, Ц. А. Кюи, А. К. Глазунов, Ст. и В. М. Блуменфельды, В. В. и А. В. Стасовы, М. Г. Савина. В глубине комнаты Ф. И. Шаляпин

Ф. И. Шаляпин — Вязьминский. «Опричник» П. И. Чайковского

А. Я. Головин. Ф. И. Шаляпин в роли Олоферна

Ф. И. Шаляпин — Олоферн. «Юдифь» А. Н. Серова

Ф. И. Шаляпин — Варяжский гость. «Садко» Н. А. Римского-Корсакова

П. П. Трубецкой. Портрет Ф. И. Шаляпина. Гипс. 1899–1900

Ф. И. Шаляпин и Максим Горький

Ф. И. Шаляпин. 1901

Театр La Scala в Милане

Ф. И. Шаляпин — Мефистофель. «Фауст» Ш. Гуно. 1897

А. Я. Головин. Ф. И. Шаляпин в роли Мефистофеля. «Фауст» Ш. Гуно

Ф. И. Шаляпин — Мефистофель. «Фауст» Ш. Гуно. 1906

М. М. Антокольский. Мефистофель. Мрамор. 1883

Ф. И. Шаляпин — Мефистофель. «Мефистофель» А. Бойто. 1912

Ф. И. Шаляпин — Мефистофель. «Мефистофель» А. Бойто

Ф. И. Шаляпин — Досифей. «Хованщина» М. П. Мусоргского

Ф. И. Шаляпин — Нилаканта. «Лакме» Л. Делиба

Ф. И. Шаляпин — Годунов. «Борис Годунов» М. П. Мусоргского

Ф. И. Шаляпин — Годунов.

Ф. И. Шаляпин. Автопортрет в роли Еремки. Рисунок. 1915

Ф. И. Шаляпин — Еремка. «Вражья сила» А. Н. Серова

Ф. И. Шаляпин — Фарлаф. «Руслан и Людмила» М. И. Глинки

Портрет С. П. Дягилева. Рисунок Ф. И. Шаляпина. 1910

Ф. И. Шаляпин и А. И. Куприн

Л. О. Пастернак. Вечер у Коровина. Пастель. 1912

П. Д. Бучкин. Ф. И. Шаляпин — Варлаам. «Борис Годунов» М. П. Мусоргского

Ф. И. Шаляпин. Автошарж. 1907

Ф. И. Шаляпин с группой писателей. Слева: С. Г. Скиталец, Л. Н. Андреев, М. Горький, Н. Д. Телешов,Ф. И. Шаляпин, И. А. Бунин, Е. Н. Чириков

Д. И. Мельников. Художники на отдыхе. Шарж. Акварель.

В. А. Серов. Портрет Ф. И. Шаляпина. Рисунок. 1905

Энрико Карузо. Шарж Ф. И. Шаляпина. 1908

И. М. Москвин. Шарж Ф. И. Шаляпина

Шаляпин лепит свой портрет. 1912

Ф. И. Шаляпин. Автошарж. 1914

Ф. И. Шаляпин. Автопортрет в роли Ивана Грозного. Рисунок. 1914

Н. и С. Легат. Шарж на Ф. И. Шаляпина

Дом Ф. И. Шаляпина в Москве на Новинском бульваре

И. И. Торнаги-Шаляпина с детьми Ириной, Лидией, Татьяной, Борисом и Федором

Ф. И. Шаляпин. 1910-е гг.

Ф. И. Шаляпин. 1911

Ф. И. Шаляпин на коньках на Финском заливе. 1914

Ф. И. Шаляпин и И. Е. Репин в Куоккале. 1914

Ф. И. Шаляпин позирует И. Е. Репину в «Пенатах». 1914

В гостях у Репина в «Пенатах». 1914

Ф. И. Шаляпин — Дон Базилио. «Севильский цирюльник» Д. Россини

Ф. И. Шаляпин — Дон Кихот. «Дон Кихот» Ж. Массне

Ф. И. Шаляпин. Автопортрет в роли Дон Кихота. Рисунок

Ф. И. Шаляпин — Дон Кихот

А. Е. Яковлев. Ф. И. Шаляпин в роли Филиппа II Рисунок. 1917

Ф. И. Шаляпин — Филипп II «Дон Карлос» Д. Верди

Портрет А. Н. Бенуа. Рисунок Ф. И. Шаляпина. 1917

Ф. И. Шаляпин. Набросок автопортрета. 1922

Портрет И. Е. Репина. Рисунок Ф. И. Шаляпина. 1919

В. Дени. Шаляпин — «роялист». Шарж. 1918

В. Дени. Шарж на Шаляпина. 1918

М. В. Петцольд-Шаляпина

Ф. И. Шаляпин. Конец 1910-х гг.

