Майкл Коннелли

ПЯТЫЙ СВИДЕТЕЛЬ

Деннису Войцеховскому с благодарностью.

Часть первая

ЗАВЕТНЫЕ СЛОВА

1

Миссис Пена посмотрела на меня через спинку сиденья и умоляюще вскинула руки. Она говорила с сильным акцентом, но по-английски, чтобы непосредственно донести до меня крайнюю степень своего волнения:

— Прошу вас, вы ведь поможете мне, мистер Микки?

Я взглянул на Рохаса, который, хоть я и не нуждался в его переводческих услугах, сидел на шоферском месте вполоборота, а потом, поверх плеча миссис Пены, — в заднее окно на дом, который она так отчаянно хотела сохранить. Это было вылинявшее розовое строение с двумя спальнями и давно бесплодным двориком, обнесенным проволочным забором. Через всю бетонную ступеньку, ведущую к передней веранде, тянулось граффити, в котором невозможно было разобрать ничего, кроме цифры «13». Это не был номер дома. Это был знак лояльности.

Наконец мой взгляд снова вернулся к миссис Пене — женщине сорока четырех лет, изнуренной, но по-своему привлекательной матери-одиночке трех сыновей-подростков. Вот уже девять месяцев она не платила взносов по ипотеке, и теперь банк лишил ее права собственности на дом и намеревался выставить его на продажу.

Аукцион должен был состояться через три дня. То, что дом стоил ничтожно мало и находился в бандитском южном пригороде Лос-Анджелеса, значения не имело. Кто-нибудь купит и его, и миссис Пена из владелицы превратится в арендатора — в том случае, если новый хозяин ее не выселит. Годами она полагалась на защиту «Флоренции-13». Но времена изменились. Теперь никакая лояльность по отношению к какой бы то ни было банде не могла ее спасти. Ей требовался адвокат. Ей был нужен я.

— Скажи ей, что я постараюсь сделать все, что в моих силах, — обратился я к Рохасу. — Скажи: я почти уверен, что удастся отменить аукцион и оспорить правомерность лишения ее права на дом. Это как минимум замедлит процесс и даст нам время для выработки долгосрочного плана действий. Возможно, даже позволит ей снова встать на ноги.

Я сделал знак и ждал, пока Рохас переведет мои слова. Рохас служил мне шофером и переводчиком с тех самых пор, как я купил рекламный пакет на радиоканалах, вещающих на испанском языке.

В моем кармане завибрировал мобильник. По характеру вибрации было ясно, что это не звонок, а сообщение. В любом случае я проигнорировал сигнал. Дождавшись, когда Рохас закончит переводить, я поспешно, чтобы не дать миссис Пене ничего ответить, продолжил:

— Скажи ей: она должна понимать, что это все равно не решит ее проблем. Я в состоянии притормозить события, и мы можем вступить в переговоры с банком, но я не обещаю, что в конце концов она так или иначе не потеряет дом. В сущности, она его уже потеряла. Я намерен вернуть ей его, однако предстоит тяжба с банком.

Рохас перевел, от себя сопроводив мои слова жестами. Правда состояла в том, что миссис Пене в конце концов неминуемо придется съехать. Вопрос лишь в том, как далеко она готова позволить мне зайти. Персональное банкротство растянет дело еще на год. Но ей нет нужды принимать решение прямо сейчас.

— Теперь скажи ей, что мои услуги платны. Дай ей смету: тысяча авансом и план помесячной оплаты.

— Сколько за месяц и на какой срок?

Я снова взглянул на дом. Миссис Пена предлагала провести встречу в нем, но я предпочел разговаривать в машине. В своем лимузине «Линкольн BPS», то есть пуленепробиваемом, я находился на мобильной территории. Я купил его у вдовы убитого авторитета из картеля Синалоа. Машина имела бронированные двери и пуленепробиваемые окна из трехслойного безосколочного стекла. Не то что окна в розовом домике миссис Пены. Из опыта синалоайского мафиозо я вынес полезный урок: не следует покидать автомобиль без особой нужды.

Ранее миссис Пена сообщила мне, что ежемесячные ипотечные взносы, которые она прекратила платить девять месяцев назад, составляли семь сотен. Пока я буду вести дело, она продолжит воздерживаться от каких бы то ни было выплат банку и таким образом, избавленная от этих трат, сможет рассчитываться со мной.

— Напиши две с половиной сотни в месяц, — ответил я Рохасу. — Я предоставляю ей льготные условия. Сделай так, чтобы она усвоила: мы заключаем официальный договор и просрочки в оплате недопустимы. Мы готовы принять кредитную карточку, если у нее таковая имеется и если из нее еще можно что-нибудь выжать. Только убедись, что она будет действительна… ну, хотя бы до конца года.

Пока Рохас переводил, используя гораздо больше жестов и слов, чем я, я вынул из кармана телефон. Сообщение было от Лорны Тейлор: «Позвони мне ктс». [1]

Нужно будет связаться с ней после встречи с клиенткой. В любой другой юридической конторе Лорна была бы тем, кого называют офис-менеджером или администратором. Но у меня не было офиса, кроме заднего сиденья моего «линкольна», поэтому она вела все дела и отвечала на телефонные звонки из кооперативной квартиры в западном Голливуде, которую делила с моим главным сыщиком-дознавателем.

Моя мать по рождению была мексиканкой, и на самом деле я понимал ее родной язык лучше, чем притворялся. Поэтому, когда миссис Пена отвечала Рохасу, я понял, что она говорит, — во всяком случае, суть ее ответа уловил. Она сказала, что прямо сейчас пойдет в дом, принесет тысячу долларов наличными и будет исправно вносить ежемесячную плату. Мне, не банку. Я подсчитал, что, если смогу растянуть ее пребывание в доме на год, мой доход составит в целом четыре тысячи. Не так уж плохо, учитывая обстоятельства. Скорее всего я больше никогда не увижу миссис Пену. Я составлю иск, оспаривающий отчуждение собственности, и запущу машину. Есть шанс, что мне даже не придется появиться в суде. Всю работу, связанную с судебным разбирательством, сделает моя молодая помощница. И миссис Пена будет довольна, и я. Однако в конце концов молот все равно опустится. Он всегда опускается.

Я считал, что это дело вполне стоит усилий, хотя миссис Пена и не казалась особо симпатичной клиенткой. Большинство моих клиентов прекращали выплачивать банку положенные взносы после того, как теряли работу или их постигала какая-нибудь медицинская катастрофа. Миссис Пена приостановила выплаты, когда трое ее сыновей оказались в тюрьме за торговлю наркотиками и она вмиг лишилась их еженедельных пособий. Особого желания заниматься ею эта история не вызывала. Но банк сыграл в грязную игру. Я внимательно просмотрел дело на своем лэптопе. Там все было ясно: список отосланных уведомлений с требованием оплаты и затем — лишение права собственности. Только вот миссис Пена утверждала, что никогда никаких уведомлений не получала. И я ей верил. Это был один из тех районов, где, как всем известно, судебные курьеры предпочитают не расхаживать свободно. Подозреваю, что эти уведомления оканчивали свой путь в мусорной корзине, а курьеры просто лгали, что доставили их. Если мне удастся зарегистрировать дело, я сумею с помощью этого довода осадить банк.

Такова будет моя линия защиты: бедную женщину толком не предупредили, в каком бедственном положении она находится. Банк обманул ее, лишил имущества, не дав возможности возместить задолженность, и заслужил за это как минимум судебное порицание.

— Хорошо, значит, по рукам, — сказал я и, обращаясь к Рохасу, добавил: — Пусть она пойдет принесет деньги, а я пока распечатаю договор и расписки. Мы сегодня же приступим к делу.

Я кивнул миссис Пене и улыбнулся. Рохас перевел, после чего выскочил из машины, чтобы открыть ей дверцу.

Как только миссис Пена ушла, я вызвал на экран трафарет договора на испанском языке, вставил в него нужные имена и цифры и отправил на принтер, встроенный в электронную платформу, располагавшуюся на переднем пассажирском сиденье. После этого перешел к составлению расписки в получении задатка, который будет помещен на депозит, находящийся в моем управлении по доверенности. Все делалось честно. Всегда. Это лучший способ спасти свою задницу от калифорнийских судебных властей. Я мог иметь пуленепробиваемый автомобиль, но боялся в первую очередь суда.

То был трудный год для адвокатской конторы «Майкл Холлер и партнеры». В свете идущей ко дну экономики спрос на защиту по уголовным делам фактически иссяк. Разумеется, иссякли не сами преступления. В Лос-Анджелесе преступность бодро шагает вперед, невзирая ни на какие превратности экономики. Но платежеспособные клиенты стали редкостью. Казалось, ни у кого больше не было денег, чтобы нанимать адвокатов. Соответственно конторы бесплатных государственных защитников трещали по швам от обилия дел и клиентов, между тем как ребятам вроде меня оставалось лишь умирать с голоду.

Я имел большие расходы и четырнадцатилетнюю дочь, которая училась в частной школе и, когда речь заходила о колледже, неизменно упоминала Университет Южной Калифорнии. Нужно было что-то делать, и я сделал то, что когда-то счел бы немыслимым. Занялся гражданскими делами. Единственной областью юриспруденции, которая оказалась теперь на подъеме, была защита по делам о лишении права собственности. Я посетил несколько соответствующих семинаров, в ускоренном темпе освоил специфику и стал распространять рекламу на двух языках. Я также создал несколько сайтов и начал покупать списки соответствующих дел в окружной судебной канцелярии. Вот так миссис Пена и стала моей клиенткой. Просто по почте. Ее имя было в списке, я послал ей письмо — по-испански — с предложением своих услуг. И она сообщила мне, что из моего письма впервые узнала, что ее лишают права собственности на дом.

Говорят, не ленись — и воздастся тебе. Это чистая правда. У меня теперь оказалось больше работы, чем было мне под силу — например, сегодня после миссис Пены встречи со мной ждали еще шесть клиентов, — так что пришлось даже впервые за время существования конторы «Майкл Холлер и партнеры» действительно нанять помощницу — младшего партнера. Национальная эпидемия отъема заложенной недвижимости в пользу залогодержателя в последнее время несколько замедлила темп своего развития, но, конечно же, не угасла. В Лос-Анджелесском округе она, безусловно, еще минимум несколько лет могла кормить меня.

Такие дела приносили всего четыре-пять тысяч с носа, но в этот период моей профессиональной карьеры важно было не качество, а количество. На данный момент у меня в производстве числилось более девяноста дел. Моя дочь, несомненно, могла брать курс на Университет Южной Калифорнии. Да что там, черт возьми, она могла начинать думать о магистратуре.

Кое-кто считал, что отчасти проблему создаю я, поскольку помогаю паразитам играть в азартную игру с системой, а это, мол, тормозит ее экономическое выздоровление. Разумеется, среди моих клиентов были и такие, которые подпадали под это определение. Но в большинстве из них я видел трижды ошельмованных жертв. Изначально эти люди были ослеплены американской мечтой о собственном доме, затем их соблазнили ипотечным залогом, условий которого они не были в состоянии понять в силу юридической безграмотности. А затем они снова стали жертвами, когда пузырь лопнул, и недобросовестные заимодавцы начали безжалостно отбирать у них собственность. Большинство из этих некогда гордых домовладельцев не имели ни малейшего шанса устоять против отлаженной калифорнийской системы установлений, регулирующих правила перехода заложенной недвижимости в собственность залогодержателя. Чтобы отобрать у кого-то дом, банку не требовалось даже санкции судьи. Великие финансовые умы считали, что это наилучший механизм действия. Нужно только поддерживать его в рабочем режиме. Чем скорее кризис достигнет самого дна, тем скорее начнется оздоровление. Пусть они попытаются убедить в этом миссис Пену.

Существовала даже теория, будто все это — заговор крупнейших банков страны с целью подорвать законодательство, регулирующее имущественные права, саботировать судебную систему и создать непрерывно действующую индустрию отъема заложенного жилья, которая позволит им выкачивать доходы с обоих концов спектра. Лично я участвовать в этом не желал, но, даже недолго поварившись в этой сфере юриспруденции, достаточно навидался того, как грабительски и безнравственно действуют якобы законопослушные бизнесмены, чтобы начать тосковать по старому доброму уголовному праву.

Рохас стоял возле машины, ожидая, когда миссис Пена принесет деньги. Взглянув на часы, я отметил, что мы уже опаздываем на следующую консультацию, в Комптон, по делу об отъеме коммерческого здания. Чтобы экономить время, бензин и пробег автомобиля, я старался сводить по времени встречи с клиентами, живущими или работающими относительно недалеко друг от друга. Сегодня я работал в южной части Лос-Анджелеса. Завтра охвачу его восток. Два дня в неделю я проводил в машине, подписывая договоры с новыми клиентами. Остальное время работал над делами.

«Ну поторопитесь же, миссис Пена, — мысленно подстегнул я клиентку. — Нам пора ехать».

Пока длилось ожидание, я решил позвонить Лорне. Тремя месяцами раньше я заблокировал свой идентификатор пользователя на телефоне. Раньше, когда занимался уголовными делами, я никогда этого не делал, но в дивном новом мире[2] имущественного права мне не хотелось, чтобы мой прямой номер был широко известен. Это касалось как адвокатов заимодавцев, так и моих собственных клиентов.

— Юридическая контора «Майкл Холлер и партнеры», — ответила Лорна. — Чем могу…

— Это я. Что случилось?

— Микки, тебе нужно срочно ехать в ван-нуйсский участок.

В ее голосе ощущалась сильная тревога. Ван-нуйсский участок был штаб-квартирой регионального полицейского управления Лос-Анджелеса по району долины Сан-Фернандо, в северной части города.

— Я сегодня работаю на юге. А в чем дело?

— Там Лайза Треммел. Она звонила.

Лайза Треммел была моей клиенткой. Самой первой моей клиенткой по делу об отъеме недвижимости. Я продлил ее пребывание в доме на восемь месяцев и был уверен, что удастся затянуть процесс еще минимум на год, прежде чем мы взорвем бомбу, объявив банкротство. Но под влиянием отчаяния от несправедливости жизни она впала в раж, и ее невозможно было ни унять, ни контролировать. Она пристрастилась маршировать перед банком с плакатом, осуждающим его мошеннические и бессердечные действия, и делала это до тех пор, пока банк не добился против нее временного ЗСП — запретительного судебного приказа.

— Она нарушила ЗСП? Ее задержали?

— Микки, ее взяли за убийство.

Этого я совершенно не ожидал услышать.

— Убийство?! А кто жертва?

— Она сказала, что ее подозревают в убийстве Митчелла Бондуранта.

Это повергло меня в новый шок. Я выглянул в окно и увидел, как миссис Пена выходит из дома. В руке она держала стопку купюр.

— Ладно, садись на телефон и переназначь все сегодняшние консультации. И скажи Циско, чтобы ехал в Ван-Нуйс. Я буду его там ждать.

— Сделаю. Не хочешь, чтобы Баллокс взяла на себя остальные сегодняшние встречи?

Баллокс — так мы в шутку называли мою новую помощницу Дженнифер Аронсон, поскольку она училась на юридическом факультете Юго-Западного университета, располагавшемся в старом здании универмага «Баллокс» на бульваре Уилшир.

— Нет, я не хочу, чтобы она заключала новые договоры. Просто переназначь все встречи. И еще: думаю, у меня есть с собой дело Треммел, но список телефонов у тебя. Найди номер ее сестры. У Лайзы есть ребенок. Наверное, он сейчас в школе, кто-то должен забрать его оттуда, поскольку сама Лайза этого сделать не сможет.

Мы просили каждого клиента давать несколько дополнительных контактов, потому что его иногда бывает трудно найти, когда назначают судебные слушания или… когда оказывается просроченной оплата моих услуг.

— Сейчас же все сделаю, — ответила Лорна. — Удачи, Микки.

— Тебе тоже.

Я захлопнул крышку телефона и стал думать о Лайзе Треммел. В каком-то смысле меня не удивило, что ее арестовали за убийство человека, который пытался отнять у нее дом. Правда, я никогда не думал, что дойдет до такого. Даже близко. Но глубоко внутри я знал: что-то должно случиться.

2

Я быстро принял наличные от миссис Пены и вручил ей расписку. Мы оба подписали договор, она получила копию для своего досье. Я также списал номер ее кредитной карты, а она поклялась, что, пока я на нее работаю, сумма ее кредита будет выдерживать мои 250 долларов в месяц. Затем я поблагодарил ее, пожал руку и велел Рохасу проводить ее до двери.

Пока он это делал, я быстро оттянул рычаг, открывающий багажник, и вышел из машины. Багажник «линкольна» был достаточно просторным, чтобы вместить три картонных ящика с папками плюс все мои офисные принадлежности. Я нашел дело Треммел в третьем ящике и достал его, а также заветный портфель, с которым всегда наносил визиты в полицейский участок. Закрыв багажник, я увидел на черной поверхности его крышки стилизованную цифру «13», написанную серебряной краской из распылителя.

— Сукины дети!

Я огляделся. Вдали, за третьим из выходивших на улицу палисадников, двое парнишек играли в грязи, но они были слишком малы для художников-граффитчиков. В остальном улица была пуста. Меня это озадачило. Я не только не слышал и не видел, как оскверняли мою машину, пока я внутри нее встречался с клиенткой, но и времени было всего начало второго, а я знал, что большинство членов уличных банд встают навстречу новому дню со всеми его возможностями лишь ближе к вечеру. Они были ночными птицами.

Направляясь с папкой в руке к открытой дверце и заметив, что Рохас стоит на первой ступеньке крыльца, болтая с миссис Пеной, я свистнул ему и сделал знак возвращаться. Нужно было спешить.

Я сел в машину. Рохас, получив сигнал, подбежал рысцой и запрыгнул на водительское место.

— В Комптон? — спросил он.

— Нет, планы меняются. Едем в Ван-Нуйс. Причем быстро.

— Есть, босс.

Он отъехал от тротуара и повел машину обратно, к автостраде 110. Другого пути отсюда в Ван-Нуйс не существовало. Приходилось возвращаться по Сто десятой в центр города, а там поворачивать по Сто первой на север. Трудно было представить себе более неудобную отправную точку для поездки в Ван-Нуйс.

— Что она там, на крыльце, говорила? — спросил я Рохаса.

— Расспрашивала о вас.

— То есть?

— Сказала, что, судя по всему, вы не нуждаетесь в переводчике, понимаете?

Я кивнул. Мне это уже надоело. Из-за материнских генов я выглядел так, словно родился скорее по южную, чем по северную сторону границы.

— Еще она хотела знать, женаты ли вы, босс. Я сказал, что были. Но если хотите, чтобы я дал задний ход, это можно. Похоже, она хочет, чтобы вы предоставили ей скидку на гонорар.

— Спасибо, Рохас, — сухо сказал я. — Она уже получила скидку, но я буду иметь в виду.

Прежде чем открыть дело, я просмотрел список контактов на своем телефоне — искал кого-нибудь из детективов ван-нуйсского участка, кто мог бы дать мне хоть какую-нибудь информацию. Но в списке никого не оказалось. Я приступал к делу об убийстве вслепую. Не слишком хорошее начало.

Закрыв телефон и положив его в футляр, я раскрыл папку. Лайза Треммел стала моей клиенткой, откликнувшись на стандартное письмо, какие я рассылал владельцам всех домов, подлежащих отчуждению. Разумеется, я был не единственным юристом в Лос-Анджелесе, который это делал. Но почему-то Лайза отозвалась именно на мое письмо.

Адвокату, имеющему частную практику, в большинстве случаев приходится тщательно отбирать клиентуру. Иногда выбор оказывается неверным. Лайза представляла собой как раз такой случай. Мне тогда не терпелось приступить к своей новой работе, и я искал клиентов, которые находились в особо тяжелом положении и которых явно обманули — людей, излишне наивных, не знающих своих прав и возможностей, то есть жертв несправедливости, — и увидел такого в лице Лайзы. Несомненно, она отвечала всем этим условиям. Она оказалась на пороге потери дома из-за стечения обстоятельств, которые стали выходить из-под контроля и рушиться, как костяшки домино. А для банка-кредитора, который действовал в обход правил и даже откровенно нарушал их, ее случай стал одним из многих, брошенных им на жернова своей мельницы. Я подписал договор с Лайзой, включил ее в кредитный план и вступил в борьбу от ее имени. Дело казалось перспективным, я был полон энтузиазма. И только впоследствии стало ясно, что Лайза — чрезвычайно хлопотный клиент.

Лайзе Треммел было тридцать пять лет. Она была замужем, имела девятилетнего сына по имени Тайлер и дом в Мельбе, на Вудленд-Хиллз. Когда они с мужем Джеффри в 2005 году купили этот дом, она преподавала социологию в средней школе Гранта, а Джеффри торговал машинами в агентстве фирмы «БМВ» в Калабасасе.

Их дом с тремя спальнями стоимостью в 900 000 долларов находился под ипотечным залогом в 750 000 долларов. Рынок тогда был стабилен, и получить ипотечный залог не составляло труда, их раздавали направо и налево. Они воспользовались услугами независимого маклера, тот оценил пакет их документов и устроил им низкопроцентную ссуду, которая, однако, предусматривала крупный заключительный платеж по истечении пяти лет. Затем эти деньги были обращены в инвестиционный пакет ценных бумаг, который был заложен и дважды перезаложен, пока не осел окончательно в банке «Уэстленд файненшиэл», точнее, в его филиале «Уэстленд нэшнл» — лос-анджелесском банке, головной офис которого располагался в районе Шерман-Оукс.

Все было прекрасно, пока Джефф Треммел не решил, что не желает больше быть мужем и отцом. За несколько месяцев до срока окончательной выплаты семисотпятидесятитысячного ипотечного залога Джефф сбежал, оставив свой представительский образец «БМВ» на стоянке возле вокзала Юнион-стейшн, а Лайзе достался заключительный платеж по ипотеке.

Оказавшись с ребенком на попечении и имея единственный доход в виде своей зарплаты, Лайза взвесила ситуацию и сделала выбор. К тому времени экономика уже заваливалась, как самолет, оторвавшийся от земли, но не сумевший набрать нужной для взлета скорости. Учитывая размер ее зарплаты, учреждений, которые согласились бы рефинансировать ее заключительный платеж, не нашлось. Она прекратила выплаты по залогу и не обращала никакого внимания на банковские уведомления. Когда срок выплаты долга миновал, дом перешел в собственность кредитора, и тут на сцене появился я. Я послал Джеффу и Лайзе письмо, не ведая о том, что Джефф больше не участвует в спектакле.

На письмо ответила Лайза.

Хлопотным я называю клиента, который не понимает границ своих взаимоотношений со мной, даже после того как я ясно и неоднократно их ему очертил. Лайза обратилась ко мне после получения первого уведомления о переходе ее дома к залогодержателю. Взявшись за ее дело, я велел ей сидеть тихо и ждать, пока я буду действовать. Но Лайза не могла сидеть тихо и не умела ждать. Она звонила мне каждый день. Когда я возбудил судебный процесс по делу об отъеме имущества, она являлась на все рутинные заседания и отложенные слушания. Ей необходимо было при всем присутствовать, видеть каждое письмо, которое я отсылал, и получать отчет по каждому телефонному звонку. Она часто звонила и кричала на меня, когда ей казалось, что я не уделяю ее делу всего своего внимания. Я начинал понимать, почему ее муж дал деру, — он просто не выдержал.

У меня даже возникли сомнения насчет ее психического здоровья: я подозревал маниакальный психоз. Периоды бурной активности с бесконечными телефонными звонками имели циклический характер. Недели, когда от нее не было ни слуху ни духу, перемежались неделями, когда она звонила не переставая, пока не добивалась ответа.

Через три месяца после того, как я взялся за ее дело, она сообщила, что потеряла работу из-за частых прогулов. Именно тогда она заговорила о взыскании ущерба с банка, пытавшегося отнять у нее дом. Идея о возмещении убытков вылилась в поток речей. Банк был теперь ответствен за все: за то, что ее бросил муж, за то, что она потеряла работу, за то, что лишилась дома.

Я допустил ошибку, отчасти поделившись с ней добытыми сведениями и своей стратегией. Сделал я это для того, чтобы укротить ее и убрать с дороги. Изучение ссудного досье обнаружило несоответствия и утечки при перепродаже залога разным акционерным компаниям. Имелись явные признаки мошенничества, которые я рассчитывал обратить в пользу Лайзы, когда дело дойдет до переговоров о поисках выхода.

Но информация только возбудила Лайзу, она уверовала, что стала жертвой в руках банка. Она никогда даже не принимала в расчет и не обсуждала тот факт, что подписала условия залога и обязалась, таким образом, выплатить его. Она рассматривала банк лишь как причину всех своих несчастий.

Первое, что она сделала, — зарегистрировала сайт www.californiaforeclosurefighters.com для создания организации ФЛАГ и использовала изображения американского флага на своих обличительных плакатах. Подтекст состоял в том, что борьба против отъема домов — такой же американский «брэнд», как яблочный пирог. После этого она начала регулярно маршировать перед корпоративным офисом на бульваре Вентура. Иногда одна, иногда со своим малолетним сыном, а иногда в компании людей, которых привлекла на свою сторону. При этом она носила плакаты, обвинявшие банк в незаконном отъеме собственности и в том, что он выбрасывает семьи на улицу.

Очень скоро деятельность Лайзы вызвала живой интерес местных средств массовой информации. Ее часто звали на телевидение, и она пребывала в постоянной готовности служить рупором всех тех, кто оказался в ее ситуации, то есть истинных жертв эпидемии отъема домов, а не каких-нибудь заурядных бездельников. Я заметил, что на Пятом канале запись ее выступлений вошла в набор роликов, которые выводили на экран каждый раз, когда требовалось проиллюстрировать общенациональную проблему домовладельцев, лишившихся своих домов. Калифорния занимала среди американских штатов третье место по уровню эпидемии, а Лос-Анджелес и вовсе был рассадником заразы. После того как оглашалась эта статистика, на экране появлялась Лайза со своими соратниками, у всех в руках были плакаты вроде «Руки прочь от моего дома!» или «Немедленно прекратить незаконный отъем домов!».

Под предлогом того, что эти пикеты не были санкционированы, затрудняли автомобильное движение и создавали угрозу для пешеходов, «Уэстленд» обратился в суд и получил судебный приказ, запрещавший Лайзе приближаться менее чем на сто ярдов к какому бы то ни было банковскому офису или его сотрудникам. Ничуть не обескураженная, Лайза перевела своих сторонников с их плакатами к зданию окружного суда, где каждый день проходили слушания по делам об отъеме домов.

Митчелл Бондурант был старшим вице-президентом «Уэстленда» и возглавлял отдел ипотечных залогов. Его имя значилось на залоговых документах, касающихся дома Лайзы Треммел, и соответственно на всех документах моего дела. Именно к нему я обращался с письмом, в котором описал то, что назвал признаками мошенничества, с помощью которого уэстлендский конвейер отъема домов делал свою грязную работу, отбирая дома и иную собственность у своих обанкротившихся клиентов. Лайза имела право просматривать все бумаги по своему делу и копировала все до последней странички. Хотя Бондурант и олицетворял собой силу, отбиравшую у нее дом, на самом деле он оставался над схваткой, скрываясь за командой банковских юристов. На мое письмо он так и не ответил, и я никогда с ним не встречался. Мне также не было известно, чтобы Лайза Треммел когда-нибудь встречалась или разговаривала с ним. Но теперь он был мертв, а Лайза — под стражей.

Мы съехали на бульвар Ван-Нуйс и взяли курс на север. Деловой центр представлял собой площадь, окруженную двумя зданиями суда, библиотекой, муниципалитетом и комплексом зданий полицейского управления Долины, где и находился ван-нуйсский участок. Вокруг этой первой линии толпились другие государственные учреждения. Парковка здесь представляла собой проблему, но это была не моя забота. Я достал телефон и позвонил своему сыщику Деннису Войцеховскому.

— Циско, это я. Ты далеко?

В молодости Войцеховский гонял с «Ангелами дорог», но у них уже был член команды по имени Деннис. Фамилию же «Войцеховский» никто выговорить не мог, поэтому они назвали его Малыш Циско — наверное, из-за смуглой кожи и усов. Усы он впоследствии сбрил, а кличка так к нему и прилипла.

— Я уже здесь. Жду тебя на скамейке перед входом в полицейское управление.

— Буду через пять минут. Ты еще ни с кем не разговаривал? А то я никого не нашел.

— Да, твой старый приятель Керлен рулит этим делом. Жертва, Митчелл Бондурант, был найден на парковке головного офиса «Уэстленда» на бульваре Вентура сегодня утром около девяти, на полу между двумя машинами. Непонятно, сколько он там пролежал, но нашли его мертвым.

— Причина смерти еще не ясна?

— Вот тут какая-то нестыковочка. Сначала сказали, что его застрелили, потому что некий служащий, находившийся на другом уровне парковки, отвечая на вопросы полицейских, заявил, будто слышал два хлопка, похожих на выстрелы. Но когда тело осмотрели на месте, все выглядело так, словно его чем-то тяжелым огрели по голове, до смерти.

— Лайзу Треммел арестовали на месте убийства?

— Нет, насколько я понял, ее взяли дома, в Вудленд-Хиллз. Я еще жду кое-каких звонков, но это будет всего лишь уточнение того, что я уже узнал на настоящий момент. Извини, Мик.

— Не волнуйся. Очень скоро мы все узнаем. Керлен на месте преступления или с подозреваемой?

— Мне сказали, что это они с напарником задержали Треммел и привезли сюда. Его напарник — женщина, зовут Синтия Лонгстрет. Д-один. Никогда о ней не слышал.

Я тоже никогда о ней не слышал, но, поскольку она была Д-один — детективом первой категории, предположил, что в убойных делах она новичок, поэтому-то ее и поставили в пару с ветераном Керленом, детективом третьей категории — опыта набираться. Я посмотрел в окно. Мы проезжали торговый салон «БМВ», и это привело на память исчезнувшего мужа Лайзы, который до того, как похерил свой брак и смылся, продавал «бимеры». Интересно, объявится ли Джефф Треммел теперь, когда его жену арестовали за убийство? Возьмет ли на себя заботу о сыне, которого бросил?

— Хочешь, чтобы я вызвал сюда Валенсуэлу? — спросил Циско. — Он всего в квартале отсюда.

Фернандо Валенсуэла был поручителем, услугами которого я пользовался, когда работал в Долине. Но я знал, что на этот раз он не понадобится.

— Подождем пока. Если ей вменяют убийство, ее не выпустят под залог.

— Ну да, правильно.

— Ты не знаешь, прокурора от округа уже назначили?

Я подумал о своей бывшей жене, которая работала в ван-нуйсской окружной прокуратуре. Она могла быть неофициальным, но полезным источником информации — если только это дело не передали именно ей, тогда получится конфликт интересов. Такое раньше случалось. Мэгги Макферсон это не понравится.

— У меня нет никаких сведений по этому вопросу.

Я стал размышлять: как лучше действовать, располагая столь скудной информацией? Как только полиция поймет, какое дело на них свалилось — убийство, которое может привлечь широкое внимание к одной из крупнейших финансовых катастроф нашего времени, — они живо перекроют все источники информации. Действовать надо было немедленно.

— Циско, я передумал. Не жди меня. Езжай на место преступления и разведай там все, что сможешь. Поговори с людьми прежде, чем будет наложен запрет на разглашение информации.

— Ты уверен?

— Да. А я займусь полицейским управлением. Если мне что-то понадобится, я позвоню.

— Понял. Удачи.

— Тебе тоже.

Я закрыл телефон и уставился в затылок своего водителя.

— Рохас, поворачивай направо по Делано и вези меня в Силмар.

— Без проблем.

— Не знаю, сколько я там пробуду. Я хочу, чтобы ты меня высадил, потом вернулся на бульвар Ван-Нуйс и нашел там автосервис. Узнай, смогут ли они закрасить багажник машины.

Рохас посмотрел на меня в зеркало заднего вида.

— В какой цвет?

3

Здание ван-нуйсского полицейского управления представляет собой многофункциональное четырехэтажное сооружение. В нем располагаются и местное полицейское Управление, и руководство местного отделения ФБР, и главная тюрьма, обслуживающая северный округ города. Мне доводилось бывать здесь прежде по делам службы, и я знал, что, как и в большинстве лос-анджелесских полицейских подразделений, больших или малых, здесь будут строить массу препятствий на пути моего общения с клиенткой.

У меня всегда было подозрение, что хитрые начальники назначали офицеров в дежурную часть исходя из их способности темнить и дезинформировать. Если сомневаетесь, войдите в любой полицейский участок города, скажите встречающему вас дежурному офицеру, что хотите пожаловаться на некоего их сотрудника, и засеките, сколько времени ему понадобится, чтобы найти нужную форму заявления. Дежурные полицейские обычно бывают либо молодыми, неразговорчивыми, непреднамеренно беспомощными и несведущими, либо старыми, грубыми и полностью осознающими, что они делают.

В ван-нуйсском управлении меня встретил офицер по фамилии Кримминз, крупными буквами напечатанной на его хрустящей униформе. Это был седовласый ветеран, за свою долгую карьеру в совершенстве овладевший искусством смотреть сквозь посетителя ничего не выражающим взглядом. Именно такой взгляд он вперил в меня, когда я представился адвокатом клиента, который ждет встречи со мной в сыскном отделе. Его ответ состоял из поджатых губ и перста, указующего на ряд пластмассовых стульев, где, как предполагалось, я должен покорно ждать, пока он сочтет нужным позвонить наверх.

Типы вроде Кримминза предназначены для трусливой публики — для тех, кто будет вести себя именно так, как он велит, потому что слишком робки, чтобы что-нибудь предпринять. Я был не из их числа.

— Нет, так дело не пойдет, — сказал я.

Кримминз прищурился. В тот день перечить ему еще не решился никто, не говоря уж об адвокатишке по уголовным делам — с ударением на слове «уголовным». Его первым побуждением было «включить» сарказм.

— Да неужели?

— Да, именно так. Поэтому снимите-ка трубку и позвоните наверх детективу Керлену. Скажите, что Микки Холлер уже поднимается к нему, и если я не увижу свою клиентку в течение ближайших десяти минут, то перейду через площадь, войду в здание суда и обращусь к судье Миллзу.

Я сделал паузу, чтобы имя успело дойти до офицера, потом продолжил:

— Уверен, вам известен судья Роджер Миллз. На мое счастье, до того, как его избрали судьей, он был адвокатом по уголовным делам. Он и тогда очень не любил, когда его самого пытались водить за нос в полиции, и теперь не любит, когда подобное проделывают с другими, поэтому вытащит и вас, и Керлена в суд и заставит объяснить, почему вы играете в эту старую игру, препятствуя гражданину в осуществлении его конституционного права проконсультироваться с адвокатом. Когда это случилось в прошлый раз, судье Миллзу не понравились полученные им ответы, и он приговорил субъекта, сидевшего на вашем месте, к штрафу в пять сотен.

Похоже, Кримминзу, пока он слушал мою речь, стало не по себе. Он был человеком сообразительным, судя по всему, поэтому, дважды моргнув, потянулся к телефону. Я услышал, что он разговаривает с Керленом напрямую. Повесив трубку, Кримминз сказал:

— Дорогу знаете, умник?

— Я знаю дорогу. Благодарю вас за помощь, офицер Кримминз.

— Еще увидимся.

Он направил на меня указательный палец, как дуло пистолета, и изобразил выстрел, чтобы утешаться мыслью, будто последнее слово осталось за ним — он, мол, разобрался с этим сукиным сыном адвокатишкой. Я миновал его стол и направился в ближайшую нишу, где, как мне было известно, располагался лифт.

На площадке третьего этажа меня уже ждал улыбающийся детектив Ховард Керлен. Его улыбку трудно было назвать дружеской. Он напоминал кота, только что слопавшего канарейку.

— Хорошо повеселились внизу, советник?

— О да.

— Ну что ж, а здесь вы опоздали.

— Что это значит? Вы завели на нее дело?

Он издевательски развел руками, как бы говоря: «Увы, мне очень жаль».

— Забавно. Моя напарница увела ее отсюда как раз перед тем, как мне позвонили снизу.

— О, какое совпадение! Тем не менее я хочу с ней поговорить.

— Тогда вам придется идти в тюрьму.

Это стоило бы мне минимум лишнего часа ожидания. Именно поэтому Керлен улыбался.

— Вы уверены, что не можете вернуть свою напарницу и попросить ее привести мою клиентку обратно? Мы не отнимем у вас много времени.

Я произнес это, хотя сознавал, что плюю против ветра. Но Керлен удивил меня: он достал телефон из прикрепленного к поясу футляра и нажал кнопку быстрого набора. Либо это была изощренная игра, либо он действительно делал то, о чем я просил. Наши отношения с Керленом имели свою историю. Нам с ним уже доводилось стоять по разные стороны баррикады во время слушания других дел, и я не раз пытался подорвать доверие к нему, когда он оказывался на свидетельском месте. Преуспеть в этом мне никогда особенно не удавалось, однако установлению сердечных отношений это в любом случае не способствовало. И вот теперь он оказывал мне услугу, а я не понимал почему.

— Это я, — сказал в трубку Керлен. — Приведи ее обратно. — И видимо, выслушав недоуменный вопрос, «объяснил»: — Потому что я так сказал. Веди ее сюда сейчас же.

Не сказав своей напарнице больше ни слова, он захлопнул трубку и посмотрел на меня.

— Вы мой должник, Холлер. Я мог бы промурыжить вас часа два. В старые времена я так бы и сделал.

— Знаю. И ценю это.

Керлен направился в отдел и сделал мне знак следовать за ним. По дороге он непринужденно заметил:

— Когда ваша клиентка просила разрешения позвонить вам, она сказала, что вы занимаетесь ее делом об отъеме дома.

— Это правда.

— Моя сестра разошлась с мужем и сейчас попала в такую же передрягу.

Так вот в чем дело. Услуга за услугу.

— Вы хотите, чтобы я с ней поговорил?

— Нет, я просто хочу знать, что лучше: пытаться бороться или просто махнуть рукой?

Комната, в которой располагался отдел, выглядела так, словно она выпала из времени. Здесь все осталось, как в 1970-х: линолеум на полу, желтые стены двух оттенков и серые казенные столы с резиновыми накладками по углам. В ожидании возвращения своей напарницы с моей клиенткой Керлен остался стоять.

Я достал из кармана визитку и протянул ему.

— Вы разговариваете с бойцом, это и есть мой ответ. Сам я не могу заняться ее делом из-за конфликта интересов между вами и мной. Но скажите ей, чтобы она позвонила мне в контору, и мы подыщем для нее хорошего адвоката. Пусть сошлется на вас.

Керлен кивнул, взял со стола DVD-диск и передал мне.

— Могу показать вам это прямо сейчас.

Я взглянул на диск.

— Что это?

— Наша беседа с вашей клиенткой. Вы сможете убедиться, что мы прекратили разговор, как только она произнесла заветные слова: мне нужен адвокат.

— Я непременно удостоверюсь в этом, детектив. Не хотите ли объяснить, почему вы ее подозреваете?

— Разумеется. Мы ее подозреваем и выдвигаем против нее обвинение, потому что она это сделала и призналась до того, как попросила вызвать адвоката. Простите, советник, но мы играли по правилам.

— Вы хотите сказать, что она призналась в убийстве Бондуранта?

— Ну не то чтобы во всех подробностях. Но в ее словах содержались и признание, и противоречия. Больше ничего говорить не буду.

— Не сказала ли она, случайно, и в таких же «подробностях», почему она это сделала?

— А в этом не было нужды. Жертва собиралась отнять у нее дом. Это более чем достаточный мотив. Так что с мотивом у нас никаких проблем.

Я мог бы сказать ему, что он ошибается, что я как раз нахожусь в процессе приостановки дела о лишении ее права собственности на дом, но предпочел помалкивать. Моя работа состояла в том, чтобы собирать информацию, а не выдавать ее.

— Что вы еще нарыли, детектив?

— Ничего такого, чем я хотел бы поделиться с вами на данный момент. Придется вам подождать окончания расследования.

— Так я и сделаю. Прокурора из округа уже назначили?

— Если и назначили, то мне это неизвестно.

Керлен кивнул на заднюю дверь, я обернулся и увидел, как в смежную комнату для допросов вводят Лайзу Треммел. У нее был классический вид оленя, ослепленного автомобильными фарами.

— У вас пятнадцать минут, — сказал Керлен. — И то только потому, что я сегодня добрый. Полагаю, нам незачем развязывать войну.

Во всяком случае, пока, подумал я, направляясь в комнату для допросов.

— Эй, минутку! — окликнул меня Керлен. — Я должен проверить ваш кейс. Правила, знаете ли.

Он имел в виду алюминиевый, обтянутый кожей атташе-кейс, который я нес в руке. Можно было бы, конечно, затеять спор насчет обыска, нарушающего право адвоката не разглашать информацию, полученную от клиента, но я хотел поговорить со своей клиенткой, поэтому сделал несколько шагов назад, шлепнул кейс на стол и, щелкнув замками, открыл его. Все, что в нем было, — это папка с делом Лайзы Треммел, чистый блокнот, а также новый договор и доверенность на осуществление адвокатских полномочий, которые я распечатал в машине по дороге в полицию. Лайза должна была подписать эти документы заново, поскольку теперь мне предстояло вести не гражданское, а уголовное дело.

Керлен бегло осмотрел содержимое моего кейса и кивком разрешил закрыть его.

— Итальянская кожа ручной выделки, — сказал он. — Выглядит как шикарный кейс наркодилера. Вы ведь не якшаетесь с неправильными людьми, а, Холлер?

Он снова изобразил улыбку поживившегося канарейкой кота. Юмор у полицейских во всем мире одинаков.

— Вообще-то он действительно принадлежал наркокурьеру, — сказал я. — Клиенту. Но там, куда он отправлялся, он бы ему больше не понадобился, так что я взял его в счет оплаты моих услуг. Хотите посмотреть секретное отделение? Его, правда, трудновато открывать.

— Думаю, можно обойтись без этого. Вы ведь честный человек.

Я закрыл кейс и снова направился в комнату для допросов, бросив на ходу:

— А кожа на нем — колумбийская.

Напарница Керлена ждала возле двери. Мы с ней не были знакомы, но я не счел нужным представляться. Становиться друзьями мы не собирались, и я предполагал, что она из тех, кто постарается придать рукопожатию надменность, чтобы произвести впечатление на Керлена.

Она придержала дверь, и я переступил порог.

— Все прослушивающие и записывающие устройства выключены, надеюсь?

— Можете не сомневаться.

— В противном случае это будет нарушением прав моей клиентки…

— Мы правила знаем.

— Да, но иногда ради собственного удобства забываете о них, не так ли?

— Сэр, у вас осталось четырнадцать минут. Вы хотите поговорить с ней или предпочитаете продолжить беседу со мной?

— Вы правы.

Я вошел, и дверь за мной закрылась. Это была комната размером девять на шесть футов. Я посмотрел на Лайзу и приложил палец к губам.

— Что? — спросила она.

— Это значит — ни слова, Лайза, пока я не разрешу.

Ответом мне были поток слез и долгое громкое завывание, перешедшее в какую-то абсолютно нечленораздельную фразу. Лайза сидела у квадратного стола, по другую сторону которого имелся еще один стул. Я быстро сел на него и поставил кейс на стол. Я точно знал, что ее место будет расположено напротив скрытой камеры, поэтому не стал утруждать себя поиском. Резко раскрыв кейс, я придвинул его к себе вплотную, надеясь, что моя спина загородит его от объектива. Нужно было действовать исходя из того, что Керлен со своей напарницей наблюдают за нами и слушают нас, и это было еще одной причиной того, что он «сегодня добрый».

Правой рукой доставая блокнот и документы, левой я одновременно открыл секретное отделение и нажал кнопку включения на глушителе. Устройство излучало низкочастотный радиосигнал и забивало любую прослушку в радиусе двадцати пяти футов электронными шумами. Если Керлен и его напарница решили нелегально прослушивать то, что происходит в комнате, то теперь до них доходят только сплошные помехи.

Этому кейсу с его тайным приспособлением было почти десять лет, а его прежний владелец, насколько мне было известно, по-прежнему находился в федеральной тюрьме. Я получил чемоданчик в счет гонорара минимум семь лет назад, когда зарабатывать на хлеб с маслом мне позволяли именно дела о торговле наркотиками. Разумеется, в полиции стараются постоянно совершенствовать свои «мышеловки», а десяти лет достаточно и для двух революций в области подслушивающей электронной аппаратуры, так что полной уверенности быть не могло, приходилось проявлять осторожность, тщательно контролируя свои слова. Я надеялся, что и моя клиентка будет осмотрительна.

— Лайза, мы сейчас не станем обсуждать все, потому что не знаем, кто нас может услышать. Вы поняли?

— Думаю, да. Но что здесь происходит? Я не понимаю, что происходит?!

Ее голос поднимался все выше, пока на последнем слове не сорвался на визг. Такую модель эмоционального поведения она использовала несколько раз, разговаривая со мной по телефону, еще когда я занимался делом о ее доме. Теперь ставки возросли, и я должен был с самого начала очертить условия.

— Лайза, только без этого, — твердо сказал я. — Кричать на меня не надо. Вы поняли? Если я соглашусь представлять ваши интересы по этому делу, вы никогда не будете на меня кричать.

— Хорошо, простите, но они утверждают, будто я сделала то, чего я не делала.

— Я знаю, и мы постараемся доказать это. Но только никаких истерик.

Поскольку ее задержали до предъявления обвинения, Лайза была пока в своей одежде: в белой футболке с цветком на груди. Я не заметил ни на ней, ни где бы то ни было еще следов крови. Лицо было исполосовано подтеками от слез, а курчавые каштановые волосы беспорядочно торчали во все стороны. Лайза была женщиной миниатюрной, а в резком свете допросной казалась еще более хрупкой.

— Мне нужно задать вам несколько вопросов, — продолжил я. — Где вы были, когда вас нашла полиция?

— Я была дома. Почему они так со мной поступают?

— Лайза, послушайте меня. Вы должны успокоиться и дать мне возможность расспросить вас. Это очень важно.

— Но что происходит? Мне никто ничего не говорит. Они сказали, что я арестована за убийство Митчелла Бондуранта. Когда? Как? Я близко не подходила к этому человеку. Я не нарушала ЗСП.

Я понял, что следовало посмотреть керленовский DVD прежде, чем разговаривать с ней. Но мне было не впервой начинать дело с невыгодной позиции.

— Лайза, вы действительно арестованы по подозрению в убийстве Митчелла Бондуранта. Детектив Керлен — он старший — сказал мне, что вы сделали признание в…

Она съежилась, закрыла лицо руками — я увидел, что она в наручниках, — и разразилась новым потоком слез.

— Я ни в чем не признавалась! Я ничего не сделала!

— Успокойтесь, Лайза. Именно для этого я здесь — чтобы защищать вас. Но сейчас у нас очень мало времени. Мне дали десять минут, после этого вас уведут. Мне нужно…

— Меня посадят в тюрьму?

Я нехотя кивнул.

— А как насчет залога?

— По делу об убийстве очень трудно получить освобождение под залог. И даже если бы мне удалось чего-то добиться, у вас нет…

Новый пронзительный вой наполнил комнату. Мое терпение лопнуло.

— Лайза! Прекратите немедленно! А теперь слушайте: на кону ваша жизнь, так? Вы должны успокоиться и выслушать меня. Я ваш адвокат и сделаю все возможное, чтобы вытащить вас отсюда, но это потребует времени. Поэтому слушайте мои вопросы и отвечайте без всех этих…

— А мой сын? Как же Тейлор?

— Из моего офиса сейчас связываются с вашей сестрой, он побудет у нее, пока мы не сумеем вытащить вас.

Я был очень осторожен, чтобы не давать прямых обещаний относительно ее освобождения. «Пока мы не сумеем вытащить вас». Я отдавал себе отчет в том, что на это могут уйти не то что дни, но недели или даже годы. А может, этого и вообще никогда не случится. Но я не собирался уточнять.

Лайза кивнула, словно почувствовала облегчение, узнав, что о сыне позаботится ее сестра.

— Что насчет вашего мужа? У вас есть его телефон?

— Нет, я не знаю, где он, и в любом случае не желаю с ним связываться.

— Даже ради сына?

— Особенно ради сына. Сестра о нем позаботится.

Я кивнул и оставил эту тему. Сейчас не время было расспрашивать о ее неудавшемся браке.

— Ладно, а теперь давайте спокойно поговорим о сегодняшнем утре. Детективы дали мне диск с записью вашей беседы, но я хочу услышать все непосредственно от вас. Вы сказали, что находились дома, когда появились детектив Керлен и его напарница. Чем вы занимались?

— Я… я сидела за компьютером. Рассылала имейлы.

— Хорошо. Кому?

— Своим друзьям. Сообщала им, что мы собираемся перед зданием суда в десять, и просила принести плакаты.

— Понятно. Когда появились детективы, что именно они сказали?

— Говорил только мужчина. Он…

— Керлен.

— Да. Они вошли и стали меня расспрашивать. Потом он спросил, не возражаю ли я против того, чтобы проехать с ними в полицейский участок, чтобы ответить на кое-какие вопросы. Я спросила — о чем, он ответил: о Митчелле Бондуранте. Он ничего не сказал о том, что того убили, что он мертв. Поэтому я согласилась, подумала: может, они наконец начали следствие против него. Я не знала, что они ведут следствие против меня.

— Ага, а довел ли он до вашего сведения, что вы имеете право ничего ему не говорить и связаться с адвокатом?

— Да, точно как показывают по телевизору. Он зачитал мне мои права.

— Когда именно он это сделал?

— Уже когда мы приехали сюда и он объявил, что я арестована.

— Вы ехали вместе с ним?

— Да.

— В машине о чем-нибудь разговаривали?

— Нет, он почти все время говорил по сотовому. Я слышала, как он произнес что-то вроде: «Она со мной».

— Вы были в наручниках?

— В машине? Нет.

Хитрый Керлен. Рискнул ехать в машине с предполагаемой убийцей без наручников, чтобы усыпить ее бдительность и разговорить. Трудно придумать более эффективную ловушку. Это также давало обвинению основания утверждать, что Лайза тогда еще не была под арестом и, следовательно, сделала свое заявление добровольно.

— Значит, он вас сюда привез, и вы согласились поговорить с ним?

— Да. Я понятия не имела, что они собираются меня арестовать, думала, что я им помогаю расследовать дело.

— Но Керлен не сказал вам, что это было за дело?

— Да нет же, ничего подобного. Это я поняла только тогда, когда он сказал, что я арестована и могу сделать один звонок. Тогда-то они и надели на меня наручники.

Керлен использовал очень старый трюк из полицейского арсенала, но эти трюки по-прежнему у них на вооружении, потому что продолжают работать. Для того чтобы понять, в чем именно призналась Лайза — если она вообще в чем-то призналась, — надо будет просмотреть диск. Спрашивать ее об этом в нынешнем расстроенном ее состоянии было не самой продуктивной тратой моего ограниченного времени. Словно для того, чтобы подтвердить это, внезапно раздался резкий стук в дверь, за которым из-за нее последовало приглушенное предупреждение, что у меня осталось две минуты.

— Ладно, надо всем этим я поработаю, Лайза. Но сначала мне нужно, чтобы вы подписали несколько документов. Вот это — новый договор, на защиту по уголовному делу.

Я пододвинул ей листок с договором и сверху положил ручку. Она начала его читать.

— Все эти гонорары, — сказала она. — Полторы сотни долларов за участие в каждом судебном заседании… Я не могу столько платить. У меня столько нет.

— Это стандартная ставка, и это только в том случае, если дело дойдет до суда. Что же касается вашей платежеспособности, то об этом как раз сказано в других документах. Вот этот предоставляет мне полномочия вашего адвоката на все, включая переговоры об издании книги и кинопроектах, — на все, что может воспоследовать из вашего процесса. У меня есть агент, с которым я давно работаю по таким делам. Если в принципе что-то сделать будет можно, он это сделает. И последний документ, о праве удержания со всех будущих доходов, гласит, что выплаты в пользу защиты осуществляются в первую очередь.

Я знал, что это дело привлечет широкое внимание. Эпидемия отъема ипотечных домов была в тот момент величайшей финансовой катастрофой страны. На этом можно было сделать книгу, может быть, даже фильм, и я в конце концов должен буду получить свои деньги.

Лайза не стала читать дальше, она взяла ручку и подписала все документы. Я забрал их и спрятал в кейс.

— А теперь, Лайза, внимание: то, что я скажу вам сейчас, — самый важный в мире совет. Поэтому я хочу, чтобы вы его внимательно выслушали и сказали мне, что все поняли.

— Хорошо.

— Не разговаривайте о своем деле ни с кем, кроме меня. Ни с детективами, ни с тюремщиками, ни с сокамерницами, ни даже с сестрой и сыном. Кто бы о чем вас ни спрашивал — а спрашивать будут, поверьте мне, — просто отвечайте, что вы не можете говорить о своем деле.

— Но я не сделала ничего противозаконного. Я невиновна! Это же только те, кто виновны, отказываются отвечать на вопросы.

Я предостерегающе поднял палец.

— Вы ошибаетесь, и сдается мне, что вы не восприняли всерьез то, что я вам сказал.

— Нет, я восприняла, восприняла.

— Тогда делайте так, как я велел. Ни с кем не разговаривайте. Это касается и тюремного телефона. Все разговоры записываются, Лайза. Не говорите о деле по телефону даже со мной.

— Хорошо-хорошо. Я поняла.

— Если вам так будет легче, можете на все вопросы отвечать: я не виновна ни в чем из того, в чем меня обвиняют, но по совету своего адвоката не буду говорить о своем деле. Так пойдет?

— Думаю, да.

Дверь открылась, и на пороге появился Керлен. Он искоса с подозрением посмотрел на меня, из чего я понял, что был совершенно прав, прихватив с собой глушитель. Я снова обернулся к Лайзе:

— Нет худа без добра, Лайза. Держитесь и помните золотое правило: ни с кем не разговаривать. — Я встал. — В следующий раз увидимся на предварительном слушании и там сможем поговорить. А теперь идите с детективом Керленом.

4

На следующее утро Лайза Треммел впервые предстала перед Лос-Анджелесским Высшим судом[3] по обвинению в убийстве первой степени. Окружная прокуратура добавила в обвинительный акт особый пункт, о предварительной засаде, что давало ей право требовать пожизненного заключения без права на условно-досрочное освобождение или даже смертной казни. Для стороны обвинения это было разменной монетой на предмет торговли. Наверняка прокуратура захочет получить признательное заявление, чтобы закрыть это дело прежде, чем общественные симпатии окажутся на стороне обвиняемой. А есть ли лучший способ добиться желаемого результата, чем подвесить над головой обвиняемого пожизненное без права УДО или смертную казнь?

Зал суда, включая проходы, был битком набит представителями средств массовой информации, рекрутами Лайзы и сочувствующими. За один день, как только распространилась версия полиции и прокуратуры о том, что дело об отъеме дома, вероятно, послужило причиной убийства банкира, история приобрела особый статус. Она придала национальной финансовой катастрофе кровавый оттенок, что, в свою очередь, заставило людей ломиться в суд.

Проведя почти сутки в камере, Лайза заметно успокоилась. Она стояла в боксе для заключенных как зомби в ожидании двухминутных слушаний по своему делу. Я заверил ее, во-первых, в том, что ее сын в надежных и заботливых руках ее сестры и, во-вторых, что «Холлер и партнеры» сделает все возможное, чтобы обеспечить ей самую лучшую и активную защиту. В данный момент ее больше всего беспокоило, как выйти из тюрьмы, чтобы снова взять на себя заботу о сыне и всемерно помогать своей команде.

Хотя первые судебные слушания были призваны только огласить обвинение и являлись лишь отправной точкой юридического процесса, они все же предоставляли возможность обратиться к судье с просьбой об освобождении под залог и подискутировать на эту тему. Я собирался воспользоваться этой возможностью, поскольку моя профессиональная философия состояла в том, чтобы ни один камень не оставлять неперевернутым и ни один вопрос юридического характера неоспоренным. Однако к результатам своего запроса я относился пессимистично. Закон предусматривал вероятность залога. Но в реальности залог для обвиняемых в убийстве обычно устанавливался в миллионных размерах, чтобы сделать его недоступным для обычного человека. Моя клиентка являлась безработной матерью-одиночкой, чей дом находился в процессе передачи в собственность залогодержателя. Семизначный залог означал, что Лайзу не выпустят из тюрьмы.

Судья Стивен Флаэрти вытащил дело Треммел из стопки и положил наверх, чтобы потрафить журналистам. Андреа Фриман, прокурор, назначенный округом, зачитала обвинения, и судья установил срок заседания на следующую неделю. До этого момента Треммел не должна была делать никаких заявлений. Вся эта рутинная процедура была проведена очень быстро. Флаэрти уже было собирался объявить короткий перерыв, чтобы пресса могла собрать свое оборудование и удалиться, но тут слово взял я и внес ходатайство об установлении залога для моей клиентки. Побочной причиной, чтобы сделать это, было желание посмотреть, как отреагирует обвинение. Иногда мне везло, и обвинитель, ратуя за крупную сумму залога, отчасти раскрывал свою будущую стратегию и имеющиеся у него в наличии доказательства.

Но Фриман была слишком хитра, чтобы допустить такую оплошность. Она лишь сказала, что Лайза Треммел представляет собой угрозу для общества и ее не следует отпускать под залог — во всяком случае, на этой стадии процесса. Она отметила, что человек, явившийся жертвой преступления, действовал не единолично, а был лишь звеном цепи в деле о лишении Лайзы права на собственность. Следовательно, другие люди и учреждения, составляющие эту цепь, могут оказаться в опасности, если Треммел отпустят на свободу.

Ничего нового для себя я не услышал. Было с самого начала очевидно, что обвинение использует в качестве мотива убийства Митчелла Бондуранта отъем дома у Лайзы. Фриман сказала только то, что является стандартным аргументом против залога, но не выдала ничего, что касалось ее плана выстраивания обвинения. Она была хорошим прокурором, и нам доводилось встречаться с ней по другим делам. Насколько помнится, я проиграл их все.

Когда настала моя очередь, я возразил, что нет никаких признаков, не говоря уж о доказательствах того, что Треммел может либо угрожать обществу, либо предпринять попытку скрыться. Без таких доказательств судья не имел оснований отклонить ходатайство о залоге.

Свое решение Флаэрти разделил между нами ровно пополам, присудив победу защите тем, что разрешил освобождение под залог, и выигрыш обвинению — тем, что назначил залог в размере двух миллионов долларов. Результат сводился к тому, что Лайза не могла уйти из тюрьмы. Она должна была либо представить гарантию наличия у нее доходов или собственности стоимостью не менее двух миллионов, либо найти поручителя. Поручительство требовало уплаты десятипроцентного аванса, то есть двухсот тысяч наличными, о чем не могло быть и речи. Так что она оставалась в тюрьме.

Наконец судья объявил перерыв, что давало мне несколько минут для разговора с Лайзой, прежде чем ее уведут. Пока журналисты покидали зал суда, я еще раз строго предупредил ее держать рот на замке.

— Лайза, теперь, когда к делу приковано внимание прессы, это еще более важно. Они могут попытаться добраться до вас в тюрьме — либо напрямую, либо через ваших сокамерниц или посетителей, которым, с вашей точки зрения, можно доверять. Так что помните…

— Ни с кем не разговаривать. Я это усвоила.

— Отлично. Теперь я хочу, чтобы вы знали, что сегодня мы со всеми моими сотрудниками собираемся, чтобы обсудить ход дела и выработать стратегию. У вас есть что-нибудь, что вы могли бы предложить нам для обсуждения? Что-нибудь, что может нам помочь.

— У меня есть только один вопрос, лично к вам.

— Что за вопрос?

— Почему вы ни разу не спросили меня, совершила ли я на самом деле то, в чем меня обвиняют?

Я увидел появившегося судебного пристава, он встал в дверях за спиной у Лайзы, готовый увести ее.

— Мне нет необходимости спрашивать вас об этом, Лайза, — сказал я. — Чтобы делать свою работу, мне не нужно знать ответа на этот вопрос.

— Тогда мне жаль, что у нас такая система правосудия. Я не уверена, что хочу иметь адвоката, который мне не верит.

— Что ж, выбор за вами. Не сомневаюсь, что адвокаты, которые пожелают взять ваше дело, выстроятся в очередь перед зданием суда. Но никто из них не знает обстоятельств этого дела и дела об отчуждении вашего дома так, как я, а если они будут говорить, что верят вам, это еще вовсе не значит, что так оно и есть. Я предпочитаю избегать подобной чуши. Мой девиз: не спрашивают — не отвечай. И это касается обеих сторон. Не спрашивайте меня, верю ли я вам, и мне не придется вам ничего говорить.

Я сделал паузу, чтобы увидеть, захочет ли она мне возразить. Она не захотела.

— Ну так как? Будем работать вместе? Мне совершенно ни к чему напрягаться, если вы собираетесь искать мне замену в лице кого-нибудь, кто будет вам верить.

— Думаю, будем работать вместе.

— Вот и хорошо. Я навещу вас завтра, чтобы обсудить наше дело и направление, в котором мы будем двигаться. Надеюсь, к тому времени мой сыщик соберет предварительные сведения об имеющихся у обвинения доказательствах. Он…

— Можно мне задать еще один вопрос, Микки?

— Разумеется, можно.

— Вы не сможете одолжить мне денег для залога?

Меня это ничуть не удивило. Я давно потерял счет клиентам, которые обращались ко мне с подобной просьбой. Правда, о такой сумме речь шла впервые, но я сомневался, что это был последний случай, когда клиент просит у меня в долг.

— Этого я сделать не могу, Лайза. Во-первых, у меня нет таких денег, во-вторых, по закону адвокат не имеет права вносить залог за собственного клиента. Так что здесь я вам помочь не могу. Что вам нужно сделать, так это привыкнуть к мысли, что вы останетесь в заключении, по крайней мере на время процесса. Залог установлен в размере двух миллионов, это означает, что вам потребуется минимум двести тысяч, чтобы внести аванс. Это очень большая сумма, Лайза, и даже если бы она у вас была, я бы потребовал половину в уплату услуг защиты. Так что в любом случае вы пока останетесь в тюрьме.

Я улыбнулся, но она не видела ничего забавного в том, что я ей сказал.

— А если вы вносите такой аванс, вам его возвращают после суда? — поинтересовалась она.

— Нет, деньги отходят поручителю в оплату риска, поскольку, если вы сбежите, именно с него потребуют все два миллиона.

Лайза взорвалась.

— Я не собираюсь сбегать! — закричала она. — Я намерена оставаться здесь и бороться. Просто я хочу быть со своим сыном. Ему нужна мать.

— Лайза, я не имел в виду лично вас. Я просто хотел объяснить, как действует система залога и поручительства. В любом случае судебный пристав, который стоит в дверях, и так уже проявил большое терпение. Вы должны идти с ним, а мне необходимо вернуться к работе над вашей защитой. Поговорим завтра.

Я кивнул приставу, и он подошел, чтобы увести Лайзу в охраняемый бокс. Когда они выходили через его дальнюю стальную дверь, ведущую на тюремную территорию, Лайза обернулась и посмотрела на меня испуганным взглядом, хотя никак не могла знать того, что ждет ее впереди, и того, что это лишь начало самого ужасного испытания в ее жизни.

Андреа Фриман задержалась, разговорившись с коллегой-прокурором, и это позволило мне присоединиться к ней, когда она выходила из зала суда.

— Не хотите перехватить чашечку кофе и поболтать? — спросил я, догнав ее.

— А вам разве не нужно поговорить со своими людьми?

— С моими людьми?

— Ну, с теми, что обвешаны камерами. Они наверняка выстроились за дверью.

— Я бы предпочел поговорить с вами, в том числе мы могли бы обсудить и линию поведения с прессой, если хотите.

— Думаю, несколько минут я могу вам уделить. Предпочитаете спуститься в нижний буфет или пойти со мной и выпить прокурорского кофе?

— Давайте спустимся вниз. У вас мне придется постоянно озираться.

— Из-за вашей бывшей жены?

— Из-за нее и из-за других, хотя в настоящий момент мы с моей бывшей в хорошей фазе отношений.

— Рада слышать.

— Вы знакомы с Мэгги?

В ван-нуйсском округе работало по меньшей мере восемьдесят заместителей главного окружного прокурора.

— Шапочно.

Мы покинули зал суда и остановились плечом к плечу перед толпой репортеров, чтобы объявить, что не будем комментировать дело на столь ранней стадии. Когда мы направлялись к лифту, не менее полудюжины корреспондентов, большей частью не местных, сунули мне свои визитки — «Нью-Йорк таймс», Си-эн-эн, «Дейтлайн», «Салон» и их общий Священный Грааль — «60 минут». Менее чем через сутки после того, как отыскал в Южном Лос-Анджелесе стоивший всего лишь 250 долларов в месяц договор по делу о конфискации дома, я превратился в ведущего адвоката, неожиданно получив дело, которое обещало стать важнейшим событием современной финансовой эпохи.

И мне это нравилось.

— Их больше нет, — сказала Фриман, как только мы оказались в лифте. — Можете стереть с лица эту улыбку — словно вы дерьма наелись.

Я взглянул на нее и улыбнулся, на сей раз искренно.

— Это так заметно?

— О да. Единственное, что я могу вам сказать, — наслаждайтесь, пока можете.

Это было не слишком завуалированное напоминание о том, какого рода дело у меня на руках. Фриман считалась в окружной прокуратуре многообещающим сотрудником, поговаривали, что со временем она займет пост на самом верху. Как обычно в таких случаях, ее восхождение и высокую репутацию в окружной прокуратуре приписывали цвету ее кожи и внутренней политике учреждения, а также предполагали, что выигрышные дела достаются ей благодаря принадлежности к меньшинству, пользующемуся поддержкой другого меньшинства. Но я знал, что это было абсолютно ошибочное суждение. Андреа Фриман чертовски хорошо делала свою работу, и доказательством тому служил сухой счет наших встреч в суде — не в мою пользу. Когда накануне вечером мне стало известно, что обвинителем по делу Лайзы Треммел назначена она, для меня это было словно удар под ребра: больно, но ничего не поделаешь.

В нижнем кафетерии мы налили себе из электрической кофеварки по чашке кофе и нашли столик в тихом углу. Она заняла место, позволявшее видеть вход. Такова привычка, общая для всех служащих правоохранительных органов — от патрульных до детективов и прокуроров. Никогда не поворачиваться спиной к потенциальному источнику нападения.

— Итак… — сказал я. — Что мы имеем? Вы — обвиняемого, грозящего превратиться в героя Америки.

Фриман рассмеялась, словно я был ненормальный.

— Ну вы скажете. Насколько мне известно, мы не делаем героев из убийц.

Я мог напомнить ей о знаменитом деле, рассматривавшемся в наших краях, которое противоречило ее высказыванию, однако предпочел смолчать.

— Ну может, это небольшое преувеличение. Скажу так: я полагаю, что в данном случае сочувствие общества окажется на стороне моей подзащитной.

— В настоящий момент — да. Но не думаю, что общественное сочувствие сможет повлиять на исход судебного решения в свете улик и подробностей, которые откроются в ходе процесса. Во всяком случае, для меня оно значения не имеет. Так о чем вы толкуете, Микки? Хотите поговорить о признательном заявлении в первый же день процесса?

Я покачал головой:

— Нет, вовсе нет. Ни о чем подобном я говорить не собираюсь. Моя клиентка утверждает, что она невиновна. Я упомянул общественные симпатии только из-за того внимания, которое дело уже привлекло. Продюсер программы «60 минут» только что сунул мне свою визитку. Поэтому я хотел бы установить некие рамки и согласованные правила поведения в отношении средств массовой информации. Вы только что сказали об уликах и о том, как они будут становиться достоянием общественности. Надеюсь, вы имели в виду, что они будут представляться в суде, а не выдаваться выборочно в виде информации газете «Лос-Анджелес таймс» или какому-нибудь иному органу четвертой власти.

— О, я с удовольствием прямо сейчас вообще объявила бы эту зону запретной для полетов. Никто ни при каких условиях не разговаривает ни с какими СМИ.

Я нахмурился.

— Пока я не готов зайти настолько далеко.

Она понимающе кивнула.

— Я на это и не рассчитывала. В таком случае единственное, что я могу сказать: будем осторожны, мы оба. Я без колебаний обращусь к судье с жалобой, если мне покажется, что вы пытаетесь воздействовать на присяжных.

— Тогда и я тоже.

— Хорошо. Будем считать, что по этому вопросу мы договорились. Что еще?

— Когда я смогу начать знакомиться с результатами расследования?

Прежде чем ответить, она сделала большой долгий глоток кофе.

— По предыдущим делам вы знакомы с моим методом работы. Я не приветствую отношений типа: я покажу вам то, что есть у меня, а вы мне — то, что есть у вас. Это всегда улица с односторонним движением, потому что защита обычно не раскрывает своих козырей. Так что я предпочитаю все держать при себе.

— Думаю, нам придется найти компромисс, советник.

— Что ж, когда будет назначен судья, вы можете с ним поговорить. Но я не оказываю снисхождения убийцам, кто бы ни был их адвокатом. И да будет вам известно: я уже сделала реприманд вашему приятелю Керлену за то, что он вчера передал вам диск. Он не должен был этого делать и пусть радуется, что я не отстранила его от дела. Считайте это подарком от обвинения. Но больше подарков вы не дождетесь… советник.

Именно такого ответа я и ожидал. Фриман была чертовски хорошим прокурором, но, с моей точки зрения, играла нечестно. Предполагается, что судебный процесс — это живое состязание фактов и доказательств при равном положении сторон в отношении закона и правил игры. Однако Фриман всегда использовала правила, чтобы скрывать или придерживать факты и доказательства. Она любила подковерную игру. Она не терпела света. Она его даже не видела.

— Андреа, послушайте. Полицейские забрали компьютер моей клиентки и все ее бумаги. Они принадлежат ей, и мне они необходимы, чтобы хотя бы начать выстраивать защиту. Вы не можете использовать все это в качестве обнаруженных в ходе следствия документов.

Фриман прикусила губу и сделала вид, будто действительно ищет компромисс. Представление было предназначено для меня.

— Вот что я вам скажу: как только мы узнаем, кого назначили судьей, вы обратитесь к нему с этой просьбой. Если судья велит мне их вернуть, я верну. В противном случае они мои, и я не стану ими делиться.

— Премного благодарен.

Она улыбнулась:

— Не за что.

Ее уклончиво-ироничный ответ на мое предложение о сотрудничестве лишь укрепил меня в мысли, которая зрела в моем подсознании с того момента, как я узнал, что обвинителем назначена Фриман: придется найти способ заставить ее увидеть свет.

5

В тот день в гостиной кооперативной квартиры Лорны Тейлор в Восточном Голливуде состоялось общее собрание сотрудников «Майкла Холлера и партнеров». Присутствовали, разумеется, сама Лорна и мой дознаватель Циско Войцеховский — поскольку это была и его гостиная, — а также моя помощница, младший партнер фирмы Дженнифер Аронсон (Баллокс). Я заметил, что Дженнифер чувствовала себя неловко в этой обстановке, и был вынужден признать, что обстановка действительно непрофессиональная. Годом ранее, когда работал над делом Джейсона Джессапа, я арендовал временный офис и теперь отдавал себе отчет в том, что для дела Треммел тоже лучше всего было бы иметь настоящее служебное помещение, а не ютиться в гостиной одного из сотрудников. Единственная проблема состояла в том, что для этого я был бы вынужден пойти на значительные траты, не имея пока отчислений от гонорара за фильм или авторских прав на книгу по этому делу — и это только в том случае, если такие планы удастся осуществить. Вот почему мне не хотелось делать последний шаг, но разочарование, которое я прочел на лице Дженнифер, подтолкнуло меня к принятию решения.

— Итак, начнем, — сказал я после того, как Лорна подала кому содовую, кому чай со льдом. — Я знаю, что это не слишком профессиональный способ руководить юридической фирмой, поэтому, как только сможем, мы подыщем себе офисное помещение. А пока…

— В самом деле? — перебила меня Лорна, удивленная этой информацией.

— Да, в общем, я это только что решил.

— Что ж, спасибо, что тебе так нравится мой дом, — съязвила она.

— Дело вовсе не в этом, Лорна. Просто в последнее время, после того как мы взяли в штат Баллокс, у нас образовалось что-то вроде настоящей юридической конторы, и, наверное, нам следует завести свой юридический адрес. Тогда клиенты смогут приходить к нам вместо того, чтобы мы сами к ним выезжали.

— Меня это устраивает. Если не придется открывать офис раньше десяти и я смогу по-прежнему сидеть на работе в домашних тапочках. Я как-то уже привыкла к этому.

Я понял, что обидел ее. Когда-то мы были с ней женаты, правда, недолго, но эти признаки я хорошо помнил. Впрочем, с ней я все улажу позднее. Пора было сосредоточиться на защите Лайзы Треммел.

— В любом случае давайте сначала поговорим о Лайзе Треммел. Сегодня утром после первого предварительного слушания я встретился с обвинителем по ее делу, и встреча прошла не слишком удачно. Мне и прежде доводилось танцевать в паре с Андреа Фриман — она прокурор типа «ни пяди территории противнику». Если что-то можно оспорить, не сомневайтесь, что она это оспорит. Если существует доказательный материал, на котором можно сидеть, пока судья не прикажет его выдать, она будет сидеть на нем до победного. Я по-своему восхищаюсь ею, но только не тогда, когда мы работаем в связке. Вытягивать из нее материалы следствия будет все равно что рвать зубы.

— А суд вообще-то состоится? — спросила Лорна.

— Мы должны учитывать такое развитие событий, — ответил я. — Во время нашей короткой встречи с клиенткой она выразила единственное желание: бороться до конца. Утверждает, что она не убивала. Так что о признании вины и соответствующем досудебном соглашении речи нет. Будем готовиться к суду, однако не станем исключать и других возможностей.

— Минутку, — сказала Аронсон. — Вчера вечером вы прислали мне по имейлу задание просмотреть видеодиск с записью ее допроса. Это следственный материал. Разве он не был предоставлен вам прокурором?

Аронсон была миниатюрной двадцатипятилетней девушкой с коротко остриженными волосами, тщательно уложенными так, чтобы производить впечатление элегантной непричесанности. Она носила очки в стиле ретро, которые отчасти скрывали блеск ее зеленых глаз. Дженнифер окончила отнюдь не престижную юридическую школу и потому не обратила бы на себя внимания фешенебельных фирм, расположенных в центре города, но в ходе нашей предварительной беседы я почувствовал в ней драйв, подогреваемый негативной мотивацией. Она была готова из кожи вон лезть, чтобы доказать, что эти разодетые недоумки не правы. И я сразу же нанял ее.

— Видеозапись я получил от ведущего расследование детектива, и прокурорше это совсем не понравилось. Так что больше ничего такого не ждите. Если мы что-то захотим получить, придется обращаться к судье или добывать это самим. Что приводит нас к Циско. Скажи нам, Большой человек, что ты успел нарыть?

Все взоры обратились на моего сыщика, который сидел во вращающемся кожаном кресле возле камина, уставленного растениями в горшках. Сегодня он был одет, что означало наличие рукавов на его футболке. Накинутая поверх нее рубашка, впрочем, мало что скрывала, включая татуировки и кобуру. Со своими мощно накачанными бицепсами он походил скорее на вышибалу стрип-клуба, чем на опытного сыщика, в чьем арсенале имелось множество тонких методов.

Я долго не мог поверить, что этот гигантский кусок мяса заменил Лорне меня. Но в конце концов смирился с этим, более того, понял, что лучшего сыщика для адвоката и быть не может. В молодости, когда он гонял с «Ангелами дорог», копы дважды чуть не подловили его на наркотиках. Это выработало в нем стойкое недоверие к полиции. Большинство людей хоть и с сомнением, но благосклонно относятся к ней. Циско — никогда, и это делало его незаменимым специалистом в своей области.

— Так. Я разделю свой доклад на две части, — начал он. — Место преступления и дом обвиняемой, где полиция вчера в течение нескольких часов проводила обыск. Сначала место преступления.

Не пользуясь никакими записями, он подробно описал все, что смог разузнать в головном офисе «Уэстленд нэшнл». На Митчелла Бондуранта напали внезапно, когда он выходил из машины, чтобы отправиться на рабочее место. Его минимум дважды ударили по голове неизвестным предметом. Скорее всего сзади. На его руках не осталось никаких следов борьбы, это указывает на то, что он почти мгновенно лишился сознания. Рядом на полу найден картонный стакан с расплескавшимся кофе из кофейни «Джоуз Джоу». А также портфель, он лежал раскрытым возле заднего колеса его машины.

— А что же за выстрелы там кто-то слышал? — спросил я.

Циско пожал плечами:

— Кажется, они решили, что это были автомобильные выхлопы.

— Два подряд?

— Бывает. Никаких следов перестрелки там не обнаружено.

Он вернулся к своему докладу. Результатов вскрытия пока не было, но Циско не сомневался, что причиной смерти явилась травма головы, нанесенная тупым тяжелым предметом. Время смерти в настоящий момент колеблется в довольно широкой амплитуде: от 8.30 до 8.50 утра. В кармане Бондуранта нашли чек из «Джоуз Джоу», расположенной в четырех кварталах оттуда. На нем пропечатано время: 8.21, и детективы высчитали, что при самой скорой езде он мог доехать от кофейни до банковской подземной парковки за девять минут. Звонок в службу 911, сделанный служащей банка, обнаружившей тело, поступил в 8.52.

Значит, предполагаемое время смерти ограничено интервалом в двадцать минут. Не так уж много, однако, когда речь идет о документальных свидетельствах передвижений подзащитной для подтверждения ее алиби, это целая вечность.

Полиция опросила всех, чьи машины были запаркованы на том же уровне, а также всех служащих отдела, который возглавлял Бондурант. Во время этих бесед имя Лайзы Треммел всплыло сразу же и повторялось часто. Ее называли как лицо, по слухам, угрожавшее Бондуранту. В банке имелся список потенциально опасных персон, и Лайза стояла в нем на первом месте. Как мы знали, она получила запретительный судебный приказ и не имела права приближаться к банку.

Полиция сорвала джекпот, когда одна из банковских служащих заявила, что видела Лайзу Треммел идущей по бульвару Вентура в направлении от банка не более чем через несколько минут после предполагаемого времени убийства.

— Кто эта свидетельница? — спросил я, сосредоточиваясь на этом самом дискредитирующем пункте доклада как на отправной точке.

— Ее зовут Марго Скейфер. Она кассир. По моим сведениям, никогда не встречалась с Треммел. Работает в банке, но к заемным операциям отношения не имеет. Однако после выдачи запретительного судебного приказа фотографию Треммел раздали всем сотрудникам, велели быть начеку и сообщать, если Треммел вдруг появится. Поэтому она ее и опознала.

— Это случилось на территории банка?

— Нет, на тротуаре в полуквартале от него. Вроде она шла от банка по Вентуре в восточном направлении.

— Об этой Марго Скейфер мы что-нибудь знаем?

— Пока нет, но узнаем. Я работаю над этим.

Я кивнул. Как всегда, мне не было нужды говорить Циско, что делать. Он перешел ко второй части своего доклада — обыску в доме Лайзы Треммел — и на сей раз достал из папки какие-то записи.

— Лайза Треммел добровольно согласилась — это их слова — поехать с детективами в ван-нуйсское полицейское подразделение через два часа после имевшего место убийства. Они настаивают, что она не была арестована до того момента, как они пришли к определенным выводам, побеседовав с ней в участке. На основании заявлений, сделанных ею во время этого опроса, и свидетельских показаний Марго Скейфер детективы получили ордер на обыск дома Треммел. Они провели там около шести часов в поисках улик — предполагаемого орудия убийства, а также электронной документации и письменных материалов, могущих свидетельствовать о том, что она планировала убийство Бондуранта.

В ордере указывается время, в рамках которого должен проводиться обыск. Далее полиция обязана своевременно представить в суд отчет, называемый «возвратом ордера», в котором должно быть скрупулезно перечислено все изъятое на месте обыска. После этого обязанность судьи — проверить выемку, чтобы убедиться, что полиция действовала в соответствии с предписаниями ордера. Циско сообщил, что детективы Керлен и Лонгстрет сегодня утром оформили возврат ордера, и он получил копию в секретариате суда. На данный момент это был ключевой документ дела, поскольку полиция и прокуратура не делились информацией с защитой. Андреа Фриман наложила запрет на всю информацию. Но ходатайство об ордере на обыск и возврат ордера являются документами публичного характера. Их распространение Фриман остановить не могла. И этот отчет давал мне наилучшее пока представление о том, как прокуратура собирается строить обвинение.

— Освети нам сейчас лишь основные факты, — сказал я, — но потом я хочу иметь полную копию отчета.

— Вот тебе копия. — Циско протянул мне несколько листков. — Что касается…

— А можно мне тоже получить копию? — попросила Аронсон.

Циско посмотрел на меня, безмолвно испрашивая разрешения. Это было странно. Он словно бы интересовался, действительно ли особа, которую я взял из юридической школы, носящей имя универмага, является членом нашей команды, а не просто регистратором клиентуры.

— Разумеется, — ответил я.

— Ну, держите, — сказал Циско. — Итак, основные факты. Что касается орудия преступления, они обыскали гараж и, похоже, забрали все ручные инструменты, висевшие на полке.

— Значит, они не знают, чем именно его убили, — заметил я.

— Результатов вскрытия еще нет, — повторил Циско. — Они будут сравнивать эти инструменты с формой раны. Это потребует времени, но я связался с отделом медицинской экспертизы. Как только результаты станут известны им, они будут известны и мне.

— Хорошо. Что еще?

— Они забрали ее лэптоп, макбук про[4] трехлетней давности, и самые разные документы, относящиеся к делу об отъеме ее дома на Мельба-авеню. Вот тут они могут разозлить судью. Вероятно, поскольку документов слишком много, они не составили подробного реестра, просто указали три папки: «ФЛАГ», «Конфискация дома-1» и «Конфискация дома-2».

Я предположил, что все документы по делу об отъеме дома, которые могли быть у Лайзы, — это документы, которые дал ей я. В папке «ФЛАГ», а также в компьютере наверняка есть имена членов группы, это свидетельствует, что полиция, весьма вероятно, ищет ее сообщников.

— Ладно. Что еще?

— Они забрали ее сотовый, пару туфель из гаража и — самое неприятное — ее личный дневник. Они никак его не описывают и не раскрывают его содержания. Но если в нем есть тирады против банка и особенно лично против жертвы, тогда нас ждет большая проблема.

— Я спрошу ее об этом завтра при встрече, — пообещал я. — Вернись на секунду назад. Сотовый телефон. В запросе на ордер было указано, что они хотят изъять ее телефон? Подозревают ли они заговор, считают ли, что кто-то помог ей убить Бондуранта?

— Нет, о сообщниках там ничего не сказано, но в запросе упоминается, что в период, предшествовавший убийству, Бондурант несколько раз получал анонимные звонки с угрозами. Вероятно, они хотят выяснить, нельзя ли связать Лайзу с этими звонками.

Я кивнул. То, что теперь мы видели, какие действия детективы предпринимали в отношении моей клиентки, было очень полезно.

— Вероятно, они подали отдельное ходатайство об ордере на проверку всех ее звонков в телефонной компании, — предположил я.

— Я это проверю, — сказал Циско.

— Ладно, есть что-нибудь еще касающееся обыска?

— Туфли. В возврате ордера числится пара туфель, изъятых из гаража. Причина изъятия не объясняется, просто сказано, что это прорезиненные садовые туфли. Женские.

— Никакой другой обуви они не изымали?

— Во всяком случае, в отчете об этом ничего нет. Только эти.

— Насчет следов ног на месте преступления ты ничего не узнал?

— Нет, там ничего не найдено.

— Хорошо.

Я не сомневался, что причина изъятия туфель вскоре откроется. Составляя запрос на ордер, полиция раскидывает сеть как можно шире — насколько позволит суд. Лучше взять лишнее, чем что-то упустить. Иногда оказывается, что изъятые предметы не имеют никакого отношения к делу.

— Кстати, — сказал Циско, — если будет время и терпение, чтобы не обращать внимания на орфографические и грамматические ошибки, почитай запрос внимательней — весьма интересное чтение. Они широко использовали сведения, полученные при допросе Треммел, но мы это уже видели на видеозаписи, которую дал тебе Керлен.

— Да, с ее так называемыми признаниями, как сказал Керлен, явно преувеличив.

Я встал и принялся расхаживать по центру комнаты. Лорна тоже встала, взяла у Циско ордер на обыск, чтобы сделать копию, и исчезла в смежной комнате, где оборудовала себе кабинет и где стояла копировальная техника.

Я подождал, пока она вернулась и вручила копию документа Аронсон, после чего продолжил:

— Итак, как мы будем действовать? Первое, что нам нужно, — это начать искать офисное помещение где-нибудь поближе к ван-нуйсскому суду, чтобы организовать там наш командный пункт.

— Хочешь поручить это мне, Мик? — спросила Лорна.

— Да, хочу.

— Постараюсь, чтобы рядом были парковка и приличная еда.

— Было бы прекрасно, если бы от нашего офиса до суда можно было ходить пешком.

— Будет сделано. Краткосрочная аренда?

Я помедлил. Мне нравилось работать на заднем сиденье своего «линкольна». Он давал ощущение свободы и был прекрасным проводником для мыслительного процесса.

— Мы снимем помещение на год. Посмотрим, что будет дальше.

Я перевел взгляд на Аронсон. Опустив голову, она что-то писала в блокноте.

— Баллокс, мне нужно, чтобы вы взяли на себя нашу текущую клиентуру и поступающие новые звонки. Реклама по радио будет звучать до конца месяца, так что спада в работе, надеюсь, не случится. Мне также понадобится ваша помощь в деле Треммел.

Она подняла голову, и глаза у нее засияли от перспективы поучаствовать в деле об убийстве спустя всего год после получения разрешения практиковать в суде.

— Не слишком радуйтесь, — остудил я ее пыл. — Пока я не собираюсь предоставлять вам место моего второго номера в суде. Вы будете делать массу черной работы. Как там у вас в вашей юридической школе было с предметом «доказательная база»?

— Я была первой в своей группе.

— Разумеется. Так вот, видите документ, который у вас в руке? Я хочу, чтобы вы взяли эту заявку на ордер и прошерстили ее вдоль, поперек и по диагонали. Мы ищем упущения, искажения фактов — все, что может быть использовано для подачи ходатайства об изъятии доказательств из материалов следствия. Я хочу, чтобы все улики, собранные в доме Лайзы Треммел, были удалены из ее дела.

Аронсон заметно сникла. Я давал ей трудное задание. Работа была более чем черной, потому что скорее всего означала массу усилий при минимальной отдаче. Оптом улики из дела изымались редко. Просто я старался покрыть все базы, и на одну из них ставил Аронсон. Она была достаточно шустра и сообразительна, и это одна из причин, по которым я ее нанял.

— Помните, что вы работаете по делу об убийстве, — подчеркнул я. — Кто еще из ваших однокашников может этим похвастать?

— Наверное, никто.

— Совершенно верно. Потом я хочу, чтобы вы то же самое проделали с записью допроса Лайзы в полиции. Ищите любой неверный шаг со стороны копов, что угодно, что может дать основание исключить и эту улику. Думаю, в свете прошлогоднего постановления Верховного суда там можно будет что-нибудь накопать. Вы знакомы с этим постановлением?

— Э-э… это ведь мое первое уголовное дело.

— Тогда ознакомьтесь. Керлен сделал все, чтобы представить дело так, будто она добровольно согласилась на допрос. Но если мы сможем показать, что он контролировал ее — была она в наручниках или нет, не важно, — у нас появится основание поднять в суде вопрос о том, что она с самого начала фактически находилась под арестом. Если это удастся, то все, что она сказала до того, как ей зачитали права, пойдет коту под хвост.

— Хорошо.

Аронсон писала, не поднимая головы.

— Вы поняли свое задание?

— Да.

— Отлично, тогда приступайте, но не забывайте и об остальных клиентах. Они платят нам деньги. Пока.

Я снова повернулся к Лорне.

— И это напоминает мне о том, Лорна, что нужно связаться с Джоулом и посоветоваться с ним, как раскрутить эту историю. Все может рассосаться, если будет достигнуто досудебное соглашение на основе признания вины, так что давайте попробуем заключить договор уже сейчас. Скажи ему, мы готовы поступиться конечной суммой, если получим приличный аванс наличными. Нам нужны деньги, чтобы вести защиту.

Джоул Готлер был агентом, который представлял меня в Голливуде. Я всегда пользовался его услугами, когда ко мне обращались оттуда. На сей раз мы сами собирались обратиться в Голливуд и попробовать загодя заключить договор.

— Преподнеси ему все как надо, — сказал я Лорне. — У меня в машине есть визитка продюсера из «60 минут» — доказательство того, какой резонанс приобретает это дело.

— Я позвоню Джоулу. И я знаю, что ему сказать, — заверила Лорна.

Я перестал ходить, чтобы сосредоточиться и подумать, что осталось, какова будет моя роль, и взглянул на Циско.

— Ты хочешь, чтобы я занялся свидетельницей? — спросил он.

— Совершенно верно. И жертвой тоже. Я хочу иметь полную картину в отношении обоих.

Мои последние слова, словно пунктиром, были прошиты резким жужжащим звуком интеркома, висевшего на двери, ведущей в кухню.

— Прошу прощения, это кто-то звонит у калитки, — сказала Лорна, не делая ни малейшей попытки встать и подойти к интеркому.

— Ты не хочешь ответить? — спросил я.

— Нет, я никого не жду, а все посыльные знают код. Вероятно, это какой-нибудь торговец. Они тут бродят как зомби.

— Ладно, — сказал я. — Тогда продолжим. Следующее, о чем мы должны подумать, — это альтернативный убийца.

Все уставились на меня с напряженным вниманием.

— Нам требуется какой-нибудь конкретный человек. Если дело дойдет до суда, то пальбы в воздух будет недостаточно. Нужна агрессивная защита. Мы должны отвести внимание присяжных в сторону от Лайзы. А чтобы это сделать, необходима альтернативная версия.

Снова принявшись мерить шагами комнату, я ощущал, как напряженно следит за мной взглядом Аронсон, и чувствовал себя преподавателем юридической школы.

— Мы должны выстроить гипотезу невиновности. Если нам это удастся — мы победили.

Интерком зажужжал снова. Сигналы стали более продолжительными и настойчивыми.

— Какого черта?! — воскликнула Лорна.

В раздражении она встала, подошла к аппарату и нажала кнопку.

— Да, кто это?

— Это юридическая контора Микки Холлера?

Голос был женский и явно знакомый, но я не мог сообразить чей, к тому же звук искажался и был приглушен. Лорна обернулась к нам и покачала головой, давая понять, что не знает, кто это. Ее адрес не был указан ни в одном из наших рекламных объявлений. Как эта особа могла его найти?

— Да, но мы принимаем только по предварительной договоренности, — ответила Лорна. — Я могу дать вам номер телефона, по которому вам следует условиться о консультации с мистером Холлером.

— Пожалуйста! Мне необходимо встретиться с ним немедленно. Это Лайза Треммел, я уже его клиентка. Мне нужно поговорить с ним как можно скорее.

Я уставился на интерком так, словно поверил, что он напрямую связан с ван-нуйсской женской тюрьмой, где Лайзе надлежало находиться. Потом кивнул Лорне:

— Думаю, лучше открыть калитку.

6

Лайза Треммел была не одна. Когда Лорна открыла дверь, моя клиентка вошла в сопровождении мужчины, которого я видел в зале суда во время первых слушаний по ее делу. Он сидел в первом ряду зрительской галереи и обратил на себя мое внимание, потому что не был похож ни на юриста, ни на журналиста. Он выглядел как человек из Голливуда. Причем не из блестящего, самоуверенного Голливуда, а из другого. Из Голливуда, охотящегося за наживой. Мужчина лет шестидесяти, без особого успеха пытавшийся выдать себя за сорокалетнего. Поверх бордового свитера с воротом-хомутом на нем была черная спортивная кожаная куртка. На груди красовалась золотая цепочка с подвеской в виде «знака мира». Кем бы он ни был, я подозревал, что именно он являлся источником Лайзиной свободы.

— Итак, вы либо сбежали из тюрьмы, либо внесли залог, — сказал я. — Полагаю, каким-то образом вам удалось последнее.

— Вы догадливы, — сказала Лайза. — Знакомьтесь все: это Герберт Дэл, мой друг и благодетель.

— Дэ-э-эл, — с улыбкой повторил по буквам благодетель.

— Благодетель? — переспросил я. — Означает ли это, что вы внесли залог за Лайзу?

— Ну не весь, разумеется, только аванс, — ответил Дэл. — Предоставил обеспечение залога наличными в размере десяти процентов назначенной суммы.

— Я знаю, как действует система залога. И кого же вы раскошелили?

— Некоего Валенсуэлу. Он живет прямо возле тюрьмы. Очень удобно. И он сказал, что знает вас.

— Правильно, знает.

Пока я молчал, раздумывая, как продолжить, Лайза заполнила паузу:

— Герб — настоящий герой, он вырвал меня из этого ужасного места. Теперь я на свободе и могу помогать нашей команде бороться против этих ложных обвинений.

Раньше она была в контакте только с Аронсон, но не с Лорной и Циско. Поэтому, сделав шаг вперед и представившись, по очереди протянула руку тому и другой, словно это был самый обычный день и подошло время приниматься за работу. Циско через плечо бросил на меня взгляд, говоривший: как это, черт возьми, понимать? Я пожал плечами: сам не знал.

В разговорах со мной Лайза никогда не упоминала Герба Дэла, надо думать, довольно близкого друга и «благодетеля», раз он с готовностью нашел человека, который отстегнул двести кусков в счет ее залога. Это, а также тот факт, что она не отщипнула ни кусочка от этих щедрот, чтобы оплатить услуги защиты, не удивило меня. Ее склонность к громким словам и стремление стать членом команды, чтобы совать нос во все подробности, — тоже. Я не сомневался, что с незнакомыми людьми Лайза отлично умеет держать язык за зубами и не выносить на всеобщее обозрение свои личные дела и эмоциональные состояния. Своими чарами она сумела бы околдовать и змею, так что мне было интересно, понимает ли Герб Дэл, во что ввязывается. Разумеется, он ловчил и действовал отнюдь не бескорыстно, но, возможно, не сознавал, что точно так же действуют и против него.

— Лайза, — сказал я, — давайте на минутку удалимся в кабинет Лорны и поговорим наедине.

— Думаю, Герб имеет право слышать все, о чем мы говорим. Он будет документировать все, что относится к делу.

— Наши разговоры он документировать не будет, поскольку отношения между вами и вашим адвокатом конфиденциальны и не подлежат разглашению. А в суде его могут обязать свидетельствовать обо всем, что он видел и слышал.

— А-а… А нельзя ли как-нибудь наделить его полномочиями или включить в нашу команду?

— Лайза, просто пройдите со мной в другую комнату на несколько минут.

Я указал рукой на дверь, и Лайза наконец нехотя направилась туда.

— Лорна, почему бы тебе не предложить мистеру Дэлу что-нибудь выпить?

Я последовал за Лайзой в кабинет и закрыл за собой дверь. Здесь стояло два стола: один для Лорны, другой — для Циско. Я поставил стул напротив стола Лорны и велел Лайзе сесть, а сам сел за стол лицом к ней.

— Странный офис, — сказала Лайза. — Похож на чей-то дом или вроде того.

— Это временное помещение. Давайте поговорим о вашем герое, Лайза. Как давно вы с ним знакомы?

— Около двух месяцев.

— Как вы познакомились?

— На ступеньках здания суда. Он пришел на один из пикетов ФЛАГа и сказал, что мы интересуем его с точки зрения перспективы будущего фильма.

— Вот как? Он оператор? Где же его камера?

— Ну, на самом деле он тот, кто все организует. И кстати, очень успешно: издание книг, съемки фильмов… Он собирается все устроить. Микки, мое дело наверняка привлечет широкое внимание. В тюрьме мне сказали, что тридцать шесть репортеров добиваются интервью со мной. Конечно, мне не позволили с ними встретиться — только с Гербом.

— Значит, Герб добрался до вас в тюрьме, я правильно понял? Должно быть, он очень настойчив.

— По его собственным словам, когда он видит стоящий сюжет, его ничто не остановит. Помните ту маленькую девочку, которая после автокатастрофы целую неделю провела на склоне горы рядом с мертвым отцом? Он сделал из этого телефильм.

— Впечатляет.

— Я знаю. Он очень успешен.

— Это вы уже говорили. Вы заключили с ним какое-нибудь соглашение?

— Да. Он проведет подсчеты, и мы разделим пополам все, что останется после вычета его текущих расходов, и деньги, внесенные в счет залога, он получит обратно. Я считаю, что это справедливо. Но он обещает кучу денег. Я смогу спасти свой дом, Микки!

— Вы что-нибудь подписывали? Контракт или какого-либо рода соглашение?

— О да, все законно и скреплено подписями. Ему придется заплатить мне мою долю.

— Вы уверены в этом, потому что консультировались с вашим адвокатом?

— Ну… нет, но Герб сказал, что это стандартный документ. Ну, всякое там юридическое крючкотворство. Но я его прочла.

Разумеется, прочла. Так же как читала договоры со мной, когда подписывала их.

— Могу я взглянуть на этот документ, Лайза?

— Он у Герба. Попросите у него.

— Обязательно. А теперь: рассказывали ли вы ему о наших соглашениях?

— О наших соглашениях?

— Да, вчера в полицейском участке вы подписали со мной два договора, помните? Один — о том, что я представляю ваши интересы в уголовном деле, другой — о том, что вы передаете мне все полномочия на продажу ваших авторских прав с тем, чтобы мы могли получить деньги на вашу защиту. Вы помните, что подписали согласие на привилегированное требование об удержании?

Она не отвечала.

— Вы видели, что у меня трое сотрудников, Лайза? Все мы сейчас работаем на вас. И вы пока не заплатили нам ни цента. Это означает, что я за свой счет вынужден платить им зарплату и покрывать все расходы. Каждую неделю. Вот почему в соглашениях, которые вчера подписали, вы предоставляете мне все полномочия на издание книги и съемки фильма.

— О… эту часть я не прочла.

— Позвольте кое о чем вас спросить. Что для вас важнее, Лайза: чтобы вам была обеспечена наилучшая защита, которая постарается выиграть дело, несмотря на неблагоприятные обстоятельства, или получить контракт на книгу или фильм?

Лайза напустила на себя обиженный вид и поспешила сменить тему:

— Но вы не понимаете. Я невиновна. Я не…

— Нет, это вы не понимаете. Виновны вы или нет, не имеет никакого отношения к дилемме. Речь идет о том, что мы сможем, а чего не сможем доказать в суде. И говоря «мы», я на самом деле имею в виду себя. Я ваш герой, Лайза, а не Герб Дэл, сидящий в той комнате в кожаной куртке с голливудским «знаком мира». Это просто, как дважды два.

Она долго молчала, прежде чем ответить.

— Я не могу, Микки. Он только что выкупил меня из тюрьмы. Это стоило ему двухсот тысяч долларов. Он должен получить их обратно.

— А ваша защита пусть тем временем подыхает с голоду?

— Нет, Микки, я вам заплачу. Обещаю. Мне ведь причитается половина от всего. Я вам заплачу.

— После того как он заберет свои двести тысяч и покроет все свои расходы. Расходы, сумма которых, сдается мне, может оказаться какой угодно.

— Он сказал, что заработал полмиллиона для одного из врачей Майкла Джексона. И ведь то была всего лишь публикация в таблоиде. А у нас может получиться фильм!

Я был на грани, мое терпение подходило к концу. У Лорны на столе лежала резиновая игрушка для снятия стресса. Это был пробный образец — маленький судейский молоток, она собиралась раздавать такие в рекламных целях: на боковой поверхности предполагалось печатать название нашей фирмы. Я схватил его и стиснул изо всей силы, представляя, будто это горло Герба Дэла. Через несколько секунд гнев начал стихать. Эта штука действительно работала. Я мысленно взял на заметку сказать Лорне, чтобы она закупала их. Мы будем раздавать их в залоговых конторах и на уличных ярмарках.

— Хорошо, — сказал я. — Об этом поговорим позже. Сейчас мы вернемся в ту комнату, и вы отправите Дэла домой, потому что мы собираемся говорить о вашем процессе, но никогда не делаем этого в присутствии людей, которые не входят в наш конфиденциальный круг. Позднее вы позвоните ему и скажете, чтобы он ничего не предпринимал без моего согласия. Вы поняли, Лайза?

— Да, — ответила она пристыженно и робко.

— Хотите, чтобы я ему это сказал, или справитесь сами?

— Можете взять это на себя, Микки?

— Без проблем. Думаю, мы закончили.

Выйдя в гостиную, мы застали конец истории, которую рассказывал Дэл:

— …и это было до того, как он снял «Титаник»!

Он расхохотался над собственным повествованием, однако остальные присутствовавшие не продемонстрировали такого же понимания голливудского юмора.

— Итак, Герб, теперь мы собираемся вернуться к работе над делом, и нам необходимо поговорить с Лайзой, — сказал я. — Так что я вас провожу.

— Но как она доберется домой?

— У меня есть водитель. Это не проблема.

Он в нерешительности посмотрел на Лайзу, как бы взывая о помощи.

— Все в порядке, Герб, — сказала она. — Нам действительно надо поговорить о деле. Я позвоню тебе, как только вернусь домой.

— Обещаешь?

— Обещаю.

— Мик, я сама могу его проводить, — вызвалась Лорна.

— Не беспокойся. Мне все равно нужно выйти к машине.

Все сказали до свидания человеку со «знаком мира» на груди, и мы с Дэлом вышли из дома. Каждая квартира в здании имела отдельный внешний вход. Мы прошли по дорожке к калитке, выходящей на Кингс-роуд. Я увидел только что доставленные и сложенные под почтовым ящиком новые телефонные книги и использовал одну из них, чтобы подпереть калитку, не дать ей закрыться.

Мы дошли до моей машины, припаркованной у отмеченного красным бордюрным камнем персонального места стоянки перед входом. Рохас курил, прислонившись к переднему крылу.

— Рохас, багажник, — сказал я.

Он сунул руку под рулевую колонку и потянул рычажок. Я сказал Дэлу, что хочу кое-что ему показать, и он последовал за мной к открытому багажнику.

— Вы ведь не собираетесь затолкать меня туда? — пошутил он.

— Не совсем, Герб. Просто хочу кое-что вам дать.

Я откинул крышку багажника до отказа.

— Господи Иисусе, да у вас тут целая канцелярия, — сказал он, увидев каталожные ящики.

Я не ответил, лишь вытащил договоры, подписанные Лайзой накануне, снова обогнул машину и сделал копии с них на многофункциональной множительной машине, расположенной на переднем сиденье. Затем вручил копии Дэлу, оставив себе оригиналы.

— Вот, почитайте на досуге.

— Что это?

— Мой договор с Лайзой на представление ее интересов. Стандартный документ. Всякое там юридическое крючкотворство. Здесь имеется также доверенность на все полномочия и соглашение о праве привилегированного удержания со всех доходов, имеющих отношение к делу. Обратите внимание: все документы она подписала вчера. Это означает, что они делают ваш контракт недействительным. Не пропустите то, что напечатано мелким шрифтом. Согласно договору, контроль за всеми авторскими правами — на книги, кино, телепродукцию, словом, на все — предоставляется мне.

Я увидел, как посуровел его взгляд.

— Погодите мин…

— Нет уж, Герб, это вы погодите минутку. Я знаю, вы только что раскошелились на две сотни кусков аванса плюс то, что вы заплатили в тюрьме, уж не знаю, сколько это. Понимаю, что вы сделали крупные вложения. И позабочусь о том, чтобы вы получили их обратно. В конце концов. Но ваш номер второй, приятель. Смиритесь с этим и отступите. Никаких фильмов или сделок без согласования со мной.

Я похлопал по руке бумагами, на которые он неотрывно смотрел.

— Не послушаетесь меня — придется вам нанимать адвоката. Причем хорошего. Я наложу арест на все доходы Треммел сроком на два года, и в течение этого времени вы не увидите ни цента из своих двухсот тысяч. — Чтобы поставить точку в разговоре, я с силой захлопнул дверцу машины. — Удачного вам дня.

Оставив его стоять как вкопанного, я вернулся к багажнику, положил оригиналы документов обратно в ящик и, закрывая крышку, заметил, что следы граффити все еще видны на ней. Распыленная краска была удалена, но тусклость на ее месте осталась. Полностью от символа «Флоренция 13» отделаться не удалось. Я перевел взгляд на номерной знак: «Я сделал их».

На сей раз сказать будет легче, чем осуществить. Я прошел мимо Дэла, который все еще стоял на тротуаре, вперившись в договоры, к калитке, вынул из-под нее телефонную книгу и наугад открыл ее: объявление с моей улыбающейся физиономией в углу было на месте:

СПАСИТЕ СВОЙ ДОМ!

Не отдавайте его без борьбы!

Адвокатская контора «Майкл Холлер и партнеры»

Звоните: 323-988-0761 или заходите на наш сайт: www.stopfinancialruin.com

Мы говорим по-испански.

Я проверил еще несколько страниц, чтобы убедиться, что реклама, согласно условиям оплаты, размещена на каждой, после чего положил книгу поверх стопки. Я даже не был уверен, что в наше время кто-то еще пользуется телефонными книгами, но поместил свою рекламу и в них — на всякий случай.

Когда я вернулся в квартиру, все молча ждали меня. Внезапное появление Лайзы в сопровождении благодетеля придало событиям неожиданный поворот, Я постарался начать все сначала так, чтобы укрепить единство команды.

— Итак, теперь все со всеми знакомы. Лайза, мы как раз обсуждали, в каком направлении работать дальше и что нам необходимо знать, чтобы двигаться вперед. Мы не рассчитывали увидеть вас здесь, потому что, честно признаться, я был совершенно уверен, что вы не выйдете из тюрьмы, пока мы не добьемся в конце концов оправдательного вердикта. Но теперь вы с нами, и я, разумеется, хочу включить вас в нашу стратегию. Есть ли что-нибудь, что вы могли бы нам сообщить?

Я сам себе казался доктором, проводящим сеанс групповой психотерапии. Но Лайза ухватилась за возможность взять слово.

— Да. Прежде всего я хочу сказать, что очень благодарна вам всем за усилия, которые вы прилагаете от моего имени. Я знаю, что в юриспруденции такие понятия, как виновность и невиновность, не имеют особого значения. Важно только то, что можно доказать. Полностью отдаю себе в этом отчет и все же думаю, будет правильно, чтобы вы услышали это — пусть только один раз: я невиновна. Я не убивала мистера Бондуранта. Надеюсь, вы верите мне и нам удастся доказать это в суде. У меня есть маленький сын, и ему очень нужно, чтобы его мама находилась рядом.

Никто ничего не ответил, но все хмуро покивали.

— Итак, — сказал я, — перед вашим приходом мы говорили о распределении обязанностей: кто за что будет отвечать, кто что должен сделать. Я хотел бы включить в этот список и вас.

— Я буду делать все, что могу.

Она сидела, выпрямив спину, на кончике стула.

— После вашего ареста полиция несколько часов провела в вашем доме. Они обыскали его от пола до потолка и в соответствии с выданным им ордером изъяли кое-какие вещи, которые предположительно могут представлять собой улики. У нас есть список, я попрошу вас его изучить. В нем значатся ваш лэптоп и три папки с документами, озаглавленные «ФЛАГ», «Конфискация дома-1» и «Конфискация дома-2». И тут нам нужна ваша помощь. Как только будет назначен судья по вашему делу и определен зал, в котором оно будет слушаться, мы подадим ходатайство о немедленном предоставлении нам возможности ознакомиться с содержимым вашего компьютера и этих папок, но до того я хочу, чтобы вы перечислили как можно подробней все, что имеется в ваших файлах. Иными словами, Лайза, чтобы вы сказали: что такого в них есть, что заставило копов прибрать их к рукам? Вы меня понимаете?

— Конечно, и это я вполне могу сделать. Начну сегодня же вечером.

— Спасибо. И еще об одном я хочу вас попросить. Видите ли, если дело пойдет в суд, я не хочу, чтобы у нас оставались неподвязанные концы, то есть чтобы кто-то неожиданно выскочил как чертик из табакерки, или…

— А почему вы говорите «если»?

— Простите?

— Вы сказали «если». Если дело пойдет в суд. Никаких «если».

— Извините, сорвалось с языка. Но — просто для вашего сведения — хороший адвокат всегда прислушивается к предложениям со стороны обвинения. Потому что зачастую такие переговоры позволяют нам исподтишка заглянуть в то, чем оно располагает. Так что, если я говорю вам, что веду переговоры о досудебном соглашении со стороной обвинения, помните: у меня для этого есть скрытая причина. Договорились?

— Договорились, но повторяю вам еще раз: я ни при каких обстоятельствах не признаю своей вины ни в чем, чего я не совершала. Пока они пытаются сделать виновной меня, где-то на свободе бродит настоящий убийца. Прошлой ночью я глаз не сомкнула в этом жутком месте. Всю ночь думала о сыне… Ведь если я признаюсь в чем-нибудь, чего не делала, то никогда не смогу посмотреть ему в глаза.

Я уж было испугался, что сейчас она откроет свой водопроводный кран, но Лайза вдруг замолчала.

— Я вас очень хорошо понимаю, — мягко сказал я. — А теперь вернемся к тому вопросу, который я хотел вам задать, — о вашем муже.

— Зачем?

Я моментально заметил, как поднялись оградительные флажки: мы пересекали границу опасной территории.

— Затем что он — один из тех самых неподвязанных концов. Когда вы в последний раз что-нибудь от него слышали? Вдруг он внезапно объявится в разгар процесса и создаст нам проблему? Не может ли он согласиться свидетельствовать против вас или, например, сообщить суду о каких-нибудь предыдущих актах мести с вашей стороны? Мы обязаны знать все, Лайза. Материализуется ли что-то из наших знаний — не важно. Но если угроза существует, мы должны знать о ней заранее.

— А я думала, что один супруг не может давать показания против другого.

— У супруга есть право не свидетельствовать против своего партнера, и этим правом он может воспользоваться, но существует некая «серая зона», особенно в вашем случае, поскольку вы больше не живете вместе. Так что я хочу подвязать этот свободный конец. Вы можете хотя бы предположить, где ваш муж сейчас?

Мои разъяснения не были безупречны с точки зрения закона, но мне нужно было найти ее мужа, чтобы выяснить динамику развития их супружеских отношений и как это может или не может сказаться на ее защите. Расставшиеся супруги — темная карта. Можно предотвратить их свидетельство против супруга в суде, но предотвратить их сотрудничество с обвинением за пределами зала суда невозможно.

— Не имею ни малейшего представления, — ответила Лайза. — Но думаю, рано или поздно он объявится.

— Почему?

Лайза развела руками, словно показывая, что ответ очень прост:

— Запахнет деньгами. Если там, где он находится, есть телевидение или газеты и он в курсе того, что происходит, он непременно объявится. Можете не сомневаться.

Ответ показался странным — как будто прежде ее муж зарекомендовал себя искателем дармовых денег. Между тем, насколько я знал, если даже так и было, то тратил он из этих денег ничтожно мало.

— Вы говорили, что он превысил лимит по вашей кредитной карточке где-то в Мексике.

— Правильно. В Розарио-Бич. Он снял сорок четыре сотни и таким образом превысил лимит. Мне пришлось заблокировать карточку, а она была единственной, которая у нас оставалась. Но я не сообразила в тот момент, что, блокируя ее, исключаю возможность выследить мужа. Так что ответ — я не знаю, где он теперь.

Циско откашлялся и вступил в разговор:

— Как насчет контактов: телефонных звонков, имейлов, посланий?

— Сначала было несколько имейлов. Потом — ничего, пока он не позвонил в день рождения сына. Это было полтора месяца назад.

— Ваш сын не спросил у него, где он находится?

Лайза запнулась, потом сказала — нет. Лгунья она была никудышная. Я не сомневался, что она что-то скрыла, и сказал:

— Лайза, в чем дело?

Она помолчала немного и сдалась:

— Вы все подумаете, что я плохая мать, но я не разрешила ему поговорить с Тайлером. Мы поссорились, и я просто… повесила трубку. Потом мне было стыдно, но отзвонить ему я не смогла, потому что его номер не идентифицировался.

— Но у него же есть мобильный? — спросил я.

— Нет. Был когда-то, но этого номера, как сообщает автомат, уже не существует. Тот же телефон, с которого он звонил, то ли был чужой, то ли он купил новый, но номер на экране не отразился.

— Вероятно, одноразовый аппарат, — сказал Циско. — Такие продают в каждом универсаме.

Я кивнул. История супружеского разрыва всех повергла в уныние. Наконец я заговорил снова:

— Лайза, если он с вами свяжется, немедленно дайте мне знать.

— Хорошо.

Я перевел взгляд на своего сыщика и безмолвно передал ему послание: проверить все, что можно, насчет Лайзиного мужа-беглеца. Я не желал, чтобы он вдруг возник на суде в самый неподходящий момент.

Циско принял к сведению и утвердительно кивнул.

— Еще несколько вопросов, Лайза, и у нас будет кое-что, с чего можно начинать.

— Спрашивайте.

— Во время вчерашнего обыска в вашем доме полиция изъяла еще несколько вещей, о которых мы пока не говорили. Одна из них — то, что они назвали дневником. Вы знаете, о чем речь?

— Да. Я писала книгу. Книгу моих странствий.

— Ваших странствий?

— Да, странствий в поисках себя. Что я делала, чтобы помочь людям бороться за свои дома.

— Хорошо, значит, это дневник, описывающий ваши протестные акции и тому подобное?

— Правильно.

— Вы не помните, упоминали ли вы в нем когда-нибудь Митчелла Бондуранта?

Она опустила глаза, словно пыталась вспомнить.

— Не думаю. Но могла. Могла написать, что он — тот самый человек, который стоит за всем.

— Но ничего о том, чтобы насолить ему?

— Нет, ничего подобного. И я не причинила ему никакого вреда! Я этого не делала!

— Я вас не о том спрашиваю, Лайза. Я пытаюсь вычислить, что у них есть против вас. Значит, вы уверены, что этот дневник не доставит нам проблем?

— Не доставит. В нем нет ничего плохого.

— Ладно, отлично.

Я обвел взглядом членов своей команды. Из-за словесной перепалки с Лайзой я забыл следующий вопрос. Циско подсказал:

— Свидетельница.

— Да, правильно. Лайза, вчера утром во время убийства находились ли вы где-нибудь поблизости от здания «Уэстленд нэшнл» в Шерман-Оукс?

Она ответила не сразу, и это насторожило меня: кажется, здесь проблема была.

— Лайза?

— Мой сын учится в школе, которая расположена в Шерман-Оукс. Когда я отвожу его туда по утрам, то проезжаю мимо этого здания.

— Это нормально. Значит, и вчера вы проезжали мимо. В какое время?

— Ну, около семи сорока пяти.

— Это когда вы везли его в школу?

— Да.

— А что было после того, как вы его высадили? Обратно вы ездите той же дорогой?

— Чаще всего да.

— А вчера? Мы говорим о вчерашнем дне. На обратном пути вы тоже проезжали мимо банка?

— Думаю, да.

— Что значит «думаю»? Вы не помните?

— Нет, помню. Я поехала по Вентуре до Ван-Нуйса, а там свернула на автостраду.

— Вы поехали обратно сразу после того, как высадили Тайлера, или делали что-то еще?

— Я остановилась, чтобы взять кофе, а потом поехала домой. Тогда я и проезжала мимо.

— В какое время это было?

— Точно не знаю. Я не смотрела на часы. Наверное, где-то в половине девятого.

— Вы выходили из машины поблизости от «Уэстленд нэшнл»?

— Нет, конечно, нет.

— Вы уверены?

— Разумеется, уверена. Неужели вы думаете, что я этого не запомнила бы?

— Хорошо. А где вы покупали кофе?

— В «Джоуз Джоу» на Вентуре, возле «Вудмена», я всегда туда заезжаю.

Я помолчал, посмотрел на Циско, потом на Аронсон. Ранее Циско сообщил, что в момент нападения у Митчелла Бондуранта был стакан с кофе из «Джоуз Джоу». Я решил не задавать пока очевидного вопроса о том, видела ли Лайза в кофейне Митчелла Бондуранта и вступала ли с ним в контакт. Как ее адвокат, я обязан был придерживаться только того, что знаю, и не мог позволить себе оказаться пособником лжесвидетельства. Если бы Лайза сказала мне, что видела Бондуранта и даже обменялась с ним несколькими словами, я бы не имел права убедить ее сплести другую историю на суде, доведись ей давать показания.

Приходилось проявлять большую осторожность в получении информации на столь раннем этапе, чтобы она впоследствии не связала мне руки. Я отдаю себе отчет в том, что здесь содержится противоречие. Моя задача состоит в том, чтобы знать все, что возможно, однако существовали вещи, которые мне невыгодно было знать уже в тот момент. Иногда осведомленность ограничивает в действиях. Незнание же дает больший простор для маневра в выстраивании защиты.

Аронсон во все глаза смотрела на меня, явно удивляясь, почему я не задаю столь очевидного вопроса. Я чуть заметно покачал головой. Свои резоны я собирался изложить позже — будет ей еще один урок из того, чему ее не учили в юридической школе.

Я встал.

— Думаю, на сегодня довольно, Лайза. Вы дали нам массу информации, теперь мы будем над ней работать. Мой шофер отвезет вас домой.

7

Ей было четырнадцать лет, и она все еще любила есть блинчики на ужин. У нас с дочерью была любимая кабинка в ресторане «Дю-Пар», в Студио-Сити. Наш обычный вечерний ритуал по средам. Я подхватил ее у дома ее матери, и мы отправились ко мне домой, заехав по дороге поесть блинчиков. Она делала уроки, я — свою работу. Я очень дорожил этим ритуалом.

Согласно условиям опеки Хейли проводила у меня все вечера по средам и каждые вторые выходные. На Рождество и День благодарения она бывала по очереди то у меня, то у Мэгги, а также я брал ее на две недели во время летних каникул. Но таково было лишь официальное предписание. В последний год наши отношения складывались неплохо, и зачастую мы проводили время втроем. На Рождество мы, как настоящая семья, устроили общий праздничный ужин. Иногда моя бывшая жена даже присоединялась к нам «на блинчики». И этим я тоже очень дорожил.

Но в тот вечер мы с Хейли были вдвоем. Мне предстояло изучить протокол вскрытия Митчелла Бондуранта. К нему прилагались снимки, сделанные по ходу аутопсии, а также фотографии с места преступления, зафиксировавшие положение тела на банковской парковке, поэтому я откинулся на спинку стула, стараясь, чтобы ни Хейли, ни кто бы то ни было другой в ресторане не увидел эти страшные картинки. Едва ли они уместны к блинчикам.

Между тем Хейли делала домашнюю работу по естествознанию, изучая изменения материи при окислении органических веществ.

Циско оказался прав. Вскрытие подтвердило, что Бондурант умер от внутричерепного кровотечения, вызванного множественными ранами, нанесенными тупым предметом по голове.

Точнее, тремя ранами. К протоколу был приложен чертеж верхней части головы жертвы. На темени были нарисованы три следа от ударов, расположенные так кучно, что все их можно было бы накрыть чайной чашкой.

Этот чертеж меня воодушевил. Я перелистал протокол обратно, к первой странице, где содержалось описание тела. Митчелл Бондурант был мужчиной шести футов одного дюйма ростом и ста восьмидесяти фунтов весом. У меня не было под рукой сведений о габаритах Лайзы Треммел, поэтому я набрал номер мобильного, который Циско завез ей утром, поскольку ее собственный телефон был изъят полицией. Очень важно, чтобы клиент в любое время был на связи.

— Лайза, это Микки. Очень быстро скажите, какой у вас рост?

— Что? Микки, я сейчас ужинаю с…

— Просто скажите, какой у вас рост, и я вас отпущу. И не лгите. Что написано в ваших водительских правах?

— Э-э… Кажется, пять футов три дюйма.

— Это точно?

— Да. А что…

— Хорошо, это все, что мне нужно было узнать. Возвращайтесь к своему ужину. Приятного вечера.

— А что…

Я отсоединился и записал в лежавший на столе блокнот ее рост. Рядом я записал рост Бондуранта. Знаменательным было то, что жертва оказалась на десять дюймов выше предполагаемого убийцы, и тем не менее удары, пробившие череп и послужившие причиной смерти, были нанесены жертве сверху по темени. Это позволяло поставить вопрос о, как я это называл, физической возможности — вопрос, который может озадачить присяжных и над которым им придется поразмыслить самим. Вопрос, из которого хороший адвокат может кое-что извлечь. Вопрос из серии если-перчатка-не-подходит-к-руке-ее-нужно-отбросить-как-улику. Вот и здесь следовало задаться вопросом: как могла миниатюрная Лайза Треммел сверху ударить по голове Митчелла Бондуранта, имевшего шесть с лишним футов роста?

Разумеется, ответ зависел от размеров орудия, а также от ряда других обстоятельств, например, от положения тела жертвы в момент убийства. Если во время нападения он находился на земле, вопрос отпадает. Но пока за это следовало ухватиться. Я быстро взял со стола одну из папок и вынул из нее отчет об обыске.

— Кому это ты звонил? — спросила Хейли.

— Своей клиентке. Мне нужно было узнать, какой у нее рост.

— Почему?

— Потому что это может иметь отношение к тому, могла ли она сделать то, что ей вменяют.

Я просмотрел список изъятого. Из обуви в нем значилась пара туфель, о которых было сказано, что это прорезиненные садовые туфли, найденные в гараже. Никакой обуви с каблуками, никаких босоножек на платформе, вообще больше никакой обуви. Конечно, детективы проводили обыск до того, как стали известны результаты вскрытия. Поразмыслив, я пришел к выводу, что на садовых туфлях едва ли могут быть каблуки. Если в полиции предполагают, что именно эти туфли были на Лайзе в момент убийства, то Бондурант имел преимущество в росте перед моей клиенткой, равное десяти дюймам — при условии, что он стоял в момент нападения.

Это было хорошо. Я трижды подчеркнул данные о соотношении ростов в своем блокноте. Но потом я стал думать о том, почему была изъята только одна пара обуви. В отчете об этом ничего не говорилось, но ордер давал полиции право взять все, что могло быть использовано в качестве доказательства совершения преступления. Они же ограничились садовыми туфлями. Я терялся в догадках.

— Мама сказала, что у тебя сейчас по-настоящему большое дело.

Я взглянул на дочь. Она редко заговаривала со мной о моей работе. Я думал, это потому, что в столь юном возрасте еще видишь все в черно-белом изображении, без серых зон. Люди были для моей дочери либо плохими, либо хорошими, а я зарабатывал на жизнь тем, что представлял интересы плохих. Так что и говорить не о чем.

— Она так сказала? Ну да, оно привлекает большое внимание.

— Это касается той дамы, которая убила человека, хотевшего отнять у нее дом? Это с ней ты сейчас разговаривал?

— Ее обвиняют в том, что она убила человека. Пока ее вина не доказана. Но да, это была она.

— А зачем тебе было спрашивать про ее рост?

— Ты действительно хочешь знать?

— Угу.

— Ну, дело в том, что говорят, будто она убила человека, который был намного выше ее, ударив его по макушке каким-то орудием. Вот меня и интересует, достаточно ли было ее роста, чтобы она смогла это сделать.

— Значит, Энди придется еще доказать, что она смогла?

— Энди?

— Ну, мамина подруга. Она прокурорша по твоему делу, так мама сказала.

— Ты имеешь в виду Андреа Фриман? Высокую темнокожую даму с очень короткой стрижкой?

— Ага.

Значит, она уже «Энди», подумал я. Энди, которая сказала, что только шапочно знакома с моей женой.

— Выходит, они с мамой добрые подруги? Не знал.

— Они занимаются йогой, а иногда, когда со мной остается Джина, вместе ходят куда-нибудь. Она тоже живет в Шерман-Оукс.

Джина была няней, которую моя бывшая вызывала, когда меня не было или когда она не хотела, чтобы я был в курсе ее светской жизни. Или когда мы ходили куда-нибудь вместе.

— Слушай, Хей, можешь сделать мне одолжение? Не говори никому, о чем мы с тобой разговаривали и о чем я спрашивал по телефону. Это в некотором роде частная информация, и я не хочу, чтобы она дошла до Энди. Мне вообще-то не стоило звонить в твоем присутствии.

— Ладно, не скажу.

— Спасибо, солнышко.

Я подождал, не скажет ли она еще чего-нибудь касающегося моего дела, но она вернулась к своему учебнику естествознания, лежавшему перед ней на столе.

А я — к своему протоколу вскрытия и фотографиям смертельных ран на голове Бондуранта. Патологоанатом выбрил то место на его голове, где находились раны. Чтобы дать представление об их размерах, рядом лежала линейка. Кожа вокруг ран была красноватой и разорванной, но кровь смыли, чтобы увидеть форму ран — она была округлой. Две раны перекрывали друг друга, третья располагалась всего в дюйме от них.

Круглое очертание следа от орудия убийства наводило на мысль о молотке. Я не из тех мужчин — мастеров на все руки, которые умеют все в доме починить, но что находится в ящике с инструментами, знаю и знаю, что у большинства молотков боек круглый, иногда овальный. Наверняка это подтвердит эксперт по инструментам из отдела коронера, но всегда лучше быть на шаг впереди и предвосхищать выводы и действия противника. Я заметил, что в каждом отпечатке орудия имелась маленькая V-образная отметина, но не мог догадаться, что она означает.

Я снова просмотрел отчет об обыске и обратил внимание, что в списке изъятых в Лайзином гараже инструментов молоток не значился. Это было странно, потому что было изъято множество других, менее употребительных инструментов. Опять же дело могло быть в том, что обыск проводился до вскрытия, когда многие факты еще не стали известны. Полиция просто забрала все инструменты, не выделяя какой-то определенный. Тем не менее вопросы оставались.

Куда подевался молоток?

И был ли это молоток?

Разумеется, это был первый обоюдоострый меч в этом деле. Обвинение будет утверждать, что отсутствие молотка в полном наборе рабочих инструментов свидетельствует о виновности. Обвиняемая воспользовалась им, чтобы убить жертву, а затем избавилась от него, стараясь скрыть свою причастность к преступлению.

Точка зрения защиты на этот факт будет иной: отсутствие молотка свидетельствует в пользу невиновности. Нет орудия — нет связи с обвиняемой — нет и дела.

На бумаге все выглядит убедительно. На деле — не всегда. Обычно в подобных случаях присяжные склоняются на сторону обвинения. Можно назвать это эффектом защиты дома. Обвинение — всегда «домашняя» команда.

Тем не менее я сделал пометки: сказать Циско, чтобы он получше поискал молоток; выяснить у Лайзы, что ей известно; найти ее мужа — хотя бы для того, чтобы спросить его, был ли в его комплекте инструментов молоток и что с ним случилось.

Следующая серия снимков изображала череп после того, как с него была удалена кожа. Повреждения были обширными, все три удара проломили кость, и трещины волнами расходились от эпицентра ударов. Раны описывались как несовместимые с жизнью, и снимки полностью подтверждали это заключение.

В отчете о вскрытии перечислялись и другие повреждения на теле — ссадины и даже разрывы кожи, а также три сломанных зуба, но их патологоанатом считал полученными в результате падения, поскольку Бондурант рухнул лицом вниз на цементный пол. Он потерял сознание, если не был мертв еще до того, как ударился об пол. Никаких травм, свидетельствовавших о сопротивлении, не найдено.

К протоколу вскрытия были приложены также фотокопии снимков с места преступления, предоставленные патологоанатому полицейским управлением Лос-Анджелеса. Это был не полный комплект, а лишь шесть фотографий, показывавших местоположение тела in situ — то есть так, как оно было обнаружено. Мне бы хотелось располагать полным набором снимков, причем подлинных, а не фотокопий, но их я не мог получить до тех пор, пока судья не снимет запрет на знакомство с доказательствами, наложенное Энди Фриман.

Фотокопии фиксировали под самыми разными углами обзора положение тела Бондуранта, распростертого в гараже между двумя автомобилями. Водительская дверца его «лексуса» была открыта. На полу рядом — картонный стакан из «Джоуз Джоу» и лужица расплескавшегося кофе. Неподалеку — раскрытый портфель.

Бондурант лежал лицом вниз, спина и макушка головы испачканы кровью. Казалось, что глаза у него открыты и смотрят прямо в пол. Маркером на фотографиях были обведены капли крови на полу. Никаких предположений относительно того, была ли это кровь, брызнувшая непосредственно из раны в момент нападения или накапавшая с орудия убийства, в отчете не содержалось.

Я обратил особое внимание на портфель. Почему он открыт? Пропало ли из него что-нибудь? Если преступник, совершив убийство, рискнул потратить время на то, чтобы обыскать портфель, значит, это хладнокровный и расчетливый человек. В тот момент гараж уже наполнялся прибывающими на работу сотрудниками банка. Не побояться шарить в портфеле рядом со своей жертвой — чрезвычайный риск, человек, убивший в состоянии аффекта или из мести, ни за что не стал бы этого делать. Не похоже на действия дилетанта.

Я сделал еще несколько пометок, касающихся возникших у меня вопросов, и памятку для себя: сказать Циско, чтобы он выяснил, есть ли в банковском гараже персональные парковочные места и написана ли на стене перед местом, где припарковался Бондурант, его фамилия. То, что прокуратура добавила к делу обвинение в организации засады, указывало: они уверены, что Лайза Треммел знала, где и когда появится Бондурант, — ведь им придется доказывать это в суде.

Я закрыл папку с делом Треммел, натянул на ее углы резинки и подсунул под них блокнот.

— Все в порядке? — спросил я Хейли.

— Конечно.

— Ты закончила?

— Еду или уроки?

— И то и другое.

— Есть я закончила, но у меня еще остались обществоведение и английский. Хотя, если хочешь, можем ехать.

— Мне нужно просмотреть еще несколько папок. У меня завтра слушания.

— По этому делу об убийстве?

— Нет, по другим.

— Это по тем, где ты стараешься помочь людям остаться в своих домах?

— Именно.

— А почему этих дел так много?

Устами ребенка…

— Алчность, милая. Все это из-за всеобщей алчности.

Я взглянул на нее, чтобы понять, достаточно ли такого объяснения, но она не возвращалась к урокам, а смотрела на меня выжидательно — четырнадцатилетнее существо, которому интересно то, что большей части населения страны не интересно вовсе.

— Ну, смотри: чаще всего, чтобы купить дом или кооперативную квартиру, нужна куча денег. Именно поэтому так много людей могут лишь арендовать жилье. Большинство же тех, кто покупает дом, должны выложить очень солидную сумму, но у них почти никогда нет достаточно денег, чтобы расплатиться за него сразу и полностью. Тогда они идут в банк и берут заем. Банк проверяет, достаточно ли у них собственности и достаточный ли доход они получают, чтобы выплатить этот заем. Он называется ипотечной ссудой. Если все оказывается в порядке, эти люди покупают дом и начинают ежемесячно в течение многих лет выплачивать свою ипотечную ссуду. Это понятно?

— Ты хочешь сказать, что они платят ренту банку?

— Ну, что-то вроде того. Только когда ты арендуешь жилье у хозяина, ты не являешься его владельцем. А если ты берешь ипотеку, дом считается твоей собственностью. Это уже твой дом, а говорят, что иметь собственный дом — это и есть заветная американская мечта.

— А твой дом тебе принадлежит?

— Да. И дом твоей мамы — тоже ее собственность.

Она кивнула, но я не был уверен, что подобные вещи доступны четырнадцатилетней девочке. Ее родители, имеющие разные дома и по отдельности выплачивающие свои ипотечные залоги, не являли собой образец воплощения американской мечты.

— Далее. Некоторое время назад процедуру покупки дома значительно облегчили, и вскоре уже практически каждый, обратившись в банк или к маклеру, мог свободно получить ссуду для покупки дома. Началось массовое мошенничество и взяточничество, очень часто ссуды выдавались людям, которым их выдавать было нельзя. Некоторые лгали, чтобы получить ссуду, а иногда лгали те, кто ссуды выдавал. Причем речь идет о миллионах таких ссуд, Хей, а когда их так много, то не хватает ни людей, ни правил, чтобы держать все под контролем.

— Что, никто никого не заставлял возвращать долги?

— Отчасти и это, но в большинстве случаев люди брали на себя больше, чем было им по силам. Ведь эти ссуды выдаются под проценты, ставки которых меняются. От ссудного процента зависит, сколько владелец дома должен платить каждый месяц, а ставка процента может вырасти весьма значительно. Иногда случается то, что называют платежом «воздушный шар» — это когда по истечении пяти лет ты должен сделать крупный заключительный платеж в погашение основной суммы залога. Чтобы всю эту длинную и сложную историю изложить коротко, скажу: экономика страны пошла вниз, а вместе с ней стали падать цены на жилье. Возник кризис, потому что миллионы людей в стране не смогли расплатиться с банками за купленные ими дома и в то же время не могли их продать, потому что теперь они стоили меньше того, что эти люди задолжали банку. Но банкам, прочим заимодавцам и тем инвестиционным синдикатам, которые держали все ипотечные залоги в своих руках, на это было наплевать. Они желали во что бы то ни стало получить обратно свои деньги. Поэтому, когда люди потеряли способность платить, они попросту начали отбирать у них дома.

— А эти люди начали нанимать тебя.

— Некоторые из них. Но сейчас заведены миллионы дел об отъеме домов. Все кредиторы стремятся получить свои деньги, и иногда кое-кто из них делает всякие плохие вещи, а кое-кто нанимает людей, чтобы делать эти плохие вещи. Они лгут, обманывают и отнимают у людей дома, делая это нечестно или в обход закона. Вот такими-то делами я и занимаюсь.

Я посмотрел на дочь, мне показалось, что она уже перестала меня слушать. Придвинув вторую стопку папок, лежавших на столе, я открыл верхнюю и, начав читать, продолжил свою лекцию:

— Ну вот дело, над которым я сейчас работаю. Семья купила дом шесть лет назад, их ежемесячный платеж составлял девятьсот долларов. Два года спустя, когда это дерьмо начало за…

— Папа!

— Прости. Два года спустя, когда все пошло в этой стране наперекосяк, им повысили ссудный процент, а соответственно возросли и ежемесячные платежи. Одновременно с этим муж, который был водителем школьного автобуса, потерял работу, потому что попал в аварию. Тогда муж с женой пошли в банк и сказали: «Эй, у нас возникла проблема. Нельзя ли изменить или по-новому организовать условия нашего займа, чтобы мы имели возможность продолжать выплачивать свой долг?» Это называется реструктуризацией долга, но на самом деле это всего лишь отсрочка. Эти люди поступили правильно, но банк обманул их и довел до новой беды. Им сказали: да, конечно, мы продолжим с вами работать и что-нибудь придумаем, а вы пока платите что можете. Таким образом, владельцы дома платили что могли, но этого было недостаточно. Они ждали, ждали, однако из банка не было ни слуху ни духу. Не было до тех пор, пока они не получили по почте уведомление, что дом у них отбирают. Вот как поступают банки, и вот с чем я пытаюсь что-то сделать. Это, знаешь ли, Хей, как борьба Давида с Голиафом. Гигантские финансовые институты железной пятой давят людей, а у тех слишком мало ребят вроде меня, которые изъявляют готовность за них вступиться.

Только объясняя всю эту кухню малолетней дочери, я наконец понял сам, почему стал заниматься этой конкретной сферой юриспруденции. Да, кое-кто из моих клиентов просто вел хитрую игру с системой. Они были шарлатанами не хуже самих банков, которые пытались их обмануть. Но другие мои клиенты были действительно растоптаны и обездолены. Они являлись настоящими жертвами, и я хотел защитить их, дать возможность остаться жить в своих домах хотя бы столько, сколько возможно.

Хейли занесла ручку над тетрадкой и лишь ждала момента, когда я «отпущу» ее, чтобы вернуться к урокам. Таким образом она выказывала вежливость — должно быть, это у нее от матери.

— Так или иначе, вот чем я занимаюсь. А теперь можешь возвращаться к своей домашней работе. Хочешь еще что-нибудь попить или десерт?

— Папа, блинчики — это и есть разновидность десерта.

Она носила брекеты, и сегодня выбрала лаймово-зеленые скобки. Когда она говорила, я не мог оторвать взгляд от ее причудливо украшенных зубов.

— Ну да, конечно. Тогда, может, что-нибудь выпьешь? Еще молока?

— Нет, спасибо, больше ничего не хочу.

— Ладно.

Я вернулся к работе и разложил перед собой три папки с делами об отъеме домов. После того как была запущена радиореклама, работы у нас стало столько, что приходилось группировать судебные слушания: то есть сводить вместе дела, которые вел один и тот же судья. Следующим утром у меня было три разбирательства под началом судьи Альфреда Бирна в суде центрального округа. Стратегия защиты во всех трех случаях базировалась на утверждении, что дома были отобраны незаконно и заимодатель или агент, нанятый заимодателем, совершили мошенничество в отношении моих клиентов.

По всем трем делам я добился отсрочки — мои клиенты оставались в своих домах и пока не были обязаны вносить ежемесячные платежи. Противная сторона тоже рассматривала это как жульничество, равное по масштабу эпидемии отъема домов. Мой оппонент выражал мне свое презрение за то, что я якобы мошенничаю сам, лишь отсрочивая неизбежный финал.

Меня это не трогало. Тех, кто приходит в эту сферу из уголовной, всегда презирали.

— Я опоздала на блинчики?

Подняв голову, я увидел, как моя бывшая жена прошмыгнула в кабинку и села рядом с нашей дочерью, успев чмокнуть ее в щеку, прежде чем девочка недовольно отстранилась, — в таком уж возрасте она сейчас пребывала. Я бы предпочел, чтобы Мэгги села рядом со мной и поцеловала меня. Но мог и подождать.

Собирая папки со стола, чтобы освободить место, я улыбнулся и сказал:

— Для блинчиков никогда не бывает поздно.

8

Формальное обвинение должно было быть предъявлено Лайзе Треммел в Ван-Нуйсе в следующий вторник. Это рутинная предварительная процедура, призванная назначить дело к слушанию и запустить часы безотлагательного рассмотрения государственного обвинения по существу. Однако поскольку моя клиентка была выпущена на свободу под залог, мы не были заинтересованы в безотлагательном рассмотрении. Пока она дышала вольным воздухом, не было никакой нужды спешить. Пусть дело зреет постепенно, как летняя гроза, и суд начнется тогда, когда защита будет к нему полностью готова.

Но процедура предъявления обвинения была подходящим моментом, чтобы выпустить Лайзу вперед и дать ей возможность безоговорочно и темпераментно произнести свое «Невиновна!» под судейский протокол, а также перед видеокамерами многочисленных корреспондентов. Хотя сейчас их собралось меньше, чем на первом предварительном слушании, поскольку федеральные средства массовой информации склонны ослаблять свое внимание на период долгого и скучного прохождения дела через судебную систему, местные медиа были представлены широко и запечатлели пятнадцатиминутное заседание добросовестно.

Предъявление обвинения и ведение предварительного слушания было поручено судье Высшего суда Дарио Моралесу. Целью такого заседания является формальное утверждение предъявленных прокуратурой обвинений. Несомненно, обвинения в адрес Лайзы будут оставлены в силе, и дело передадут другому судье, который и будет рассматривать его по существу.

Хотя с момента ее ареста мы почти каждый день разговаривали с Лайзой по телефону, не встречался я с ней больше недели. Она отклоняла мои предложения поговорить с глазу на глаз, и теперь я понял почему. Появившись в суде, она выглядела совершенно другим человеком. Ее волосы были коротко и стильно острижены, а лицо выглядело гладким и излишне румяным. По залу пронесся шепоток, что Лайза прошла курс лицевых инъекций ботокса, чтобы выглядеть более привлекательной.

Я не сомневался, что эти физические изменения, равно как и изящный новый костюм, в котором она предстала, — дело рук Герба Дэла. Эти двое казались неразлучными, и участие Дэла беспокоило меня все больше и больше. Он без конца направлял ко мне продюсеров и сценаристов, которые настойчиво звонили в мой офис. Лорне приходилось постоянно отклонять их притязания закрепить за собой кусочек истории Лайзы Треммел. При беглом просмотре интернетной базы данных оказывалось, что все протеже Герба Дэла — голливудские писаки и стервятники самого низкого пошиба. Мы отнюдь не возражали против солидных голливудских вливаний в нашу казну, чтобы оплачивать растущие расходы, но все эти люди относились к разряду «сделка сначала — оплата потом», что нас совершенно не устраивало. Тем временем мой собственный агент пребывал в поиске, стараясь заключить сделку с солидным авансом, который позволил бы мне выдать зарплату сотрудникам, оплатить аренду офиса, а также вернуть деньги Дэлу, чтобы отделаться от него.

В любом процессе самая важная информация и самые важные действия — отнюдь не те, что задокументированы в материалах судебного дела. Так было и с Лайзиными слушаниями. После того как ее заявление было запротоколировано и Моралес объявил, что слушания по существу состоятся через две недели, я сообщил судье, что защита хотела бы вынести на рассмотрение суда несколько ходатайств. Он дал разрешение, я вышел вперед и вручил его секретарю пять отдельных листков. Копии этих документов я передал также Андреа Фриман.

Первые три ходатайства были подготовлены Аронсон после тщательного изучения запроса полиции Лос-Анджелеса об ордере на обыск, видеозаписи допроса Лайзы Треммел детективом Керленом, а также вопросов, которые ей задавались. Задача состояла в том, чтобы доказать, что фактически Лайза была взята под арест не после, а до зачтения ей ее прав. Аронсон обнаружила неувязки, нарушения процедуры и преувеличения в толковании фактов. В ходатайствах, ею составленных, содержалась просьба исключить из дела запись допроса, равно как и все объекты, изъятые при обыске в доме нашей подзащитной.

Ходатайства были написаны ясно и убедительно. Я гордился Аронсон и собой, что сумел разглядеть в ней неотшлифованный алмаз уже по тому ее резюме, которое легло мне на стол. Но суть заключалась в том, что я прекрасно знал: у этих ходатайств почти нет шанса быть удовлетворенными. Ни один судья не захочет исключать из дела об убийстве вещественные доказательства, если ему нужны голоса избирателей, чтобы остаться на судейской скамье. Поэтому он будет искать способ сохранить статус-кво и примет решение по вещественным доказательствам на глазах у присяжных.

Тем не менее ходатайства, составленные Аронсон, играли важную роль в стратегии защиты, потому что поданы они были в связке с двумя другими. В одном содержалась просьба немедленно запустить процесс раскрытия имеющихся по делу улик, предоставив защите доступ ко всем находящимся в распоряжении «Уэстленд файненшиэл» архивам и внутренним служебным запискам, имеющим отношение к Лайзе Треммел и Митчеллу Бондуранту. В другом — требование к обвинению предоставить защите возможность изучить содержание компьютера Лайзы Треммел, ее мобильного телефона и личных документов, изъятых при обыске ее дома.

Поскольку Моралес должен был постараться проявить объективное отношение к обеим сторонам, моя стратегия заключалась в том, чтобы подтолкнуть его к соломонову решению: разрубить младенца пополам. Отказать в удовлетворении ходатайств об исключении доказательств из дела, но предоставить защите доступ ко всему тому, о чем шла речь в двух других ходатайствах.

Разумеется, и Моралес, и Фриман не были новичками и прекрасно понимали, что я делаю, но то, что они это понимали, отнюдь не означало, что они могут мне помешать. Кроме того, у меня в кармане лежало шестое ходатайство, которого я еще не подавал, — это был мой козырь про запас.

Моралес дал Фриман десять дней на удовлетворение наших ходатайств и быстро перешел к следующему делу. Хороший судья никогда не допускает простоев в ходе сессии. Повернувшись к Лайзе, я попросил ее подождать меня в коридоре, потому что собирался переговорить с прокурором. Я заметил, что Дэл ждет ее у выхода, сгорая от нетерпения отвезти домой. С ним я решил разобраться после, а пока направился к прокурорскому столу. Фриман, опустив голову, что-то писала в блокноте.

— Привет, Энди.

Она подняла голову, ожидая увидеть приятеля, который так по-свойски к ней обращается, и губы ее уже было начали растягиваться в улыбке, но увидела меня, и улыбка тотчас исчезла. Я выложил перед ней на стол свое шестое ходатайство.

— Взгляните, когда будет минутка. Я собираюсь внести его завтра утром. Не хотелось, знаете ли, заваливать суд таким количеством бумаг в один день. А завтра утром будет в самый раз, но я подумал: раз это касается вас, нужно предупредить вас заранее.

— Меня? О чем это вы?

Я не ответил. Оставив ее в недоумении, я покинул зал суда и, выйдя через двойную дверь, увидел свою клиентку и Герба Дэла, дающих аудиенцию многочисленным репортерам, выстроившимся перед ними полукругом. Я быстро подошел сзади, схватил Лайзу за руку и на полуслове оттащил в сторону.

— Н-н-ну, в-в-все, ребята, с меня хватит! — произнес я любимую реплику заики поросенка Порки из популярного мультсериала.

Лайза пыталась освободиться, но мне удалось удержать ее и увести прочь от толпы по коридору.

— Что вы делаете? — протестовала она. — Вы ставите меня в неловкое положение!

— Я ставлю вас в неловкое положение? Лайза, это вы сами ставите себя в неловкое положение, якшаясь с этим типом. Я же сказал, чтобы вы не имели с ним никаких дел. Вы только посмотрите на себя: выглядите так, словно вы — кино-дива. Это суд, Лайза, а не телешоу «Вечерние развлечения».

— Я рассказывала им свою историю.

Когда мы оказались достаточно далеко, чтобы никто нас не слышал, я остановился и сказал:

— Лайза, вы не должны вот так напрямую разговаривать с прессой. Все, что вы скажете, может вернуться к вам бумерангом и больно шарахнуть по голове.

— О чем вы говорите? Это была идеальная возможность представить им мою версию всей этой истории. Меня засадили в тюрьму по ложному обвинению, и настало время мне высказаться открыто. Я уже говорила вам, что к молчанию прибегают только те, кто виновен.

— Дело в том, что у окружной прокуратуры есть своя пресс-служба, и они копируют и записывают на пленку все материалы о вас, которые появляются в печати, на радио или телевидении. У них есть распечатки всего, что вы говорите. И если когда-нибудь вы хоть на йоту отойдете от своих слов, они тут же пригвоздят вас. Они распнут вас на глазах присяжных. Поймите же, Лайза, что все эти ваши выступления не стоят такого риска. Вам следует предоставить мне говорить от вашего имени. А если уж вы так горите желанием рассказывать свою историю лично, то мы приготовим и отрепетируем с вами ваши речи и спланируем стратегически наиболее выгодные появления перед репортерами.

— Но как же Герб? Он уверил меня, что я не…

— Позвольте объяснить вам еще раз, Лайза: Герб Дэл — не ваш адвокат, и приоритетными для него являются отнюдь не ваши интересы. У него есть свои. Это ясно? Почему я никак не могу вам этого втолковать? Вы должны отделаться от него. Он…

— Нет! Я не могу! Он единственный, кто действительно обо мне заботится.

— Ах, Лайза, у меня сейчас сердце разорвется от умиления. Если он единственный, кто действительно заботится о вас, почему он до сих пор разговаривает с этими людьми? — Я указал на плотную толпу репортеров и фотографов. Дэл продолжал разглагольствовать, безусловно, потчуя их всем тем, чего они хотели. — Что он им говорит, Лайза? Вы знаете? Уверен на все сто, что не знаете, и это, согласитесь, странно, потому что вы — подзащитная, я — ваш адвокат. А он кто?

— Он имеет право говорить от моего имени.

Пока мы наблюдали, как Дэл, возводя палец к потолку, взывал о чем-то, обращаясь к репортерам, я заметил, как открылась дверь зала, где мы только что заседали. Из него решительным шагом, сканируя коридор взглядом и держа в руке мое шестое ходатайство, вышла Андреа Фриман. Сначала ее внимание привлекла кучка журналистов, но потом она увидела, что в центре ее — не я. Когда ее радар засек меня, она сменила курс и стремительно направилась прямо ко мне. Несколько корреспондентов попытались окликнуть ее, но она сердито отмахнулась от них моим ходатайством.

— Лайза, идите к той вон скамейке, сядьте и ждите меня. И не разговаривайте ни с какими репортерами.

— А как насчет…

— Просто делайте то, что я говорю.

Когда Лайза отошла, Фриман приблизилась ко мне. Она была в бешенстве, я видел, как огонь полыхал в ее глазах.

— Холлер, что это за дерьмо?

Она потрясла над головой моим ходатайством. Я сохранил безмятежный вид даже тогда, когда она подошла ко мне слишком близко.

— Полагаю, совершенно очевидно, что это, — ответил я. — Это ходатайство об отстранении вас от дела, поскольку у вас возник конфликт интересов.

— У меня возник конфликт интересов?! Какой такой конфликт?

— Послушайте, Энди… ведь я могу называть вас Энди, не так ли? Если моя дочь так вас называет, значит, и мне можно, правда?

— Прекратите нести околесицу, Холлер.

— Пожалуйста. Конфликт, который я имею в виду, состоит в том, что вы обсуждали это дело с моей бывшей женой и…

— Которая, между прочим, является прокурором, работающим в том же учреждении, что и я.

— Это правда, но обсуждали вы его не только в офисе. На самом деле это случилось во время занятий йогой и в присутствии моей дочери, а возможно, и кое-где еще, насколько мне известно.

— О, перестаньте! Какой вздор.

— Вот как? Тогда зачем вы мне солгали?

— Я никогда не лгала. Что вы имеете…

— Я спросил, знакомы ли вы с моей бывшей женой, и вы ответили: шапочно. А на самом деле это неправда, не так ли?

— Мне просто не хотелось обсуждать это с вами.

— Значит, вы солгали. Об этом я в ходатайстве не упомянул, но могу добавить, прежде чем представить его суду. И пусть судья решает, важно это или нет.

Она сделала долгий выдох и обреченно сдалась:

— Чего вы хотите?

Я осмотрелся. Никто нас не слушал.

— Чего я хочу? Я хочу, чтобы вы поняли, что я тоже умею играть по вашим правилам. Вы решили вести себя со мной жестко, я тоже могу.

— Что вы имеете в виду, Холлер? Какой услуги за услугу вы требуете?

Я кивнул. Вот это деловой разговор.

— Вы понимаете: если завтра я подам это ходатайство, вы отойдете в область предания. Судья склонится на сторону защиты. Он постарается избежать всего, что могло бы ему навредить. Кроме того, ему хорошо известно, что в окружной прокуратуре работает куча вполне дееспособных прокуроров. Прислать вам замену ничего не стоит.

Я указал на свору репортеров, собравшихся в коридоре, большинство из них по-прежнему не отходили от Герба Дэла.

— Видите, какой ажиотаж дело вызывает в прессе? Увы, для вас все это останется позади. Вероятно, это самое значительное дело в вашей карьере, и оно уплывет от вас. Никаких пресс-конференций, никаких крупных заголовков, никаких прожекторов. Все достанется тому, кого пришлют на ваше место.

— Ну, я еще поборюсь, и далеко не факт, что судья Моралес купится на ваш бред. Я объясню ему без обиняков, что вы делаете: пытаетесь торговаться с окружной прокуратурой, пытаетесь избавиться от прокурора, которого откровенно боитесь.

— Вы можете сказать ему все, что угодно, но вам придется ответить судье — причем в открытом заседании, — как могло случиться, что моя четырнадцатилетняя дочь на прошлой неделе за ужином пересказывала мне факты по этому делу.

— Это чушь. Вам должно быть стыдно использовать вашу…

— Что? Вы хотите сказать, что я лгу? Или что моя дочь лжет? Ведь ее тоже можно вызвать в суд. И я вовсе не уверен, что вашему начальству понравится такой спектакль или такие, например, газетные заголовки: «Окружная прокуратура допрашивает с пристрастием четырнадцатилетнюю девочку, называя ребенка лгуньей». Несколько безвкусно, вы не находите?

Фриман повернулась ко мне спиной и сделала было шаг, чтобы уйти, но остановилась. Я понял, что моя взяла. Ей следовало бы уйти от меня и отказаться от дела, но она не смогла. Это дело и все, что оно ей сулило, были ей необходимы.

Она снова повернулась, посмотрела сквозь меня, словно меня там и не было или я был мертвецом, и сказала:

— Ну так чего же вы хотите?

— Пожалуй, я могу не подавать это ходатайство завтра. Пожалуй, я могу даже отозвать два из тех, которые вынужден был подать, чтобы вернуть своей клиентке принадлежащие ей вещи и просмотреть документы «Уэстленда». Единственное, что мне нужно, — это сотрудничество. Дружеский обмен материалами по делу. И я хочу, чтобы сотрудничество началось прямо сейчас, не позже. Я не желаю ходить к судье каждый раз, когда мне понадобится что-нибудь, на что я имею право.

— Я могу пожаловаться на вас в гильдию адвокатов.

— Отлично, мы можем подать встречные жалобы. Они проведут расследование в отношении нас обоих и обнаружат лишь то, что вы действовали противозаконно, обсуждая дело с дочерью и бывшей женой адвоката подсудимой.

— Я не обсуждала его с вашей дочерью. Она просто при этом присутствовала.

— Уверен, что коллегия, проводя расследование, отметит это различие.

Я предоставил ей возможность с минуту помучиться. Она явно дрогнула, но требовался последний толчок.

— Да, кстати, если ходатайство завтра будет подано, не сомневайтесь, что я оброню словечко для «Таймс». Кто там у них судебный репортер? Солтерс? Уверен, она сочтет это интересным побочным сюжетом. Милый маленький эксклюзив.

Она кивнула так, словно только сейчас вся сложность ее положения стала ей кристально ясна.

— Отзовите свои ходатайства, — сказала она. — К концу пятницы вы получите все, о чем просили.

— Завтра.

— Времени не хватит. Мне нужно все собрать и сделать копии. А копировальный пул всегда завален работой.

— Тогда в четверг к полудню — или я подаю ходатайство.

— Ладно.

— Отлично. Как только с этим будет покончено, вероятно, мы сможем начать переговоры о соглашении. Благодарю вас, Энди.

— Идите к черту, Холлер. Никакого соглашения не будет. Мы пригвоздим ее, и я буду смотреть на вас, а не на нее, когда станут оглашать вердикт.

Она развернулась и зашагала прочь, но вдруг резко обернулась:

— И не называйте меня Энди. Вы не имеете права так меня называть.

Длинными сердитыми шагами она направилась к лифтам, не обратив ни малейшего внимания на репортера, который подбежал к ней рысцой и попытался вырвать хоть несколько слов.

Я знал, что никакого досудебного соглашения быть не может — моя клиентка на это никогда не пойдет, — но подбросил Фриман этот мячик, чтобы она могла швырнуть его обратно мне в лицо. Я хотел, чтобы она ушла сердитой, но не чересчур, пусть думает, будто оставила за собой маленький трофей. Так с ней будет легче договариваться.

Оглянувшись, я увидел, что Лайза послушно ждет меня на скамейке, которую я указал, и сделал ей знак подойти.

— Ладно, Лайза, пошли отсюда.

— А как же Герб? Он привез меня сюда.

— На своей машине или на вашей?

— На своей.

— Тогда доберется. А вас домой отвезет мой водитель.

Мы направились в нишу, где располагались лифты. К счастью, Фриман уже спустилась к себе в контору на второй этаж. Я нажал кнопку, но лифт долго не приходил, и к нам успел присоединиться Дэл.

— Как, вы уходите без меня?

Я не ответил на его вопрос и обошелся без любезностей.

— Знаете что, вы разозлили меня своими выступлениями перед прессой. Если вы думаете, что помогаете делу, то должен вас разочаровать: вы ему только мешаете. И вы уже достали меня.

— Ба, что за выражения? Мы все-таки в суде.

— Мне плевать, где мы. Не смейте говорить от имени моей клиентки. Вы поняли? Если это повторится, я созову пресс-конференцию, и вам очень не понравится то, что я там о вас расскажу.

— Ладно. Так и быть. Это была моя последняя пресс-конференция. Но у меня вопрос: что со всеми теми людьми, которых я к вам посылал? Некоторые из них звонили мне и говорили, что ваши сотрудники обошлись с ними весьма грубо.

— Да, будете посылать их и дальше — мы и дальше будем обходиться с ними так же.

— Эй, я не новичок в бизнесе, и это все вполне легально работающие люди.

— «На изрытой стороне».

Дэл опешил. Он посмотрел на Лайзу, потом снова на меня.

— Что это означает?

— «На изрытой стороне». Да ладно, не делайте вид, будто никогда не слышали этого названия.

— Вы имеете в виду «На теневой стороне»?

— Нет, я имею в виду «На изрытой стороне» — фильм, сделанный одним из тех продюсеров, которых вы к нам посылали. Кино о даме, которая усыновила футболиста, а потом заставляла его заниматься с ней сексом по три-четыре раза в день. А когда ей это надоело, стала приглашать к себе всю футбольную команду. Не думаю, что этот фильм собрал столько же денег, сколько «На теневой стороне».

Лайза стояла с застывшим в изумлении лицом. У меня было ощущение, что мой рассказ о голливудских связях Дэла отнюдь не соответствовал тому, что он сам вот уже несколько недель нашептывал ей в уши.

— Да, вот что он делает для вас, Лайза. И вот с какими людьми хочет вас свести.

— Послушайте, — сказал Дэл, — вы имеете хоть какое-то представление о том, как трудно в этом городе что-нибудь провернуть, осуществить какой-нибудь проект? Есть люди, которые на это способны, а есть такие, которые не способны. Мне все равно, что этот парень делал раньше, если теперь у него все на мази. Понимаете? Это законопослушные люди, и они готовы выложить кучу денег, Холлер.

Лифт наконец пришел. Я подтолкнул в него Лайзу, но когда Дэл попытался войти следом за нами, выставил вперед руку, уперся ему в грудь и легонько отстранил.

— Отвалите, Дэл. Вы получите свои деньги и еще немного сверх того. Но только отвалите.

Я вошел в лифт и повернулся лицом к двери, чтобы быть уверенным, что Дэл не запрыгнет в него в последний момент. Он не попытался это сделать, но и не отступил назад. Пока дверь окончательно не закрылась, он не спускал с меня полного ненависти взгляда.

9

Мы переехали в свой новый офис в субботу утром. Это было трехкомнатное помещение в здании на углу бульваров Виктория и Ван-Нуйс. И само здание называлось: Виктори-билдинг — Дом победы, так сказать. Мне это нравилось. Офис был полностью оборудован и находился всего в двух кварталах от дома правосудия, где Лайзе Треммел предстояло пройти через судебный процесс.

Все работали не покладая рук. Включая Рохаса, одетого в футболку и пестрые шорты, что позволяло видеть татуировки, почти полностью покрывавшие его руки и ноги. Не знаю даже, что шокировало меня больше: вид татуировок Рохаса или его общий вид в чем-то, кроме строгого костюма, который он всегда надевал, когда возил меня.

Расселение на новом месте было таково: я имел отдельный кабинет, другой, больший по площади, делили Циско и Аронсон, а между ними Лорна устроила свою приемную. Перемещение с заднего сиденья «линкольна» в офис с десятифутовыми потолками, полноценным столом и даже диваном, на котором можно было прикорнуть, представляло собой огромную перемену. Первое, что я сделал, устроившись на новом месте, — это использовал все горизонтальные поверхности, включая полированный деревянный пол, чтобы разложить более восьмисот страниц документов следствия, полученных от Андреа Фриман.

Большинство из них относилось к «Уэстленду». В свою очередь, большинство бумаг этого раздела являлось техническими документами. Это была пассивная месть Фриман за манипуляцию, которой она подверглась со стороны защиты. Здесь были собраны десятки многостраничных инструкций и буклетов, касающихся банковской политики и банковских процедур, а также куча совершенно ненужных мне форм. Все это я сложил в одну огромную стопку. Отдельный раздел составляли копии всех сообщений, направленных непосредственно Лайзе Треммел, большинством из них я уже располагал и был знаком с их содержанием. Их я сложил во вторую стопку. И наконец, имелись копии внутрибанковской корреспонденции, а также переписки Митчелла Бондуранта с компанией, через которую банк осуществлял процедуру отъема домов.

Компания называлась АЛОФТ, и мне она была хорошо знакома, поскольку являлась моим оппонентом как минимум в трети всех дел, которые я вел. АЛОФТ была настоящей мельницей, она собирала и отслеживала прохождение всех документов, которые требовались в ходе процессов по отъему жилья. Это была компания-посредник, которая позволяла банкирам и прочим заимодавцам сохранять видимость чистых рук в грязном деле лишения людей их домов. Компании вроде АЛОФТ делали практически всю работу, банку оставалось лишь направить своему клиенту уведомление о лишении его права собственности на заложенный дом.

Именно эта стопка документов представляла для меня наибольший интерес, и именно в ней я откопал документ, который мог изменить весь ход данного дела.

Я сел за стол и стал изучать телефонный аппарат. На нем было больше кнопок, чем я когда-нибудь смог бы освоить. В конце концов я отыскал кнопку интеркома, соединявшего меня с соседним кабинетом, и нажал ее.

— Алло?

Никакого ответа. Я нажал снова.

— Циско? Баллокс? Вы там?

Ничего. Я встал и направился к двери, собираясь связаться со своими сотрудниками старомодным, но надежным способом, однако в этот момент из динамика наконец раздался ответ:

— Микки, это ты?

Это был голос Циско. Я поспешил обратно к столу и нажал кнопку.

— Да, это я. Можешь зайти ко мне? И прихвати с собой Баллокс.

— Вас понял, перехожу на прием.

Несколько минут спустя в кабинет вошли мой дознаватель и моя помощница.

— Эй, босс, — сказал Циско, оглядев стопки документов на полу, — офис существует для того, чтобы держать все это в ящиках стола, картотечных шкафах и на полках.

— Когда-нибудь так и будет, — пообещал я. — Закройте дверь и садитесь.

Когда мы расселись, я посмотрел на них через свой, точнее, арендованный, необъятный стол и, рассмеявшись, признался:

— Как-то странно себя здесь ощущаю.

— А я бы легко привык к отдельному кабинету, — сказал Циско. — Это Баллокс в диковинку.

— Ничего подобного, — возмутилась Аронсон. — Когда я прошлым летом проходила практику в «Шендлер, Мэсси и Ортиз», у меня был свой кабинет.

— Ну может, в следующий раз у вас будет свой кабинет и в нашей конторе, — сказал я. — А теперь к делу. Циско, ты отдал лэптоп своему парню?

— Да, закинул вчера утром и сказал, что это сверхсрочная работа.

Имелся в виду Лайзин лэптоп, который был передан нам окружной прокуратурой вместе с ее сотовым телефоном и четырьмя ящиками документов.

— И он сможет нам сказать, что искала в нем окружная прокуратура?

— Он говорит, что сможет представить список файлов, которые они открывали, и выяснить, как долго они с ними работали. А мы из этого сможем сделать вывод, на что именно они обращали внимание. Но на многое не надейся.

— Почему?

— Потому что больно уж легко Фриман согласилась. Не думаю, что она отдала бы нам компьютер, будь там что-то для нее важное.

— Возможно.

Ни Циско, ни Аронсон не были в курсе условий сделки, которую я заключил с Фриман, и рычагов, которые я при этом использовал. Меняя тему, я обратился к Аронсон. После того как она закончила составление ходатайств об исключении некоторых улик из доказательной базы, я переориентировал ее на сбор сведений о жертве. Это задание я решил ей дать после того, как Циско в ходе своих расследований обнаружил кое-какие свидетельства того, что в частной жизни Митчелла Бондуранта не все было в ажуре.

— Баллокс, что вам удалось выяснить о жертве?

— Ну, многое еще предстоит проверить, но нет сомнений, что он стремительно продвигался к краю бездны. В финансовом смысле.

— Как так?

— Дело в том, что, когда дела шли хорошо и финансы лились рекой, он был активным игроком на рынке недвижимости. Между две тысячи вторым и седьмым годами он купил и быстро перепродал двадцать одну единицу недвижимости — большей частью фешенебельные жилые дома, сделал на этом хорошие деньги и тут же вложил их в еще более крупные сделки. Потом экономика застопорилась, и он оказался в ловушке.

— То есть полетел вверх тормашками.

— Совершенно верно. На момент своей смерти он владел пятью огромными поместьями, которые уже не стоили того, что он за них заплатил. Похоже, он больше года предпринимал попытки продать их. Но покупателей не было. Причем по трем из владений в этом году наступал срок платежа «воздушный шар». Это увеличивало его долг более чем на два миллиона долларов.

Я встал, обошел вокруг стола и стал расхаживать по комнате. Доклад Аронсон взволновал меня. Я не знал еще, какое он мог иметь значение для нас, но не сомневался, что мог. Надо было понять это в процессе обсуждения.

— Значит, так: Бондурант, старший вице-президент «Уэстленда» по ссудам, сам пал жертвой той же ситуации, что и множество людей, у которых он отбирал дома. Когда деньги проливались на него золотым дождем, он скупал владения, находившиеся под ипотечным залогом с обязательством платежа «воздушный шар» по истечении пяти лет, полагая, как и все, что сумеет перепродать или перезаложить их задолго до истечения этого пятилетнего срока.

— И сделал бы это, если бы экономику не смыло в унитаз, — подхватила Аронсон. — Но в новых условиях он не смог ни продать, ни перезаложить их, потому что они уже не стоили того, что он за них заплатил. Ни один банк, включая его собственный, не стал бы и рассматривать его предложений.

Вид у Аронсон был хмурый.

— Отличная работа, Дженнифер. В чем дело?

— Просто я думаю: какое все это может иметь отношение к убийству?

— Вероятно, никакого. А может быть, самое непосредственное.

Я снова сел за стол и вручил ей трехстраничный документ, который откопал в ворохе бумаг, переданных нам стороной обвинения. Она взяла его и стала держать так, чтобы и Циско мог его прочесть.

— Что это? — спросила она.

— Думаю, это найденное нами еще дымящееся оружие.

— Я забыл у себя на столе очки, — сказал Циско.

— Прочтите вслух, Дженнифер.

— Это копия заказного письма Бондуранта Луису Оппарицио в «А. Луис Оппарицио. Финансовые технологии», то есть коротко — в АЛОФТ. «Дорогой Луис, к сему прилагаю письмо адвоката по имени Майкл Холлер, представляющего интересы домовладелицы по одному из дел о конфискации, которое Вы вели для „Уэстленда“». Далее указаны имя Лайзы, номер залогового договора и адрес дома. «В своем письме к клиентке мистер Холлер утверждает, что в деле просматриваются многочисленные свидетельства мошенничества. Вы увидите, что он приводит конкретные действия, и все они были предприняты АЛОФТом. Как Вы знаете — мы с Вами это уже обсуждали, — имеются и другие жалобы. Если подтвердятся новые претензии к АЛОФТу, „Уэстленд“ окажется в уязвимом положении, особенно учитывая интерес, который правительство в последнее время проявляет к ипотечному бизнесу. Если нам с Вами не удастся достичь понимания и найти выход из сложившейся ситуации, я буду рекомендовать совету директоров „Уэстленда“ расторгнуть контракт с Вашей организацией, и все текущие дела будут отменены. Подобное развитие событий также требует со стороны банка подачи ДСД в соответствующие инстанции. Пожалуйста, свяжитесь со мной как можно скорее, чтобы продолжить обсуждение этого вопроса». Все. К этому приложена копия вашего письма и копия почтовой квитанции. В получении письма расписалась некая Натали, фамилии разобрать не могу. Начинается с буквы «Л».

Откинувшись на спинку своего кожаного «председательского» кресла, пропуская, словно фокусник, между пальцами скрепку и улыбаясь, я выжидательно смотрел на них. Аронсон, которой не терпелось произвести впечатление, заговорила первой:

— Значит, Бондурант прикрывал свою задницу. Он не мог не знать, как действует АЛОФТ. Банки находятся со всеми этими посредниками в панибратских отношениях: им плевать, как они это делают, им просто нужно, чтобы это было сделано. Посылая такое письмо, он лично как бы дистанцировался от АЛОФТа и его махинаций.

Я пожал плечами — мол, может быть, но добавил:

— «Достичь понимания и найти выход». — Оба посмотрели на меня непонимающе. — Так он написал в письме: «Если нам не удастся достичь понимания и найти выход…»

— Ну да, а что это значит? — спросила Аронсон.

— Читайте между строк. Не думаю, что он дистанцируется. Я думаю, это письмо — угроза. Оно означает, что он хотел кусочек пирога. Хотел войти в долю и да, прикрыть свою задницу, поэтому и послал это письмо, но я подозреваю, что были и другие послания. Он требовал от АЛОФТа каких-то действий или — в противном случае — собирался порвать с Оппарицио. Он ведь даже угрожал подать ДСД.

— А что такое ДСД? — спросила Аронсон.

— Докладная о сомнительной деятельности, — пояснил Циско. — Рутинный документ. Банки штампуют их по любому поводу.

— И куда направляют?

— В Федеральную торговую комиссию, в ФБР, в Секретную службу министерства финансов — в сущности, куда угодно.

Насколько можно было понять, они пока еще не сообразили того, что я им подсказывал.

— Имеете ли вы хоть малейшее представление о том, какие деньги гребет АЛОФТ? — спросил я. — Ведь он контролирует треть всех дел по отъему недвижимости в Лос-Анджелесском округе. Знаю, это не подтверждено, так сказать, научно, но если ты получаешь даже часть такого барыша, то речь идет о миллионах и миллионах «чаевых» только от этого одного округа. Говорят, в одной Калифорнии будет десять миллионов подобных дел, прежде чем года через два эпидемия пойдет на спад. Плюс торги.

— Какие торги? — спросила Баллокс.

— Газеты читать надо. Оппарицио находится в процессе продажи АЛОФТа некоему крупному инвестиционному фонду, компании «Лемюр». Торги открытые, и любой конфликт, касающийся будущего приобретения, может повлиять на сделку, равно как и на стоимость акций. Так что будьте уверены: если Бондурант был доведен до отчаяния, он вполне мог поднять волну и произвести эффект даже больший, чем тот, на который он рассчитывал.

Циско кивнул, первым ухватив суть моей гипотезы:

— Понятно, значит, у нас есть Бондурант, оказавшийся перед лицом финансовой катастрофы, — сказал он. — Вот-вот должны взорваться три его «воздушных шара». Тогда он делает пируэт и пытается примазаться к Оппарицио, к сделке с «Лемюром» и ко всему этому выгодному предприятию по отъему домов. И за это его убивают?

— Правильно.

Циско все усек, поэтому я повернулся на своем вращающемся кресле так, чтобы смотреть прямо на Аронсон.

— Не знаю, — сказала она. — Это очень смелая гипотеза. И ее будет трудно доказать.

— А кто сказал, что нам нужно ее доказывать? Мы должны просто сообразить, как заронить ее в головы присяжных.

Нам действительно ничего не нужно было доказывать. Мы должны были лишь высказать предположение и дать возможность жюри остальное додумать самому. Моя обязанность — только посеять семена разумного сомнения. Выстроить гипотезу невиновности. Перегнувшись через свой большой деревянный стол, я посмотрел в глаза своей команде:

— Такова будет наша теория защиты. Оппарицио — наше соломенное чучело, человек, которого мы представим как вероятного виновного. Жюри укажет на него пальцем — и наша подзащитная свободна.

Я посмотрел на лица своих сотрудников и не увидел никакой реакции, поэтому продолжил:

— Циско, я хочу, чтобы ты сосредоточился на Оппарицио и его компании. Узнай все, что можно: история, известные партнеры — словом, все. Все подробности слияния — я хочу знать об этой сделке и об этом парне даже больше, чем знает он сам. К концу следующей недели мне нужны архивы их судебных дел. Они, конечно, будут сопротивляться, но важно их немного потрясти.

Аронсон покачала головой.

— Подождите минутку, — сказала она. — Вы хотите сказать, что все это чепуха? Всего лишь маневр защиты, а на самом деле этот Оппарицио ничего такого не совершал? А что, если мы правы насчет Оппарицио, а они ошибаются в отношении Лайзы Треммел? Что, если она невиновна?

Она смотрела на меня взглядом, исполненным наивной надежды. Я улыбнулся и взглянул на Циско:

— Скажи ей.

Тот повернулся лицом к моей юной помощнице:

— Детка, ты новичок в этом деле, так что усваивай урок. Мы никогда не задаем такого вопроса. Совершенно не важно, виновен наш клиент или невиновен.

— Да, но…

— Никаких «но», — сказал я. — Мы сейчас говорим лишь о средствах защиты. О способах обеспечить своего клиента наилучшей защитой. О стратегии, которой мы должны следовать независимо от его виновности или невиновности. Если вы хотите заниматься уголовным правом, вы должны это усвоить. Никогда не спрашивайте клиента, сделал ли он это. Что бы он ни ответил, это только отвлекает. Поэтому вам нет необходимости это знать.

Она сжала губы в тонкую прямую линию.

— Как вы относитесь к Теннисону? — спросил я. — «Атака легкой бригады»?

— Какое это…

— «Им не положено знать, им — приказ исполнять». У Теннисона сказано, что его герои должны сделать то, что нужно, или умереть. Мы — легкая бригада, Баллокс. Мы сражаемся против армии, у которой больше людей, больше оружия, больше всего. В большинстве случаев это похоже на самоубийство. Никаких шансов выжить. Никаких шансов победить. Но изредка встречается дело, в котором шанс появляется. Это может быть слабый и сомнительный шанс, но все же шанс. Не упускайте его. Бросайтесь в атаку… и не задавайте подобных вопросов.

— Вообще-то, насколько я помню, у Теннисона сказано: сделать и умереть. В этом смысл стихотворения. У его героев не было выбора: или сделать — или умереть. Они были вынуждены сделать и умереть.

— Хорошо, что вы знаете Теннисона. Но я предпочитаю «сделать или умереть». Действительно ли Лайза Треммел убила Митчелла Бондуранта? Я не знаю. Она говорит, что не убивала, и мне этого достаточно. Если же вам этого недостаточно, то я сниму вас с этого дела и снова переброшу целиком на дела об отъеме домов.

— Нет, — быстро спохватилась Аронсон. — Я хочу остаться. Я с вами.

— Прекрасно. Редкий адвокат может похвастать тем, что был вторым номером на процессе по делу об убийстве спустя всего десять месяцев после окончания юридической школы.

Она уставилась на меня широко открытыми глазами:

— Вторым номером?!

Я кивнул:

— Вы это заслужили. Вы очень хорошо сделали свою работу.

Но свет быстро померк в ее глазах.

— В чем дело, Дженнифер?

— Просто я не понимаю, почему нельзя совместить то и другое: и неукротимо сражаться в защиту клиента, и быть уверенным в его невиновности. Почему не попробовать, чтобы добиться лучшего результата?

— Лучшего — для кого? Для клиента? Для общества? Или для вас лично? Дженнифер, вы ответственны перед вашим клиентом и перед законом — это все. — Прежде чем закончить увещевание, я посмотрел на нее долгим взглядом: — Не пытайтесь взывать к моей совести. Этот путь я уже давно прошел. Он не приводит ни к чему хорошему.

10

Проведя большую часть дня в конторе, в организационных хлопотах, я попал домой только ближе к восьми вечера и нашел свою бывшую жену сидящей на ступеньках крыльца. Нашей дочери с ней не было. В последний год мы несколько раз встречались с Мэгги в отсутствие Хейли, и предвкушение очередной такой встречи меня взволновало. Я устал как собака от умственной и физической нагрузки, но ради Мэгги охотно был готов взбодриться.

— Привет, Мэг. Ты забыла ключ?

Она встала, и по ее напряженной фигуре, по тому, как деловито она отряхнула пыль с джинсов, я понял: что-то не так. Поднявшись на крыльцо, я наклонился к ней, чтобы поцеловать — в щечку, разумеется, — но она резко увернулась, от чего мои подозрения только усугубились.

— Так вот у кого Хейли этому научилась, — сказал я. — Она вот так же ныряет в сторону, когда я пытаюсь ее поцеловать.

— Холлер, я здесь не для этого. И ключом я не воспользовалась, чтобы ты не счел факт присутствия прокурора в твоем доме в некотором роде конфликтом интересов.

Теперь я понял.

— А, занималась сегодня йогой? Виделась с Андреа Фриман?

— Именно.

Внезапно я почувствовал, что сил на то, чтобы взбодриться, у меня не осталось. Я отпер дверь, словно осужденный, который, утратив всякое достоинство, позволяет завести себя в помещение, где его ждет смертельная игла.

— Входи. Полагаю, придется это прояснить.

Она быстро вошла. Моя последняя реплика послужила еще одной головешкой, подброшенной в полыхавший у нее внутри огонь.

— То, что ты сделал, заслуживает презрения. Использовать нашу дочь в своих интриганских целях!

Я резко обернулся к ней:

— Использовать нашу дочь? Ничего подобного я не делал. Наша дочь без моего участия оказалась в курсе, и я лишь случайно об этом узнал.

— Это не важно. Ты просто отвратителен.

— Нет, я — адвокат защиты. А твоя добрая подружка Энди обсуждала меня и мое дело с моей бывшей женой в присутствии моей дочери. А потом она откровенно мне солгала.

— О чем ты? Она не лжет.

— Я не о Хейли. Я об Энди. Когда ее назначили обвинителем, я в первый же день спросил, знакома ли она с тобой, и она ответила: только шапочно. Думаю, излишне спорить, что это не так. И я, конечно, не могу утверждать, но если бы мы описали ситуацию десятку разных судей, то, вероятно, все десять сочли бы это конфликтом интересов.

— Послушай, мы не обсуждали ни тебя, ни ваше дело. Эта тема случайно возникла во время обеда. Да, при этом оказалась Хейли. Ты что же, думаешь, я должна отказаться от всех друзей ради тебя? Так не делают.

— Если это так не важно, почему она мне солгала?

— Это не было прямой ложью. Мы с ней действительно не близкие подруги. Кроме того, вероятно, она не хотела, чтобы ты воспринял это так, как ты воспринял.

— Значит, теперь мы квалифицируем ложь по скользящей шкале? Какая-то ложь не прямая, какая-то не важная. Незачем и волноваться из-за такой лжи.

— Холлер, не будь занудой.

— Послушай, хочешь выпить?

— Я ничего не хочу. Я пришла сказать, что ты поставил в неудобное положение не только меня и свою дочь, но и себя. Это низко, Холлер. Ты использовал невинный рассказ собственной дочери, чтобы добиться преимущества для себя. Это в самом деле низость.

Я все еще держал в руке портфель. Теперь я положил его на стол, стоявший в столовой нише, оперся руками о спинку стула и склонился вперед, обдумывая свой ответ.

— Ну что же ты? — поддела меня Мэгги. — Ты же всегда так быстро находишь ответ на любой вопрос. Великий адвокат. Послушаем, что ты скажешь на этот раз.

Я рассмеялся и покачал головой. В ярости она была так красива. Это обезоруживало. И самое худшее — то, что она наверняка это знала.

— Ах, так тебе еще и смешно? Ты угрожаешь разрушить чью-то карьеру, да еще и смеешься над этим?

— Я не угрожал разрушить ее карьеру. Я угрожал лишь добиться ее отстранения от дела. И это, конечно, не смешно. Просто…

— Что, Холлер? Что — просто? Я просидела здесь два часа, ожидая тебя, потому что хотела спросить: как ты мог это сделать?

Я отступил от стола и перешел в наступление: постепенно приближаясь к ней, заставляя ее пятиться и наконец загнав ее в угол и наставив указательный палец прямо ей в грудь, я сказал:

— Я сделал это, потому что я — адвокат защиты и как таковой поклялся защищать своих клиентов в полную меру своих способностей. Да, я увидел здесь выгоду для себя. Вы с твоей милой подружкой Энди явно перешли грань. Наверное, никакого вреда это не причинило — во всяком случае, насколько мне пока известно, — но это не значит, что грань не была перейдена. Если ты перепрыгиваешь через забор, на котором висит табличка «Прохода нет», даже пусть ты тут же перепрыгнула обратно, факт остается фактом: ты нарушила запрет. Я обязан защищать свою клиентку. Поэтому, узнав о нарушении, воспользовался этим обстоятельством, чтобы кое-что получить. Кое-что, что мне, кстати, полагалось иметь по всем правилам, но что твоя подруга придерживала просто потому, что располагала такой возможностью. Действовала ли она в рамках правил? Да. Поступала ли честно? Нет. И одна из причин того, что вы подняли такой шум и так этим озабочены, заключается в том, что вы знаете: это было нечестно и я поступил правильно. Ты сама поступила бы точно так же.

— Никогда в жизни. Я никогда так низко не пала бы.

— Чушь. — Я отвернулся от нее. Она осталась стоять в углу. — Что ты здесь делаешь, Мэгги?

— В каком смысле? Я только что объяснила тебе, зачем пришла.

— Да, но ты могла просто снять трубку или послать имейл. Зачем ты пришла?

— Хотела посмотреть тебе в глаза, когда ты будешь объяснять свой поступок.

Я снова повернулся к ней. Все это было лишь интермедией. Я снова подошел вплотную, уперся руками в стену возле ее головы и сказал:

— Вот такие вздорные споры и сгубили наш брак.