Дом Ф. И. Шаляпина в Петрограде на Пермской улице

Ф. И. Шаляпин с сыновьями Борисом и Федором

Ф. И. Шаляпин с дочерьми Марфой и Мариной

Г. С. Верейский. Портрет Ф. И. Шаляпина. Рисунок. 1921

Ф. И. Шаляпин. Середина 1920-х гг.

Ф. И. Шаляпин. Середина 1920-х гг.

Ф. И. Шаляпин и его сын Б. Ф. Шаляпин у портрета артиста, написанного Б. Ф. Шаляпиным

Ф. И. Шаляпин с К. С. Станиславским, В. И. Качаловым, И. М. Москвиным и художником С. Сориным в Нью-Йорке. 1923

Ф. И. Шаляпин. 1920-е гг.

Ф. И. Шаляпин в фильме в роли Дон Кихота. 1932

Ф. И. Шаляпин и К. И. Петраускас. 1934

Ф. И. Шаляпин. 1930-е гг.

Б. Ф. Шаляпин. Портрет Ф. И. Шаляпина. Рисунок. 1932

Ф. И. Шаляпин. Конец 1930-х гг.

Ф. И. Шаляпин с дочерью Дассией. Одна из последних фотографий

ОСНОВНАЯ ЛИТЕРАТУРА

Амфитеатров А. В. Маски Мельпомены. М., 1910.

Андреев Л. Собр. соч., т. 6. Спб., 1913.

Асафьев Б. Мысли и думы. Сб. «Советская музыка». М., 1946.

Безыменский А. Орфей в аду. «Знамя». 1948, № 7.

Бунин И. О Федоре Шаляпине. «Дон», 1957, № 10.

Головин А. Я. Встречи и впечатления. Письма. Воспоминания о Головине. Л., «Искусство», 1950.

Горьковские чтения (1949–1952). М., Изд-во Академии наук СССР, 1954.

Грошева Е. Ф. Шаляпин. «Советская музыка», 1958, № 4.

Дорошевич Вл. Собр. соч., т. 4. М., 1905.

Дорошевич Вл. Старая театральная Москва. Пг., 1923.

Дрейден Сим. Музыка — революции. М., «Советский композитор», 1970.

Каратыгин В. Мусоргский и Шаляпин. Пг., Гатоб, 1922.

Коллар В. 187 дней из жизни Шаляпина. Горький, Волжско-Камское изд-во, 1967.

Комаровская Н. И. О Константине Коровине. Л., «Художник РСФСР», 1961.

Левик С. Ю. Записки оперного певца. М., «Искусство», 1955.

Липаев И. Ф. И. Шаляпин. Певец-художник. Спб., 1914.

Луначарский А. В. О театре и драматургии. Избр. статьи, т. 1–2. М., «Искусство», 1958.

Луначарский А. В. В мире музыки. Статьи и речи. М., Музгиз, 1958.

Нелидова-Фивейская Л. Десять встреч с Шаляпиным в Америке. «Новая Сибирь», 1957, кн. 36.

Никулин Л. Федор Шаляпин. М., «Искусство», 1954.

Пеняев И. П. Первые шаги Ф. И. Шаляпина на артистическом поприще. М., 1908.

Похитонов Д. И. Из прошлого русской оперы. Л., ВТО, 1949.

Раскин А. Шаляпин и русские художники. Л., «Искусство», 1963.

Салина И. Жизнь и сцена. Л., ВТО, 1941.

Серебров А. (А. И. Тихонов). Время и люди. М., 1949.

Сивков П. М. Ф. И. Шаляпин. Жизнь и артистическая деятельность. Спб., 1908.

Скиталец С. Повести и рассказы. Воспоминания. М., Гослитиздат, 1960.

Старк Э. Шаляпин. Пг., 1915.

Стасов В. В. Статьи о музыке. М., Музгиз, 1949.

Стасов В. В. Письма к родным. Т. 3, ч. 2. М., Музгиз, 1962.

Субботин Д. Т. Выступления Ф. И. Шаляпина перед рабочими. «Исторический архив», 1961, № 2.

Теляковский В. А. Воспоминания. Л., «Искусство», 1965.

Хессин А.Б. Из моих воспоминании. М., ВТО, 1959.

Ходотов Н.И. Близкое и далекое. М. — Л., «Academia», 1927.

Хубов Г.О. О музыке и музыкантах. Горький и Шаляпин. М., Музгиз, 1959.

Шаляпин Ф. И. Маска и душа. Париж, изд. «Современные записки», 1932.

Шаляпин Ф. И. (Воспоминания и сценические образы). М., «Рампа и жизнь», 1915.

Шаляпин Ф. И. Воспоминания, письма, статьи. Т. I–II. М., «Искусство», 1960.

Шкафер В.П. Сорок лет на сцене русской оперы. Л., Гатоб, 1936.

Щепкина-Куперник Т. Л. Театр в моей жизни. М., «Искусство», 1948.

Энгель Ю.Д. В опере. М., 1911.

Юрьев Ю.М. Записки. Т. 2. Л., «Искусство», 1963.