— Я знаю.

— Ты знаешь, что прошло восемь лет? Мы состоим в разводе столько же, сколько состояли в браке.

Восемь лет, а я все еще не мог ее поколебать.

— Восемь лет, а воз и ныне там.

— Да, там.

— Ты знаешь, что ты вечный нарушитель, Холлер. Ты перепрыгиваешь через все заборы. Входишь в наши жизни и выходишь из них, когда пожелаешь. А мы лишь позволяем тебе это.

Я медленно наклонился, пока наши дыхания не слились, легко прикоснулся к ней губами, а когда она попыталась что-то сказать, закрыл ей рот поцелуем. Больше я ничего не хотел слышать. И у меня закончились слова.

Часть вторая

ГИПОТЕЗА НЕВИНОВНОСТИ

11

Контора закончила работу и была заперта до утра, а я все еще сидел за своим столом, готовясь к предварительным слушаниям. Был вторник, начало марта, и мне очень хотелось распахнуть окно, чтобы впустить в комнату прохладный вечерний воздух. Но помещение было герметически запечатано вытянутыми в высоту неоткрывающимися окнами. Осматривая его перед подписанием договора аренды, Лорна этого не заметила. Я скучал по своему «кабинету» на заднем сиденье «линкольна», где можно было опустить стекло и глотнуть свежего воздуха, когда захочется.

Вступительные слушания должны были состояться через неделю. Под подготовкой к ним я имею в виду то, что я пытался предугадать, чем мой оппонент, Андреа Фриман, захочет поделиться в ходе представления дела судье.

Вступительные слушания — рутинная ступень на пути к процессу как таковому. Это на сто процентов прокурорское шоу. Прокурор обязан представить дело, а судья решает, достаточно ли у обвинения доказательств, чтобы передать дело на рассмотрение присяжных. Здесь не учитывается порог разумных сомнений. Отнюдь. Судье просто необходимо сделать вывод: основано ли обвинение на достаточном количестве доказательств. Если да, то следующая остановка — полноценный судебный процесс.

Трюк Фриман будет наверняка заключаться в том, чтобы представить ровно столько доказательств, сколько требуется, чтобы перейти порог достаточности и добиться нужного решения судьи, не раскрыв весь свой арсенал. Потому что она понимает: я буду оспаривать все, что она выдаст.

Излишне сомневаться, что бремя обвинения на этом этапе — вовсе никакое не бремя. Хотя смысл вступительных слушаний заключается в том, чтобы держать систему под контролем и не допускать того, чтобы власти наступали на индивида железной пятой, все равно это игра с заранее известным исходом. За этим законодательное собрание штата Калифорния следило строго.

Раздраженные уголовными процессами, которые представлялись им бесконечными, медленно и неповоротливо прокладывающими свой путь через замысловатую систему правосудия, политики в Сакраменто приняли меры. Возобладало мнение, будто затянутое правосудие — помеха правосудию, и никому не было дела до того, что это мнение противоречит базовому компоненту состязательной системы — праву обвиняемого на полноценную и энергичную защиту. Законодательное собрание штата обошло это маленькое неудобство и проголосовало за внесение изменений в закон, включив в него меры по упрощению судебной процедуры. Полное представление доказательств, которыми располагает обвинение, было заменено для вступительных слушаний тем, что справедливо было бы назвать игрой в прятки. Кроме главного следователя, разрешалось выборочно вызвать лишь некоторых свидетелей, показания с чужих слов скорее принимались во внимание, чем отвергались, и от обвинения не требовалось представлять и половины собранных доказательств — только некое проходимое количество.

В результате на практике дело почти никогда не доходило до представления даже достаточного количества доказательств, и вступительные слушания превращались в простое штампование печати на пути к процессу.

Тем не менее смысл в них был и для защиты. Я все же имел возможность заглянуть в то, что предстоит, и поставить под вопрос хотя бы тех свидетелей и те улики, которые будут представлены. Вот зачем нужна была подготовительная работа. Мне требовалось предугадать, какие карты раскроет Фриман, и решить, как сыграть против них.

О досудебном соглашении речи не было. Фриман не протягивала руку, да и моя клиентка в любом случае не пожелала бы ее принять. Мы полным ходом шли к процессу, который должен был начаться в апреле или мае, и я бы не сказал, что не радовался этому. Нам представлялась легальная возможность оправдаться, и если Лайза Треммел желала ею воспользоваться, я должен был быть в полной боевой готовности.

За последние недели как несколько хороших, так и несколько плохих новостей поступило с «доказательного фронта». Как и ожидалось, судья Моралес отклонил наши ходатайства об исключении из доказательной базы записи допроса и результатов обыска в доме Лайзы. Это расчищало обвинению путь для выстраивания дела вокруг нескольких столпов: мотив, возможность и показания единственной свидетельницы. У них было дело об отъеме дома, история Лайзиной протестной деятельности против банка, ее уличающее признание, сделанное во время допроса, а главное — свидетельница Марго Скейфер, утверждавшая, что видела Лайзу менее чем в квартале от банка спустя несколько минут после убийства.

Но мы собирались строить защиту, атакуя и стараясь разрушить эти столпы, а кроме того, мы располагали несколькими реабилитирующими доказательствами.

До сих пор не было ни установлено, ни найдено орудие убийства, а крохотное пятнышко крови, обнаруженное на трубном ключе, изъятом из набора инструментов в Лайзином гараже, на которое обвинение уповало как на улику, обернулось в нашу пользу, так как лабораторный анализ показал, что кровь не принадлежала Митчеллу Бондуранту. Разумеется, обвинение не станет обнародовать этот факт ни на вступительных слушаниях, ни во время процесса, но я-то могу это сделать и сделаю. Часть работы защитника состоит в том, чтобы подбирать ошибки и промахи обвинения и заталкивать их ему же в глотку. Я такой возможности не упущу.

В дополнение к этому мой сыщик собрал информацию, которая могла поставить под сомнение показания ключевой свидетельницы обвинения, правда, этот выстрел мы прибережем до процесса. А сверх всего у нас имелась гипотеза невиновности. Альтернативная версия убийства недурно выстраивалась. У нас на руках были копии нескольких повесток о вызове в суд Луиса Оппарицио как представителя компании АЛОФТ, этой фабрики по отъему домов, которая и будет стоять в центре нашей защитной стратегии.

Я позабочусь о том, чтобы ничто из нашей тактики не всплыло во время вступительных слушаний. Фриман вызовет для дачи показаний детектива Керлена, и тот развернет перед судьей всю картину преступления, позаботившись о том, чтобы обойти все ловушки, связанные с промахами при сборе улик. Она вызовет также медэксперта и, вероятно, эксперта-криминалиста.

Единственный участник, остававшийся под вопросом, — свидетельница Скейфер. Сначала я подумал, что Фриман придержит ее. Она могла ограничиться тем, что Керлен изложит результаты опроса свидетельницы, и обещанием вызвать ее самое для дачи показаний на основном процессе. Для предварительных слушаний большего и не требовалось. Но потом мне пришло в голову, что Фриман может усадить Скейфер на свидетельское место уже сейчас, чтобы постараться разведать, что имеется у меня. Если в ходе перекрестного допроса я приоткрою свою тактику обращения со свидетельницей, это поможет Фриман подготовиться к тому, что ждет ее впереди, на самом процессе.

В этом состояла стратегическая игра, и, должен признать, меня эта сторона процесса всегда привлекала больше всего. Шахматные ходы, которые делаются за пределами зала суда, имеют большее значение, чем те, что делаются в судебном присутствии. Представление, происходящее в зале, всегда подготовлено и срежиссировано. Я же предпочитал импровизацию, творимую за его стенами.

Я как раз подчеркивал фамилию Скейфер в своем блокноте, когда в приемной зазвонил телефон. Я мог ответить на звонок со своего аппарата, но не стал этого делать. Рабочий день давно закончился, и я знал, что автомат перенаправляет в новый офис все вызовы, поступающие на номер, указанный в телефонной книге, так что человек, звонивший в столь поздний час, скорее всего был одним из тех, кто нуждался в адвокате по делу об отъеме дома. Он может оставить сообщение.

Я выложил на середину стола папку с результатами анализа крови, взятой с ручки трубного ключа, изъятого в Лайзином гараже. В ней содержался и анализ ДНК. Сделан он был в срочном порядке: обвинение не поскупилось и отослало образец крови в частную фирму, чтобы не ждать очереди в региональной лаборатории. Я представил себе разочарование, которое должна была испытать Фриман, получив отрицательный результат. Кровь не принадлежала Митчеллу Бондуранту. Для обвинения это было не просто неудачей — ведь положительный результат лишил бы Лайзу последнего шанса на оправдание и заставил бы ее пойти на досудебную сделку. Но еще хуже было то, что Фриман теперь знала: я могу использовать этот документ, чтобы потрясти им перед присяжными и заявить — смотрите, дело, которое они сварганили, изобилует ложными предположениями и уликами.

Мы также заработали несколько очков, когда на записях с видеокамер наблюдения, установленных в здании банка и на выезде и въезде в гараж, в период до и после убийства не оказалось изображений Лайзы. Правда, угол обзора камер не покрывал всей территории гаража, но это не имело значения. Записи видеокамер представляли собой оправдательное доказательство.

Теперь завибрировал мой мобильник. Вынув его из кармана, я взглянул на дисплей. Звонил мой агент Джоул Готлер. Поколебавшись, я принял звонок.

— Поздненько вы работаете, — сказал я вместо приветствия.

— Да. А вы, видимо, не просматриваете свою электронную почту, — ответил Готлер. — Я давно пытаюсь с вами связаться.

— Простите, компьютер передо мной, но я заработался. Что случилось?

— У нас большая проблема. Вы читаете «Дедлайн Голливуд»?

— Нет, а что это?

— Это блог. Найдите-ка его у себя в компьютере.

— Прямо сейчас?

— Да, прямо сейчас. Давайте.

Я закрыл папку с анализами крови и отложил ее в сторону, затем придвинул лэптоп и открыл его. Подключившись к Интернету, нашел сайт «Дедлайн Голливуд» и начал его просматривать. Сайт представлял собой набор кратких сообщений о голливудских сделках, кассовых рейтингах и событиях, происходящих в студиях. Кто что купил, кто порвал с каким агентством, у кого дела идут вверх, у кого вниз и всякое такое.

— Так, и что мне здесь искать?

— Листайте вниз, до трех сорока пяти сегодняшнего дня.

Сообщения в блоге были помечены временем размещения. Я сделал как он велел и нашел пост, с которым Готлер хотел меня ознакомить. Уже один его заголовок взбесил меня:

Реальная история о таинственном убийстве достается «Арчуэй», продюсеры Дэл/Макрейнолдс.

Из некоторых источников мне стало известно, что компания «Арчуэй пикчерс» выделила сумму, обозначающуюся шестизначной цифрой, которая к концу проекта обещает обернуться семизначной, чтобы приобрести права на историю об убийстве из мести за отъем дома. Это дело проходит сейчас через систему правосудия здесь, в нашем Лалаленде.[5] Интересы обвиняемой, Лайзы Треммел, в сделке представляет Герб Дэл, который будет продюсировать проект совместно с Клеггом Макрейнолдсом из «Арчуэй». Многоцелевая сделка включает права на телепродукцию и документалистику. Развязку истории, впрочем, еще предстоит написать, так как процесс по обвинению в убийстве банкира, который пытался отнять у нее дом, для Треммел пока впереди. В пресс-релизе Макрейнолдс утверждает, что история Треммел будет использована для того, чтобы под увеличительным стеклом рассмотреть эпидемию отъема домов, поразившую всю страну в последнее время. Суд над Треммел должен начаться через два месяца.

— Черт! — воскликнул я.

— Вот именно, — согласился Готлер. — Что, черт возьми, происходит? Я из кожи вон лезу, чтобы продать эту штуку, и уже очень близок к заключению сделки с Лейкершором и тут читаю такое! Вы что, издеваетесь надо мной, Холлер? Вы же всаживаете мне нож в спину.

— Послушайте, я не знаю точно, что происходит, но у меня договор с Лайзой, и я…

— Вы знаете, кто такой этот Дэл? Я-то знаю, он — последняя дешевка.

— Я знаю, знаю. Он уже пытался ко мне подкатываться, но я мигом заткнул его. Он заставил Лайзу что-то подписать, но…

— О Господи Иисусе! Так она что-то подписала с этим уродом?

— Нет. То есть да, но уже после того, как подписала договор со мной. У меня этот договор на руках, и я имею право перв…

Здесь я запнулся. Договоры. Я вспомнил, как сделал копии и отдал их Дэлу, а потом положил оригиналы обратно в багажник «линкольна». Дэл это видел.

— Сукин сын!

— Что такое?

Я взглянул на стопку папок, лежавшую на углу стола. Все они относились к делу Лайзы Треммел. Но я не забрал папки из машины и не перенес их в офис, потому что поленился, подумал, что там только старые контракты и старые дела, а может, не был уверен, что мне понравится работать в каменном мешке новой конторы. Так или иначе, контракты все еще находились в багажнике.

— Джоул, я вам перезвоню.

— Эй, что там…

Но я уже отключился и бежал к двери. У Дома победы имелся свой двухэтажный гараж, но он находился в отдельном здании. Пришлось выйти на улицу и дотрусить до него. Рысцой взбежав по пандусу на второй этаж, я направился к своей машине, на ходу отпирая багажник кнопкой дистанционного управления. Мой «линкольн» был единственной машиной, все еще остававшейся на верхнем уровне. Выхватив папку с контрактами и склонившись к лампочке, освещавшей багажник, я пролистал ее содержимое в поисках договора, подписанного Лайзой Треммел.

Его там не было.

Сказать, что я был в ярости — значит не сказать ничего. Засунув папку обратно в ячейку, я с силой захлопнул крышку багажника, вытащил телефон и, направляясь обратно к пандусу, позвонил Лайзе. Автомат переключил меня на автоответчик.

— Лайза, это ваш адвокат. Мы, кажется, договаривались, что вы будете отвечать всегда, когда я вам звоню. Независимо от времени суток и того, чем вы заняты. Но вы не отвечаете. Отзвоните мне непременно. Мне нужно поговорить с вами о вашем дружке Гербе и о сделке, которую он только что заключил. Уверен, что для вас это не новость. Но возможно, новостью окажется для вас то, что я собираюсь возбудить против подонка судебное преследование за этот фортель. Я урою его, Лайза. Так что лучше отзвоните мне! Немедленно!

Захлопнув крышку телефона, я сжал его в руке и побежал вниз по пандусу, едва обратив внимание на двух мужчин, поднимавшихся мне навстречу, пока один из них не окликнул меня:

— Эй, ты тот самый парень?

Я остановился, удивленный вопросом, но продолжая думать лишь о Гербе Дэле и Лайзе Треммел.

— Простите?

— Ну, юрист. Знаменитый адвокат из телевизора.

Оба направлялись ко мне. Это были молодые люди в летных куртках, они шли, засунув руки в карманы. Мне было не до пустой болтовни.

— Э-э… нет, думаю, вы ошиблись…

— Брось, парень, это ты. Я видел тебя по ящику.

Я сдался:

— Ну да, я веду дело, в связи с которым и оказался на экране.

— Да-да-да… Повтори-ка свое имя еще разок.

— Микки Холлер.

Как только имя было произнесено, я увидел, что тот из них, который все время молчал, вынул руки из карманов и, распрямив плечи, встал прямо передо мной. На руках у него были черные перчатки без пальцев. Я успел подумать, что для перчаток слишком тепло и что, поскольку на втором этаже не было ни одной машины, кроме моей, им там нечего делать. Значит, они искали меня.

— Что все это зна…

Молчун впечатал левый кулак мне в солнечное сплетение. Согнувшись пополам, я тут же получил удар правым, который сломал мне три левых ребра. Кроме того, что в этот момент выронил телефон, дальше я мало что запомнил. Помню лишь, что пытался бежать, но тот, что повыше, загородил мне дорогу, прижав мои руки к бокам и развернув меня в обратном направлении.

На нем тоже были черные перчатки.

12

Нетронутым у меня осталось только лицо — единственная часть тела, которую не покрывали синяки и ссадины и кости которой не были переломаны, когда я очнулся в реанимации больницы Креста Господня. Окончательный итог включал тридцать восемь швов на голове, девять сломанных ребер, четыре сломанных пальца, ушиб обеих почек и одно яичко, на сто восемьдесят градусов свернутое с места. Мой торс имел цвет виноградного мороженого на палочке, а моча была темной, как кока-кола.

Последний раз, когда я лежал в больнице, меня подсадили на оксикодон,[6] что едва не лишило меня способности к воспроизводству потомства и чуть не сломало мою карьеру. Поэтому на сей раз я заявил, что намерен выкарабкиваться без помощи химии. И это, конечно, оказалось болезненной ошибкой. Уже через два часа после своего заявления я молил медсестер, санитаров и вообще всех, кто соглашался меня выслушать, поставить мне капельницу. Капельница наконец помогла, боль притупилась, но я оказался где-то под потолком в состоянии неуверенного полета. Врачам понадобилось дня два, чтобы найти правильный баланс между болью и сознанием. И тогда я начал принимать посетителей.

Одними из первых заявились два детектива из ван-нуйсского отделения полицейского управления Калифорнии. Одного звали Стилвелл, другого — Эйман. Они задали мне формальные вопросы, чтобы закончить свою бумажную волокиту. Желания выяснить, кто напал на меня, у них было не больше, чем желания работать в обеденный перерыв. В конце концов, я был адвокатом, защищавшим убийцу, которую прихватили их коллеги. Иными словами, они не собирались скручивать себе яйца ради покалеченного моего.

Когда Стилвелл закрыл свой блокнот, я уже знал: разговор, а также и расследование закончены. Они пообещали сообщить, если что-нибудь обнаружится.

— Вы, кажется, кое-что забыли, не так ли? — сказал я.

Я говорил, не двигая челюстями, потому что каким-то образом любое движение челюстей отзывалось острой болью в моей грудной клетке.

— Что именно? — спросил Стилвелл.

— Вы так и не попросили меня дать описание тех, кто на меня напал. Даже не поинтересовались, какого цвета кожа у них была.

— Все это мы узнаем у вас во время следующего визита. Врач сказал, что вам нужен покой.

— Хотите назначить дату следующего визита?

Ни один из них не ответил. Они не собирались приходить еще раз.

— Вижу, что нет, — сказал я. — Всего доброго, детективы. Я рад, что отдел преступлений против личности действует. Это вселяет уверенность.

— Послушайте, — сказал Стилвелл, — похоже, это было случайное нападение. Два уличных грабителя в поисках легкой наживы. Шансов…

— Они знали, кто я.

— Вы говорили, что они узнали вас по газетам и телевидению.

— Я этого не говорил. Я сказал, что они знали меня и сделали вид, будто видели по телевизору. Если бы вы действительно всерьез вели расследование, вы бы обратили внимание на это различие.

— Вы обвиняете нас в том, что мы не уделяем должного внимания случайному акту насилия, произошедшему в нашем округе?

— Вообще-то да. Но кто сказал, что акт насилия был случайным?

— Вы сказали, что не были знакомы с нападавшими или не узнали их. Так что если только вы не передумали, нет никаких оснований подозревать, будто нападение не было случайным. В лучшем случае это преступление, совершенное из ненависти к адвокату. Они узнали вас, а им не нравилось, что вы защищаете убийц и всяких подонков, вот они и решили выместить на вас свою злобу. Могла быть куча причин.

От такого их равнодушия все мое тело пронзила боль. Но я устал и хотел, чтобы они ушли.

— Не беспокойтесь, детективы, — сказал я. — Возвращайтесь к преступлениям против личности и заполняйте свои бумаги. Об этом деле можете забыть. Я сам о нем позабочусь.

И я закрыл глаза. Это было единственное, на что у меня еще хватило сил.

Когда я в следующий раз поднял веки, в углу палаты на стуле сидел и неотрывно смотрел на меня Циско.

— Привет, босс, — сказал он тихо, словно его обычный трубный голос мог причинить мне боль. — Как живешь-можешь?

Окончательно очнувшись, я закашлялся, и это вызвало пароксизм боли в мошонке.

— С поворотом на сто восемьдесят градусов влево.

Он улыбнулся, решив, что я брежу. Но сознание у меня было достаточно ясным, чтобы помнить, что это его второй визит и что во время первого я просил его кое-что выяснить.

— Который час? Я теряю счет времени от того, что все время сплю.

— Десять минут одиннадцатого.

— Четверг?

— Нет, утро пятницы, Мик.

Значит, я проспал больше, чем думал. Я попытался сесть, но всю левую часть тела окатила волна жгучей боли.

— Господи Иисусе!

— Ты в порядке, босс?

— Что-нибудь разузнал для меня, Циско?

Он встал и подошел к кровати.

— Не все, но продолжаю работать. Я заглянул в полицейский протокол. Там информации не густо, но сказано, что тебя нашла бригада ночных уборщиков, которая явилась на работу около девяти вечера. Они обнаружили тебя лежащим на холодном гаражном пандусе и вызвали полицию.

— Девять часов — это вскоре после нападения. Они ничего больше не видели?

— Нет, не видели. Если верить протоколу. Я собираюсь сегодня вечером сам их порасспросить.

— Хорошо. А что в конторе?

— Мы с Лорной проверили все предельно тщательно. Похоже, внутри никто не побывал. Ничего не пропало, насколько пока можно судить. А ведь контора оставалась всю ночь незапертой. Думаю, их целью был ты, Мик, а не офис.

Поступление лекарства через капельницу регулировалось системой, которая отпускала сладкий сок обезболивания в соответствии с импульсами, поступавшими от меня через компьютер, находившийся в соседней комнате и запрограммированный кем-то, кого я никогда не видел. Но в тот момент этот виртуальный благодетель был главным действующим лицом моей жизни. Я ощутил холодное покалывание усилившейся струи, которая через руку вливалась мне в грудь, и замолчал, ожидая, когда успокоятся кричащие окончания моих нервов.

— Что ты думаешь обо всем этом, Мик?

— У меня в голове пустота. Я же сказал тебе: они мне неизвестны.

— Я не о них. Я о том, кто их послал. Что подсказывает тебе печенка? Оппарицио?

— Это, конечно, одна из вероятностей. Он знает, что мы у него на хвосте. Да и если не он, то кто?

— А как насчет Дэла?

Я покачал головой.

— Ему-то зачем? Он уже украл у меня договор и заключил сделку. Зачем после этого избивать меня?

— Может, просто чтобы осадить. Может, чтобы добавить проекту интриги. Так она приобретает дополнительное измерение — новый аспект.

— Это кажется натяжкой. Мне больше нравится версия с Оппарицио.

— Но зачем это ему?

— Зачем-то. Чтобы осадить, как ты говоришь. Предупредить. Он не хочет выступать свидетелем и барахтаться в дерьме, которое, как ему известно, у меня на него имеется.

Циско пожал плечами:

— Я все же не уверен.

— Вообще, кто бы это ни был — не важно. Меня это не остановит.

— Что конкретно ты собираешься делать с Дэлом? Он ведь украл договор.

— Я думаю об этом. К тому времени, когда выйду отсюда, у меня будет план насчет этой резиновой спринцовки.

— Когда это может случиться?

— Наверное, после того, как они решат, ампутировать мне левое яичко или нет.

Циско скривился так, словно я говорил о его левом яичке.

— Да, я тоже стараюсь об этом не думать, — сказал я.

— Ладно, тогда давай дальше. Что насчет тех двоих? Значит, это были два белых парня чуть-чуть за тридцать, в кожаных летных куртках и перчатках. Что-нибудь еще вспомнил?

— Не-а.

— Никакого местного или иностранного акцента?

— Насколько помню, нет.

— Шрамы, прихрамывание, татуировки?

— Во всяком случае, я ничего такого не заметил. Все произошло слишком быстро.

— Знаю. Как думаешь, ты сможешь их узнать по каталогу?

Он имел в виду полицейский каталог паспортных фотографий.

— Одного смогу. Того, который со мной разговаривал. На другого я почти не смотрел. А как только он мне первый раз врезал, я уже вообще ничего не видел.

— Понятно. Над этим я еще поработаю.

— Что еще, Циско? Я начинаю уставать.

В подтверждение я закрыл глаза.

— Ну, Мэгги просила меня позвонить, когда ты очнешься. Ей не везло: каждый раз, когда они с Хейли приходили сюда, ты был без сознания.

— Можешь позвонить. Скажи, чтобы разбудила меня, когда они придут. Я хочу видеть дочку.

— Ладно. Скажу, чтобы она привезла Хейли после школы. А пока Баллокс просит разрешения принести тебе на утверждение и подпись ходатайство об отсрочке, которое она хочет подать до конца сегодняшнего дня.

Я открыл глаза. Циско перешел на другую сторону кровати.

— О какой отсрочке?

— Об отсрочке вступительных слушаний. Она собирается просить судью отложить их на несколько недель в связи с твоей госпитализацией.

— Нет.

— Мик, сегодня пятница. Слушания — во вторник. Даже если тебя выпустят отсюда к тому времени, ты будешь не в том состоянии, чтобы…

— Она справится сама.

— Кто? Баллокс?!

— Да, Дженнифер. Она умница. И вполне сумеет это сделать.

— Она умница, но еще зеленая. Ты в самом деле хочешь, чтобы человек только что со школьной скамьи выступал от имени защиты на вступительных слушаниях по делу об убийстве?

— Это всего лишь вступительные слушания. Буду я там присутствовать или нет, процесс по делу Треммел все равно назначат. Самое большее, на что мы можем рассчитывать, — это чуточку заглянуть в стратегию обвинения, и Дженнифер в состоянии все заметить и доложить мне.

— А ты полагаешь, что судья позволит? Он может счесть это попыткой создать повод для жалобы на неэффективную защиту в момент вынесения окончательного приговора.

— Если Лайза подпишет согласие, то все будет в порядке. Я позвоню ей и скажу, что это часть нашей стратегии. Дженнифер проведет здесь у меня какое-то количество времени в выходные, и я ее натаскаю.

— А в чем состоит на самом деле стратегия защиты, Мик? Почему бы не подождать, пока ты отсюда выйдешь?

— Потому что я хочу, чтобы они думали, будто у них получилось.

— Кто — они?

— Оппарицио. Или кто-то другой, кто это устроил. Пусть думают, что вывели меня из строя или что я испугался. Что угодно. Дженнифер справится со вступительными слушаниями, а во время процесса я возьму дело в свои руки.

Циско кивнул:

— Понял.

— Ну и хорошо. Теперь иди и позвони Мэгги. Скажи, чтобы разбудила меня независимо от того, что ей будут говорить медсестры, особенно если она приедет с Хейли.

— Сделаю, босс. Только… э-э-э… есть еще одна вещь.

— Какая?

— Там, в приемной, сидит Рохас. Он хочет тебя проведать. Я велел ему ждать. Он и вчера приходил, но ты спал.

Я кивнул. Рохас.

— Ты проверил багажник?

— Да. Никаких следов взлома, никаких царапин на замке.

— Хорошо. Иди и пошли его ко мне.

— Ты хочешь разговаривать с ним один на один?

— Да. Один на один.

— Как знаешь.

Циско ушел, а я, схватив пульт управления, медленно, корчась от боли, приподнял изголовье кровати градусов на сорок пять, чтобы встретить следующего посетителя полусидя. Перемена позы пронзила меня новым приступом обжигающей боли, мне показалось, что по грудной клетке стал распространяться огонь — как августовский пожар в подлеске.

Рохас, приветственно маша рукой и кивая, робко вошел в палату.

— Привет, мистер Холлер, как дела?

— Дела бывали и лучше, Рохас. А как твои?

— Все в порядке, все в порядке. Я просто хотел заглянуть, поприветствовать и все такое.

Он нервничал, как одичавший кот. И кажется, я знал почему.

— Очень мило с твоей стороны. Почему бы тебе не присесть вон на тот стул?

— Хорошо.

Он сел на указанный мной стул в углу, что давало мне возможность полностью держать его в поле зрения. Так я мог заметить и прочесть любое телодвижение, любой жест, все нюансы мимики. Рохас уже демонстрировал некоторые классические признаки лицемерия — старался не смотреть в глаза, неуместно улыбался, постоянно двигал руками.

— Врачи говорят, как долго они еще вас здесь продержат? — спросил он.

— Еще несколько дней, полагаю. Как минимум пока я не перестану писать кровью.

— Господи, какой кошмар! Тех, кто это совершил, ведь поймают, да?

— Непохоже, чтобы кто-нибудь так уж старался это сделать.

Рохас кивнул. Я больше ничего не сказал. Молчание зачастую — лучший инструмент допроса. Не выдержав паузы, мой шофер несколько раз провел ладонями по бедрам вверх-вниз и встал.

— Ну, не буду вас утомлять. Наверное, вам нужно поспать или еще что.

— Нет, Рохас, я проснулся и готов к новому дню. Слишком много спать вредно. Можешь посидеть. Куда тебе спешить? Ты же не возишь теперь кого-нибудь другого, правда?

— О нет, нет, ничего подобного!

Он нехотя снова сел. Прежде чем стать моим водителем, Рохас был моим клиентом. Его застукали на хранении краденого, и над ним висел условный приговор. Обвинение настаивало на тюремном заключении, однако мне удалось добиться условного. Он был должен мне три тысячи за мои старания, но потерял работу, так как его работодатель также оказался в числе обворованных. Я предложил ему отработать долг, служа мне шофером и переводчиком, он охотно согласился. Каждую неделю я платил ему пятьсот долларов и списывал по двести пятьдесят. Три месяца спустя долг был выплачен, но он остался работать у меня, получая теперь все семьсот пятьдесят. Я полагал, что он счастлив и твердо встал на путь исправления, но, видимо, вор остается вором.

— Я только хочу, чтобы вы знали, мистер Холлер, что, когда вы выйдете отсюда, я буду в вашем распоряжении двадцать четыре часа в сутки. Я не хочу, чтобы вы вообще ходили пешком. Даже если вам понадобится всего лишь спуститься с холма в ближайший «Старбакс», я вас туда отвезу.

— Спасибо, Рохас. В конце концов, как я догадываюсь, это самое меньшее, что ты можешь сделать, чтобы загладить вину, так?

— Э-э-э…

Он смутился, догадавшись, к чему я клоню, но смутился не так уж сильно. Я решил больше не ходить вокруг да около:

— Сколько тебе заплатили?

Он беспокойно заерзал на стуле.

— Кто? За что?

— Хватит, Рохас. Кончай ломать комедию. Это утомительно.

— Я действительно не понимаю, о чем вы говорите. Может, мне все же лучше уйти?

Он встал.

— У нас с тобой нет договора, Рохас, — ни письменного, ни даже устного, никаких обязательств, вообще ничего. Можешь выйти из этой комнаты, и я уволю тебя — вот и все. Ты этого добиваешься?

— Не имеет значения, есть ли у нас договор. Вы не можете просто так выгнать меня безо всякой причины.

— А вот причина-то у меня как раз есть, Рохас. Герб Дэл мне все рассказал. Тебе следовало знать, что для воров не существует понятия чести. Он сказал, что ты позвонил ему и предложил достать все, что ему потребуется.

Блеф удался. Я увидел, как в глазах Рохаса вспыхнула ярость, и на всякий случай положил палец на кнопку вызова медсестры.

— Дерьмоед поганый!

Я кивнул:

— Весьма точное определение. Как…

— Я не звонил этому козлу. Мерзавец сам ко мне подошел. Сказал, что ему нужно только заглянуть в багажник — всего на пятнадцать секунд. Я не знал, чем это обернется.

— Я думал, ты умнее, Рохас. Сколько он тебе дал?

— Четыре сотни.

— Меньше, чем я плачу тебе в неделю. А теперь у тебя вообще никаких денег не будет.

Рохас подошел вплотную к кровати. Я продолжал держать палец на кнопке вызова, догадываясь, что он либо собирается напасть на меня, либо попросить о сделке.

— Мистер Холлер… Я… Мне нужна эта работа. Мои дети…

— Ты второй раз наступаешь на те же грабли, Рохас. Неужели ты не извлек никакого урока из ограбления своего прежнего работодателя?

— Нет, сэр, я извлек. Но он сказал, что ему нужно только посмотреть, а сам что-то взял, а когда я попытался его остановить, объяснил, как вы со мной поступите. Он меня поймал. Я ничего не мог сделать.

— Эти четыре сотни еще у тебя?

— Да, я не потратил ни цента. Четыре бумажки по сто долларов.

Я указал ему обратно на стул — не хотел, чтобы он стоял так близко.

— Ладно, Рохас, пора сделать выбор. Ты можешь выйти отсюда со своими четырьмястами долларами, и мы больше никогда не увидимся. Или я дам тебе второй…

— Да-да, я хочу второй шанс! Простите меня, пожалуйста.

— Прощение придется заслужить. Ты должен будешь помочь мне исправить то, что натворил. Я собираюсь возбудить иск против Дэла за кражу документа, и ты дашь свидетельские показания, чтобы точно объяснить, что случилось.

— Показания-то я дам, но кто мне поверит?

— Вот тут-то и понадобятся твои четыреста долларов. Я хочу, чтобы ты сейчас поехал домой или туда, где ты их…

— Они у меня здесь. В бумажнике.

Он вскочил со стула и выхватил бумажник из кармана.

— Вынь их вот так. — Я аккуратно сложил кончики большого и указательного пальцев.

— С них можно снять отпечатки?

— Разумеется, можно, и если это будет сделано, то совершенно не важно, что скажет про тебя Дэл, — он у нас в руках.

Я выдвинул ящик прикроватной тумбочки. Там лежал пластиковый пакет на молнии со сложенными в него моими бумажником, ключами, мелочью и наличными. Все это собрали медики, вызванные в гараж Дома победы. Я вывалил свои пожитки прямо в ящик и протянул пакет Рохасу.

— Положи деньги сюда и застегни молнию.

Он сделал то, что я велел, и по моему знаку передал пакет мне. Банкноты были новенькими и хрустящими. Чем меньше они находились в обороте, тем лучше: пальцы Дэла должны были отчетливо на них отпечататься.

— Я отдам их Циско — позвоню и скажу, чтобы он за ними вернулся. В какой-то момент ему понадобятся и твои отпечатки.

— А-а-а…

Рохас не сводил глаз с пакета.

— Что?

— Я получу их обратно?

Сунув деньги в ящик, я с треском захлопнул его.

— Господи Иисусе, Рохас, убирайся отсюда, пока я не передумал и не выгнал тебя.

— Хорошо-хорошо, знаете, мне очень жаль…

— Тебе жаль только, что тебя поймали, — вот и все. Уходи! Сам себе не верю, что дал тебе второй шанс. Видно, я полный идиот.

Рохас уполз, как собака с поджатым хвостом. После его ухода я медленно опустил изголовье кровати и постарался не думать ни о его предательстве, ни о том, кто послал ко мне двух громил в черных перчатках, ни о чем другом связанном с делом. Я смотрел на мешочек с прозрачной жидкостью, висевший на штативе у меня над головой, и ждал, когда благословенный эликсир хоть немного утишит боль.

13

Как и ожидалось, в конце продлившихся целый день вступительных слушаний в ван-нуйсском Высшем суде Дарио Моралес признал обвинение против Лайзы Треммел обоснованным и назначил процесс по делу об убийстве. Использовав детектива Ховарда Керлена как своего главного свидетеля, обвинитель Андреа Фриман бегло представила набор косвенных доказательств, в результате чего из подозреваемой Лайза быстро превратилась в обвиняемую. Порог достаточных доказательств Фриман преодолела со скоростью спринтера, бегущего стометровку, и судья продемонстрировал такую же прыть в вынесении решения. Совершеннейшая рутина. Раз-два — и Лайза уже обвиняемая.

Моя клиентка сидела во время слушаний за столом защиты, но меня там не было. Дженнифер Аронсон противостояла обвинению насколько было возможно, учитывая, что игра велась в одни ворота. Судья мог открыть заседание, только попросив Лайзу безоговорочно подтвердить, что ее решение участвовать в слушаниях в мое отсутствие обдуманно, добровольно и окончательно. Лайза заверила суд в том, что знает о недостатке процессуального опыта у Аронсон и что не будет использовать аргумент неэффективной защиты в качестве предлога для апелляции при вынесении окончательного решения судьи.

Большую часть этой процедуры я наблюдал дома, где продолжал оправляться от побоев и ран.

Пятый канал кабельного телевидения Лос-Анджелеса вместо части местных передач вел прямую трансляцию утренней сессии из зала суда, пока не вернулся к обычной дневной программе скучных ток-шоу. Значит, я пропустил лишь последние два часа слушаний. Но это не имело значения, поскольку к тому моменту мне стало ясно, чем все кончится. Никаких сюрпризов никто не преподнес, единственное разочарование состояло в том, что ничего нового не удалось узнать насчет того, как именно обвинение собирается разворачивать свой флаг на процессе.

Как было решено во время наших подготовительных встреч в моей больничной палате, Аронсон не вызывала никаких свидетелей и не заявляла ни о каких фактах, опровергающих обвинение. Мы решили приберечь все, что касается гипотезы невиновности, до суда, где необходимый и достаточный порог для «признания вины без обоснованных сомнений» почти сравняет наши ставки. Аронсон экономно использовала возможности перекрестного допроса свидетелей обвинения. Все они, в том числе Керлен, эксперт-криминалист и судмедэксперт, были закаленными ветеранами в области дачи свидетельских показаний. Фриман решила не вызывать Марго Скейфер, заставив Керлена лишь пересказать содержание своего опроса свидетельницы, по словам которой Лайза находилась в квартале от места убийства. Таким образом, мало что удалось почерпнуть относительно схемы будущих действий обвинения, а следовательно, чтобы выстроить собственную стратегию, нужно было ждать подходящего момента и наблюдать. На процессе мы просто вступим в дело тогда, когда позиция для нас будет наиболее выгодной.

В конце слушаний Лайзе объявили, что она предстанет перед судьей Коулменом Перри на шестом этаже Дома правосудия. Перри был из тех судей, с которыми я никогда прежде не встречался в работе. Но поскольку знал, что его зал являлся одним из четырех возможных пунктов назначения для моей клиентки, я провел кое-какую разведывательную работу среди коллег по гильдии. В целом информация сводилась к тому, что Перри — человек прямолинейный и вспыльчивый. Он действовал справедливо, пока ему не перечили, но если уж затаивал на кого-нибудь зуб, то имел обыкновение лелеять его до конца процесса. Это было важно знать при переходе дела в решающую стадию.

Через два дня я наконец почувствовал себя готовым снова вступить в бой. Мои сломанные пальцы были туго стянуты эластичным гипсом, а темно-синие и багровые синяки и ссадины на теле стали приобретать болезненно-желтый цвет. Швы на голове сняли, так что я мог теперь аккуратно зачесывать волосы назад, скрывая под ними выбритые места. Самым радостным оказалось то, что свернутое яичко, которое доктора в конце концов решили не ампутировать, само собой начало постепенно возвращаться в исходное положение. Теперь, как обнаружилось при последнем осмотре специалиста, оно отклонялось всего на 30 градусов и с каждым днем все больше становилось на место. Оставалось лишь понаблюдать, восстановится ли в полной мере его функция или оно завянет, как несорванный помидор-сливка на ветке.

По предварительной договоренности Рохас подкатил «линкольн» к моему крыльцу ровно в одиннадцать утра. Я медленно спустился по ступенькам, крепко опираясь на трость. Рохас подоспел, чтобы помочь мне дойти до задней дверцы. Мы двигались с чрезвычайной осторожностью, но вскоре я уже сидел на своем обычном месте, готовый двинуться в путь. Рохас прыгнул за руль, машина слегка дернулась, и мы поехали вниз по склону холма.

— Поаккуратней, Рохас. Я не могу пристегнуться — ремень больно впивается в тело, так что смотри, чтобы я не впечатался в спинку переднего сиденья.

— Простите, босс. Я постараюсь. Куда мы сегодня едем? В офис?

Этого «босса» он перенял у Циско. Я ненавидел, когда меня называли боссом, хотя понимал, что являюсь им по существу.

— В офис позднее. Сначала на Мелроуз, в «Арчуэй пикчерс».

— Понял.

«Арчуэй» находилась во втором ряду студий, расположенных вдоль Мелроуз, за одним из голливудских «бегемотов», «Парамаунт пикчерс». Начавшись с маленькой студии, одной из многих, предназначенных для того, чтобы справиться с переизбыточным спросом на звукозаписывающие павильоны и техническое обеспечение, она выросла в самостоятельную кинокомпанию под руководством покойного ныне Уолтера Элиота. Теперь она ежегодно выпускала собственную кинопродукцию и сама пользовалась услугами вспомогательных студий. По случайному совпадению Элиот когда-то был моим клиентом.

Дорога от моего дома над каньоном Лорел до студии заняла у Рохаса двадцать минут. Он подъехал к будке охраны, расположенной под въездной аркой, украшенной огромной эмблемой компании и знаменовавшей границу ее территории. Я опустил окно и сказал охраннику, что приехал к Клеггу Макрейнолдсу. Он попросил меня назваться и предъявить какой-нибудь документ. Я дал ему свои водительские права. Охранник вернулся в будку, сверился со списком в компьютере и нахмурился.

— Простите, сэр, но вашей машины в списке нет. Вы договаривались о встрече?

— Не договаривался, но он захочет со мной повидаться.

Я не желал заранее уведомлять Макрейнолдса, чтобы не дать ему возможности подготовиться.

— Извините, но я не могу впустить вас без предварительной записи.

— А позвонить ему и сказать, что я здесь, можете? Он захочет повидаться со мной. Вы ведь знаете, кто он, да?

Намек был ясен, и охранник понял его правильно. Разговаривать по телефону он предпочел, закрыв дверь, но я видел его через стекло. Потом он открыл дверь и протянул мне трубку. Шнур оказался длинным, я взял трубку и поднял окно — зуб за зуб.

— Это Майкл Холлер. Я говорю с мистером Макрейнолдсом?

— Нет, это личный помощник мистера Макрейнолдса. Чем могу вам помочь, мистер Холлер? У меня в книге регистрации встреч нет вашего имени, и, признаться честно, я не знаю, кто вы.

Голос был женский, молодой и самоуверенный.

— Я тот человек, который собирается отравить жизнь вашему боссу, если вы не соедините меня с ним.

Последовала тишина, сопровождавшаяся шумным дыханием, прежде чем голос зазвучал снова:

— Простите, мне не нравится ваш угрожающий тон. Мистер Макрейнолдс в павильоне и…

— Это не угроза. Я никому не угрожаю. Это правда. Где находится павильон?

— Я не могу вам этого сказать. Вы не приблизитесь к Клеггу, пока я не узнаю, о чем речь.

Я отметил, что она со своим боссом в близких отношениях, поскольку называет его по имени. Сзади раздался автомобильный сигнал. За нами уже скопились машины. Охранник постучал по окошку костяшками пальцев и наклонился, пытаясь рассмотреть меня сквозь тонированное стекло. Я проигнорировал его. Сзади снова засигналили.

— Речь о том, чтобы избавить вашего босса от крупных неприятностей. Вам известно про сделку, о которой он объявил на прошлой неделе, — это касается женщины, обвиняемой в убийстве банкира, собиравшегося отнять у нее дом?

— Да, известно.

— Так вот, ваш босс приобрел права незаконно. Предполагаю, что он сделал это по незнанию или по ошибке. Если так, то он — жертва мошенничества и я помогу ему выйти из положения. Предлагаю только раз. Нет — Клегг Макрейнолдс утонет в судебной трясине.

Последнюю часть моей речи, словно автоматная очередь, прошила целая гамма клаксонов из скопившихся позади машин, а также сопроводил громкий стук в окно.

— Передаю трубку охраннику, — закончил я. — Скажите ему да или нет.

Я опустил стекло и отдал трубку рассерженному охраннику. Он приложил ее к уху.

— Что происходит? У меня тут очередь из машин выстроилась до самой Мелроуз.

Он послушал, затем вернулся в будку, дал отбой и, не сводя с меня глаз, нажал кнопку, поднимавшую ворота.

— Девятый павильон, — сказал он. — Прямо и в конце налево, не ошибетесь.

«Ну, что я говорил?» — подразумевала улыбка, которой я одарил его, после чего поднял стекло и Рохас въехал под еще не до конца поднятые ворота.

Открытый спереди девятый павильон оказался достаточно просторным, чтобы вместить авианосец. Он был окружен по периметру рельсами для передвижного оборудования, вагонами-гримерными для звезд и мини-вэнами всевозможных специальных назначений. С одной стороны были припаркованы четыре длинных лимузина, их моторы работали, и водители, сидя за рулем, ждали окончания съемки и распоряжения двигаться в путь.

Похоже, съемки здесь происходили весьма масштабные, но я не собирался воспользоваться случаем и посмотреть, что именно снимают. По середине проезда между девятым и десятым павильонами нам навстречу шли средних лет мужчина и молодая женщина. За ухом у женщины был закреплен телефонный наушник, видимо, это была личная помощница Макрейнолдса. Она указала пальцем на мою приближающуюся машину.

— Так, ну теперь выпусти меня.

Рохас затормозил, и в тот момент, когда я открывал дверцу, у меня зазвонил телефон. Я вынул его и посмотрел на дисплей: «Номер не определяется».

Обычно такая надпись появлялась, когда звонил кто-то из клиентов, связанных с наркоторговлей. Они пользовались дешевыми одноразовыми телефонами, чтобы избежать прослушки и не обнаружить своего местонахождения. Проигнорировав звонок, я оставил телефон на сиденье. Хотите, чтобы я ответил, — назовитесь.

Медленно выбравшись из машины, я оставил в ней и трость — зачем демонстрировать свою слабость, как говаривал мой отец, великий юрист, — и направился навстречу продюсеру и его провожатой.

— Вы — Холлер? — издали крикнул мужчина.

— Да, это я.

— Да будет вам известно, что съемка, от которой вы меня оторвали, стоит четверть миллиона в час. Ее пришлось остановить, чтобы я мог выйти поговорить с вами.

— Понимаю и буду краток.

— Хорошо. Так что там, черт возьми, насчет какого-то жульничества? Никто меня не обжуливал!

Я смотрел на него и молчал. Мистер Макрейнолдс выдержал всего секунд пять, после чего снова взорвался:

— Вы собираетесь мне что-нибудь сказать или нет? Я не могу стоять здесь целый день.

Я взглянул на его личную помощницу, потом снова на него. Он понял.

— Э-э-э… я хочу иметь свидетеля тому, что здесь будет сказано. Девушка останется.

Я пожал плечами, вынул из кармана диктофон, включил его и поднял так, чтобы был виден красный огонек.

— Тогда я тоже должен обеспечить себе свидетельство.

Макрейнолдс взглянул на диктофон, и я заметил озабоченность в его взгляде. Его голос, его слова будут документально зафиксированы. В таком месте, как Голливуд, это может оказаться опасным. В голове пронесся образ Мэла Гибсона.

— Ладно. Выключите это, и Дженни уйдет.

— Клегг! — запротестовала девушка.

Макрейнолдс опустил руку и звонко шлепнул ее по мягкому месту.

— Я сказал — иди.

Униженная, девушка засеменила прочь, словно школьница.

— Иногда приходится действовать вот так, — объяснил Макрейнолдс.

— И уверен, они усваивают урок.

Макрейнолдс согласно кивнул, не купившись на сарказм, прозвучавший в моем голосе.

— Ну так что там у вас, Холлер?

— Это не у меня, а у вас: Герб Дэл, ваш партнер по сделке, касающейся Лайзы Треммел, надул вас.

Макрейнолдс энергично затряс головой:

— Исключено. В этой сделке все законно. Она безупречно чиста. Даже сама женщина ее подписала. Треммел. Я могу представить ее в фильме хоть трехсотфунтовой шлюхой — любительницей черных членов, и она ничего не сможет поделать. Это идеальная сделка.

— Так-то оно так, вот только для того, чтобы эта сделка стала законной, ей недостает одной маленькой детали: дело в том, что ни один из них не имел права продавать вам эту историю. Авторские права, так уж случилось, принадлежат мне. Треммел официально передала их мне до того, как появился Дэл и занял вторую позицию. Он думал, что сможет передвинуться на первую, выкрав у меня оригиналы договоров. Но это не пройдет. У меня есть свидетель кражи и отпечатки пальцев Дэла. Ему грозит суд за мошенничество и кражу, и вам решать, хотите ли вы оказаться на скамье подсудимых вместе с ним, Клегг.

— Вы мне угрожаете? Это что, вымогательство? Никто не смеет вымогать у меня деньги.

— Нет-нет, это не вымогательство. Я хочу лишь вернуть то, что по праву мне принадлежит.

— Слишком поздно. Я подписал договор. Мы все подписали. Дело сделано.

Он повернулся, чтобы уйти.

— Вы ему заплатили?

Он снова повернулся ко мне.

— Шутите? Это Голливуд.

— Значит, то, что вы подписали, является лишь меморандумом о намерениях, правильно?

— Правильно. Контракт — через четыре недели.

— Тогда ваша сделка объявлена, но не заключена. Так ведь принято в Голливуде? И если вы передумали, то имеете право отказаться. Если вы хотите найти предлог, отменяющий сделку, он у вас имеется.

— Ничего подобного я не хочу. Мне нравится этот проект. Дэл принес его мне. И я заключил с ним сделку.

Я кивнул — дескать, понимаю его дилемму.

— Поступайте как знаете. Но завтра утром я иду в полицию, а в полдень подаю иск. Вы будете упомянуты в числе ответчиков как человек, замешанный в мошенничестве.

— Ни в чем я не замешан! Я даже ничего не знал до того, как вы явились и рассказали.

— Верно. Но я рассказал, а вы ничего не предприняли. Вы предпочли и дальше участвовать в воровстве, несмотря на открывшиеся факты. Это называется тайным сговором в ущерб третьей стороне, и на этом будет основываться мой иск.

Я вынул из кармана диктофон и поднял его так, чтобы он видел, что красная лампочка по-прежнему горит.

— Я собираюсь добиться приостановления съемок этого фильма на время суда, а с управлением студией пока справится девушка, которую вы только что так изящно шлепнули.

На сей раз повернулся, чтобы уйти, я. Он окликнул меня:

— Подождите минутку, Холлер.

Я обернулся. Он смотрел на север, туда, где высоко на горе виднелась знаменитая надпись, всех сюда привлекавшая, — «Голливуд».

— Что я должен сделать? — спросил он.

— Заключить такую же сделку со мной. О Дэле я позабочусь сам. Он кое на что имеет право, и он это получит.

— Дайте свой номер телефона для моего юридического отдела.

Я достал визитку и вручил ему.

— Помните: они должны связаться со мной уже сегодня.

— Свяжутся.

— Кстати, какие цифры значатся в контракте?

— Два с половиной против одного миллиона. И еще четверть миллиона авансом.

Я кивнул. Четверти миллиона долларов, разумеется, хватит, чтобы обеспечить защиту Лайзы Треммел. Может, останется даже кусочек и для Дэла. Все зависит от того, как я собираюсь с ним обойтись и насколько захочу быть справедливым по отношению к вору. Конечно, парень заслуживает того, чтобы оставить его с носом, но все же это он нашел проекту законного исполнителя.

— Вот что я вам скажу. Видимо, я единственный в этом городе человек, который способен так поступить, но я не хочу продюсировать. Пусть эта часть сделки останется за Дэлом. Это все.

— Если только его не упрячут в тюрьму.

— Внесите в контракт имя продюсера.

— Это что-то новенькое для здешних мест. Надеюсь, юридический отдел сумеет это уладить.

— Приятно иметь с вами дело, Клегг.

Я снова повернулся и направился к машине. На этот раз Клегг догнал меня и зашагал рядом.

— Но с вами можно будет связаться, да? Вы понадобитесь нам в качестве консультанта. Особенно на стадии написания сценария.

— У вас есть моя визитка.

Я подошел к «линкольну», Рохас уже держал для меня дверцу открытой. Я снова осторожно скользнул внутрь, удобно устроил свои cojones[7] и, высунув голову, взглянул на Макрейнолдса.

— Еще одно, — сказал он. — Я подумывал пригласить на вашу роль Мэтью Макконахи. Он очень хорош. Но кто, по-вашему, мог бы вас сыграть?

Потянувшись к дверной ручке, я улыбнулся:

— Вы видите этого человека перед собой, Клегг.

Я закрыл дверь и сквозь тонированное стекло с удовольствием понаблюдал, как недоумение разливается по его лицу.

Рохасу я велел ехать в Ван-Нуйс.

14

Рохас сообщил, что, пока я разговаривал с Макрейнолдсом, мой телефон беспрерывно звонил. Я проверил и не увидел никаких сообщений. Тогда я открыл журнал звонков: там значилось четыре вызова от абонента с неопределяющимся номером, сделанные в течение десяти минут, пока меня не было. Интервалы между ними были слишком неравномерными для автоматического повтора вызова. Кто-то дозванивался до меня, но, видимо, это было не настолько срочным, чтобы оставить сообщение.

Я позвонил Лорне, предупредил, что еду, ввел в курс дела относительно заключенной с Макрейнолдсом договоренности и велел ждать звонка из юридического отдела «Арчуэй» до конца дня. Вероятность того, что деньги начнут прибывать, вместо того чтобы только постоянно утекать, взволновала ее.

— Что нового? — спросил я.

— Андреа Фриман звонила дважды.

Я вспомнил о четырех непринятых вызовах на своем мобильном.

— Ты дала ей номер моего сотового?

— Да.

— Наверное, я не мог в тот момент разговаривать, но она не оставила сообщения. Должно быть, что-то происходит.

Лорна продиктовала мне номер, который назвала Андреа.

— Может, ты застанешь ее, если позвонишь прямо сейчас, поэтому я отключаюсь.

— Хорошо, только скажи, где сейчас кто?

— Дженнифер здесь, в офисе, а Циско только что звонил, сказал, что возвращается после какого-то дела.

— Какого дела?

— Он не сказал.

— Отлично, значит, по возвращении я всех застану в офисе.

Отсоединившись, я набрал номер Фриман. От нее ничего не было слышно с тех самых пор, как на меня напали мальчики в черных перчатках. Даже Керлен навестил меня и потом справлялся о моем здоровье. Однако от моего уважаемого оппонента не пришло даже открытки с пожеланием скорейшего выздоровления. И вот шесть звонков за одно утро — но никаких сообщений. Я, признаться, был заинтригован.

Она ответила уже после первого гудка и сразу перешла к делу.

— Когда вы могли бы заехать? — спросила она. — Я бы хотела кое-что обсудить, прежде чем мы нажмем на газ и тронемся.

Таким способом она хотела сказать, что открыта для обсуждения возможности досудебной сделки, прежде чем машина правосудия, заскрипев шарнирами, придет в движение.

— Кажется, вы утверждали, что никаких предложений с вашей стороны ждать не следует.

— Ну, давайте скажем, что холодный рассудок взял верх. Я не отказываюсь от того, что думаю по поводу ваших действий, но не вижу причины, почему ваша клиентка должна за них расплачиваться.

Что-то происходило. Я это чуял. У нее возникла какая-то проблема. То ли утеряно вещественное доказательство, то ли кто-то из свидетелей изменил показания. На память пришла Марго Скейфер. Может, проблема с ней? В конце концов, на предварительных слушаниях Фриман ее почему-то не выставила.

— Я не хочу ехать в прокуратуру. Можете сами приехать в мой офис, или давайте встретимся на нейтральной территории.

— Я не боюсь войти во вражеский лагерь. Где находится ваш офис?

Я дал ей адрес, и мы договорились встретиться через час. Захлопнув крышку телефона, я постарался сосредоточиться на том, что у обвинения пошло не так на данной стадии игры. И мысли мои снова вернулись к Скейфер. Наверняка дело в ней.

Телефон завибрировал у меня в руке. Я посмотрел на дисплей: «Номер не определяется».

Фриман звонила снова, вероятно, чтобы отменить встречу, тогда все это некая шарада, очередной маневр из прокурорского учебника психиатрии. Я нажал кнопку связи.

— Да?

Тишина.

— Алло.

— Это Майкл Холлер?

Голос мужской, мне неизвестный.

— Да, кто это?

— Джефф Треммел.

Почему-то я не сразу понял, кто такой Джефф Треммел, и лишь спустя несколько секунд до меня дошло: блудный муж.

— Джефф Треммел? Как поживаете?

— Можно сказать, хорошо.

— Откуда у вас этот номер?

— Я сегодня утром разговаривал с Лайзой. Звонил ей. Она сказала, что я могу с вами связаться.

— Что ж, рад, что вы так и сделали. Джефф, вы знаете, в каком положении оказалась ваша жена?

— Да, она мне рассказала.

— А в новостях вы этого не слышали?

— Здесь нет ни телевизора, ни чего другого. А по-испански я не читаю.

— Где конкретно вы находитесь, Джефф?

— Я бы предпочел этого не говорить. А то вы скажете Лайзе, а я не хотел бы, чтобы она сейчас это знала.

— Вы приедете на суд?

— Не знаю. У меня денег нет.

— Мы могли бы достать вам денег на билет, чтобы вы приехали и были рядом с женой и сыном в это трудное время. Вы могли бы выступить и в качестве свидетеля, Джефф. Рассказать о доме, о банке и обо всех ваших трудностях.

— Э-э-э… нет, я не смогу. Я не хочу выставлять себя на всеобщее обозрение, мистер Холлер. Со всеми своими неудачами… Мне это будет тяжело.

— Даже ради жены?

— Она мне скорее бывшая жена. Просто мы не развелись официально.

— Джефф, чего вы хотите? Денег?

Наступила долгая пауза. Значит, я угадал. Но он меня удивил.

— Я ничего не хочу, мистер Холлер.

— Вы уверены?

— Единственное, чего я хочу, — это чтобы меня во все это не впутывали. Это больше не моя жизнь.

— Где вы, Джефф? Какая жизнь теперь — ваша?

— Этого я вам не скажу.

Я раздраженно тряхнул головой: словно коп, я пытался удержать его на линии, чтобы выследить, но никакого следа не обнаруживалось.

— Послушайте, Джефф, мне неприятно говорить об этом, но моя профессия состоит в том, чтобы держать под контролем все базы, вы понимаете, что я имею в виду? Если мы проиграем дело, Лайзу осудят. Еще есть время, чтобы ее близкие и друзья могли обратиться к суду и замолвить за нее слово. Мы будем иметь возможность предъявить то, что считаем оправдательными факторами. Например, ее борьбу за сохранение дома. Мне бы хотелось рассчитывать, что вы придете и выступите в суде.

— Значит, вы думаете, что проиграете?

— Нет, я думаю, что у нас есть чертовски хорошие шансы выиграть. Действительно думаю. Это дело полностью основано на косвенных доказательствах и показаниях единственной свидетельницы, которые мы сможем легко опровергнуть. Но я обязан быть готовым и к противоположному результату. Джефф, вы уверены, что не хотите сказать мне, где находитесь? Я могу сохранить это в тайне. Просто я должен знать, куда в случае необходимости посылать деньги.

— Мне сейчас надо идти.

— А как насчет денег, Джефф?

— Я вам перезвоню.

— Джефф?

Но он уже отключился.

— Рохас, я почти дожал его.

— Простите, босс?

Я положил телефон на подлокотник и выглянул в окно, чтобы определить, где мы находимся. Шоссе в районе Кауэнга-Пасс. У меня оставалось еще минут двадцать.

В последний раз, когда я упомянул деньги, Джефф Треммел не сказал «нет».

Следующий звонок я сделал своей клиентке. Когда связь включилась, я услышал звук работающего телевизора.

— Лайза, это Микки. Нужно поговорить.

— Хорошо.

— Вы можете выключить телевизор?

— Да, конечно. Простите.

Я ждал, вскоре на другом конце наступила тишина.

— Ну вот.

— Прежде всего — мне только что звонил ваш муж. Это вы дали ему мой номер?

— Да, вы сами велели мне это сделать, помните?

— Да, хорошо. Я просто проверяю. Разговор не удался. Похоже, он не хочет ввязываться.

— Мне он сказал то же самое.

— А сказал он вам, где находится? Если бы я это знал, я бы послал Циско уговорить его нам помочь.

— Он мне этого никогда не скажет.

— Думаю, он еще может быть в Мексике. Он мне сказал, что у него нет денег.

— Мне тоже. Он хочет, чтобы я послала ему часть денег от кино.

— Вы ему рассказали про кино?

— Но ведь кино будет, Микки. Он должен это знать.

— И куда вы собираетесь посылать ему деньги?

— Он сказал, что я могу просто поместить их на депозит в «Вестерн юнион», а он сможет получить их в любом их отделении.

Я знал, что начиная от Тихуаны и южнее отделений «Вестерн юнион» — пруд пруди. Мне доводилось и прежде посылать деньги своим клиентам. Мы могли сделать перевод, а затем сузить зону поиска, проследив, в каком отделении Джефф Треммел их получит. Но если он не дурак, он не пойдет в ближайшее к месту жительства отделение, и мы останемся ни с чем.

— Ладно, — сказал я. — О Джеффе поговорим позднее. Я хотел также вам сообщить, что условия сделки, которую Дэл заключил с «Арчуэй», изменены.

— Это как?

— Теперь она заключена со мной. Я только что из «Арчуэй». Если они действительно будут когда-нибудь снимать кино, Дэл сможет выступить в качестве продюсера. И его не посадят в тюрьму, так что дорога у него теперь свободна. А у вас дорога свободна потому, что теперь есть деньги, чтобы оплатить работу вашей адвокатской команды. Вы получите остальное — что, кстати, будет гораздо больше, чем вы когда-либо получили бы от Герба.

— Микки, вы не можете так поступить. Это он заключил сделку!

— Я только что расторг ее, Лайза. Клегг Макрейнолдс не заинтересован в том, чтобы оказаться соответчиком по иску, который я готов был обрушить на голову Герба. Можете сообщить ему об этом или, если хотите, скажите, чтобы он позвонил мне.

Она молчала.

— Есть еще одна вещь, и это важно. Вы меня слушаете?

— Да, слушаю.

— Я сейчас еду в офис, где у меня назначена встреча с прокурором. Об этой встрече попросила она. Думаю, что-то у них случилось. Что-то пошло не так. Наверняка она хочет поговорить о сделке, иначе никогда не согласилась бы приехать ко мне в офис. Просто я хотел, чтобы вы это знали. После встречи с ней я вам позвоню.

— Никаких сделок, Микки, если только она не скажет, что готова выйти на ступени Дома правосудия и заявить перед камерами Си-эн-эн, «Фокс» и всеми прочими, что я невиновна.

Я почувствовал, что машина свернула с дороги, и выглянул в окно. Рохас съехал с автострады из-за пробки.

— Не думаю, что она приедет, чтобы предложить именно это, но я обязан уведомлять вас обо всем, чтобы вы имели возможность сделать свой выбор. Я не хочу, чтобы вы стали своего рода мученицей этого… этого вашего дела. Прислушивайтесь ко всем предложениям, Лайза.

— Я не признаю себя виновной. Точка. Вы еще о чем-нибудь хотели поговорить?

— Нет, пока это все. Позвоню позднее.

Закрыв, я положил телефон на подлокотник. Довольно разговоров. Я закрыл глаза, чтобы дать себе несколько минут отдыха, и попробовал пошевелить загипсованными пальцами. Попытка была болезненной, но удалась. Рентгенолог, изучавший снимки, сказал, что, судя по характеру переломов, кто-то наступил мне на руку, когда я уже лежал на земле и был без сознания. «Мне повезло, — подумал я. — Доктор заверил, что пальцы полностью восстановятся».

На фоне черноты, царившей под опущенными веками, я увидел приближавшихся ко мне мужчин в черных перчатках. Этот эпизод повторялся вновь и вновь, словно был записан на закольцованной пленке. Я видел их бесстрастные взгляды. Для них это был просто бизнес. Ничего личного. Для меня же — сорок лет уверенности в себе и высокой самооценки, растоптанные, как мелкие косточки на асфальте.

Через некоторое время я услышал голос Рохаса с переднего сиденья:

— Эй, босс, приехали.

15

Когда я вошел в приемную, Лорна сделала предупреждающий жест из-за своего стола, после чего указала на дверь моего кабинета. Этим она хотела сказать, что Андреа Фриман уже ждет. Я быстро отклонился в сторону другого кабинета, коротко стукнул в дверь и открыл ее. Циско и Баллокс сидели за своими столами. Я подошел к столу Циско, положил на него телефон и сказал:

— Лайзин муж звонил. Даже несколько раз. Абонент не определяется. Покумекаешь, что можно сделать?

Он почесал губу, раздумывая.

— У нашего оператора есть служба отслеживания звонков с угрозами. Я сообщу им точное время звонков, а они посмотрят, что можно сделать. Это займет несколько дней. Только все, что они могут, — это идентифицировать номер, но не местонахождение звонившего. Чтобы определить приблизительный район пребывания этого парня, нужно судебное предписание.

— Мне хватит номера. В следующий раз я не буду ждать его звонка, а позвоню сам.

— Будет сделано.

Уходя, я взглянул на Аронсон.

— Баллокс, хотите пойти со мной и послушать, что нам скажет окружной прокурор?

— С удовольствием.

Миновав приемную, мы вошли в мой кабинет. Фриман сидела в кресле напротив моего стола и читала сообщения в своем телефоне. Одета она была неофициально. Синие джинсы и пуловер. Должно быть, это тоже было не случайно. Я закрыл дверь, и она подняла голову.

— Андреа, могу я предложить вам что-нибудь выпить?

— Нет, благодарю.

— Вы ведь знакомы с Дженнифер по предварительным слушаниям?

— С молчуньей Дженнифер? Конечно. Ни разу не чирикнула за все заседание.

Обходя вокруг стола, я взглянул на Аронсон, ее лицо и шея стали заливаться румянцем от смущения. Я бросил ей спасательный круг:

— О, она хотела чирикнуть раз-другой, но у нее были мои распоряжения. Стратегия, знаете ли. Дженнифер, придвиньте себе стул.

Дженнифер подтащила стул к столу и села.

— Итак, мы слушаем, — сказал я. — Что привело окружного прокурора в мой скромный офис?

— Мы все ближе к процессу, и я полагаю, вам следует кое-что знать. Вероятно, поскольку вы работаете по всему округу, а не только здесь, вы не так хорошо знакомы с судьей Перри, как я.

— Это еще мягко сказано. Я вообще никогда не сталкивался с ним в работе.

— Так вот, он любит, чтобы процесс был идеально подготовлен. Ему безразличны газетные заголовки и всякая шумиха. Он хочет знать, что все усилия были приложены, чтобы кончить дело полюбовно. Вот я и подумала: может, обговорим все еще раз, прежде чем приступать к полномасштабному процессу?

— Еще раз? Не помню, чтобы мы это уже обсуждали.

— Вы хотите об этом поговорить или нет?

Откинувшись на спинку, я медленно поворачивался в кресле туда-сюда, делая вид, что обдумываю ее вопрос. Все это были танцевальные па, и мы оба это отлично понимали. Фриман исходила отнюдь не из желания потрафить судье Перри. Что-то другое, невидимое, руководило ею. Что-то у нее не склеилось, и тут таился шанс для защиты. Я пошевелил пальцами под гипсом, стараясь унять зуд в ладони, и наконец ответил:

— Что ж… не знаю, что вам и сказать. Каждый раз, когда я заговариваю со своей клиенткой о сделке, она велит мне даже не думать об этом. Она хочет, чтобы процесс состоялся. Конечно, это для меня не ново. Старый сценарий: никакой сделки, никакой сделки, никакой сделки — и вдруг: да, пусть будет сделка.

— Именно.

— Но у меня здесь в некотором роде связаны руки, Андреа. Моя клиентка дважды запретила мне обращаться к вам с какими бы то ни было предложениями. Она не хочет, чтобы их инициировал я. Однако в данном случае это вы пришли ко мне, так что давайте попробуем. Но первое слово за вами. Скажите же, что вы придумали.

Фриман кивнула:

— Это честно. В конце концов, это я вам позвонила. Вы согласны, чтобы разговор был неофициальным? Если договоренность не будет достигнута, он не должен выйти за пределы этой комнаты.

— Разумеется.

— Хорошо, тогда вот что мы думаем. И это уже одобрено наверху. Мы предлагаем среднюю степень.

Я кивнул и выпятил нижнюю губу, делая вид, будто оценил уступку, но на самом деле понимал: если она начала с предложения выдвинуть обвинение в убийстве с требованием приговора средней строгости, то для моей клиентки это добрый знак. Я был уверен, что интуиция меня не обманывает. Окружная прокуратура никогда бы не пошла на это, если бы не случилось что-то серьезное. С моей-то точки зрения, их дело оказало слабину в тот момент, когда они надели наручники на мою клиентку. Но теперь какой-то кирпич вывалился из их кладки. Большой кирпич. И я должен был выяснить, какой именно.

— Это хорошее предложение, — сказал я.

— Вы чертовски правы. Мы снимаем обвинения в преднамеренности и засаде.

— Если я правильно понимаю, речь идет об убийстве по внезапно возникшему умыслу?

— Даже вам трудно было бы представить дело как неумышленное убийство. Ведь она не могла оказаться в гараже случайно. Как вы думаете, она согласится?

— Не знаю. Она с самого начала твердит: никаких сделок. Ей нужен процесс. Я могу попытаться ее уговорить. Только вот…

— Только вот — что?

— Знаете, мне интересно: откуда вдруг такое щедрое предложение? Почему вы его делаете? Что у вас там пошло не так, заставив вас бежать с поля боя?

— Мы вовсе не бежим с поля боя. Она все равно отправится в тюрьму, и правосудие восторжествует. У нас все в порядке, но суды длятся долго и стоят дорого. Окружная прокуратура всегда старается достичь досудебного соглашения, чтобы сократить расходы на процесс. Только, конечно, разумного соглашения. Это как раз такой случай. Не хотите — я уйду.

Я поднял руки, делая вид, что сдаюсь. Ее взгляд остановился на гипсе, сковывавшем мою левую руку.

— Дело не в том, хочу ли я. Выбор — за моей клиенткой, и я обязан дать ей всю возможную информацию, вот и все. Мне доводилось бывать в такой ситуации. Обычно о подобных предложениях говорят: слишком хорошо, чтобы быть правдой. Вы его принимаете, а потом обнаруживается, что главный свидетель отпал или что обвинение получило весомое оправдывающее доказательство, которое можно было получить еще во время следствия, если бы с ним так не спешили.

— Да, бывает, но не в этот раз. Я сказала вам все. У вас двадцать четыре часа на раздумья, потом предложение снимается.

— Как насчет низшей степени?

— Что?!

Ее просто-таки передернуло.

— Перестаньте, вряд ли вы пришли бы ко мне и сразу выложили свое последнее и самое лучшее предложение. Никто так не работает. У вас в запасе должен быть еще один ход, и мы оба это знаем. Убийство по внезапно возникшему умыслу с рекомендацией низшей степени наказания. Она получит от пяти до семи максимум.

— Вы меня убиваете. Пресса сожрет меня заживо.

— Возможно, но я знаю, что ваш босс не послал бы вас сюда с единственным предложением, Андреа.

Она откинулась на спинку кресла и посмотрела на Аронсон, затем обвела взглядом комнату, скользя глазами по книжным полкам, доставшимся нам вместе с офисом.

В ожидании я взглянул на Аронсон и подмигнул ей. Я знал, что последует.

— Примите сочувствие по поводу вашей руки, — сказала Фриман. — Больно было, наверное?

— В сущности, нет. Когда они это сделали, я был уже в отключке и ничего не чувствовал. — Я поднял руку и пошевелил пальцами над краем гипса. — Уже могу ими двигать, как видите.

— Ну ладно, низшая степень. Но ответ должен последовать не позже чем через двадцать четыре часа. И все это неофициально. Кроме вашей клиентки, об этом никто не должен узнать за пределами этой комнаты, если мы не договоримся.

— Так это же мы уже решили.

— Хорошо. Тогда, думаю, это все. Мне нужно возвращаться.

Она встала, мы с Аронсон — вслед за ней. Еще несколько минут поболтали ни о чем, как обычно бывает после чрезвычайно важной встречи.

— Так кто там будет следующим главным прокурором округа? — спросил я.

— Я, как и вы, могу только гадать, — ответила Фриман. — Определенно можно сказать лишь то, что явного лидера гонки пока нет.

Окружная прокуратура в последнее время работала под руководством временно назначенного главного прокурора, поскольку предыдущий пошел на повышение — в Генеральную прокуратуру и уехал в Вашингтон, округ Колумбия. Внеочередные выборы должны были состояться осенью, и пока выбор кандидатов трудно было назвать вдохновляющим.

Покончив с любезностями, мы пожали друг другу руки, и Фриман покинула офис. Усевшись обратно в кресло, я посмотрел на Аронсон:

— Ну, что думаете?

— Думаю, вы правы. Предложение слишком хорошее, а она его еще и улучшила. Что-то там у них не так.

— Да, но что? Мы не сможем воспользоваться этим, если не будем знать, что оно собой представляет.

Я склонился над столом, нажал кнопку селектора и попросил Циско зайти. В ожидании его мы молчали. Циско вошел, положил мне на стол телефон и сел на то место, где до него сидела Фриман.

— Я запустил проверку. Результат будет через три дня. Они там не очень торопливы.

— Спасибо.

— Так зачем приходила прокурорша?

— Она чего-то боится, но мы не знаем чего. Я знаю, ты досконально проверил все, что она нам дала, в том числе свидетельницу, но хочу, чтобы ты сделал это еще раз. Что-то изменилось. Чего-то, что, как они считали, у них в руках, больше нет. Мы должны выяснить, чего именно.

— Может, Марго Скейфер?

— Это как?

Циско пожал плечами:

— Просто исходя из опыта. Очевидцы ненадежны. Скейфер — важная часть их дела, оно ведь сплошь основано на косвенных уликах. Она отказалась от своих показаний, или выяснилось, что ее свидетельство сомнительно, вот и возникла проблема. Мы ведь уже знаем, что будет трудно убедить присяжных, будто она действительно видела то, что говорит.

— Но мы же с ней еще не беседовали.

— Она отказывается говорить с нами и не обязана это делать.

Я выдвинул средний ящик стола, достал карандаш и, засунув кончик под гипс, стал водить им вверх-вниз, чтобы почесать ладонь.

— Что ты делаешь? — спросил Циско.

— А на что это похоже? Чешу руку. Меня этот зуд с ума сводил на протяжении всей встречи.

— Знаете, что говорят насчет зуда в ладони? — спросила Аронсон.

Я посмотрел на нее, гадая, нет ли какого-нибудь сексуального подтекста в ее вопросе.

— Нет, а что говорят?

— Если чешется правая рука — получать деньги. Если левая — отдавать. Когда вы чешете ладонь, вы предотвращаете исход.

— Этому вас в юридической школе научили, Баллокс?

— Нет, это моя мама всегда так говорила. Она была суеверна. Верила в это.

— Что ж, коли так, я только что спас нам кучу денег.

Я положил карандаш обратно в ящик.

— Циско, попробуй еще раз подобраться к Скейфер. Постарайся застать ее врасплох. Появись где-нибудь, где она никак не ожидает тебя увидеть. Посмотри, как она прореагирует. Может, заговорит?

— Сделаю.

— Если она говорить откажется, пошуруй вокруг нее. Может, нароешь какую-нибудь связь, о которой мы пока не знаем.

— Если что-то есть, я найду.

— Именно на это я и рассчитываю.

16

Как я и ожидал, Лайза Треммел не пожелала идти на сделку, которая обещала сократить срок ее пребывания в тюрьме до семи лет, даже несмотря на то что в противном случае ей грозил срок в четыре раза больший. Она предпочла отказаться и использовать шанс на оправдание, и я не мог ее за это осуждать. Поскольку я по-прежнему терялся в догадках относительно внезапно возникшего сердечного расположения прокуратуры к моей клиентке и объяснял это некими появившимися там трудностями, то считал, что это дает нам шанс в процессуальной борьбе. Если моя клиентка желает бросить кости — так тому и быть. В конце концов, на кону стояла не моя свобода.

На следующий день по пути с работы домой я позвонил Андреа Фриман, чтобы довести до ее сведения эту новость. В течение дня она несколько раз оставляла мне сообщения, но я из тактических соображений не отвечал на них — чтобы заставить ее попотеть. Однако, как выяснилось, никакого жара у нее не было. Когда я сказал, что моя клиентка отвергла предложение, она только рассмеялась.

— Что ж, Холлер, можете теперь снова отвечать на сообщения вовремя. Я несколько раз пыталась сегодня связаться с вами. Предложение было отозвано в десять часов утра. Треммел следовало принять его вчера вечером, быть может, это лет на двадцать сократило бы ей тюремный срок.

— Кто отозвал предложение? Ваш босс?

— Я сама. Просто передумала.

Я не мог представить себе причины, которая менее чем за сутки могла спровоцировать столь драматический разворот событий. Единственным, что, по моим сведениям, произошло утром, было то, что поверенный Луиса Оппарицио подал ходатайство об аннулировании повестки о явке его клиента в суд. Но я не видел связи между этим событием и резкой переменой в отношении Фриман к нашей сделке.

Поскольку я ничего не ответил, Фриман решила завершить разговор:

— Итак, советник, увидимся в суде?

— Да. И — просто к вашему сведению — я собираюсь докопаться, Андреа.

— Докопаться до чего?

— До того, что вы скрываете, чем бы это ни оказалось. До того, что привело вас ко мне вчера и заставило сделать то предложение. И не важно, что теперь, как вы считаете, все разрешилось, я все равно докопаюсь. И когда начнется суд, это будет лежать у меня в заднем кармане.

Она рассмеялась, и этот смех моментально положил конец уверенности, с которой я сделал свое заявление.

— Как я уже сказала, увидимся в суде, — повторила она.

— Да, я непременно там буду, — ответил я.

Отложив телефон на подлокотник, я попытался понять, что же происходит. И тут меня осенило. Можно считать, что секрет Фриман уже у меня в кармане.

Письмо Бондуранта к Оппарицио находилось среди вороха документов, которые перелопатила Фриман. Может быть, она только теперь нашла его и сообразила, как я могу его использовать, выстроив вокруг него всю защиту. Такое порой случается. Прокурор получает дело с массой неопровержимых на первый взгляд улик, и его подводит самоуверенность. Он продолжает работать с этими уликами, а другие потенциальные доказательства до поры проходят мимо его внимания. Иногда он обнаруживает их слишком поздно.

Уверенность моя крепла: наверняка дело в письме. День назад именно это письмо ее напугало. Но теперь она вновь обрела покой. Почему? Единственное различие между вчера и сегодня — ходатайство об аннулировании повестки Оппарицио. И тут я понял ее стратегию. Прокуратура поддержит отмену повестки. А если Оппарицио не будет выступать в качестве свидетеля, я не смогу предъявить присяжным письмо Бондуранта.

Если я прав, то для защиты это тяжелый удар, отбрасывающий ее далеко назад. Теперь я знал, что должен быть готов сражаться так, словно от исхода этой борьбы зависит исход всего дела. Тем более что так оно и было.

Я спрятал телефон в карман. Больше никаких звонков. Вечер пятницы. Надо отложить дело в сторону и вернуться к нему утром. До утра оно терпит.

— Рохас, включи музыку. В конце концов, впереди выходные, приятель!

Рохас нажал кнопку CD-проигрывателя. Я забыл, что у меня там было вставлено, но вскоре услышал голос Ри Кудера, поющего «Капайте, слезы», классический шлягер 60-х, и вспомнил, что это диск-антология моего любимого блюзового гитариста. Ри пел хорошо, он пел правильно. Это была песня об утраченной любви и одиночестве.

Процесс должен был начаться менее чем через три недели. Правильно, неправильно ли мы догадались, что прячет Фриман, наша команда, сомкнув ряды, была готова к выступлению. Нам еще предстояло получить согласие на несколько ходатайств о вызове в суд, но в целом мы были готовы к бою, и уверенность моя с каждым днем росла.

В понедельник я закроюсь у себя в кабинете и начну выстраивать хореографию защиты. Гипотезу невиновности мы будем разворачивать постепенно, шажок за шажком, свидетель за свидетелем, пока все фрагменты не сложатся вместе, поднимая сокрушительную волну разумных сомнений.

Но до того мне предстояло занять себя чем-нибудь в выходные, и я хотел как можно дальше отстраниться на это время от Лайзы Треммел и всего, что с ней связано. Теперь Кудер пел «Бедняка из Шангри-Ла» — песню об НЛО и космических пижонах, расхаживающих по стадиону «Чавес-Равин» до того, как они забрали его у людей и поставили на его месте стадион «Лос-Анджелес доджерс».

Что за звуки и огни

Ночь пронзили изнутри?

Я велел Рохасу сделать погромче, опустил стекло и с удовольствием подставил голову свежему ветерку, отдавшись музыке.

Радио звучит в НЛО,

В нем нежный низкий голос Джулиана,

Лос-Анджелеса панорама

Плывет внизу, там, где-то далеко.

Диджей зовет в Эль-Монте, Монте, Монте…

Туда, где ла-ла-ла-ла-ла-ла-ла

Живет бедняк из дальней Шангри-Ла.

Я закрыл глаза.

17

Рохас высадил меня у самого крыльца, и я медленно побрел по ступенькам наверх, пока он заводил машину в гараж. Его собственная машина была припаркована на улице. Он уедет на ней домой и вернется в понедельник — таков заведенный у нас порядок.

Прежде чем войти в дом, я подошел к дальнему краю террасы и посмотрел на город. До заката, который ознаменует окончание еще одной рабочей недели, оставалось еще часа два. Здесь, наверху, городские звуки сливались в общий гул, так же легко опознаваемый, как паровозный гудок. Низкое шипение миллионов соперничающих грез.

— Все в порядке?

Я обернулся. Рохас стоял на верхней ступеньке.

— Да, все прекрасно. А что?

— Не знаю. Я увидел, что вы здесь стоите, и подумал: может, что-то случилось — ну, ключи забыли или еще что.

— Нет, просто «проверяю» город.

Я подошел к двери и достал ключ.

— Хороших выходных, Рохас.

— Вам тоже, босс.

— Знаешь, ты, пожалуй, не называй меня боссом.

— Хорошо, босс.

— Придумай что-нибудь другое.

Я повернул ключ, толкнул дверь, и на меня тут же обрушился веселый разноголосый хор: «Сюрприз!»

Однажды, вот так же открыв эту дверь, я получил пулю в живот. Нынешний сюрприз был намного приятней. Навстречу мне бросилась Хейли, она крепко обняла меня, а я ее. Потом я огляделся и увидел остальных: Циско, Лорну, Баллокс, моего единоутробного брата Гарри Босха и его дочь Мэдди. И Мэгги тоже была здесь. Она подошла ко мне вслед за Хейли и поцеловала в щеку.

— Ух, — выдохнул я. — Но у меня для вас плохая новость: мой день рождения не сегодня. Боюсь, вас ввел в заблуждение кто-то, кто таким хитрым способом захотел полакомиться тортом.

Мэгги толкнула меня в плечо.

— Мы знаем, что день рождения у тебя в понедельник, но это не самый подходящий день для праздничной вечеринки.

— Ага, значит, все обдуманно.

— Ладно, отойди в сторону и дай Рохасу войти. Негоже так долго держать человека у двери. Мы просто решили зайти тебя поздравить.

Я наклонился, поцеловал ее в щеку и прошептал на ухо:

— А как насчет тебя лично? Ты тоже уйдешь вместе со всеми?

— Посмотрим.

Она повела меня внутрь под бурные рукоплескания, поцелуи и похлопывания по спине. Это было мило и совершенно неожиданно. Меня усадили на почетное место и вручили стакан с лимонадом.

Веселье продолжалось около часа, и у меня было время поболтать со всеми гостями. Гарри Босха я не видел несколько месяцев. Мне говорили, что он приходил в больницу, но я тогда был без сознания. Годом раньше мы вместе работали над одним делом, я — в качестве специального обвинителя. Было приятно выступать на одной стороне, и этот опыт нас сблизил. Но не навсегда. Босх оставался таким же сдержанным, как обычно, и меня это, как обычно, печалило.

Улучив минуту, я подошел к нему. Мы стояли рядом у окна, из которого открывался самый лучший вид на город.

— Глядя с этой точки, трудно не любить его, правда? — сказал он.

Я посмотрел на него, потом снова перевел взгляд на город. У Босха в стакане тоже был лимонад. Он сказал, что перестал пить, когда к нему переехала его дочь-подросток.

— Я тебя прекрасно понимаю, — согласился я.

Он допил свой лимонад и поблагодарил за чудесный вечер. Я предложил ему оставить Мэдди у нас, если она захочет потом погостить у Хейли. Но он ответил, что утром у них запланирована поездка на стрельбище.

— На стрельбище? Ты возишь дочь на стрельбище?

— У меня в доме есть оружие. Она должна знать, как с ним обращаться.

Я пожал плечами. В логике ему отказать было трудно.

Босх с дочерью уехали первыми, а вскоре после них и остальные — кроме Мэгги и Хейли. Они решили остаться на ночь.

Измотанный напряженным днем, неделей и месяцем, я долго принимал душ и рано лег. Вскоре появилась Мэгги, уговорившая Хейли лечь в своей комнате. Она закрыла дверь, и только тогда я понял, что сейчас получу настоящий подарок ко дню рождения.

Она не привезла с собой ночной рубашки. Лежа на спине, я смотрел, как она раздевается, проскальзывает под одеяло и устраивается рядом со мной.

— Знаешь, Холлер, ты все-таки тот еще тип, — шепнула она.

— Что я сделал не так на этот раз?

— Ты преступил все границы.

Она придвинулась ближе, потом перекатилась наверх и склонила голову, ее волосы дразняще щекотали мне лицо. Она поцеловала меня, ее бедра медленно задвигались, и она обхватила губами мое ухо.

— Итак, — сказала она, — нормальное функционирование — это прописал тебе доктор?

— Именно это.

— Ну, поглядим.

Часть третья

БОЛЕРО

18

Луис Оппарицио был из тех, кто не любит получать судебные предписания. Юрист по образованию, он знал, что единственный способ вытащить его на процесс Лайзы Треммел в качестве свидетеля — это засвидетельствовать факт получения им повестки. Избежать этого — значит избежать и дачи свидетельских показаний. То ли кто-то намекнул ему, то ли он был достаточно сообразителен сам, чтобы просечь стратегический план защиты, но он исчез как раз в тот момент, когда мы начали его искать. Местонахождение его было совершенно неизвестно, и все обычные уловки, с помощью которых в таких случаях находят след и выгоняют из норы адресата повестки, в данном случае провалились. Мы даже не знали, в стране ли Оппарицио, не говоря уж о том, в Лос-Анджелесе ли он.

У Оппарицио было одно большое преимущество, облегчавшее ему возможность прятаться. Деньги. С деньгами в этом мире можно скрыться от кого угодно, и Оппарицио это знал. У него была куча домов в куче штатов, несчетное количество машин и даже частный самолет, который в мгновение ока мог доставить его в любое из его убежищ. Куда бы он ни направлялся, будь то из одного штата в другой или из своего дома в Беверли-Хиллз в свой офис в Беверли-Хиллз же, его сопровождала мощная фаланга охраны.

Но было и одно обстоятельство, работавшее против него. Деньги. Несметное богатство, которое он стяжал, исполняя поручения банков и прочих заимодавцев, было и его ахиллесовой пятой. Он приобрел вкусы и привычки супербогача.

И именно благодаря этому мы в конце концов поймали его.

В ходе усилий определить местонахождение Оппарицио Циско Войцеховский собрал огромное количество информации о личности своей «жертвы». Исходя из этой информации и был тщательно разработан и блестяще осуществлен наш план. Шикарный буклет-анонс закрытого аукциона, на котором представлена картина Альдо Тинто, послали ему в его офис в Беверли-Хиллз. В буклете сообщалось, что картина будет выставлена для обозрения желающих принять участие в торгах в течение двух часов, начиная с семи вечера первого четверга сего месяца, в Санта-Монике, в «Галерее Z» выставочного комплекса «Бергамот». Предложения будут приниматься до полуночи.

Организация презентации выглядела вполне законной и профессиональной. Описание картины взяли из интернет-каталога частных коллекций. Из рассказа о деятельности Оппарицио за последние два года в журнале, выпускаемом коллегией адвокатов, нам было известно, что он коллекционирует картины художников второго эшелона и покойный итальянский мастер Тинто — его страсть. Когда по номеру, указанному в буклете, позвонил человек, представившийся агентом Луиса Оппарицио и забронировавший для него время показа, мы уже знали, что он — наш.

Свита Оппарицио вошла в зал бывшего вокзала «Ред кар» точно в назначенное время. Пока три охранника в темных очках рассредоточивались по переднему залу, двое других осмотрели «Галерею Z» и дали сигнал: чисто. Только после этого Оппарицио вышел из длинного лимузина.

Внутри Оппарицио встретили две женщины, обезоружившие его своими улыбками и восторгами по отношению к искусству вообще и к живописи, которую ему предстояло увидеть, в частности. Одна из них вручила ему хрустальный бокал с шампанским в ознаменование события, другая — толстый пакет сопроводительных документов, подтверждающих подлинность и выставочную историю представленного произведения. Ему сказали, что все это он может прочесть позже, поскольку сейчас лучше, не теряя времени, приступить к осмотру, чтобы успеть до часа, назначенного следующему посетителю. Его провели в смотровой зал, где на нарядном мольберте стояла картина, задрапированная шелковым покрывалом. Луч от единственного источника света падал на середину комнаты. Гостю сказали, что он сам может снять покрывало, и одна из сопровождавших дам приняла у него бокал с шампанским. На ней были длинные перчатки.

Оппарицио сделал шаг вперед и, предвкушая удовольствие, протянул руку к мольберту. Он осторожно сдернул шелк с рамы и увидел пришпиленную к доске повестку. В недоумении он наклонился вперед, все еще надеясь, видимо, что это работа итальянского мастера.

— Итак, повестка вам вручена, мистер Оппарицио, — провозгласила Дженнифер Аронсон. — Вы читаете оригинал.

— Ничего не понимаю, — сказал он, хотя все понял.

— С того момента, как ваша машина въехала на территорию, все заснято на видео, — подхватила Лорна.

Она подошла к стене, включила свет, затопивший всю комнату, и указала на две видеокамеры, укрепленные наверху. Дженнифер подняла бокал, как бы произнося тост:

— У нас также есть отпечатки ваших пальцев, если понадобятся. — Повернувшись к одной из камер, она еще раз подняла бокал.

— Нет, — сказал Оппарицио.

— Да, — возразила Лорна.

— Встретимся в суде, — добавила Дженнифер.

Женщины направились к боковому выходу из галереи, где в «линкольне» их ждал Циско. Дело было сделано.

Это было некоторое время назад, а сейчас я сидел в судейском зале достопочтенного Коулмена Перри, готовясь отстаивать правомочность и факт вручения повестки Луису Оппарицио, а тем самым опору всей нашей стратегии. Моя помощница Дженнифер Аронсон сидела рядом со мной, а рядом с ней — наша клиентка Лайза Треммел. За столом, стоявшим через проход от нашего, сидели Луис Оппарицио и два его адвоката — Мартин Циммер и Лэндон Кросс. Андреа Фриман расположилась позади, у барьера. Как обвинитель по уголовному делу, послужившему причиной нынешних слушаний, она была заинтересованной стороной, однако вопрос, рассматривавшийся на сегодняшнем заседании, не являлся основанием для предъявления иска. Кроме нее, в зале находился детектив Керлен, который сидел в третьем ряду галереи. Его присутствие было для меня загадкой.

Сегодня объектом слушаний был Оппарицио. Он и его адвокатская команда преследовали цель добиться отмены повестки и, следовательно, предотвращения его участия в процессе над Треммел. С точки зрения их стратегии присутствие Фриман было весьма предусмотрительным, поскольку обвинение могло быть также заинтересовано в том, чтобы избежать выступления Оппарицио перед присяжными. Являясь на данном заседании лишь наблюдателем, она тем не менее могла в любой момент по собственному желанию вступить в борьбу, а помимо того эти слушания представляли для нее удобный случай побольше узнать о дальнейших планах защиты.

Я впервые видел Оппарицио воочию. Это был человек-глыба, который неким образом казался одинаково широким и высоким. Кожа на его лице была туго натянута то ли стараниями пластического хирурга, то ли годами пребывания в гневливом настроении. Благодаря стильной стрижке и покрою костюма он выглядел на миллион. Но лично мне он казался идеальной подставной фигурой, поскольку с первого взгляда в нем угадывался человек, вполне способный убить или по крайней мере отдать приказ об убийстве.

Адвокаты Оппарицио обратились к судье с ходатайством провести слушания in camera[8] — при закрытых дверях, чтобы сведения, которые могут всплыть по ходу дела, не стали достоянием средств массовой информации и таким образом не оказали воздействия на присяжных, которым предстояло собраться на следующий день. Однако всем в зале было понятно, что адвокаты действовали отнюдь не из альтруистических соображений. Закрытые слушания не позволили бы подробностям деятельности Оппарицио достичь ушей гораздо более важных, нежели уши присяжных, а именно — общественного мнения.

Я энергично выступил против закрытых слушаний, предупредив, что подобный шаг вызовет в обществе подозрения, которые бросят тень на весь последующий процесс, а это гораздо хуже любой вероятности оказать воздействие на присяжных. Судья согласился со мной и объявил слушания открытыми для публики. Важное очко в мою пользу. Возможно, то, что мне удалось одержать верх по этому пункту, в дальнейшем спасет нам все дело.

Представителей средств массовой информации в зале было не так уж много, но для моих целей достаточно. Репортеры «Даунтаун бизнес джорнал» и «Лос-Анджелес таймс» сидели в первом ряду. Оператор на вольных хлебах, продававший свои видеосъемки всем телеканалам, со своей камерой занял свидетельский бокс. Это место указал ему я, предварительно заплатив за работу. Я полагал, что, находясь между представителями печатных изданий и телевизионной камерой, Оппарицио будет испытывать достаточное давление, чтобы я смог добиться от него нужного мне результата.

Отклонив просьбу спрятаться за закрытыми дверьми, судья перешел к делу:

— Мистер Циммер, вы подали ходатайство об отмене требования явки вашего клиента в суд по делу «Калифорния против Треммел». Почему вы не обосновали существо возражений?

У Циммера был вид адвоката, который побывал в разных переделках, но каждый раз враги оказывались у него в кармане. Он встал и ответил:

— Ваша честь, мы будем рады объяснить подоплеку своего ходатайства. Но прежде я собираюсь высказаться по поводу способа, которым сама повестка была вручена моему клиенту, а потом мой коллега мистер Кросс выступит по существу вопроса о том, почему мы просим отменить вызов в суд.

И Циммер стал пространно излагать свои претензии: мол, мои сотрудники, жульническим образом воспользовавшись услугами почтовой связи, расставили ловушку, в результате чего повестка была насильно вручена мистеру Оппарицио. Глянцевый буклет, которым соблазнили его клиента, явился орудием мошенничества, в которое оказалось вовлечено почтовое ведомство Соединенных Штатов, что делает неправомочными все последующие действия, включая факт вручения повестки. Далее он обратился с просьбой наказать сторону защиты, лишив ее права в дальнейшем совершать какие бы то ни было действия, призванные заставить мистера Оппарицио выступать свидетелем по делу.

Я не счел нужным высказывать свои возражения по этому поводу, что было весьма кстати, поскольку даже такие простые движения, как встать-сесть, все еще причиняли жгучую боль, разливавшуюся по всей груди. Судья сделал предупреждающий жест в мою сторону и сухо отклонил аргументы Циммера, назвав их «чем-то новеньким», но смешным и несущественным.

— Помилуйте, мистер Циммер, — сказал Перри, — мы играем в высшей лиге, так что следует предъявлять кость, на которой есть хоть сколько-нибудь мяса.

Заметно присмирев, Циммер сел, уступив место коллеге. Теперь к судье обратился Лэндон Кросс.

— Ваша честь, — сказал он, — Луис Оппарицио — влиятельная общественная фигура. Он не имеет никакого отношения к этому преступлению и к этому делу и протестует против того, чтобы его имя и его репутация оказались замаранными каким бы то ни было участием в процессе. Позвольте мне решительно повторить: он не имеет ничего общего с этим преступлением, не является подозреваемым и вообще ничего о нем не знает. Он не располагает никакой — ни доказательной, ни оправдательной — информацией. Он протестует против стараний защиты посадить его на свидетельское место и сделать той самой рыбкой, которую она будет ловить в мутной воде, а также против того, чтобы защита использовала его допрос в качестве маневра, отвлекающего от сути дела. Пусть мистер Холлер поищет свою золотую рыбку в другом месте. — Кросс повернулся и сделал жест в сторону Андреа Фриман: — Хочу добавить, ваша честь, что обвинение присоединяется к моей просьбе аннулировать повестку по тем же приведенным мной доводам.

Судья повернулся в своем крутящемся кресле и посмотрел на меня.

— Мистер Холлер, вы хотите ответить?

Я встал. Медленно. В руке я мял резиновую игрушку со стола в своем кабинете: гипс с руки у меня только что сняли, но пальцы все еще были деревянными.

— Да, ваша честь. Прежде всего должен согласиться с образным выражением мистера Кросса относительно рыбалки. Показания мистера Оппарицио, если суд решит, что он должен выступить свидетелем, могут дать богатый улов, и я действительно хотел бы закинуть удочку в эти воды. Но потому лишь, ваша честь, что мистер Оппарицио вместе со своим оборонительным фронтом сделали почти невозможным для стороны защиты проведение тщательного расследования убийства Митчелла Бондуранта. Мистер Оппарицио и его приспешники препятствуют всему, что…

Вскочив, Циммер громко запротестовал:

— Ваша честь! Это уж слишком! Приспешники? Защитник совершенно очевидно играет на присутствующих в зале представителей прессы. Я еще раз настоятельно прошу перенести слушания в закрытое помещение.

— Мы останемся здесь, — твердо сказал Перри. — Но вам, мистер Холлер, я не позволяю давать клички свидетелю и его адвокатам ради того, чтобы покрасоваться перед публикой. Каким образом мистер Оппарицио связан с вашим делом? Какая информация может у него быть?

Я кивнул, давая понять, что ответ очевиден.

— Мистер Оппарицио основал и возглавляет компанию, которая действует в качестве посредника при отъеме домов в пользу залогодержателей. Когда жертва, проходящая по нашему делу, то есть мистер Бондурант, решил отобрать дом у моей подзащитной, он поручил осуществить эту процедуру мистеру Оппарицио. С моей точки зрения, ваша честь, это выводит мистера Оппарицио на передний край этого дела, и я хочу расспросить его об этом, поскольку обвинение официально заявило, что отъем дома является мотивом убийства.

Циммер вскочил, не дав судье ответить:

— Это смехотворное утверждение! В компании мистера Оппарицио работает сто восемьдесят пять сотрудников. Она полностью занимает трехэтажное офисное здание. Им…

— Отъем домов у людей — крупный бизнес, — вставил я.

— Советник! — угрожающе бросил мне судья.

— Мистер Оппарицио не имеет совершенно никакого отношения к отъему дома у обвиняемой, если не считать того факта, что процедура осуществлялась его компанией наряду с сотней тысяч аналогичных, проведенных в этом году, — сказал Циммер.

— Сто тысяч, мистер Циммер? — переспросил судья.

— Совершенно верно, ваша честь. Вот уже более чем два года компания в среднем проводит две тысячи дел в неделю. В их числе оказалось и дело обвиняемой. Мистер Оппарицио ничего конкретно о нем не знает. Оно — лишь одно из многих и никогда не было на особом контроле у мистера Оппарицио.

Судья глубоко задумался, у него был вид человека, который услышал достаточно. Я надеялся, что не придется показывать козырь, спрятанный у меня в рукаве, особенно в присутствии обвинителя. Однако был вынужден учитывать высокую вероятность того, что Фриман уже обнаружила письмо Бондуранта и осознала его значение.

Я открыл лежавшую передо мной на столе папку с четырьмя копиями письма.

— Мистер Холлер, я склонен…

— Ваша честь, если суд позволит, я хотел бы попросить мистера Оппарицио назвать имя и фамилию его личного секретаря.

Перри запнулся в явном недоумении.

— Вы хотите знать, кто является секретарем мистера Оппарицио?

— Да, его личным секретарем.

— Зачем вам это, сэр?

— Я прошу суд позволить мне задать этот вопрос.

— Хорошо. Мистер Оппарицио, мистер Холлер просит вас назвать имя вашего личного секретаря.

Оппарицио наклонился вперед и посмотрел на Циммера, как бы прося его согласия. Циммер дал знак отвечать.

— Ну, вообще-то у меня их два. Одна — Кармен Эспозито, другая — Натали Лазарра.

Он откинулся обратно на спинку стула. Судья перевел взгляд на меня. Настало время выложить мой козырный туз.

— Судья, у меня здесь есть копии зарегистрированного письма, написанного Митчеллом Бондурантом, жертвой убийства, мистеру Оппарицио. В его получении расписалась личный секретарь последнего Натали Лазарра. Письмо попалось мне среди документов, переданных нам обвинением. Я хочу, чтобы мистер Оппарицио предстал перед судом в качестве свидетеля, чтобы я мог допросить его по поводу этого письма.

— Дайте-ка взглянуть, — сказал Перри.

Я отошел от своего стола и передал копии письма судье, потом Циммеру. На обратном пути я прошел мимо Фриман и протянул копию также и ей.

— Благодарю, у меня есть, — сказала она.

Я кивнул, вернулся к столу, но остался стоять.

— Ваша честь, — сказал Циммер, — мы просим небольшого перерыва, чтобы ознакомиться с документом. Мы раньше не видели этого письма.

— Пятнадцать минут, — ответил Перри.

Судья сошел с помоста и направился в свой кабинет. Я ждал, что команда Оппарицио выйдет в коридор. Но поскольку они этого не сделали, тоже остался: хотел, чтобы они поволновались — вдруг я что-то услышу.

Мы с Аронсон и Треммел сдвинулись, чтобы посовещаться.

— Что они делают? — спросила Аронсон. — Они не могли не видеть этого письма.

— Уверен, что обвинение снабдило их копией, — ответил я. — Оппарицио думает, что он здесь самый умный. Сейчас увидим, так ли это.

— Что вы имеете в виду?

— Мы зажали его между молотом и наковальней. Он знает, что должен сообщить судье о том, что сошлется на Пятую поправку, если я начну спрашивать его об этом письме. Тогда повестка будет аннулирована. Но он знает также и то, что, упомяни он о Пятой поправке здесь, в присутствии прессы, не миновать ему беды. Это добавляет крови в водицу.

— И что, по вашему мнению, он сделает? — спросила Треммел.

— Поступит как самый умный среди нас.

Я отодвинул стул, встал и начал беззаботно расхаживать позади столов. Циммер посмотрел на меня через плечо и ближе придвинулся к своему клиенту. Наконец я дошел до неподвижно сидевшей на своем стуле Фриман.

— Когда вы собираетесь вступить в дело?

— О, думаю, это, может, и не понадобится.

— У них ведь уже было это письмо, правда? Вы им его дали.

Она пожала плечами, но ничего не ответила. Я посмотрел поверх ее головы на Керлена, сидевшего тремя рядами дальше.

— Что здесь делает Керлен?

— Ну… он-то как раз может понадобиться.

Это был явно ответ с подтекстом.

— Когда вы на прошлой неделе сделали нам свое предложение, это было вызвано тем, что вы нашли письмо, не так ли? Вы сочли, что ваше дело под угрозой.

Она посмотрела на меня и улыбнулась, не отрицая и не подтверждая моего предположения.

— Что изменилось? Почему вы отозвали предложение?

Опять — без ответа.

— Вы считаете, что он возьмет Пятую поправку, так?

И снова — только неопределенное пожатие плечами.

— Я бы взял, — сказал я. — Но он…

— Очень скоро мы это узнаем, — произнесла она тоном, означавшим, что разговор окончен.

Я вернулся к своему столу и сел. Треммел прошептала, что все еще не понимает, что происходит.

— Мы хотим, чтобы Оппарицио выступил в суде. Он этого не хочет, но единственное условие, при котором судья освободит его от этой обязанности, это если он сошлется на Пятую поправку, разрешающую не свидетельствовать против себя. Если он это сделает, нам конец, потому что он — наше единственное «соломенное чучело». Он нужен нам на свидетельском месте.

— Вы думаете, он возьмет Пятую поправку?

— Ставлю на то, что не возьмет. В присутствии представителей прессы это слишком большой риск. Он сейчас близок к завершению крупной торговой сделки и знает: стоит ему поднять эту монетку — и все средства массовой информации обрушатся на него. Думаю, он считает себя достаточно находчивым, чтобы от всего отговориться, когда будет давать свидетельские показания. Вот на это я и рассчитываю — на то, что он считает себя умнее всех.

— А что, если…

Она замолчала на полуслове, поскольку в зал уже возвращался судья. Он занял свое место, слушания возобновились, и Циммер попросил разрешения обратиться к суду.

— Ваша честь, я прошу внести в протокол, что вопреки совету адвокатов мой клиент дал мне указание отозвать ходатайство об аннулировании повестки.

Судья кивнул, поджал губы, потом взглянул на Оппарицио.

— Значит, ваш клиент будет давать показания в присутствии присяжных? — уточнил он.

— Да, ваша честь, — ответил Циммер. — Он так решил.

— Вы уверены, мистер Оппарицио? Вы хорошо обдумали свое решение?

— Да, ваша честь, — сказал Оппарицио. — Я уверен.

— Тогда ходатайство считается отозванным. Есть еще какие-нибудь вопросы, которые нужно решить, прежде чем завтра утром мы приступим к отбору присяжных?

Перри взглянул на Фриман. Он знал, что есть дело, которое требует обсуждения. Фриман встала, держа в руке какую-то папку.

— Да, ваша честь. Вы позволите?

— Пожалуйста, мисс Фриман.

Фриман вышла из-за стола, но подождала, пока команда Оппарицио закончит собирать вещи и покинет зал. Судья тоже терпеливо ждал. Наконец она вернулась за стол, но не села.

— Дайте-ка догадаюсь, — сказал Перри. — Вы хотите поднять вопрос о добавлении к списку свидетелей, сделанному мистером Холлером.

— Да, ваша честь, хочу. А также у меня есть добавление к списку вещественных улик. С чего начать?

Новая улика. Теперь я понял, зачем в зале присутствовал Керлен.

— Давайте сначала разберемся со списком свидетелей, — сказал судья. — Вот он передо мной.

— Да, ваша честь. Мистер Холлер внес в него свою помощницу мисс Аронсон, и я думаю, что он прежде должен решить, желает ли он видеть мисс Аронсон на процессе рядом с собой в качестве второго номера или на свидетельском месте в качестве свидетеля. А во-вторых, и это более важно, мисс Аронсон уже выступала в роли защитницы на предварительных слушаниях, а также выполняла иные обязанности по делу, поэтому обвинение протестует против неожиданного включения ее в список свидетелей по основному процессу.

Фриман села, а судья посмотрел на меня:

— Немного поздноватый ход в игре, мистер Холлер, вы не находите?

Я встал.

— Да, ваша честь, если не считать того факта, что это не игра, поскольку речь идет о свободе моей клиентки. В этой связи защита просит предоставить ей большую свободу действий. Мисс Аронсон была самым непосредственным образом вовлечена в качестве адвоката в дело об отъеме дома у нашей клиентки, поэтому мы пришли к заключению, что она будет необходима, чтобы объяснить присяжным, что в этом деле предшествовало и что происходило в момент убийства мистера Бондуранта.

— Значит, вы планировали использовать ее в двойном качестве: и как свидетельницу, и как свою помощницу? В моем зале этого не будет, сэр.

— Ваша честь, я предвидел возражения мисс Фриман, когда вносил мисс Аронсон в окончательный список свидетелей, и заявляю, что защита примет любое решение суда по этому вопросу.

Перри взглянул на Фриман, чтобы узнать, есть ли у нее еще какие-нибудь возражения. Она промолчала.

— Вот и прекрасно, — сказал он. — Мистер Холлер, вы только что потеряли помощницу. Я разрешаю оставить мисс Аронсон в списке свидетелей, но завтра, когда мы приступим к отбору присяжных, вы будете сидеть за столом защиты один. Мисс Аронсон не разрешается присутствовать в зале суда до тех пор, пока не наступит ее очередь давать показания.

— Благодарю, ваша честь, — сказал я. — Будет ли ей позволено снова присоединиться ко мне в качестве второго номера после того, как она даст показания?

— Не вижу никаких препятствий, — ответил Перри. — Мисс Фриман, у вас есть еще один вопрос, подлежащий обсуждению?

Фриман снова встала, а я сел и, склонившись к столу, занес ручку над блокнотом, готовый записывать. От этого движения мой торс пронизала такая боль, что я едва не застонал.

— Ваша честь, штат хочет предотвратить протесты и возражения, которые я предвижу со стороны защиты, поэтому подчеркиваю: только вчера поздно вечером мы получили результат анализа ДНК очень маленького пятнышка крови, найденного на туфле, принадлежащей обвиняемой и изъятой во время обыска в ее доме и гараже в день убийства.

Я почувствовал такой удар прямо в солнечное сплетение, что мгновенно перестал ощущать боль в ребрах. Интуитивно я понял, что в игре произошел перелом.

— Анализ показал, что кровь на туфле принадлежит жертве, Митчеллу Бондуранту, — продолжала между тем Фриман. — Прежде чем защитник выскажет свои возражения, сообщаю суду, что результат анализа был получен с запозданием из-за чрезмерной загруженности лаборатории и из-за того, что материал, с которым пришлось работать, имеется в очень малом количестве. Трудность усугублялась еще и тем, что необходимо было сберечь часть его, чтобы передать в распоряжение защиты.

Я швырнул ручку с такой яростью, что, подлетев в воздух, она стукнулась о столешницу и звучно шмякнулась об пол, после чего встал.

— Ваша честь, это просто неслыханно! Выдать такую информацию только сейчас, накануне отбора присяжных? Это просто…

— Я понял суть вашего возражения, советник, — перебил меня Перри. — У меня это тоже вызывает сомнения. Мисс Фриман, вы ведь располагали этой уликой с момента открытия дела. Как же так случилось, что она столь удобно всплывает на поверхность лишь накануне отбора жюри присяжных?

— Ваша честь, — сказала Фриман, — я вполне отдаю себе отчет, в какое трудное положение это ставит защиту и суд. Но так уж получилось. Мне сообщили о результатах сегодня в восемь часов утра, когда поступил отчет из лаборатории. Сейчас у меня впервые появилась возможность обнародовать его — я обязана сообщить о нем суду. Что же касается причин, по которым это происходит так поздно, то их несколько. Не сомневаюсь, что суду известно, насколько загружена калифорнийская официальная лаборатория, выполняющая анализы ДНК. Тысячи дел ждут своей очереди. И хоть делам об убийствах предоставляется преимущество, они не составляют исключения из общей очереди. Мы решили не обращаться в частную лабораторию, где можно было бы все это проделать быстрее, поскольку опасались за сохранность очень маленького образца, имеющегося в наличии: если бы случилось что-то непредвиденное у постороннего исполнителя, мы бы полностью лишились возможности провести анализ — и притом сохранить частичку для защиты.

Я нетерпеливо качал головой в ожидании своей очереди. В игре и впрямь случился перелом. Прежде дело было основано исключительно на косвенных доказательствах. Теперь появилась прямая улика, связывающая мою подзащитную с преступлением.

— Мистер Холлер, — обратился ко мне судья, — желаете ответить?

— Разумеется, желаю, судья. Я думаю, это за границей дозволенного, и ни секунды не верю, что время предъявления улики оказалось случайным. Я прошу суд вынести решение о том, что уже слишком поздно предъявлять эту улику, и ходатайствую, чтобы она была исключена из доказательной базы.

— Как насчет того, чтобы отсрочить начало процесса? — спросил судья. — Что, если вам будет дано время, чтобы заказать анализ самостоятельно и постараться провести его в ускоренном темпе?

— В ускоренном темпе? Судья, речь ведь не только о том, чтобы сделать свой проверочный анализ. Речь об изменении всей стратегии защиты. Обвинение хочет накануне открытия процесса дело, основанное на косвенных уликах, превратить в научно обоснованное. Мне нужно время не только на то, чтобы сделать повторный анализ ДНК. Спустя два месяца после открытия дела я вынужден переосмыслить его заново. Это катастрофа, ваша честь, и это непозволительно с точки зрения честной игры.

Фриман хотела возразить, но судья не позволил. Я истолковал это как добрый знак, пока не увидел, что он изучает календарь, висевший на стене за спиной секретаря суда, и не понял, что он всего лишь пытается выбрать подходящее время. Стало быть, он разрешит включить результат анализа ДНК в доказательную базу и просто даст мне дополнительное время на подготовку.

Я сел, совершенно раздавленный. Лайза Треммел склонилась ко мне и в отчаянии зашептала:

— Микки, этого не может быть. Они это подстроили. Его кровь никак не могла попасть на мои туфли. Вы должны мне верить.

Жестом я велел ей замолчать. Я не обязан был верить ни единому ее слову, но это к делу не относилось. Суть заключалась лишь в том, что дело решительно меняло профиль. Неудивительно, что Фриман сидела с таким самодовольным видом.

Внезапно я кое-что понял и быстро вскочил. Слишком быстро — боль прострелила мой торс до самого паха, и я согнулся над столом.

— Ваша… честь?

— Вы в порядке, мистер Холлер?

Я медленно распрямился.

— Да, ваша честь, но мне нужно кое-что добавить для протокола, если позволите.

— Прошу вас.

— Ваша честь, защита просит проверить заявление обвинителя о том, что результат анализа ДНК был получен только сегодня утром. Три недели назад мисс Фриман сделала моей клиентке весьма щедрое предложение, дав ей двадцать четыре часа на раздумье. А потом…

— Ваша честь! — вскочила Фриман.

— Не перебивайте, — приказал ей судья. — Продолжайте, мистер Холлер.

У меня не было никаких угрызений совести по поводу того, что я нарушаю договоренность с Фриман относительно конфиденциальности наших тогдашних переговоров. Теперь это не имело значения — перчатка была брошена.

— Благодарю, ваша честь. Итак, мы получили предложение в четверг вечером, а в пятницу утром мисс Фриман по неизвестной причине и безо всяких объяснений отозвала его. Что ж, думаю, теперь объяснение есть, судья. Мисс Фриман тогда, три недели назад, уже знала об этой улике, но предпочла придержать ее, чтобы ошарашить защиту накануне открытия процесса. И я…

— Спасибо, мистер Холлер. Что скажете, мисс Фриман?

Я отчетливо видел, как у судьи вокруг глаз натянулась кожа. Он был сердит. То, что я только что сказал, звучало весьма правдоподобно.

— Ваша честь, — негодующе воскликнула Фриман, — ничто не может быть дальше от истины! Здесь в зале сидит детектив Керлен, который охотно подтвердит под присягой, что анализ ДНК был доставлен ему в офис под выходные и он вскрыл его сегодня в половине восьмого утра, как только пришел на работу. После чего позвонил мне, и я принесла результат анализа в суд. Окружная прокуратура не имеет обыкновения придерживать что бы то ни было, и я отвергаю все подозрения, которые высказал советник в мой адрес.

Судья обвел взглядом зал, нашел Керлена, потом снова посмотрел на Фриман и спросил:

— Почему вы сначала сделали, а потом отозвали свое предложение?

Вопрос на миллион долларов. Фриман явно почувствовала себя неуютно, опасаясь, что судья продолжит свое расследование.

— Ваша честь, предложение было сделано по кое-каким внутренним соображениям, которые, вероятно, лучше не выносить здесь на обсуждение.

— Я хочу ясности, советник. Если вы желаете, чтобы улика была включена в доказательную базу, вам лучше развеять мои сомнения, независимо от того, с внутренними или не внутренними соображениями это связано.

Фриман кивнула:

— Да, ваша честь. Как вам известно, с тех пор как мистер Уильямс был переведен в Вашингтон, в Генеральную прокуратуру Соединенных Штатов, нашу окружную прокуратуру возглавляет временно назначенный прокурор. В связи с этим создалась ситуация, в которой мы не всегда четко представляем себе контуры внутренней связи и получения указаний. Достаточно сказать, что в тот четверг я располагала одобрением своего непосредственного начальства сделать предложение мистеру Холлеру. Однако в пятницу утром я узнала, что на более высоком уровне предложение одобрено не было, поэтому отозвала его.

Это была чушь собачья, но она подала ее грамотно, и мне нечего было возразить. Тем не менее, памятуя тон, которым она сообщила мне, что предложение более не действительно, я не сомневался: тогда у нее появилось что-то новое и ее решение не имело никакого отношения к внутреннему распорядку ее офиса.

Судья огласил решение:

— Я откладываю отбор присяжных на десять дней. Это позволит защите, если она того пожелает, провести собственный анализ ДНК с улики, а также даст время пересмотреть стратегию защиты с учетом полученной только что информации. Обязываю сторону обвинения без промедления оказать защите любую помощь в получении биологического материала. Обе стороны должны быть готовы приступить к отбору присяжных через две недели, отсчитывая от сегодняшнего дня. Объявляю двухнедельный перерыв.

Судья быстро покинул зал. Я посмотрел на пустую страницу в своем блокноте, чувствуя себя так, словно только что подвергся вивисекции, и начал медленно собирать вещи.

— Что будем делать? — спросила Аронсон.

— Пока не знаю, — ответил я.

— Проведите повторный анализ, — нетерпеливо вклинилась Лайза Треммел. — Они ошиблись. На моих туфлях не может быть его крови. Это нереально.

Я взглянул на нее. В ее глазах пылал искренний огонь праведного негодования.

— Не волнуйтесь, я что-нибудь придумаю.

От притворного оптимизма сделалось кисло во рту. Я перевел взгляд на Фриман, она искала что-то у себя в портфеле. Не спеша я направился к ней, но она окатила меня презрительным взглядом, давая понять, что у нее нет желания выслушивать мои скорбные излияния.

— У вас вид человека, довольного тем, что все получилось именно так, как он задумал, — сказал я.

Она ничего не ответила, закрыла портфель и направилась к выходу, но прежде чем выйти, оглянулась и произнесла:

— Хотите играть жестко, Холлер? Тогда будьте готовы принять подачу.

19

Следующие две недели промелькнули быстро, однако небезрезультатно. Мы пересмотрели свою стратегию и перевооружились. Я получил из независимой лаборатории — по бешеной цене в четыре тысячи долларов за срочность — подтверждение анализа ДНК и встроил эту сокрушительную улику в свой план защиты исходя из постулата, что даже при верности научного вывода невиновность моей клиентки допустима, чтобы не сказать вероятна. Классический ход защиты. Это послужит дополнительным и естественным измерением в гамбите с «соломенным чучелом». Я начинал верить, что это может сработать, и соответственно ко мне вернулась уверенность в себе. К тому времени, когда началось отложенное формирование жюри, я подзарядился уже кое-какой энергией и направил ее на отбор присяжных, которые могли бы поверить в новую историю, мной для них сочиненную.

Но на четвертый день выборов Фриман послала еще одну жесткую подачу, которая угодила прямиком мне в голову. Жюри было почти отобрано, и то был один из редких случаев, когда и обвинение, и защита остались одинаково довольны, хотя и по разным причинам. Ложа присяжных была хорошо укомплектована представителями рабочего класса, мужчинами и женщинами. Владельцами домов из семей, в которых доход получали оба супруга. Несколько человек имели дипломы об окончании колледжей, но университетского образования не было ни у кого. Настоящие, как говорится, люди из народа, что для меня было идеальным составом. Мне требовались те, кто в условиях обвала экономики жил на грани, испытывал страх в любой момент потерять свой дом и едва ли был способен воспринимать банкира как жертву, заслуживающую безоговорочного сочувствия.

В свою очередь, сторона обвинения скрупулезно расспрашивала каждого потенциального присяжного о его финансовом положении и искала прежде всего добросовестных трудяг, которые скорее всего не увидят жертву в человеке, самовольно прекратившем выплачивать свой ипотечный залог. В итоге к утру четвертого дня мы имели жюри, состоявшее из присяжных, против которых не возражала ни одна из сторон и из которых каждая рассчитывала вербовать своих солдат правосудия.

Удар последовал в тот момент, когда судья Перри объявил короткий утренний перерыв. Фриман мгновенно поднялась со своего места и попросила о небольшом совещании в его кабинете, чтобы обсудить только что возникший вопрос, касающийся вещественных доказательств. Она также попросила разрешить присутствие на совещании детектива Керлена. Перри удовлетворил ее просьбу и продлил перерыв до получаса. После этого мы проследовали в судейский кабинет: я — за Фриман, а она — за стенографисткой. Керлен шел последним. Я заметил, что у него в руке большой пакет из оберточной бумаги с красной пометкой «Улика». Пакет был объемистый, внутри, судя по всему, лежало нечто громоздкое. Биологические образцы всегда упаковывают в бумагу — пластиковые мешки задерживают внутри воздух и влажность, что может повредить биологическим материалам. Поэтому я уже знал, что Фриман сейчас взорвет у меня на голове еще одну дезоксирибонуклеиновую бомбу.

— Похоже, все начинается сначала, — пробормотал я себе под нос, входя в кабинет.

Судья обошел стол и сел в свое кресло, спиной к окну, выходившему на юг и открывавшему вид на холмы за Шерман-Оукс. Мы с Фриман — рядышком — напротив. Керлен придвинул себе стул от ближайшего стола, а стенографистка заняла место у правого торца судейского стола на табурете за треногой, на которой располагался ее стенотип.

— Все происходящее будет стенографироваться, — предупредил судья. — Мисс Фриман?

— Ваша честь, я попросила о немедленной встрече с вами и адвокатом защиты, поскольку предвижу, что мистер Холлер снова примется выть на луну, как только услышит то, что я собираюсь сказать, и увидит то, что я собираюсь продемонстрировать.

— Тогда давайте поскорее перейдем к делу, — поторопил Перри.

Фриман сделала знак Керлену, и тот начал отклеивать скотч на пакете с уликой. Я молчал, отметив про себя, что у него на правой руке резиновая перчатка.

— В руки обвинения попало орудие преступления, — деловито доложила Фриман, — и мы намерены приобщить его к уликам, а также предъявить для осмотра стороне защиты.

Керлен открыл пакет, сунул в него руку и извлек молоток. Это был молоток-гвоздодер с блестящей стальной головкой и круглым бойком. На конце полированной ручки красного дерева имелась черная резиновая нашлепка. Я заметил расщелину на ударной поверхности в месте, соответствующем 12-часовому положению стрелки, и вспомнил, что все это точно соответствует описанию вмятин на черепе жертвы, перечисленных в отчете о вскрытии.

Едва сдерживая ярость, я встал и отошел от стола.

— Послушайте, — сказал я с негодованием, — вы что, издеваетесь?

Глядя на дальнюю стену, увешанную полками, на которых Перри хранил своды законов, я постоял немного, возмущенно упершись руками в бока, после чего вернулся к столу.

— Судья, простите меня за грубость, но это же дерьмо собачье. И она проделывает это во второй раз. Вывалить это… неизвестно что… в последний момент — на сей раз на четвертый день выборов присяжных и за день до начала вступительных речей! Жюри уже почти сформировано, завтра мы можем начинать процесс, а она вдруг обрушивает на меня предполагаемое орудие убийства?

Судья откинулся на спинку кресла, словно отстраняясь от молотка, который держал в руке Керлен, и сказал:

— Вам следует дать нам убедительное объяснение, мисс Фриман.

— С удовольствием, судья. Я не имела возможности предъявить вам эту улику ранее сегодняшнего утра и более чем желаю объяснить, почему…

— Это вы дали ей волю! — сказал я, перебивая и указывая пальцем на судью.

— Извините, мистер Холлер, но вы не смеете тыкать в меня пальцем, — сдержанно сказал Перри.

— Прошу прощения, судья, но это ваша вина. Вы позволили ей тогда уловку с анализом ДНК, так почему бы ей не захотеть повторить…

— Это я прошу прощения, сэр, но советую вам вести себя осторожней. Вы в пяти секундах от того, чтобы увидеть судейский изолятор изнутри. Не смейте указывать пальцем или обращаться к судье Высшего суда подобным образом. Вы меня поняли?

Я отвернулся к книжным полкам и сделал глубокий вдох. Мне было необходимо что-то извлечь для себя из сложившейся ситуации. Я должен выйти из этой комнаты, имея судью в должниках.

— Да, понял, — ответил я наконец.

— Хорошо, — сказал Перри. — Тогда вернитесь и сядьте на место. Давайте послушаем, что нам скажут мисс Фриман и детектив Керлен. А вам, — обратился он к Фриман, — повторю: для своего же блага постарайтесь, чтобы ваша история оказалась убедительной.

Я нехотя, как обиженное дитя, вернулся к столу и сел.

— Итак, мисс Фриман, прошу вас.

— Да, ваша честь. Орудие обнаружилось в конце дня в понедельник. Место…

— Великолепно! — не сдержался я. — Так я и знал. Значит, вы ждали четыре дня, прежде чем соизволили…

— Мистер Холлер! — рявкнул судья. — Вы исчерпали запас моего терпения. Попробуйте только еще раз перебить. Продолжайте, мисс Фриман. Пожалуйста.

— Да, конечно, ваша честь. Как я уже сказала, мы получили его из полицейского управления Ван-Нуйса в конце понедельника. Думаю, детектив Керлен лучше изложит ход событий.

Перри сделал знак детективу продолжить.

— Случилось вот что: садовник-декоратор, работавший во дворе дома на Диккенс-стрит, неподалеку от Кестер-авеню, обнаружил этот предмет застрявшим в кустах, образующих переднюю изгородь дома. Эта улица пролегает позади «Уэстленд нэшнл». Дом расположен приблизительно в двух кварталах от заднего входа в банк. Садовник, обнаруживший молоток, живет в Гардении и слыхом не слыхивал об убийстве. Однако, решив, что инструмент принадлежит хозяину дома, оставил его на крыльце. Хозяин, человек по имени Доналд Мейерс, увидел его только часов в пять, когда вернулся с работы. Он удивился, поскольку это был не его молоток, но вспомнил, что в газетах писали об убийстве Бондуранта и в одной из них упоминалось, будто орудием мог быть молоток, который до сих пор не найден. Он позвонил садовнику, тот рассказал ему, где нашел молоток, и тогда Мейерс обратился в полицию.

— Так, вы поведали нам, как получили молоток, но не объяснили, почему мы впервые слышим о нем только спустя три дня, — сказал судья.

Фриман кивнула, она была готова к этому вопросу и подхватила рассказ:

— Судья, мы, разумеется, были обязаны в первую очередь все проверить, поэтому немедленно послали молоток в научно-исследовательскую криминалистическую лабораторию и только вчера, уже после окончания заседания, получили от них отчет.

— И что же содержится в этом отчете?

— Единственные отпечатки, обнаруженные на орудии, принадлежат…

— Погодите, — вклинился я, рискуя снова навлечь на себя гнев судьи. — Нельзя ли называть это просто молотком? Потому что, если мы говорим «орудие», в протоколе это преждевременно получит несколько обвинительный оттенок.

— Прекрасно, — сказала Фриман, не дав ответить судье. — Пусть будет молоток. Единственные найденные на молотке отпечатки принадлежат мистеру Мейерсу и его садовнику Антонио Ландере. Тем не менее два факта тесно связывают его с нашим делом. На шейке молотка найдено маленькое пятнышко крови. Анализ ДНК показал, что она принадлежит Митчеллу Бондуранту. На сей раз, памятуя о недовольстве советника в связи с задержкой исследования в предыдущем случае, мы провели ускоренный анализ в независимой лаборатории. Молоток также был послан в отдел судебно-медицинской экспертизы для сравнения с характером ран на голове жертвы. И снова — полное совпадение. Мистер Холлер, вы можете называть этот предмет молотком, инструментом или как еще пожелаете, но я называю его орудием убийства. И у меня есть копии лабораторных отчетов, подтверждающих это, которые я вам и передаю.

Она сунула руку в пакет, достала два скрепленных документа и с самодовольной улыбкой вручила их мне.

— Очень любезно с вашей стороны, — саркастически ответил я. — Благодарю покорно.

— Да, и еще вот это.

Она снова сунула руку в пакет, извлекла из него две фотографии формата 8x10 и отдала одну судье, другую — мне. Это был снимок верстака с висящими над ним на крючках инструментами. Я знал, что снимок сделан в гараже Лайзы Треммел, — я ведь там был.

— Это из гаража Лайзы Треммел. Снимок сделан в день убийства, во время обыска, который проводился согласно ордеру, выданному в судебном порядке. Вы видите, что одного инструмента не хватает. Пустое пространство по параметрам соответствует молотку-гвоздодеру.

— Бред какой-то.

— Криминалистическая лаборатория определила: молоток, модель «Крафтсмен», изготовлен фирмой «Сиерс». Этот конкретный экземпляр отдельно не продается, он входит в комплект столярных инструментов, насчитывающий двести тридцать девять предметов. На этой фотографии мы видим более сотни других инструментов из этого комплекта. Но молоток в нем отсутствует. Его здесь нет, потому что Лайза Треммел забросила его в кусты, покидая место преступления.

Мысли бешено проносились у меня в голове. Даже если строить защиту на предположении, что мою клиентку подставили, существует закон убывания вероятностей. Найти оправдательное объяснение капельке крови на туфле — одно. Найти оправдание тому, что орудие убийства принадлежит твоему клиенту, — не просто другое. Наличие такой улики наглядно свидетельствует против гипотезы подтасовки и повышает доказательную значимость остальных улик. Второй раз за три недели защита получила сокрушительный удар. Я почти лишился дара речи. Между тем судья сосредоточил внимание именно на мне. Я должен был что-то сказать, но не находил достойного ответа.

— Это очень весомая улика, мистер Холлер, — подстегнул меня судья. — Что вы можете возразить?

Я ничего не мог возразить, но заставил себя вернуться в вертикальное положение прежде, чем рефери досчитает до десяти.

— Ваша честь, об этой так называемой улике, которая столь удачно вдруг упала с неба, обвинение должно было поставить в известность суд и защиту, как только она была найдена, а не три и даже не один день спустя. Хотя бы для того, чтобы защита имела возможность должным образом изучить ее, провести собственные исследования и ознакомиться с результатами исследований, полученными обвинением. Выходит, улика пролежала в кустах незамеченной в течение… скольких же?.. Трех месяцев! И вдруг у нас уже на руках результат анализа ДНК, свидетельствующий о принадлежности крови жертве. Все это попахивает интригой. Но в любом случае, черт возьми, уже слишком поздно, судья. Поезд ушел. Предполагается, что завтра мы открываем процесс вступительными заявлениями. У обвинения была целая неделя, чтобы обдумать, как встроить молоток в свою стратегию. А что прикажете делать мне?

— Вы намеревались выступить с заявлением в начале или хотели отложить его до стадии защиты? — спросил судья.

— Я собирался выступить завтра, — солгал я. — У меня даже текст уже написан. Но я готовил его, располагая информацией, которую имел, пока мы выбирали присяжных. Послушайте, судья, все это… Единственное, что мне известно точно, так это то, что пять недель назад обвинение находилось в отчаянном положении. Не я к ней, а мисс Фриман пришла ко мне в офис, чтобы предложить моей клиентке сделку. Признает она это или нет, но тогда она была напугана настолько, что соглашалась на все, что я просил. А потом вдруг появился анализ ДНК крови, найденной на туфле. А теперь — смотрите-ка! — обнаружился молоток, и, разумеется, никто уже больше не говорит ни о каком досудебном разрешении дела. Совпадение всех этих фактов выглядит, согласитесь, весьма сомнительно. В любом случае уже сама неправомерность того, как эти факты были обнародованы, должна подвести вас к решению отказать в приобщении последней улики к доказательной базе.

— Ваша честь, — вступила Фриман, едва дождавшись, когда я закончу, — могу я ответить мистеру Холлеру на его заявление о неправо…

— Нет необходимости, мисс Фриман. Как я уже сказал, это очень весомая улика. Она предъявлена несвоевременно, но ясно, что присяжные должны принять ее во внимание. Я разрешу включить ее в список вещественных доказательств, однако снова предоставлю защите дополнительное время для подготовки. Сейчас мы вернемся в зал и закончим отбор присяжных. Затем я объявлю продленные выходные и велю членам жюри вернуться в зал суда в понедельник, когда, собственно, и начнется процесс и будут сделаны вступительные заявления сторон. Это даст вам три дополнительных дня для подготовки, мистер Холлер, — вполне достаточно. Тем временем ваши сотрудники, включая ту юную энергичную помощницу, которую вы взяли из моей альма-матер, смогут привлечь любых экспертов, которые вам понадобятся, и провести любые исследования, касающиеся молотка.

Я покачал головой. Этого было недостаточно. Необходимо было поднажать.

— Ваша честь, я ходатайствую о том, чтобы процесс был приостановлен на время, пока будет рассматриваться апелляционная жалоба, которую я намерен подать.

— Вы можете подавать свою апелляционную жалобу, мистер Холлер, — ваше право. Но это не означает, что суд будет приостановлен. Он начнется в понедельник.

Перри едва заметно кивнул в мою сторону, что я воспринял как угрозу: только подайте жалобу — и я не забуду вам этого до конца процесса.

— Есть ли что-нибудь еще, что требует обсуждения? — спросил Перри.

— У меня — нет, — ответила Фриман.

— Мистер Холлер?

Я лишь покачал головой, не в состоянии ничего произнести.

— Тогда вернемся в зал и закончим отбор присяжных.

Лайза Треммел с задумчивым видом ждала меня, сидя за столом защиты.

— Что случилось? — спросила она возбужденным шепотом.

— Случилось то, что нам только что снова дали большого пинка под зад. И на этот раз все кончено.

— Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду то, что они нашли чертов молоток, который вы выбросили в кусты после того, как убили Митчелла Бондуранта.

— Это бред! Я…

— Нет, это не бред. Они имеют все основания связать его и с Бондурантом, и с вами. Он — из вашего, мать его, набора инструментов. Не понимаю, как вы могли быть настолько глупы, но сейчас речь не об этом. Теперь кровь на ваших туфлях прекрасно укладывается в их общую схему. А я должен придумывать, как вырвать из Фриман сделку, в которой она совершенно не заинтересована. У нее на руках стопроцентно выигрышное, притом шумное дело, так зачем ей идти на сделку?

Лайза протянула руку, схватила меня за левый лацкан и притянула к себе. Теперь она шептала сквозь сомкнутые зубы:

— Вы сами себя послушайте: как бы я могла быть настолько глупа? Ответ очевиден: не могла. Вы же знаете: уж какой-какой, а глупой меня не назовешь. Я с первого дня вам твержу: все подстроено. Они хотели от меня избавиться и вот что придумали. Но я этого не делала. Вы правильно вычислили — это Луис Оппарицио. Ему нужно было убрать Бондуранта, и он использовал меня в качестве козла отпущения. Бондурант послал ему то письмо, с этого все и началось. Я не…

Голос у нее сорвался, из глаз потекли слезы. Я накрыл ее ладонь своей, словно бы успокаивая, и высвободил лацкан. Присяжные уже входили в свою ложу, и я не хотел, чтобы они заметили признаки раздора между клиентом и его адвокатом.

— Я этого не делала, — сказала все же Лайза. — Вы слышите? Я не хочу никакой сделки. Я никогда не признаю, что совершила нечто, чего на самом деле не совершала. Если это все, что вы можете сделать, то мне нужен другой адвокат.

Я перевел взгляд на судейскую скамью. Судья Перри наблюдал за нами.

— Вы готовы продолжить, мистер Холлер?

Я посмотрел на свою клиентку, потом опять на судью.

— Да, ваша честь. Мы готовы продолжить.

20

Было такое ощущение, словно мы оказались в камере потерянных вещей, тем не менее игру нужно было продолжать. В воскресенье днем, за восемнадцать часов до начала вступительных речей сторон, я собрал всю свою команду, уже готовившуюся к поражению — словно горький конец наступил еще до начала процесса.

— Я не понимаю, — произнесла Аронсон в мертвой тишине, воцарившейся в моем кабинете. — Вы сказали, что нам нужна гипотеза невиновности. Альтернативная версия. Для этого у нас есть Оппарицио. Это наша козырная масть. В чем же проблема?

Я посмотрел на Циско Войцеховского. В кабинете нас было трое. Я — в шортах и футболке. Циско — в своем байкерском обмундировании: зеленой камуфляжной безрукавке и черных джинсах. И Аронсон — в костюме для судебного присутствия. Она забыла, что сегодня воскресенье.

— Проблема в том, что мы не можем вызвать Оппарицио в суд, — ответил я.

— Он же отозвал свое ходатайство, — напомнила Аронсон.

— Это не имеет значения. Суть процесса — в основанном на уликах обвинении против Треммел, а не в том, кто еще мог совершить это преступление. «Мог» здесь не проходит. Я могу вызвать Оппарицио как эксперта по делу об отъеме дома Треммел и эпидемии аналогичных дел, но я не могу даже заикаться о нем как об альтернативном подозреваемом. Судья мне этого не позволит, если я не докажу его релевантность. А у нас после всей проделанной работы таких доказательств по-прежнему нет. Мы так и не нашли той зацепки, которая привязывала бы его к убийству.

Аронсон, однако, преисполнилась решимости не сдаваться.

— Четырнадцатая поправка гарантирует Треммел «предоставление самых разнообразных форм защиты». Альтернативная версия — разновидность форм защиты.

Она умела цитировать конституцию, поскольку была богата книжными знаниями, но бедна опытом.

— «Калифорния против Холл», тысяча девятьсот восемьдесят шестой год. Почитайте. — Я указал ей на открытый лэптоп, стоявший на углу моего стола, и посмотрел на Циско, который напрочь не понимал, что я делаю.

Аронсон склонилась над компьютером и быстро застучала по клавиатуре.

— Читайте вслух, — сказал я. — То, что относится к вопросу релевантности.

— Э-э… «Свидетельство о том, что другое лицо имело мотив или возможность для совершения данного преступления или имеет некое отдаленное отношение к жертве или к месту преступления, не является достаточным основанием для формальной постановки вопроса о разумных сомнениях… Вероятность виновности другого лица может быть допущена и рассмотрена, только если существуют свидетельства реальной причастности этого лица к подготовке преступления…» Понятно, тут нам ничего не светит.

Я кивнул.

— Если мы не сможем доказать, что сам Оппарицио или кто-нибудь из его головорезов находился в том гараже, нам действительно ничего не светит.

— А письмо нельзя использовать? — спросил Циско.

— Не-а, — ответил я. — Никоим образом. Фриман легко щелкнет меня по носу, если я заикнусь, что письмо является основанием. Оно дает Оппарицио мотив, да. Но не привязывает его напрямую к преступлению.

— Вот гадство!

— Именно. На данный момент у нас ничего нет, а следовательно, нет и плана защиты. Анализ ДНК и этот молоток… дают обвинению прекрасный шанс забить последний гвоздь. Простите, каламбур получился случайно.

— В отчете из лаборатории говорится, что биологических следов Лайзы на молотке не обнаружено, — сказала Аронсон. — У меня также есть эксперт по «Крафтсмену», который готов подтвердить под присягой, что по внешнему виду невозможно определить, из какого именно комплекта инструментов взят конкретный молоток. Плюс мы знаем, что дверь гаража не была заперта. Даже если это ее молоток, взять его мог кто угодно. И кто угодно мог оставить капельку крови на ее туфлях.

— Да-да, все это мне известно. Но этого недостаточно, чтобы представить картину того, что именно произошло. Если мы хотим сказать, что случилось, у нас должны быть факты, которые это подтверждают. Если их нет, нечего и затеваться. Наш ключ — Оппарицио. Мы должны иметь против него что-то такое, чтобы Фриман каждую секунду не вскакивала и не вопрошала, какое это имеет отношение к делу.

Аронсон по-прежнему не сдавалась:

— Что-то такое должно существовать.

— Что-то всегда существует. Просто мы это «что-то» пока не нашли.

Я развернулся на своем крутящемся кресле так, чтобы оказаться лицом к Циско. Он сдвинул брови и кивнул, уже поняв, что последует.

— Что касается тебя, приятель, — сказал я, — ты должен мне что-нибудь откопать. Фриман будет представлять доказательства около недели. Вот столько времени у тебя и есть. Но чтобы завтра я мог встать и бросить кости, заявив, что собираюсь доказать, будто это сделал кто-то другой, я должен быть на высоте положения.

— Начну сначала. Переверну все вверх дном, — заверил Циско. — Я найду тебе что-нибудь. Так что можешь завтра говорить то, что считаешь нужным.

Я кивнул — скорее в знак благодарности, нежели из уверенности, что ему это удастся. На самом деле я не верил, что можно что-то нарыть. Моя клиентка была виновна, и правосудию предстояло свершиться. Конец истории.

Я обозрел свой стол. На нем были разложены лабораторные отчеты и фотографии с места преступления. Я взял ту, на которой был заснят открытый портфель жертвы, валявшийся на цементном полу гаража. Он с самого начала обратил на себя мое внимание и породил надежду на то, что моя клиентка, может, и впрямь невиновна. Но это было до двух последних решений судьи о включении улик в официальный список.

— По-прежнему никаких сведений о содержимом портфеля и о том, не пропало ли из него что-нибудь? — спросил я.

— Во всяком случае, мы никаких отчетов на этот счет не получали, — ответила Аронсон.

С самого начала, когда нам передали материалы следствия, я поручил ей их изучение.

— Значит, широко открытый портфель убитого бедолаги валялся рядом с трупом, а они до сих пор не удосужились выяснить, не пропало ли из него что-нибудь?

— Они инвентаризовали содержимое. У нас есть опись. Но расследования относительно того, что могло из него пропасть, похоже, не проводили. Впрочем, Керлен неразговорчив. Он не собирается нам помогать.

— Да, вероятно, он носится с этим портфельчиком, чтобы прикрыть им свою задницу, когда я буду втыкать ему на свидетельском месте.

Аронсон покраснела. Я указал пальцем на своего сыщика:

— Циско, портфель! У нас есть опись содержимого. Поговори с секретаршей Бондуранта. Выясни, не украли ли из него что-нибудь.

— Я уже пытался. Она не желает со мной говорить.

— Попытайся еще раз. Пусти в ход тяжелую артиллерию. Вставь ей.

Циско сделал вид, что разминает руки. Аронсон покраснела еще больше. Я поднялся.

— Все, еду домой работать над вступительной речью.

— Вы уверены, что хотите выступить завтра? — поинтересовалась Аронсон. — Если вы отложите свое заявление до стадии защиты, то будете уже знать то, что сумеет разведать Циско.

Я покачал головой.

— Длинные выходные я заработал потому, что сказал судье, будто хочу выступить на открытии процесса. Пойду на попятный — он обвинит меня в том, что пятница потеряна из-за меня. Он и так уже затаил на меня зло, поскольку я разозлил его там, у него в кабинете.

Обойдя стол, я вручил Циско снимок с портфелем и на прощание сказал, обращаясь ко всем:

— Не забудьте запереть дверь, ребята.

По воскресеньям Рохас не работал, я сам вел «линкольн». Дороги были свободны, и я быстро добрался до дома, успев даже по пути заехать за пиццей в итальянскую забегаловку, ту, что в торговом центре на дне каньона Лорел. Я не потрудился загнать «линкольн» в гараж, где стоял его двойник, а припарковал его прямо у ступеней, запер, стал подниматься к входной двери и, только очутившись на веранде, увидел, что меня кто-то ждет.

К сожалению, это не была Мэгги. В дальнем конце веранды, на одном из «директорских» кресел, сидел мужчина, которого я никогда прежде не видел. Глаза у него были закрыты, голова склонилась набок — он спал.

Никакой тревоги за свою безопасность я не испытал. Он был один, и на нем не было черных перчаток. Тем не менее я осторожно вставил ключ в замочную скважину, беззвучно открыл дверь, вошел, тихо закрыл ее за собой и поставил пиццу на кухонную стойку. Потом прошел в спальню, открыл встроенную кладовку и взял с верхней полки, до которой моя дочь не дотягивалась, деревянную коробку, в которой лежал «кольт-вудсмен», доставшийся мне в наследство от отца. Этот пистолет имел трагическую биографию, и я надеялся, что мне не придется добавить к ней новый эпизод. Зарядив полную обойму, я вернулся ко входу и открыл дверь.

Пододвинув второе «директорское» кресло так, чтобы оказаться прямо напротив спящего, я сел в него и небрежно положил пистолет на колени, после чего вытянул ногу и толкнул гостя в колено.

Тот встрепенулся, открыл глаза и стал шарить ими по сторонам, пока наконец не остановил взгляд на мне, а потом, скользнув им вниз, — на оружии.

— Эй, погодите минутку, приятель!

— Нет уж, это вы погодите. Кто вы такой и что вам нужно?

Я не целился в него и вообще старался вести себя непринужденно. Он поднял руки ладонями вперед, показывая, что сдается.

— Вы ведь мистер Холлер, да? Я Джефф. Джефф Треммел. Мы разговаривали с вами по телефону, помните?

С минуту я вглядывался в него, но потом сообразил, что все равно не смогу опознать, поскольку никогда не видел его фотографий. В доме Лайзы, когда я там бывал, не было ни одного его портрета в рамке. После того как он сбежал, она уничтожила все следы его пребывания в доме.

И вот он сидел передо мной. Затравленный взгляд, жалкий вид. Я почти точно знал, что ему нужно.

— Откуда вы узнали, где я живу? Кто послал вас сюда?

— Никто не послал. Я сам пришел. Нашел ваше имя на сайте Калифорнийской гильдии адвокатов. Рабочего адреса там не было, а этот был указан как почтовый, для связи. Я приехал, увидел дом и понял, что вы тут живете. Ничего такого у меня и в мыслях не было. Просто мне нужно с вами поговорить.

— Вы могли позвонить.

— У меня телефон сдох. Надо новый купить.

Я решил немного прощупать Джеффа Треммела:

— В тот раз, когда вы звонили, где вы находились?

Он пожал плечами, давая понять, что теперь может выдать эту информацию:

— В Розарио. Я там живу.

Это было ложью. Циско получил сведения из телефонной компании. У меня был теперь номер и местонахождение ближайшего сотового ретранслятора. Звонок поступил из Венис-Бич, расположенного милях в двухстах от мексиканского Розарио-Бич.

— И о чем же вы хотели со мной поговорить, Джефф?

— Я могу вам помочь, приятель.

— Помочь мне? Это как же?

— Я разговаривал с Лайзой. Она рассказала мне о молотке, который они нашли. Он — не ее… то есть не наш. Я могу вам сказать, где находится наш. Приведу вас прямехонько к нему.

— Хорошо, и где же он?

Мужчина отвернулся и стал смотреть направо, туда, где внизу расстилался город с его никогда не смолкавшим дорожным гулом.

— Вот в этом как раз и дело, мистер Холлер. Мне нужны деньги. Я хочу вернуться в Мексику. Чтобы там устроиться, много не надо, но что-нибудь, с чего можно начать, требуется, понимаете?

— Ну, и почем это «начало»?

Он повернул голову и посмотрел прямо на меня, потому что я заговорил на его языке.

— Всего десять кусков, приятель. На вас же скоро свалятся все эти киношные деньги, так что от десяти штук вы не обеднеете. Вы мне это — а я вам молоток.

— И все?

— Ну да, после этого я слиняю.

— А как насчет того, чтобы выступить в качестве свидетеля на суде? Помните, мы с вами это обсуждали?

Он затряс головой:

— Нет, это я не могу. Какой из меня свидетель? Но снаружи, так сказать, помочь могу. Ну, показать, где молоток, и все такое. Герб говорит, молоток — их главная улика, но это чушь собачья, потому что я знаю, где настоящий молоток.

— Значит, вы и с Гербом тоже беседовали?

По его гримасе стало ясно: он допустил промах. Предполагалось, что Герба Дэла он в разговоре упоминать не будет.

— Ну… нет, это Лайза сказала, что он так говорит. А я с ним даже не знаком.

— Позвольте мне кое о чем вас спросить, Джефф. Откуда я буду знать, что это настоящий молоток, а не фальшивка, которую вы с Лайзой и Гербом мне подсунете?

— Ну, так говорю же вам: я знаю. Я сам оставил его там, где он сейчас. Сам.

— Но вы не будете давать свидетельских показаний, так что единственное, с чем я останусь, — это молоток — и никакого объяснения. Вы знаете, что такое родовые вещи, Джефф?

— Ро… Нет, не знаю.

— Это значит — взаимозаменяемые. По закону предмет признается родовым, если его можно заменить таким же, идентичным. И это именно то, что мы имеем, Джефф. Ваш молоток для меня бесполезен, если к нему не прилагается ваше свидетельство. Не дадите показаний — он мне ни к чему.

— Гм-м…

Он заметно приуныл.

— Так где молоток, Джефф?

— Не скажу. Это все, что у меня есть.

— За то, что у вас «есть», я не дам ни цента, Джефф. Даже если бы я поверил, что такой молоток — настоящий молоток — существует, я бы не заплатил вам ни цента. Так дела не делаются. Так что вы подумайте, а потом дайте мне знать. Идет?

— Идет.

— А теперь брысь с моей веранды.

Я сунул пистолет в задний карман, вернулся в дом и запер дверь. После этого, схватив ключи, лежавшие на коробке с пиццей, помчался к черному ходу, выскочил наружу, прокрался вдоль торца дома к деревянной калитке, выходившей на улицу, и, приоткрыв щелочку, стал искать взглядом Джеффа Треммела.

Его нигде не было, но я услышал, как взревел автомобильный мотор, а спустя несколько секунд мимо проехала машина. Выбежав на дорогу, я попытался рассмотреть номерной знак, но не успел: машина уже катилась с горы. Это был синий седан, но, пока я вглядывался в номерной знак, он отъехал слишком далеко, чтобы можно было определить марку и модель. Как только машина Джеффа завернула за угол, я бросился к своей.

Если я хотел догнать его, мне нужно было вовремя спуститься с холма, чтобы увидеть, куда он свернет по бульвару Лорел-Кэньон: направо или налево. Иначе шанс упустить его будет пятьдесят на пятьдесят.

Но мне не повезло. К тому времени, когда «линкольн» одолел крутые повороты и вдали показалось пересечение с Лорел-Кэньон, синего седана уже нигде не было. Подъехав к знаку «Стоп», я не колебался — повернул направо и направился к Долине. Циско выяснил, что Джефф Треммел звонил из Вениса, но все остальное, что касалось этого дела, было связано с Долиной, поэтому я и выбрал этот путь.

Единственное однополосное шоссе вело вверх, на север, через Голливудские Холмы. За ними оно становилось двухполосным и спускалось в Долину. Но Треммела нигде видно не было, и вскоре я понял, что ошибся в выборе. Венис. Надо было поворачивать на юг.

Не будучи любителем холодной или разогретой пиццы, я заехал поужинать в «Дейли гриль», что на пересечении Лорел и Вентуры. Оставив машину в подземном гараже, я был уже на середине эскалатора, когда вспомнил, что пистолет лежит у меня в заднем кармане. Это плохо. Я вернулся к машине и спрятал его под сиденье, потом дважды проверил, заперты ли дверцы.

Ресторан, несмотря на ранний час, был заполнен. Чтобы не ждать, пока освободится стол, я сел за барную стойку и заказал чай со льдом и пирог с курицей, после чего открыл телефон и позвонил своей клиентке. Она ответила сразу.

— Лайза, это ваш адвокат. Вы посылали ко мне своего мужа?

— Ну, я сказала ему, чтобы он поговорил с вами, да.

— А это была ваша идея или Герба Дэла?

— Нет, моя. То есть Герб был здесь, но идея моя. Вы с ним говорили?

— Да.

— Он показал вам, где молоток?

— Нет. Он хотел за это десять тысяч долларов.

Повисла пауза, я ждал.

— Микки в общем-то это не так уж и много за то, что дискредитирует улику обвинения.

— Нельзя платить за улику, Лайза. Заплатите — вам конец. Где ваш муж остановился?

— Он мне не сказал.

— Вы говорили с ним при личной встрече?

— Да, он приезжал сюда. Выглядел как подзаборный кот.

— Мне нужно найти его, чтобы послать ему повестку. У вас есть…

— Он не будет выступать в суде. Не важно, по какому поводу. Так он мне сказал. Он хочет только денег и еще полюбоваться на мои мучения. Ему и на собственного сына наплевать. Он даже не выразил желания повидаться с ним, когда приходил.

На стойку передо мной поставили тарелку с едой, и бармен долил чаю в мой стакан. Я поддел вилкой корочку на пироге, чтобы выпустить пар. Пирог остынет достаточно, чтобы его можно было есть, минут через десять.

— Лайза, послушайте меня, это важно. У вас есть хоть какие-то догадки насчет того, где он мог остановиться?

— Нет. Он сказал, что приехал из Мексики.

— Это вранье. Он все это время был здесь.

Похоже, она была ошеломлена.

— Откуда вы знаете?

— Отследил по телефону. Не важно. Если он вам позвонит или зайдет, выясните, где он живет. Пообещайте ему, что он скоро получит деньги, или что угодно другое, но узнайте мне место его пребывания. Если мы сможем притащить его в суд, ему придется рассказать о молотке.

— Я попробую.

— Не пробуйте, Лайза, а сделайте это. Ведь речь идет о вашей жизни.

— Хорошо-хорошо.

— Во время вашего разговора он хоть как-нибудь намекнул, где находится молоток?

— Не прямо. Сказал только: «Помнишь, когда я занимался изыманием, я всегда держал его в машине?» Когда он работал в дилерской конторе, ему иногда приходилось изымать машины за неплатеж. Они там по очереди выполняли эту обязанность. Думаю, он возил молоток с собой для самообороны или на тот случай, если нужно было взломать замок или еще для чего-нибудь.

— Значит, он дал понять, что молоток из вашего комплекта инструментов находится у него в машине?

— Вроде того. В «бимере». Но эту машину забрали после того, как он бросил ее и исчез.

Я кивнул. Нужно озадачить этим Циско, пусть попробует узнать, нашли ли молоток в багажнике «БМВ», брошенного Джеффом Треммелом.

— Хорошо, Лайза. А какие у Джеффа были друзья? Здесь, в городе.

— Не знаю. У него были друзья в фирме, где он работал, но он никогда не приводил их домой. У нас в общем-то не было друзей.

— Вы знаете имена кого-нибудь из этих людей?

— Да нет вроде бы.

— Лайза, вы мне совершенно не помогаете.

— Простите. Не могу вспомнить. Мне не нравились его друзья. И я не подпускала их к дому.

Я покачал головой и подумал о себе. А у меня есть друзья вне работы? Могла бы Мэгги ответить на такой же вопрос, если бы ее спросили обо мне?

— Ладно, Лайза, пока достаточно. Я хочу, чтобы вы подумали о завтрашнем дне. Вспомните, о чем мы говорили. Как вы должны вести себя и реагировать на происходящее в присутствии присяжных. От этого многое будет зависеть.

— Я знаю. Я готова.

Это хорошо, подумал я. Хотел бы я сказать то же самое о себе.

21

Желая, видимо, отчасти возместить потерянную пятницу, судья Перри ограничил регламент вступительных речей получасом. Решение было объявлено, несмотря на то что и обвинитель, и защитник все выходные якобы работали над своими текстами, рассчитанными на час каждый. На самом деле такое решение было мне на руку. Я сомневался, что смогу заполнить и десять минут. Чем больше говорит защитник, тем больше мишеней для обстрела в заключительной речи дает он обвинителю. Меньшее всегда оборачивается прибытком, когда речь идет о защите. Тем не менее о таком судейском капризе стоило подумать. Это было явное послание. Судья давал понять нам, всего лишь адвокатам, что в этом зале и на этом процессе хозяин — он. А мы — лишь посетители.

Фриман выступала первой, а я, согласно своей обычной практике, слушая обвинителя, не сводил глаз с присяжных. При этом слушал я очень внимательно, чтобы быть готовым в любой момент заявить протест, но не смотрел на нее. Мне важнее было по глазам понять, как воспримут Фриман присяжные. Я хотел знать, оправдаются ли мои интуитивные ожидания на их счет.

Фриман говорила свободно и красноречиво. Никаких театральных эффектов, никакого хвастовства. Это была речь человека, твердо нацеленного на приз.

— Всех нас привела сюда сегодня одна причина, — говорила она, с уверенным видом стоя лицом к присяжным посреди свободной площадки-колодца перед судейской скамьей. — Эта причина — человеческий гнев. Гнев, который накопился в душе из-за сокрушительных неудач и предательств и который вырвался наружу.

Разумеется, большую часть времени она потратила на то, чтобы остеречь присяжных от, как она выразилась, дымовой завесы и игры зеркал, к которым будет прибегать защита. Не сомневаясь в надежности своего дела, она решила сосредоточиться на том, чтобы подорвать мое.

— Защита будет пытаться навязать вам свой набор доказательств: тайные заговоры и высокая драма. Однако при всей своей чудовищности это убийство — простое. Не позволяйте увести себя в сторону. Внимательно наблюдайте. Внимательно слушайте. Старайтесь убедиться, что все сказанное здесь сегодня будет подтверждено в ходе процесса доказательствами. Надежными доказательствами. Это было хорошо спланированное преступление. Убийца знала распорядок дня Митчелла Бондуранта. Убийца подстерегла Митчелла Бондуранта. Убийца сидела в засаде и молниеносно атаковала Митчелла Бондуранта с предельной жестокостью. Эта убийца — Лайза Треммел, и в течение настоящего процесса она предстанет перед лицом правосудия.

Фриман указующим перстом гневно ткнула в сторону моей клиентки. Лайза, как я ее научил, ответила ей немигающим взглядом.

Я сосредоточился на присяжном номер три, который сидел в центре первого ряда. Линдер Ли Ферлонг-младший был моим козырным тузом. Я рассчитывал на него как на «верняка», который по всем вопросам будет голосовать так, как нужно мне. Хотя бы для того, чтобы не дать жюри прийти к единогласному мнению.

За полчаса до начала отбора присяжных секретарь суда вручил мне список из восьмидесяти фамилий кандидатов в первый состав жюри. Я передал его своему сыщику, который, выйдя в коридор, тут же открыл лэптоп и принялся за работу.

Интернет предоставляет множество способов добыть сведения о потенциальных присяжных, особенно когда речь идет о процессах, связанных с финансовыми операциями, такими как изъятие домов за невыплату ипотечного залога. Каждый кандидат в присяжные заполняет анкету с базовыми вопросами. Изымали ли у вас когда-нибудь машину? Проходили ли вы процедуру банкротства? Это были отсеивающие вопросы. Всякий, кто отвечал на такой вопрос положительно, исключался из списка либо судьей, либо прокурором. Человек, ответивший «да», считался необъективным и не способным беспристрастно взвесить доказательства.

Но эти отсеивающие вопросы были весьма общими, существовали серые зоны и пробелы между строк. Вот туда-то и углубился Циско. К тому времени как судья определил первый список из двенадцати вероятных присяжных и приступил к их опросу, Циско вернулся в зал, имея досье на семнадцать из восьмидесяти человек. Я искал среди них людей, имевших отрицательный опыт взаимоотношений с банками и, вероятно, затаивших зло на них или на какие-нибудь правительственные учреждения. Среди этих семнадцати варианты колебались в диапазоне от тех, кто откровенно лгал насчет своей непричастности к банкротствам и изъятиям, до истцов по гражданским делам против банков и — особый случай — до Линдера Ферлонга.

Линдер Ли Ферлонг был двадцатидевятилетним младшим менеджером в супермаркете «Ральф» в Честворте. На вопрос об отъеме дома он ответил отрицательно. Однако Циско в своем виртуальном поиске прошел лишнюю милю и обнаружил кое-какие сайты, предоставлявшие общенациональную базу данных. Он принес мне ссылку на аукцион 1994 года в Нэшвилле, Теннесси, где среди владельцев выставленных на продажу домов числился некий Линдер Ли Ферлонг. Истцом по делу выступал Первый национальный банк штата Теннесси.

Имя было достаточно редким, чтобы не предположить совпадение. Моему нынешнему потенциальному присяжному в то время было тринадцать лет, так что банк скорее всего отнял дом у его отца. Но Линдер Ли Ферлонг-младший не упомянул об этом в анкете.

Процесс отбора присяжных перевалил на третий день, а я все еще нервно ждал, чтобы жребий пал на Ферлонга и его призвали в свидетельский бокс отвечать на вопросы судьи и адвокатов, а тем временем отклонил кучу кандидатур, используя право отвода без указания причины, чтобы расчистить дорогу своему фавориту.

Наконец, на четвертый день утром, выпал номер Ферлонга, и он уселся на место, готовый отвечать на вопросы. Стоило мне услышать, что он говорит с южным акцентом, как я уже знал, что у меня есть «верняк». Этот парень не мог не затаить обиды на банк, лишивший собственности его родителей, но скрыл это, чтобы попасть в жюри.

Ферлонг без сучка без задоринки сдал экзамен судье и прокурору, на все вопросы ответив правильно и представив себя как богобоязненного, трудолюбивого человека широких взглядов, приверженца консервативных ценностей. Когда настала моя очередь, я задал ему несколько общих вопросов, а потом выстрелил в упор. Мне нужно было создать впечатление, что он для меня всего лишь приемлемый кандидат, поэтому я спросил, считает ли он, что люди, перестающие платить ипотечные взносы, заслуживают осуждения, или допускает, что у кого-то из них может быть законная причина, вынуждающая их на такой шаг. С типично южной гнусавостью он ответил, что все дела разные и было бы неправильно делать какие бы то ни было обобщения насчет людей, попавших в подобную ситуацию.

Еще несколько минут и несколько вопросов — и Фриман проштамповала его карточку, я тоже нарочито безразлично согласился. Ферлонг стал присяжным. Теперь оставалось лишь надеяться, что его семейная история не вскроется. В противном случае он вылетит из жюри как пробка из бутылки.

Поступил ли я неэтично, нарушил ли правила, не сообщив суду о тайне Ферлонга? По ходу жизни значимость того, кто и что формирует твою непосредственную семью, меняется. В биографии Ферлонга было сказано, что он женат и имеет малолетнего сына. Теперь именно жена и сын составляли его непосредственную семью. Насколько можно было догадаться, его отец скорее всего уже умер. Вопрос в анкете звучал так: «Имели ли вы или ближайшие члены вашей семьи отношение к изъятию дома за неуплату по ипотеке?» В нем не было слова «когда-нибудь».

Таким образом, это была та самая «серая зона», и я не чувствовал себя обязанным помогать обвинению, указывая, что в вопросе опущено важное слово. У Фриман имелся тот же самый список, и в ее распоряжении были все возможности окружной прокуратуры и полицейского управления Лос-Анджелеса. Не моя вина, если ни в одном из департаментов не оказалось такого же умника, как мой дознаватель. Пусть ищут сами. Не найдут — их просчет.

Я смотрел на Ферлонга, пока Фриман перечисляла краеугольные камни своего обвинения: орудие убийства, свидетельница, кровь на туфле подсудимой, история ее протестной деятельности против банка. Он сидел, упершись локтями в подлокотники и сложив пальцы пирамидкой возле рта, — словно прятал лицо, поглядывая на Фриман поверх сложенных рук. Эта его поза убедила меня в том, что я не ошибся. Он действительно был моей палочкой-выручалочкой.

Перейдя к краткому изложению того, как все улики, складываясь воедино, приводят к заключению о «виновности вне разумных оснований для сомнения», Фриман начала выдыхаться. Было очевидно, что, повинуясь безапелляционному решению судьи ограничить регламент выступлений сторон, сокращения она делала именно в этом месте своей речи. Она знала, что сумеет связать все концы в заключительном слове, поэтому, до поры опустив многие из них, перешла к заключению.

— Дамы и господа, слушайтесь своего сердца, — сказала она. — Следите за уликами, и они приведут вас, без сомнения, к Лайзе Треммел. Она лишила жизни Митчелла Бондуранта. Она отняла у него все. И теперь наступило время свершить правосудие.

Поблагодарив присяжных за внимание, она села на место. Настал мой черед. Я опустил руки под стол, чтобы проверить, застегнута ли молния. Стоит один раз случиться такому, что вы предстанете перед жюри с расстегнутой ширинкой, и вы всю жизнь будете следить за тем, чтобы это не случилось снова.

Я встал и занял ту же позицию, что и Фриман — в центре «колодца», — стараясь не подать виду, что мои травмы все еще дают о себе знать.

— Дамы и господа, я хотел бы начать с представлений. Я Майкл Холлер, адвокат подсудимой. Мой долг — защищать Лайзу Треммел от очень, как вы слышали, серьезных обвинений. Наша конституция гарантирует каждому гражданину этой страны, обвиняемому в каком бы то ни было преступлении, право на самые разнообразные формы активной защиты, и именно это будет моей задачей на протяжении данного процесса. Если, исполняя свой долг, я буду порой раздражать кого-то из вас, прошу заранее извинить меня. Но прошу вас также помнить: отношение ко мне никоим образом не должно отражаться на Лайзе.

Повернувшись к столу защиты, я поднял обе руки, как бы приветствуя вступление Лайзы в судебный процесс.

— Лайза, встаньте, пожалуйста, на минуту.

Лайза встала, слегка развернувшись в сторону присяжных и медленно обведя взглядом все двенадцать лиц. Она выглядела решительной и отнюдь не сломленной — как я ей велел.

— А это Лайза Треммел, подсудимая, в виновности которой мисс Фриман желает вас убедить. Ее рост пять футов три дюйма, вес сто девять фунтов, она школьная учительница. Благодарю вас, Лайза. Можете сесть.

Треммел села, а я снова повернулся лицом к присяжным и продолжил, скользя взглядом по их лицам:

— Мы согласны с мисс Фриман в том, что это преступление жестокое и хладнокровное. Никто не имел права лишать жизни Митчелла Бондуранта, и тот, кто это сделал, должен предстать перед лицом правосудия. Но никогда не следует спешить с окончательными выводами. А именно это, как мы докажем, в данном случае произошло. Те, кто расследовал это дело, увидели лишь то, что находилось вблизи и что легко укладывалось в их версию. Они не увидели всей панорамы событий и упустили настоящего убийцу.

У меня за спиной раздался голос Фриман:

— Ваша честь, разрешите нам подойти для короткого совещания.

Перри нахмурился, но сделал знак подойти. Я проследовал за Фриман к торцу судейского стола, уже сформулировав ответ на ее вполне предсказуемый протест. Судья задернул звукопоглощающую шторку, чтобы присяжные не услышали того, что не предназначалось для их ушей, и мы сгрудились у края стола.

— Судья, — начала Фриман, — мне очень неприятно прерывать вступительное слово коллеги, но оно отнюдь не похоже на вступительное слово. Защита намерена доказать с помощью улик предположения, которыми хочет нас здесь ошеломить, или просто собирается в общих чертах рассуждать о некоем таинственном убийце, которого все остальные не заметили?

Судья взглядом велел мне отвечать. Я посмотрел на часы и сказал:

— Судья, протест на протест. Не прошло и пяти минут, как я начал свое выступление, ограниченное получасом, а прокурор уже возражает, поскольку я ничего не выложил пока на стол. Послушайте, она просто хочет выставить меня в неблагоприятном свете перед присяжными, и я прошу, чтобы вы отвергли этот ее протест и не позволяли ей впредь прерывать меня.

— Думаю, он прав, мисс Фриман, — сказал судья. — Слишком рано для протестов. Я буду считать ваше возражение подвешенным и в случае необходимости сам приму меры. Возвращайтесь за свой стол и сидите смирно.

Он отдернул шторку и отъехал на своем кресле обратно к центру стола. Мы с Фриман вернулись на свои позиции.

— Как я говорил перед тем, как меня перебили, существует более крупная панорама этого дела, и защита намерена вам ее открыть. Обвинение хочет, чтобы вы поверили, будто это простое дело, основанное на мести. Но убийство никогда не бывает простым, и если вы обратите внимание на упрощенные подходы следствия и обвинения, то увидите, что здесь многого недостает. Включая убийцу. Лайза Треммел даже не была знакома с Митчеллом Бондурантом. Они никогда не встречались. У нее не было мотива убивать его, потому что мотив, о котором будет говорить обвинение, ложен. Они вам скажут, что она убила Митчелла Бондуранта потому, что он хотел отнять у нее дом. Но истина заключается в том, что он не собирался этого делать, и мы это докажем. Мотив — это как руль у корабля. Уберите его — и кораблем станет править ветер. Именно такой корабль представляет собой предъявленное прокурором обвинение. Сплошной ветер.

Я сунул руки в карманы, устремил взгляд себе под ноги, мысленно сосчитал до трех и, подняв голову, посмотрел прямо в глаза Ферлонгу.

— Что действительно лежит в основе данного дела, так это деньги. Это эпидемия отъема домов, захлестнувшая страну. Убийство в данном случае не было простым актом мести. Это было хладнокровное, расчетливое убийство человека, который угрожал разоблачить коррупцию, царящую в наших банках и фирмах-посредниках, осуществляющих для них отъем домов. Речь идет о деньгах и о тех, у кого они есть и кто будет стремиться сохранить их любой ценой — даже ценой убийства.

Я снова сделал паузу, сменил позу и обвел взглядом всю ложу присяжных, остановив его на женщине по имени Эстер Маркс. Я знал, что она — мать-одиночка, работающая офис-менеджером в местном магазине одежды. Вероятно, она получала меньше, чем мужчины, выполняющие такую же работу, и я рассчитывал на нее как на присяжную, которая была способна испытать сочувствие к моей клиентке.

— Лайзу Треммел выдают за виновную в убийстве, которого она не совершала. Из нее сделали козла отпущения. Она протестовала против жестокой и мошеннической практики банка по отъему домов. Она боролась против них, и за это они вытребовали запретительный судебный приказ против нее. В глазах ленивого следствия подозреваемой ее сделало то же самое, что сделало ее идеальным козлом отпущения в глазах настоящих убийц. И мы собираемся доказать вам это.

Все глаза были устремлены на меня. Я безраздельно владел вниманием жюри.

— Улики, собранные штатом, не выдерживают никакой критики, — продолжил я. — Мы опровергнем их одну за другой. Мера, коей должно определяться ваше решение, — виновность, лишенная разумных оснований для сомнения. Я призываю вас обратить на это сугубое внимание и хорошо подумать. А подумав, вы найдете здесь более чем достаточно разумных оснований для сомнения, уверяю вас. И у вас останется только один вопрос: зачем? Зачем эту женщину обвинили в убийстве? Зачем заставляют пройти через все это?

Еще одна, последняя пауза, после которой я поклонился и поблагодарил их за внимание, после чего быстро вернулся к столу и сел. Лайза протянула руку и накрыла ею мою ладонь в знак признательности. Эта мизансцена тоже была заранее срежиссирована. Я понимал, что это игра на публику, но все равно получилось недурно.

Судья объявил пятнадцатиминутный перерыв перед началом допроса свидетелей. Зал опустел, но я остался сидеть за столом, все еще оставаясь под воздействием импульса, которым была заряжена моя речь. В предстоящие несколько дней Фриман, конечно, снова перехватит инициативу, но теперь она будет знать, что я у нее на хвосте.

— Спасибо, Микки, — сказала Лайза, поднимаясь, чтобы выйти в коридор с Гербом Дэлом, который ждал ее у входа в зал.

Я посмотрел на него, потом на нее и ответил:

— Пока рано благодарить.

22

После перерыва Андреа Фриман вывела на сцену свидетелей, которых я называю массовкой. Их показания часто бывают весьма драматичными, но не ведут к заключению о виновности или невиновности подсудимого. Они — лишь рабочие сцены, устанавливающие декорацию, в которой позже предстоит играть ведущим персонажам.

Первой свидетельницей обвинения была секретарь-администратор банка по имени Рики Санчес. Это она нашла тело жертвы в гараже. Ценность ее показаний сводилась к помощи в уточнении времени смерти и к тому, чтобы произвести шокирующее впечатление на членов жюри — простых людей, не сталкивавшихся в жизни с жертвами убийств.

Санчес ездила на работу из Санта-Кларита-Вэлли и строго соблюдала утренний график поездок. Она сообщила, что всегда въезжает на банковскую стоянку в 8.45, это дает ей десять минут на то, чтобы найти место для парковки, проследовать до служебного входа, занять место за своей стойкой к 8.55 и подготовиться к открытию банка и приему посетителей, начинающемуся в 9.00.

Она показала, что в день убийства, следуя той же утренней рутине, заметила ни за кем не закрепленное свободное место приблизительно за десять машин до персональной стоянки Бондуранта и заняла его. Выйдя из машины и заперев ее, она направилась к мостику, соединяющему гараж с банковским зданием. И именно тогда заметила тело. Сначала она увидела разлитый кофе, затем открытый портфель на полу и, наконец, самого Митчелла Бондуранта, окровавленного, лежавшего лицом вниз.

Санчес опустилась на колени возле тела и проверила, есть ли признаки жизни, после чего выхватила из сумки мобильник и набрала 911.

Из показаний участников массовки защите редко удается выудить что-нибудь полезное для себя. Их свидетельства обычно очень предсказуемы и почти никогда не помогают ответить на вопрос о виновности или невиновности. Тем не менее никогда нельзя знать наперед. Когда настала моя очередь, я встал и задал Санчес несколько вопросов в надежде, что что-нибудь выскочит.

— Мисс Санчес, вы очень подробно описали свою утреннюю рутину, однако, насколько я понял, после того как вы въезжаете в гараж, рутина заканчивается, так?

— Не совсем понимаю, что вы имеете в виду.

— Я имею в виду, что у вас нет персонального места стоянки, поэтому каждый раз приходится искать, где поставить машину. Вы въезжаете и начинаете искать место, так?

— Ну… да. Банк в это время еще не открылся, поэтому мест достаточно. Обычно я въезжаю на второй этаж и паркуюсь приблизительно там, где припарковалась и в тот день.

— Хорошо. Раньше вы приезжали на работу одновременно с мистером Бондурантом?

— Нет, обычно он приезжал раньше, чем я.

— А в день, когда вы обнаружили тело мистера Бондуранта, в каком месте гаража вы увидели обвиняемую, Лайзу Треммел?

Она запнулась, подозревая подвох — и не зря.

— Я не… то есть я ее вообще там не видела.

— Благодарю, мисс Санчес.

Следующей свидетельское место заняла оператор службы 911, которая приняла звонок Санчес в 8.52. Ее звали Лешонда Гейнс, и ее допрос предварял демонстрацию записи звонка Санчес. Прослушивание записи было излишне драматичным и не вызванным необходимостью маневром, но судья разрешил его, несмотря на заранее выдвинутое мной возражение. Раздав присяжным, а также судье и защите распечатки разговора, Фриман проиграла сорокасекундную запись.

Гейнс: Девять-один-один, что у вас случилось?

Санчес: Тут человек. Думаю, он мертв! Он весь в крови и не шевелится.

Гейнс: Назовитесь, пожалуйста, мэм.

Санчес: Рики Санчес. Я нахожусь на автомобильной стоянке «Уэстленд нэшнл» в Шерман-Оукс.

(пауза)

Гейнс: Это на бульваре Вентура?

Санчес: Да, вы пришлете кого-нибудь?

Гейнс: Полицейские и медики уже выехали.

Санчес: Я думаю, он уже мертв. Тут полно крови.

Гейнс: Вы знаете, кто это?

Санчес: Кажется, это мистер Бондурант, но я не уверена. Хотите, чтобы я его перевернула?

Гейнс: Нет, просто дождитесь полиции. Мисс Санчес, вам ничто не угрожает?

(пауза)

Санчес: Ну… не думаю. Я тут никого не вижу.

Гейнс: Хорошо, ждите полицию и не занимайте линию.

Я не стал утруждать себя перекрестным допросом этой свидетельницы. Здесь защите нечем было поживиться.

После того как Гейнс отпустили, Фриман послала первую крученую подачу. Я ожидал, что следующим выступит явившийся по вызову полицейский, которого она будет расспрашивать, как он приехал и установил ограждение, параллельно демонстрируя присяжным фотографии с места преступления. Но вместо этого она вызвала Марго Скейфер, очевидицу, чьи показания близко привязывали Треммел к месту преступления. Я тут же просек стратегию Фриман. Вместо того чтобы отправлять присяжных на обед со стоящими у них перед глазами картинами места преступления, она огорошивала их напоследок первым «ага!» в процессе — первым свидетельством, подразумевающим причастность Лайзы к этому преступлению.

План был хорош, однако Фриман не знала того, что знал я о ее свидетельнице. Оставалось лишь надеяться, что мне удастся допросить ее до обеда.

Скейфер была маленькой бледной женщиной, которая явно нервничала, оказавшись на свидетельском месте. Ей пришлось пониже опустить микрофон по сравнению с положением, в котором его оставила Гейнс.

Из ответов на вопросы выставившей ее стороны не без труда выяснилось, что она работала в банке кассиршей и вернулась на работу четыре года назад, после того как долгое время сидела дома с детьми. Корпоративной преданностью не отличалась. Ей просто нравились ее служебные обязанности, нравилось общаться с публикой.

После еще нескольких личных вопросов, призванных установить контакт между Скейфер и присяжными, Фриман перешла к существу и стала расспрашивать свидетельницу об утре убийства.

— Я опаздывала, — начала Скейфер. — Мне положено быть на месте, у своего окошка, в девять. А до этого я должна пойти в хранилище и отметиться. Поэтому обычно я приезжаю без четверти девять. Но в тот день я попала в пробку на бульваре Вентура, которая образовалась из-за аварии, и сильно опаздывала.

— Вы помните, на сколько именно вы опаздывали, миссис Скейфер? — уточнила Фриман.

— Да, ровно на десять минут. Я все время смотрела на часы на приборной доске и видела, что отстаю от расписания на десять минут.

— Хорошо. А когда вы подъезжали к банку, вы заметили что-нибудь необычное или что-нибудь, что вас встревожило?

— Да.

— И что это было?

— Я увидела Лайзу Треммел, идущую по тротуару из банка.

Я встал и заявил протест: свидетельница не могла знать, откуда именно шла женщина, которую она приняла за Треммел. Судья принял мой протест.

— В каком направлении шла миссис Треммел? — спросила Фриман.

— На восток.

— А в каком положении относительно банка она находилась?

— Она была в полуквартале к востоку от него и двигалась дальше на восток.

— Значит, она шла в направлении от банка, правильно?

— Правильно.

— А как близко от нее находились вы, когда увидели ее?

— Я ехала в западном направлении по Вентуре и стояла в тот момент в левом ряду, поскольку мне нужно было съехать на подъездную полосу, чтобы завернуть в банковский гараж. Так что она была от меня на расстоянии трех рядов.

— Наверное, вы следили за дорогой и смотрели прямо, не так ли?

— Нет, я стояла перед светофором, когда увидела ее.

— Значит, она находилась под прямым углом к вам, когда вы ее заметили?

— Да, прямо напротив моей машины, на тротуаре.

— А как вы узнали, что эта женщина — обвиняемая, Лайза Треммел?

— Ее фотография висит в служебном вестибюле и в хранилище. Кроме того, три месяца назад ее фотографию показывали всем служащим банка.

— Почему это было сделано?

— Потому что ей был выдан судебный приказ, запрещающий приближаться к банку более чем на сто футов. Нам показали ее фотографию и велели докладывать начальству немедленно, если заметим ее на территории, прилегающей к банку.

— Вы можете назвать присяжным время, когда вы увидели Лайзу Треммел идущей по тротуару в восточном направлении?

— Да, я точно знаю, когда это было, потому что, как я уже говорила, я опаздывала и постоянно смотрела на часы. Было восемь пятьдесят пять.

— Итак, в восемь часов пятьдесят пять минут утра Лайза Треммел двигалась на восток в направлении от банка, правильно?

— Правильно.

Фриман задала еще несколько вопросов, добиваясь, чтобы свидетельница еще раз подтвердила, что Лайза Треммел находилась всего в полуквартале от банка через несколько минут после того, как на номер 911 поступило сообщение об убийстве. Она закончила прямой допрос Скейфер в 11.30, и судья спросил, не возражаю ли я против того, чтобы пораньше объявить перерыв на ленч и начать перекрестный допрос после него.

— Ваша честь, я думаю, мне понадобится всего полчаса, поэтому я предпочел бы допросить свидетельницу до перерыва. Я готов.

— Очень хорошо, мистер Холлер. Тогда прошу вас.

Я встал и подошел к свидетельскому боксу, расположенному между прокурорским столом и ложей жюри, с блокнотом и двумя дощечками. Я держал их лицом друг к другу, чтобы не было видно, что на них изображено. Прислонив их к барьеру свидетельского бокса, я сказал:

— Доброе утро, миссис Скейфер.

— Доброе утро.

— В своих показаниях вы упомянули, что опаздывали на работу из-за пробки, возникшей в результате аварии, так?

— Да.

— Вы проезжали мимо места аварии?

— Да, она случилась к западу от бульвара Ван-Нуйс. Миновав это место, я поехала без задержек.

— По какую сторону Вентуры случилась авария?

— В том-то и дело. Она случилась на той стороне, которая едет на восток, но и по моей стороне движение замедлилось, потому что все глазели.

Я сделал пометку в блокноте и сменил тему:

— Миссис Скейфер, я заметил, что прокурор забыла спросить вас, был ли у миссис Треммел в руке молоток, когда вы ее увидели. Не заметили ли вы чего-нибудь подобного?

— Нет. Но у нее в руке была большая хозяйственная сумка, в которую вполне мог уместиться молоток.