Яковлев В.В. И. А. Римский-Корсаков и оперный театр С. Мамонтова.

«Театральный альманах», кн. 2/4. М., ВТО, 1946.

Янковский М. Шаляпин и русская оперная культура. Л., «Искусство», 1947.

Янковский М. Шаляпин. М., Музгиз, 1951.

Примечания

1

Дорого (итал.).

2

Делались попытки ставить «Псковитянку» с прологом «Вера Шелога», с тем, что Ольгу и Веру пела одна и та же артистка. Однако это не удавалось сделать достаточно убедительно. Музыкально эти образы мало сочетаются, хотя отчасти основаны на сходном тематизме.

3

Крюки — особый способ написания нот, применявшийся в церковных богослужениях.

4

Великим постом спектакли казенных театров прекращались.

5

Весь Петербург (франц).

6

Фу! (франц.).

7

В. А. Серов окрестил шаляпинского Олоферна «злой Олоферной пятнистою», а Олоферна в исполнении Б. Корсова — «душкой Олоферном».

8

Второе я (лат.).

9

Связь Шаляпина с Горьким и сильное влияние писателя на артиста в ту пору было подмечено многими. Интересно, как реагировал театр провинции на эту связь. В одном из обозрений, шедших в 1903 году в Тифлисе, был в шаржированном виде изображен Шаляпин. Газета «Кавказ» в номере от 3 июля 1903 года писала: «Остроумен шарж на знаменитого Шаляпина, популярничающего на манер Максима Горького. Он изображен в костюме Мефистофеля, причем одна нога в трико, а другая в „босяцких“ атрибутах». По всей вероятности, здесь отражена и трактовка Шаляпиным роли Еремки.

10

«Красное знамя» (франц.).

11

«Я не сержусь», «Вы злые, злые песни» — романсы Р. Шумана.

12

Интересно, что «Фауст» Гете продолжает волновать Шаляпина на протяжении многих лет. В 1922 году, будучи художественным руководителем петроградского Мариинского театра, он задумывает постановку драматической легенды Гектора Берлиоза «Осуждение Фауста», где предполагает выступить как режиссер и исполнитель роли Мефистофеля. Реализация этого замысла была оборвана вследствие отъезда артиста за границу.

13

Лица, окончившие консерваторию, получали звание «свободного художника».

14

В 1905 году Н. А. Римский-Корсаков обработал «Дубинушку» для симфонического оркестра. В то же время А. К. Глазунов обработал для симфонического оркестра народную песню «Эй, ухнем!».

15

Опасение показаться смешным (франц.).

16

Высшего полета (франц.).

17

Иван Грозный (франц.).

18

Пребываю в сладостном ничегонеделании (итал.).

19

Имеется в виду обесцененная бумажная валюта тех лет.

20

См.: «Литературное наследство», том 80. В. И. Ленин и А. В. Луначарский. Переписка, доклады, документы. М., 1971, стр. 288–290.

21

Место, покрытое дерном: сорняк (франц.).

22

Шаляпин ошибается: их встреча в Риме произошла в 1929 году.

Content

Янковский Моисей Осипович Шаляпин

Моисей Осипович Янковский Шаляпин

ЧИТАТЕЛЮ

Глава I МАЛЬЧИК ИЗ СУКОННОЙ СЛОБОДЫ

Глава II ПОРА СТРАНСТВИЙ

Глава III ЭТО НАЧАЛОСЬ В ТИФЛИСЕ ДМИТРИЙ УСАТОВ

Глава IV ПЕРВОЕ ИСПЫТАНИЕ

Глава V НА ИМПЕРАТОРСКОЙ СЦЕНЕ

Глава VI САВВА МАМОНТОВ

Глава VII МОСКОВСКОЕ ЧУДО. ИВАН ГРОЗНЫЙ

Глава VIII МОСКОВСКОЕ ЧУДО ДОСИФЕЙ. ВАРЯЖСКИЙ ГОСТЬ

Глава IX МОСКОВСКОЕ ЧУДО-ОЛОФЕРН. САЛЬЕРИ. ГОДУНОВ

Глава X В БОЛЬШОМ ТЕАТРЕ. ФАРЛАФ. «МЕФИСТОФЕЛЬ» В МИЛАНЕ. ЕРЕМКА. ДЕМОН

Глава XI ИСКУССТВО ШАЛЯПИНА

Глава XII В ГОДЫ ПЕРВОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Глава XIII ДЯГИЛЕВСКИЕ СЕЗОНЫ. ДОН КИХОТ

Глава XIV ВСЕМИРНАЯ СЛАВА. ДОН БАЗИЛИО

Глава XV ВОЙНА. ОКТЯБРЬ

Глава XVI ШЕСТНАДЦАТЬ ЛЕТ

ПОСЛЕСЛОВИЕ

ИЛЛЮСТРАЦИИ

ОСНОВНАЯ ЛИТЕРАТУРА

Примечания