О хозяйственной сумке я слышал впервые. В материалах следствия она не упоминалась. Скейфер, и так бывшая для меня полезным свидетелем, теперь давала новый материал. Во всяком случае, я так считал.

— Хозяйственная сумка? Вы когда-нибудь в беседах с полицией или прокурором упоминали об этой сумке?

Скейфер задумалась.

— Не уверена. Может, и нет.

— Значит, насколько вы помните, в полиции вас не спрашивали, было ли что-нибудь в руках у подсудимой?

— Кажется, нет, не спрашивали.

Я пока не знал, что из этого можно извлечь и можно ли извлечь хоть что-нибудь, но решил до поры оставить сумку в покое и еще раз сменить направление допроса. Свидетеля следует держать в неведении относительно того, куда вы повернете в следующий момент.

— А теперь скажите, миссис Скейфер, когда вы утверждали несколько минут назад, что находились в трех рядах движения от тротуара, на котором якобы увидели обвиняемую, вы ведь обсчитались, не так ли?

Вторая резкая смена темы и сам вопрос смутили ее.

— Почему?.. Нет, не обсчиталась.

— На каком перекрестке вы стояли, когда увидели ее?

— На пересечении с Сердос-авеню.

— В этом месте бульвара Вентура в восточном направлении идут две полосы движения, так?

— Да.

— А вы в этом месте должны были повернуть на Сердос и, следовательно, стояли в крайнем ряду со своей стороны, правильно?

— Да, правильно. Получается три.

— А как же еще одна полоса — для парковки вдоль тротуара?

У нее на лице появилось выражение, словно бы говорившее: «Ой, да бросьте вы».

— Это же не полноценная полоса.

— Но это пространство, располагавшееся между вами и женщиной, которая, по вашим словам, является Лайзой Треммел, не так ли?

— Ну, если вы так хотите… Я думаю, это называется придираться.

— Вот как? А я думаю, это называется быть точным, разве нет?

— Наверняка большинство людей сказали бы, что между мной и ней было три полосы.

— Видите ли, парковочная зона, назовем ее так, имеет ширину, равную по меньшей мере длине автомобиля, а на самом деле она шире, правильно?

— Ну ладно, если вам хочется цепляться за мелочи, можете назвать это четвертой полосой. Я ошиблась.

Она явно была недовольна тем, что приходилось нехотя сдаваться, и я надеялся, что присяжным ясно, кто на самом деле здесь цеплялся за мелочи.

— Значит, теперь вы утверждаете, что, когда вы увидели предполагаемую миссис Треммел, вы находились от нее на расстоянии четырех полос движения, а не трех, как утверждали прежде, правильно?

— Ну, правильно. Говорю же: ошиблась.

Я снова сделал пометку в блокноте, которая на самом деле ничего не значила, но, по моей задумке, должна была навести присяжных на мысль, что я веду какой-то счет. После этого я наклонился, взял свои дощечки, разъединил их и выбрал одну.

— Ваша честь, я бы хотел продемонстрировать свидетельнице фотографию места, о котором мы сейчас говорим.

— Обвинение ознакомлено с ней?

— Судья, на этой фотографии запечатлен вид, который имеется на CD-дисках, включенных в материалы следствия. Специально я ее мисс Фриман не предъявлял, но она и не требовала.

Фриман не возражала, и судья велел мне продолжать, обозначив первую фотографию как «экспонат 1-А». Я установил раскладной пюпитр между ложей присяжных и свидетельским боксом. Обвинение предполагало пользоваться для демонстраций подобного рода подвесными экранами, и я тоже намеревался их впоследствии использовать, но для этой конкретной демонстрации предпочел старомодный способ. Я поставил дощечку на пюпитр и повернулся к свидетельнице.

— Миссис Скейфер, вы узнаете место, запечатленное на фотографии, которая стоит на пюпитре?

Это был сделанный с воздуха снимок 30 на 50 дюймов, охватывавший отрезок в два квартала бульвара Вентура, о котором шла речь. Баллокс взяла его с сайта Google Earth, нам он обошелся лишь в стоимость увеличения и наклеивания на дощечку.

— Да. Похоже, это снятый сверху бульвар Вентура, тут виден банк и в квартале от него пересечение с Сердос-авеню.

— Верно, это снимок с воздуха. Пожалуйста, подойдите и с помощью маркера, который лежит на подставке пюпитра, очертите кружком место, где вы, по вашим словам, увидели Лайзу Треммел.

Скейфер взглянула на судью, как бы испрашивая разрешения. Он кивнул, и она подошла к пюпитру. Взяв черный маркер с подставки, она обвела им пространство на тротуаре в полуквартале от входа в банк.

— Благодарю вас, миссис Скейфер. А теперь не могли бы вы указать присяжным место, где стояла ваша машина, когда вы, выглянув в окно, предположительно увидели Лайзу Треммел?

Она отметила на полосе движения точку, которая находилась как минимум на расстоянии трех машин от перехода на перекрестке.

— Спасибо, миссис Скейфер, вы можете вернуться.

Скейфер положила маркер на подставку и снова села на свидетельское место.

— Итак, можете ли вы сказать, сколько машин стояло перед вами на светофоре?

— Минимум две. Может, три.

— А как насчет полосы непосредственно слева от вас? Были ли там машины, ждавшие переключения светофора?

К этому вопросу она была готова и не собиралась позволять мне себя перехитрить.

— Нет, ничто не загораживало мне вид на тротуар.

— Значит, вы утверждаете, что в этот час пик, когда все съезжаются на работу, полоса была свободна?

— Рядом со мной никого не было, но я ведь стояла на расстоянии двух или трех машин от перекрестка, возможно, впереди кто-то и был, но рядом со мной — нет.

Я спросил у судьи, можно ли мне продемонстрировать второй снимок, «экспонат 1-B», он разрешил. Это был еще один увеличенный кадр, но снятый уже с земли. Его сделал Циско из окна автомобиля, стоя перед светофором на средней полосе идущего в западном направлении потока машин на пересечении бульвара Вентура и Сердос-авеню в 8.55, в понедельник, спустя месяц после убийства. Время и дата съемки значились в правом нижнем углу.

Вернувшись к пюпитру, я попросил Скейфер описать то, что она видит.

— Это фотография того же участка, только с земли. Вон «Денниз-Дели». Мы иногда ходим туда на ленч.

— Верно, а знаете ли вы, открыта ли закусочная «Денниз-Дели» во время завтрака?

— Да, открыта.

— Вы когда-нибудь завтракали там?

Фриман встала и заявила протест:

— Судья, я не понимаю, какое отношение это имеет к показаниям свидетельницы или к событиям этого дела.

Перри вопросительно взглянул на меня.

— Если ваша честь даст мне минуту, это отношение станет очевидным.

— Продолжайте, но поторопитесь.

Я снова сосредоточился на Скейфер.

— Так вы когда-нибудь завтракали в «Денниз-Дели», миссис Скейфер?

— Нет, во время завтрака я там никогда не бывала.

— Но вы знаете, что это место пользуется популярностью и во время завтрака, правильно?

— Вообще-то я не знаю…

Это был не тот ответ, которого я хотел, но он все равно был мне полезен. Скейфер впервые отвечала уклончиво, явно не желая подтверждать очевидное. Присяжные, заметившие это, начнут видеть в ней не объективного свидетеля, а женщину, которая боится отклониться от заданной обвинением линии.

— Тогда позвольте спросить другое: какие иные учреждения в этом квартале открываются раньше девяти часов утра?

— Там в основном магазины, они до девяти должны быть закрыты. Вон там, на снимке, видны вывески.

— Тогда чем, как вы думаете, объясняется тот факт, что каждый метр пространства вдоль тротуара на этом участке занят, как видно на фотографии? Это все посетители закусочной?

Фриман снова заявила протест: мол, не в компетенции свидетельницы отвечать на этот вопрос. Судья согласился и велел мне продолжать.

— Можете ли вы вспомнить, сколько машин было припарковано перед закусочной «Денниз-Дели» в понедельник, в восемь пятьдесят пять, когда, как вы утверждаете, вы увидели миссис Треммел с расстояния четырех полос напряженного движения?

— Нет, не могу.

— Несколько минут назад вы показали — могу, если хотите, процитировать вам ваши показания, — что ясно видели Лайзу Треммел. Значит ли это, что на парковочном пространстве не было в тот момент никаких машин?

— Может, какие-то машины там и стояли, но я видела ее отчетливо.

— А как насчет тех полос, по которым двигался транспорт? Они тоже были совершенно свободны?

— Да. Потому что я могла ее видеть.

— Вы сказали, что в восточном направлении машины ехали очень медленно из-за аварии, правильно?

— Да.

— Авария случилась на восточной половине дороги, так?

— Да.

— Так насколько же должно было быть запружено машинами восточное направление, если даже в западном оно было затруднено достаточно, чтобы на десять минут задержать ваш приезд на работу?

— Ну, я не очень-то помню.

Идеальный ответ. Для меня. Увиливающий свидетель всегда позволяет защите завоевать очки.

— В таком случае разве не правда, миссис Скейфер, что вам пришлось смотреть через три забитые машинами полосы движения плюс парковочную зону, чтобы увидеть на тротуаре миссис Треммел?

— Все, что я знаю, — это что я ее видела. Она там была.

— И даже несла в руке большую хозяйственную сумку, как вы сказали, так?

— Да, так.

— Что это была за сумка?

— Ну, такая, с ручками, как дают в супермаркетах.

— Какого цвета она была?

— Красная.

— А вы можете сказать, была она пустая или заполненная?

— Нет, не могу.

— А миссис Треммел несла ее в опущенной руке или перед собой?

— В опущенной. Держала одной рукой.

— Похоже, вы хорошо разглядели эту сумку. Вы смотрели на нее или на лицо женщины, которая ее несла?

— У меня было достаточно времени, чтобы рассмотреть и то и другое.

Поглядев в блокнот, я покачал головой.

— Миссис Скейфер, вы знаете, какой рост у миссис Треммел?

Повернувшись к своей клиентке, я сделал ей знак встать. Вообще-то сначала надо было попросить разрешения у судьи, но я был в ударе и не желал терять темп. Перри промолчал.

— Понятия не имею, — ответила Скейфер.

— Вас, наверное, удивит, но ее рост всего пять футов три дюйма.

Я кивнул Лайзе, она села.

— Нет, не удивляет. Почему это должно меня удивлять?

— Всего пять футов три дюйма — и вы тем не менее разглядели ее в толпе через четыре полосы плотного дорожного движения?

Как я и ожидал, Фриман заявила протест, Перри поддержал его, но мне и не нужен был ответ, чтобы внедрить в присяжных свою мысль. Взглянув на часы, я увидел, что до полудня оставалось две минуты. И тут я выпустил свою последнюю торпеду.

— Миссис Скейфер, могли бы вы взглянуть на фотографию и указать, где именно на тротуаре вы видели мою подзащитную?

Все взоры обратились к увеличенной фотографии. Из-за припаркованных плотным рядом машин пешеходы на тротуаре были неразличимы. Фриман вскочила с очередным протестом: защита, мол, пытается сбить с толку свидетельницу и суд. Перри велел нам подойти и, когда мы приблизились, сурово обратился ко мне:

— Мистер Холлер, да или нет: на снимке есть обвиняемая?

— Судья, я никого не пытаюсь обмануть. Свидетельница могла бы просто сказать, что на снимке обвиняемой нет. Но она явно не может разглядеть пешеходов на тротуаре по другую сторону дорожного движения, и я лишь пытаюсь показать…

— Мне все равно, что вы пытаетесь сделать. Заберите свою фотографию, и если вы еще раз сделаете что-нибудь подобное, то будете обвинены в неуважении к суду. Ясно?

— Да, сэр.

— Ваша честь, — сказала Фриман, — следует сообщить присяжным, что на снимке нет обвиняемой.

— Согласен. Возвращайтесь.

На обратном пути я забрал фотографии с пюпитра.

— Дамы и господа, — сказал судья, — должен вас уведомить, что на снимке, который демонстрировал защитник, обвиняемой нет.

Это было мне даже на руку. Я довел до сознания присяжных то, что хотел, а это уведомление только лишний раз подчеркнуло, насколько трудно было разглядеть и узнать кого бы то ни было на тротуаре с того места, откуда смотрела свидетельница.

Судья велел мне продолжать перекрестный допрос, но я, склонившись к микрофону, произнес:

— Вопросов больше нет, — после чего сел и положил дощечки с фотографиями на пол рядом со столом. Они сослужили мне хорошую службу. Я получил втык от судьи, но дело того стоило. Если достигаешь цели, оно всегда того стоит.

23

Лайза Треммел была в восторге от моего перекрестного допроса Марго Скейфер. Даже Герб Дэл не удержался от того, чтобы поздравить меня, когда объявили перерыв на ленч. Я посоветовал им не впадать в преждевременный экстаз. Процесс только начинается, и со свидетелями вроде Скейфер обычно легче всего управиться и развенчать их. Впереди нас ждут куда более крепкие орешки и более трудные дни. В этом можно не сомневаться.

— Это не важно! — воскликнула Лайза. — Вы были неподражаемы, и эта лживая сука получила по заслугам.

Ее слова были пропитаны ненавистью, и это заставило меня сделать паузу, прежде чем ответить:

— Обвинение еще будет иметь шанс реабилитировать ее во время своего повторного допроса после ленча.

— А тогда вы снова разобьете ее в пух и прах во время повторного перекрестного допроса.

— Ну… я вообще-то не уверен насчет «пуха и праха». Это совсем не то, что я…

— Микки, вы с нами не пообедаете?

Она подчеркнула свое приглашение, взяв Дэла под руку, из чего я, видимо, должен был понять, что они вместе не только в деле.

— Тут поблизости нет ничего приличного, — сказала она. — Мы собираемся поискать что-нибудь на бульваре Вентура. Можно даже попробовать «Денниз-Дели».

— Благодарю вас, нет. Мне нужно вернуться в офис и поговорить со своей командой. Они не могли здесь присутствовать, но продолжают работать, и я должен с ними встретиться.

Лайза взглядом дала понять, что не верит мне, но мне это было безразлично. Я представлял ее в суде, однако это не значило, что я должен обедать с ней и с человеком, который — в чем я не сомневался — по-прежнему лелеет план ободрать ее как липку, несмотря на романтические отношения, если они вообще таковыми были. Я вышел один и направился к Дому победы, в свой офис.

Лорна уже сбегала в конкурирующую и куда лучшую закусочную «Джерриз-Дели» в Студио-Сити и принесла сандвичи с индейкой и салат из капусты, моркови и лука. Я ел, сидя за своим столом и рассказывая Циско и Баллокс о том, что происходило утром в суде. Несмотря на сдержанное отношение к своей клиентке, я был весьма доволен перекрестным допросом Скейфер и поблагодарил Баллокс за «экспонаты», которые, без сомнения, произвели впечатление на присяжных. Ничто лучше не помогает заронить сомнения относительно предполагаемого очевидца, чем визуальные материалы.

Окончив свой рассказ, я спросил, чем они занимались тем временем. Циско сказал, что продолжает просматривать запись допроса в полиции, чтобы найти допущенные детективами ошибки и процессуальные нарушения, которые можно было бы обратить против Керлена во время его перекрестного допроса.

— Отлично, мне понадобятся все боеприпасы, какие удастся добыть, — сказал я. — Баллокс, у вас что-нибудь есть?

— Я почти все утро занималась делом об отъеме дома. Когда настанет моя очередь, я хочу быть уверенной на все сто процентов.

— Ладно, но у вас еще есть время. По моим предположениям, очередь защиты настанет не раньше следующей недели. Похоже, Фриман старается выдерживать определенный темп и ритм, но в ее списке много свидетелей, и он вовсе не выглядит дымовой завесой.

Зачастую адвокаты как обвинения, так и защиты искусственно перегружают свои списки свидетелей, чтобы противная сторона терялась в догадках, кого из них они действительно собираются вызвать и чьи показания действительно представляют ценность. Не было похоже, чтобы Фриман прибегала к подобному ухищрению в данном случае. Каждый свидетель из ее списка был способен внести в ход процесса нечто важное.

Какой-то соус типа «Тысяча островов» промочил насквозь обертку моего сандвича. Аронсон указала на один из снимков-экспонатов, которые я принес из суда. Это была сделанная с земли фотография, с помощью которой я пытался одурачить Марго Скейфер.

— Это было рискованно? А что, если бы Фриман не заявила протест?

— Я не сомневался, что она его заявит. А если не она, то это сделал бы судья. Судьи не любят, когда со свидетелями проделывают подобные трюки.

— Да, но теперь присяжные знают, что вы солгали.

— Я не лгал. Я просто задал свидетельнице вопрос: может ли она указать, где на этом снимке Лайза Треммел. Я не говорил, что она там есть. Если бы ей дали возможность ответить, ответ был бы — нет. Вот и все.

Аронсон нахмурилась.

— Помните, что я вам говорил, Баллокс? Не пестуйте свою совесть. Мы ведем жесткую игру. Я пытаюсь обыграть Фриман, она — меня. Может, в каком-то смысле она меня уже обыграла, а я этого еще даже не знаю. Я рискнул и получил легкий шлепок от судьи. Но каждый присяжный в жюри смотрел на этот снимок, пока мы совещались возле судейской скамьи, и каждый из них понимал, как трудно было бы Марго Скейфер увидеть то, что она, по ее словам, видела. Так это и работает. Хладнокровно и расчетливо. Иногда зарабатываешь на этом очко, чаще — нет.

— Я понимаю, — сказала она. — Но это вовсе не значит, что мне это нравится.

— Конечно, нет.

24

После ленча Фриман удивила меня тем, что не стала возвращаться к допросу Марго Скейфер, чтобы попытаться возместить урон, нанесенный мной в ходе перекрестного допроса. Я догадался, что она планирует на более поздний период что-то другое, что позволит ей реабилитировать свидетельские показания Скейфер. Вместо нее она вызвала сержанта полиции Дэвида Ковингтона, который первым прибыл на место преступления по звонку Рики Санчес в службу 911.

Ковингтон был закаленным ветераном и надежным свидетелем для обвинения. В педантичной едва ли не до смешного манере человека, который на своем веку перевидал несчетное количество трупов и несчетное количество раз в связи с этим давал показания, он описал свой приезд и установление факта смерти предписанным для таких случаев способом. Затем он рассказал о том, как перекрыл доступ в гараж, изолировал Рики Санчес и других вероятных свидетелей и выставил охранение при въезде на второй этаж, где находилось тело.

Показания Ковингтона сопровождались демонстрацией на двух подвесных экранах фотографий с места преступления во всем их кровавом ужасе. Они-то гораздо больше, чем любые слова Ковингтона, живописали убийство и взывали к справедливому возмездию.

Во время предварительной схватки по поводу демонстрационных экспонатов я одержал весьма скромный успех: удалось добиться отмены планировавшейся обвинением установки увеличенных снимков на пюпитрах прямо перед ложей присяжных — на том основании, что это вызвало бы у них предубеждение против моей клиентки. Снимки реальных жертв убийства всегда шокируют и возбуждают бурные эмоции. В человеческой натуре желать сурового наказания тем, кого обвиняют в подобных преступлениях. Эти фотографии легко могли восстановить присяжных против моей клиентки независимо от того, существуют ли доказательства ее связи с этим преступлением. Перри принял соломоново решение: он свел количество снимков, которые обвинению разрешалось продемонстрировать, к четырем и предписал Фриман пользоваться только подвесными экранами, таким образом ограничив размер фотографий. Я заработал несколько очков, понимая, однако, что приказ судьи не может предотвратить инстинктивную реакцию присяжных. Настоящую победу все равно одержало обвинение.

Фриман отобрала четыре снимка, на которых было больше всего крови и где Бондурант, уткнувшийся лицом в цементный пол гаража, имел наиболее жалкий вид.

Во время перекрестного допроса я сосредоточился на одном из них и попытался переключить внимание присяжных на что-нибудь другое, помимо мысли об отмщении. Лучшим способом сделать это было побудить их к вопросам. Если у них останутся вопросы, не получившие ответов, значит, я свое дело сделал.

С разрешения судьи, воспользовавшись пультом дистанционного управления, я удалил с экранов три из четырех снимков и сказал:

— Сержант Ковингтон, хочу привлечь ваше внимание к тому снимку, который я оставил на экране. Не могли бы вы сказать, что лежит на его переднем плане?

— Это открытый портфель.

— Хорошо. Он находится в том же положении, в каком вы нашли его, прибыв на место преступления?

— Да.

— Он был вот так же открыт?

— Да.

— Спрашивали ли вы кого-нибудь из свидетелей или кого-то еще, не открывали ли они портфель после того, как была найдена жертва?

— Я спросил у женщины, позвонившей в службу девять-один-один, не открывала ли она его, она ответила — нет. Больше я на эту тему расследования на месте не проводил — предоставил это детективам.

— Вы только что сообщили суду, что все двадцать два года своей карьеры проработали патрульным, правильно?

— Да, правильно.

— Вам много раз приходилось выезжать по вызовам службы девять-один-один?

— Да.

— Что означал для вас открытый портфель рядом с жертвой?

— Ничего. Он был просто деталью места преступления.

— Не подсказал ли вам ваш опыт, что убийство могло быть как-то связано с ограблением?

— Вообще-то я об этом не думал, я ведь не детектив.

— Как вы считаете: если ограбление не являлось мотивом преступления, почему убийца рискнул потратить время на то, чтобы открыть портфель?

Не успел Ковингтон ответить, как Фриман уже вскочила с места и заявила, что этот вопрос не входит в сферу опыта и обязанностей свидетеля.

— Сержант Ковингтон всю жизнь проработал в патруле. Он не детектив и никогда не расследовал ограблений.

Судья кивнул в знак согласия:

— Я склонен поддержать мисс Фриман, мистер Холлер.

— Ваша честь, сержант Ковингтон никогда не был детективом, но, полагаю, ни у кого нет сомнений, что он неоднократно выезжал на грабежи и проводил предварительное расследование на месте. Поэтому, думаю, он может ответить на вопрос о своем первоначальном впечатлении от осмотра места преступления.

— Тем не менее я снимаю ваш вопрос. Задавайте следующий.

Потерпев поражение по этому пункту, я заглянул в записи, которые загодя составил для перекрестного допроса Ковингтона, тем не менее будучи уверен, что мне удалось заронить вопрос о грабеже и соответственно мотиве преступления в головы присяжных, однако это было еще не все. Я попробовал прибегнуть к блефу.

— Сержант, после того как вы прибыли на место преступления и осмотрели его, вы вызвали следователей, медэкспертов и криминалистов?

— Да, я связался с диспетчерской, подтвердил, что совершено убийство, и попросил прислать обычную следственную бригаду из ван-нуйсского управления.

— И продолжали контролировать место преступления до ее прибытия?

— Да, как обычно. Потом передал эту функцию прибывшей бригаде. Если быть точным, детективу Керлену.

— Понятно. А пока происходила передача, вы обсуждали с Керленом или с кем-нибудь другим из офицеров полиции вероятность того, что убийство произошло из-за покушения на ограбление?

— Нет, не обсуждал.

— Вы уверены, сержант?

— Абсолютно.

Я сделал вид для присяжных, что записываю что-то в блокнот.

— У меня больше нет вопросов.

Ковингтона отпустили, его место занял один из медиков бригады, приехавшей по вызову службы 911, который подтвердил, что к моменту их прибытия жертва была мертва. Он провел на свидетельском месте всего минут пять, поскольку Фриман хотела лишь, чтобы он подтвердил факт смерти, а мне его перекрестный допрос ничего дать не мог.

Следующим был брат жертвы, Натан Бондурант. Его вызвали, чтобы он засвидетельствовал факт опознания им жертвы — рутинное требование. Фриман использовала его также для того, чтобы, как и в случае с фотографиями, взбудоражить эмоции присяжных. Он со слезами на глазах описал, как детективы привезли его в судебный морг, где он и опознал в убитом своего младшего брата. Фриман спросила его, когда он в последний раз видел брата живым, что вызвало новый поток слез, пролитый во время рассказа об их совместном с братом посещении баскетбольного матча «Лейкерс» всего за неделю до убийства.

Существует практическое правило: не трогать плачущего свидетеля. Обычно от такого свидетеля, человека, близкого жертве, защите нет никакого проку, но Фриман сама открыла эту дверь, и я решил воспользоваться случаем. Риск состоял в том, что присяжные, зайди я слишком далеко в допросе скорбящего родственника, могли счесть меня жестоким.

— Мистер Бондурант, примите мое глубокое сочувствие по поводу вашей семейной утраты. У меня всего несколько вопросов. Вы упомянули, что за неделю до этого ужасного события посетили с братом игру команды «Лейкерс». О чем вы разговаривали во время той встречи?

— Ну, мы говорили о массе разных вещей. Мне трудно сейчас вспомнить.

— Только о спорте и о «лейкерсах»?

— Нет, разумеется, нет. Мы ведь были братьями. Мы много о чем говорили. Он спрашивал про моих детей. Я — о том, встречается ли он с кем-нибудь. Ну, всякое такое.

— А он с кем-нибудь встречался?

— Нет, в тот период — ни с кем. Он сказал, что у него слишком много работы.

— А что еще он говорил о своей работе?

— Только сказал, что ее полно. Он заведовал ипотечным отделом, а время в этом смысле сейчас тяжелое. Масса дел по изъятию неоплаченных домов и все такое. Он не входил в подробности.

— Не говорил ли он о своих собственных домовладениях и о том, что с ними происходит?

Фриман возразила: не имеет отношения к делу. Я попросил о кратком совещании у судейской скамьи, Перри разрешил. Там я напомнил, что уже уведомил присяжных о своем намерении развенчать точку зрения обвинения, выдвинув свою, опирающуюся на доказательства версию мотива преступления.

— Это и есть наша альтернативная версия, судья: Бондурант испытывал крупные финансовые неприятности, и его попытки выкарабкаться из ямы делают правомерным вопрос о наследовании его имущества. Я имею право затрагивать этот вопрос в перекрестном допросе любого свидетеля, выставленного обвинением.

— Судья, — вскинулась Фриман, — то, что защитник утверждает, будто это имеет отношение к делу, вовсе не значит, что так оно и есть. Брат жертвы, по существу, ничего не знал о финансах и инвестициях Митчелла Бондуранта.

— Если это так, ваша честь, Натан Бондурант просто так и ответит, после чего я пойду дальше.

— Очень хорошо, протест отклоняется. Задавайте свой вопрос, мистер Холлер.

Вернувшись к свидетельскому боксу, я повторил вопрос.

— Он говорил вскользь, не вдаваясь в подробности, — ответил свидетель.

— А что конкретно он сказал?

— Только то, что его инвестиционное имущество летит в тартарары. Он не уточнял, сколько у него такого имущества и насколько серьезно положение. Это все, что он сказал.

— Что вы подумали, когда он сказал, что его имущество летит в тартарары?

— Что он задолжал за это имущество больше, чем оно теперь стоит.

— Он говорил, что пытается продать его?

— Он сказал, что не может продать его, не разорившись.

— Благодарю вас, мистер Бондурант. Больше вопросов нет.

Свой тур с мелкими персонажами Фриман завершила свидетельницей по имени Глэдис Пикетт, которая представилась старшим кассиром головного офиса «Уэстленд нэшнл» в Шерман-Оукс. Заставив Пикетт рассказать, в чем заключаются ее обязанности в банке, Фриман прямо перешла к главному:

— Как руководительница кассового отдела банка, сколько кассиров вы имеете в подчинении, миссис Пикетт?

— Около сорока.

Есть ли среди них сотрудница по имени Марго Скейфер?

— Да, Марго — одна из моих кассиров.

— Я хочу вернуть вас к утру убийства Митчелла Бондуранта. Обратилась ли к вам тогда Марго Скейфер с каким-нибудь особым сообщением?

— Да.

— Пожалуйста, расскажите жюри, что встревожило миссис Скейфер?

— Она доложила мне, что видела Лайзу Треммел менее чем в квартале от нашего здания идущей по тротуару в направлении от банка.

— Почему это ее встревожило?

— Дело в том, что у нас в служебном вестибюле и в хранилище висят фотографии Лайзы Треммел, и мы получили указание докладывать начальству о каждом случае, когда заметим ее.

— Вам известно, почему было дано такое распоряжение?

— Да, банк получил запретительный судебный приказ, в соответствии с которым она не имеет права появляться вблизи нашего здания.

— Вы можете сообщить жюри, в котором часу Марго Скейфер доложила вам о том, что видела миссис Треммел неподалеку от банка?

— Да, это было в тот же день, вскоре после ее прихода на работу. Это первое, что она тогда сделала.

— Вы ведете учет прихода ваших кассиров на службу?

— У меня в хранилище есть полный список моих сотрудников, в котором я проставляю время прихода.

— Вы делаете это, когда ваши сотрудники являются в хранилище и получают свои ящички с деньгами для расчетов с клиентами на рабочих местах?

— Да, правильно.

— В день, о котором идет речь, в какое время отметилась Марго Скейфер?

— В девять минут десятого. Она опоздала и была последней.

— И именно тогда она сообщила вам о том, что видела Лайзу Треммел?

— Да, верно.

— Скажите, в тот момент вы уже знали, что мистера Бондуранта убили в банковском гараже?

— Нет, никто об этом еще ничего не знал, потому что Рики Санчес оставалась в гараже, пока не приехала полиция, а потом они ее еще и допрашивали. Мы не знали, что там происходило.

— Значит, предположить, что Марго Скейфер придумала историю о том, что видела Лайзу Треммел, после того как стало известно об убийстве мистера Бондуранта, нельзя?

— Нельзя. Она рассказала мне об этом до того, как она, я или кто-либо еще в банке узнал о мистере Бондуранте.

— А в какой момент вы узнали об убийстве мистера Бондуранта и передали информацию, полученную от Марго Скейфер, полиции?

— Спустя приблизительно полчаса. Тогда мы услышали о случившемся, и я сочла, что обязана сообщить полиции о том, что эта женщина была замечена поблизости.

— Благодарю вас, миссис Пикетт, у меня больше нет вопросов.

Пока это был самый сильный удар со стороны Фриман. Пикетт успешно заделала большую часть той бреши, которую мне удалось пробить во время перекрестного допроса Скейфер. Теперь я должен был решить: пропустить удар или рискнуть усугубить последствия.

Я решил прервать цепь своих неудач и двигаться дальше. Говорится же: никогда не задавай вопросов, ответов на которые не знаешь заранее. В данном случае это правило было как никогда уместно. Пикетт отказалась разговаривать с моим сыщиком. Не исключено, что Фриман, придержав еще какую-то информацию, которой располагала свидетельница, устраивала ловушку и я мог прямиком в нее угодить, задав неблагоразумный вопрос.

— У меня нет вопросов к свидетельнице, — сказал я, не вставая из-за стола.

Судья Перри отпустил Пикетт и объявил пятнадцатиминутный перерыв. Пока публика покидала зал, моя клиентка наклонилась ко мне и прошептала:

— Почему вы ее не прижали?

— Кого? Пикетт? Не хотел усугубить дело, задав неверный вопрос.

— Шутите? Вы должны были разбить ее так же, как разбили Скейфер.

— Разница в том, что в случае со Скейфер у меня было с чем работать. С Пикетт — ничего, а выступать против кого-то, ничего не имея в запасе, — смертельный трюк.

Я видел, как потемнели от злости ее глаза.

— Ну так вы должны были что-нибудь на нее нарыть.

Это прозвучало как шипение, вырвавшееся из-за стиснутых зубов.

— Послушайте, Лайза, я ваш адвокат, и я решаю…

— Ладно, оставим это. Мне надо идти.

Она встала, поспешно направилась к двери и вышла в коридор. Я мельком взглянул на Фриман: заметила ли она эту сценку раздора между адвокатом и его клиенткой? Она понимающе улыбнулась мне, дав понять, что заметила.

Я решил выйти в коридор — посмотреть, почему Лайзе так срочно понадобилось покинуть зал, и мое внимание тут же привлекло скопление видеокамер возле одной из скамей, расставленных между входами в судебные залы. Все объективы были сосредоточены на Лайзе, которая сидела на скамейке, обнимая своего сына Тайлера. Мальчик чувствовал себя крайне неловко под их прицелом.

— Господи Иисусе, — прошептал я.

Заметив стоявшую в сторонке Лайзину сестру, я подошел к ней.

— Джоди, что это значит? Ей ведь известно распоряжение судьи о том, чтобы мальчик не появлялся в суде.

— Я знаю. Он не войдет в зал. Он провел полдня в школе, и она захотела, чтобы я завезла его сюда по дороге домой: наверное, думала, что если журналисты увидят ее с Таем, это поможет делу.

— Понятно. Журналисты тут совершенно ни при чем. Больше не привозите его сюда. Мне все равно, что она говорит, просто никогда больше его сюда не привозите.

Я огляделся в поисках Герба Дэла. Наверняка это придумал он, и я хотел донести до него то же послание. Однако голливудского прощелыги нигде видно не было. Вероятно, ему хватило ума держаться от меня подальше.

Я направился обратно в зал — у меня оставалось еще десять минут, и я намеревался потратить их на размышления о своей клиентке, которая мне не нравилась и которую я начинал презирать.

25

После перерыва Фриман приступила к тому, что я называю «стадией охоты и сбора» в прокурорской стратегии: к опросу технических сотрудников криминалистической службы, работающих на месте преступления. Их показания должны выстроить помост, на который она выведет потом детектива Ховарда Керлена, ведущего следователя.

Первым охотником-сборщиком был отвечавший за осмотр места преступления коронерский следователь по имени Уильям Эббот, в чьи обязанности входило документирование осмотра трупа и отправка его в отдел судебно-медицинской экспертизы, где проводится вскрытие.

Его показания касались описания места преступления, ран на голове жертвы и личных вещей, найденных при трупе. Список последних включал в себя бумажник, часы, мелочь и 183 доллара наличными, скрепленные денежным зажимом. Имелся также чек из кофейни «Джоуз Джоу», который позволил уточнить время смерти.

Эббот, как и выступавший до него Ковингтон, был скуп на слова и придерживался только фактов. Для него пребывание на месте насильственного преступления являлось рабочей рутиной. Когда настала моя очередь задавать вопросы, я сосредоточился на этом последнем обстоятельстве.

— Мистер Эббот, как давно вы работаете коронерским следователем?

— Двадцать девятый год.

— И все это время служили в Лос-Анджелесском округе?

— Да.

— Как вы думаете, на скольких местах преступления вам довелось побывать за эти годы?

— Ну… может, тысячах на двух. На многих.

— Не сомневаюсь. И полагаю, среди них было много таких, где совершались тяжкие насильственные преступления.

— Животная натура часто показывает себя.

— Что происходило на данном месте преступления? Вы осматривали и фотографировали раны, нанесенные жертве, не так ли?

— Да. Это протокольные действия, которые мы обязаны выполнить, прежде чем дать разрешение увезти тело.

— Перед вами лежит протокол осмотра места преступления, который включен в материалы следствия по предварительному согласию сторон. Не могли бы вы прочесть вслух второй абзац его заключительной части?

Эббот полистал протокол и нашел нужное место.

— «На темени головы имеются три отчетливые вмятины, свидетельствующие о жестокости нападения. Положение тела указывает на то, что жертва в первый же момент, еще до падения на пол, потеряла сознание». Далее в скобках значится: «Избыточное насилие».

— Вот именно это меня и интересует. Что вы имели в виду, написав в заключении слова «избыточное насилие»?

— Только то, что, с моей точки зрения, любого из этих ударов было достаточно, чтобы сделать дело. Жертва была без сознания, а возможно, и мертва, еще до того, как упала на землю. В результате первого удара. На этот факт указывает то, что два удара были нанесены после того, как жертва уже лежала ничком на земле. Они были лишними, избыточными. Тот, кто нанес их, испытывал сильное озлобление против жертвы. Так мне представляется.

Эббот, вероятно, думал, что очень ловко нашел ответ, который я меньше всего хотел бы услышать. Фриман тоже. Но они ошиблись.

— Стало быть, вы указываете в своих выводах, что обнаружили в этом убийстве признаки повышенной эмоциональной составляющей, правильно?

— Да, именно так я считаю.

— Какую профессиональную подготовку вы получили в области расследования убийств?

— Ну, я прошел полугодичные курсы, прежде чем начал работать в этой области почти тридцать лет назад. Там нас обучали новейшим техническим достижениям и прочему необходимому.

— Все это касалось исключительно расследования убийств?

— Не все, но многое.

— Не является ли одним из основополагающих принципов теории расследования убийств то, что подобного рода «избыточное насилие» обычно свидетельствует о факте знакомства жертвы со своим убийцей? О том, что между ними существовали личные взаимоотношения?

— Гм-м…

Наконец Фриман поняла, к чему я клоню. Она встала и заявила протест: мол, Эббот не является следователем по делам об убийствах и поставленный вопрос выходит за рамки его компетенции. Судья поднял руку, повелев мне молчать, и напомнил Фриман, что штат не протестовал, когда я задавал свидетелю вопросы, касающиеся его профессиональной подготовки, и свидетель подтвердил свою компетентность и опыт в сфере насильственных преступлений, не вызвав ни малейших возражений со стороны обвинителя.

— Вы рискнули, мисс Фриман, полагая, что все пойдет по вашему сценарию. Теперь поздно отступать. Свидетель ответит на вопрос.

— Прошу вас, мистер Эббот, — сказал я.

Эббот попытался потянуть время, попросив стенографистку зачитать ему вопрос вслух, но и после судье пришлось поторопить его.

— Такое соображение имеет право на существование, — наконец сказал он.

— Соображение? — переспросил я. — Что вы имеете в виду?

— Когда речь идет о преступлении, связанном с жестоким насилием, во внимание следует принимать соображение, что жертва была лично знакома с тем, кто на нее напал. Со своим убийцей.

— Когда вы говорите «жестокое насилие», вы имеете в виду «избыточное насилие»?

— Ну, и его тоже, да.

— Благодарю вас, мистер Эббот. Какие еще наблюдения вы сделали на месте преступления? Составили ли вы представление относительно того, какой силой должен был обладать нападавший, чтобы нанести три столь сокрушительных удара по макушке головы мистера Бондуранта?

Фриман снова заявила протест: Эббот, мол, не является медэкспертом и не компетентен отвечать на подобный вопрос. На сей раз Перри поддержал протест, подарив ей эту маленькую победу.

Я решил удовольствоваться тем, что удалось добыть, и сказал:

— Больше вопросов не имею.

Следующим был старший криминалист Пол Робертс, возглавлявший бригаду из трех специалистов, обследовавшую место преступления. Его показания оказались менее богаты добычей для меня, поскольку Фриман держала его на коротком поводке. Он говорил исключительно о процессе осмотра и о том, что было найдено на месте преступления и затем исследовано в криминалистической лаборатории. Во время перекрестного допроса к выгоде своей клиентки я смог использовать лишь мизерность количества найденных вещественных доказательств.

— Можете ли вы назвать жюри местоположение отпечатков пальцев, снятых на месте преступления, которые впоследствии были идентифицированы как отпечатки моей клиентки?

— Таковых мы не нашли.

— Можете ли вы сказать, где на месте преступления были найдены образцы крови, принадлежащей моей клиентке?

— Таковых мы не нашли.

— Ну а как насчет волосков или волокон ткани? Наверняка вы установили причастность моей клиентки к преступлению на основе обнаруженных на месте ее волос и волокон ткани, правильно?

— Нет.

Я, разводя руками, на несколько шагов отошел от барьера, словно не мог поверить услышанному, затем вернулся.

— Мистер Холлер, — сказал судья, — попрошу без театральных эффектов.

— Благодарю, ваша честь, — вставила Фриман.

— Я не к вам обращаюсь, мисс Фриман.

Прежде чем задать свой последний вопрос, я долгим взглядом обвел присяжных.

— Чтобы подвести итог, сэр: нашли ли вы вместе с членами вашей бригады в том гараже хоть какую-нибудь кроху улик, связывающих Лайзу Треммел с этим преступлением?

— В гараже? Нет, не нашли.

— Благодарю вас, тогда у меня к вам вопросов больше нет.

Я знал, что Фриман во время повторного допроса может дать мне сдачи, спросив Робертса о молотке с кровью Бондуранта на нем и о найденной в гараже моей клиентки туфле с пятнышком его же крови. Робертс участвовал в осмотре обоих этих мест. Но, по моим предположениям, она этого делать не собиралась. Хореографию своего балета она разработала до мельчайших деталей, и изменить в ней что-то теперь означало сбить с ритма весь спектакль, рискуя ослабить эффект последней сцены, когда все фрагменты должны будут сложиться в единую картину. Она слишком опытна, чтобы пойти на такой риск, и предпочтет получить несколько шишек теперь, чтобы в конце нанести нокаутирующий удар.

— Мисс Фриман, у вас есть еще вопросы к свидетелю? — спросил судья, когда я вернулся на свое место.

— Нет, ваша честь. Больше вопросов нет.

— Тогда свидетель свободен.

К внутренней стороне обложки лежавшей передо мной на столе папки с делом был прикреплен список свидетелей, выставленных Фриман. Подведя черту под фамилиями Эббот и Робертс, я пробежал глазами оставшиеся имена. Первый день процесса еще не закончен, а она уже пробила существенную брешь в своем списке. По моим соображениям, следующим ее свидетелем, вероятней всего, должен был быть детектив Керлен. Однако здесь для обвинителя вставала проблема. Я взглянул на часы: 4.25, заседание должно закончиться в пять. Если Фриман вызовет Керлена сейчас, то не успеет она начать, как судья объявит перерыв до завтра. Возможно, ей удастся довести свидетеля до кульминационного момента, и ей было бы на руку отправить присяжных всю ночь размышлять над его откровениями, но существовал риск, что его показания таким образом окажутся размытыми, и я не думал, что Фриман сочтет такой вариант подходящим.

Еще раз пробежав глазами список в поисках какого-нибудь «бродяги» — свидетеля, которого можно воткнуть на любое место, — и не найдя такового, я посмотрел через проход на прокурора, не зная, какой шаг она предпримет.

— Мисс Фриман, — поторопил ее судья, — пожалуйста, вызывайте своего следующего свидетеля.

Фриман встала и обратилась к судье:

— Ваша честь, предполагается, что показания свидетеля, которого я собираюсь вызвать следующим, будут весьма продолжительными, учитывая прямой и перекрестный допросы. Я бы хотела попросить суд разрешить мне вызвать его первым завтра утром, чтобы восприятие его показаний присяжными не было осложнено разрывом.

Судья посмотрел на часы, висевшие за спиной Фриман на дальней стене, и медленно покачал головой.

— Нет, — сказал он. — Нет, мы этого делать не будем. У нас еще более получаса рабочего времени, и мы используем его. Вызывайте своего следующего свидетеля, мисс Фриман.

— Да, ваша честь, — ответила та. — Народ вызывает Гилберта Модесто.

Я оказался не прав насчет «бродяги». Таковой нашелся. Модесто был главой службы безопасности «Уэстленд нэшнл», и Фриман, должно быть, сочла, что его показания могут быть встроены в любой эпизод ее спектакля без ущерба для дальнейшего развития действия и подвода к кульминации.

Произнеся клятву и усевшись в свидетельское кресло, Модесто по просьбе Фриман изложил историю своей службы в правоохранительных органах и описал свои нынешние обязанности в «Уэстленд нэшнл». После этого Фриман вернулась к его действиям в утро убийства Митчелла Бондуранта.

— Первое, что я сделал, услышав о том, что это Митч, — достал «тревожную папку», чтобы передать ее полиции, — сказал Модесто.

— Что такое «тревожная папка»? — спросила Фриман.

— Это папка, в которой содержатся все присланные по почте или по электронной почте угрозы в адрес банка или его сотрудников. В ней также фиксируются все иные виды угроз, дошедшие по телефону, через третьих лиц или через полицию. У нас есть процедура определения степени серьезности этих угроз, наиболее опасные имена мы помечаем флажками.

— Насколько хорошо лично вы знакомы с содержимым этой папки?

— Очень хорошо знаком. Я ее постоянно изучаю. Это моя работа.

— Сколько имен числилось в ней к утру убийства Митчелла Бондуранта?

— Я не считал, но, думаю, дюжины две.

— В папке содержатся только послания, законно признанные угрожающими банку или его сотрудникам?

— Нет, по нашим правилам любая поступившая угроза отправляется в «тревожную папку» — независимо от того, признана она таковой законно или нет. Там собирается все. Поэтому большая часть того, что там хранится, — это несерьезные угрозы — просто кому-то хочется выпустить пар или высказать свое недовольство.

— В то утро какая фамилия значилась во главе списка, если говорить о серьезных угрозах?

— Фамилия обвиняемой — Лайзы Треммел.

Чтобы произвести впечатление, Фриман сделала паузу. Я следил за присяжными. Почти все взоры обратились на мою клиентку.

— Почему, мистер Модесто? Она как-то по-особому угрожала банку или кому-то из его сотрудников?

— Нет. Но она участвовала в кампании против изъятия банком домов за неуплату ипотечных взносов и постоянно проводила демонстрации протеста перед нашим зданием, пока наши юристы не добились временного запретительного судебного приказа, предписывавшего ей держаться подальше. Именно эта ее деятельность была сочтена угрозой, и, похоже, мы не ошиблись.

Я вскочил и заявил протест, попросив судью исключить из протокола окончание фразы Модесто как подстрекательское и предвзятое. Судья согласился и велел Модесто держать свои суждения при себе.

— Известно ли вам, мистер Модесто, — продолжила Фриман, — не выдвигала ли Лайза Треммел прямых угроз против кого-нибудь из сотрудников банка персонально, в том числе против Митчелла Бондуранта?

Правило номер один гласило: свои слабые места обращай в преимущества. Фриман только что украла мой будущий вопрос, лишив меня возможности гневно ткнуть их в него носом.

— Нет, персональных угроз от нее не исходило, но, по нашей оценке, она являлась лицом, за которым мы должны следить особо.

— Благодарю вас, мистер Модесто. Кому из сотрудников Лос-Анджелесского департамента полиции вы передали эту папку?

— Детективу Керлену, который возглавлял расследование. Я отправился с ней прямо к нему.

— А позднее в тот же день была ли у вас возможность поговорить с детективом Керленом?

— Ну, мы с ним разговаривали несколько раз, пока шел осмотр места преступления. Он спрашивал насчет камер видеонаблюдения в гараже и задавал другие вопросы.

— Обращались ли вы к нему еще раз по собственной инициативе?

— Да, когда мне стало известно, что одна из наших сотрудниц, кассирша, сообщила своему начальству, что тем утром видела Лайзу Треммел то ли вблизи, то ли на самой территории банка. Я счел, что полиция должна это знать, поэтому связался с детективом Керленом и устроил ему встречу с кассиршей.

— Это была Марго Скейфер?

— Да.

На этом Фриман закончила допрос свидетеля и предоставила его мне. Я решил, что лучшей тактикой для меня будет только прощупать его и бросить в почву несколько семян, чтобы потом вернуться за урожаем.

— Мистер Модесто, как начальник службы безопасности «Уэстленд нэшнл» имели ли вы отношение к действиям банка против Лайзы Треммел в связи с делом об изъятии у нее дома?

Модесто энергично затряс головой:

— Нет, это дело юристов, я не был к нему причастен.

— Значит, когда вы передавали детективу Керлену «тревожную папку», где Лайза Треммел значилась первой в списке, вы не знали, близка ли она к тому, чтобы потерять дом, или нет, так?

— Именно так.

— То есть вы не могли знать, что банк заморозил дело об отъеме ее дома, поскольку ранее поручил осуществление операции компании, оказавшейся замешанной в мошеннических действиях, и я…

— Протестую! — взвизгнула Фриман. — Защитник оперирует фактами, не подтвержденными доказательствами.

— Принято, — сказал Перри. — Мистер Холлер, будьте осторожней.

— Да, ваша честь. Мистер Модесто, передавая «тревожную папку» детективу Керлену, вы обратили его особое внимание на Лайзу Треммел или предоставили ему самостоятельно изучать список?

— Я отметил, что она занимает в нашем списке первую строку.

— Почему? Он спросил вас об этом?

— Не помню. Помню только, что рассказал ему о ней, но была ли то моя инициатива или он попросил меня это сделать, точно сказать не могу.

— Значит, в тот момент, когда вы разговаривали с детективом Керленом о Лайзе Треммел как о главном источнике опасности, вы понятия не имели, в каком состоянии находится ее дело об изъятии дома, я правильно понял?

— Да, правильно.

— И детектив Керлен тоже не располагал этой информацией?

— Я не могу говорить за детектива Керлена. Спросите его сами.

— Спрошу, не волнуйтесь. А пока у меня больше нет вопросов.

Возвращаясь на место, я бросил взгляд на часы. Было без пяти пять, и это означало, что на сегодня работа окончена. Всегда так выкладываешься, готовясь к процессу, что в конце первого дня тебя накрывает волна усталости. Я почувствовал, что она начинает накатывать на меня.

Судья прочел наставление присяжным без предубеждения отнестись ко всему, что они услышали и увидели за истекший день, а также не читать репортажей о ходе процесса и не обсуждать дело между собой и с другими, после чего распустил их по домам.

Моя клиентка отбыла с Гербом Дэлом, который приехал за ней, а я вышел из зала вслед за Фриман.

— Хорошее начало, — похвалил я ее.

— Вы и сами были неплохи.

— Ну, мы же оба знаем, что в начале процесса вы срываете лишь те плоды, что низко висят. Когда они закончатся, мне станет гораздо трудней.

— Да, трудно будет, не сомневайтесь. Удачи, Холлер.

Выйдя в коридор, мы разошлись в разные стороны. Фриман по лестнице — в офис окружной прокуратуры, я — к лифтам, вниз, потом пешком до своего офиса. Надо было еще кое над чем поработать. Похоже, завтра Керлен на весь день оккупирует свидетельский бокс. Я должен был подготовиться.

26

— Народ вызывает детектива Ховарда Керлена.

Развернувшись от стола, у которого стояла, Андреа Фриман улыбнулась детективу, который шествовал по проходу, держа под мышкой две впечатляюще толстые синие папки, известные под названием «книги убийств». Пройдя через калитку свидетельского бокса, он остановился возле кресла. Выглядел он вполне непринужденно — для него все это было рутиной. Положив «книги убийств» на полку перед свидетельским креслом, он поднял руку, чтобы произнести присягу, и в этот момент стрельнул в меня глазами. Внешне Керлен производил впечатление хладнокровного, спокойного и собранного свидетеля, однако этот танец мы с ним уже исполняли прежде, и он не мог не гадать, что я припас для него на этот раз.

На Керлене был темно-синий пиджак строгого покроя с ярко-оранжевым галстуком. Детективы всегда стараются выглядеть наилучшим образом, когда выступают свидетелями. Потом я заметил еще кое-что. В волосах Керлена не было седины. Он приближался к шестидесяти — и ни одного седого волоса. Покрасился для телекамер.

Тщеславие. Интересно, смогу ли я как-нибудь использовать это, когда настанет моя очередь задавать ему вопросы?

Произнеся клятву, Керлен сел в свидетельское кресло и устроился поудобней. Ему предстояло провести в нем весь день, а возможно, и больше. Налив в стакан воды из графина, принесенного помощником секретаря, он сделал глоток и посмотрел на Фриман, давая понять, что готов.

— Доброе утро, детектив Керлен. Я бы хотела, чтобы вы для начала рассказали присяжным о себе и своем профессиональном опыте.

— С удовольствием, — сказал Керлен, тепло улыбаясь. — Мне пятьдесят шесть лет, я поступил на службу в полицейское управление Лос-Анджелеса двадцать четыре года назад, прослужив перед тем десять лет в морской пехоте. Последние девять лет работаю детективом в отделе убийств ван-нуйсского участка. До того три года работал в таком же отделе участка Футхилл.

— Сколько убийств вы расследовали?

— Нынешнее дело — шестьдесят первое в моем послужном списке. До того как начал заниматься убийствами, я расследовал другие виды преступлений — грабежи, кражи со взломом и угоны автомобилей.

Фриман стояла напротив свидетельского бокса. Перелистнув несколько страниц в блокноте, она приготовилась к допросу по существу.

— Детектив, давайте начнем с утра убийства Митчелла Бондуранта. Не могли бы вы провести нас через самые первые стадии дела?

«Нас». Умно: этим она словно бы давала понять, что жюри и обвинитель — одна команда. Я никогда не сомневался в способностях Фриман, а уж, допрашивая главного свидетеля, она мобилизует все свое искусство. Ей хорошо известно: сумей я сокрушить Керлена — все дело может рассыпаться.

— Я сидел за своим рабочим столом, когда в девять пятнадцать ко мне пришли детектив-лейтенант и моя напарница детектив Синтия Лонгстрет и сообщили, что совершено убийство на бульваре Вентура, в гараже головного офиса «Уэстленд нэшнл». Мы с детективом Лонгстрет немедленно выехали.

— Вы направились на место преступления?

— Да, без промедления. Мы прибыли туда в девять тридцать и взяли место под свой контроль.

— Что это означает?

— Ну, первоочередная задача в таких случаях — сохранить и собрать все улики, имеющиеся на месте преступления. Патрульные уже огородили его полицейской лентой и не допускали никого внутрь ограждения. Убедившись, что все необходимые меры приняты, мы приступили к исполнению своих обязанностей. Оставив свою напарницу надзирать за осмотром места преступления, я провел предварительный опрос свидетелей, которых патрульные уже собрали в отдельном месте.

— Детектив Лонгстрет обладает меньшим опытом, чем вы, если не ошибаюсь?

— Да, она работает вместе со мной в отделе расследования убийств три года.

— Почему вы поручили младшему партнеру своей команды такое важное дело, как надзор за осмотром места преступления?

— Я сделал это потому, что знал: все криминалисты и коронерский следователь, работавшие там, — бывалые сотрудники, обладающие многолетним опытом работы в своей области, так что Синтия могла на них положиться.

После этого Фриман задала Керлену серию вопросов о его беседах со свидетелями, собранными на месте, начав с Рики Санчес, которая обнаружила тело и позвонила в службу 911. Керлен чувствовал себя на свидетельском месте вольготно и отвечал едва ли не по-простецки. Мне даже пришло в голову слово «обаятельный».

Мне не нравилось это его обаяние, но приходилось ждать своего часа. Я знал, что этот час может наступить только в конце дня. А пока оставалось лишь надеяться, что до того момента присяжные не окончательно подпадут под чары Керлена.

Фриман была достаточно умна, чтобы понимать, что бесконечно владеть вниманием жюри, опираясь только на обаяние, невозможно, и в конце концов, перейдя от предварительных действий к сути, начала разворачивать дело против Лайзы Треммел.

— Детектив, вы можете вспомнить, в какой момент расследования всплыло имя Лайзы Треммел?

— Да, могу. Начальник службы безопасности банка пришел в гараж, чтобы встретиться со мной или моей напарницей. Я коротко поговорил с ним, а потом проследовал в его кабинет, где мы просмотрели записи камер наружного наблюдения, размещенных над въездом, над выездами и в лифтах.

— Дал ли вам этот просмотр какие-нибудь зацепки для расследования?

— Поначалу ничего. Я не увидел никого, у кого в руках было бы оружие или кто вел бы себя подозрительно до и после приблизительного времени смерти. Никто не выбегал из гаража. Разумеется, мы проверили все номерные знаки на машинах, но, повторяю, при первоначальном просмотре не обнаружили на видеозаписи ничего, что могло бы нам помочь, и, разумеется, сам акт убийства камерами зафиксирован не был. Это было еще одним обстоятельством, которое преступник, похоже, учел.

Я заявил протест против последнего замечания Керлена, и судья велел исключить его из стенограммы, проинструктировав жюри не принимать его во внимание.

— Детектив, — Фриман решила вернуть свидетеля ближе к делу, — вы хотели рассказать нам, когда имя Лайзы Треммел впервые всплыло в вашем расследовании.

— Да, конечно. Итак, мистер Модесто, начальник службы безопасности банка, также снабдил меня папкой, которую называл «тревожной». В ней содержался список имен, в том числе и имя подсудимой. Затем, вскоре после этого, мистер Модесто позвонил мне и сообщил, что одну из тех, кто был в списке, видели тем утром в непосредственной близости от банка — а именно Лайзу Треммел.

— То есть подсудимую. И таким образом вы впервые обратили особое внимание на фамилию Лайзы Треммел, правильно?

— Правильно.

— Как вы распорядились этой информацией, детектив?

— Я вернулся на место преступления и отправил свою напарницу поговорить со свидетельницей, которая видела Лайзу Треммел неподалеку от банка. Было важно удостовериться в ее словах и узнать подробности. После этого я начал просматривать «тревожную папку», подробно изучая угрожающие действия, которые предпринимались против банка.

— Вы смогли уже тогда сделать какие-то непосредственные выводы?

— Ранее, основываясь только на содержавшихся в папке сведениях о поименованных там лицах и их трениях с банком, я не мог выделить среди них кого-то, кто мог привлечь особое внимание следствия, хотя все они заслуживали пристального внимания. Но теперь Лайза Треммел оказалась в исключительном положении, поскольку я уже знал от мистера Модесто, что она предположительно была замечена в окрестностях банка сразу после убийства.

— Значит, в тот момент временная и пространственная близость Лайзы Треммел к месту убийства послужила для вас толчком к дальнейшему расследованию?

— Да, потому что близость может означать доступность. Из осмотра места преступления следовало, что кто-то ждал появления жертвы. У мистера Бондуранта было персональное место парковки с написанным на стене именем. Мы предположили, что убийца спрятался за колонной и ждал, когда мистер Бондурант запаркует машину. Похоже, первый удар был нанесен сзади, как только он вышел из автомобиля.

— Благодарю вас, детектив.

Прежде чем сосредоточиться непосредственно на Лайзе Треммел, Фриман провела своего свидетеля еще через несколько стадий осмотра места преступления.

— Ваша напарница вернулась в гараж, чтобы доложить вам о своей беседе с банковской служащей, которая утверждала, что видела Лайзу Треммел вблизи банка?

— Да, вернулась. Мы с ней убедились в том, что показания свидетельницы вполне надежны, после чего сочли необходимым немедленно побеседовать с Лайзой Треммел.

— Однако, детектив, у вас в разгаре был осмотр места преступления, и в «тревожной папке» содержалась куча имен других людей, которые также угрожали банку или его сотрудникам. Почему вы сочли необходимым встретиться с Лайзой Треммел столь срочно?

Керлен откинулся на спинку кресла и принял вид умудренного опытом и хитроумного ветерана.

— Видите ли, было кое-что, что заставило нас поторопиться относительно миссис Треммел. Прежде всего: ее распри с банком касались дела об отъеме ее собственности. Это локализовало их конкретно на отделе ипотечных залогов. Жертва, мистер Бондурант, являлся вице-президентом, курировавшим именно этот отдел. Связь бросалась в глаза. К тому же, что более важно…

— Позвольте мне перебить вас, детектив. Вы назвали это «связью». Имелись ли у вас сведения о том, были ли знакомы друг с другом жертва и Лайза Треммел?

— Нет, в тот момент не имелись. Все, что нам было известно, — это что над миссис Треммел нависла угроза лишиться дома, а действия по отъему ее собственности инициировал мистер Бондурант, жертва. Но в тот момент мы не знали, были ли они между собой знакомы и встречались ли когда-нибудь.

Это был ловкий ход: поставить в известность жюри о фактах, составляющих слабые места дела, прежде чем это сделаю я, и тем самым затруднить защите выстраивание своей стратегии.

— Хорошо, детектив, — сказала Фриман. — Я прервала вас, когда вы собирались сказать о второй причине, заставившей вас поторопиться в отношении встречи с миссис Треммел.

— Да, я как раз хотел объяснить, что расследование убийства — процесс очень, так сказать, текучий. Действовать следует осторожно и осмотрительно и в то же время двигаться в том направлении, куда ведет вас само дело. Если не следовать этому правилу, улики могут оказаться под угрозой, а также могут появиться другие жертвы. Мы чувствовали, что есть необходимость войти в контакт с Лайзой Треммел уже на этом этапе следствия. Ждать было нельзя. Мы не должны были дать ей время уничтожить улики или причинить вред другим людям. Нужно было торопиться.

Я проверил реакцию жюри. Керлен давал одно из лучших своих представлений. Все взоры были прикованы к нему. Если Клегг Макрейнолдс когда-нибудь действительно собрался бы снять этот фильм, то Керлена должен был бы сыграть он сам.

— Итак, что вы предприняли, детектив?

— Мы пробили по базе водительских удостоверений адрес Лайзы Треммел и направились в ее дом в Вудленд-Хиллз.

— Кто остался заканчивать осмотр места преступления?

— Там осталось несколько человек. Наш координатор, все сотрудники криминалистической лаборатории и люди коронера. У них было еще много работы, но нам незачем было их ждать. Наш отъезд никоим образом не ставил под угрозу ни их работу, ни следствие в целом.

— Ваш координатор? Кто это?

— Детектив третьего ранга, ответственный сотрудник отдела расследования убийств. Джек Ньюсом. Он осуществлял общий надзор за осмотром места.

— Понятно. Итак, как развивались события, когда вы оказались у миссис Треммел? Она была дома?

— Да. Мы постучали, она открыла.

— Можете ли вы подробно описать, что было дальше?

— Мы представились и сообщили, что ведем расследование преступления. Какого именно — не объяснили, просто сказали, что это серьезное преступление, и спросили, можно ли задать ей несколько вопросов. Она согласилась, поэтому мы вошли.

Я ощутил вибрацию в кармане — она означала, что на мобильный получена эсэмэска, — незаметно вытащил телефон и, держа его под столом, чтобы не увидел судья, прочел сообщение от Циско:

«Надо поговорить и кое-что тебе показать».

Состоялся быстрый обмен:

«Ты выяснил насчет письма?»

«Нет, это другое. Над письмом продолжаю работать».

«Тогда после заседания. Узнай мне про письмо».

Убрав телефон, я снова стал внимательно следить за прямым допросом, который вела Фриман. Письмо, о котором шла речь, появилось накануне днем в моем абонентском почтовом ящике. Оно было анонимным, но если бы Циско удалось найти подтверждение тому, что в нем содержалось, я бы получил в руки новое оружие. Весьма мощное.

— Как вела себя миссис Треммел при вашем появлении? — спросила Фриман.

— Она показалась мне вполне спокойной, — ответил Керлен. — Не слишком интересовалась тем, почему мы решили с ней поговорить и что за преступление совершено.

— Где вы и ваша напарница говорили с ней?

— Она провела нас в кухню и предложила сесть за стол, спросила, не хотим ли мы воды или кофе, мы оба отказались.

— И тогда вы начали задавать ей вопросы?

— Да, мы начали с вопроса, была ли она все утро дома. Она сказала: да, только в восемь часов отвезла сына в школу в Шерман-Оукс. Я спросил, делала ли она остановки по пути домой, она ответила — нет.

— И как вы это истолковали?

— Как то, что кто-то лжет. У нас ведь была свидетельница, утверждавшая, что видела ее около девяти неподалеку от банка. Так что кто-то из них либо ошибался, либо лгал.

— Что вы сделали после этого?

— Я спросил, не согласится ли она проехать с нами в полицейский участок, где с ней побеседуют и покажут несколько фотографий. Она сказала — да, и мы повезли ее в Ван-Нуйс.

— Предупредили ли вы ее о том, что она имеет конституционное право не разговаривать с вами без своего адвоката?

— Не в тот момент. Тогда она еще не была подозреваемой. Мы рассматривали ее просто как представляющее интерес для следствия лицо, чье имя всплыло в ходе расследования. Я не считал, что мы обязаны зачитывать ей ее права, пока этот рубеж не перейден. Мы были еще далеки от него. Да, существовали нестыковки между тем, что говорили она и свидетельница. Но прежде чем объявлять кого-либо подозреваемой, было необходимо дальнейшее изучение обстоятельств.

Фриман опять делала то же самое: замуровывала дырки еще до того, как я успел их пробить. Это было неприятно, но я ничего не мог поделать и строчил вопросы, которые нужно будет позднее задать Керлену и которых Фриман предвидеть не могла.

Фриман умело вернула Керлена в ван-нуйсский участок, в комнату для допросов, где он обосновался с моей клиенткой. Теперь она использовала его затем, чтобы представить видеозапись той беседы. Она была продемонстрирована присяжным на подвесных экранах. Аронсон уже пыталась энергично возражать против этой демонстрации, но результата не добилась. Судья Перри дал разрешение. Мы, конечно, могли использовать это обстоятельство, подавая апелляцию после приговора, но до этого было еще очень далеко. А что-то предпринять требовалось уже сейчас. Я должен был заставить присяжных взглянуть на это интервью как на нечестный прием, ловушку, в которую попалась моя невинная клиентка.

Видео снималось на камеру, расположенную высоко под потолком, и это давало защите возможность извлечь маленькое преимущество, поскольку Керлен был крупным мужчиной, а моя клиентка — миниатюрной женщиной. Сидя за столом перед Треммел, Керлен выглядел так, словно оказывал на нее давление, загонял в угол, даже запугивал. Это было хорошо, и это обстоятельство я собирался использовать в ходе перекрестного допроса.

Звук на записи был четким и резким. Несмотря на мои возражения, присяжным, а также всем остальным участникам процесса были розданы распечатки беседы. Я возражал, потому что не хотел, чтобы во время просмотра присяжные читали их, мне было нужно, чтобы они следили за происходящим и видели, как здоровенный мужчина запугивает маленькую женщину. Только это могло вызвать у них сочувствие к моей клиентке, слова, написанные на бумаге, этого сделать не могли.

Керлен начал беседу в непринужденной манере, назвав имена всех присутствовавших в комнате и спросив Треммел, добровольно ли она находится там. Моя клиентка ответила — да, но ее скованность и угол съемки словно бы свидетельствовали об обратном. Лайза выглядела так, будто ее внезапно бросили в тюрьму.

— Почему бы вам для начала не рассказать нам о своих сегодняшних утренних передвижениях? — задал следующий вопрос Керлен.

— Начиная с какого времени? — уточнила Треммел.

— Ну, например, с того момента, когда вы встали с постели.

Треммел описала свою обычную утреннюю процедуру: проснулась, встала, собрала сына в школу, потом отвезла его туда. Мальчик посещал частную школу, дорога обычно занимала от двадцати до сорока минут — в зависимости от движения на дорогах. После того как высадила сына, она остановилась купить кофе, а потом поехала обратно домой.

— Во время нашей беседы у вас дома вы сказали, что не делали никаких остановок. А теперь сообщаете, что остановились купить кофе.

— Я просто забыла.

— Где вы остановились?

— У кофейни на бульваре Вентура, она называется «Джоуз Джоу».

Опытный дознаватель, Керлен резко сменил тему, застав добычу врасплох:

— Сегодня утром вы проходили мимо банка «Уэстленд нэшнл»?

— Нет. Так в этом все дело?

— Значит, если некто говорит, что видел вас там, он лжет?

— Да, а кто это сказал? Я не нарушала судебный запрет. Вы…

— Вы знаете Митчелла Бондуранта?

— Знаю ли я его? Нет. Я знаю, кто он. Но лично с ним не знакома.

— Вы его видели сегодня?

Здесь Треммел запнулась, и это стало пагубной для нее оплошностью. На записи было видно, как крутятся колесики у нее в голове. Она пыталась сообразить, следует ли сказать правду. Я бросил взгляд на присяжных и не увидел ни одного лица, которое не было бы обращено к экранам.

— Да, я его видела.

— Но вы только что сказали, что не пересекали территорию «Уэстленд нэшнл».

— Я ее и не пересекала. Послушайте, я не знаю, кто вам сказал, что видел меня в банке. И если это был он, то он лжет. Меня там не было. Да, я видела его, но это было в кофейне, а не…

— Почему вы не сказали нам этого утром в вашем доме?

— Чего не сказала? Вы не спрашивали.

— Вы переодевались с утра?

— Что?

— Вы переоделись после того, как вернулись домой?

— Послушайте, в чем дело? Вы попросили меня прийти сюда просто поговорить, а сами устраиваете какую-то западню. Я не нарушала судебного запрета. Я…

— Вы напали на Митчелла Бондуранта?

— Что?!

Керлен не ответил. Он просто неотрывно смотрел на Треммел, у которой губы безмолвно сложились в идеальное «О». Я взглянул на присяжных. Все взоры были по-прежнему прикованы к экранам. Я надеялся, что они видели то же, что видел я: выражение неподдельного шока на лице моей клиентки.

— Вы хотите сказать… что на Митчелла Бондуранта кто-то напал? С ним все в порядке?

— Нет, далеко не все, он мертв. И настал момент, когда я должен зачитать вам ваши права.

Керлен зачитал Лайзе права, и тут Треммел произнесла заветные слова — лучшие четыре слова, когда-либо слетавшие с ее губ:

— Я требую своего адвоката.

На этом беседа закончилась. Видеозапись завершалась эпизодом, в котором Керлен арестовывает Треммел по подозрению в совершении убийства. И этим же Фриман завершила допрос Керлена. Она удивила меня, сказав, что больше вопросов к свидетелю не имеет, и сев на место. Нетронутыми остались обыск в доме моей клиентки и молоток. Но, судя по всему, для этих целей она предназначила не Керлена, а кого-то другого.

В 11.45, немного раньше срока, судья объявил перерыв на ленч. Это давало мне час пятьдесят минут, чтобы окончательно уточнить для себя тактику перекрестного допроса. Предстоял новый танец с присяжными.

27

Я вышел к свидетельскому боксу с двумя толстыми папками и своим неизменным блокнотом. В папках особой надобности не было, но я надеялся, что они произведут должное впечатление. Я не спешил, раскладывая свое имущество на пюпитре, — хотел немного подразнить Керлена. Мой план состоял в том, чтобы обращаться с ним так же, как он обращался с моей клиенткой: хитроумно вытягивать нужные ответы и неожиданно менять направление допроса, наносить удар слева, когда он будет ждать его справа, то есть использовать тактику «бей и беги».

Фриман придумала ловко: разделить показания между напарниками. Сочинение хореографии дела было одной из ее сильных сторон, что она блестяще демонстрировала на данном процессе. Но я не собирался ей подыгрывать и решил по полной программе обрушить атаку на Керлена. Сначала нужно было разобраться с ним, черед его напарницы Лонгстрет настанет гораздо позднее.

— Мистер Холлер, можете начинать в любое время, — язвительно поторопил меня судья.

— Да, ваша честь. Я просто приводил в порядок свои заметки. Добрый день, детектив Керлен. Не возражаете, если для начала мы вернемся на место преступления? Вы…

— Как вам угодно.

— Да, благодарю вас. Сколько времени вы и ваша напарница провели на месте преступления, прежде чем отправиться хватать Лайзу Треммел?

— Ну, я бы не стал употреблять слово «хватать». Мы…

— Потому, что она еще не была подозреваемой?

— Это одна из причин.

— Она являлась лишь «представляющим интерес для следствия лицом», как вы выразились?

— Да, это так.

— Так сколько же времени вы провели на месте преступления до того, как отправились на поиски женщины, которая являлась не подозреваемой, а всего лишь представляющим интерес для следствия лицом?

Керлен сверился со своими записями.

— Мы с напарницей прибыли на место преступления в девять двадцать семь, и один из нас или мы оба оставались там до десяти тридцати девяти, прежде чем вместе уехали оттуда.

— Это значит… час двенадцать минут. Вы провели всего семьдесят две минуты на месте преступления до того, как ощутили необходимость покинуть его, чтобы схватить женщину, которая даже не была подозреваемой. Я правильно понял?

— Ну, можно и так на это взглянуть.

— А как вы на это смотрите, детектив?

— Прежде всего оставление места преступления не было проблемой, поскольку оно находилось под контролем и управлением координатора из отдела убийств. Там же работали несколько технических сотрудников криминалистического отдела. Наша задача состояла не в осмотре места преступления, а в том, чтобы следовать за нитями, куда бы они нас ни повели, а в тот момент они повели нас в дом Лайзы Треммел. Она не была подозреваемой, когда мы приехали к ней, но стала ею, когда начала давать сбивчивые и противоречивые объяснения во время нашей беседы.

— Вы говорите о беседе, которую провели уже в ван-нуйсском участке, да?

— Да, правильно.

— Хорошо, тогда в чем состояли сбивчивость и противоречивость объяснений, которые вы только что упомянули?

— У себя дома она сказала, что, высадив ребенка у школы, вернулась домой, нигде не останавливаясь. В участке же вдруг вспомнила, что покупала кофе и увидела в кофейне жертву. Она говорит, что не была поблизости от банка, но у нас есть свидетельница, которая утверждает, что видела ее в полуквартале от него. Это, знаете ли, существенное несоответствие.

Я улыбнулся и покачал головой, словно имел дело с недотепой.

— Детектив, вы шутите, да?

Керлен в первый раз посмотрел на меня с раздражением. Именно этого я и добивался. Если это было проявлением высокомерия, тем лучше: что же будет, когда я припру его к стенке?

— Нет, я не шучу, — ответил Керлен. — Я серьезно отношусь к своей работе.

Я попросил разрешения у судьи еще раз показать фрагмент допроса Треммел и, получив добро, стал быстро проматывать запись, следя за таймером в нижнем углу картинки. Нормальную скорость воспроизведения я вернул как раз вовремя, чтобы присяжные смогли снова понаблюдать за эпизодом, в котором Треммел отрицала, что находилась возле «Уэстленд нэшнл».

— Сегодня утром вы проходили мимо банка «Уэстленд нэшнл»?

— Нет. Так в этом все дело?

— Значит, если некто говорит, что видел вас там, он лжет?

— Да, а кто это сказал? Я не нарушала судебный запрет. Вы…

— Вы знаете Митчелла Бондуранта?

— Знаю ли я его? Нет. Я знаю, кто он. Но лично с ним не знакома.

— Вы его видели сегодня?

— Да, я его видела.

— Но вы только что сказали, что не пересекали территорию «Уэстленд нэшнл».

— Я ее и не пересекала. Послушайте, я не знаю, кто вам сказал, что видел меня в банке. И если это был он, то он лжет. Меня там не было. Да, я видела его, но это было в кофейне, а не…

— Почему вы не сказали нам этого утром в вашем доме?

— Чего не сказала? Вы не спрашивали.

Я остановил запись и посмотрел на Керлена.

— Детектив, укажите мне, где Лайза Треммел противоречит сама себе?

— Она говорит, что не была возле банка, а у нас есть свидетельница, которая утверждает, что видела ее там.

— Значит, у вас имеется противоречие между утверждениями разных людей, а сама Лайза Треммел себе не противоречит, так?

— Это вопрос семантики.

— Вы можете ответить на вопрос, детектив?

— Да, правильно, это противоречие между двумя разными заявлениями.

Керлен не считал разницу существенной, но я надеялся, что присяжные решат иначе.

— Итак, детектив, правда ли, что Лайза Треммел никогда не противоречила собственному утверждению о том, что не была в день убийства возле банка?

— Откуда я знаю? Я не посвящен во все, что она с тех пор наговорила.

Теперь он допустил грубость, что также было мне на руку.

— Хорошо, тогда скажите: насколько вам известно, противоречила ли она когда-нибудь своему первому сделанному вам заявлению о том, что не находилась в тот день возле банка?

— Нет.

— Благодарю вас, детектив.

Я снова испросил позволения у судьи просмотреть еще один фрагмент видеозаписи и снова получил добро. Отмотав запись назад, к более раннему эпизоду, я поставил ее на паузу и обратился к судье за разрешением вывести на один из экранов снимок места преступления из тех, что демонстрировало обвинение, оставив на другом видеозапись. Судья кивнул: действуйте.

Снимок, который я отобрал, представлял собой широкоугольный кадр, охватывавший почти все место преступления. На нем были видны тело Бондуранта, его машина, открытый портфель и разлитый по полу кофе.

— Детектив, позвольте привлечь ваше внимание к «экспонату 3», представленному обвинением. Не соблаговолите ли описать, что вы видите на переднем плане этого снимка?

— Вы имеете в виду портфель или тело?

— А еще что, детектив?

— Ну, разлитый кофе и маркер слева, там, где впоследствии обнаружили фрагмент ткани, идентифицированный как кусочек кожи со скальпа жертвы. Его на снимке, разумеется, не видно.

Я попросил судью исключить из стенограммы ту часть ответа, которая касалась фрагмента кожи, как не относящуюся к вопросу: я просил свидетеля описать то, что он видит, а не то, чего на снимке не видно. Судья отклонил мою просьбу и оставил ответ полностью. Пришлось зайти с другой стороны.

— Детектив, вы можете прочесть, что написано на картонном стакане из-под кофе?

— Да, там написано «Джоуз Джоу». Это кофейня, находящаяся кварталах в четырех от банка.

— Очень хорошо, детектив. У вас глаза острее, чем у меня.

— Может быть, потому, что они ищут правду?

Взглянув на судью, я развел руками, подражая баскетбольному тренеру, который только что увидел, как засчитали мяч, угодивший в кольцо после свистка, но не успел я вербализовать свое возмущение, как судья сам накинулся на Керлена:

— Детектив! Воздержитесь от подобных замечаний!

— Прошу прощения, ваша честь, — притворно-покаянно сказал Керлен, не сводя с меня глаз. — Мистеру Холлеру каким-то образом всегда удается вытянуть из меня все худшее, что сидит внутри.

— Это не оправдание. Еще одна такая выходка — и у нас с вами возникнут серьезные проблемы.

— Это больше не повторится, судья. Обещаю.

— Жюри не должно принимать во внимание замечание свидетеля. Мистер Холлер, продолжайте и впредь постарайтесь избавить нас от подобных ситуаций.

— Благодарю, ваша честь. Сделаю все, что зависит от меня. Детектив, проведя семьдесят две минуты на месте преступления, прежде чем отбыть для встречи с миссис Треммел, вы выяснили, чей это кофе?

— Ну, это мы выяснили позднее…

— Нет-нет-нет, я не спрашиваю вас о том, что вы выяснили позднее, детектив. Я спрашиваю о тех семидесяти двух минутах, которые вы провели на месте преступления, до того как отправились в Вудленд-Хиллз к Лайзе Треммел. В то время вы уже знали, чей это кофе?

— Нет, тогда мы еще этого не выяснили.

— Хорошо, значит, вы не знали, кто разлил кофе на месте преступления, правильно?

— Протестую, — заявила Фриман. — Вопрос задается не в первый раз, и свидетель на него уже ответил.

Протест был бесполезным, но она должна была что-то предпринять, чтобы сбить меня с ритма.

Судья опередил меня, не дав ничего сказать:

— Протест отклонен. Вы можете ответить на вопрос, детектив. Вы знали, кто уронил стакан с кофе на месте преступления?

— В то время — нет.

Я вернулся к видеозаписи и включил найденный фрагмент. Он относился к более раннему эпизоду допроса: на нем Треммел перечисляла свои обычные утренние дела в утро убийства.

— Высадив сына возле школы, я поехала по бульвару Вентура, остановилась купить кофе, потом поехала дальше, домой.

— Где вы покупали кофе?

— В кофейне «Джоуз Джоу». Это на бульваре Ван-Нуйс, прямо на его пересечении с бульваром Вентура.

— Вы купили большой или маленький стакан?

— Большой. Я пью много кофе.

Я остановил видео.

— А теперь скажите мне, детектив, почему вы спрашивали, какого размера стакан кофе моя клиентка купила в «Джоуз Джоу»?

— Приходится широко раскидывать сеть, чтобы узнать как можно больше подробностей.

— А не потому ли вы спрашивали об этом, что надеялись стакан с кофе, найденный на месте преступления, связать с Лайзой Треммел?

— В тот момент такая возможность существовала.

— Называете ли вы именно это одним из тех якобы «признаний», которые сделала Лайза Треммел?

— В тот момент разговора мне это показалось существенным. Я не называл это признанием.

— Но в дальнейшем по ходу допроса она сказала вам, что видела жертву в кофейне, правильно?

— Правильно.

— Не повлияло ли это на ход ваших мыслей относительно найденного на месте преступления кофейного стакана?

— Это была лишь дополнительная информация к размышлению. Расследование тогда только начиналось. Мы не располагали независимым свидетельством о том, что убитый чуть ранее побывал в кофейне. У нас было свидетельство только одного человека, но оно не состыковывалось с заявлением свидетельницы, которую мы уже опрашивали. Да, Лайза Треммел сказала, что видела Митчелла Бондуранта в кофейне, но ее слова не означали, что это факт. Нам требовалось подтверждение. И позднее мы его получили.

— Но вы же видели на предыдущем примере: то, что вы считали противоречием, на поверку оказалось лишенным всякой противоречивости.

— Это только один пример.

Керлен не уступал ни пяди. Он понимал, что я толкаю его к краю обрыва. Его задача заключалась в том, чтобы не сорваться с него.

— Но если быть честным, детектив, разве вы можете не согласиться, что после всего сказанного и сделанного единственным несоответствием, касающимся допроса Лайзы Треммел, осталось то, что она говорит, что не была возле банка, а ваша свидетельница утверждает, будто она там была?

— Всегда легко судить задним числом. Пусть это единственное несоответствие, но оно было и остается чрезвычайно важным. Заслуживающая доверия свидетельница уверена, что Лайза Треммел находилась вблизи банка вскоре после совершения убийства.

— Заслуживающая доверия свидетельница? Вы сочли Марго Скейфер заслуживающей доверия на основании одного лишь короткого разговора с ней?

Я в нужной пропорции смешал в голосе гнев и изумление. Фриман запротестовала: мол, я просто пытаюсь скомпрометировать свидетельницу, потому что не получил тех ответов, которые мне были нужны. Судья протест отклонил, но идея была недурна: внедрить в присяжных мысль, что я не получаю тех ответов, которые мне нужны. Потому что, в сущности, так оно и было.

— Первая беседа с Марго Скейфер была действительно короткой, — ответил Керлен. — Но с ней впоследствии еще несколько раз беседовали разные дознаватели. Ее показания относительно того дня не изменились ни на йоту. Я верю, что она говорит то, что видела на самом деле.

— Рад за вас, детектив, — сказал я. — Давайте вернемся к кофейному стакану. В какой момент вы пришли к заключению о том, чей кофе расплескался на месте преступления?

— Мы нашли в кармане жертвы чек из «Джоуз Джоу» на большой стакан кофе, купленный в то утро, в восемь двадцать одну. После этого мы решили, что стакан, найденный на месте преступления, принадлежал Митчеллу Бондуранту. Позднее этот факт подтвердил дактилоскопический анализ. Он вышел с этим стаканом из машины и уронил его, получив удар сзади.

Я кивнул, чтобы присяжные поняли, что я получил именно тот ответ, на который рассчитывал.

— В какое время чек был обнаружен в кармане жертвы?

Керлен заглянул в свои бумаги, но не нашел там ответа.

— Точно не знаю, потому что чек нашел коронерский следователь, в чьи обязанности входит осмотр карманов жертвы и обеспечение сохранности всего имущества, имеющегося при ней. Это делается до отправки тела в коронерский отдел.

— Но это случилось гораздо позже, чем вы со своей напарницей отбыли преследовать Лайзу Треммел, правильно?

— Мы отбыли вовсе не преследовать Лайзу Треммел, но чек действительно был обнаружен после того, как мы поехали беседовать с ней.

— Коронерский следователь позвонил вам и сообщил о находке чека?

— Нет.

— Вы узнали о чеке до или после того, как арестовали Лайзу Треммел?

— После. Но существовали и другие доказательства того, что…

— Благодарю вас, детектив. Пожалуйста, я попросил бы вас отвечать только на те вопросы, которые я задаю. Если не возражаете.

— Я не возражаю против того, чтобы говорить правду.

— Отлично. Именно для этого мы все здесь и собрались. Итак, согласны ли вы, что арестовали Лайзу Треммел на основании несоответствий и противоречий в ее заявлениях, которые в свете обнаруженных позднее улик и фактов оказались на самом деле несуществующими?

Керлен ответил той же, словно заученной фразой:

— У нас была свидетельница, которая утверждала, что видела ее рядом с местом преступления вскоре после убийства.

— И это все, чем вы располагали на момент ареста, я правильно понимаю?

— Были и другие улики, связывавшие Треммел с убийством. У нас есть молоток, и…

— Я говорю о времени, когда был произведен арест! — выкрикнул я. — Пожалуйста, отвечайте на вопрос, который я задал, детектив!

— Эй! — воскликнул судья. — Есть только один человек, которому дозволено повышать голос в моем зале, мистер Холлер. И этот человек — не вы.

— Простите, ваша честь. Не могли бы вы обязать свидетеля отвечать только на те вопросы, которые ему задают, а не на те, которых ему не задавали?

— Будем считать, что свидетель получил соответствующее внушение. Продолжайте, мистер Холлер.

Я секунду повременил, чтобы взять себя в руки, и обвел взглядом жюри, желая увидеть сочувственную реакцию, но не увидел — даже на лице Ферлонга, который вообще не смотрел на меня. Я снова повернулся к Керлену:

— Вы только что упомянули молоток. Молоток обвиняемой. В момент ареста этой улики у вас не было, так?

— Так.

— Не означает ли это, что, произведя арест и поняв, что противоречивые заявления, на которые вы рассчитывали, на самом деле противоречивыми не являются, вы начали искать улики, которые подтвердили бы вашу версию?

— Это неправда! Несмотря на наличие свидетельницы, мы продолжали смотреть на дело непредвзято. У нас на глазах не было никаких шор. Я был бы счастлив снять подозрения с вашей подзащитной. Но расследование продолжалось, и улики, которые мы накопили и оценили, указывали на нее.

— И не только это, у вас был еще и мотив, не так ли?

— Убитый вел процесс изъятия дома у обвиняемой. Это показалось мне весьма убедительным мотивом.

— Но вы не были в курсе подробностей этого процесса, знали лишь то, что дом у нее собираются отнять, так?

— Да, а еще то, что против нее был выдан запретительный судебный приказ.

— Вы хотите сказать, что выдача запретительного судебного приказа сама по себе могла стать мотивом для убийства Митчелла Бондуранта?

— Нет, я вовсе не хотел это сказать и так не думаю. Просто это вписывалось в общую картину.

— В общую картину, которая в тот момент подтолкнула вас к поспешному выводу, не правда ли, детектив?

Фриман вскочила и заявила протест, судья поддержал. Но это не имело значения. Мне и не нужен был ответ Керлена, мне было важно заронить свой вопрос в головы присяжных.

Я взглянул на дальнюю стену, увидел, что уже половина четвертого, и сообщил судье, что собираюсь придать новое направление допросу, а потому не уместно ли будет объявить перерыв именно сейчас? Судья согласился и отпустил присяжных на пятнадцать минут.

Когда я вернулся за стол, моя клиентка прочувствованно сжала мне руку.

— Вы так замечательно все делаете! — прошептала она.

— Поглядим. До конца еще ой как далеко.

Она отодвинула стул, собираясь встать, и спросила:

— Пойдете пить кофе?

— Нет, мне нужно позвонить. А вы идите. Только помните: никаких разговоров с прессой. Вообще ни с кем.

— Не волнуйтесь.

Я проследил за тем, как она выходила из зала, и нигде не увидел ее постоянного спутника Герба Дэла.

Достав из кармана телефон, я позвонил Циско на мобильный. Он ответил сразу же.

— Циско, меня поджимает время. Мне нужно письмо.

— Считай, что оно у тебя есть.

— Что ты имеешь в виду? Все подтвердилось?

— Абсолютно.

— Хорошо, что мы разговариваем по телефону.

— Это еще почему, босс?

— Потому что я мог бы не удержаться и поцеловать тебя за это.

— Гм, ну, это было бы не обязательно.

28

Последние несколько минут перерыва я потратил на то, чтобы подготовиться ко второй части перекрестного допроса Керлена. Новости, полученные от Циско, обещали волной прокатиться через весь процесс. От того, как мне удастся использовать информацию в допросе Керлена, будет зависеть весь остальной ход событий. Вскоре все возвратились в зал, и я занял место перед свидетельским боксом, готовый продолжать. Перед тем как перейти к письму, мне оставалось покончить всего с одним пунктом в моем списке.

— Детектив Керлен, давайте вернемся к снимку места преступления, который вы видите на экране. Вы выяснили, кому принадлежал портфель, найденный открытым возле тела жертвы?

— Да, в нем были принадлежности жертвы, а на медной пластине выгравировано его имя. Портфель принадлежал ему.

— Когда вы прибыли на место преступления и увидели рядом с телом открытый портфель, что вы предположили?

— Ничего. Я старался сохранять объективность взгляда на все, особенно в тот момент, когда впервые соприкоснулся с делом.

— Вы не подумали, что открытый портфель мог означать ограбление как мотив убийства?

— Да, в числе прочих вероятностей.

— Вам не пришло в голову: вот мертвый банкир и открытый портфель рядом с ним, интересно, за чем охотился убийца?

— Мне приходилось думать и об этом как о возможном сценарии. Но как я сказал, это было…

— Благодарю вас, детектив.

Фриман вскинулась, заявив, что я не даю свидетелю времени полностью ответить на вопрос. Судья согласился, и Керлен закончил:

— Я просто хотел сказать, что грабеж был лишь одним из вероятных сценариев. Портфель мог быть открыт специально для того, чтобы все выглядело как ограбление, которого на самом деле не было.

Без малейшей паузы я продолжил:

— Вы выяснили, что пропало из портфеля?

— Насколько нам было известно тогда и известно сейчас, ничего. Но описи того, что должно было в нем быть, не существовало. Мы пригласили секретаршу мистера Бондуранта, чтобы она проверила бумаги своего шефа и попробовала определить, чего в них не хватало. Она никакой пропажи не заметила.

— Тогда как вы объяснили себе, почему портфель был открыт?

— Как я уже сказал, это могло быть сделано, чтобы ввести нас в заблуждение. Но мы не исключаем и того, что портфель открылся сам, когда стукнулся о цементный пол во время нападения на мистера Бондуранта.

Я посмотрел на него взглядом, говорившим: «Не может быть!»

— А как вы пришли к подобному заключению, сэр?

— Блокирующий механизм замка в портфеле был поврежден. Любой удар мог привести к открыванию. Мы провели тесты и обнаружили: когда портфель падал на твердую поверхность с высоты трех футов и более, он раскрывался один раз из каждых трех.

Я кивнул и повел себя так, словно впервые услышал эту информацию, хотя на самом деле уже знал это из следственного отчета, содержавшегося в предоставленных нам обвинением материалах.

— Значит, вы утверждаете, что был один шанс из трех, что портфель открылся сам собой, когда мистер Бондурант уронил его?

— Да, совершенно верно.

— И вы сочли это достаточным шансом, правильно?

— Существенным.

— Но разумеется, шансов, что портфель оказался открытым по иной причине, было больше, не правда ли?

— Можно и так считать.

— Вероятность того, что кто-то открыл портфель, была выше, правильно?

— Опять же, можно и так посмотреть. Но мы убедились, что ничего не пропало, поэтому не было явных причин считать, что кто-то открыл портфель, разве что — чтобы сбить нас с толку. Наша рабочая версия состояла в том, что портфель открылся при падении.

— Взгляните на фотографию, детектив. Вы видите, что из портфеля ничего не выпало наружу?

— Это правда.

— У вас есть с собой опись содержимого портфеля, которую вы могли бы нам зачитать?

Керлен не спеша порылся в своих бумагах и огласил опись. В портфеле находились шесть папок, пять ручек, айпэд, калькулятор, адресная книга и два чистых блокнота.

— Когда вы проводили тесты, бросая портфель на землю, чтобы выяснить вероятность его самопроизвольного открывания, в портфеле что-нибудь было?

— Да, приблизительно то же, что в нем было в день убийства.

— А в тех случаях, когда портфель открывался, как часто все его содержимое оставалось внутри?

— Не каждый раз, но в большинстве случаев. Так что такое вполне могло быть.

— Значит, такой научный вывод вы сделали из вашего научного эксперимента, детектив?

— Эксперимент проводился сотрудниками лаборатории. Это не мой эксперимент.

Энергично работая кистью руки, я сделал вид, что записал нечто в своем блокноте, после чего перешел к самому важному направлению перекрестного допроса.

— Детектив, — сказал я, — сегодня, несколько ранее, вы сообщили, что получили «тревожную папку» от сотрудника «Уэстленд нэшнл» и что в ней содержалась информация о подсудимой. Вы проверяли какие бы то ни было другие имена, значившиеся в том же списке?

— Мы несколько раз просмотрели папку и сделали кое-какие дополнительные наблюдения. Но поскольку появилась улика против обвиняемой, необходимости дальше исследовать папку оставалось все меньше.

— Вы не собирались гоняться за журавлями в небе, раз в руках у вас уже была синица — подозреваемая, да?

— Я бы так не ставил вопрос. Мы вели следствие честно и досконально.

— А это честное и доскональное следствие включало в себя на каком-либо этапе рассмотрение иных направлений, не связанных с Лайзой Треммел в качестве подозреваемой?

— Разумеется, этого требуют наши профессиональные обязанности.

— Изучили ли вы рабочую документацию мистера Бондуранта в поисках иных, не относящихся к Лайзе Треммел ключей к раскрытию дела?

— Да, изучили.

— Из ваших показаний следует, что вы выясняли: угроз в адрес жертвы не было. А выяснили ли вы, не угрожал ли кому-нибудь сам убитый?

— Чтобы убитый кому-то угрожал? Нет, такого я не припоминаю.

Я попросил разрешения у судьи приблизиться к свидетелю с «экспонатом номер два» и вручил копии всем заинтересованным сторонам. Фриман, разумеется, попыталась протестовать, но это было всего лишь сотрясением воздуха. Вопрос о письме Бондуранта с претензиями к Луису Оппарицио был согласован во время предварительного обсуждения. Перри разрешил предъявить письмо, пусть только из желания сравнять счет — в порядке компенсации за разрешение включить в доказательную базу молоток и результат анализа ДНК. Он отклонил протест Фриман и велел мне продолжать.

— Детектив Керлен, у вас в руках письмо, заказной почтой направленное Митчеллом Бондурантом, жертвой, Луису Оппарицио, президенту АЛОФТа — фирмы, согласно договору с «Уэстленд нэшнл» осуществлявшей для него продажу домов. Не могли бы вы зачитать письмо для сведения присяжных?

Керлен долго пялился в страничку, которую я ему дал, прежде чем прочесть:

«Дорогой Луис, к сему прилагаю письмо адвоката по имени Майкл Холлер, представляющего интересы домовладелицы по одному из дел о конфискации, которое Вы вели для „Уэстленда“. Ее зовут Лайза Треммел, номер договора ноль четыре ноль девять семь один девять. Ссудный договор заключен совместно Джеффри и Лайзой Треммел. В своем письме к клиентке мистер Холлер утверждает, что в деле просматриваются многочисленные свидетельства мошенничества. Вы увидите, что он приводит конкретные действия, и все они были предприняты АЛОФТом. Как Вы знаете — мы с Вами это уже обсуждали, — имеются и другие жалобы. Если подтвердятся новые претензии к АЛОФТу, „Уэстленд“ окажется в уязвимом положении, особенно учитывая интерес, который правительство в последнее время проявляет к ипотечному бизнесу. Если нам с Вами не удастся достичь понимания и найти выход из сложившейся ситуации, я буду рекомендовать совету директоров „Уэстленда“ расторгнуть контракт с Вашей организацией, и все текущие дела будут отменены. Подобное развитие событий также требует со стороны банка подачи ДСД в соответствующие инстанции. Пожалуйста, свяжитесь со мной как можно скорее, чтобы продолжить обсуждение этого вопроса».

Он протянул мне письмо, давая понять, что сделал свое дело. Я проигнорировал его жест.

— Благодарю вас, детектив. В письме упоминается о «подаче ДСД в соответствующие инстанции». Вы знаете, что это такое?

— Это «Доклад о сомнительной деятельности». Все банки обязаны подавать такие доклады в Федеральную торговую комиссию, если подобная деятельность попадает в поле их зрения.

— Вы когда-нибудь прежде видели письмо, которое держите сейчас в руке, детектив?

— Да, видел.

— Когда?

— Когда изучал рабочие документы жертвы. Тогда я его и заметил.

— Можете назвать дату, когда это произошло?

— Точную дату назвать не могу, могу лишь сказать, что наткнулся на него приблизительно через две недели после начала следствия.

— И следовательно, спустя две недели после того, как Лайза Треммел была арестована по подозрению в убийстве. Вы провели какие-нибудь следственные действия в связи с обнаружением этого письма? Может быть, поговорили с Луисом Оппарицио?

— В какой-то момент я провел расследование и выяснил, что у мистера Оппарицио твердое алиби на время убийства, так что дальше заниматься этим не имело смысла.

— А как насчет людей, которые работают на Оппарицио? У них у всех есть алиби?

— Я не знаю.

— Не знаете?

— Не знаю. Я не стал дальше заниматься этим направлением, поскольку счел этот спор деловым, не являющимся мотивом для убийства. Я не рассматриваю это письмо как угрозу.

— Вам не показалось необычным, что в наш век моментальной электронной связи жертва предпочла послать заказное письмо по почте, а не имейл, не эсэмэс или факс?

— Вообще-то нет. Среди бумаг мистера Бондуранта были копии еще нескольких писем, отправленных заказной почтой. Вероятно, он считал нужным вести дела именно так — чтобы сохранять копии.

Я кивнул.

— Известно ли вам, не подавал ли мистер Бондурант «Доклад о сомнительной деятельности» в отношении мистера Оппарицио или его компании?

— Я проверял в Федеральной торговой комиссии. Не подавал.

— Проверяли ли вы в других правительственных организациях, не является ли деятельность мистера Оппарицио или его компании объектом расследования?

— Проверял, и очень тщательно. Нет, не является.

— Очень тщательно… Значит, это направление вы сочли тупиковым, так?

— Да, правильно.

— Вы проверили в ФТК, убедились в том, что у этого человека есть алиби, и потом оставили это направление расследования. У вас уже была подозреваемая, дело против нее складывалось легко, и это вам вполне подходило, правильно?

— Дело об убийстве никогда не складывается легко. Здесь требуется особая доскональность. Нельзя оставить неперевернутым ни один камень.

— Как насчет секретной службы министерства финансов США? Этот камень вы тоже перевернули?

— Секретной службы? Не совсем понимаю, что вы имеете в виду.

— Вы связывались с секретной службой министерства финансов в ходе расследования?

— Нет.

— А с представительством прокуратуры США в Лос-Анджелесе?

— Нет. Правда, не могу ручаться за свою напарницу и других коллег, которые работают над этим делом.

Ответ был хорош, но недостаточно. Краем глаза я видел, что Фриман сдвинулась на край стула, готовая в нужный момент заявить протест против моей линии допроса.

— Детектив Керлен, вы знаете, что такое «федеральное целевое письмо»?

Фриман вскочила со стула, не дав Керлену ответить, заявила протест и попросила о совещании у судейской скамьи.

— Думаю, по этому поводу нам лучше посовещаться в моем кабинете, — сказал судья. — Жюри и персонал должны оставаться на своих местах, пока я буду вести переговоры с представителями сторон. Мистер Холлер, мисс Фриман, следуйте за мной.

Я достал из своей папки документ с прикрепленным к нему конвертом и пошел вслед за Фриман к двери, ведущей в судейский кабинет, полностью сознавая, что сейчас либо склоню весь ход процесса в пользу защиты, либо на всех парах понесусь к тюремному заключению за оскорбление суда.

29

Судья Перри отнюдь не благодушествовал. Он даже не потрудился сесть за свой стол. Как только мы вошли в его кабинет, он тут же развернулся ко мне и, скрестив руки на груди, уставившись в меня тяжелым взглядом, стал ждать, пока его стенографистка займет место за стенотипом.

— Итак, мистер Холлер, по моему разумению, мисс Фриман заявила протест, потому что впервые слышит о секретной службе министерства финансов, Генеральной прокуратуре США, о федеральном целевом письме и о том, какое отношение все это может иметь к рассматриваемому делу. Я и сам протестую, поскольку впервые, если не ошибаюсь, сталкиваюсь с упоминанием о федеральных органах власти и не собираюсь позволить вам начинать рыбалку в федеральных водах перед лицом присяжных. Так что, если у вас что-то есть, я желаю получить доказательства немедленно, а также узнать, почему мисс Фриман ничего об этом не знает.

— Благодарю вас, судья, — упершись руками в бока и высокомерно глядя на меня, сказала Фриман.

Я попытался немного разрядить обстановку, непринужденно отойдя от нашей плотной группы и направившись к окну, из которого открывался живописный вид на склоны гор Санта-Моники. По гребню хребта тянулись дома, нависавшие над обрывами, они напоминали спичечные коробки, готовые сорваться вниз при первых толчках будущего землетрясения. Сейчас я хорошо понимал, каково это — стоять над пропастью.

— Ваша честь, мой офис получил по почте конверт без указания имени и адреса отправителя, в котором содержалась копия федерального целевого письма, адресованного Луису Оппарицио, представляющему АЛОФТ. В письме сообщалось, что он и его компания являются объектами расследования в связи с мошеннической практикой продажи домов, проводимой от имени банков, являющихся клиентами компании.

Я поднял над головой письмо и конверт.

— Вот это письмо. Оно датировано двумя неделями ранее совершения убийства и всего восемью днями позднее письма Бондуранта с выражением недовольства в адрес Оппарицио.

— И когда же вы получили это, как вы утверждаете, анонимное письмо? — спросила Фриман голосом, исполненным скепсиса.

— Оно появилось в моем абонентском почтовом ящике вчера, но было вскрыто только поздно вечером. Если советник мне не верит, можно позвать моего офис-менеджера и задать ей любые вопросы, какие пожелаете. Именно она забирает почту из ящика.

— Дайте-ка мне взглянуть на него, — потребовал судья.

Я вручил Перри письмо с конвертом. Фриман подошла поближе, чтобы тоже видеть его. Письмо было коротким, и судья вскоре вернул мне его, не спросив Фриман, успела ли она его прочесть.

— Вам следовало заявить об этом сегодня утром, — сказал судья. — И уж как минимум вы должны были снабдить копией советника противной стороны и поставить ее в известность о том, что собираетесь использовать его.

— Судья, я бы так и сделал, но это же, как видите, фотокопия, и пришла она по почте. Мне доводилось и прежде сталкиваться с фальшивками — думаю, всем нам доводилось. Я был обязан проверить подлинность документа и, прежде чем сообщать о нем кому-либо, сам получить подтверждение его легитимности. Подтверждение было получено менее часа назад, во время перерыва.

— И каков же источник вашего подтверждения? — опередив судью, спросила Фриман.

— Подробности мне неизвестны. Мой дознаватель просто сообщил мне, что федералы удостоверили его подлинность. Если хотите узнать детали, могу вызвать и своего дознавателя.

— В этом нет необходимости, так как, не сомневаюсь, мисс Фриман захочет сама об этом должным образом позаботиться. Но впервые поднимать такой вопрос в ходе перекрестного допроса — это ни в какие ворота не лезет, мистер Холлер. Вам следовало утром оповестить суд о том, что вы получили по почте нечто, что находится сейчас на стадии проверки, после чего вы планируете представить это нечто суду. А вы совершенно неожиданно ошарашили обвинение и суд.

— Прошу извинить меня, ваша честь. В мои намерения не входило нарушать правила. Просто я считал это вполне допустимым исходя из того, как штат подобным же образом ошарашил меня к настоящему времени по меньшей мере дважды.

Перри окинул меня суровым взглядом, однако я знал, что суть он уловил. В конце концов, он был, на мой взгляд, справедливым судьей, и я верил, что он будет действовать соответственно, поскольку понимает, что письмо подлинное и жизненно важное для защиты. Объективная справедливость требовала того, чтобы мне разрешили его использовать. Фриман прочла во взгляде судьи то же, что и я, и попыталась перехватить инициативу:

— Ваша честь, уже четверть пятого. Я прошу суд отложить продолжение заседания до завтра, чтобы сторона обвинения могла переварить этот новый материал и соответствующим образом подготовиться.

Перри покачал головой.

— Я не люблю терять рабочее время, — сказал он.

— Я тоже, судья, — подхватила Фриман, — но, как вы сами только что справедливо заметили, я ошарашена. Советник должен был ознакомить нас со своей информацией еще утром. Вы не можете позволить ему просто продолжить допрос, не дав обвинению возможности подготовиться, провести собственную проверку и должным образом обдумать дело в свете полученной информации. Речь идет всего о сорока пяти минутах, судья. Безусловно, штат имеет право рассчитывать на них.

Судья взглядом велел мне высказать свои соображения. Я широко развел руки:

— Мне все равно, судья. Можно предоставить обвинению сколько угодно времени, от этого факт, что Оппарицио был и находится под федеральным следствием за свои махинации с «Уэстлендом» в числе прочих банков, не изменится. А это значит, что убитый был потенциальным свидетелем против него — письмо, которое мы представили ранее, не оставляет в том сомнений. Полиция и обвинение полностью проигнорировали этот аспект дела, и теперь мисс Фриман хочет переложить на принесшего дурную весть гонца вину за поверхностность своего следст…

— Довольно, мистер Холлер, мы здесь не перед присяжными, — перебил меня Перри. — Вашу мысль я понял. Я закрою заседание на сегодня, но завтра мы начнем ровно в девять. Я жду, что обе стороны будут готовы, и отныне никаких отсрочек не потерплю.

— Благодарю, ваша честь, — сказала Фриман.

— Возвращаемся, — сказал судья.

И мы вернулись в зал.

* * *

Моя клиентка не отставала от меня, когда мы покидали здание суда. Она хотела знать, что еще я знаю о федеральном расследовании. Герб Дэл тащился за нами, как хвост воздушного змея. Мне было неловко разговаривать в присутствии обоих.

— Послушайте, Лайза, я еще не знаю, что все это значит. И это одна из причин, по которой судья досрочно закрыл сегодняшнее заседание: чтобы и защита, и обвинение могли поработать над этим. Вам придется просто немного подождать и позволить мне и моей команде все обмозговать.

— Но это может быть то самое, да, Микки?

— Что вы имеете в виду под «тем самым»?

— Свидетельство того, что это была не я. Это же все доказывает!

Я остановился и повернулся к ней. Она старательно искала на моем лице признаки подтверждения. Ее казалось бы неподдельное отчаяние впервые заставило меня подумать, что, быть может, ее и впрямь подставили и она не виновна в убийстве Бондуранта.

Но это было не в моих правилах — верить в невиновность.

— Послушайте, Лайза, надеюсь, это ясно продемонстрирует присяжным, что существует обоснованная альтернативная версия, с мотивом и возможностью. Но вы должны успокоиться и понять, что все это может ни о чем и не свидетельствовать. Думаю, завтра обвинение выступит с требованием не доводить этот аспект до сведения жюри. Мы должны быть готовы как к тому, чтобы отразить их атаку, так и к тому, чтобы продолжить процесс без этой альтернативной версии. Так что у меня полно работы…

— Они не могут так поступить! Это же доказательство!

— Лайза, они имеют право возражать против чего угодно. А решать будет судья. Хорошо, что он нам задолжал одно очко. На самом деле он задолжал нам даже два: за молоток и за анализ ДНК, свалившиеся с неба. Поэтому я надеюсь, что он примет правильное решение и мы сможем развить нашу альтернативную версию. Вот почему вы должны поскорее отпустить меня. Мне нужно вернуться в офис и поработать над всем этим.

Она протянула руку и поправила мой галстук и лацканы на пиджаке.

— Хорошо, я поняла. Делайте, что считаете нужным, только позвоните мне вечером, ладно? Я хочу знать, каким будет положение дел к концу дня.

— Если будет время, Лайза, и если я не слишком устану, то позвоню.

Я взглянул поверх ее плеча на Дэла, который стоял в двух футах за ее спиной. В тот момент мне действительно была не лишней его помощь.

— Герб, позаботьтесь о ней. Отвезите ее домой, чтобы я мог вернуться к работе.

— Отвезу, — ответил он. — Никаких проблем.

Как же, никаких проблем! У меня был целый воз тревожных проблем, и одна из них — то, что я сам отправлял свою клиентку с этим человеком. Интересно, действовал Дэл искренне или всего лишь защищал свои инвестиции? Я посмотрел, как они пересекают площадь, направляясь к автостоянке, и зашагал мимо библиотеки на север, к своей конторе. Возможно, шанс, упавший мне в руки, волновал меня даже больше, чем Лайзу. Просто я этого не показывал. Никогда нельзя раскрывать свои карты прежде, чем противник объявит последнюю ставку.

Вернувшись в контору, я все еще плавал в волнах адреналина — чистейшего, высокооктанового адреналина, выброс которого неизменно происходит, когда дело неожиданно оборачивается в твою пользу. Циско и Баллокс ждали меня. Они заговорили одновременно, и мне пришлось поднять руку, чтобы прервать обоих.

— Подождите, подождите, — сказал я. — По одному. И первым буду я. Перри отложил заседание до завтрашнего утра, чтобы обвинение могло растерзать целевое письмо. К утру мы должны быть готовы: они сделают свой лучший выстрел, и я должен выстоять перед лицом жюри. Циско, теперь ты: что удалось нарыть? Расскажи мне о письме.

Не останавливаясь я повел их за собой в свой кабинет и сел в кресло. Оно оказалось теплым — кто-то работал, сидя на нем, весь день.

— Хорошо, — сказал Циско. — Мы получили подтверждение подлинности письма. В прокуратуре США с нами говорить не пожелали, но я выяснил, что агент секретной службы министерства финансов, чье имя обозначено в письме, некто Чарлз Васкес, входит в объединенную с ФБР группу, которая обшаривает все углы в поисках случаев ипотечных мошенничеств в южной Калифорнии. Помнишь, в прошлом году все крупные банки временно приостановили отъем домов и конгресс единодушно решил, что требуется специальное расследование?

— Да, я даже думал, что мой бизнес накрылся, пока банки снова не начали отбирать дома.

— Так вот, одно из расследований происходит прямо здесь. Группу возглавляет Лэттимор.

Реджи Лэттимор был федеральным прокурором по нашему округу. Я знал его с тех пор, когда он еще был государственным защитником. Впоследствии он перешел на другую сторону баррикады, стал федеральным прокурором, и наши орбиты разошлись. Я старался держаться подальше от федерального суда. Время от времени мы встречались в центре города в каком-нибудь кафе.

— Понятно, этот с нами говорить не будет. Что насчет Васкеса?

— Его я тоже прощупал. Позвонил ему, но как только он узнал, о чем речь, тут же заявил: «Без комментариев». Я позвонил еще раз, но он просто повесил трубку. Думаю, если мы хотим с ним поговорить, потребуется повестка.

По опыту я знал, что вручить повестку федеральному агенту — все равно что пытаться поймать рыбу, не имея крючка. Если они не хотят получать повестку, они всегда найдут способ увильнуть.

— Возможно, это и не понадобится, — сказал я. — Судья отложил заседание, чтобы обвинение могло изучить письмо вдоль и поперек. По моему разумению, Фриман привлечет Лэттимора или Васкеса прежде, чем это сможем сделать мы. И постарается раскрутить дело по-своему.

— Она не захочет, чтобы эта бомба взорвалась на стадии защиты и осколки полетели ей в лицо, — добавила Аронсон, как ветеран судебных баталий, каковым она не являлась. — А для этого лучше всего выставить Васкеса свидетелем со своей стороны.

— Что мы знаем об этой объединенной группе? — спросил я.

— У меня в ней никого нет, — ответил Циско. — Но есть кое-кто, достаточно близкий к ней, чтобы знать, что там делается. Совершенно очевидно, что это очень политизированное объединение. Похоже, мошенничества здесь столько, что рыбу можно ловить голыми руками, так что они могут попасть на первые полосы газет и представить дело так, будто со своей стороны делают все, что можно, чтобы расхлебать эту кашу. Оппарицио — идеальная мишень: богатый, наглый и республиканец. Что бы они ни накопали против него, это еще только начало.

— Не важно, — сказал я. — Целевое письмо — это все, что нам нужно. На его фоне письмо Бондуранта выглядит как реальная угроза.

— Вы думаете, что так оно и есть на самом деле, или мы просто используем совпадение, чтобы отвлечь внимание присяжных? — спросила Аронсон.

Она все еще продолжала стоять, хотя мы с Циско давно сидели. В этом было нечто символическое. Словно бы своей позой она давала понять, что не участвует в наших делишках и не продает свою душу.

— Это не имеет значения, Баллокс, — сказал я. — У нас у всех одна задача: зажечь на табло надпись: «Не виновна». А как мы этого добьемся…

Заканчивать фразу не было необходимости. По выражению ее лица я понял, что она по-прежнему испытывает трудности с усвоением внеклассных уроков. Я снова повернулся к Циско:

— Так кто подкинул нам письмо?

— Этого я не знаю, — ответил он. — Сомневаюсь, что это был Васкес. Слишком уж удивленно и сердито он звучал. Наверное, кто-то из офиса федерального прокурора.

С этим я был согласен.

— Может, сам Лэттимор. Если нам повезет вытащить Оппарицио на свидетельское место, это может реально помочь федералам подловить его на каком-нибудь данном под присягой показании.

Циско кивнул. Такая вероятность была ничем не хуже других. Я продолжил:

— Циско, в эсэмэске, которую ты послал мне в суд, говорилось, что у тебя есть и еще какая-то, не имеющая отношения к процессу информация, которую ты хочешь мне сообщить.

— Скорее, показать. Когда закончим, нужно будет кое-куда проехаться.

— Куда?

— Лучше я тебе просто покажу.

По тому, как окаменело его лицо, я догадался, что он не хочет говорить об этом в присутствии Баллокс. Не важно, что она была уже заслужившим доверие членом команды. Я понял его послание и снова обратился к ней:

— Баллокс, вы хотели что-то сказать, когда я вошел?

— Э-э… нет, я только хотела поговорить о своем выступлении в качестве свидетеля. Но у нас впереди еще есть несколько дней, думаю, с этим можно подождать.

— Вы уверены? Я могу поговорить и сейчас.

— Нет, поезжайте с Циско. Может, завтра найдется минутка.

Я мог определенно сказать, что ее что-то смутило в нашем разговоре, но решил пока не заострять на этом внимания и встал из-за стола. Я сочувствовал ей, но не настолько. Легко задавить в себе идеализм не удается никому.

30

Я вел «линкольн», поскольку Циско приехал на работу на мотоцикле. Мы ехали на север по бульвару Ван-Нуйс.

— Это касается Лайзиного мужа? — спросил я его. — Ты его нашел?

— Гм-м… нет, не в этом дело. Это касается тех двух парней, которые напали на тебя, босс.

— Парней, которые на меня напали? Ты связываешь их нападение с Оппарицио?

— На первый вопрос ответ да, на второй — нет.

— Тогда кто же, черт побери, их на меня наслал?

— Герб Дэл.

— Что?! Врешь.

— Если бы.

Я посмотрел на своего дознавателя, которому доверял безоговорочно, но не видел никакой логики в том, что Дэл натравил на меня двух громил. Да, мы ссорились с ним из-за прав на кино и денег, но как в этом смысле могли ему помочь мои сломанные ребра и скрученные яйца? Ко времени нападения я только-только узнал о том, что он заключил сделку с Макрейнолдсом. Меня избили раньше, чем я успел начать действовать.

— Лучше бы тебе мне все объяснить, Циско.

— На самом деле я пока еще не могу этого сделать. Потому-то мы сейчас туда и едем.

— Тогда скажи, что, собственно, происходит? У меня ведь процесс в разгаре.

— Ладно. Ты сказал, что не доверяешь Дэлу, и велел его прощупать. Я этим занялся и поручил двум своим парням последить за ним.

— Под «своими парнями» ты подразумеваешь «Ангелов дорог»?

— Именно.

Когда-то давно, еще до того, как он женился на Лорне, Циско гонял с «Ангелами дорог» — мотоклубом, занимающим место в байкерской иерархии где-то между «Ангелами ада» и «Клоунами-храмовниками». Ему удалось прекратить свое членство в клубе, не влипнув ни в какую уголовщину, и теперь он поддерживал с бывшими товарищами приятельские отношения. В течение долгого времени их поддерживал и я, служа чем-то вроде домашнего адвоката и улаживая их всевозможные конфликты, связанные с нарушениями правил дорожного движения, уличными драками и наркотиками. Тогда-то я и познакомился с Циско. Он отвечал за безопасность в клубе, и я начал использовать его для расследований по уголовным делам, которые вел. Все это было уже историей.

Не раз за эти годы Циско привлекал «Ангелов дорог» мне в помощь. Я даже был обязан им безопасностью своей семьи, когда занимался делом Луиса Рулета. Так что для меня не было сюрпризом, что он снова прибег к их услугам, вот только меня не поставил в известность.

— Почему ты мне не сказал?

— Не хотел осложнять тебе жизнь. У тебя и так много забот с этим делом. Решил сам разобраться с подонками, которые тебя потрепали.

Под «потрепали» он имел в виду — не только физически. Он держал меня в неведении, потому что знал: психологические травмы порой бывают куда хуже физических, и не хотел, чтобы я отвлекался от работы и озирался в страхе по сторонам.

— Ладно, я понял, — сказал я.

Циско сунул руку в карман своей черной кожаной байкерской куртки, достал сложенную фотографию и протянул мне. Лишь остановившись перед светофором на улице Роско, я взял и развернул ее. На снимке был изображен Герб Дэл, садящийся в машину с двумя бандитами в черных перчатках, теми самыми, которые столь профессионально уложили меня на лопатки в гараже Дома победы.

— Узнаешь их? — спросил Циско.

— Да, это они, — ответил я, и гнев заклокотал у меня в горле. — Сволочь Дэл, ну, теперь я дам ему такого пинка под зад!..

— Может быть. Здесь поверни налево, мы едем на базу.

Я посмотрел налево и, как только светофор переключился на зеленый свет, втиснул машину в узенький переулок, по которому мы направились строго на запад — пришлось опустить козырек, так как солнце било теперь прямо в глаза. «Базой» Циско называл дом, где на территории пивоваренного завода, по ту сторону автострады 405, располагался клуб «Ангелов дорог». Давненько я там не бывал.

— Когда был сделан этот снимок? — спросил я.

— Когда ты лежал в больнице. Они не…

— И ты молчал с тех самых пор?!

— Расслабься. Я ведь не каждый день встречался со своими парнями. А они тоже не знали, что тебя исколошматили и ты попал в больницу. Так что, увидев Дэла с этими ребятами, они просто сделали несколько снимков, но почти месяц их не распечатывали и мне не показывали. Да, черт бы их за это побрал, но ведь они не профи. И к тому же ленивы. Так что ответственность на мне. Хочешь кого-нибудь винить — вини меня. Я впервые увидел этот снимок вчера вечером. А еще мои парни сообщили, что Дэл передал своим громилам плотный свиток денег — правда, это в кадр не попало. Так что, думаю, здесь все ясно. Это он нанял их отделать тебя, Мик.

— Сукин сын!

Меня охватило чувство такой же беспомощности, как тогда, когда один из подонков завел мне руки за спину и держал, пока другой охаживал меня своими кожаными кулаками. У меня даже голова вспотела, а в ребрах и мошонке воспоминание снова вызвало боль.

— Если когда-нибудь представится случай…

Запнувшись, я посмотрел на Циско. На его лице играла едва заметная улыбка.

— Так дело в этом? Эти мерзавцы там, на базе?

Не ответив, он продолжал улыбаться.

— Циско, у меня процесс идет полным ходом, и теперь ты мне сообщаешь, что тот же парень, который запустил руку в дела моей клиентки, устроил мне… нападение? У меня не осталось времени расхлебывать это, приятель. Слишком многое нужно…

— Они готовы говорить.

Услышав это, я моментально заткнулся.

— Ты с ними беседовал?

— Не-а. Тебя ждал. Право первой ночи принадлежит тебе.

Остаток пути я проехал в молчании, размышляя о том, что ждет меня впереди. Вскоре мы остановились перед обнесенной забором территорией пивзавода, на восточном краю которой располагалась «база». Циско вылез из машины, открыл ворота, и в нос сразу ударил кислый запах брожения.

«База» была огорожена цепью на столбиках, по верху оплетенной электрической проволокой. Бетонный куб здания, возвышавшийся посреди голой площадки, выглядел невыразительно по сравнению со сверкающим рядом припаркованных перед ним агрегатов — исключительно «харлеев» и «триумфов». На японских игрушках эти парни не ездили.

Войдя в клуб, мы подождали, пока глаза привыкнут к сумраку, потом Циско направился к бару самообслуживания, перед которым на высоких табуретах сидели двое мужчин в кожаных куртках.

— Ну что, готовы? — спросил он.

Мужчины соскользнули с табуретов и встали перед ним. Каждый был ростом за шесть футов четыре дюйма и весом не меньше трехсот фунтов — типичные боевики-исполнители. Циско представил мне их как Томми-гана[9] и Бэм Бэма.[10]

— Они там, — махнул рукой Томми-ган.

Мужчины повели нас за бар, по коридору, с обеих сторон которого виднелись двери. Они открыли одну из них, в середине справа, и мы вошли в комнату без окон, стены и потолок которой были выкрашены черной краской, с потолка свисала единственная голая лампочка. В тусклом свете я разглядел рисунки на стенах — мужчины с бородами и длинными волосами — и догадался, что это было чем-то вроде мрачной часовни-мемориала павших «святых». Первой мыслью моей, после того как я огляделся, было: дешевая литература. Второй: я не хочу здесь находиться. На полу лежали двое мужчин с руками и ногами, связанными вместе за спиной. На головах у них были черные мешки.

Бэм Бэм наклонился и начал стаскивать мешки, послышались стоны и испуганное мычание.

— Подождите минутку, — сказал я. — Циско, мне нельзя здесь находиться. Ты втянешь меня в…

— Это они? — перебил меня Циско, не дав закончить. — Посмотри внимательно. Чтобы не произошло ошибки.

— Ошибки? Это не моя ошибка! Я не просил тебя это делать!

— Успокойся. От тебя требуется только опознать их. Это они?

— Господи Иисусе!

У обоих пленников рты были заклеены широким скотчем, обернутым вокруг всей головы, лица распухли и были изуродованы отеками, которые уже образовались вокруг глаз. Их били. Нынешняя их внешность не соответствовала тому, что я помнил по гаражу Дома победы и даже по фотографии, которую показывал мне Циско. Я наклонился, чтобы получше рассмотреть. Оба снизу уставились на меня исполненными ужаса взглядами.

— Не могу точно сказать.

— Мик, да или нет?

— Да, но когда они колошматили меня, они не были напуганы до полусмерти и рты у них не были заклеены.

— Сними ленту, — скомандовал Циско.

Бэм Бэм достал финку, выпустил лезвие, поддев, разрезал клейкую ленту на голове одного из мужчин, после чего резко содрал ее вместе с клоками волос с затылка. Мужчина завопил от боли.

— Заткни свою поганую глотку, — угрожающе заорал Томми-ган.

Второй мужчина, усвоив урок, процедуру сдирания клейкой ленты перенес, не издав ни звука. Отшвырнув ошметки ленты в угол, Бэм Бэм зашел сзади, ухватился за веревку, которой были связаны руки и ноги мужчины, и рывком перевернул его на бок, чтобы я мог получше рассмотреть лицо.

— Пожалуйста, не убивайте нас, — сдавленным от отчаяния голосом произнес один из пленников. — Там не было ничего личного. Мы просто выполнили работу, за которую нам заплатили. Мы могли вас убить, но не убили же.

Внезапно я отчетливо узнал в нем того, кто говорил со мной в гараже.

— Это они, — сказал я, показывая пальцем на лежащих мужчин. — Этот говорил, а тот бил. Кто они?

Циско кивнул, словно опознание было всего лишь формальностью.

— Они братья. Говоруна зовут Джоуи Мак. А драчуна — обрати внимание — Энджел Мак.

— Послушайте, мы даже не знали за что, — завопил Говорун. — Пожалуйста! Мы совершили ошибку. Мы…

— Вот дерьмо. Ты чертовски прав — вы совершили ошибку! — заорал Циско голосом, который обрушился на обоих, словно гнев Божий. — И сейчас вы за нее заплатите. Кто хочет быть первым?

Драчун завыл. Циско подошел к карточному столику, на котором были разложены всевозможные инструменты, оружие и рулон клейкой ленты, выбрал трубные клещи, несколько разных плоскогубцев и вернулся назад. Я очень надеялся, что это был лишь акт устрашения. Но если так, то Циско демонстрировал актерское мастерство оскаровского калибра. Я взял его за плечо и придержал. Мне не требовалось ничего говорить, он и без слов меня понял.

Перехватив у Циско клещи, я присел перед пленниками, как бейсбольный кетчер, несколько секунд повзвешивал на ладони инструмент, словно чтобы удостовериться в его достаточной тяжести, и спросил:

— Кто вас нанял избить меня?

Говорун ответил без промедления, он не был заинтересован в том, чтобы защищать кого-либо, кроме себя и брата:

— Один тип, назвавшийся Дэлом. Он велел хорошенько отделать вас, но не убивать. Вы не можете с нами так поступить.

— Мы можем сделать с вами все, что захотим. Откуда вы знаете Дэла?

— А мы его и не знаем. Просто у нас есть общий знакомый.

— И кто же это?

Молчание. Мне не пришлось долго ждать: Бэм Бэм, оправдывая свое прозвище, наклонился и, словно могучий поршень, равномерно впечатал каждому по сокрушительному удару в челюсть. Говорун, сплюнув кровь, произнес имя:

— Джерри Кастилле.

— Кто такой Джерри Кастилле?

— Послушайте, вы только никому не говорите.

— Ты не в том положении, чтобы указывать, что мне делать, а чего не делать. Кто такой Джерри Кастилле?

— Он уполномоченный по западному побережью.

Я подождал, но это оказалось все.

— Слушай, парень, у меня нет времени возиться тут с тобой целый вечер. Уполномоченный по западному побережью от кого?

Окровавленный мужчина кивнул, словно понял, что у него нет другого выбора.

— От одной организации восточного побережья. Понимаете?

Я взглянул на Циско. Герб Дэл связан с организованной преступностью восточного побережья? Это казалось надуманным.

— Я-то понимаю, а вот ты, видимо, нет, — ответил я. — Я юрист. Мне нужен прямой ответ. Какой именно организации? У тебя есть ровно пять секунд, прежде чем…

— Он работает на Джоуи Джордано из Бруклина, ясно? Теперь нам крышка, так что иди ты к такой-то матери.

Он отполз назад и плюнул в меня кровью. Пиджак и галстук я оставил в конторе и сейчас, переведя взгляд на свою белую рубашку, увидел, что галстук не прикроет кровавого пятна.

— Это рубашка с монограммой, говнюк!

Внезапно между нами появился Томми-ган, из-за его мощных габаритов я ничего не видел, зато услышал, как его кулак врезался в лицо Говоруна. Когда Томми-ган снова отошел, Говорун плевался уже не только кровью, но и зубами.

— Рубашка с монограммой, парень, — спокойно произнес Томми-ган, словно объясняя жестокость своих действий.

Я выпрямился и сказал:

— Ладно, развяжите их.

Циско и двое «святых» в недоумении уставились на меня.

— Развяжите, — повторил я.

— Ты уверен? — переспросил Циско. — Они вполне могут побежать к этому чертову Кастилле и доложить ему, что мы в курсе.

Я посмотрел на двух распростертых на полу мужчин и покачал головой:

— Не побегут. Стоит им сказать, что они проговорились, и скорее всего им конец. Так что развяжите их, и сделаем вид, будто ничего не было. Они слиняют, не успеют у них сойти синяки. На том все и закончится. — Я наклонился к пленникам: — Я ведь прав, да?

— Да, — ответил Говорун, едва шевеля верхней губой, на которой уже начала вспухать шишка величиной с детский стеклянный шарик.

Я перевел взгляд на его брата:

— Я прав? Хочу услышать ответ от вас обоих.

— Да, да, вы правы, — ответил Драчун.

Я посмотрел на Циско. Мы закончили, но приказы здесь отдавал он.

— Ладно, Томми-ган, слушай: пусть они пока остаются здесь. Дождетесь темноты, потом наденете им на головы мешки и отвезете, куда попросят. Там выкинете их, но не тронете. Это ясно?

— Да, ясно.

Бедняга Томми-ган, он выглядел искренне разочарованным.

Я в последний раз посмотрел на лежавших на полу окровавленных пленников, а они — на меня. По мне словно искра пробежала от ощущения, что я держу их жизни в своих руках. Циско похлопал меня по спине, я вслед за ним вышел из комнаты, закрыв за собой дверь, и мы двинулись назад по коридору, но тут я тронул его за руку и остановил.

— Тебе не следовало этого делать — привозить меня сюда.

— Шутишь? Я был обязан тебя сюда привезти.

— О чем ты говоришь? Почему?

— Потому что они что-то с тобой сделали. Внутри. Ты что-то утратил, Мик, и если ты это не вернешь, от тебя будет мало толку даже тебе самому, не говоря уж о других.

Я долго молча смотрел на него, потом, кивнув, сказал:

— Уже вернул.

— Ну и хорошо. И не будем больше никогда это вспоминать. Можешь подкинуть меня обратно до конторы, чтобы я там пересел на свой мотоцикл?

— Да. Конечно, могу.

31

Высадив Циско возле гаража, я поехал дальше, размышляя о праве государственном и уличном праве и о различиях между ними. Выступая в суде, я утверждал, что закон, действующий на территории страны, должен соблюдаться повсюду честно и надлежащим образом. В том, в чем я только что участвовал, не было ничего честного и надлежащего.

Тем не менее меня это не волновало. Циско был прав: мне требовалось одержать победу над самим собой в собственной душе, чтобы одерживать ее в суде и где бы то ни было еще. Сейчас я чувствовал себя обновленным. Направляясь к дому по Лорел-Кэньон, я открыл все окна, позволив свежему вечернему воздуху приятно обдувать салон.

На сей раз Мэгги воспользовалась ключом. Когда я приехал, она ждала меня внутри — неожиданный приятный сюрприз. Дверца холодильника была открыта, и она, наклонившись, заглядывала внутрь.

— Вообще-то я заехала, потому что накануне процесса ты всегда запасаешь провизию под завязку. Обычно, заглядывая в твой холодильник, чувствуешь себя так, словно идешь по подсобке в «Гелсонз». Что же случилось на этот раз? Внутри пусто.

Я бросил ключи на стол. Она успела после работы заехать домой переодеться. На ней были вылинявшие джинсы, свободная «крестьянская» блуза и босоножки на широких пробковых каблуках. Она знала, что мне нравился этот ее наряд.

— Полагаю, на этот раз я оказался не на высоте.

— Если бы я знала… Могла бы более плодотворно использовать свой единственный свободный вечер, когда приходит няня, и поехать куда-нибудь еще.

Она сухо улыбнулась. Я так и не мог понять, почему мы все еще не живем вместе.

— Как насчет того, чтобы поехать к «Дэну»?

— В «Дэн Тана»? Я думала, туда ты ездишь только в случае победы, одержанной в суде. Ты что же, уже цыплят считаешь, Холлер?

Я улыбнулся и покачал головой:

— Отнюдь. Никоим образом. Но если бы я ездил туда, только чтобы отпраздновать победу, боюсь, мне бы никогда не удалось там поесть.

Она наставила на меня указательный палец и улыбнулась. Это был танец, который мы оба хорошо знали. Закрыв холодильник, она вышла из кухни и проследовала мимо меня, не удостоив поцелуем, а лишь небрежно бросив:

— «Дэн Тана» работает допоздна.

Я наблюдал, как она по коридору направляется к хозяйской спальне; на пороге, перед тем как исчезнуть внутри, она стянула через голову свою «крестьянскую» блузу.

То, что между нами происходило, трудно было назвать любовью. Что-то, что я увидел и почувствовал в черной комнате у «Святых», все еще не отпускало меня. Можно было назвать это остаточной агрессией или высвобождением бессильного гнева. Но чем бы оно ни было, оно сказывалось на моем поведении. Я двигался слишком резко, кусал ее губы, крепко удерживал ее запястья, заведенные над головой. Я властвовал над ней, и делал это сознательно. Поначалу Мэгги терпела. Вероятно, ей было даже интересно, потому что в новинку. Но в конце концов любопытство сменилось раздражением, она отвернулась от меня и попыталась высвободить руки. Я не отпускал и наконец увидел, что ее глаза наполнились слезами.

— Что такое? — прошептал я ей в ухо, зарывшись носом в ее волосы.

— Просто прекрати, — ответила она.

Вся моя агрессия, весь драйв и желание вмиг сплыли по психологическому стоку. Ее слезы и требование остановиться окончательно выбили меня из колеи. Я перекатился на край кровати, прикрыл глаза рукой, но все равно продолжал ощущать на себе ее взгляд.

— Что?

— Что с тобой сегодня? Это как-то связано с Андреа? Ты вымещаешь на мне то, что произошло в суде?

Я почувствовал, как она встала с кровати.

— Мэгги, ну разумеется, нет! Суд не имеет к этому никакого отношения.

— Тогда что?

Но прежде чем я успел ответить, дверь ванной закрылась и, прекращая дальнейшее выяснение отношений, зашумел душ.

— Объясню тебе за ужином, — произнес я вслух, хотя она, конечно, не могла меня слышать.

«Дэн Тана» был забит, но Кристиан сразу подошел к нам и быстро провел в отдельную кабинку в левом углу. На протяжении тех пятнадцати минут, что заняла дорога в Восточный Голливуд, мы с Мэгги почти все время молчали. Я попробовал было затеять необязательный разговор о дочери, но Мэгги отвечала неохотно, и я оставил попытки, решив возобновить их в ресторане.

Мы оба заказали стейк «Хелен» с гарниром из пасты, Мэгги — с соусом «Альфредо», я — «Болонезе». Мэгги попросила принести ей красное итальянское вино, я — бутылку минеральной воды с газом. Когда официант ушел, я протянул руку через стол и накрыл ладонью запястье Мэгги — на сей раз нежно.

— Прости, Мэгги. Давай попробуем сначала.

Она отдернула руку.

— Холлер, ты мне так ничего и не объяснил. Это была не любовь. Я не понимаю, что с тобой происходит. Ты не должен ни с кем так обращаться, тем более со мной.

— Мэгги, думаю, ты немного преувеличиваешь. Тебе ведь сначала понравилось, ты сама знаешь.

— А потом ты начал делать мне больно.

— Прости. Я никогда не хотел причинить тебе боль.

— Не пытайся сделать вид, будто это ерунда. Если ты хочешь, чтобы мы когда-нибудь еще были вместе, лучше объясни прямо сейчас, что с тобой происходит.

Я тряхнул головой и перевел взгляд на переполненный зал. По телевизору, висевшему над барной стойкой, делившей помещение пополам, показывали игру «Лейкерсов». За счастливчиками, успевшими захватить табуреты, в три ряда толпились стоячие зрители. Официант принес напитки, что, как я думал, давало мне еще несколько минут на раздумья, но Мэгги продолжила, как только он отошел от стола:

— Говори же, Майкл, или я заберу свой ужин и уйду. Возьму такси.

Я сделал длинный глоток и посмотрел ей в лицо:

— Это не имеет никакого отношения ни к суду, ни к Андреа Фриман, ни к кому бы то ни было другому, кого ты знаешь. Этого достаточно?

— Нет, не достаточно. Говори.

Я поставил стакан и сложил руки на столе.

— Циско нашел тех двух бандитов, которые на меня напали.

— Где? Кто они?

— Это не важно. Он не стал вызывать полицию и сдавать их.

— Ты хочешь сказать, что он просто их отпустил?

Я рассмеялся и покачал головой:

— Нет, он с двумя своими помощниками из «Святых» задержал их. Для меня. На их «базе». Чтобы я мог сделать с ними все, что захочу. Что захочу. Он сказал, что мне это необходимо.

Она протянула руку поверх клетчатой скатерти и сжала мою ладонь.

— Холлер, что ты сделал?

Несколько секунд я смотрел ей в глаза.

— Ничего. Задал несколько вопросов, а потом велел Циско их отпустить. Я узнал, кто их нанял.

— Кто?

— В это я вдаваться не собираюсь, это не важно. Но знаешь что, Мэгги? Когда я лежал в больнице, не зная, сумеют ли врачи спасти мое скрученное яичко, единственное, о чем я мог думать, — это как я жестоко отомщу этим негодяям. У меня перед глазами стояли картины пыток с полотен Иеронима Босха. Ну, всякие там средневековые ужасы. Мне так хотелось расправиться с ними. И вот у меня появилась такая возможность: поверь мне, эти парни просто исчезли бы потом… А я их отпустил… А потом мы оказались с тобой, и я… — Она откинулась на спинку стула и уставилась в пустоту, в ее взгляде смешались печаль и отвращение. — Мерзость, правда?

— Лучше бы ты мне этого не рассказывал.

— Ты имеешь в виду тебе как прокурору?

— Именно.

— Но ты же настаивала. Наверное, мне следовало придумать историю о том, как взбесила меня Андреа Фриман. Это бы тебя устроило, да? Когда дело касается мужчин и женщин, ты это можешь понять.

— Не говори со мной покровительственно, — сердито зыркнула она на меня.

— Извини.

Мы стали молча наблюдать за людьми в баре. Они пили и были счастливы. По крайней мере внешне. Официанты в черной униформе, напоминающей смокинги, протискивались с подносами между столиками.

Когда еду принесли нам, у меня почти пропал аппетит, несмотря на то что передо мной в тарелке лежал лучший в городе стейк.

— Можно мне задать тебе еще один, последний вопрос об этом? — спросила Мэгги.

Я пожал плечами, не видя смысла в дальнейшем обсуждении, но не найдя нужным возражать:

— Спрашивай.

— Можешь ли ты быть уверен, что Циско и его подручные действительно отпустили тех парней?

Я вонзил нож в мясо, и кровь забрызгала тарелку. Стейк был идеально недожарен. Подняв голову и посмотрев ей в лицо, я признался:

— Наверное, не могу.

Вернувшись к мясу, я краем глаза видел, как Мэгги сделала знак помощнику официанта.

— Упакуйте мне это с собой и поймайте такси, пожалуйста.

— Конечно, сию минуту.

Парень убежал с тарелкой.

— Мэгги, — позвал я.

— Мне нужно время, чтобы все это обдумать.

Она встала.

— Я могу тебя отвезти.

— Нет, не стоит.

Не отходя от стола, она открыла кошелек.

— Перестань. Я расплачусь.

— Уверен?

— Если такси не окажется поблизости, поищи дальше по улице, возле «Палм». Там наверняка есть.

— Хорошо. Спасибо.

Она вышла за дверь и остановилась, ожидая, когда вынесут ее ужин. Отодвинув тарелку, я задумчиво уставился на недопитый ею бокал вина. В таком состоянии я пребывал и пять минут спустя, когда вдруг снова появилась Мэгги с коробкой, в которую был упакован ее стейк.

— Пришлось вызвать такси, — сказала она, поднимая бокал и делая глоток. — Оно вот-вот приедет. — И после небольшой паузы добавила: — Давай поговорим, когда у тебя закончится процесс.

— Хорошо.

Поставив бокал обратно на стол, она наклонилась и поцеловала меня в щеку, после чего ушла. Некоторое время я сидел и размышлял. Быть может, этот последний поцелуй спас мне жизнь, пришло мне в голову.

32

На сей раз судья Перри сидел за своим столом. Было пять минут десятого утра среды, и мы собрались у него в кабинете вместе с Андреа Фриман и судебной стенографисткой. Прежде чем возобновить заседание, судья согласился по просьбе Фриман провести еще одно внепубличное совещание. Подождав, пока мы рассядемся, и удостоверившись, что пальцы протоколистки занесены над клавишами стенотипа, Перри сказал:

— Итак, ведется протокол совещания в рамках дела «Калифорния против Треммел». Мисс Фриман, о проведении этого совещания при закрытых дверях попросили вы. Надеюсь, вы не собираетесь сообщить мне, что вам требуется еще время, чтобы разобраться с федеральным целевым письмом.

Фриман сдвинулась на край стула.

— Отнюдь, ваша честь. Здесь не в чем разбираться. Вопрос был досконально изучен, и то, что происходит, вызвало у меня большое беспокойство. Из того, что я узнала, явственно следует, что мистер Холлер пытается столкнуть процесс с рельсов с помощью сюжетов, очевидно не имеющих отношения к делу, причем предпринимает свои попытки на глазах жюри.

Я откашлялся, чтобы возразить, но судья меня опередил:

— Во время предварительного обсуждения мы приняли решение относительно вопроса о вине третьего лица, мисс Фриман. Я разрешил защите довести эту побочную линию до конца. Вам следует изложить что-либо более основательное. Тот факт, что вы не желаете, чтобы мистер Холлер занимался целевым письмом, еще не означает, что оно не имеет отношения к делу.

— Это я понимаю, судья. Но какое…

— Прошу меня простить, — вклинился я. — Можно мне вставить слово? Я бы хотел воспользоваться случаем, чтобы ответить на инсинуацию о том, будто я стараюсь…

— Дайте мисс Фриман закончить, и вы получите достаточно времени, чтобы высказаться, мистер Холлер. Обещаю. Итак, мисс Фриман?

— Благодарю, ваша честь. Что я хочу сказать, так это то, что федеральное целевое письмо в сущности ничего не значит. Оно является уведомлением о вероятности расследования. Это не обвинение. Это даже не заявление. Оно вовсе не означает, что тот или иной федеральный орган нашел или предполагает нечто найти. Это просто средство, с помощью которого федералы предупреждают: «Эй, мы кое-что слышали и собираемся это проверить». Но мистер Холлер, потрясая им перед лицами присяжных, пытается превратить его в знак беды и переключить их внимание на некое лицо, даже не участвующее в процессе. Здесь происходит суд над Лайзой Треммел, и вся эта ерунда с федеральными целевыми письмами не имеет даже отдаленного отношения к существу дела. Я бы просила, чтобы вы отменили свое разрешение мистеру Холлеру продолжать допрос детектива Керлена в отношении этого письма.

Судья сидел, откинувшись на спинку кресла, упершись локтями в подлокотники и соединив пальцы на груди пирамидкой. Развернувшись на вращающемся кресле в мою сторону, он сделал знак: наконец наступил мой черед.

— Судья, будь я на вашем месте, думаю, я бы спросил советника, раз она утверждает, что досконально изучила письмо и его происхождение, действует ли сейчас в южной Калифорнии федеральное Большое жюри, изучающее вопрос о мошенничествах в ипотечной сфере. А потом я бы спросил, каким образом она пришла к заключению, что федеральное целевое письмо «в сущности ничего не значит». Потому что, мне кажется, суд подталкивают к не слишком точной оценке того, что значит подобное письмо и какое влияние оно может оказать на данное дело.

Судья развернул кресло в сторону Фриман и, отсоединив от «пирамидки» один палец, указал им на нее:

— Что скажете, мисс Фриман? Большое жюри действует?

— Судья, вы ставите меня в неловкое положение. Большое жюри работает тайно и…

— Бросьте, мисс Фриман, здесь только свои, — сурово сказал Перри. — Так действует или нет?

Поколебавшись немного, она кивнула:

— Да, Большое жюри работает, ваша честь, но оно не выслушивало никаких показаний относительно Луиса Оппарицио. Как я уже сказала, целевое письмо есть не более чем уведомление о вероятности расследования. Все это слухи, судья, и ничто не свидетельствует о том, что этот сюжет может хоть каким-то образом быть включен в настоящий процесс. Хоть письмо и подписано прокурором Соединенных Штатов по нашему округу, на самом деле его автором является агент секретной службы министерства финансов, который проводит расследование. Этот агент сидит сейчас в моем кабинете. Если суд пожелает, я могу вызвать его, он будет здесь через десять минут и повторит вам то, что я только что сказала: все это дымовая завеса со стороны мистера Холлера. В момент смерти мистера Бондуранта никакого активного следствия еще не велось, и никакой связи между ним и Оппарицио не было установлено. Это было просто предупредительное письмо.

А вот тут она допустила ошибку. Сообщив, что Васкес, агент секретной службы, который написал письмо, находится непосредственно в этом здании, Фриман поставила судью в трудное положение. Зная, что агент в пределах близкой досягаемости, Перри уже не мог с легкостью отмахнуться от ее предложения. Не дав судье ответить, я вклинился в разговор:

— Судья Перри? Поскольку советник говорит, что федеральный агент, написавший письмо, находится прямо здесь, в здании суда, почему бы ей не вызвать его в качестве свидетеля, чтобы он мог опровергнуть все, что мне, быть может, удастся вытянуть из детектива Керлена при перекрестном допросе. Если мисс Фриман так уверена, что агент подтвердит, будто целевое письмо «в сущности ничего не значит», то пусть он так и скажет об этом присяжным. Пусть он сдует меня, как пену с поверхности воды. Я лишь хочу напомнить суду, что мы уже замочили ноги в этой воде. Вчера я задал Керлену вопрос о письме. Нельзя просто сделать вид, будто этого не было, и больше не упоминать о нем или сказать присяжным, чтобы они стерли это упоминание из своей памяти… это более пагубно скажется на нашем общем деле, чем если мы выясним вопрос до конца.

Перри не колебался ни секунды.

— В этом я склонен согласиться с вами, мистер Холлер. Мне не нравится идея оставить присяжных всю ночь гадать об этом таинственном письме, а утром выдернуть ковер у них из-под ног.

— Ваша честь, — быстро вступила Фриман, — можно мне сказать еще несколько слов?

— Нет, не вижу в этом необходимости. Пора заканчивать попусту тратить время, нужно продолжать процесс.

— Но, ваша честь, есть еще один неотложный вопрос, который суд не принял во внимание.

Судья выглядел раздраженным.

— Ну, что там еще, мисс Фриман? Мое терпение на исходе.

— Разрешение давать показания по поводу целевого письма, направленного против ключевого свидетеля защиты, может осложнить для этого свидетеля предыдущее решение не прибегать к Пятой поправке. Луис Оппарицио и его адвокат могут пересмотреть это решение, поскольку целевое письмо будет обнародовано и вынесено на публичное обсуждение. Таким образом, мистер Холлер, вероятно, создает ситуацию, в результате которой его ключевой свидетель, или, если хотите, подставное лицо, в конце концов откажется давать показания. Я хочу, чтобы это было сейчас же занесено в протокол; если мистеру Холлеру угодно играть в эту игру, он должен отдавать себе отчет в последствиях. Когда Оппарицио на следующей неделе решит, что в его интересах не давать показания, и потребует новых слушаний о вызове в суд, пусть защита не начинает лить слезы, умоляя суд о пересмотре. Никаких пересмотров, судья.

Перри согласно кивнул:

— Полагаю, это было бы равнозначно тому, чтобы человек, убивший своих родителей, просил суд оказать ему снисхождение, поскольку он является сиротой. Я согласен. Мистер Холлер, имейте в виду: если вы решили играть таким образом, будьте готовы принять на себя и последствия.

— Я понял, судья, и позабочусь о том, чтобы моя клиентка тоже это поняла. У меня есть лишь одно возражение, оно касается определения, которое советник дала мистеру Оппарицио — подставное лицо. Он не подставное лицо, и мы это докажем.

— Ну что ж, по крайней мере у вас теперь будет шанс это сделать, — сказал судья. — А теперь пойдемте обратно в зал, мы и так потеряли много времени.

Оставив судью надевать мантию, я вышел из кабинета вслед за Фриман, ожидая получить от нее словесную оплеуху, но вопреки моим ожиданиям она сказала:

— Отлично сыграно, советник.

— Надеюсь. Благодарю.

— Как вы думаете, кто послал вам это письмо?

— Хотел бы я знать.

— Федералы входили с вами в контакт? По моему предположению, они хотят выяснить, кто допускает утечку секретных документов, делая их публичным достоянием.

— Никто пока не объявлялся. Может, сами федералы намеренно и допустили утечку. Если я выведу Оппарицио на свидетельское место, он может о чем-нибудь проговориться. Вероятно, я здесь выступаю для федеральных властей лишь в качестве инструмента. Вам это не приходило в голову?

Должно быть, мое предположение ее озадачило, она даже остановилась. Проходя мимо нее, я улыбнулся.

Войдя в зал, я увидел Герба Дэла в первом ряду зрительских мест позади стола защиты и с трудом подавил желание рывком перетащить его через барьер и ткнуть лицом в каменный пол. Мы с Фриман заняли места каждый за своим столом, и я шепотом сообщил Лайзе Треммел о том, что произошло в кабинете судьи. Вскоре вошел судья и велел привести присяжных.

Последний кусочек мозаики встал на свое место, когда появился детектив Керлен и уселся в свидетельском боксе. Собрав свои папки и блокнот, я подошел к нему. Казалось, прошла целая неделя с тех пор, как перекрестный допрос был прерван, хотя на самом деле не прошло и дня. Я же начал действовать так, словно минуло не более минуты.

— Итак, детектив Керлен, перед тем как мы расстались вчера, я спросил вас, знаете ли вы, что такое федеральное целевое письмо. Можете ответить на этот вопрос?

— Насколько мне известно, когда федеральный орган власти желает собрать информацию о некоем лице или компании, они иногда посылают письмо, в котором сообщают, что хотели бы побеседовать с ними. Что-то вроде: заходите, давайте поговорим обо всем начистоту, чтобы не оставалось никаких недоразумений.

— И все?

— Я не федеральный агент, не знаю.

— Как вы думаете, это серьезный знак — получить от федерального органа власти письмо, в котором говорится, что вы являетесь объектом расследования?

— Наверное. Полагаю, это зависит от того, в каком преступлении они хотят разобраться.

Я попросил разрешения у судьи продемонстрировать свидетелю документ. Фриман, для того чтобы это было занесено в протокол, возразила на том основании, что это не имеет отношения к делу. Судья отклонил протест без объяснений и разрешил мне предъявить документ свидетелю.

Вручив бумагу Керлену, я вернулся на трибуну и попросил судью, чтобы документ был занесен в протокол как «экспонат номер три», после чего велел Керлену прочесть его.

— «Уважаемый мистер Оппарицио, этим письмом информируем Вас…»

— Постойте, — прервал я его. — Не могли бы вы сначала прочесть и описать то, что находится в верхней части страницы? Шапку.

— Здесь значится: «Офис прокурора Соединенных Штатов, Лос-Анджелес». С одной стороны изображен орел, с другой — флаг США. Читать само письмо?

— Да, будьте любезны.

— «Уважаемый мистер Оппарицио, этим письмом информируем Вас, что компания „А. Луис Оппарицио. Финансовые технологии инкорпорейтед“, известная под аббревиатурой АЛОФТ, и Вы персонально являетесь одним из объектов расследования ипотечных мошенничеств, проводимого в южной Калифорнии специальной комиссией, в которую входят сотрудники государственных учреждений разных уровней. С момента получения этого письма Вам запрещено изымать или уничтожать какие бы то ни было документы или рабочие материалы, относящиеся к деятельности Вашей компании. Если Вы хотите обсудить данное расследование и проявить сотрудничество с членами специальной комиссии, пожалуйста, свяжитесь со мной или адресуйте своего юрисконсульта Чарлзу Васкесу из секретной службы министерства финансов, которому поручено вести дело в отношении АЛОФТа. Мы с готовностью встретимся с Вами, чтобы обсудить это дело. Если Вы не проявите добровольного желания сотрудничать, члены специальной комиссии в ближайшее время сами свяжутся с Вами. Еще раз напоминаю, что Вы не имеете права уничтожать или удалять какие бы то ни было документы и рабочие материалы из своих офисов и офисов дочерних служб. Если подобные действия будут предприняты после получения данного письма, это будет квалифицироваться как серьезное преступление против Соединенных Штатов Америки. С уважением, Реджинальд Лэттимор, прокурор Соединенных Штатов, Лос-Анджелес». Это все, если не считать телефонных номеров, указанных внизу страницы.

По залу прокатился сдержанный рокот голосов. Безусловно, большинство обывателей понятия не имели о таких вещах, как федеральные целевые письма. Они представляли собой средство правоприменения нового поколения. Я не сомневался, что так называемая специальная комиссия была не чем иным, как символическим образованием, составленным из представителей нескольких госучреждений, и не имела никакого бюджета. Вместо того чтобы затевать дорогостоящие расследования, она стреляла наобум, запугивая людей и вынуждая их приходить и просить пощады. Модель была известной: сорвать плоды, что висят пониже, попасть на первые страницы газет и на этом закончить. Люди вроде Оппарицио, вероятно, использовали подобные письма в качестве туалетной бумаги. Но для моей цели это не имело значения. Я намеревался использовать это письмо для того, чтобы помочь своей клиентке избежать тюрьмы.

— Благодарю вас, детектив Керлен. Теперь скажите, пожалуйста, каким числом датировано письмо?

Прежде чем ответить, Керлен сверился с копией.

— Оно датировано восемнадцатым января нынешнего года.

— Итак, детектив Керлен, видели ли вы это письмо до вчерашнего дня?

— Нет, зачем мне это? Оно не имеет никакого отношения к…

— Оставайтесь в рамках задаваемых вопросов, — быстро перебил его я. — Ваша честь, вопрос заключался лишь в том, видел ли детектив это письмо ранее.

Судья велел Керлену отвечать только на поставленные вопросы.

— До вчерашнего дня я не видел этого письма, — сказал Керлен.

— Благодарю, детектив. А теперь вернемся к другому письму, которое я попросил вас зачитать вчера. От жертвы, Митчелла Бондуранта, тому самому Луису Оппарицио, которому адресовано и федеральное целевое письмо. Оно у вас под рукой?

— Позвольте, я поищу.

— Сделайте милость.

Керлен нашел письмо в своей папке и достал его.

— Отлично. Можете назвать дату, которая стоит на этом письме?

— Десятое января этого года.

— И письмо было доставлено мистеру Оппарицио заказной почтой, верно?

— Оно было отправлено заказной почтой. Я не могу сказать, получил ли его мистер Оппарицио и ознакомился ли с ним. В получении расписался кто-то другой.

— Независимо от того, кто расписался в его получении, мы выяснили, что отправлено оно было десятого января, так?

— Думаю, да.

— И другое письмо, о котором мы тут говорили, федеральное целевое письмо от агента секретной службы, тоже было отправлено заказной почтой, верно?

— Да, верно.

— Таким образом, восемнадцатое января — это заверенная дата отправки письма?

— Да.

— Позвольте мне удостовериться, что я все правильно понял. Мистер Бондурант направляет Луису Оппарицио заказное письмо, в котором угрожает разоблачить мошеннические действия его компании, а восемь дней спустя федеральная специальная комиссия направляет мистеру Оппарицио другое заказное письмо, в котором его уведомляют, что он является объектом расследования по делу об ипотечных мошенничествах. Я верно воспроизвожу хронологию событий, детектив Керлен?

— Насколько мне известно, да.

— Затем, менее чем через две недели, мистера Бондуранта жестоко убивают в гараже банка «Уэстленд». Правильно?

— Правильно.

Я сделал паузу, почесывая подбородок, словно в глубоком раздумье. Мне хотелось, чтобы присяжные зафиксировали этот момент. Нужно было бы вглядеться в их лица, но я понимал, что это выдаст меня, поэтому остался в позе глубокой задумчивости.

— Детектив, вы рассказывали нам здесь о своем богатом опыте в сфере борьбы с преступлениями, направленными против личности, так?

— Да, у меня немалый опыт в этой сфере.

— Говоря гипотетически, было ли вам важно тогда знать то, что вы знаете теперь?

Керлен изобразил недоумение, хотя прекрасно понимал, что я делаю и к чему веду.

— Не уверен, что понял ваш вопрос, — сказал он.

— Перефразирую: было ли бы полезно для следствия, если бы у вас в руках эти письма оказались с первого дня расследования убийства?

— Конечно, почему бы нет? Я всегда стараюсь в первый же день собрать все возможные улики и всю информацию. Просто это никогда не получается.

— Опять же говоря гипотетически, если бы вы знали, что жертва, Митчелл Бондурант, направил письмо с угрозой разоблачить криминальную деятельность некоего лица всего за восемь дней до того, как это лицо узнало, что является объектом уголовного расследования, стало ли бы это для вас важной линией вашего собственного расследования?

— Трудно сказать.

Теперь я посмотрел-таки на присяжных. Керлен юлил, отказываясь признать то, что с точки зрения здравого смысла было несомненно. Чтобы увидеть это, не требовалось быть детективом.

— Трудно? Вы хотите сказать, что если бы имели эту информацию и эти письма в день убийства, вам было бы трудно решить, нужно ли счесть их важным направлением в расследовании?

— Я хочу сказать, что нам неизвестны все подробности, поэтому трудно решить, важное это направление или нет. Но в принципе все направления должны учитываться. Это безусловно.

— Безусловно. Тем не менее это направление расследования вы не учли, так?

— У меня не было этого письма. Как я мог его учесть?

— Но у вас было письмо жертвы, однако вы ничего не предприняли в отношении его, правда?

— Нет, неправда. Я проверил его и пришел к выводу, что оно не имеет никакого отношения к убийству.

— Но разве не правда, что к тому времени у вас уже был предполагаемый убийца и вы не собирались менять направление следствия и отклоняться от заданной линии?

— Нет, не правда. Это совсем не так.

Я посмотрел на Керлена долгим взглядом, надеясь, что выражение моего лица красноречиво свидетельствовало о презрении, и наконец произнес:

— Пока у меня больше нет вопросов.

33

Фриман продержала Керлена на свидетельском месте еще минут пятнадцать, приложив все усилия, чтобы во время повторного прямого допроса заново по-своему вылепить образ следствия, представив его безупречным поиском истины. Когда она закончила, я даже не счел необходимым совершать еще одну вылазку, потому что был уверен: с Керленом я уже преуспел. Моя задача состояла в том, чтобы обрисовать расследование как погоню в некоем строго ограниченном тоннеле, и ее я, судя по всему, выполнил.

Естественно, Фриман испытывала неотложную необходимость дезавуировать федеральное целевое письмо, поэтому ее следующим свидетелем был агент Чарлз Васкес. Сутки назад она даже имени этого еще не слыхала, но теперь лихо встроила его в свой тщательно выписанный рисунок улик и свидетельских показаний. Я мог бы заявить протест против этого свидетеля на том основании, что не имел возможности побеседовать с Васкесом и приготовиться к его допросу, но решил лишний раз не раздражать судью Перри. Кроме того, я хотел посмотреть, что скажет агент во время прямого допроса.

Васкес оказался мужчиной лет сорока, со смуглым лицом и соответствующими темными волосами. Отвечая на предварительные вопросы, он сообщил, что, прежде чем перейти в секретную службу министерства финансов, работал в управлении по борьбе с наркотиками: от преследования наркодилеров перешел к преследованию фальшивомонетчиков, пока не выпал случай войти в специальную комиссию по борьбе с ипотечными мошенничествами. Он также сообщил, что, кроме главного инспектора, в комиссию входят десять агентов — из секретной службы МФ, из ФБР, почтового ведомства и финансовой инспекции. Заместитель федерального прокурора курировал их деятельность, однако агенты, разделенные на пары, в основном действовали самостоятельно, выбирая объекты по собственному усмотрению.

— Агент Васкес, восемнадцатого января сего года вы составили так называемое федеральное целевое письмо в адрес человека по имени Луис Оппарицио, которое было подписано федеральным прокурором Реджинальдом Лэттимором. Вы помните это письмо?

— Да, помню.

— Прежде чем мы перейдем к обсуждению конкретного письма, можете ли вы сказать суду, что вообще представляет собой федеральное целевое письмо?

— Это инструмент, которым мы пользуемся, чтобы выкурить из нор подозреваемых и преступников.

— Каким образом?

— Мы сообщаем им о том, что пристально следим за их деятельностью, за тем, как они ведут свой бизнес и какие действия предпринимают. В целевом письме всегда содержится предложение явиться для обсуждения ситуации с членами комиссии. В большом количестве случаев получатели писем так и поступают. Иногда это приводит к возбуждению дел, иногда — к новым расследованиям. Такие письма стали весьма полезным инструментом, поскольку следствие стоит дорого, а у нас нет своего бюджета. Если в результате такого письма выдвигается обвинение, или обнаруживается готовый сотрудничать свидетель, или намечается плодотворная новая линия расследования, мы считаем это удачей.

— А в случае с Луисом Оппарицио что заставило вас направить ему целевое письмо?

— Ну, это имя нам с напарником было хорошо известно, поскольку оно часто всплывало в других делах, над которыми мы работали. Не обязательно в криминальном аспекте, но компания Оппарицио была тем, что мы называем мельницей по перемалыванию собственности. Она осуществляет всю бюрократическую работу и оформляет документы на изъятие домов для многих банков, работающих в южной Калифорнии. Таких дел тысячи. Поэтому мы наблюдали за АЛОФТом и знали, что имеются жалобы на методы, которыми пользуется компания. И поэтому же мы с напарником решили посмотреть на эту компанию пристальней и послали ее главе письмо, чтобы увидеть, какая реакция последует.

— Означает ли это, что вам была важна только реакция?

— Нет, не только. Как я уже сказал, из этого места шло довольно много дыма. Нам было важно найти его источник, огонь, а иногда реакция получателя письма подсказывает нам, как действовать дальше.

— К тому времени, когда вы составили и отослали целевое письмо, располагали ли вы какими-нибудь доказательствами криминальной деятельности Луиса Оппарицио и его компании?

— В тот момент еще не располагали.

— Что произошло после того, как вы послали письмо?

— Пока ничего.

— Луис Оппарицио ответил на него?

— Мы получили ответ от его юрисконсульта, в котором говорилось, что мистер Оппарицио приветствует расследование, поскольку оно даст ему возможность показать, что он ведет дела честно.

— Воспользовались ли вы этим предложением, чтобы начать расследование в отношении мистера Оппарицио и его компании?

— Нет, пока не успели. У нас в работе несколько других дел, которые обещают оказаться более продуктивными.

Прежде чем задать последний вопрос, Фриман заглянула в свои записи.

— И наконец, агент Васкес, находятся ли в данный момент Луис Оппарицио или его компания под следствием в рамках деятельности вашей специальной комиссии?

— Технически — нет. Но мы планируем продолжить работу по этому письму.

— Значит, ваш ответ — нет?

— Верно.

— Благодарю вас, агент Васкес.

Фриман села. Она сияла, явно довольная теми показаниями, которые выудила у агента. Я встал и с блокнотом, в котором было записано несколько вопросов, пришедших мне в голову во время прямого допроса, вышел на трибуну.

— Агент Васкес, имеете ли вы в виду сообщить присяжным, что лицо, которое в ответ на ваше целевое письмо не явилось к вам немедленно с признанием, является невиновным в каких бы то ни было правонарушениях?

— Нет, конечно, нет.

— Поскольку Луис Оппарицио не связался с вами, считаете ли вы его теперь свободным от всяческих подозрений?

— Нет, не считаю.

— В порядке ли вещей для вас направлять целевые письма лицам, с вашей точки зрения, совершенно невиновным в какой бы то ни было преступной деятельности?

— Нет, это не в моих правилах.

— Тогда где граница, агент? Что должен сделать человек, чтобы вы направили ему целевое письмо?

— В принципе, если вы попадаете в поле моего зрения в связи с какой-нибудь подозрительной деятельностью, я провожу предварительную проверку, в результате которой могу прийти к решению направить такое письмо. Мы не рассылаем их направо и налево. Мы твердо знаем, что делаем.

— Вы, или ваш коллега, или кто-нибудь еще из специальной комиссии беседовали с Митчеллом Бондурантом о методах работы АЛОФТа?

— Нет, с ним никто из нас не говорил.

— А собирались?

Фриман запротестовала, назвав вопрос расплывчатым. Судья поддержал протест, но я решил подвесить вопрос, оставив его без ответа, — пусть присяжные гадают.

— Благодарю, агент Васкес.

После Васкеса Фриман вернулась к заранее составленному списку свидетелей и вызвала садовника, который нашел молоток в кустах возле дома в полутора кварталах от места преступления. Его показания были краткими и не содержали откровений сами по себе; пока не будет установлена их связь с результатами, полученными в криминалистической лаборатории, они ценности не представляли. Я заработал малозначительное очко, заставив садовника признать, что он работал с этими кустами или в непосредственной близости от них по меньшей мере двенадцать раз, прежде чем нашел молоток. Это было маленькое семечко, которое я посеял для присяжных, — мысль о том, что, возможно, молоток попал туда спустя много времени после убийства.

Вслед за садовником обвинение быстро опросило владельца дома и полицейских, которые отвечали за доставку молотка в криминалистическую лабораторию. Я не стал даже утруждать себя перекрестным допросом, поскольку не собирался оспаривать ни то, что молоток являлся орудием убийства, ни то, что он должным образом был доставлен в лабораторию. Мой план состоял в том, чтобы признать не только то, что именно этим молотком убили Митчелла Бондуранта, но также и то, что этот молоток принадлежал Лайзе Треммел.

Это будет неожиданным, но единственно возможным ходом со стороны защиты, чтобы поддержать гипотезу о том, что мою клиентку подставили. Версия Джеффа Треммела, что настоящий молоток может находиться в багажнике «БМВ», который он бросил, когда сбежал в Мексику, мало чего стоила. Циско удалось разыскать машину, которая все еще принадлежала дилерской конторе, где когда-то работал Джефф Треммел, но никакого молотка в багажнике, разумеется, уже не было, а человек, отвечающий за автомобильный парк, сказал, что его никогда там и не было. Я отказался от использования истории Джеффа Треммела, сочтя ее просто попыткой с его стороны урвать денег за информацию, которая могла бы оказаться полезной для его бывшей жены.

Серия показаний, касающихся орудия преступления, закончилась перерывом на ленч, который судья, как это уже вошло у него в привычку, объявил на пятнадцать минут раньше срока. Повернувшись к своей клиентке, я пригласил ее перекусить вместе со мной.

— А Герб? — сказала она. — Я обещала пойти на ленч с ним.

— Герб может присоединиться.

— Правда?

— Конечно, почему бы нет?

— Потому что я думала, что вы не… Не важно, пойду позову его.

— Хорошо. Поедем на моей машине.

Я велел Рохасу подобрать нас, и мы поехали по бульвару Ван-Нуйс в «Гамлет» неподалеку от Вентуры. Этому заведению насчитывался не один десяток лет, и хотя с тех пор, как оно называлось «Гамбургеры Гамлет», категория его повысилась, еда осталась прежней. Поскольку судья отпустил нас чуть пораньше, мы избежали очереди, нас сразу провели в кабинку.

— Обожаю это место, — сказал Дэл. — Но очень давно здесь не бывал.

Я сел напротив Дэла и своей клиентки и оставил без ответа его восторги по поводу ресторана. Мне было не до того, я соображал, как лучше выстроить свою игру.

Мы быстро сделали заказ: даже с учетом лишних пятнадцати минут времени у нас было не так много. Разговор вертелся вокруг дела и того, как оценивает ход процесса Лайза. Пока она была довольна.

— Вам удается из каждого свидетеля вытянуть что-то, что оборачивается мне на пользу, — сказала она. — Это замечательно.

— Вопрос лишь в том, достаточно ли этого, — ответил я. — К тому же вы должны помнить, что с каждым новым свидетелем гора становится все круче. Вы знаете «Болеро»? Это классическое музыкальное произведение. Кажется, Равеля. Его ежегодно исполняют в Голливудской чаше.

Мои спутники уставились на меня недоуменными взглядами.

— Ладно. Не важно. Суть в том, что это длинное произведение, оно звучит минут пятнадцать или около того и начинается медленно, с ансамбля нескольких тихих инструментов, а потом набирает инерцию, становится мощнее и мощнее, и наконец наступает крещендо, грандиозный финал, исполняемый всем составом оркестра. И эмоции слушателей постепенно накаляются и наконец сливаются воедино. За этим очень интересно наблюдать, независимо от вашего отношения к классической музыке. То же самое проделывает сейчас прокурор. Она наращивает звук и инерцию. Ее лучшие пассажи еще впереди, она собирается подвести нас к финалу под звуки барабанов, скрипок и труб, которые грянут одновременно. Вы это понимаете, Лайза?

Она нехотя кивнула.

— Я не хочу вас обескураживать. Вы взволнованны, полны надежд на справедливость, и я хочу, чтобы вы оставались в таком состоянии. Потому что присяжные это видят, и это важнее, чем все, что делаю я. Но вы не должны забывать, что восхождение становится все круче. У обвинения в запасе еще наука, а присяжные науку обожают, потому что она подсказывает им выход и способ отсрочки. Люди любят заседать в жюри. Не нужно ходить на работу, сидишь себе в первом ряду, слушаешь интересное дело, и перед тобой разворачивается не какая-нибудь «мыльная опера», а подлинная человеческая драма. Но в конце концов приходится возвращаться в совещательную комнату и, глядя друг на друга, принимать решение. Решение, касающееся чьей-то жизни. Поверьте, мало кому хочется это делать. Наука облегчает задачу. «Ну что ж, раз ДНК совпала, значит, ошибки быть не может, — думают они. — Значит, вина доказана». Понимаете? Вот с чем нам еще предстоит столкнуться, Лайза, и я не хочу, чтобы вы питали по этому поводу какие бы то ни было иллюзии.

Дэл галантно накрыл ладонью ее руку, лежавшую на столе, и утешительно сжал ее.

— Ну и что же нам делать с этой их ДНК? — спросила она.

— Ничего, — ответил я. — Здесь ничего сделать нельзя. Я говорил вам еще до начала процесса, что мы провели свой независимый анализ и результат оказался тем же. Все законно.

Взор ее потух, и на глаза навернулись слезы. Это было именно то, чего я добивался. Как раз в этот момент появилась официантка с нашим заказом. Я подождал, пока она уйдет, и продолжил:

— Взбодритесь, Лайза. ДНК — это всего лишь декорация.

Она подняла на меня глаза, полные удивления.

— Но вы только что сказали, что все это законно.

— Законно. Но это вовсе не означает, что этому нельзя найти объяснения. С ДНК я справлюсь. Как вы справедливо заметили, моя задача состоит в том, чтобы посеять зерно сомнения в каждом фрагменте их головоломки. Будем надеяться, что, когда все фрагменты будут собраны и картину поднимут, установив ее перед глазами присяжных, каждое маленькое зернышко сомнения, нами посеянное, прорастет в нечто, что изменит всю композицию. Если мы это сделаем, загар нам обеспечен.

— Что это значит?

— Мы отправимся по домам, а потом на пляж, загорать.

Я улыбнулся ей, и она ответила мне улыбкой. Слезы размыли замысловатый макияж, который она навела с утра.

Остальное время мы провели в необязательных разговорах и бессодержательных замечаниях о системе уголовного правосудия со стороны моей клиентки и ее поклонника. Я наблюдал это не раз, в неформальной обстановке встречаясь со своими клиентами. Не будучи сведущими в законах, они без смущения рассуждали об их несовершенстве. Дождавшись, когда Лайза проглотит последний кусочек, я сказал:

— Лайза, у вас немного размазалась тушь. Очень важно, чтобы вы выглядели сильной и мужественной. Пойдите в дамскую комнату и приведите себя в порядок, хорошо?

— Может, я сделаю это уже в здании суда?

— Нет, потому что, вполне вероятно, на входе мы встретимся с кем-нибудь из присяжных или журналистов. Никогда не знаешь, с кем столкнешься. Я не хочу, чтобы кто-нибудь подумал, что вы провели все время ленча в слезах. Сделайте это прямо сейчас. А я тем временем позвоню Рохасу, чтобы он за нами подъехал.

— Мне может потребоваться несколько минут.

Я посмотрел на часы.

— Хорошо, давайте. Я подожду вызывать Рохаса.

Дэл встал, чтобы пропустить ее, после чего мы остались вдвоем. Отодвинув тарелку, я поставил локти на стол, сцепив руки перед подбородком, словно игрок в покер, старающийся скрыть лицо от противников. Хороший юрист всегда в душе негоциант, и теперь настал момент выкупить отречение Герба Дэла.

— Итак, Герб… вам пора покинуть сцену.

Он непонимающе улыбнулся:

— Что вы имеете в виду? Мы ведь приехали вместе.

— Нет, я имею в виду вообще уйти из дела. Отстать от Лайзы. Вам пора исчезнуть.

Он продолжал изображать полное недоумение.

— Я никуда не собираюсь уходить. Мы с Лайзой… мы близки. И я вложил в это дело кучу денег.

— Деньги ваши пропали. А что касается Лайзы, то эта шарада сейчас будет разгадана.

Я достал из внутреннего кармана фотографию Герба с братьями Мак, которую накануне дал мне Циско, и вручил ему. Он быстро взглянул на снимок и неловко рассмеялся.

— Ну и что? Кто они?

— Братья Мак. Парни, которых вы наняли, чтобы они меня отметелили.

Он замотал головой, бросил взгляд через плечо на коридор, который вел к туалетным комнатам, и снова повернулся ко мне.

— Микки, простите, но я не понимаю, о чем вы толкуете. Вы должны помнить, что мы заключили с вами сделку насчет кино. Сделку, на которую, уверен, калифорнийская коллегия адвокатов с удовольствием обратит внимание, но в остальном…

— Вы мне угрожаете, Дэл? Если да, то вы совершаете большую ошибку.

— Нет, я не угрожаю. Я просто стараюсь понять, откуда вы все это взяли?

— Все это я взял из темной комнаты, где имел интереснейший разговор с братьями Мак.

Дэл сложил фотографию и вернул ее мне.

— Вот с этими? Да они просто попросили меня указать дорогу, вот и все.

— Дорогу? Вы уверены, что они не попросили у вас денег? Потому что это у нас тоже запечатлено на фотографии.

— Ну, может, я и дал им пару долларов. Они попросили и выглядели вполне безобидно.

Теперь настала моя очередь улыбнуться.

— Знаете, Герб, вы хорошо выкручиваетесь, но они мне все рассказали. Так что давайте кончим нести отсебятину и вернемся к тексту пьесы.

Он пожал плечами:

— Ладно, это ваша пьеса, так что говорите, что дальше.

— Дальше то, что я сказал в начале: вы уходите, Герб. Поцелуете Лайзу на прощание, а равно и сделку насчет кино. А также и свои деньги.

— Не слишком ли много поцелуев? А что я получу взамен?

— Взамен вы не попадете в тюрьму, это все, что вы получите.

Он снова взглянул назад.

— Так не пойдет, Мик. Видите ли, это были не мои деньги. Не я их заплатил.

— А кто? Джерри Кастилле?

Его взгляд на мгновение метнулся в сторону. При упоминании имени его словно невидимым кнутом хлестнуло. Теперь он точно знал, что братья Мак сломались и все выложили.

— Да, я знаю и о Джерри, и о Джо из Нью-Йорка, — продолжил я. — У бандитов нет понятия чести, Герб. Братья Мак готовы петь, как Сони и Шер. А песня будет называться «Ты попался, малыш». Я упакую вас в прелестный пакетик и, если вы не исчезнете сегодня же из Лайзиной и моей жизни, отправлю его в офис окружного прокурора, где случайно работает моя бывшая жена, которую очень огорчило то нападение на меня. Можете быть уверены, что она на следующее же утро передаст все это в Большое жюри и ты, засранец, загремишь за нападение при отягчающих обстоятельствах с ТТТ, то есть с тяжкими телесными травмами. Это очень усугубит твое положение и добавит года три срока. Я, как жертва нападения, буду на этом настаивать. Это за мое скрученное яичко. В свете всего сказанного, полагаю, вам светит четыре года тюрьмы, Дэл. И еще хочу, чтобы вы знали: в тюрьме Соледад никакие «знаки мира» не пройдут.

Дэл уперся локтями в стол и наклонился ко мне. Я впервые увидел в его взгляде отчаяние.

— Не знаю, что, черт возьми, вы задумали, но вы даже не представляете себе, с кем вам придется иметь дело.

— Послушай, засранец — можно мне называть тебя засранцем? — мне плевать, с кем придется иметь дело потом. Сейчас мое дело — ты, и я хочу, чтобы ты вон убрался из моей жизни и…

— Нет-нет, вы не поняли. Я могу вам помочь. Вы думаете, что знаете, что происходит в этом деле? Ни хрена вы не знаете. Но я могу вас просветить, Холлер. Я могу помочь вам доплыть до берега, на котором все мы будем загорать.

Я откинулся назад и положил руку на спинку сиденья с мягкой обивкой. Теперь озадаченным оказался я. Небрежно отмахнувшись, я сказал:

— Ну, просветите меня.

— Вы думаете, я случайно оказался на ее пикете и сразу предложил делать кино? Черта с два! Меня туда послали. Я подкатился к Лайзе еще до того, как завалили Бондуранта. Думаете, все это получилось случайно?

— Кто вас послал?

— А вы как думаете?

Уставившись на него, я почувствовал, как все аспекты дела начинают сливаться воедино, словно притоки, впадающие в одну реку. Гипотеза невиновности, судя по всему, не была гипотезой. Лайзу действительно подставили.

— Оппарицио.

Герб лишь коротко кивнул в знак подтверждения. И в этот момент я увидел направлявшуюся к нам по коридору Лайзу, с сияющими глазами и снова принятым для зала суда победным видом. Я снова повернулся к Дэлу, хотелось задать ему еще множество вопросов, но времени не осталось.

— В семь вечера сегодня. Приходите ко мне в офис. Один. Расскажете мне об Оппарицио. Обо всем расскажете, иначе… иначе я отправляюсь в окружную прокуратуру.

— Только должен предупредить: я не стану давать никаких показаний. Никогда.

— В семь вечера.

— Мы с Лайзой договорились поужинать сегодня.

— Значит, придется изменить планы. Придумайте что-нибудь. Будьте у меня ровно в семь. А теперь пора.

Когда Лайза приблизилась, я уже начал выбираться из кабинки, одновременно достав телефон и вызывая номер Рохаса.

— Мы закончили, — сказал я. — Подбери нас перед входом.

34

Когда заседание суда возобновилось, обвинение вызвало в качестве свидетеля детектива Синтию Лонгстрет. Это окончательно убедило меня в том, что в финале сочиненного Фриман «Болеро» первую скрипку будет играть наука. Весьма умно задуманный спектакль: исподволь привести к развязке, которую нельзя ни поставить под сомнение, ни опровергнуть. Использовать Керлена и Лонгстрет в качестве повествователей, развернувших экспозицию событий, а затем скрепить все фрагменты показаниями криминалистов. Она собиралась завершить дело, предоставив исполнение финальной части своего произведения судмедэксперту и криминалистам. Отличная упаковка — без единого зазора.

Детектив Лонгстрет теперь не выглядела такой суровой и неприступной, какой я видел ее в первый день в ван-нуйсском участке. Прежде всего сейчас на ней было платье, в котором она больше напоминала школьную учительницу, нежели детектива. Мне уже доводилось наблюдать подобные метаморфозы, и они всегда беспокоили меня. Делалось ли это по наущению прокурора или по собственной инициативе, но я неоднократно замечал, как женщина-полицейский на свидетельском месте становилась мягче и привлекательнее для присяжных. Однако посмей я высказать подобное соображение судье или кому бы то ни было другому, меня бы немедленно обвинили в женоненавистничестве.

Так что в большинстве случаев приходилось лишь ухмыляться и глотать уловку.

Лонгстрет Фриман использовала для того, чтобы описать вторую половину следственного процесса. Ее показания главным образом касались обыска и находок, сделанных в доме Лайзы Треммел. Здесь я никаких сюрпризов не предвидел. Дав возможность суду под протокол удостовериться в честности и добросовестности свидетельницы, Фриман перешла к делу.

— Получили ли вы у судьи ордер на обыск, который санкционировал доступ в дом Лайзы Треммел? — спросила она.

— Да, получила.

— Каков порядок? Как вы убеждаете судью в целесообразности выдачи такого ордера?

— Нужно сделать запрос, в котором излагаются предполагаемые обстоятельства дела, а также перечисляются факты и улики, которые привели вас к заключению о необходимости обыскать данное помещение. Я упомянула показания свидетельницы, которая видела подозреваемую вблизи банка, и собственные показания подозреваемой, в которых содержались противоречия и несоответствия. Ордер был выдан судьей Компаниони, после чего мы проследовали в дом на Вудленд-Хиллз.

— Кто такие «мы», детектив?

— Мой напарник детектив Керлен и я, мы также решили взять с собой видеооператора и бригаду специалистов по осмотру места преступления, чтобы зафиксировать все, что могло обнаружиться в ходе обыска.

— Значит, весь ход обыска записан на видео?

— Ну, я бы не сказала, что весь. Мы с напарником разделились, чтобы ускорить процесс, а оператор был только один, так что он не мог одновременно находиться с нами обоими. Поэтому процедура была такова: когда мы обнаруживали нечто, что могло оказаться уликой или что мы хотели изъять для исследования, мы звали оператора с камерой.

— Понятно. Вы принесли сегодня с собой эту видеозапись?

— Да, она уже находится в видеоплейере и готова к воспроизведению.

— Отлично.

Далее присяжным предоставили возможность познакомиться с полуторачасовой видеозаписью под аккомпанемент пояснений Лонгстрет. Камера следовала за полицейской бригадой, прибывшей к дому, который они обошли вокруг, прежде чем войти. Когда на экране появился задний двор, Лонгстрет обратила особое внимание жюри на огород, где выращивались травы, с помощью железнодорожных шпал поделенный на террасы и недавно перекопанный. Великие режиссеры называют такие эпизоды эпизодами-предзнаменованиями. Истинный смысл данного эпизода обнаружился позднее, когда камера снимала внутренность гаража.

Мне было довольно трудно следить за показаниями Лонгстрет: Дэл взорвал бомбу, намекнув на причастность Оппарицио, и я не мог отделаться от мыслей о вероятном сценарии преступления и о том, какое значение он может иметь для защиты. Хотелось, чтобы заседание поскорей закончилось и настало семь часов вечера.

На записи было видно, что для обеспечения доступа в дом без порчи имущества использовали ключ, взятый из вещей Лайзы Треммел после ее ареста. Оказавшись внутри, бригада начала планомерный осмотр помещений в соответствии с протокольным порядком, давно выработанным на основе опыта. Сливные отверстия в душе и ванне исследовались на наличие следов крови, так же как стиральная и сушильная машины. Дольше всего продолжался обыск шкафов, где каждая пара обуви и каждый предмет одежды были осмотрены и исследованы с помощью химического и спектрального анализа также на предмет обнаружения следов крови.

Далее камера последовала за Лонгстрет, которая, выйдя через черный ход, пересекла небольшую галерею и вошла в другую дверь. Эта дверь вела в гараж и не была заперта. Здесь Фриман остановила запись. Как заправский голливудский мастер, она разожгла зрительские ожидания и сделала паузу, чтобы подразнить зрителя перед главной сценой.

— Находки, сделанные в гараже, оказались весьма важны для следствия, не так ли, детектив?

— Совершенно верно.

— И что же вы нашли?

— Понимаете, важней, пожалуй, то, чего мы не нашли.

— Объясните, пожалуйста, что вы имеете в виду.

— Конечно. Вдоль всей задней стены гаража тянулся рабочий стол — верстак. Большинство инструментов висело на крючках, приделанных к длинной доске над ним, прикрепленной к стене. На первый взгляд все инструменты были на месте. Над некоторыми крючками имелись надписи с названиями. У каждого инструмента было свое место.

— Хорошо. Можете нам это показать?

Запись включили снова, на ней появилась доска с инструментами. В этот момент Фриман остановила кадр на подвесных экранах.

— Итак, это доска с инструментами?

— Да.

— Мы видим инструменты, висящие на крючках. Чего-нибудь здесь недостает?

— Да, недостает молотка.

Фриман попросила у судьи разрешения, чтобы Лонгстрет подошла и с помощью лазерной указки показала на экранах то место, где должен был висеть молоток. Судья разрешил.

Лонгстрет на обоих экранах указала место для молотка, после чего вернулась в свидетельский бокс.

— Итак, детектив, имелась ли над пустым местом надпись, указывавшая, что это место предназначено именно для молотка?

— Да, имелась.

— Значит, молоток пропал?

— Мы не нашли его нигде — ни в гараже, ни в доме.

— Идентифицировали ли вы марку и изготовителя инструментов, висевших на крючках?

— Да, по тем инструментам, которые были на месте, мы смогли определить, что Треммелы пользовались изделиями фирмы «Крафтсмен» в особом комплекте — комплекте «Столярные инструменты», состоящем из двухсот тридцати девяти предметов.

— Продается ли молоток отдельно от комплекта?

— Нет, не продается. Такой молоток идет только в наборе с остальными инструментами.

— И в комплекте из гаража Лайзы Треммел его не было?

— Совершенно верно.

— Нашелся ли позднее в ходе следствия и попал ли в распоряжение полиции какой-либо молоток?

— Да, молоток был найден садовником в кустах возле дома, находящегося в полутора кварталах от места убийства.

— Вы осмотрели этот молоток?

— Я бегло осмотрела его, прежде чем передать в криминалистический отдел для исследования.

— Что это был за молоток?

— Это был молоток-гвоздодер.

— Установили ли вы производителя?

— Да, это фирма «Сирс Крафтсмен».

Фриман сделала паузу, словно ожидая, что присяжные издадут коллективный вздох потрясения этим открытием, после чего, подойдя к своему столу, открыла коричневый пакет, предназначенный для улик, и извлекла из него молоток, заключенный в прозрачный пластиковый мешок. Подняв его повыше, она вернулась на трибуну.

— Ваша честь, можно мне подойти с экспонатом к свидетельнице?

— Пожалуйста.

Приблизившись к свидетельскому боксу, она вручила молоток Синтии Лонгстрет.

— Детектив, прошу вас идентифицировать молоток, который вы держите в руках.

— Это тот самый молоток, который был найден и передан мне. На бирке есть мои инициалы и номер моего жетона.

Фриман забрала молоток и попросила внести его в список улик, предъявленных обвинением. Судья Перри дал добро. Вернув молоток на свой стол, Фриман снова взошла на трибуну и продолжила допрос:

— Вы сказали, что молоток был отправлен в отдел криминалистики для исследования, так?

— Да.

— Получили ли вы отчет об этом исследовании?

— Да, он при мне.

— Что показало исследование?

— Две важные вещи. Во-первых: этот молоток изготовлен исключительно для комплекта столярных инструментов фирмы «Крафтсмен».

— Такого же, как тот, что был обнаружен в гараже обвиняемой?

— Да.

— Но без молотка?

— Верно.

— А что было обнаружено криминалистами во-вторых?

— Криминалисты нашли кровь на молотке.

— Несмотря на то что он был найден в кустах, где пролежал несколько недель?

Я встал и заявил протест: следствие не установило, сколько времени молоток пролежал в кустах.

— Ваша честь, — ответила Фриман, — молоток был найден спустя несколько недель после убийства. Разумно предположить, что все это время он находился там, в кустах.

Не дав возможности судье сказать окончательное слово, я возразил:

— Ваша честь, обвинение никакими доказательствами не подкрепило предположение о том, что молоток оставался в кустах столь долгое время. Напротив, человек, нашедший его, признал, что работал вблизи этих кустов по меньшей мере раз двенадцать после момента убийства и ничего не видел до того утра, когда нашел его. Молоток легко могли подложить туда накануне вечером, перед тем как…

— Протестую, ваша честь! — взвилась Фриман. — Советник пользуется правом протеста для того, чтобы изложить точку зрения защиты, потому что знает, что это…

— Хватит! — рявкнул судья. — Замолчите оба. Протест удовлетворен. Мисс Фриман, вы должны перефразировать свой вопрос так, чтобы не представлять в качестве факта то, что не подтверждено доказательствами.

Фриман сделала вид, что читает свои записи, чтобы успокоиться.

— Детектив, увидели ли вы кровь на молотке, когда вам его предъявили?

— Нет, не увидела.

— Тогда сколько же крови было на нем в действительности?

— В отчете сказано, что это были «следы крови». Крохотное пятнышко под гнездом, которым головка молотка насаживается на деревянную ручку.

— Хорошо. Что вы сделали после получения отчета из лаборатории?

— Я организовала отправку образца крови с молотка в частную лабораторию в Санта-Монике для проведения анализа ДНК.

— Почему вы не отправили его в официальную окружную лабораторию штата Калифорния? Разве не такова обычная процедура?

— Да, обычно процедура именно такова, но в данном случае мы хотели ее ускорить. В нашем бюджете на это предусмотрены средства, и мы решили этим воспользоваться. Полученные результаты были перепроверены в нашей лаборатории.

Сделав паузу, Фриман попросила судью включить отчет о криминалистическом исследовании молотка в состав улик со стороны обвинения. Я возражать не стал, и судья дал разрешение. После этого Фриман сменила курс, оставив вопрос об анализе ДНК экспертам, которым предстояло выступать в конце представления.

— Теперь давайте снова вернемся в гараж, детектив. Были ли там сделаны еще какие-нибудь важные находки?

Я снова возразил, на сей раз против формы вопроса, предполагавшей, что до того такие находки уже были сделаны, между тем как по сути это отнюдь не так. Трюк был дешевым, но я прибег к нему, поскольку даже такая мелкая перепалка могла сбить Фриман с ритма. Во всяком случае, я хотел попытаться. Судья велел ей переформулировать вопрос, и она это сделала:

— Детектив, вы рассказали нам, чего вы не нашли в гараже. Молотка. Теперь расскажите, что вы там нашли.

Она повернулась ко мне, словно вопрошая: ну, теперь вы довольны? Я кивнул и улыбнулся. Сам факт, что она одарила меня своим вниманием, свидетельствовал о том, что двумя последними протестами я таки достал ее.

— Мы нашли пару садовых туфель и, проведя люминоловый тест, получили положительную реакцию, свидетельствующую о наличии крови.

— Люминол — это реактив, который позволяет под ультрафиолетовыми лучами выявить следы крови, правильно?

— Правильно. Его применяют для обнаружения мест, где кровь была зачищена или смыта.

— Где были обнаружены следы крови в данном случае?

— На шнурке левой туфли.

— Почему вы решили именно эти туфли проверить с помощью люминола?

— Ну, во-первых, по правилам положено проверять всю обувь и все предметы одежды, если предполагается вероятность наличия на них следов крови. На месте преступления крови было много, так что разумно было предположить, что она могла попасть и на убийцу. Во-вторых, мы заметили, что в огороде недавно работали. Земля была свежеперекопана, а садовые туфли оказались очень чистыми.

— Но разве не естественно вычистить свою рабочую обувь, перед тем как войти в дом?

— Возможно, но мы ведь находились не в доме, а в гараже, и туфли стояли в картонном ящике, полном грязи, в основном земли с огорода, при этом они были абсолютно чистыми. Это привлекло наше внимание.

Фриман снова включила запись и довела ее до того момента, когда в кадр попали туфли. Они стояли аккуратно, один к одному, в ящике, на боковой поверхности которого была фирменная надпись «Кока-кола». Ящик был задвинут под верстак, но отнюдь не спрятан, просто находился на месте, где, вероятно, стоял всегда.

— Это те самые туфли?

— Да. Вот здесь вы видите, как один из членов криминалистической бригады производит изъятие.

— Значит, вы утверждаете, что подозрение вызвал тот факт, что туфли были идеально чистыми, но стояли в грязном ящике?

Я запротестовал: она подталкивает свидетельницу к выводу. Очко я выиграл, однако послание уже достигло ушей присяжных. Фриман двинулась дальше:

— Почему вы решили, что туфли принадлежат Лайзе Треммел?

— Потому что они были маленького размера, совершенно очевидно женские, и еще потому, что в доме мы нашли вставленную в рамку фотографию, на которой Лайза Треммел была запечатлена работающей в огороде. И на ней были именно эти туфли.

— Благодарю вас, детектив. Что было дальше с туфлями и пятном на шнурке одной из них, предварительно идентифицированным как кровь?

— Шнурок был направлен в окружную криминалистическую лабораторию штата Калифорния для проведения анализа ДНК.

— А почему в этом случае вы не прибегли к услугам частной лаборатории?

— Образец крови был слишком мал. Мы решили не рисковать, опасаясь утратить образец в частной лаборатории. Мы с напарником собственноручно передали его в окружную лабораторию, так же как и другие образцы, — для сравнения.

— Другие образцы для сравнения? Что это значит?

— В лабораторию была отдельно направлена кровь жертвы, чтобы можно было сравнить с ней ту, что найдена на шнурке.

— А почему отдельно?

— Чтобы исключить вероятность смешивания.

— Спасибо, детектив Лонгстрет. Пока у меня к вам больше вопросов нет.

В преддверии перекрестного допроса судья объявил перерыв. Моя клиентка, не ведавшая истинной причины моего давешнего приглашения на ленч, предложила мне выпить кофе вместе с ней и Дэлом. Я предложение отклонил, сославшись на то, что должен подготовить вопросы для перекрестного допроса. На самом деле вопросы у меня были готовы. Поскольку до начала процесса я полагал, что Фриман использует Керлена для дачи показаний, касающихся молотка, туфель и обыска в доме Лайзы Треммел, вопросы я заготовил заранее, а прямой допрос Лонгстрет прошел именно так, как ожидалось, и никаких изменений в свой вопросник мне вносить не потребовалось.

Время перерыва я использовал для телефонного разговора с Циско, чтобы подготовить его к встрече с Дэлом в семь часов вечера. Я велел ему ввести в курс дела Баллокс и для безопасности держать Томми-гана и Бэм Бэма поблизости от Дома победы. Я не был уверен, что Дэл собирается играть честно, поэтому надо было быть готовым к любому развитию событий.

35

После перерыва детектив Лонгстрет снова заняла место в свидетельском боксе, и судья сделал мне знак начинать. Я не стал бросать никаких пробных шаров, а сразу перешел к тем моментам, которые хотел внедрить в сознание присяжных. Прежде всего следовало обратить их внимание на то, что окрестности «Уэстленда», включая дом и предположительно то место, где впоследствии был найден молоток, были обысканы полицией в день убийства.

— Детектив, — спросил я, — не насторожило ли вас то, что молоток обнаружился через столько дней после убийства, хотя находился так близко к месту преступления, притом в пределах периметра интенсивных поисков?

— Вообще-то нет. После того как молоток был найден, я осмотрела кусты перед тем домом. Они оказались высокими и очень густыми. Меня не удивило и вовсе не смутило то, что молоток мог пролежать там незамеченным все это время. Думаю, нам очень повезло, что его вообще нашли.

Хороший ответ. Я начинал понимать, зачем Фриман разделила показания между Керленом и Лонгстрет. Лонгстрет была чертовски хорошей свидетельницей, может быть, даже превосходила своего напарника-ветерана. Я двинулся дальше. Одним из правил игры было беречься от ошибок. Не следовало рисковать осложнить свое положение, слишком долго задерживаясь на определенных моментах.

— Хорошо. Давайте теперь переместимся в дом на Вудленд-Хиллз. Детектив, вы не станете возражать против того, что обыск в нем напоминал налет?

— Налет? Я бы это так не назвала. Я…

— Вы нашли окровавленную одежду обвиняемой?

— Нет, не нашли.

— Вы нашли кровь жертвы в сливных отверстиях душа или ванны?

— Нет, не нашли.

— А в стиральной машине?

— Нет.

— Какие улики, представленные обвинением на данном процессе, ведут свое происхождение из дома обвиняемой? Я не говорю о гараже. Только о доме.

Лонгстрет понадобилось несколько долгих секунд, чтобы провести мысленную инвентаризацию, после чего она покачала головой:

— В настоящий момент я ничего припомнить не могу. Но это все равно не означает, что обыск являлся налетом. Иногда отсутствие находок не менее полезно, чем их наличие.

Я сделал паузу. Лонгстрет бросала мне приманку — хотела, чтобы я спросил, что она имела в виду. Но попадись я на эту уловку, бог знает, куда бы она меня завела. Так что я решил на приманку не реагировать, а плыть дальше.

— Хорошо. Но истинное сокровище — улики, которые вы обнаружили, — было найдено в гараже, не так ли? Улики, которые уже находятся или могут быть доставлены в здание суда.

— Да, полагаю, так и есть.

— Мы говорим о туфле со следами крови и о комплекте столярных инструментов с отсутствующим в нем молотком, правильно?

— Правильно.

— Я ничего не пропустил?

— Думаю, нет.

— Хорошо. Тогда позвольте мне кое-что продемонстрировать вам на этих экранах.

Я взял пульт дистанционного управления, который Фриман любезно оставила на трибуне, и прокрутил видеозапись обыска назад, внимательно следя за бегущим вспять изображением, чтобы вовремя остановить перемотку там, где мне было нужно.

— Итак, можете ли вы сказать жюри, что в данный момент происходит на записи?

Я нажал кнопку «просмотр», и экран ожил, показывая, как Лонгстрет и один из криминалистов выходят из дома, пересекают галерею и приближаются к гаражной двери.

— Ну, это момент, когда мы входим в гараж, — ответила Лонгстрет.

С экрана послышался ее голос: «Понадобится взять ключ у Керлена. — Однако на видеозаписи она одновременно с этим протягивала руку в перчатке к шарообразной ручке двери, и та поворачивалась. — Нет, не понадобится, дверь открыта».

Я подождал, пока на записи Лонгстрет с криминалистом войдут в гараж и включат свет, после чего снова нажал кнопку «пауза».

— Детектив, это момент, когда вы впервые входите в гараж?

— Да.

— Я вижу, что вы зажгли свет. Кто-нибудь из вашей бригады, проводившей обыск, до этого входил в гараж?

— Нет, никто не входил.

Я медленно прокрутил видео немного назад, к моменту, когда она открывает дверь, запустил изображение и сказал:

— Я заметил, что вы не воспользовались ключом, чтобы войти в гараж, детектив. Почему?

— Как вы видите, я попробовала повернуть ручку, и дверь оказалась незапертой.

— Вы знаете почему?

— Нет, просто она не была заперта.

— Когда ваша бригада прибыла на место обыска, в доме кто-нибудь был?

— Нет, никого не было.

— И входная дверь самого дома была заперта, верно?

— Да, миссис Треммел заперла ее, когда согласилась проехать с нами в Ван-Нуйс.

— Она сама ее заперла, или вы велели ей это сделать?

— Нет, она сама ее заперла.

— Значит, заперев дом, она оставила незапертой дверь, которая ведет со двора в гараж, так?

— Похоже на то.

— И значит, можно с уверенностью сказать, что в момент, когда вы и остальные участники обыска прибыли на место с ордером, гаражная дверь не была заперта?

— Да, это так.

— А это означает, что кто угодно мог свободно войти в гараж, пока его хозяйка Лайза Треммел находилась под стражей в полицейском участке, верно?

— Полагаю, это возможно. Да.

— Кстати, покидая в то утро дом вместе с миссис Треммел, вы с детективом Керленом оставили сотрудника полиции охранять его, чтобы быть уверенными, что в нем ничего не будет нарушено и ничего из него не унесут?

— Нет, мы этого не сделали.

— Не кажется ли вам, что это было бы предусмотрительно, учитывая, что в доме могли находиться улики по делу об убийстве?

— В тот момент миссис Треммел еще не была подозреваемой. Она была просто лицом, которое добровольно согласилось побеседовать с нами.

Я чуть было не улыбнулся, и Лонгстрет тоже: она только что на цыпочках прошла мимо ловушки, которую я ей расставил. Определенно она была очень хороша.

— Ах да, — сказал я, — она ведь еще не была подозреваемой. Ну конечно. Так сколько времени, вы говорите, гаражная дверь оставалась незапертой, давая возможность любому войти в нее?

— Этого я не могу сказать. Прежде всего потому, что не знаю, когда именно она была оставлена незапертой. Вероятно, хозяйка вообще никогда не запирала свой гараж.

Я кивнул и акцентировал внимание присяжных на этом ответе небольшой паузой.

— Вы или детектив Керлен давали распоряжение сотрудникам криминалистической службы проверить отпечатки пальцев на ручке гаражной двери?

— Нет, не давали.

— Почему, детектив?

— Мы не считали это необходимым. Обыск проводился в доме, который не считался местом преступления.

— Позвольте спросить вас в порядке предположения, детектив: как вы думаете, мог ли человек, который тщательно спланировал и осуществил убийство, оставить пару собственных туфель со следами крови в своем же незапертом гараже? Особенно после того, как позаботился о том, чтобы избавиться от орудия преступления?

Фриман заявила протест, сославшись на сложность формулировки вопроса и на то, что защита оперирует неочевидными фактами. Для меня это было не важно. Вопрос, собственно, предназначался не Лонгстрет. Он предназначался присяжным.

— Ваша честь, я снимаю свой вопрос, — объявил я. — И других вопросов к этой свидетельнице не имею.

Сойдя с трибуны, я сел за свой стол и уставился на присяжных, медленно обведя глазами сначала один, потом другой ряд их ложи, пока не остановил взгляд на Ферлонге. Он не отвел глаза, и я счел это очень хорошим знаком.

36

Герб Дэл приехал один. Циско встретил его у входа и препроводил в мой кабинет, где уже ждал я. Баллокс сидела слева от меня, для Дэла был оставлен стул напротив моего стола. Циско остался стоять, как и было задумано. Я хотел, чтобы он, приняв задумчивый вид, расхаживал по комнате: это заставило бы Дэла чувствовать себя неуютно и опасаться, что любое неверное слово может спровоцировать гиганта в черной обтягивающей футболке на вспышку гнева.

Ни кофе, ни содовой я Дэлу не предложил, не стал ходить вокруг да около или пытаться восстановить отношения, а сразу перешел к делу:

— Герб, мы собрались здесь исключительно для того, чтобы точно выяснить, что вы сделали, что связывает вас с Оппарицио и как нам следует действовать дальше. Насколько мне известно, я никому не понадоблюсь до девяти часов следующего утра, так что у нас, если потребуется, впереди целая ночь.

— Прежде чем мы начнем, я хочу убедиться, что наша сделка останется в силе, если я буду с вами сотрудничать, — ответил Дэл.

— Я уже сказал вам во время ленча: сделка заключается в том, что вы избежите тюрьмы. В обмен на это вы расскажете мне все, что знаете. Никаких других обещаний не ждите.

— Я не буду давать никаких показаний. Все — только к вашему сведению. Кроме того, у меня для вас есть кое-что получше, чем мои показания.

— Посмотрим. А прямо сейчас почему бы вам не начать с самого начала? Сегодня вы сказали, что вам велели отправиться на Лайзин пикет. Начните отсюда.

Дэл кивнул было, но потом передумал.

— Наверное, надо начать с более раннего момента, с начала прошлого года.

Я жестом пригласил его говорить:

— Откуда угодно. В нашем распоряжении, повторяю, вся ночь.

И Дэл начал рассказывать длинную историю о том, как он годом раньше продюсировал фильм под названием «Чистокровный скакун». Это была душещипательная семейная история о девочке, которой подарили коня по имени Честер. На внутренней поверхности его нижней губы она нашла вытатуированный номер, указывавший, что некогда он был чистокровным скакуном, который считался погибшим во время пожара в конюшне, случившегося годом раньше.

— Тогда они с ее папой предприняли некоторые розыски и…

— Послушайте, — перебил я, — похоже, это очень трогательная история, но нельзя ли перейти к Луису Оппарицио? Конечно, мы имеем в своем распоряжении целую ночь, но давайте придерживаться нашей темы.

— Это и есть наша тема. Этот фильм. Предполагалось, что он будет малобюджетным, но я обожаю лошадей. Еще с раннего детства. И я искренне верил, что смогу наконец сделать рывок.

— Рывок?

— Ну да. Я считал эту историю неограненным алмазом, и если бы удалось придать ему правильную огранку, можно было бы сразу настрогать DVD и устроить грандиозную презентацию и раскрутку. Но для всего этого нужно вложиться в производство, а для этого, в свою очередь, нужны деньги.

Всегда все сводится к деньгам.

— И вы их заняли.

— Занял и вбухал в фильм. Знаю, глупо. Причем вбухал сразу почти все, что получил от инвестора. Но режиссером был этот придурочный перфекционист из Испании. Парень едва говорил по-английски, но мы его наняли. Он делал бессчетное количество дублей — по тридцать дублей на какую-нибудь паршивую сцену в закусочной! В результате у нас кончились деньги, и только чтобы закончить съемки, мне требовалось минимум четверть миллиона. Я оббегал весь город, выпотрошил всех, кого смог. Что делать, я был влюблен в эту картину. Она была для меня любимой игрушкой, понимаете?

— И тогда вы заняли деньги не у того парня, — произнес Циско из-за его спины.

Дэл развернулся, посмотрел на него и кивнул:

— Да, у одного знакомого, у сомнительного, надо признать, деятеля.

— Как его имя? — спросил я.

— Его имя вам ничего не даст, — сказал Дэл.

— Даст. Имя?

— Дэнни Гринн.

— Но вы же сказали…

— Да, знаю. Он один из них, но его фамилия Гринн, что поделаешь? Гринн — с двумя «н» на конце.

Я взглядом велел Циско проверить это.

— Ну ладно, вы заняли четверть миллиона у Дэнни Гринна, что дальше?

Дэл воздел руки вверх, изображая жест бессильного отчаяния:

— В том-то и дело: дальше — ничего. Фильм я закончил, но продать не смог. Я таскал его по всем чертовым фестивалям Северной Америки, и никто на него не клюнул. Повез на Всеамериканский кинорынок, снял номер в «Льюисе» в Санта-Монике, а картину продал только в Испанию. Ну конечно: единственной страной, которая им заинтересовалась, была родина этого козла — режиссера.

— И Дэнни Гринн был недоволен, да?

— Уж конечно. То есть я вносил какие-то платежи, но заем был рассчитан на полгода, и по истечении этого срока он потребовал вернуть все остальное. Все я заплатить не мог. Я собирался отдать ему деньги, ожидавшиеся из Испании, но большая их часть еще не была переведена. Там должны были сначала дублировать фильм и все такое прочее, так что основную часть этих денег я не увижу до конца нынешнего года, когда он у них выйдет на экраны. В общем, залетел я по-серьезному.

— И что случилось потом?

— Ну, однажды Дэнни приехал ко мне. Когда он появился, я решил, что он пришел переломать мне ноги. Но вместо этого он сказал, что они хотят, чтобы я кое-что для них сделал. Что-то вроде долгосрочной работы. И если я ее выполню, они пересмотрят условия моего долга, более того, даже могут скостить приличную часть всей суммы. У меня, ребята, как вы понимаете, выбора не было. Что я мог? Сказать «нет» Дэнни Гринну? Попробовал бы я!

— И вы сказали «да».

— Правильно. Я сказал «да».

— И что это была за работа?

— Подобраться поближе к людям, которые гнали волну, протестуя против отъема домов, — их организация называлась ФЛАГ. Он хотел, чтобы я, если получится, проник в их ряды. У меня получилось, вот там-то я и познакомился с Лайзой. Она была у них закоперщицей.

Все это звучало дико, но я подыграл ему:

— Вам сказали, зачем все это?

— В принципе нет. Сказали только, что есть один крендель, у которого идея фикс: постоянно знать, что она задумала. Его дела были как-то связаны со всем этим, и он не хотел, чтобы она ему подложила свинью. Поэтому если Лайза планировала какую-нибудь протестную акцию, я должен был сообщать Дэнни, где та состоится, против кого будет направлена и все такое прочее.

Теперь история начинала приобретать черты правдоподобия. Я вспомнил сделку с «Лемюром». Оппарицио находился в процессе продажи АЛОФТа государственной компании, и было предусмотрительным с его стороны позаботиться о том, чтобы предотвратить все потенциальные угрозы, могущие сорвать сделку. В том числе даже и такие малозначительные, как Лайза Треммел. Дурная молва могла помешать продаже компании. Акционеры всегда желают, чтобы у их приобретения была безупречно чистая репутация.

— Ну хорошо. Что еще от вас требовалось?

— Не так уж много. Только сбор информации. Я близко подобрался к Лайзе, но примерно через месяц после этого ее сцапали за убийство. Тогда Дэнни появился снова. Я думал, он скажет, что наша договоренность расторгается, поскольку объект наблюдения теперь в тюрьме, но он захотел, чтобы я внес залог и освободил ее из заключения. И дал мешок денег — двести тысяч. Предполагалось, что после ее освобождения я продолжу делать то же самое, только уже с вами: примажусь к вашей команде, чтобы изнутри знать, что у вас происходит, и буду докладывать ему.

Я посмотрел поверх его головы на Циско. От его задумчивого вида не осталось и следа. Мы оба понимали, что Дэл может оказаться лишь вершиной айсберга, который способен распороть днище прокурорского корабля и пустить его ко дну. А также то, что в лице Лайзы мы, вероятно, имеем клиента крайне неприятного, но действительно невиновного.

А если она невиновна…

— А как сюда вписывается Оппарицио? — спросил я.

— Ну, он вообще-то не очень вписывается — по крайней мере непосредственно. Но каждый раз, когда я звоню Дэнни с донесениями, он желает знать, что у вас есть на Оппарицио. Так прямо и говорит: «Что у них есть на Оппарицио?» Он это спрашивает каждый раз. Поэтому я думаю, что, возможно, в итоге я работаю именно на него, понимаете?

Я ничего не ответил. Вертясь туда-сюда в своем кресле, я обдумывал услышанное. Тем временем Циско сказал:

— Знаешь, Дэл, чего я не понял и чего не хватает в твоей истории?

— Чего?

— Главы о том, как ты нанял тех двух бандитов, чтобы они напали на Мика. Ты, засранец, выкинул эту главу.

— Да, что вы можете сказать на этот счет? — поддержал его я.

Дэл энергично замотал головой, словно показывая, что он тут ни при чем.

— Послушайте, это они мне велели. Они же и парней этих ко мне послали.

— А зачем было меня избивать? Какой в этом смысл?

— Ну, это же вас немного попридержало, правда? Они хотели, чтобы Лайза притихла, а вы начинали действовать слишком успешно, поэтому они решили вас осадить.

Чтобы избежать моего взгляда, Дэл, произнося все это, делал вид, будто снимает с брюк какую-то несуществующую пушинку. Это навело меня на мысль, что он лжет насчет причины моего избиения. Так в его рассказе прозвучала первая замеченная мной фальшивая нота. Моя догадка состояла в том, что организация нападения была самодеятельностью с его стороны, вероятно, ему просто самому захотелось, чтобы меня хорошенько отметелили.

Я посмотрел на Баллокс, потом на Циско. Если отбросить последний сюжет, связанный лично со мной, кое-какие возможности для нас здесь открывались. Я уже знал, что Дэл предложит дальше — себя в качестве двойного агента. С ним мы могли бы доплыть до берега, снабжая Оппарицио ложной информацией.

Это следовало обдумать. Нетрудно было напичкать Дэла дезинформацией, чтобы он донес ее до Дэнни Гринна. Но маневр мог оказаться рискованным, не говоря уж об этических соображениях.

Встав, я кивком указал Циско, чтобы он следовал за мной.

— Посидите немного здесь, мне нужно переговорить с моим дознавателем.

Мы вышли в приемную, я закрыл за собой дверь, подошел к столу Лорны и спросил Циско:

— Ты понимаешь, что это значит?

— Это значит, что мы сможем выиграть это гребаное дело.

Выдвинув средний ящик стола, я достал оттуда стопку рекламных буклетов близлежащих ресторанов и заведений быстрого питания.

— Нет, я имею в виду тех двух громил из байкерского клуба. Они могли быть убийцами Бондуранта, а мы прозевали эту пьеску.

— Об этом мне ничего не известно, босс.

— Что твои помощники с ними сделали?

— Точно то, что я им велел: вышвырнули вон. Они мне потом сказали, что оба парня хотели, чтобы их высадили возле какого-нибудь питейного заведения в центре, которое работает всю ночь. Так мои и сделали. Мик, это правда.

— Все равно паршиво.

С рекламными буклетами в руке я направился обратно в кабинет.

— Ты веришь Дэлу? — спросил меня в спину Циско.

Прежде чем открыть дверь, я обернулся.

— До некоторой степени.

Вернувшись в кабинет, я положил буклеты на середину стола, сел и посмотрел на Дэла — типичный проныра, скользкий, на все готовый. А я собирался пуститься в путь вместе с ним.

— Мы не станем этого делать, — вдруг произнесла Баллокс.

Я взглянул на нее.

— Чего — этого?

— Использовать его в качестве дезинформатора для Оппарицио. Мы должны привести его в суд и заставить все рассказать присяжным.

Дэл тут же запротестовал:

— Я не буду давать показания! Кто она, черт возьми, такая, чтобы диктовать, что…

Я поднял руку в усмиряющем жесте и сказал:

— Вы не будете давать показания. Даже если бы мне этого очень хотелось, я не могу привлечь вас в качестве свидетеля. У вас нет ничего, что напрямую связывало бы Оппарицио с нашим делом. Вы хоть встречались с ним когда-нибудь?

— Нет.

— А видели его хоть раз?

— Да, в суде.

— Нет, раньше.

— Откуда? Я даже имени его никогда не слышал до того, как Дэнни начал меня спрашивать о том, что у вас на него есть.

Повернувшись к Баллокс, я покачал головой:

— Они слишком умны, чтобы давать кому-то в руки прямую связь. Судья на пушечный выстрел не подпустит его к свидетельскому боксу.

— Тогда как насчет Дэнни Гринна? Давайте вызовем в суд его, — не сдавалась Баллокс.

— И как мы заставим его давать показания? Он прибегнет к Пятой поправке прежде, чем мы успеем произнести его имя. Остается только одно.

Я ждал новых протестов, но Баллокс неожиданно сникла, сделалась тихой и молчаливой. Я опять перевел взгляд на Дэла. Мне был крайне неприятен этот человек, и верил я ему не больше, чем верил в то, что волосы у него свои. Но это не удержало меня от следующего шага.

— Дэл, как вы связываетесь с Дэнни Гринном?

— Обычно я звоню ему около десяти.

— Каждый вечер?

— Да, пока идет процесс, каждый. Он всегда ждет моих звонков. Почти всегда отвечает сам, а если не может, перезванивает очень быстро.

— Хорошо, давайте окопаемся здесь и закажем еду навынос. Сегодня вы будете звонить ему отсюда.

— И что я ему скажу?

— А вот это мы успеем продумать до десяти. Но в целом, полагаю, вы сообщите ему, что Оппарицио совершенно нечего опасаться на свидетельском месте. Скажете, что нам ничего не удалось нарыть, что мы блефовали и что берег чист.

37

Предполагалось, что в четверг все инструменты прокурорского оркестра сольются в едином крещендо. С утра понедельника Андреа Фриман тщательно разворачивала свое дело, легко справляясь с ветрами переменных направлений и неожиданностями вроде моего случайного выстрела федеральным целевым письмом. Она последовательно выстраивала свою стратегию, набирая инерцию движения и неминуемо подводя свое представление к финалу, к сегодняшнему дню. Четверг был днем науки, днем, когда все фрагменты доказательств и свидетельских показаний должны были соединиться в нерушимое единство научного факта.

Это была хорошая стратегия, но именно в этом пункте я собирался перевернуть все планы Фриман вверх дном. Юрист, выступающий в суде, должен всегда держать в голове три вероятности: известное, известное неизвестное и неизвестное неизвестное. Выступает ли он на стороне обвинения или на стороне защиты, его работа состоит в том, чтобы справиться с первыми двумя и быть готовым к третьему. В четверг мне предстояло явить собой одно из неизвестных неизвестных. Я за версту чуял стратегию Фриман. Она же моей не должна была разгадать до тех пор, пока не завязнет в ней, как в зыбучих песках, которые поглотят победный звук фанфар ее «Болеро».

Ее первым свидетелем был доктор Иоаким Гутьерес, заместитель главного судмедэксперта, который проводил вскрытие тела Митчелла Бондуранта. С помощью инфернального слайд-шоу, против которого я не слишком энергично и, разумеется, безуспешно протестовал, доктор повел присяжных в таинственное путешествие по телу жертвы, перечисляя каждую ссадину, царапину и каждый сломанный зуб. Естественно, большую часть времени он потратил на то, чтобы описать и показать на экране травмы, нанесенные тремя ударами орудия преступления. Он указал, какой из них был первым и почему он оказался фатальным. Два других удара, нанесенные, когда жертва уже лежала на полу, он квалифицировал как избыточную жестокость и подтвердил, что исходя из его опыта избыточная жестокость является проявлением эмоционального накала. Три столь жестоких удара свидетельствовали о том, что убийца испытывал личную вражду по отношению к жертве. Я мог бы возразить против его утверждений, но они играли мне на руку — были полезны для вопроса, который я собирался задать позднее.

— Доктор, мы имеем три жестоких удара, нанесенные по темени и расположенные кучно, в пределах окружности диаметром не более четырех дюймов. Каким образом вы определяете, который из них был нанесен первым и который оказался смертельным? — спросила Фриман.

— Это трудоемкий, хотя и несложный процесс. Удары, наносимые по голове, производят два вида рисунков повреждений. Непосредственное и самое разрушительное воздействие происходит в контактной области, где в результате каждого удара образовалось то, что в науке называют вогнутым церебральным изломом, а на обыденном языке можно назвать вмятиной или впадиной.

— Вмятиной?

— Видите ли, все кости обладают определенной эластичностью. Когда наносятся такие удары, как здесь — мощные и разрушительные, — черепная кость прогибается, приобретая в месте удара форму орудия, которым он нанесен, и происходят две вещи. По окружности образуются параллельные трещины — они еще называются террасными, а внутри — глубокий излом, вмятина. С внутренней стороны черепа этот излом порождает трещину, которую мы называем пирамидальным расщеплением. Это расщепление проходит сквозь твердую мозговую оболочку, то есть внутреннюю «подкладку» черепа, непосредственно к мозгу. Зачастую — как показало вскрытие, в данном случае тоже — вдоль расщепления образуются осколки, которые, словно пули, проникают глубоко в мозговую ткань. Это мгновенно приводит к прекращению мозговой деятельности и смерти.

— Вы сказали «словно пули». Значит, эти три удара были настолько мощными, что для жертвы это было равносильно трем выстрелам в голову?

— Совершенно верно. Но чтобы убить жертву, достаточно было одного из них. Первого.

— Что возвращает нас к моему изначальному вопросу: как вы определяете, какой из трех ударов был первым?

— Можно мне кое-что продемонстрировать?

Судья разрешил Гутьересу вывести на экраны рисунок черепа. Это был вид сверху с изображением трех мест, на которые пришлись удары молотка. Эти места были начерчены синими линиями. Остальные разломы — красными.

— Чтобы определить последовательность нанесения ударов, когда речь идет о множественных травмах, мы обращаемся к вторичным повреждениям. Здесь они обозначены красными линиями. Ранее я назвал их параллельными трещинами, но их также называют террасными, потому что они похожи на ступеньки, разбегающиеся от центра, куда пришелся удар. Такой разлом, или трещина, может тянуться через всю кость, и, как вы видите на рисунке, в данном случае они простираются через всю височно-теменную область. Но такие трещины всегда обрываются, если натыкаются на другие, уже существующие трещины. Таким образом, изучая череп жертвы и проследив рисунок террасных трещин, мы можем определить, которые из них образовались первыми. А проследив их распространение в обратном направлении, к месту удара, нетрудно определить последовательность нанесения травм.

На рисунке места ударов были помечены цифрами 1, 2 и 3, показывающими, в какой последовательности удары обрушились на голову Митчелла Бондуранта. Первый — смертельный — пришелся на самую макушку черепа.

Фриман потратила большую часть утра, эксплуатируя показания судмедэксперта к своей выгоде и возясь с ними, пока допрос не превратился в топтание на месте, повторение очевидного, а порой и не имеющего отношения к делу. Дважды судья призывал ее двигаться дальше, к другим аспектам свидетельских показаний. И я начинал думать, что она просто тянет время. Ей нужно было продержать этого свидетеля в зале все утро, поскольку ее следующий свидетель, вероятно, еще не подъехал или даже улизнул от нее.

Но если у Фриман и были причины нервничать, она этого никак не показывала. Она сосредоточила все внимание на Гутьересе и неуклонно руководила его показаниями, пока не привела к самому важному моменту — к соответствию молотка, найденного в кустах, ранам на голове жертвы.

Чтобы провести эту часть допроса, она вынесла подставку. После вскрытия тела Бондуранта Гутьерес изготовил модель его черепа, а также сделал и принес серию снимков, запечатлевших раны в масштабе один к одному.

Вынув переданный ему молоток из полиэтиленового пакета, он начал демонстрировать, что круглая плоская поверхность его бойка идеально совпадает с рисунком травм-вмятин на черепе. На верхней части бойка имелась бороздка, предназначенная, вероятно, для удержания гвоздя. Эта бороздка ясно отпечаталась на вмятине с левой стороны черепа. Все вместе складывалось в идеальную обличительную картину-мозаику. Фриман сияла, наблюдая, как ключевой элемент доказательства выкристаллизовывается на глазах жюри.

— Доктор, можете ли вы безо всяких колебаний заявить присяжным, что данное орудие могло нанести фатальную травму жертве?

— Безусловно.

— Но вы отдаете себе отчет в том, что этот молоток не уникален, правда?

— Разумеется. Я не говорю, что этот конкретный молоток произвел все эти повреждения. Я лишь утверждаю, что это был либо данный молоток, либо молоток, изготовленный по идентичному шаблону. Точнее выразиться не могу.

— Благодарю вас, доктор. Теперь давайте поговорим о зазубрине на ударной поверхности молотка. Что вы можете сказать о расположении этой зазубрины на рисунке черепных повреждений?

Гутьерес поднял молоток и указал на зазубрину.

— Зазубрина расположена на верхнем краю окружности бойка. Эта часть намагничена. Вы помещаете гвоздь вот сюда, молоток удерживает его, потом вы направляете гвоздь в ту точку, куда его нужно вбить. Поскольку мы знаем, что зазубрина для гвоздя находится в верхней части окружности бойка, взглянув на повреждения, мы можем сказать, откуда наносились удары.

— И откуда же?

— Сзади. На жертву напали сзади.

— Таким образом, мы можем допустить, что он не видел, как приблизился к нему нападавший?

— Верно.

— Спасибо, доктор Гутьерес. У меня пока больше нет вопросов.

Судья передал свидетеля в мое распоряжение. Когда, направляясь к трибуне, я проходил мимо Фриман, она одарила меня взглядом, призванным транслировать послание: ну, теперь твой лучший выстрел, задница.

Именно таким и было мое намерение. Положив блокнот на трибуну, поправив галстук и манжеты, я посмотрел на свидетеля. Прежде чем снова сесть, я должен был сделать его.

— В кругах судебно-медицинских экспертов вас называют «доктор Брюхо», не так ли, сэр?

Это был неплохой отвлекающий маневр. Вопрос должен был заставить свидетеля гадать, какой еще внутренней информацией я располагаю и что еще могу достать из рукава.

— Ну, иногда да, называют. Неофициально, разумеется.

— А почему, доктор?

Фриман, естественно, заявила протест: мол, не имеет отношения к делу. Судья поинтересовался:

— Не могли бы вы объяснить мне, мистер Холлер, каким образом ваш вопрос соотносится с тем, для чего мы здесь сегодня собрались?

— Ваша честь, полагаю, если свидетелю будет позволено на него ответить, станет ясно, что доктор Гутьерес не является экспертом по головным травмам и образцам орудий преступления.

Перри подумал, потом кивнул:

— Свидетель, отвечайте.

Я снова сосредоточился на Гутьересе.

— Доктор, вы можете отвечать на вопрос. Почему вас называют «доктором Брюхо»?

— Потому что, как вы сказали, я являюсь специалистом по определению заболеваний желудочно-кишечного тракта — брюшины, отсюда и прозвище.

— Благодарю вас, доктор. А теперь можете ли вы нам сказать, сколько раз вы выступали экспертом по соответствию характера орудия преступления рисунку ран на голове жертвы?

— Это мой первый раз.

Я кивнул, подчеркивая важность ответа.

— Значит, вы в некотором роде новичок в деле об убийстве молотком?

— Верно, но я провел сравнение тщательно и усердно. Мои выводы нельзя назвать неправильными.

Надо сыграть на его самомнении: я врач, я не ошибаюсь.

— Вам прежде доводилось ошибаться, давая показания в суде?

— Каждый может ошибиться. Конечно, и я ошибался.

— Как насчет дела Стоунриджа?

Фриман, как я и ожидал, тут же запротестовала и попросила о совещании возле судейской скамьи; судья жестом подозвал нас к себе. Было очевидно, что дальше пойти мне не позволят, но я уже довел свою информацию до сведения жюри. Теперь присяжные знали, что когда-то в прошлом Гутьерес, давая показания, допустил ошибку, а это было все, что мне нужно.

— Судья, мы оба понимаем, к чему клонит советник. Это не только не имеет отношения к делу. Следствие по делу Стоунриджа еще продолжается, и никаких официальных выводов не сделано. Какое…

— Я снимаю свой вопрос. — Она посмотрела на меня взглядом, исполненным испепеляющей ненависти. — Никаких проблем. У меня есть другие вопросы.

— Ах так, раз присяжные услышали вопрос, вам уже не важно, каков был бы ответ. Судья, я требую, чтобы вы сделали ему внушение, потому что то, что он делает, недопустимо.

— Об этом я позабочусь. Возвращайтесь на место. А вы, мистер Холлер, следите за собой.

— Благодарю вас, ваша честь.

Судья велел присяжным не обращать внимания на мой последний вопрос и напомнил, что будет несправедливо с их стороны во время окончательного обсуждения учитывать что бы то ни было находящееся за пределами улик и свидетельских показаний. После этого он велел мне продолжать, и я сменил направление допроса.

— Доктор, давайте сосредоточимся на роковой ране и рассмотрим ее немного подробней. Вы назвали ее вогнутым изломом, верно?

— Вообще-то я назвал ее вогнутым церебральным изломом.

Я обожал, когда свидетель-профессионал поправлял меня.

— Хорошо. Итак, вдавленная рана, или вмятина, образовалась в результате травматического удара. Вы измерили ее?

— Измерил? В каком смысле?

— Ну, например, какова ее глубина? Вы измерили ее глубину?

— Да, измерил. Можно мне посмотреть в свои записи?

— Разумеется, доктор.

Гутьерес пролистал свою копию протокола вскрытия.

— Да, мы квалифицировали смертельную рану как «один А». И еще я сделал замеры, касающиеся рисунка раны. Изложить?

— Это как раз мой следующий вопрос. Сделайте одолжение, доктор, расскажите, как вы производили эти замеры.

Гутьерес, продолжая смотреть в протокол, стал объяснять:

— Замеры производились в четырех точках окружности, ограничивающей контур раны. Если использовать аналогию с циферблатом, то это точки на три, шесть, девять и двенадцать часов. Двенадцать — это точка, где на бойке молотка расположена зазубрина.

— И что показали эти измерения?

— Отклонение между цифрами по четырем точкам замера оказалось незначительным. В среднем глубина везде составляла не более семи десятых сантиметра, то есть четверти дюйма.

Он поднял голову от бумаг. Я записывал цифры, хотя уже знал их, ознакомившись с протоколом вскрытия. Взглянув на ложу присяжных, я заметил, что некоторые из них тоже писали в своих блокнотах. Хороший знак.

— Итак, доктор, я обратил внимание, что эта часть вашей работы не вызвала вопросов у мисс Фриман при прямом допросе. Исходя из этих замеров, что вы можете сказать об угле, под которым были нанесены удары?

Гутьерес пожал плечами, украдкой взглянул на Фриман и получил предупреждение: будьте осторожны.

— Из этих цифр практически нельзя сделать никаких выводов.

— В самом деле? Разве тот факт, что вогнутость в кости — вмятина, как вы ее назвали, — оставленная молотком, почти одинакова во всех точках измерения, не свидетельствует о том, что молоток ровно и плоско опустился на самую макушку головы жертвы?

Гутьерес снова заглянул в свои бумаги. Он был человеком науки. Я задал ему вопрос, основанный на научных данных, а он не знал, как на него ответить. Однако он хорошо понимал, что ступил на минное поле. Не зная почему, он отчетливо чувствовал, что прокурор, сидевшая в пятнадцати футах от него, нервничала.

— Доктор? Хотите, чтобы я повторил вопрос?

— Нет, в этом нет необходимости. Вы должны понимать, что в науке десятая доля сантиметра может означать большую разницу.

— Сэр, вы хотите сказать, что молоток опустился на голову мистера Бондуранта не плашмя?

— Да нет! — раздраженно воскликнул он. — Я просто хочу сказать, что все это не так примитивно, как думают люди. Ну, если хотите, да, похоже, что поверхность бойка соприкоснулась с головой жертвы плоско.

— Спасибо, доктор. А что касается замеров на второй и третьей ранах, они ведь не так же одинаковы, верно?

— Да, верно. В обеих этих ранах разница между глубиной по точкам измерения составляет до трех сантиметров.

Вот я и поймал его. Теперь не останавливаться. Спустившись с трибуны, я направился налево, в пустое пространство между ней и ложей жюри, и, засунув руки в карманы, принял позу абсолютно уверенного в себе человека.

— Таким образом, доктор, что мы имеем? Смертельный удар был нанесен идеально плоско на самую верхнюю часть головы. В отличие от двух других. В чем причина такого различия?

— В положении черепа. От первого удара деятельность мозга прекратилась в пределах одной секунды. Царапины и прочие травмы — сломанный зуб, например, — свидетельствуют о том, что тело моментально рухнуло в горизонтальное положение. Похоже, что второй и третий удары были нанесены, когда оно уже лежало на земле.

— Вы сказали, что «тело моментально рухнуло в горизонтальное положение». Почему вы уверены, что в момент нападения жертва находилась в вертикальном положении?

— Об этом свидетельствуют ссадины на обоих коленях.

— Значит, в момент нападения жертва не могла стоять на коленях?

— Непохоже. Ссадины на ногах не позволяют сделать такой вывод.

— А как насчет позы бейсбольного кетчера — в полуприсяд?

— Это тоже представляется невозможным исходя из характера травм на коленях: глубокие ссадины и трещина левого подколенника, или, как его обычно называют, коленной чашечки.

— Значит, у вас нет никаких сомнений, что Митчелл Бондурант стоял, когда ему был нанесен смертельный удар?

— Никаких.

Вероятно, это был самый важный ответ из всех, полученных мной во время этого процесса, но я продолжил так, словно он был всего лишь проходным моментом:

— Благодарю вас, доктор. Теперь давайте ненадолго вернемся к черепу. Насколько прочна черепная кость в том месте, на которую пришелся смертельный удар?

— Это зависит от возраста человека. С годами череп у нас утолщается.

— Здесь речь идет о Митчелле Бондуранте, доктор. Какова была толщина его черепа. Вы ее измеряли?

— Измерял. В месте удара она составляла восемь десятых сантиметра. Около трети дюйма.

— А проводили ли вы какие-нибудь исследования, касающиеся того, какой силы в данном случае должен был быть удар, чтобы рана оказалась смертельной?

— Нет, не проводил.

— Известно ли вам что-нибудь о подобного рода исследованиях в принципе?

— Да, они производятся. Выводы колеблются в очень широком диапазоне. Я бы сказал, что каждый случай уникален. Никаких правил здесь не существует.

— Разве не широко известно, что минимальное давление, необходимое для образования вогнутого излома, составляет тысячу фунтов на квадратный дюйм?

Фриман встала и заявила протест: я, мол, задаю вопросы, не входящие в компетенцию доктора Гутьереса как свидетеля.

— Мистер Холлер сам выяснил в начале своего перекрестного допроса, что свидетель является специалистом в области болезней желудочно-кишечного тракта, а не эластичности костей и следов от вдавливания.

Ситуация была для нее неминуемо проигрышной, поэтому она выбрала меньшее из двух зол: спалить своего свидетеля, но не дать мне продолжить задавать ему вопросы, ответов на которые он не знал.

— Поддерживаю, — сказал судья. — Мистер Холлер, переходите к следующему вопросу.

— Да, ваша честь.

Я стал листать страницы в блокноте, делая вид, что читаю: мне нужно было несколько секунд, чтобы сообразить, куда двинуться дальше. Потом обернулся и взглянул на настенные часы. До ленча оставалось пятнадцать минут. Если я хотел, чтобы присяжные отправились на перерыв, имея над чем поразмыслить, нужно было действовать немедленно.

— Доктор, — сказал я, — вы измеряли рост жертвы?

Гутьерес справился в своих бумагах.

— Рост мистера Бондуранта в момент смерти составлял шесть футов один дюйм.

— Значит, верхушка его головы должна была возвышаться над полом на шесть футов один дюйм. Это так, доктор?

— Да, так.

— На самом деле, учитывая обувь, он был еще немного выше, правильно?

— Да, может быть, дюйма на полтора, с учетом каблуков.

— Хорошо. Итак, зная рост жертвы и тот факт, что удар пришелся сверху плоско на макушку, что можно сказать об угле атаки?

— Я не совсем понимаю, что вы имеете в виду под углом атаки.

— Вы уверены, доктор? Я говорю об угле, под которым молоток находился относительно места удара.

— Но это невозможно сказать, поскольку мы не знаем, в какой позе стоял мистер Бондурант, пытался ли он уклониться от удара, и вообще какова была ситуация, когда на него напали.

Произнеся все это, Гутьерес уверенно кивнул, словно был горд тем, как отразил мой удар.

— Но, доктор, разве вы не показали во время прямого допроса, что, по крайней мере с вашей точки зрения, на мистера Бондуранта напали неожиданно сзади?

— Показал.

— Не противоречит ли это тому, что вы сказали только что об уклонении от удара? Каким из ваших показаний следует верить, доктор?

Загнанный в угол, Гутьерес отреагировал тем способом, каким обычно реагируют загнанные в угол люди:

— Мои показания сводятся к тому, что мы точно не знаем, что произошло в том гараже, в какой позе стояла жертва и в каком положении находилась его голова в момент, когда по ней нанесли смертельный удар. Строить догадки по этому поводу глупо.

— Вы хотите сказать, что глупо пытаться понять, что произошло в гараже?

— Да нет! Я вовсе не хотел это сказать. Вы передергиваете мои слова.

Фриман была вынуждена что-то делать. Она встала и заявила протест, сказав, что я придираюсь к свидетелю. Ничего подобного я не делал, и судья это прекрасно понимал, но даже такой передышки оказалось достаточно, чтобы Гутьерес взял себя в руки, успокоился и принял самоуверенный вид. Я решил сворачивать допрос, поскольку уже достаточно подготовил «доктора Брюхо» на роль боксерской груши для своего собственного эксперта, которого собирался вызвать в качестве свидетеля на стадии защиты, и был уверен, что добился своего.

— Доктор, согласны ли вы, что если мы сможем определить позу жертвы и положение его черепа в момент первого, фатального удара, мы сможем понять, под каким углом убийца держал орудие преступления?

Гутьерес размышлял над ответом дольше, чем мне понадобилось времени, чтобы его задать, после чего неохотно кивнул:

— Да, в какой-то мере это можно будет понять. Но невозмож…

— Благодарю вас, доктор. Мой следующий вопрос: если мы будем знать все это — позу, положение головы, угол атаки, — сможем ли мы сделать какие-нибудь заключения относительно роста нападавшего?

— В этом нет никакого смысла. Мы это и так знаем.

Он возмущенно воздел руки кверху и обернулся к судье, словно бы взывая о помощи, которой, однако, не получил.

— Доктор, вы не отвечаете на вопрос. Позвольте повторить его. Если мы знаем все перечисленные факторы, можем ли мы сделать заключение относительно роста нападавшего?

Он обреченно уронил руки — сдаюсь, мол.

— Ну конечно, конечно. Но эти факторы нам неизвестны.

— Нам, доктор? Может быть, вы хотели сказать, что они неизвестны вам, поскольку вы ими не поинтересовались?

— Нет, я…

— Может быть, вы просто не хотите знать этих факторов, потому что они доказывают, что для обвиняемой было физически невозможно при росте пять футов три дюйма совершить…

— Протестую!

— …это преступление против мужчины, который был на десять дюймов выше ее?

Слава Богу, что в калифорнийских судах судьи больше не пользуются судейскими молотками, иначе Перри точно бы разнес свой о стол.

— Протест принят! Принят! Принят!

Я взял свой блокнот и перелистнул обратно все ранее перевернутые страницы, демонстрируя разочарование и невозможность продолжать дальше.

— Мне не о чем больше спрашивать этого…

— Мистер Холлер, — рявкнул судья, — я неоднократно предупреждал вас, чтобы вы не устраивали представлений перед присяжными. Считайте, что это мое последнее предупреждение. Еще раз — и вам не миновать последствий.

— Я это учту, ваша честь. Благодарю вас.

— Присяжные не должны принимать во внимание последний обмен репликами между защитником и свидетелем. Вычеркнуть его из протокола!

Я сел, не смея посмотреть в сторону ложи жюри, но и без того ясно ощущал царившее там напряжение. Все глаза были устремлены на меня. Сейчас присяжные мчались в одной упряжке со мной.

Не все, но достаточное количество.

38

Время, отведенное для ленча, я потратил, натаскивая Лайзу Треммел относительно того, чего ей следует ожидать от заседания во второй половине дня. Герба Дэла в зале не было — я послал его по неким выдуманным делам, чтобы остаться наедине со своей клиенткой. Насколько мог, я старался объяснить ей, какие подводные камни ждут нас, когда обвинительная стадия процесса закончится и начнется этап защиты. Она была напугана, но доверяла мне, а это, пожалуй, главное, чего следует требовать от клиента. Не веры, но доверия.

Когда заседание возобновилось, Фриман вызвала свидетельницу доктора Генриетту Стенли. Та представилась как старший криминалист-биолог Лос-Анджелесской региональной криминалистической лаборатории штата Калифорния. По моим соображениям, она была последней свидетельницей обвинения, и ее показания должны были состоять из двух чрезвычайно важных частей. От нее требовалось подтвердить, что ДНК крови, найденной на молотке, полностью совпадает с ДНК Митчелла Бондуранта и что кровь, обнаруженная на садовой туфле Лайзы Треммел, принадлежит жертве.

Таким образом, выступления ученых-экспертов скрепят круг свидетелей обвинения кровью. Моим главным намерением было сорвать обвинению этот замысел.

— Доктор Стенли, — начала Фриман, — насколько нам известно, вы либо сами проводили, либо курировали проведение всех анализов ДНК, связанных с делом об убийстве Митчелла Бондуранта?

— Я курировала и перепроверяла результат одного из двух анализов, выполненного независимой организацией, и лично проводила второй. Но должна добавить, что у меня было два ассистента, помогавших мне, они выполняли большую часть работы под моим руководством.

— В ходе следствия вас попросили сделать анализ ДНК очень маленького пятнышка крови, найденного на молотке, чтобы сравнить его с ДНК жертвы, не так ли?

— Для проведения этого анализа мы обратились в независимую частную лабораторию, поскольку здесь был исключительно важен фактор времени. Я курировала этот процесс и впоследствии перепроверила полученный результат.

— Ваша честь? — Я встал из-за стола. Судья посмотрел на меня раздраженно, поскольку я в который уж раз намеревался вклиниться в допрос, который вела Фриман.

— Что там у вас, мистер Холлер?

— Чтобы сэкономить время суда и присяжных, избавив всех от пространных объяснений по поводу анализов ДНК, защита прибегает к праву стипуляции[11] и заявляет о своем согласии.

— Согласии с чем, мистер Холлер?

— С тем, что кровь на молотке принадлежит Митчеллу Бондуранту.

Судья не хотел упускать шанс. Возможность сократить время процесса на час, а то и больше, он приветствовал — правда, с осторожностью.

— Прекрасно, мистер Холлер, но вы отдаете себе отчет в том, что таким образом лишаете себя права оспорить этот факт на стадии защиты?

— Конечно, судья. У нас не будет необходимости оспаривать его.

— А ваша клиентка не возражает против подобной тактики?

Слегка развернувшись в сторону Лайзы, я указал на нее рукой:

— Моя клиентка полностью осознает мои действия и согласна с ними. Она готова заявить это сама под протокол, если вы сочтете нужным.

— Полагаю, в этом нет необходимости. Что скажет штат?

На лице Фриман обозначилось сомнение: она подозревала ловушку.

— Судья, — сказала она, — я хочу, чтобы защитник четко заявил, что он согласен с тем, что кровь, найденная на молотке, принадлежит Митчеллу Бондуранту. И еще я требую официального отказа клиентки от права ссылки на неэффективность защиты в будущем.

— Не вижу необходимости в официальном отказе, — возразил Перри, — но вопрос обвиняемой задам напрямую.

Он попросил Лайзу лично подтвердить, что она согласна признать факт принадлежности крови с молотка Митчеллу Бондуранту.

После того как Фриман наконец была удовлетворена, Перри развернул свое кресло и подкатил на нем к краю стола, чтобы обратиться непосредственно к присяжным.

— Дамы и господа, свидетельница намеревалась представить вам подробные научные объяснения, касающиеся определения типов и сравнения образцов ДНК, чтобы обосновать результаты проведенных в лаборатории анализов, доказывающие принадлежность крови с молотка Митчеллу Бондуранту. Защита сделала заявление о том, что заранее согласна с полученными результатами и не будет их оспаривать в будущем. Таким образом, вам следует иметь в виду, что кровь с ручки молотка, найденного в кустах неподалеку от банка, действительно принадлежит Митчеллу Бондуранту. Отныне это доказанный факт, которым я буду оперировать в письменном обращении к вам перед началом вашего заключительного совещания.

Он энергично кивнул и, откатившись в кресле назад, велел Фриман продолжать. Выбитая из колеи моим неожиданным ходом, она попросила у судьи несколько минут, чтобы собраться с мыслями и найти в своих бумагах место, откуда следует продолжить допрос, после чего подняла наконец голову и посмотрела на свидетельницу.

— Итак, доктор Стенли, кровь с молотка не была единственным образцом, который вам довелось исследовать в ходе этого дела, верно?

— Верно. Нам также передали отдельный образец крови, найденной на туфле, как я понимаю, в жилище обвиняемой. Точнее, в гараже, если не ошибаюсь. Мы определили…

— Ваша честь, — перебил ее я, вставая с места, — обвинение снова заявляет о согласии.

На сей раз мое заявление было встречено гробовой тишиной в зале. Ни малейшего шепотка не доносилось со зрительских мест, судебный пристав прекратил говорить по телефону, прикрывая рот ладонью, пальцы стенографистки замерли над стенотипом. Наступила полная тишина.

Судья, опершись подбородком о сцепленные ладони, сидел довольно долго молча, потом, махнув обеими руками, подозвал нас к себе:

— Прошу подойти.

Мы с Фриман встали рядом перед судейской скамьей, и судья зашептал:

— Мистер Холлер, прежде чем вы вошли в мой зал, мне была известна ваша репутация, далеко не из единичного источника я знал, что вы чертовски хороший юрист и никогда не сдающийся защитник. Тем не менее хочу спросить: отдаете ли вы себе отчет в своих действиях? Вы заранее признаете правоту обвинения в том, что на туфле вашей клиентки найдена кровь жертвы? Вы уверены, что поступаете правильно, мистер Холлер?

Я кивнул в знак понимания того, что у него могли возникнуть основания усомниться в моей адвокатской стратегии, и сказал:

— Судья, мы сами провели аналогичные анализы и пришли к тем же результатам. Наука не лжет, и защита не имеет намерения вводить в заблуждение суд или присяжных. Если судебный процесс есть поиск истины, то не будем препятствовать истине выйти наружу. Защита осознанно заявляет о своем согласии с результатами анализов. Позднее мы докажем, что кровь была искусственно перенесена на туфлю. В этом состоит важнейшая истина, а не в том, принадлежит кровь жертве или не принадлежит. Мы признаем, что она ей принадлежит, и готовы двигаться дальше.

— Ваша честь, можно мне высказаться? — вступила Фриман.

— Прошу вас, мисс Фриман.

— Штат возражает против стипуляции.

Она наконец просекла мое намерение. Судья чрезвычайно удивился:

— Не понимаю, мисс Фриман. Вы получили то, что хотели: кровь жертвы на туфле обвиняемой.

— Ваша честь, доктор Стенли — моя последняя свидетельница. Адвокат хочет сорвать обвинению финал, лишив меня возможности представить доказательство так, как я это задумала. Показания этой свидетельницы сокрушительны для защиты, и он просто хочет смазать в глазах присяжных тот эффект, который они должны произвести. Но стипуляция, как известно, допускается только с согласия обеих сторон. Я совершила ошибку, согласившись на стипуляцию по поводу молотка, но на сей раз я ее не допущу. Штат протестует против стипуляции относительно крови на туфле.

Однако судья был непреклонен и не собирался упускать возможность сэкономить полдня рабочего времени.

— Советник, вы должны понимать, что суд вправе отклонить ваш протест в целях экономии времени. Мне бы не хотелось прибегать к подобной мере.

Он давал ей понять, что лучше не идти против него и принять стипуляцию.

— Простите, ваша честь, но штат тем не менее протестует.

— Отклонено. Можете возвращаться на свои места.

Дальше все развивалось по той же схеме, как и в случае с молотком: судья разъяснил присяжным смысл стипуляции и заверил, что к началу окончательного обсуждения вердикта они получат письменный документ с описанием улики и констатацией факта, с которым защита выразила согласие. Я благополучно сорвал прокурорское крещендо. Вместо того чтобы покинуть зал суда под бравурный барабанный бой, с начертанными на транспарантах словами: «Она это сделала! Она это сделала! Она это сделала!» — обвинение завершало представление доказательств под собственное жалобное хныканье. Фриман кипела от гнева. Она прекрасно отдавала себе отчет, насколько важен победный финал, наступающий в конце постепенного и неуклонного наращивания звука. Нельзя десять минут слушать «Болеро», а потом, когда до кульминации остается еще всего только две, внезапно выключить запись.

Дело было не только в том, что, обрубив хвост ее делу, я нанес ему болезненный урон, но и в том, что эффектно превратил последнюю свидетельницу обвинения в первую свидетельницу защиты. Прибегнув к стипуляции, я представил дело так, что результаты анализов ДНК стали краеугольными камнями моей защитной стратегии. И Фриман ничего не могла с этим поделать. Она выдала все, больше у нее ничего не осталось. Отпустив свидетельницу, она села за стол и стала просматривать свои записи, возможно, размышляя, не вызвать ли снова Керлена или Лонгстрет, чтобы закруглить свой тур, дав возможность детективам подвести окончательный итог, еще раз собрав воедино все улики, но это было рискованно. Прежде она заранее репетировала с ними их показания, на этот раз нужно было бы действовать спонтанно.

— Мисс Фриман? — окликнул ее наконец судья. — У вас есть еще свидетели?

Фриман обвела взглядом присяжных. Ей нужно было убедиться, что она получит нужный вердикт. Что из того, что доказательства обвинения не были представлены в полном соответствии с сочиненной ею хореографией? Доказательства остаются доказательствами, и они занесены в протокол. Кровь жертвы на молотке и туфле обвиняемой. Этого более чем достаточно. Вердикт уже у нее в кармане.

Она медленно встала, не сводя глаз с присяжных, потом повернулась и обратилась к судье:

— Ваша честь, народ завершил представление доказательств.

Это был торжественный момент, и зал снова замер в мертвой тишине, которая на сей раз длилась не меньше минуты.

— Очень хорошо, — наконец произнес судья. — Думаю, никто из нас не ожидал, что удастся достичь конечной точки так скоро. Мистер Холлер, вы готовы начать представление дела стороной защиты?

Я встал:

— Да, ваша честь, защита готова.

Судья кивнул. Похоже, он до сих пор не оправился от шока, вызванного решением защиты признать улику, указывающую на то, что на туфле обвиняемой найдена кровь жертвы.

— Тогда мы отправимся на перерыв немного раньше срока, — сказал он. — А когда вернемся, приступим к этапу защиты.

Часть четвертая

ПЯТЫЙ СВИДЕТЕЛЬ

39

Если тактика защиты на последних стадиях прокурорского представления дела чрезвычайно всех удивила, то, с точки зрения несведущего наблюдателя, ее первый шаг на пути собственного изложения материалов оказался ничуть не менее ошарашивающим и даже вызывающим сомнения в компетентности адвоката. Когда после перерыва все снова заняли свои места, я вышел на трибуну и огорошил суд еще одним «Что за черт?».

— Защита вызывает обвиняемую Лайзу Треммел.

Судье пришлось призвать присутствовавших к тишине, когда моя клиентка шла к свидетельскому боксу, потому что по залу прокатился гул перешептываний и возгласов. Удивительным было уже само по себе то, что она выступит свидетельницей по собственному делу. А уж то, что она будет выступать первой, и вовсе шокировало. Общепринятое мнение состоит в том, что адвокаты защиты не любят выставлять своих клиентов в качестве свидетелей. Считается, что в этом случае риск непропорционален шансу на успех. Никогда нельзя заранее знать наверняка, что скажет твой клиент, поскольку ты никогда до конца не веришь тому, что он говорил тебе прежде. А быть пойманным хоть раз на лжи, произнесенной под присягой перед лицом двенадцати человек, призванных решить вопрос о твоей виновности или невиновности, равнозначно катастрофе.

Но в нынешнем деле все было иначе. Лайза Треммел никогда не колебалась, заявляя о своей невиновности. Она ни разу не попыталась увильнуть от прямого ответа, когда речь заходила об уликах против нее. И она никогда даже отдаленно не допускала мысли ни о каком соглашении. Учитывая все это, а также в свете открывшейся связи между Гербом Дэлом и Луисом Оппарицио я несколько изменил свое мнение о ней по сравнению с моментом начала суда. Она настаивала на том, чтобы лично заявить присяжным о своей невиновности, и накануне вечером мне пришло в голову, что нужно дать ей такую возможность при первом удобном случае, то есть она должна стать моим первым свидетелем.

Произнося клятву, обвиняемая едва заметно улыбалась. Кому-то эта улыбка могла показаться неуместной. Поэтому, как только она уселась на место, и ее имя было занесено в протокол, я сразу же спросил:

— Лайза, я заметил, что, произнося клятву говорить только правду, вы слегка улыбались. Почему вы улыбались?

— Ой, знаете, это нервы. И облегчение.

— Облегчение?

— Да, облегчение. Наконец-то у меня появилась возможность высказаться. Сказать правду.

Неплохое начало. Я быстро провел ее через стандартный перечень вопросов: кто она, чем зарабатывала на жизнь, каково ее семейное положение, а также коснулся вопроса о состоянии дел с ее правом собственности на дом.

— Вы знали жертву этого чудовищного преступления, Митчелла Бондуранта?

— Знала ли я его? Нет. Знала ли я о нем? Да.

— Что вы имеете в виду?

— Дело в том, что в последний год или около того, когда у меня начались неприятности с выплатой ипотеки, я видела его. Раза два я ходила в банк, чтобы обсудить с ним мое дело. Меня ни разу к нему не допустили, но я видела его. Внутренняя стена его кабинета сплошь состоит из стекла. Похоже на насмешку: я могла его видеть, но не могла с ним поговорить.

Я украдкой взглянул на присяжных. Не то чтобы кто-то из них сочувственно кивнул, но Лайзин ответ и картинка, нарисованная моей клиенткой, явно произвели нужное впечатление: банкир, отгородившийся стеклянной стеной от обездоленных и бесправных.

— Видели ли вы его еще где-нибудь?

— Утром в день убийства. Я видела его в кофейне. Он стоял в очереди сзади, через два человека от меня. Именно из-за этого и возникла путаница, когда я говорила с детективами. Они спросили меня про мистера Бондуранта, а я как раз в то утро его видела. Но я не знала, что он мертв, и не понимала, почему меня спрашивают об убийстве, сам факт которого мне не был известен.

Пока все шло хорошо. Она разыгрывала роль в точном соответствии с тем, как мы ее задумали и отрепетировали, — всегда упоминая о жертве с полным уважением, чтобы не сказать сочувствием.

— В то утро вы разговаривали с мистером Бондурантом?

— Нет, не разговаривала. Боялась, что он решит, будто я его подкарауливала, и обратится в суд. Кроме того, вы же меня предупредили, чтобы я избегала каких бы то ни было встреч или конфронтации со служащими банка. Так что я быстренько взяла свой кофе и ушла.

— Лайза, вы убили мистера Бондуранта?

— Нет! Разумеется, нет!

— Вы подкрались к нему сзади с молотком, взятым в своем гараже, и нанесли ему по голове удар такой силы, что он умер прежде, чем успел упасть на пол?

— Нет, я ничего такого не делала!

— Вы ударили его по голове еще два раза, когда он уже лежал на земле?

— Нет!

Я сделал паузу, якобы просматривая свои записи. Мне было нужно, чтобы ее многократно повторенные «нет!» эхом прозвучали в зале и в голове каждого присяжного.

— Лайза, вы приобрели немалую известность, борясь за сохранение права собственности на свой дом, не так ли?

— Я не стремилась к известности. Я просто хотела сохранить дом для себя и своего сына и делала то, что считала правильным, но это привлекло к себе большое внимание.

— Для банка такое внимание было нежелательным, верно?

Фриман заявила протест: мол, я задаю Треммел вопрос, на который она не компетентна ответить. Судья принял ее возражение и велел мне спрашивать о чем-нибудь другом.

— Настал момент, когда банк решил положить конец вашей протестной деятельности, не так ли?

— Да, меня вызвали в суд и выдали запретительный судебный приказ: мне больше не разрешалось протестовать перед банком, поэтому я перешла к зданию суда.

— И к вам стали присоединяться люди?

— Да, я открыла веб-сайт, и сотни людей — таких же, как я, тех, над кем нависла угроза лишиться дома, — присоединились ко мне.

— Вы стали весьма заметной фигурой как лидер этой группы, правильно?

— Наверное. Но я никогда не стремилась привлечь внимание к себе. Мы лишь хотели показать всем, что происходит, какие мошенничества они совершают, чтобы отобрать у людей дома, кооперативные квартиры и прочее.

— Как вы думаете, сколько раз вас показывали в новостях по телевизору или писали о вас в газетах?

— Я не считала, но несколько раз показывали, даже по национальным каналам, по Си-эн-эн и Фоксу.

— Кстати, к вопросу о «национальных» институтах: Лайза, в утро убийства вы возвращались в Шерман-Оукс мимо «Уэстленд нэшнл»?

— Нет.

— Так это были не вы на тротуаре всего в полуквартале от банка?

— Я не хочу никого называть лжецом, но это была не я. Может, свидетельница просто ошиблась?

— Спасибо, Лайза.

Заглянув в свои записи, я сменил направление допроса. На первый взгляд желая этой переменой застать врасплох свою клиентку, на самом деле я намеревался застать врасплох присяжных. Я не хотел, чтобы они опережали меня догадками. Мне было нужно их безраздельное внимание, и я собирался скармливать им свою историю кусочками и в том порядке, который выстрою я сам.

— Вы обычно запираете дверь своего гаража? — спросил я.

— Да, всегда.

— Почему?

— Ну, он не прилегает к дому. Чтобы попасть туда, надо из дома выйти. Поэтому я всегда запираю дверь. Там в общем-то всякий хлам, но есть и ценные вещи. Мой муж относился к своим инструментам как к сокровищу, а у меня там стоит гелиевый аппарат для надувания воздушных шариков по праздникам, нельзя допустить, чтобы соседские ребята до него добрались. Еще я когда-то читала про женщину, у которой был такой же, отдельный от дома гараж, который она никогда не запирала. Однажды она вошла, а там оказался вор. Он ее изнасиловал. Так что я всегда держу дверь запертой.

— Представляете ли вы себе, почему эта дверь могла оказаться незапертой, когда полиция обыскивала ваш дом в день убийства?

— Нет. Я всегда ее запираю.

— До начала этого процесса, когда вы в последний раз видели молоток из вашего комплекта инструментов на своем месте в гараже?

— Я вообще не помню, чтобы видела его. За инструментами следил мой муж. Я мало что смыслю в инструментах.

— А как насчет садовых инструментов?

— Ну, если вы имеете в виду их, то беру свои слова обратно. В саду работаю я, и садовые инструменты — моя епархия.

— Есть ли у вас соображения насчет того, как капля крови мистера Бондуранта могла попасть на вашу садовую туфлю?

Лайза уставилась в пространство перед собой с озабоченным видом. Когда она заговорила, ее подбородок немного дрожал.

— Понятия не имею. У меня нет объяснения. Я давно не надевала эти туфли, и я не убивала мистера Бондуранта.

Последние слова она произнесла почти с мольбой. В ее голосе звучали отчаяние и искренность. Я повременил, чтобы закрепить впечатление, которое, как я надеялся, слова Лайзы произвели на присяжных.

Еще с полчаса я расспрашивал ее, разрабатывая те же темы и получая отрицательные ответы на все вопросы о причастности к преступлению. Более детально остановился на ее встрече с Бондурантом в кофейне, а также на деле об отъеме ее дома и ее надеждах на его благополучный исход.

Выводя Лайзу на свидетельское место, я преследовал троякую цель. Во-первых, мне требовалось, чтобы в протокол были занесены ее твердое отрицание своей вины и ее объяснения по этому поводу. Во-вторых — чтобы она лично вызвала сочувствие со стороны присяжных и дело об убийстве, так сказать, обрело человеческое лицо. И наконец — чтобы присяжные задумались: могла ли эта миниатюрная и хрупкая на вид женщина сидеть в засаде, а потом нанести сокрушительный удар молотком по голове здорового мужчины? Причем трижды.

К моменту окончания прямого допроса у меня создалось ощущение, что удалось недурно продвинуться вперед к достижению этой тройной цели, и я решил завершить наше выступление собственным маленьким крещендо.

— Вы ненавидели Митчелла Бондуранта? — спросил я.

— Я ненавидела то, что он и его банк делали со мной и с другими такими же, как я. Но к нему лично я ненависти не испытывала. Я ведь его даже не знала.

— Но разрушился ваш брак, вы потеряли работу и оказались под угрозой потери дома. Разве вам не хотелось взбунтоваться против тех сил, которые, с вашей точки зрения, причинили вам все эти несчастья?

— А я уже бунтовала. Я выражала свой протест против несправедливого отношения ко мне — наняла адвоката и с его помощью боролась за сохранение своего дома. Да, я сердилась, но у меня в мыслях не было прибегать к насилию. Я вообще к насилию не склонна. Я ведь школьная учительница. Я бунтовала, если воспользоваться вашим выражением, но единственным известным мне способом: путем мирных протестов против того, что считала несправедливым. В высшей степени несправедливым.

Взглянув на ложу присяжных, я, как мне показалось, заметил, что одна женщина в заднем ряду смахнула слезу. Дай Бог, чтобы это мне не показалось. Снова повернувшись к своей клиентке, я перешел к гран-финалу:

— Еще раз спрашиваю вас, Лайза: вы убили Митчелла Бондуранта?

— Нет.

— Вы нанесли ему удар молотком по голове в гараже банка?

— Нет, меня там вообще не было. Меня там не было!

— Тогда каким образом молоток из вашего гаража оказался орудием убийства?

— Я не знаю.

— Как кровь жертвы попала на вашу туфлю?

— Я не знаю! Я этого не делала! Это все подстроено!

Немного помолчав, я, прежде чем закончить, спокойно сказал:

— Последний вопрос, Лайза: какой у вас рост?

Она посмотрела на меня в недоумении. В тот момент она напоминала тряпичную куклу, которую швыряют из стороны в сторону.

— Что вы имеете в виду?

— Просто скажите, какой у вас рост.

— Пять футов три дюйма.

— Благодарю вас, Лайза. У меня все.

Фриман пришлось искать подходы к Лайзе Треммел. Та была упертым свидетелем, и прокурор не собиралась ее ломать. Она попробовала там-сям подловить ее на противоречиях, но Лайза была более чем последовательна в своих ответах. После получаса попыток Фриман вскрыть замок с помощью зубочистки я начал верить, что моя клиентка сможет выплыть. Но никогда нельзя делать выводов, прежде чем твоего клиента отпустят со свидетельского места и он окажется снова рядом с тобой за столом. У Фриман в рукаве была еще минимум одна карта, и в конце концов она ее оттуда извлекла.

— Когда мистер Холлер недавно спросил вас, совершили ли вы это преступление, вы ответили, что не склонны к насилию, что вы школьная учительница и насилие вам не свойственно, помните?

— Да, и это правда.

— А не правда ли то, что четыре года назад вы были вынуждены сменить школу, где преподавали, и пройти курс лечения от вспышек жестокости, после того как ударили ученика треугольной линейкой?

Я стремительно вскочил и, заявив протест, попросил о совещании у судейской скамьи. Перри разрешил нам приблизиться.

— Судья, — зашептал я прежде, чем тот успел что-либо сказать, — в материалах следствия нет ни единого упоминания о треугольной линейке. Откуда она взялась?

— Судья, — зашептала Фриман, не дав Перри ответить, — это новая информация, которая стала нам известна лишь в конце прошлой недели. Нам пришлось ее проверять.

— Да бросьте вы, — сказал я. — Вы хотите сказать, что не располагали полным послужным списком моей свидетельницы до конца прошлой недели? И надеетесь, что мы вам поверим?

— Вы можете верить, во что хотите, — огрызнулась Фриман. — Мы не включили эту информацию в материалы следствия, потому что я не намеревалась использовать ее, пока ваша клиентка не начала разглагольствовать о своем мирном характере, что является очевидной ложью, а следовательно, дает мне полное право задать этот вопрос.

Я снова сосредоточил все внимание на Перри.

— Судья, ее оправдания не имеют значения. Она играет не по правилам. Вопрос должен быть снят, и ей не должно быть позволено развивать эту линию допроса.

— Судья, это…

— Советник прав, мисс Фриман. Вы можете приберечь это в качестве контрдоказательства, но здесь не имеете права использовать. Для этого следовало включить информацию в материалы следствия.

Мы вернулись на свои позиции. Придется поручить Циско разобраться с линейкой, потому что можно было не сомневаться, что Фриман еще вытащит ее на свет. Меня это злило, потому что одно из первых заданий по делу, которое я ему дал, состояло в том, чтобы выяснить всю подноготную нашей клиентки, а он упустил такой важный факт.

Судья велел жюри игнорировать вопрос прокурора, после чего разрешил Фриман продолжить, избрав другую линию допроса. Но я понимал, что звонок прозвучал, причем громко и ясно, и жюри его услышало. Вопрос можно было вымарать из протокола, но не из их памяти.

Фриман продолжила перекрестный допрос, наобум стреляя в Лайзу там и сям, но не смогла пробить броню ее прямых показаний. Мою клиентку невозможно было сбить с толку: она не проходила мимо «Уэстленд нэшнл» в утро убийства, и все тут. Если не считать треугольной линейки, начало получилось чертовски хорошим: нам удалось сразу же внедрить в головы присяжных, что мы собираемся вести защиту конструктивно и не намерены сдаваться без борьбы.

Прокурор дотянула допрос до пяти часов, сохранив за собой, таким образом, право выступить утром с чем-нибудь, что удастся нарыть за ночь. Судья объявил перерыв до завтра и распустил всех по домам. По домам отправились все, кроме меня, я устремился в офис. Надо было еще многое сделать.

Перед тем как покинуть зал, я наклонился к своей клиентке и сердито прошептал:

— Спасибо, что предупредили меня о треугольной линейке. Чего еще я не знаю?

— Ничего. Это было глупо.

— Что было глупо? То, что вы ударили ребенка линейкой, или то, что не рассказали мне об этом?

— Это случилось четыре года назад, и мальчишка этого заслуживал. Больше я об этом говорить не собираюсь.

— Не вам решать. Фриман еще может поднять этот вопрос на стадии контрдоказательств, так что начинайте думать о том, что вы будете отвечать.

На ее лице появилось озабоченное выражение.

— Как она может это сделать, ведь судья велел присяжным забыть о том, что этот вопрос был задан.

— Она не имеет права поднимать этот вопрос в ходе перекрестного допроса, но найдет способ вернуться к нему позднее. Насчет контрдоказательной стадии существуют разные правила. Так что вам лучше рассказать мне все и об этом, и обо всем другом, что я должен был знать, но о чем вы не соизволили мне поведать.

Она посмотрела поверх моего плеча, я знал, что она ищет взглядом Герба Дэла. Ей было невдомек, что открыл мне Дэл, не знала она и о роли двойного агента, которую он теперь исполнял.

— Дэла здесь нет, — сказал я. — Говорите со мной, Лайза. Что еще мне следует знать?

Вернувшись в офис, я застал Циско в приемной. Засунув руки в карманы, он болтал с Лорной, сидевшей за своим столом.

— Что происходит? — требовательно спросил я. — Я думал, ты уже едешь в аэропорт встречать Шами.

— Я послал туда Баллокс, — ответил Циско. — Она ее уже встретила, и они едут сюда.

— Баллокс должна была сидеть здесь и готовиться к своим показаниям, которые ей, вероятно, придется давать уже завтра. Ты дознаватель, это ты должен был поехать в аэропорт. Они даже вдвоем едва ли смогут дотащить манекен.

— Расслабься, босс, он в упаковке, и они прекрасно справляются. Баллокс только что звонила с дороги. Так что сохраняй хладнокровие, все остальное мы сделаем.

Я уставился на него. Не важно, что он на шесть дюймов выше меня и на семьдесят пять фунтов тяжелее. Основной груз все равно тащу я.

— Ты советуешь мне расслабиться? Хочешь, чтобы я сохранял хладнокровие? Да пошел ты, Циско! Мы только приступили к защите, и проблема в том, что нам нечем защищаться. У меня куча слов и манекен — это все. И если ты не вытащишь руки из своих дурацких карманов и не найдешь мне хоть что-то, то манекеном буду выглядеть я. Так что не советуй мне сохранять хладнокровие, ладно? Это я стою перед присяжными каждый день, черт побери, а не ты.

Первой расхохоталась Лорна, за ней Циско.

— Вам это кажется смешным?! — взорвался я. — Это не смешно! Что, черт возьми, вас так развеселило?

Циско поднял руки в жесте «сдаюсь» и держал их так, пока не успокоился.

— Прости, босс, просто, когда ты заводишься… и я представил себе тебя в виде манекена…

При этих словах на Лорну снова напал приступ смеха. Я мысленно отметил, что надо будет уволить ее по окончании процесса. А лучше — обоих. Вот это будет действительно смешно.

— Послушай, — сказал Циско, видимо, почувствовав, что я не склонен расценивать ситуацию как юмористическую, — иди к себе в кабинет, сними галстук и сядь в свое большое кресло. А я пойду возьму свои причиндалы и покажу тебе, что я наработал. Я весь день прокручивал Сакраменто, дела продвигаются медленно, но я уже приблизился к цели.

— Сакраменто? Криминалистическую лабораторию штата?

— Нет, корпоративные документы. Бюрократия, Микки. Вот почему на это уходит куча времени. Но ты не волнуйся. Делай свое дело, а я буду делать свое.

— Мне довольно трудно делать свое, пока ты не сделал своего.

Я направился к себе в кабинет, на ходу бросив злобный взгляд на Лорну. Это только рассмешило ее еще больше.

— Очень смешно, — сказал я. — Ты достала туфли, которые я велел тебе достать?

— Да. У тебя есть все, что нужно.

Не сказав ни слова в ответ, я прошел к себе и закрыл за собой дверь.

40

Меня не приглашали и не ждали. Но я не видел дочку целую неделю — из-за процесса пришлось отменить блинчики в среду, — к тому же в последний раз мы расстались с Мэгги на напряженной ноте, поэтому я чувствовал потребность заглянуть к ним в Шерман-Оукс. Мэгги открыла дверь, вид у нее был неприветливый, наверное, она заранее увидела меня в глазок.

— Неподходящий вечер для незваных гостей, Холлер, — сказала она.

— Я на минутку, только повидать Хейли, если позволишь.

— Неподходящий вечер как раз у нее.

Она отступила в сторону, давая мне пройти.

— Вот как? А в чем дело?

— У нее куча домашней работы, и она запретила отрывать ее, даже мне.

Из передней я посмотрел в гостиную, но не увидел там дочери.

— Она в своей комнате и дверь закрыла. Желаю удачи. Я убираю в кухне.

Она оставила меня, а я посмотрел на верхнюю площадку. Там находилась комната Хейли, и подъем по лестнице сразу показался мне запретным. Моя дочь пребывала в подростковом возрасте и была подвержена свойственным ему перепадам настроения. Никогда нельзя было знать, на что напорешься.

Тем не менее я поднялся и, вежливо постучав в дверь, был встречен резким: «Ну что?»

— Это папа. Можно войти?

— Папа, у меня куча домашних заданий.

— Значит, нельзя?

— Как хочешь.

Я открыл дверь и сделал шаг внутрь. Она лежала в постели под одеялом, со всех сторон обложенная тетрадями и книгами, на животе у нее стоял лэптоп.

— Целовать меня нельзя, я намазалась кремом от прыщей.

Подойдя к кровати, я склонился и успел все-таки чмокнуть ее в макушку, прежде чем она оттолкнула меня.

— Много еще осталось?

— Я же сказала: куча.

Учебник по математике она положила раскрытым страницами вниз, чтобы не потерять нужное место. Я поднял его, чтобы посмотреть, что она сейчас изучает.

— Не закрой мою страницу! — В ее голосе звучал панический ужас, словно надвинулся конец света.

— Не волнуйся. Я уже сорок лет имею дело с книгами.

Насколько можно было понять, урок был посвящен уравнениям, устанавливающим соотношения «X» к «Y». Я растерялся. Она изучала то, что было за пределами моего разумения. Мне стало жаль, что она тратит время на предметы, которые никогда ей не пригодятся.

— Ай-ай, не могу тебе помочь при всем моем желании.

— Знаю, мама тоже не может. Я одна в целом мире.

— Разве не так же, как и все мы?

Я отметил, что за все то время, что я находился в комнате, она ни разу на меня не взглянула. Это угнетало.

— Ну что ж, я просто хотел сказать тебе: «Привет», — а теперь ухожу.

— Пока. Я тебя люблю.

Тем не менее никакого зрительного контакта.

— Спокойной ночи.

Я закрыл за собой дверь и спустился в кухню. Другое существо женского пола, тоже обладающее способностью своими капризами манипулировать моими настроениями, сидело на табурете за стойкой. Перед ней стоял бокал шардоне и лежала открытая папка.

Наконец она соизволила взглянуть на меня, тоже без улыбки, но все же здесь зрительный контакт был установлен, и я счел это победой. Она сразу же снова уткнулась в папку.

— Над чем работаешь?

— Да так, просто кое-что освежаю в памяти. У меня завтра предварительные слушания с хорошими перспективами, но я, в сущности, не заглядывала в это дело с тех, пор как завела его.

Обыденная рутина правовой системы. Она не предложила мне вина, поскольку знала, что я не пью. Я прислонился к стойке напротив стола.

— Знаешь, я подумываю о переходе в окружную прокуратуру, — сказал я.

Она вскинула голову и посмотрела на меня.

— Что?

— Ничего, просто пытаюсь привлечь чье-нибудь внимание в этом доме.

— Прости, но сегодня мы все заняты. Мне нужно работать.

— Да-да. Что ж, ухожу. Твоя подруга Энди, наверное, тоже варит свое зелье?

— Думаю, да. Мы с ней собирались сходить куда-нибудь выпить после работы, но она отменила встречу. Что ты с ней сделал, Холлер?

— О, всего лишь немного подрезал ей крылышки в конце прокурорской стадии процесса, а потом ворвался в свою, как шайка налетчиков. Наверное, она теперь соображает, как с нами быть.

— Наверное.

Она снова уткнулась в папку. Меня явно молча выпроваживали. Сначала дочь, теперь бывшая жена, которую я все еще любил. Мне не хотелось просто так уходить в ночь.

— Так как насчет нас? — спросил я.

— Что ты имеешь в виду?

— Нас с тобой. Там, в «Дэн Тана», мы как-то нехорошо расстались.

Она закрыла папку, отодвинула ее в сторону и посмотрела мне в глаза. Наконец-то.

— Случаются иногда такие вечера. Это ничего не меняет.

Оттолкнувшись от стойки, я подошел к ней и, опершись локтями о столешницу, заглянул в глаза.

— Если ничего не изменилось, то как же насчет нас? Что будем делать?

Она пожала плечами.

— Я хочу попытаться еще раз. Я по-прежнему люблю тебя, Мэг. Ты это знаешь.

— А еще я знаю, что в прошлый раз это не помогло. Мы с тобой из тех, кто несет домой то, чем занимается на работе. И это плохо.

— Я начинаю думать, что моя клиентка невиновна, что ее подставили, но что, несмотря на это, я не в состоянии ее вызволить. Как бы тебе понравилось, если бы я все это приволок домой?

— Если это так тебя беспокоит, тогда, может быть, тебе действительно лучше перейти в окружную прокуратуру? Вакансии есть, ты знаешь.

— Да, вероятно, я так и сделаю.

— «Холлер от имени народа»?

— Ага.

Я послонялся еще несколько минут по кухне, понимая, что никакого прогресса в отношениях с Мэгги не достиг. У нее была способность окатить тебя ледяным холодом так, что ты начинал это почти физически ощущать.

Я объявил, что ухожу, и попросил передать Хейли «спокойной ночи». Она не стала бросаться поперек порога, чтобы меня удержать, но сказала мне в спину нечто, что обнадеживало:

— Майкл, просто нужно потерпеть немного.

Я обернулся.

— О чем ты?

— Не о чем, а о ком. О Хейли… и обо мне.

Я кивнул и пообещал потерпеть.

По дороге домой я позволил себе поднять собственный дух воспоминаниями о том, чего удалось достичь в зале суда, и начал думать о следующем свидетеле, которого намеревался вызвать после Лайзы. Задача, стоявшая передо мной, оставалась грандиозной, но не было никакой возможности продумать ее выполнение в долгосрочной перспективе. Приходилось начинать с текущего дня и продвигаться вперед, отталкиваясь от него.

Я проехал по Беверли-Глен до самого верха, затем свернул на восток по Малхолланд, оттуда — до Лорел-Кэньон. Внизу, с северной и южной сторон, время от времени просвечивал город: Лос-Анджелес расстилался широко, как мерцающий океан. Я не включал музыку и держал окна открытыми, чтобы холодный воздух и одиночество пробрали меня до мозга костей.

41

Все, что завоевал накануне, в четверг, я растерял следующим утром, в пятницу, в течение двадцати минут, когда Андреа Фриман продолжила свой перекрестный допрос Лайзы Треммел. Если обвинение огорошивает тебя чем-то в разгар процесса, в этом, разумеется, ничего хорошего нет, но это вполне нормально, это часть игры: неизвестное неизвестное. Но если тебя огорошивает твой собственный клиент, ничего хуже быть не может. Неизвестным неизвестным никогда не должен быть человек, которого ты защищаешь.

После того как Лайза Треммел заняла свидетельское место, Фриман проследовала на трибуну, держа в руках какой-то многостраничный документ, из которого торчала розовая закладка-стикер. Я подумал было, что это бутафория, призванная отвлечь меня, и поначалу не придал ей значения. Фриман начала с вопросов, которые я называю установкой декорации. Их цель — под протокол получить от свидетеля ответы, которые, как выяснится потом, являются ложными, что и будет доказано. Я видел, как она устраивает западню, но не понимал пока, откуда должна упасть сеть.

— Итак, вчера вы показали, что не были знакомы с Митчеллом Бондурантом, правильно?

— Да, правильно.

— И никогда не встречались с ним?

— Никогда.

— И никогда с ним не говорили?

— Никогда.

— Но вы пытались встретиться и поговорить с ним, верно?

— Да, я дважды ходила в банк в надежде обсудить с ним дело о моем доме, но он меня не принял.

— Вы помните, когда именно вы предпринимали эти попытки?

— В прошлом году. Точных дат не помню.

Тут Фриман, казалось, сменила направление допроса, но я знал, что это лишь часть продуманного плана.

Она задала Треммел ряд на первый взгляд невинных вопросов о ее ФЛАГе и задачах организации. Большинства из них я уже касался во время прямого допроса, но по-прежнему не мог разгадать ее игру и, глядя на многостраничный документ с розовой закладкой, уже начинал думать, что это не бутафория. Мэгги сказала накануне, что Фриман собиралась работать всю ночь, и теперь было ясно почему. Она совершенно очевидно что-то нашла. Я сидел, подавшись вперед, в направлении свидетельского бокса, словно физическая приближенность к источнику могла помочь быстрее понять, что происходит.

— У вас есть сайт, которым вы пользуетесь для организации деятельности ФЛАГа, не так ли? — спросила Фриман.

— Да, — ответила Треммел, — CaliforniaForeclosureFighters.com.

— Вы также зарегистрированы в Фейсбуке, верно?

— Да.

По тому, как опасливо и робко моя клиентка произнесла это единственное короткое слово, я догадался, что ловушка спрятана именно здесь. О том, что у Лайзы есть страница в Фейсбуке, я слышал впервые.

— Для тех членов жюри, которые, возможно, не в курсе, объясните, что представляет собой Фейсбук, миссис Треммел.

Я откинулся на спинку стула, незаметно вытащил из кармана мобильник и вслепую набрал эсэмэс Баллокс, велев ей оставить все дела и немедленно выяснить все, что можно, о Лайзиной странице в Фейсбуке. «Посмотрите, в чем там дело», — написал я.

— Ну, это социальная сеть, она позволяет мне поддерживать контакты с людьми, вовлеченными в деятельность ФЛАГа. Я вывешиваю там сведения о последних событиях, сообщаю, когда и где мы проводим следующую встречу или марш, ну и все такое. У многих есть специальная опция, позволяющая автоматически получать уведомления по телефону или на компьютер, как только я вывешиваю новое сообщение. Это очень удобно в организационном смысле.

— Вы тоже можете передавать сообщения на Фейсбук прямо со своего телефона, так?

— Да, могу.

— То интернетное пространство, где вы вывешиваете свои посты, называется вашей стеной, верно?

— Да.

— Но свою стену вы использовали не только для того, чтобы рассылать сообщения о протестных мероприятиях?

— Иногда.

— Вы также вывешивали там последние новости о ходе своего дела, связанного с отъемом дома, верно?

— Да, я хотела, чтобы это было чем-то вроде моего дневника, связанного с ходом этого дела.

— Использовали ли вы Фейсбук еще и для того, чтобы привлекать внимание прессы к своей деятельности?

— Да, и для этого тоже.

— Значит, чтобы получать вашу информацию, человек должен был зарегистрироваться в качестве вашего друга, правильно?

— Да, таков принцип работы Фейсбука. Люди, которые хотят «подружиться» со мной, делают запрос, я принимаю его, и они получают доступ к моей стене.

— Сколько у вас друзей в Фейсбуке?

Я еще не понимал, к чему именно она клонит, но уже знал точно, что ни к чему хорошему это не приведет, поэтому встал и заявил протест: похоже, мол, мы просто закидываем удочку там-сям, без определенной цели и отношения к делу. Фриман пообещала, что очень скоро отношение к делу прояснится, и Перри разрешил ей продолжить.

— Можете отвечать на вопрос, — сказала Фриман Лайзе.

— Ну, думаю… последний раз, когда я проверяла, их было более тысячи.

— Когда вы зарегистрировались на Фейсбуке?

— В прошлом году. Наверное, в июле или августе, когда готовила документы для регистрации ФЛАГа и открывала свой сайт. Я сделала это одновременно.

— Давайте расставим все точки над i. Что касается сайта, то к нему имеет доступ любой, у кого есть компьютер, подключенный к Интернету, так?

— Правильно.

— Но страница в Фейсбуке — нечто более частное и ограниченное. Чтобы иметь доступ к ней, человек должен получить от вас согласие принять его в круг ваших друзей. Я правильно излагаю?

— Да, но обычно я даю согласие любому приславшему запрос. Их слишком много, всех я не знаю — просто принимаю к сведению, что они прослышали о нашей деятельности и заинтересовались ею. Я не отвергаю никого. Вот почему менее чем за год я приобрела тысячу друзей.

— Хорошо. И с того момента, как присоединились к Фейсбуку, вы регулярно вывешиваете посты на своей стене?

— Да, довольно регулярно.

— В том числе сообщаете о том, что происходит на этом процессе?

— Да, пишу свое мнение о происходящем.

Я ощущал, как у меня поднимается температура. Мне казалось, что мой пиджак сделан из воздухонепроницаемого пластика и накапливает жар внутри. Мне хотелось ослабить галстук, но я понимал: если присяжные заметят, что я это делаю во время перекрестного допроса, они получат сигнал, для меня катастрофический.

— А теперь скажите, может ли кто-нибудь другой зайти на вашу страницу и разместить на ней пост от вашего имени?

— Нет, только я сама. Люди могут отвечать и выкладывать собственные посты, но не под моим именем.

— Как вы думаете, сколько постов вы разместили на своей стене начиная с прошлого лета?

— Понятия не имею. Много.

Фриман подняла над головой толстый документ с розовой закладкой.

— Знаете ли вы, что выложили за это время более тысячи двухсот постов?

— Нет, этого я не знала.

— Зато я это знаю. Вот здесь — распечатки всех ваших постов. Ваша честь, могу я подойти к свидетельнице с этими распечатками?

Прежде чем судья успел ответить, я попросил о совещании. Перри жестом велел нам подойти. Фриман прихватила распечатки с собой.

— Ваша честь, что происходит?! — воскликнул я. — У меня то же возражение, что и вчера: обвинение намеренно не включает некоторые документы в материалы следствия. Ни о каких фейсбуковских постах не было и слуху, а теперь она собирается предъявить их суду в количестве тысячи двухсот? Послушайте, судья, так нельзя.

— В материалах следствия ничего нет, потому что об этих фейсбуковских постах не было известно до вчерашнего вечера.

— Судья, если вы этому верите, то можете поверить и тому, что я — президент Соединенных Штатов.

— Судья, эти распечатки всех постов обвиняемой на Фейсбуке поступили в мой офис только вчера во второй половине дня. Мои сотрудники выделили те из них, которые были выложены начиная с сентября и имеют отношение к делу и к показаниям обвиняемой. Если мне будет позволено продолжить, это станет ясно всем, даже советнику.

— Поступили в ваш офис? — повторил я. — Что это значит? Судья, чтобы ознакомиться со стеной моей подзащитной, нужно стать ее приглашенным другом. Если обвинение пользуется ухищр…

— Мне эти распечатки передал представитель прессы, который является другом обвиняемой по Фейсбуку, — перебила меня Фриман. — Здесь нет никаких ухищрений. И речь вообще не об источнике. Res ipsa loquitor — документы говорят сами за себя, судья, и я не сомневаюсь, что сама обвиняемая может подтвердить присяжным свое авторство. Советник просто пытается лишить жюри возможности ознакомиться с тем, что, как ему хорошо известно, является уликой, свидетельствующей, что его клиентка…

— Судья, я вообще понятия не имею, о чем она толкует. Я впервые услышал об этой странице в Фейсбуке во время ее перекрестного допроса. Представления советника о…

— Очень хорошо, мисс Фриман, — перебил меня Перри, — покажите эти распечатки свидетельнице, но побыстрее переходите к существу дела.

— Благодарю вас, судья.

Вернувшись за стол, я почувствовал вибрацию своего мобильника, достал его и, держа под столом так, чтобы не видел судья, прочел эсэмэс от Баллокс, но в ней сообщалось лишь, что она вошла на Лайзину страницу в Фейсбуке и работает в соответствии с моим распоряжением. Я одной рукой напечатал ответ: проверить посты, начиная с сентября прошлого года, — после чего снова сунул телефон в карман.

Фриман передала Лайзе распечатки и заставила ее подтвердить, что они являются постами с ее стены.

— Спасибо, миссис Треммел. Не могли бы вы теперь открыть заложенный текст?

Лайза нехотя повиновалась.

— Как видите, я выделила три поста, датированные семнадцатым сентября. Будьте любезны, прочтите первый из них вслух, включая время его размещения на вашей стене.

— Гм, час сорок шесть. «Направляюсь в „Уэстленд“, чтобы встретиться с Бондурантом. На сей раз не приму никаких отказов».

— Вы произнесли фамилию как «Бондурант», но в тексте она написана неправильно, не так ли?

— Да.

— Как она там написана?

— Б-о-н-д-у-р-о-д.

— Бондурод. Я заметила, что так вы пишете его фамилию при всех ее упоминаниях в ваших постах. Вы делаете это по ошибке или намеренно?

— Он хотел отнять у меня дом.

— Пожалуйста, ответьте на мой вопрос.

— Да, намеренно. Я называла его Бондуродом, потому что он плохой человек.

Я почувствовал, что у меня волосы взмокли от пота. Еще немного — и Лайза покажет свое истинное лицо.

— Прочтите, пожалуйста, следующий выделенный пост. Включая время размещения.

— Два часа восемнадцать минут. «Меня опять к нему не пустили. Это нечестно».

— А теперь, пожалуйста, прочтите время размещения и текст третьего поста.

— Два двадцать одна. «Нашла место его парковки. Буду ждать его в гараже».

Тишина в зале суда отозвалась у меня в голове, как грохот проезжающего мимо поезда.

— Миссис Треммел, вы ждали Митчелла Бондуранта в гараже «Уэстленд нэшнл» семнадцатого сентября прошлого года?

— Да, но недолго. Я поняла, что это бесполезно: он не выйдет до конца дня. Поэтому я ушла.

— Пошли ли вы туда же в гараж и ждали ли там мистера Бондуранта в утро убийства?

— Нет! Меня там не было!

— Вы увидели его в кофейне и разозлились, а вам было известно, куда он в следующий момент направится, не так ли? Поэтому вы сами пошли в гараж, подождали его и…

— Протестую! — завопил я.

— …и убили его молотком, верно?

— Нет! Нет! Нет! — взвыла Треммел. — Я этого не делала!

Она разрыдалась и застонала, как загнанное в угол раненое животное.

— Ваша честь, протестую! Прокурор травит мою…

Взглянув на Треммел, судья словно бы очнулся от задумчивости.

— Поддерживаю!

Фриман замолчала. Помимо всхлипываний моей клиентки, в зале не раздавалось ни звука. Служащий суда подошел к ней с коробкой бумажных салфеток, и Лайзин поток слез наконец иссяк.

— Благодарю, ваша честь, — сказала Фриман. — У меня больше нет вопросов.

Я попросил пораньше объявить утренний перерыв, чтобы моя клиентка могла прийти в себя, а я — подумать: вызывать ли следующего свидетеля или провести второй тур прямого допроса. Судья удовлетворил мою просьбу, вероятно, потому, что пожалел меня.

Лайзины слезы не дезавуировали того факта, что Фриман мастерски расставила ей ловушку. Но не все еще было потеряно. Когда строишь защиту на утверждении, что обвинение подстроено, лучше всего каждый фрагмент обвинительных доказательств и показаний свидетеля — даже если этот свидетель твоя подзащитная — представлять как часть постановки.

Когда присяжные покинули зал, я подошел к свидетельскому боксу, чтобы успокоить свою клиентку. Выдернув из коробки две салфетки, я протянул их ей. Она взяла и стала промокать глаза. Закрыв ладонями микрофон, чтобы наш разговор не транслировался на весь зал, я сказал, изо всех сил стараясь сдерживаться:

— Лайза, какого черта я должен узнавать об этом Фейсбуке только здесь? Вы представляете себе, какую роль это может сыграть в нашем деле?

— Я думала, вы знаете! Среди моих друзей есть Дженнифер.

— Моя Дженнифер?

— Да!

Ничего особенного, просто твой младший партнер и твоя клиентка знают о деле больше, чем ты.

— Но эти ваши сентябрьские посты. Вы понимаете, какой катастрофой они грозят?

— Простите меня! Я о них совершенно забыла. Это было так давно.

Было похоже, что она готова разразиться новым потоком слез. Я попытался его предотвратить:

— Ладно, нам повезло. Мы можем попробовать обратить это в свою пользу.

Она перестала промокать глаза и посмотрела на меня.

— В самом деле?

— Возможно. Но мне нужно выйти и позвонить Баллокс.

— Кто такой Баллокс?

— Простите, забыл: так мы называем Дженнифер. А вы сидите тихо и постарайтесь взять себя в руки.

— Мне будут задавать еще вопросы?

— Да. Я продолжу прямой допрос.

— Тогда мне нужно пойти привести в порядок макияж.

— Хорошая идея. Только недолго.

* * *

Наконец я вышел в коридор и позвонил Баллокс в офис.

— Вы посмотрели записи от семнадцатого сентября? — спросил я вместо приветствия.

— Только что. Если Фриман…

— Она уже это сделала.

— Дерьмо!

— Да, дело плохо, но можно попробовать выкрутиться. Лайза сказала, что вы зарегистрированы на Фейсбуке в качестве ее друга?

— Да, мне очень жаль, я знала, что у нее там есть страница. Но мне никогда не приходило в голову просмотреть более ранние записи на ее стене.

— Об этом поговорим позже. А сейчас мне нужно знать, есть ли у вас доступ к списку ее друзей.

— Он сейчас у меня перед глазами.

— Хорошо. Прежде всего я хочу, чтобы вы распечатали полный список, отдали его Лорне и велели Рохасу привезти ее с этим списком сюда. Немедленно. После этого вы с Циско начинайте изучать имена, разузнайте, кто эти люди.

— Их больше тысячи. Вы хотите, чтобы мы всех их проверили?

— Если окажется нужно, да. Мне нужна связь с Оппарицио.

— С Оппарицио? Каким образом…

— Для него Треммел представляла угрозу так же, как для банка. Она протестовала против мошенничеств с отъемом домов. Мошенничества совершались компанией Оппарицио. От Герба Дэла мы знаем, что она была для Оппарицио чем-то вроде радара. Разумно предположить, что кто-то из его компании следил за ее страницей в Фейсбуке. Лайза только что сообщила, что принимала в друзья всех, кто обращался с запросом. Если повезет, может, мы найдем какое-нибудь известное нам имя.

Последовала пауза, после чего Баллокс запинаясь произнесла то, о чем я думал:

— Отслеживая ее сообщения на Фейсбуке, они были в курсе того, что она собиралась предпринять.

— И могли узнать, что однажды она ждала Бондуранта в гараже.

— А потом обставить его убийство, отталкиваясь от ее же записи.

— Баллокс, мне неприятно вам это говорить, но вы мыслите как адвокат защиты.

— Мы сейчас же этим займемся.

Я различил нетерпение в ее голосе.

— Хорошо, но первым делом распечатайте список и пришлите его мне. Я начну допрос минут через пятнадцать. Скажите, чтобы Лорна принесла мне список прямо сюда, в зал. А потом, если вы с Циско что-нибудь обнаружите, немедленно сообщите мне по эсэмэс.

— Будет сделано.

42

Когда я вернулся в зал, Фриман все еще распирало от гордости за свою утреннюю победу. Сложив руки на груди, она лениво стояла у моего стола, прислонившись к нему бедром.

— Холлер, признайтесь, вы просто блефовали, утверждая, что ничего не знаете о ее странице в Фейсбуке.

— Мне жаль, но не могу в этом признаться: я действительно не знал.

Она закатила глаза:

— Ну и ну! Похоже, вам требуется клиент, который не прячет камня за пазухой… или новый дознаватель, который способен заранее выяснить, что он там прячет.

Я игнорировал издевку, надеясь, что таким образом она перестанет злорадствовать и вернется за свой стол, поэтому начал листать блокнот, притворяясь, будто что-то там ищу.

— Это было манной с небес, когда я вчера вечером получила эти распечатки и прочла те три поста.

— Представляю, как вы гордились собой. Кто этот гад-репортер, который дал вам распечатку?

— А вам бы очень хотелось это узнать?

— Я узнаю. Первый, кто выдаст следующий эксклюзив от окружной прокуратуры, и будет тем, кто вам помог. От меня они никогда не получают ничего, кроме «без комментариев».

Она хихикнула. Ей это ничем не грозило. Она выдала полученную информацию присяжным, а все остальное было не важно. Наконец, подняв голову, я искоса посмотрел на нее:

— Вы еще не поняли, да?

— Не поняла — чего? Что жюри теперь известно о том, что ваша клиентка прежде бывала на месте преступления и ей было известно, где искать жертву? Нет, я это прекрасно понимаю.

Я отвернулся и покачал головой.

— Ладно, увидите. Прошу меня простить.

Поднявшись, я направился к свидетельскому боксу. Лайза Треммел только что вернулась из дамской комнаты, подправив макияж. Когда она начала говорить, я снова прикрыл микрофон ладонями.

— Зачем вы разговаривали с этой сукой? Она страшный человек.

Несколько обескураженный ее откровенной злостью, я оглянулся на Фриман, которая уже сидела за прокурорским столом.

— Она не страшный человек и не сука, договорились? Она просто делает свое…

— Нет, она сука. Вы не знаете.

Склонившись к ее уху, я прошептал:

— А что делаете вы, Лайза? Слушайте, не надо вести себя со мной двулично. У вас впереди еще полчаса допроса. Давайте проведем его, не втягивая жюри в ваши соображения. Хорошо?

— Я не понимаю, о чем вы говорите, но это обидно.

— Простите, если обидел. Я пытаюсь защищать вас, и мне вовсе не помогает то, что я неожиданно обнаруживаю нечто вроде этого Фейсбука во время вашего перекрестного допроса.

— Я же уже извинилась. Но ваша помощница все знала.

— Да, только я не знал.

— Послушайте, вы сказали, что можно обернуть это в нашу пользу. Как?

— Просто. Если кто-то хотел вас подставить, то эта ваша страница в Фейсбуке — отличное место для старта.

По мере того как я разворачивал перед ней тактику, которую собирался применить, взгляд ее прояснялся и румянец проступал на побледневшем лице. Гнев, омрачавший его еще минуту назад, полностью испарился. И как раз в этот момент в зал вошел судья, готовый продолжить процесс. Кивнув своей клиентке, я вернулся за стол. Судья дал распоряжение приставу ввести присяжных.

Когда все расселись по местам, Перри спросил, желаю ли я продолжить прямой допрос. Я вскочил с места так, словно лет десять ждал такой возможности. Это стоило мне чудовищной вспышки боли, пронизавшей мой торс, словно молнией. Ребра, может, и заживали, но при каждом неверном движении все еще давали о себе знать искрами из глаз.

Как раз в тот момент, когда я направлялся к трибуне, дверь в глубине зала за моей спиной открылась и вошла Лорна. Успела, молодец. С папкой в одной руке и мотоциклетным шлемом в другой, она быстро проследовала по центральному проходу к барьеру, отделявшему зрительские места от судейской территории.

— Ваша честь, вы позволите мне минуту переговорить со своей помощницей?

— Только, пожалуйста, недолго.

Я подошел к Лорне, и она передала мне папку.

— Это список всех ее друзей по Фейсбуку. К сожалению, когда я уезжала, Дженнифер и Деннис еще не успели найти никакой связи сам знаешь с кем.

Странно было слышать, как Баллокс и Циско называют их настоящими именами. Взглянув на мотоциклетный шлем, я шепотом спросил:

— Ты приехала на мотоцикле Циско?

— Ты же хотел получить список быстро, а на мотоцикле я смогла припарковаться поближе к зданию суда.

— А где Рохас?

— Не знаю. Его мобильный не отвечает.

— Чудесно. Послушай, я хочу, чтобы ты оставила мотоцикл здесь и вернулась в контору пешком. Не желаю, чтобы ты гоняла на этой адской машине для самоубийц.

— Я больше не твоя жена, а его.

Когда она это произносила, я посмотрел поверх ее плеча и увидел Мэгги Макферсон, сидевшую в зале. Интересно, ради кого она пришла — ради меня или ради Фриман?

— Слушай, — сказал я, — это не имеет никакого отношения к…

— Мистер Холлер? — услышал я за спиной многозначительный голос судьи. — Мы вас ждем.

— Да, ваша честь, — громко произнес я не оборачиваясь и шепотом добавил, обращаясь к Лорне: — Иди пешком.

Возвращаясь на трибуну, я на ходу открыл папку. В ней не было ничего, кроме списка — тысяча с лишним фамилий, напечатанных в две колонки на каждой странице, — тем не менее я сделал вид, будто только что получил Святой Грааль.

— Итак, Лайза, давайте поговорим о вашей странице в Фейсбуке. Во время перекрестного допроса вы показали, что имеете более тысячи друзей. Они все знакомы вам лично?

— Далеко не все. Поскольку очень многие люди знают обо мне благодаря ФЛАГу, я, получая запрос от кого-либо, кто хочет войти в число моих друзей, просто шлю подтверждение — это же поддержка нашему делу. Я принимаю всех без исключения.

— Значит, ваши посты доступны для большого количества людей, которые являются вашими виртуальными друзьями, но в реальности вам совершенно не знакомы. Так?

— Да, правильно.

Я почувствовал, что в кармане вибрирует телефон.

— То есть любой из этих незнакомцев, если он интересуется вашими действиями в прошлом или в настоящем, может просто зайти на вашу страницу в Фейсбуке и прочесть посты, размещенные на вашей стене. Я прав?

— Да, правы.

— Например, кто-нибудь может прямо сейчас, просматривая вашу страницу, перелистнуть ее назад и увидеть, что в сентябре прошлого года вы топтались в гараже «Уэстленда» в ожидании Митчелла Бондуранта, верно?

— Да, может.

Я вынул из кармана телефон и, используя барьер трибуны как ширму, положил его на поверхность. Одной рукой листая папку, другой я вывел на экран полученный текст. Сообщение было от Баллокс: «3-я стр., правая колонка, 5-е снизу — Дон Дрисколл. Некий Доналд Дрисколл прежде работал в АЛОФТе специалистом по инф. технологиям. Ищем дальше».

Бинго! Теперь у меня было хоть что-то, за что можно зацепиться.

— Ваша честь, я бы хотел показать свидетельнице этот документ. Это распечатка списка имен всех друзей Лайзы Треммел по Фейсбуку.

Фриман, заподозрив, что ее утренняя победа под угрозой, попыталась возразить, но судья отклонил ее протест, заметив, что она сама открыла эту дверь. Я передал своей клиентке список и вернулся на трибуну.

— Пожалуйста, откройте третью страницу распечатки и прочтите имя, которое стоит пятым снизу в правой колонке.

Фриман снова сделала попытку протестовать — на том основании, что список не проверен, но судья порекомендовал ей оспорить это во время перекрестного допроса, если она считает, что я представил суду фальшивку. Я еще раз попросил Лайзу прочесть имя.

— Дон Дрисколл.

— Спасибо. Вам знакомо это имя?

— Кажется, нет. Нет.

— Но он — один из ваших друзей по Фейсбуку.

— Понимаю, но, как уже говорила, я знаю далеко не всех, кто в списке моих друзей. Их слишком много.

— Не припоминаете ли вы, чтобы человек по имени Дон Дрисколл когда-нибудь входил в прямой контакт с вами, представляясь сотрудником компании АЛОФТ?

Фриман заявила протест и попросила о совещании. Судья подозвал нас к скамье.

— Судья, что происходит? Советник не имеет права швыряться именами направо и налево. Где доказательства того, что он не просто наобум выбирает их из списка?

Перри задумчиво кивнул:

— Я согласен, мистер Холлер.

Мой телефон остался на трибуне. Если от Баллокс пришли какие-нибудь дополнения, они не могли мне сейчас помочь.

— Ваша честь, мы можем пройти в ваш кабинет и позвонить моей помощнице, если хотите. Но я бы хотел в данном случае попросить суд об отсрочке. Обвинение внесло сюжет с Фейсбуком только сегодня утром, я пытаюсь найти ответ. Мы могли бы отложить представление мною доказательств или подождать, пока защита вызовет Дона Дрисколла в качестве свидетеля и мисс Фриман сможет сама убедиться, не допускаю ли я искажений, характеризуя его.

— Вы собираетесь вызвать его в качестве свидетеля?

— В свете того, что обвинение решило использовать в деле старые посты моей клиентки, боюсь, у меня нет иного выхода.

— Отлично, подождем показаний мистера Дрисколла. Не разочаруйте меня, мистер Холлер: не дай вам Бог прийти в суд и сказать, что вы передумали. Я буду огорчен, если такое случится.

— Да, ваша честь.

Мы вернулись на свои места, и я повторил вопрос:

— Вступал ли Дон Дрисколл в контакт с вами на Фейсбуке или где бы то ни было еще и сообщал ли он вам, что работает в АЛОФТе?

— Нет, такого не было.

— Вы знаете, что такое АЛОФТ?

— Да. Это название фирмы, которая осуществляет отъем домов; банки вроде «Уэстленда» пользуются для этого ее услугами, она делает для них всю бумажную работу.

— Проводила ли эта фирма технически и отъем вашего дома?

— Да, полностью.

— АЛОФТ — это аббревиатура? Вы знаете, как она расшифровывается?

— «А. Луис Оппарицио. Финансовые технологии». Так называется эта компания.

— Что бы вы сказали, если бы узнали, что упомянутое лицо, Доналд Дрисколл, являющийся одним из ваших друзей по Фейсбуку, работает на АЛОФТ?

— Я бы сказала, что кто-то из АЛОФТа в курсе всех моих постов.

— Значит, в принципе этот человек, Дрисколл, мог знать, где вы бываете и куда направляетесь, правильно?

— Правильно.

— Он мог быть в курсе ваших постов от сентября прошлого года, в которых вы сообщали, что нашли место парковки машины мистера Бондуранта в банковском гараже и собираетесь ждать его там, верно?

— Верно.

— Благодарю вас, Лайза. У меня больше нет вопросов.

Возвращаясь на место, я украдкой посмотрел на Фриман. Она больше не сияла. Она смотрела прямо перед собой. Я перевел взгляд на зрительный зал в поисках Мэгги, но ее там уже не было.

43

Вторая половина дня была посвящена выступлению Шамирам Арсланян, моего эксперта-криминалиста из Нью-Йорка. Я весьма успешно пользовался услугами Шами в прошлом и собирался воспользоваться ими теперь. Она имела ученые степени, полученные в Гарварде, Массачусетсском технологическом институте и Институте имени Джона Джея, где и работала в настоящее время научным сотрудником, а кроме того, обладала несокрушимым обаянием и телегеничной внешностью. А сверх всего этого она просто-таки излучала честность, не позволявшую усомниться ни в одном слове ее показаний. Конечно же, она была бесценной находкой, но соглашалась выступать только тогда, когда была совершенно уверена в научной обоснованности своих выводов и в том, что собиралась сказать на процессе. Что было для меня в данном случае дополнительным бонусом, так это то, что она была точно такого же роста, как моя клиентка.

Во время обеденного перерыва Арсланян установила перед ложей жюри манекен. Это была мужская фигура ростом шесть футов полтора дюйма — то есть такого же роста, какой был у Митчелла Бондуранта в обуви. На манекен надели костюм, похожий на тот, в каком Бондурант был в день убийства, и точно такие же туфли. Манекен был изготовлен на шарнирах, которые позволяли сгибать его во всех возможных направлениях и придавать любую позу.

Когда после перерыва суд собрался снова, моя свидетельница заняла место в боксе, и я не пожалел времени, чтобы представить ее во всех ее многочисленных достоинствах. Я хотел, чтобы присяжные поняли, насколько компетентна эта женщина, и обратили благосклонное внимание на ее умение отвечать на любые вопросы. Еще мне было нужно, чтобы они осознали: ее квалификация и знания ставят ее на совсем иной уровень по сравнению с экспертом — свидетелем обвинения. На гораздо более высокий.

Когда нужное впечатление было достигнуто, я перешел к существу дела.

— Итак, доктор Арсланян, я попросил вас изучить различные аспекты убийства Митчелла Бондуранта, не так ли?

— Да, именно так.

— И в особенности — физические.

— Да, вы попросили меня выяснить, могла ли ваша клиентка в действительности совершить это преступление так, как описывает полиция.

— И каков ваш вывод — могла?

— И да, и нет. Я уверена, что она могла его совершить, но отнюдь не так, как утверждает полиция.

— Не могли бы вы объяснить свое заключение?

— Я предпочитаю его продемонстрировать, заняв место вашей клиентки.

— Какой у вас рост, доктор Арсланян?

— Пять футов три дюйма без обуви, такой же, как у Лайзы Треммел, как мне сообщили.

— Прислал ли я вам молоток, являющийся точной копией того, который был обнаружен полицией и объявлен орудием преступления?

— Да, прислали, и он у меня с собой.

Она подняла дубликат молотка с пюпитра, находившегося перед ней в свидетельском боксе.

— Получили ли вы от меня фотографии садовых туфель, которые были изъяты из незапертого гаража моей подзащитной и на одной из которых впоследствии было найдено пятнышко крови жертвы?

— Да, получила, и мне удалось достать точно такую же пару с помощью вашего офис-менеджера. Сейчас эти туфли на мне.

Она выставила ногу из свидетельского бокса в сторону ложи присяжных, чтобы они могли рассмотреть прорезиненную садовую туфлю. По залу прокатился вежливый смешок. Я попросил судью разрешить моей свидетельнице продемонстрировать свои выводы, и он разрешил, несмотря на протест обвинения.

Арсланян вышла из свидетельского бокса с молотком в руке и приступила к демонстрации.

— Вопрос, который я себе задала, состоял в следующем: могла ли женщина роста обвиняемой, то есть в обуви — пяти футов трех дюймов, как я сама, нанести смертельный удар по темени мужчине ростом шесть футов полтора дюйма в обуви? Я учла и десятидюймовую ручку молотка. Но было ли этого достаточно? Таков был вопрос.

— Доктор, позвольте мне перебить вас: не могли бы вы сначала рассказать нам о своем манекене и о том, как вы его используете?

— Разумеется. Это Мэнни, и я всегда использую его, когда провожу тестирование в своей лаборатории в Институте Джона Джея и когда выступаю в суде. У него имеются все суставы, какие есть у человека, он разбирается на части, если мне это требуется, а самое его большое достоинство состоит в том, что он никогда мне не перечит и не говорит, что я полновато выгляжу в джинсах.

Она снова сорвала одобрительный смешок зала.

— Благодарю вас, доктор, — поспешил сказать я прежде, чем судья велел бы ей воздерживаться от шуток. — А теперь, если не возражаете, продолжайте свою демонстрацию.

— Конечно. Итак, я изучила отчет о вскрытии, фотографии и рисунки, чтобы точно определить место на черепе манекена, куда был нанесен смертельный удар. Благодаря зазубрине на рабочей поверхности бойка мы знаем, что на мистера Бондуранта напали сзади. Мы также знаем, исходя из одинаковой глубины окружности вмятины на черепе, что удар был нанесен сверху плашмя. Таким образом, приложив молоток вот таким образом…

Взобравшись на ступеньку небольшой стремянки, стоявшей рядом с Мэнни, она приложила ударную поверхность молотка к макушке его головы и закрепила ее в этом положении с помощью рук самого безликого манекена. После этого она сошла со ступеньки и указала на перпендикулярную головке молотка ручку, которая располагалась строго параллельно полу.

— Как видите, отсюда, с полу, у меня ничего не получится. Во мне в этих туфлях пять футов четыре дюйма росту, и в обвиняемой, в таких же туфлях, те же пять футов четыре дюйма. Для нас ручка расположена слишком высоко.

Она потянулась к молотку, но не смогла взяться за него так, чтобы ручка осталась параллельной полу.

— О чем это свидетельствует? О том, что обвиняемая не могла нанести удар жертве, находившейся в таком положении — то есть стоявшей прямо и державшей голову без наклона. Теперь рассмотрим, какое положение должна была бы занимать фигура жертвы, чтобы это стало возможно. Мы знаем, что удар был нанесен сзади, поэтому, если мужчина стоял, наклонившись вперед — ну, скажем, уронил ключи и хотел их поднять, — это тоже было бы невозможно: я не могу достать молотком до макушки через его спину.

Рассказывая, она производила соответствующие манипуляции с манекеном: сгибала его в поясе и пыталась молотком дотянуться до его темени.

— Нет, не получается. Я искала нужное положение два дня во всех перерывах между лекциями и пришла к выводу, что есть только два положения, в которых это возможно: если жертва по какой-то причине в момент убийства стояла на коленях или на корточках либо смотрела в потолок, до отказа запрокинув голову.

Она сначала выпрямила манекен, потом откинула его голову назад, согнув шею, и взялась за ручку молотка. Такая позиция была вполне подходящей, но при этом лицо манекена располагалось в строго горизонтальной плоскости.

— Далее. Согласно результатам вскрытия, на коленях жертвы были характерные ссадины, а на одном даже треснула коленная чашечка. В отчете сказано, что эти травмы получены при падении мистера Бондуранта после нанесения ему удара. Он сначала упал на колени, а затем лицом вниз. Такое падение мы называем «падением мертвеца». Учитывая характер повреждения коленей, я делаю вывод, что в момент удара жертва могла находиться только в таком положении. — Она указала на откинутую назад до упора голову манекена.

Я проверил реакцию жюри. Все наблюдали с напряженным вниманием. Это напоминало шоу, причем захватывающее.

— Хорошо, доктор. А теперь, если вы вернете голову манекена в вертикальную или слегка наклонную позицию, можете ли вы сказать, какого приблизительно роста должен был быть настоящий преступник?

Фриман взвилась и в крайнем раздражении крикнула:

— Ваша честь, это не наука! Это шаманство. Все это делается, чтобы напустить дыма. А теперь советник еще просит свидетельницу указать рост какого-то мифического человека, который якобы мог совершить это преступление. Никто не способен сказать точно, в какой позе стояла жертва этого чудовищного преступления и под каким углом была наклонена его го…

— Ваша честь, — перебил ее я, — время заключительных дебатов сторон настанет не раньше следующей недели. Если штат имеет обоснованные возражения, пусть обвинитель представит их суду на стадии контрдоказательств вместо того, чтобы пытаться воздействовать на присяжных…

— Хорошо, — сказал судья. — Замолчите оба. Мистер Холлер, вас не ограничивали во времени для допроса этой свидетельницы. Но я начинал понимать мисс Фриман еще до того, как она выступила со своей зажигательной речью. Протест принят.

— Благодарю, ваша честь, — произнесла Фриман так, словно ее только что спасли от участи быть брошенной в пустыне.

Я взял себя в руки, посмотрел на свою свидетельницу и ее манекен, затем сверился с записями и наконец кивнул. Я достиг того, к чему стремился, поэтому сказал:

— Вопросов больше нет.

У Фриман вопросы имелись, но, сколько ни пыталась ветеранша судебных баталий обвинительница сбить с толку ветераншу судебных баталий свидетельницу, ничего у нее не вышло: Шами Арсланян не уступила ей ни пяди своей территории. Фриман терзала ее почти сорок минут, но единственное, чего ей удалось добиться, — это заставить Арсланян признать, что невозможно точно знать, что случилось в гараже в момент убийства.

Еще в начале недели судья сообщил нам, что пятница будет коротким днем из-за окружного совещания судей, запланированного на вторую половину дня. Поэтому мы работали без перерыва почти до четырех часов, когда Перри объявил, что процесс возобновится после выходных. На двухдневный отдых я уходил с ощущением, что на данном этапе мы побеждаем. Устояв против большей части обвинительных улик, мы завершали неделю энергичным отрицанием Лайзой Треммел своей вины и утверждением, что ее подставили, а также предположением моей свидетельницы-криминалистки, что моя клиентка физически не могла совершить это преступление. Если, конечно, она не нанесла смертельный удар Бондуранту в тот момент, когда он, стоя в гараже, почему-то глазел в потолок.

Я не сомневался, что посеял жизнеспособные семена сомнения. Закончив собирать бумаги, я не уходил от своего стола, просматривая какую-то папку, которая мне была совершенно не нужна, в ожидании, что Фриман подойдет и предложит сделку в обмен на признание вины моей подзащитной.

Но этого не случилось. Когда я поднял голову от своей якобы важной папки, Фриман уже не было в зале.

Я спустился на лифте на второй этаж. Все судьи уже должны были отбыть на совещание по мерам, направленным против нарушения правил поведения в суде, но, по моим соображениям, окружная прокуратура должна была работать до пяти. Администратор за стойкой, которому я сообщил, что иду к Мэгги Макферсон, позволил мне пройти. Мэгги делила кабинет с еще одним заместителем окружного прокурора, но, к счастью, тот был в отпуске, и она сидела в кабинете одна. Пододвинув стул отсутствующего коллеги к ее столу, я сел напротив.

— Я сегодня несколько раз заходила в зал суда, — сказала она. — Немного послушала твой прямой допрос этой дамы из Института Джона Джея. Она — хорошая свидетельница.

— Да, отличная. Я тебя видел. Только не знал, ради кого ты пришла — ради меня или ради Фриман.

Она улыбнулась:

— Возможно, ради себя самой. Я продолжаю кое-чему учиться у тебя, Холлер.

Теперь улыбнулся я:

— Мэгги Макферсон учится у меня? Не может быть.

— Ну…

— Нет, ничего не говори.

Мы оба рассмеялись.

— В любом случае я рад, что ты заходила. Что вы с Хейли собираетесь делать в выходные?

— Еще не знаю. Уезжать никуда не планировали. А у тебя, как я догадываюсь, будет полно работы.

Я кивнул:

— Нам нужно будет кое-кого найти. Понедельник и вторник обещают быть решающими днями этого процесса. Но может, сходим в кино или еще куда-нибудь?

— Конечно.

Мы помолчали. Я только что провел один из самых удачных дней в своей карьере, однако чувствовал, как во мне растет чувство утраты и грусти, и, посмотрев на бывшую жену, спросил:

— Мы больше никогда снова не будем вместе, да, Мэгги?

— Что?

— Мне только сейчас пришло в голову: ты хочешь, чтобы все оставалось так, как сейчас. Хоть одному из нас это действительно необходимо, так, как прежде, не будет никогда. Ты не дашь мне этого.

— Майкл, зачем говорить об этом сейчас? У тебя самая середина процесса. Ты…

— У меня самая середина жизни, Мэг. Я хочу только, чтобы вы с Хейли гордились мной.

Она склонилась ко мне через стол и, протянув руку, на миг дотронулась до моей щеки.

— Думаю, Хейли гордится тобой.

— Да? А ты?

Она улыбнулась, но как-то грустно.

— Думаю, тебе надо ехать домой и до утра не думать ни об этом, ни о процессе, ни о чем бы то ни было другом. Пусть все уляжется у тебя в голове. Расслабься.

Я покачал головой:

— Не могу. В пять у меня встреча с осведомителем.

— По делу Треммел? Кто этот осведомитель?

— Не важно. А ты просто стараешься сменить тему. Ты никогда до конца не забудешь и не простишь, да? Это выше тебя, и, быть может, именно это делает тебя таким хорошим прокурором.

— Да, я отличный прокурор. Наверное, именно поэтому и торчу здесь, в Ван-Нуйсе, выступая по делам о вооруженных ограблениях.

— Это политика, не имеющая никакого отношения к талантам и преданности делу.

— Это не имеет значения, и я не могу с тобой больше болтать. У меня рабочий день еще не закончился, а тебе пора на встречу со своим осведомителем. Почему бы тебе не позвонить мне завтра, если ты хочешь сводить Хейли в кино? Возможно, я тебе это разрешу, пока сама буду бегать по разным делам.

Я встал: когда проигрывал дело, я всегда отдавал себе в этом отчет.

— Ладно, ухожу. Позвоню завтра. Но надеюсь, что ты тоже пойдешь с нами в кино.

— Посмотрим.

— Хорошо.

Для быстроты я спустился пешком по лестнице, потом пересек площадь, чтобы направиться по Силмар на север, к Дому победы, и тут наткнулся на мотоцикл, припаркованный у бордюра. Это был мотоцикл Циско — драгоценный «харлей-дэвидсон» с панорамным рулем, перламутрово-черным баком и такими же крыльями. Я хмыкнул: Лорна, моя вторая бывшая жена, сделала точно так, как я велел.

Она не замкнула мотоцикл на цепь, видимо, полагая, что он в безопасности перед зданием суда, возле полицейского участка. Отведя от бордюра, я покатил его по Вимлар. Должно быть, вид у меня был еще тот: мужчина в элегантном костюме от Корнелиани, толкающий по улице «харлей» с лежащим на руле портфелем.

Когда я прибыл в свой офис, было половина пятого, до появления Герба Дэла оставалось еще полчаса. Чтобы выкинуть из головы разговор с Мэгги и снова окунуться в дело, я созвал общее совещание. Сообщив Циско, где оставил его мотоцикл, я попросил доложить, что нового выявило дальнейшее изучение списка друзей Лайзы на Фейсбуке.

— Прежде всего: какого черта мне ничего не было известно о ее странице? — спросил я.

— Это моя вина, — быстро ответила Аронсон. — Как уже говорила, я знала о ней и даже откликнулась на предложение Лайзы присоединиться к ее друзьям. Просто я не осознала, что это может быть важно.

— И я тоже, — подхватил Циско. — Меня она тоже пригласила. Я бегло просмотрел ее страницу, но ничего такого не увидел. Надо было смотреть внимательней.

— И я тоже, — добавила Лорна.

Я вгляделся в их лица: это был единый фронт.

— Великолепно, — сказал я. — Значит, мы все четверо упустили этот момент, а наша клиентка не потрудилась обратить на него наше внимание. Полагаю, нас всех следовало бы уволить.

Для пущего эффекта я сделал паузу.

— Ладно. Что там насчет имени, которое вы выудили? Откуда взялся этот Дон Дрисколл и что нам о нем известно? Ребята, возможно, Фриман непредусмотрительно обронила нам в руки ключик ко всему делу. Так что у нас есть?

Баллокс взглянула на Циско, предоставляя слово ему.

— Как известно, — начал тот, — в феврале АЛОФТ был продан компании «Лемюр», однако Оппарицио продолжает руководить им. Поскольку «Лемюр» является государственной компанией, все, что касается этой сделки, отслеживалось Федеральной торговой комиссией и являлось публичной процедурой для акционеров. Включая список сотрудников, которые числились на службе в АЛОФТе на момент продажи. Вот список, датированный пятнадцатым декабря.

— Поэтому мы стали сверять список сотрудников АЛОФТа со списком друзей Лайзы Треммел на Фейсбуке, — подхватила Баллокс. — К счастью, Доналд Дрисколл по алфавиту стоял в начале списка, и мы нашли его довольно быстро.

Я одобрительно кивнул.

— Кто такой этот Дрисколл?

— В документах ФТК его имя значилось в отделе, который называется «Информационные технологии», — ответил Циско. — Тогда я — чем черт не шутит — позвонил в отдел и попросил его к телефону. Мне сказали, что Доналд Дрисколл работал у них, но срок его контракта истек первого февраля и контракт не был продлен. Он уволился.

— Вы начали его искать? — спросил я.

— Да. Но имя довольно распространенное, и дело идет медленно. Как только что-нибудь нароем, ты узнаешь об этом первым.

На то, чтобы кого-нибудь отыскать, частному лицу всегда требуется много времени. Не то что копам: просто напечатай фамилию в поисковой строке любой из многочисленных баз данных правоохранительных органов.

— Не сбавляйте темпа, — сказал я. — От этого может зависеть исход всей игры.

— Не волнуйся, босс, — ответил Циско. — Никто не собирается тормозить.

44

Доналд Дрисколл, тридцати одного года, бывший сотрудник АЛОФТа, жил в районе Белмонт-Шор, на Лонг-Бич. В воскресенье утром мы с Циско отправились туда, чтобы вручить ему повестку. Я надеялся, что удастся поговорить с ним до того, как я выведу его на свидетельское место.

Рохас, желая загладить свою вину, согласился поработать в выходной. Он вел «линкольн», а мы с Циско сидели сзади: он вводил меня в курс последних раздобытых им сведений об убийстве Бондуранта. Создавалось отчетливое ощущение, что наша защита выстраивается и Дрисколл может стать тем свидетелем, который увенчает сооружение крышей.

— Знаешь, — сказал я, — мы бы даже могли выиграть дело, если бы Дрисколл согласился сотрудничать и сказал то, что он, полагаю, может сказать.

— Это большое «если», — ответил Циско. — С этим парнем надо ко всему быть готовыми. По тому, что нам известно, он может действительно оказаться тем самым парнем. Знаешь, какой у него рост? Шесть футов четыре дюйма. Это в его водительских правах написано.

Я вопросительно посмотрел на него.

— …которых я по идее не должен был видеть, но так случилось, что увидел, — добавил Циско.

— Циско, не желаю ничего знать о твоих противоправных действиях.

— Я только сказал, что эта информация содержится в его водительских правах, вот и все.

— Прекрасно. На этом и закончим. Что, ты предполагал, мы будем делать, когда приедем туда? Я считал, что просто постучим в дверь.

— Так и будет. Но все же будь осторожен.

— Я встану у тебя за спиной.

— Конечно. Ты настоящий друг.

— Да, друг. И кстати, если я завтра вызову тебя в качестве свидетеля, сделай милость, надень рубашку с рукавами и воротником. Пожалуйста, прими презентабельный вид. Не представляю, как Лорна с тобой ладит.

— Пока можно сказать, что со мной она ладит дольше, чем ладила с тобой.

— Это правда.

Я отвернулся к окну. У меня было две бывшие жены, которые, вероятно, были и двумя моими лучшими друзьями. Да, они у меня были, но я не смог их удержать. Что это обо мне говорит? Я жил мечтой, что однажды Мэгги, моя дочь и я снова будем вместе, снова станем семьей. Действительность подсказывала, что этого не будет никогда.

— Все в порядке, босс?

Я снова повернулся к Циско.

— Да, а что?

— Не знаю. У тебя вид немного трехнутый. Может, мне лучше одному пойти постучать в дверь? А если он согласится говорить, я позвоню тебе по мобильнику, и ты подойдешь.

— Нет, мы пойдем вместе.

— Ты — начальник.

— Да, я начальник.

Но чувствовал я себя при этом неудачником и дал себе слово, что изменю свою жизнь и найду способ исправиться. Сразу же по окончании процесса.

Белмонт-Шор производил впечатление захолустного приморского городка, хотя и был частью фешенебельного района Лонг-Бич. Дом, где жил Дрисколл, оказался двухэтажным, в стиле 50-х, многоквартирным бело-голубым зданием, стоявшим в глубине улицы Бейшор, неподалеку от пирса.

Квартира 24, где жил Дрисколл, располагалась на втором этаже, приблизительно посередине опоясывавшей его крытой галереи. Циско постучал и отступил в сторону, оставив меня прямо перед дверью.

— Ты шутишь? — спросил я.

Он молча посмотрел на меня — он не шутил.

Я тоже сделал шаг в сторону. Мы подождали, но никто не ответил, хотя не было еще и десяти часов воскресного утра. Взглянув на меня, Циско поднял брови, словно спрашивая: «Что ты теперь собираешься делать?»

Ничего не ответив, я повернулся к перилам и посмотрел вниз, на автомобильную стоянку. Все места там были пронумерованы, некоторые сейчас пустовали. Ткнув пальцем, я сказал:

— Давай найдем двадцать четвертое место и посмотрим, здесь ли его машина.

— Ты иди проверь, а я здесь осмотрюсь, — ответил Циско.

— Зачем?

Я не видел, что там можно было осматривать: мы находились на галерее шириной в пять футов, которая шла мимо всех квартир второго этажа. Никаких предметов мебели, никаких мотоциклов — голый бетон.

— Просто иди и проверь парковку, — повторил Циско.

Я спустился во двор. Заглянув под три машины, чтобы увидеть номера парковочных мест, написанные на бордюре, я понял, что они не соответствуют номерам квартир. Всего квартир в доме было двенадцать: шесть на первом этаже — с первой по шестую, шесть на втором — с двадцать первой по двадцать шестую. А парковочные места были пронумерованы с первого по шестнадцатое. Я подумал, что если каждая квартира имеет одно парковочное место — а в этом был смысл, поскольку два места были помечены как гостевые и еще два предназначены для инвалидов, — то у Дрисколла должен быть десятый номер.

Предаваясь этим вычислениям и заглядывая под десятилетний «БМВ», стоявший на месте, помеченном номером десять, я услышал, что Циско окликнул меня по имени, и поднял голову: он жестом позвал меня наверх.

Когда я поднялся, Циско стоял перед распахнутой дверью двадцать четвертой квартиры, приглашая меня войти.

— Он спал, но в конце концов проснулся и открыл.

Войдя, я увидел растрепанного мужчину, сидевшего на диване в негусто обставленной гостиной. Волосы на правой стороне головы спутались и прилипли к черепу. Он кутался в одеяло. Но даже в таком виде я узнал в нем человека с фотографии, которую Циско распечатал из его аккаунта в Фейсбуке.

— Это вранье, — сказал мужчина, — я его не приглашал. Он сам вломился.

— Нет, ты меня пригласил, — возразил Циско. — У меня есть свидетель.

Он указал на меня. Затуманенным взором хозяин квартиры проследил за его пальцем и впервые увидел меня. В его глазах забрезжило узнавание. Теперь я точно знал, что это Дрисколл и что мы приехали не напрасно.

— Эй, послушайте, я не понимаю, что все это…

— Вы Доналд Дрисколл? — перебил его я.

— Ничего я вам не скажу, пошли вы… Вы не имеете права врываться…

— Эй! — громко крикнул Циско.

Мужчина подскочил на диване. Даже я вздрогнул, не готовый к такой новой тактике ведения интервью.

— Просто отвечай на вопрос, — продолжил Циско более спокойным голосом. — Ты Доналд Дрисколл?

— А кто интересуется?

— Вы знаете, кто интересуется, — сказал я. — Вы узнали меня, как только увидели. И вы понимаете, зачем мы здесь, Доналд, не так ли?

Я пересек комнату, на ходу вытаскивая из кармана ветровки повестку. Дрисколл был высок ростом, но тощ и бледен, как вампир, что казалось странным для человека, живущего в двух шагах от моря. Я бросил сложенный листок ему на колени.

— Что это? — спросил он и стряхнул бумажку на пол, даже не развернув.

— Это повестка, и вы не имеете права швырять ее на пол, не прочитав, но это не имеет значения. Вы вызваны в суд, Доналд. У меня есть свидетель, и я имею все полномочия. Не явитесь завтра к девяти, чтобы дать показания, — к обеду окажетесь в тюрьме за неуважение к суду.

Дрисколл наклонился и поднял повестку.

— Гады! Что вы мне мозги пудрите! Хотите, чтоб меня прикончили?

Я взглянул на Циско. Нам явно здесь что-то светило.

— О чем это вы?

— О том, что я не могу давать показания! Если я хотя бы приближусь к суду, меня убьют. Возможно, они и сейчас наблюдают за этой долбаной квартирой.

Я снова взглянул на Циско, потом — на мужчину, сидевшего на диване.

— Кто собирается вас убить, Доналд?

— Не скажу. Сами, уроды, не догадываетесь?

Он швырнул в меня повесткой, которая, стукнувшись о мою грудь, спланировала на пол. Вскочив с дивана, Дрисколл попытался прорваться к открытой двери. Одеяло упало, и я увидел, что на нем только спортивные трусы и футболка. Не успел он сделать и трех шагов, как Циско толкнул его всем корпусом, как футбольный полузащитник. Дрисколл отлетел к стене и упал. Картинка, изображавшая девушку на доске для серфинга, сорвалась со стены, и разбитая рамка рухнула рядом с ним.

Циско спокойно наклонился, рывком поднял Дрисколла и отвел обратно на диван. Я пошел к двери и закрыл ее на случай, если удар в стену привел бы сюда какого-нибудь любопытного соседа, после чего вернулся в гостиную.

— Вы не убежите отсюда, Доналд, — сказал я. — Вы расскажете нам обо всем, что вы сделали и что знаете, тогда мы сможем вам помочь.

— Помочь мне сыграть в ящик, сволочи? Вы мне, кажется, плечо сломали. Мерзавцы.

Он стал разминать руку, словно бейсболист, собиравшийся делать подачи минимум в девяти иннингах. При этом он болезненно гримасничал.

— Ну, как рука? — спросил я.

— Я же сказал: болит, как сломанная. Что-то там сместилось.

— Может, вообще не сможешь ею двигать, — сказал Циско.

Его голос звучал угрожающе, будто, если рука окажется сломанной, Дрисколла ожидали еще более тяжкие последствия. Я заговорил спокойно и приветливо:

— Доналд, что вам известно? Почему вы представляете опасность для Оппарицио?

— Я ничего не знаю, и я не называл вам имени… того имени, которое вы произнесли.

— Вы должны кое-что уразуметь. Вам вручена официальная повестка. Либо вы являетесь в суд и даете показания — либо будете сидеть в тюрьме, пока этого не сделаете. Но поразмыслите трезво, Доналд. Если вы дадите показания о том, что знаете об АЛОФТе и что вы для них сделали, вы будете под защитой. Никто к вам и пальцем не притронется, потому что сразу станет очевидно, откуда ноги растут. В этом для вас единственное спасение.

Он затряс головой.

— Ага, очевидно! А если они сделают это раньше? А как насчет того, что случится через десять лет, когда о вашем дерьмовом процессе никто уже и не вспомнит, а они по-прежнему будут прятаться за своей кучей денег?

На это мне и впрямь нечего было ответить.

— Послушайте, в этом процессе на кону — жизнь моей клиентки, у которой маленький сын. И у нее пытаются отнять все. Я не намерен…

— Да пошел ты! Может, она действительно это сделала. Здесь речь идет о двух совершенно разных вещах. У меня нет никаких доказательств. Вообще ничего. Так что оставьте меня, черт вас дери, в покое. Жизнь вашей клиентки. А как насчет моей жизни? Я тоже не хочу умирать.

Я печально покачал головой:

— Я не могу оставить вас в покое. Завтра вы выступите в качестве моего свидетеля. Вы можете отказаться отвечать на вопросы. Можете даже прибегнуть к Пятой поправке, если вы совершали какие-нибудь преступления. Но вы там будете. И они там будут и сочтут, что вы представляете для них проблему. Лучшее, что вы можете сделать, — это все выложить, Доналд. Расскажите — и вы защищены. Пять, десять лет — они никогда не смогут вам ничего сделать, потому что будет существовать протокол.

Дрисколл уставился на пепельницу, полную мелких монет, которая стояла на кофейном столике, но видел он перед собой что-то другое.

— Может, мне привести с собой адвоката? — сказал он.

Мы с Циско переглянулись. Это было именно то, чего я хотел меньше всего. Свидетель со своим собственным адвокатом всегда плохо.

— Конечно. Прекрасно. Если у вас есть адвокат, приводите. Но никакой адвокат не остановит процесс. Повестка пуленепробиваема, Доналд. Адвокат сдерет с вас тысячу за попытку отмазать от нее, но ничего не выйдет. Судья только разозлится на вас за то, что вы отнимаете у него время.

У меня в кармане зажужжал телефон. Рановато для воскресного утра. Я достал аппарат и посмотрел на дисплей: Мэгги Макферсон.

— Подумайте о том, что я вам сказал, Доналд. Мне нужно ответить на звонок, я скоро вернусь.

Я вышел в кухню, на ходу нажимая кнопку «принять».

— Мэгги? Что-то случилось?

— Да нет. Почему что-то должно случиться?

— Не знаю. Просто сейчас еще довольно рано для воскресенья. Хейли еще спит?

Для моей дочери воскресенье всегда было днем наверстывания недосыпа. Если ее не разбудить, она могла проспать до полудня.

— Разумеется. Просто, поскольку ты сам вчера не позвонил, я хотела узнать: кино не отменяется?

— Э-э…

Я смутно припомнил, что в пятницу, в кабинете Мэгги, пообещал сводить дочь в кино.

— Значит, ты занят.

В ее голосе зазвучала Интонация. Осуждающая, смешивающая тебя с дерьмом Интонация.

— В настоящий момент — да. Я на Лонг-Бич, беседую со свидетелем.

— Значит, никакого кино? Так ей и сказать?

Из гостиной доносились голоса Циско и Дрисколла, но сейчас у меня в голове было совсем другое, так что слов я не разбирал.

— Нет, Мэгги, не говори ей этого. Просто я не знаю точно, когда освобожусь. Дай мне закончить здесь, и я позвоню. Это будет раньше, чем она проснется. Ладно?

— Ладно, подождем.

Она повесила трубку прежде, чем я успел ответить. Сунув телефон в карман, я огляделся. Впечатление было такое, что кухня в этой квартире — наименее используемое помещение.

Когда я вернулся в гостиную, Дрисколл по-прежнему сидел на диване, а Циско по-прежнему стоял рядом, чтобы успеть предотвратить попытку побега.

— Доналд только что рассказывал мне, как он мечтает дать показания, — сказал он.

— Это правда? Что заставило вас изменить свое решение, Доналд?

Пройдя мимо Циско, я встал напротив Дрисколла. Тот поднял голову, пожал плечами, потом кивнул в сторону Циско:

— Он сказал, что вы ни разу не потеряли ни одного свидетеля и что, если дойдет до дела, он знает людей, которые смогут справиться с их людьми без труда. Я ему вроде как поверил.

У меня перед глазами моментально возникла картина: темная комната в клубе «Святых», я постарался побыстрее стереть ее из памяти.

— Ну да, он прав, — кивнул я. — Значит, вы согласны сотрудничать?

— Да. Я расскажу вам все, что знаю.

— Отлично. Тогда почему бы не начать прямо сейчас?

45

В начале процесса Фриман успешно отстранила мою помощницу Аронсон от участия в качестве второго номера за столом защиты — на том основании, что она числилась в списке свидетелей. В понедельник утром, когда пришла очередь Аронсон давать показания, прокурор попыталась еще раз дать ей отвод, ссылаясь на то, что ее показания не имеют отношения к делу. Первый ее протест я оспорить не мог, но что касается второго, то тут все боги юриспруденции были на моей стороне. На моей же стороне был и судья, который оставался у меня в долгу за то, что ранее в спорных случаях принял два критически важных решения в пользу обвинения.

— Ваша честь, — сказал я, — этот протест нельзя назвать честным со стороны прокурора. Штат перед лицом присяжных выдвинул в качестве мотива преступления, предположительно совершенного моей подзащитной, то, что жертва была причастна к отъему ее дома. Якобы моя клиентка разъярилась, пришла в отчаяние и потому убила. На этом зиждется все обвинение. Поэтому сейчас возражать против дачи показаний свидетельницей, которая может представить подробности дела, с их точки зрения, послужившего причиной преступления, на том основании, что эти показания не относятся к данному процессу, в лучшем случае пикантно, в худшем является верхом лицемерия.

Судья не стал терять времени на пространные рассуждения:

— Отвод свидетельницы отклонен. Введите присяжных.

Как только жюри и Аронсон оказались на своих местах, я начал прямой допрос с просьбы прояснить, почему свидетельница является экспертом со стороны защиты по вопросу об отъеме дома у Лайзы Треммел:

— Мисс Аронсон, вы ведь не были официальным адвокатом по делу об отъеме дома Лайзы Треммел, не так ли?

— Нет, я была вашей помощницей.

Я кивнул.

— И в этом качестве вы делали всю работу, между тем как мое имя лишь фигурировало в виде подписи на документах, верно?

— Да, верно. Почти все документы по этому делу составляла я и поэтому была глубоко вовлечена в него.

— Это общепринятая практика для помощника-первогодка в юридической фирме?

— Думаю, да.

Мы обменялись улыбками. Дальше я шаг за шагом провел ее через все ипотечное дело Лайзы. Я никогда не считал, что следует приспосабливаться к жюри, но в выражениях, доступных всем, доносить до присяжных самые разные предметы — от смысла деятельности биржевых маклеров до психологии «футбольных мамаш» — приходится, ибо каждое жюри состоит из двенадцати умов, вызревших на разном опыте. И всем надо рассказать одну и ту же историю. А шанс у тебя только один. В этом состоит трюк. Двенадцать умов — одна история. И это должна быть история, которая окажет воздействие на них всех.

Обозначив финансовые и юридические аспекты, с которыми столкнулась моя клиентка, я перешел к тому, по каким правилам вели игру «Уэстленд» и его представитель — компания «АЛОФТ инкорпорейтед».

— Итак, получив это дело, что вы предприняли в первую очередь?

— Как вы мне велели, я проверила все даты и детали. Вы сказали, что всегда в первую очередь следует убедиться, что истец имел право возбудить дело, в данном случае — что институт, предъявивший иск об отъеме дома, действительно имел право его предъявлять.

— Но разве в данном случае это не очевидно? Треммелы добросовестно вносили банку «Уэстленд» деньги в погашение ипотечного залога в течение почти четырех лет, но потом их постигли финансовые трудности, и они платить перестали.

— Не обязательно. В середине двухтысячных ипотечный бизнес резко обрушился. Слишком много ипотечных кредитов было выдано, затем реструктурировано и перепродано столько раз, что в ряде случаев цепочку передачи прав невозможно отследить. В нашем случае существенного значения не имело, кому Треммелы вносили свои ипотечные выплаты. Имело значение то, какое юридическое лицо законно владело правом на их ипотечный залог.

— Хорошо. И что вы обнаружили, проверив все даты и детали по делу об ипотечном залоге Треммелов?

Фриман снова попыталась отклонить вопрос на основании якобы его безотносительности к делу, но безуспешно. Мне не было необходимости повторять вопрос для Аронсон.

— Проверив даты и подробности дела, я обнаружила несоответствия и свидетельства мошенничества.

— Можете ли вы описать нам эти свидетельства?

— Да. Я нашла неоспоримые доказательства того, что документы о передаче прав были сфабрикованы, в том числе не имел юридической силы документ о праве «Уэстленда» изъять дом Треммелов вследствие неуплаты взносов.

— У вас эти документы с собой, мисс Аронсон?

— Да, и мы готовы продемонстрировать их в электронном виде.

— Прошу вас.

Аронсон открыла лэптоп, лежавший перед ней на пюпитре, и запустила программу. Документ, о котором шла речь, появился на подвесных экранах, и я попросил Аронсон перейти к объяснениям.

— Что мы здесь видим, мисс Аронсон?

— Позвольте сначала несколько предварительных пояснений. Шесть лет назад Лайза и Джефф Треммелы купили дом под ипотечный залог через брокерскую контору «Ситипро». Впоследствии она объединила их залог с пятьюдесятью девятью другими приблизительно такого же достоинства в единый портфель. Этот портфель купил банк «Уэстленд». В тот момент он нес ответственность за то, чтобы передача ему каждого из находящихся под ипотечным залогом домов сопровождалась необходимой официальной документацией. Но этого сделано не было. Уступка прав на ипотечный залог Треммелов не была должным образом оформлена.

— Откуда вам это известно? Разве то, что мы видим сейчас на экране, не является документом о передаче прав?

Я отошел от трибуны и жестом указал на подвесные экраны.

— Этот документ якобы является соглашением о перекупке прав, но если мы обратимся к его последней странице…

Она несколько раз нажала клавишу «вниз» на своем компьютере и перелистала документ к последней странице, на которой стояли подписи: подпись ответственного сотрудника банка и подпись нотариуса, заверенная государственной нотариальной печатью.

— Следует обратить внимание на два момента, — сказала Аронсон. — Согласно нотариальному свидетельству, которое вы видите, документ подписан шестого марта две тысячи седьмого года, то есть вскоре после того, как «Уэстленд» купил у конторы портфель ипотечных залогов. Имя и фамилия сотрудника, подписавшего документ со стороны банка, Мишелл Пена. Нам не удалось отыскать никакого Мишелла Пену, который бы в данный момент или в прошлом работал в «Уэстленд нэшнл» в каком бы то ни было качестве в каком бы то ни было подразделении или филиале банка. Второй момент: если вы посмотрите на нотариальную печать, на ней ясно виден срок окончания действия: две тысячи четырнадцатый.

Здесь она, как мы и договаривались, сделала паузу, словно бы поддельность печати должна была быть очевидна всем. Я помолчал, как бы ожидая продолжения, потом спросил:

— Ну, и что же не так со сроком действия, заканчивающимся в две тысячи четырнадцатым году?

— В штате Калифорния нотариальные лицензии выдаются только на пять лет. Это означает, что данная нотариальная печать должна была быть выдана в две тысячи девятом году, между тем дата составления документа, заверенного этой печатью, — шестое марта две тысячи седьмого года. Эта печать еще не была выдана в две тысячи седьмом году. А это означает, что документ составлен для того, чтобы сфальсифицировать ипотечное обязательство на собственность Треммелов банку «Уэстленд нэшнл».

Я вернулся на трибуну якобы для того, чтобы просмотреть свои записи, а на самом деле давая присяжным время уразуметь показания Аронсон. Украдкой бросив взгляд на ложу жюри, я увидел, что кое-кто из присяжных не сводит глаз с экранов. Отлично.

— И что вы подумали, когда обнаружили эту подделку?

— Что мы можем оспорить право «Уэстленда» на отъем дома у Треммел. «Уэстленд» не являлся законным держателем залога, это право по-прежнему принадлежит «Ситипро».

— Вы сообщили Лайзе Треммел о своем открытии?

— Семнадцатого декабря прошлого года мы — вы и я — встретились с клиенткой и проинформировали ее о том, что располагаем явным и убедительным свидетельством мошенничества по делу о переходе ее заложенной недвижимости в собственность залогодержателя. Мы также поставили ее в известность о намерении использовать эту улику в качестве рычага, чтобы добиться позитивного разрешения ее ситуации.

— Как она на это отреагировала?

Фриман запротестовала: я, мол, задаю вопрос, ответ на который может быть дан только с чужих слов. Я возразил: ведь было же позволено обсуждать душевное состояние подзащитной в момент убийства. Судья согласился, и Аронсон ответила:

— Она была счастлива и настроена позитивно. Назвала это подарком к Рождеству: узнать, что в ближайшем будущем ей не грозит лишиться дома.

— Благодарю вас. Сообщили ли вы обо всем этом банку «Уэстленд» в письме за моей подписью?

— Да, я написала письмо за вашей подписью, в котором изложила обнаруженные нами признаки мошенничества. Письмо было адресовано Митчеллу Бондуранту.

— С какой целью было послано это письмо?

— Это было прелюдией к переговорам, которые мы пообещали Лайзе Треммел провести. Его цель состояла в том, чтобы уведомить мистера Бондуранта, что делает АЛОФТ от имени банка. Если бы мистера Бондуранта озаботила перспектива разоблачения банка, это облегчило бы нам переговоры и позволило извлечь из них выгоду для нашей клиентки.

— Когда вы направляли это подписанное мной письмо, предполагали ли вы или рассчитывали, что мистер Бондурант переправит его мистеру Оппарицио в АЛОФТ?

— Нет, не рассчитывала.

— Благодарю, мисс Аронсон. У меня больше нет вопросов.

Судья объявил утренний перерыв, и когда Лайза отправилась с Гербом Дэлом в коридор размять ноги, Дженнифер села на ее место.

— Наконец я могу здесь посидеть, — сказала она.

— Не волнуйтесь, с завтрашнего дня вы будете опять сидеть за этим столом. Баллокс, вы были великолепны. Но теперь наступает трудная часть.

Я бросил взгляд на Фриман, которая не ушла на перерыв; продолжая сидеть за своим столом, она составляла план перекрестного допроса.

— Помните: вы имеете право не спешить. Когда она будет задавать трудные вопросы, сделайте паузу, соберитесь с мыслями, успокойтесь и только после этого отвечайте, если знаете ответ.

Она посмотрела на меня, словно бы безмолвно спрашивая, серьезно ли я это говорю.

Я кивнул.

— Вы все сделаете отлично.

После перерыва Фриман вышла на трибуну и развернула перед собой папку, в которой лежали ее заметки и предварительно составленные вопросы. Большей частью это было просто представлением. Она делала все, что могла, потому что перекрестный допрос адвоката, пусть и новичка, всегда требует особого напряжения сил. Почти час она пыталась подловить Аронсон на чем-нибудь, сказанном в ходе прямого допроса, но ничуть в этом не преуспела.

В конце концов она сменила направление и стала при любой возможности прибегать к сарказму — верный признак нервозности.

— Итак, когда вы увиделись со своей осчастливленной клиенткой в следующий раз, после предрождественской встречи?

Прежде чем ответить, Аронсон довольно долго думала.

— Должно быть, это случилось после ее ареста.

— А как насчет телефонных звонков? Когда первый раз после той судьбоносной встречи вы говорили с ней по телефону?

— Я совершенно уверена, что наша клиентка много раз говорила с мистером Холлером, но я не разговаривала с ней до самого ее ареста.

— Значит, вы понятия не имеете, в каком душевном состоянии пребывала ваша клиентка в промежутке между достославной встречей и моментом убийства?

Как я учил ее, моя помощница подумала, прежде чем ответить.

— Если бы в ее отношении к делу произошли какие-то перемены, полагаю, либо она сама, либо мистер Холлер проинформировали бы меня об этом. Но ничего подобного не было.

— Простите, я не спрашивала, что вы «полагаете». Я спросила, что вам достоверно известно. Вы хотите убедить жюри, что на основании декабрьской встречи знали, в каком душевном состоянии ваша клиентка пребывала весь следующий месяц?

— Нет, не хочу.

— Значит, вы не можете сидеть здесь и рассуждать о том, каково было душевное состояние Лайзы Треммел в утро убийства?

— Я могу говорить только о том, что знаю на основании нашей встречи.

— А можете ли вы сказать, что она подумала, когда увидела Митчелла Бондуранта, человека, пытавшегося лишить ее дома, в то утро в кофейне?

— Нет, не могу.

Фриман заглянула в свои записи. Похоже, она не была уверена в том, что делать дальше.

Я знал почему. Ей предстояло принять трудное решение: только что она заработала несколько солидных очков и теперь должна была сделать выбор — попытаться урвать еще несколько или закончить на высокой ноте?

В конце концов она решила, что выиграла достаточно, и закрыла папку.

— У меня больше ничего, ваша честь.

Циско должен был давать показания следующим, но судья раньше времени объявил обеденный перерыв. Я повел свою команду в «Джерриз-Дели», что в Студио-Сити. Лорна уже ждала там, в кабинке у двери, ведущей в кегельбан, располагавшийся позади ресторана. Я сел рядом с Дженнифер, Циско и Лорна — напротив.

— Ну, как все прошло? — спросила Лорна.

— Думаю, хорошо, — ответил я. — Фриман завоевала несколько очков в ходе перекрестного допроса, но в целом считаю, что мы пока лидируем. Дженнифер выступила прекрасно.

Не знаю, заметил ли кто-нибудь, что я решил больше не называть ее Баллокс. По моей оценке, своим выступлением на свидетельском месте она продемонстрировала, что переросла это прозвище. Она больше не была зеленой выпускницей «магазинной» юридической школы. Работая над этим делом в зале суда и за его пределами, она нарастила мышцы.

— И отныне она будет сидеть за одним столом со взрослыми, — шутливо добавил я.

Лорна с радостным возгласом захлопала в ладоши.

— Ну а теперь настает черед Циско, — сказала Аронсон, явно смущенная проявленным к ней вниманием.

— Может, и нет, — возразил я. — Думаю, следующим мне нужен Дрисколл.

— Почему? — поинтересовалась Аронсон.

— Потому что сегодня утром в кабинете судьи я проинформировал его и прокурора о существовании Дрисколла и внесении его в список наших свидетелей. Фриман протестовала, но, поскольку она сама ввела в дело сюжет с Фейсбуком, судья счел, что было бы нечестно исключать Дрисколла из игры. Так что чем скорее я перейду к его допросу, тем меньше времени будет у Фриман подготовиться. Если же, согласно плану, я вызову сейчас Циско, она будет терзать его до конца дня, между тем как ее дознаватели займутся Дрисколлом.

Согласно кивнула только Лорна. Но мне и этого было достаточно.

— Черт, значит, я зря вырядился?! — воскликнул Циско.

«Вырядился» означало, что мой сыщик надел рубашку с длинными рукавами и воротником, которая грозила треснуть по всем швам, если ему вздумается размять мускулы. Впрочем, эту рубашку я уже видел — это была его «свидетельская» рубашка.

Я проигнорировал жалобу.

— Кстати о Дрисколле: в каком он сейчас состоянии, Циско?

— Мои ребята разбудили его утром и привели в чувство. Последнее, что я о нем слышал, — он в клубе играл в пул.

Я строго посмотрел на своего дознавателя:

— Надеюсь, они не позволяют ему пить?

— Конечно, нет.

— А то не хватало мне еще пьяного свидетеля.

— Не волнуйся, я им строго наказал: никакого алкоголя.

— Ладно, звони своим ребятам. Пусть доставят Дрисколла в суд к часу дня. Он — следующий.

В ресторане было слишком шумно, чтобы разговаривать по телефону, поэтому Циско вышел из кабинки и, на ходу доставая мобильник, направился к выходу. Мы смотрели ему вслед.

— А знаете, он отлично выглядит в настоящей рубашке, — заметила Аронсон.

— В самом деле? — отозвалась Лорна. — Я не люблю рукавов.

46

Я едва узнал Доналда Дрисколла, причесанного и в костюме. Циско отвел его в комнату ожидания свидетелей, расположенную в противоположном от зала конце коридора. Когда я вошел туда, Дрисколл поднял голову и посмотрел на меня испуганным взглядом.

— Как вам понравился клуб «Святых»? — спросил я.

— Я бы предпочел побывать в каком-нибудь другом месте, — ответил он.

Я кивнул с деланным пониманием.

— Вы готовы?

— Нет, но я здесь.

— Хорошо, через несколько минут Циско придет за вами и отведет в зал суда.

— Мне все равно.

— Послушайте, сейчас вам так не кажется, но поверьте, вы поступаете правильно.

— Вы правы… насчет того, что мне так не кажется.

Я не знал, что на это ответить.

— Ладно, увидимся в зале.

Я вышел и сделал знак Циско, который стоял в коридоре с двумя мужчинами, опекавшими Дрисколла. В ответ на мой жест в сторону судейского зала он кивнул. Войдя в зал, я увидел, что Дженнифер Аронсон и Лайза Треммел уже сидят за столом защиты. Я сел рядом, но не успел сказать ни слова ни одной из них — в зал вошел судья, занял свое место, велел привести присяжных, и заседание возобновилось. Я вызвал на свидетельское место Доналда Дрисколла и после того, как он принес клятву, сразу перешел к делу:

— Мистер Дрисколл, кто вы по профессии?

— Я специалист в области Ай-Ти.

— Что означает Ай-Ти?

— Информационные технологии. То есть я работаю с компьютерами, с Интернетом. Ищу, как использовать новые технологии для наиболее продуктивного сбора информации в интересах клиента, нанимателя или кого угодно.

— Раньше вы работали в компании АЛОФТ, верно?

— Да, я проработал там десять месяцев, до начала этого года.

— В отделе информационных технологий?

— Да.

— Чем конкретно вы занимались в отделе информационных технологий АЛОФТа?

— У меня были разные обязанности. Этот бизнес очень компьютеризирован. Огромное количество сотрудников, и все нуждаются в доступе к информации посредством Интернета.

— И вы обеспечивали им этот доступ?

— Да.

— Откуда вы знаете мою подзащитную, Лайзу Треммел?

— Я ее никогда не видел, но знаю о ней.

— Вы знаете о ней в связи с этим процессом?

— Да, но и раньше знал.

— Раньше? Откуда?

— Одной из моих обязанностей в АЛОФТе было следить за деятельностью Лайзы Треммел.

— Зачем?

— Я не знаю зачем, мне просто велели это делать, я и делал.

— Кто велел вам следить за деятельностью Лайзы Треммел?

— Мистер Борден, мой начальник.

— Велел ли он вам следить еще за кем-нибудь?

— Да, за кучей народу.

— Сколько же народу было в этой «куче»?

— Думаю, человек десять.

— И кто они?

— Такие же, как Треммел, протестанты по ипотечным делам. Плюс сотрудники некоторых банков, с которыми мы имели дела.

— Например?

— Например, тот человек, которого убили, мистер Бондурант.

Я покопался в своих бумагах, чтобы эта информация дошла до присяжных.

— Скажите, что имеется в виду под «слежкой за деятельностью»?

— Я должен был находить все, что мог, об этих людях в Интернете.

— Мистер Борден когда-нибудь говорил, почему он дал вам такое задание?

— Я его как-то об этом спросил, он ответил: потому что мистеру Оппарицио нужна информация.

— Вы имеете в виду Луиса Оппарицио, основателя и президента компании АЛОФТ?

— Да.

— Получали ли вы от мистера Бордена какие-нибудь особые инструкции, касающиеся Лайзы Треммел?

— Нет, я просто должен был отслеживать все, что можно.

— А когда вы получили такое задание?

— В прошлом году. Я начал работать в АЛОФТе в апреле, значит, это было несколько месяцев спустя.

— Это могло быть в июле или августе?

— Да, как раз где-то в это время.

— Вы передавали информацию, которую находили, мистеру Бордену?

— Да.

— В какой-то момент вы догадались, что Лайза Треммел должна иметь свою страницу в Фейсбуке, не так ли?

— Да, это было очевидно, и я проверил это в первую очередь.

— Зарегистрировались ли вы в качестве ее друга по Фейсбуку?

— Да.

— Вы сообщили об этом конкретном факте своему начальнику?

— Я сказал ему, что у нее есть страница на Фейсбуке, что она довольно активно ее ведет и что это отличная возможность следить за тем, что она делает и что планирует в своем ФЛАГе.

— Как он на это реагировал?

— Он велел мне следить за ее страницей, собирать все, что накапливается, и каждую неделю посылать ему по электронной почте. Так я и делал.

— Посылая Лайзе Треммел запрос на включение вас в круг ее друзей, вы воспользовались своим настоящим именем?

— Да. К тому времени я уже был подписчиком Фейсбука и не скрывал этого. Да она в любом случае не знала, кто я такой.

— Какого рода отчеты вы посылали мистеру Бордену?

— Ну, если она со своей группой планировала какую-нибудь протестную акцию, я сообщал им дату и время, все такое…

— Вы только что сказали: «им». Вы посылали свои отчеты кому-нибудь еще, кроме мистера Бордена?

— Нет, но я знал, что он переправляет их мистеру Оппарицио, потому что время от времени получал имейлы от мистера О., которые касались того, что я сообщал мистеру Бордену. Поэтому я знал, что он тоже их просматривает.

— Делали ли вы что-нибудь противозаконное, собирая информацию для Бордена и Оппарицио?

— Нет, сэр.

— Скажите, включал ли когда-нибудь один из ваших докладов о деятельности Лайзы Треммел сообщение о ее посте, в котором было сказано, что она побывала в гараже «Уэстленд нэшнл» и ждала там Митчелла Бондуранта?

— Да, однажды. «Уэстленд» являлся одним из крупнейших клиентов компании, и я подумал, что, возможно, мистеру Бондуранту следует знать, если он еще этого не знает, что эта женщина следила за ним.

— Таким образом, вы подробно сообщили мистеру Бордену о том, что Лайза Треммел нашла парковочное место мистера Бондуранта в банковском гараже и ждала его там?

— Да.

— И он вас поблагодарил за это?

— Да.

— И все это зафиксировано в электронной почте?

— Да.

— Вы сохранили то письмо, направленное мистеру Бордену?

— Да.

— Почему вы это сделали?

— Я всегда сохраняю копии писем, особенно если адресаты — важные люди.

— Вы, случайно, не прихватили с собой копию того электронного письма?

— Прихватил.

Фриман запротестовала и потребовала совещания у судейской скамьи, во время которого успешно доказала, что невозможно удостовериться в подлинности распечатки текста давнего электронного письма. Судья не позволил мне внести письмо в список улик и велел ограничиться воспоминаниями Дрисколла.

Вернувшись на трибуну, я решил, что присяжные достаточно усвоили, что Бордену было известно о посещении Лайзой банковского гаража и что он являлся каналом передачи информации Луису Оппарицио. Элементы «подставы» налицо. Обвинение станет убеждать их в том, что первый визит Лайзы в гараж был репетицией убийства, которое она впоследствии совершила на самом деле. Я же должен заставить их поверить, что кем бы ни был тот, кто подставил Треммел, он располагал всем, что ему было нужно, благодаря Интернету.

— Мистер Дрисколл, вы сказали, что мистер Бондурант был одним из объектов сбора информации, это так?

— Да.

— Какую информацию о нем вы собирали?

— В основном касающуюся недвижимости, которой он лично владел: что это за недвижимость, когда он ее приобрел и за сколько. Кто является залогодержателем. Ну и всякое такое.

— Значит, вы представляли мистеру Бордену что-то вроде моментальных снимков его финансового положения?

— Именно.

— Не попадались ли вам свидетельства долговых претензий к мистеру Бондуранту?

— А как же. Он кому только не был должен.

— И вся эта информация шла к мистеру Бордену?

— Да.

С Бондурантом я решил на этом закончить, не хотел слишком отвлекать жюри от главной темы показаний Дрисколла: АЛОФТ следил за Лайзой и располагал всей необходимой информацией для того, чтобы подставить ее как убийцу Бондуранта. Дрисколл уже принес большую пользу, но я намеревался закончить его допрос взрывом бомбы.

— Мистер Дрисколл, когда вы ушли из АЛОФТа?

— Первого февраля.

— Вы сделали это по собственному желанию или были уволены?

— Я сообщил им, что ухожу, и тогда они меня сами уволили.

— Почему вы решили уйти?

— Потому что мистер Бондурант был убит, и я не знал, сделала ли это та женщина, которую арестовали, Лайза Треммел, или случилось что-то другое. Через день после того, как это произошло и все узнали об этом из новостей, я столкнулся в лифте с мистером Оппарицио. Мы ехали вверх, но когда лифт остановился на моем этаже, он придержал меня за руку. Все вышли, мы одни стали подниматься на тот этаж, который был нужен ему, но он не сказал мне ни слова, пока лифт не остановился и не открылась дверь. Вот тогда он сказал: «Держи свой поганый язык за зубами» — и вышел.

— Таковы были его слова: «Держи свой поганый язык за зубами»?

— Да.

— Он сказал еще что-нибудь?

— Нет.

— И поэтому вы решили уйти из АЛОФТа?

— Да, спустя час я написал заявление об увольнении через две недели. Но через десять минут после того, как я это сделал, мистер Борден подошел к моему столу и велел собираться. Я был уволен. Он принес картонную коробку, чтобы я сложил туда свои личные вещи, и, пока я это делал, следил за мной вместе с охранником. Потом они проводили меня до самого выхода.

— Вам дали выходное пособие?

— Когда я покидал здание, мистер Борден вручил мне конверт. В нем оказался чек на сумму, равную моей годовой зарплате.

— Весьма щедро, учитывая размер вашей годовой зарплаты, тот факт, что вы не проработали в компании полного года, а также то, что сами пожелали уйти, вы так не думаете?

Фриман заявила обычный протест: это, мол, не имеет отношения к делу. Протест был поддержан.

— У меня больше нет вопросов к свидетелю, — сказал я.

Фриман заняла мое место, разложив на трибуне свою верную папку. До сегодняшнего утра я не вносил Дрисколла в список своих свидетелей, но его имя всплыло во время допроса в пятницу. Я не сомневался, что Фриман успела провести кое-какую подготовительную работу, теперь предстояло узнать, что ей удалось раскопать.

— Мистер Дрисколл, у вас ведь нет диплома об окончании колледжа?

— Нет.

— Но вы учились в Калифорнийском университете Лос-Анджелеса?

— Да.

— Почему вы его не закончили?

Я выразил протест: вопросы обвинителя слишком далеки от непосредственной темы прямого допроса. Однако судья сказал, что я сам выпустил этого джинна из бутылки, когда расспрашивал свидетеля о его компетенции и опыте в области информационных технологий, и велел Дрисколлу отвечать.

— Я не закончил его, потому что меня исключили.

— За что?

— За обман. Я взломал компьютер преподавателя и скачал экзаменационные вопросы за день до экзамена.

Дрисколл произнес это почти обреченным голосом человека, заранее знавшего, что правда рано или поздно выйдет наружу. Я знал о его исключении из университета и посоветовал — если эта тема возникнет — говорить чистую правду, иначе он навлечет на себя беду.

— Значит, вы обманщик и вор, верно? — сказала Фриман.

— В прошлом, это было десять лет назад. Я больше никогда не обманывал, мне это ни к чему.

— В самом деле? А как насчет воровства?

— То же самое. Я не ворую.

— А разве не правда, что ваша служба в АЛОФТе была резко пресечена, когда обнаружилось, что вы систематически крали деньги у компании?

— Это ложь. Я заявил о своем уходе, и тогда они меня уволили.

— А не вы ли здесь лжете?

— Нет, я говорю правду. Что же вы думаете, что я все это мог выдумать?

Дрисколл отчаянно посмотрел на меня. Лучше бы он этого не делал. Это могло быть истолковано как тайный сговор между нами. Теперь он был предоставлен самому себе. Я не мог ему помочь.

— Вообще-то именно так я и думаю, мистер Дрисколл, — сказала Фриман. — Разве не правда, что помимо службы в АЛОФТе у вас был свой маленький бизнес?

— Нет, не правда.

В подтверждение Дрисколл демонстративно тряхнул головой, и я понял, что он лжет и что у меня большие проблемы. Выходное пособие! — вспомнил я. Годовая зарплата. Человеку не выплачивают при увольнении годовую зарплату, если он воровал. Скажи же о выходном пособии!

— Разве вы не использовали АЛОФТ как прикрытие, чтобы заказывать дорогое программное обеспечение, а потом вскрывали секретные коды и продавали через Интернет пиратские копии?

— Это неправда. Я знал, что так будет, если я кому-нибудь расскажу то, что знаю.

На сей раз он не только посмотрел на меня, но и указал пальцем.

— Я же говорил вам, что так будет, что эти люди не…

— Мистер Дрисколл! — рявкнул судья. — Отвечайте на вопрос, поставленный обвинителем. Не разговаривайте с защитником или с кем бы то ни было другим.

Стараясь не потерять темпа, Фриман устремилась к своему убийственному аргументу:

— Ваша честь, позвольте показать свидетелю документ.

— Пожалуйста. Хотите его обозначить?

— Да, экспонат обвинения номер девять, ваша честь.

Она всем раздала копии. Я наклонился к Аронсон, чтобы мы могли читать одновременно. Это была копия отчета о внутреннем расследовании из АЛОФТа.

— Вы что-нибудь об этом знали? — шепотом спросила она.

— Разумеется, нет, — прошептал я в ответ и демонстративно углубился в чтение — мне не хотелось, чтобы адвокат-первогодок цокал языком над моим чудовищным проколом.

— Что это за документ, мистер Дрисколл? — спросила Фриман.

— Я не знаю, — ответил свидетель. — Никогда прежде его не видел.

— Это отчет о внутреннем расследовании, проведенном в АЛОФТе, не так ли?

— Если вы так говорите…

— Каким числом он датирован?

— Первым февраля.

— Это последний день вашей службы в АЛОФТе?

— Да. В тот день я подал своему начальнику уведомление об увольнении через две недели, после чего они ликвидировали мой логин и уволили меня.

— По причине?

— Без причины. Как вы думаете, почему они на выходе выдали мне чек на такую крупную сумму? Я кое-что знал, и они хотели заткнуть мне рот.

Фриман посмотрела на судью:

— Ваша честь, не могли бы вы велеть свидетелю воздерживаться от того, чтобы отвечать вопросами на вопросы?

Перри кивнул.

— Свидетель, отвечайте на вопросы, а не задавайте их.

Но я подумал, что это уже не важно. Дрисколл вспомнил нужный аргумент.

— Мистер Дрисколл, пожалуйста, прочтите абзац, который я выделила желтым цветом.

Я возразил на том основании, что отчет не был включен в список улик. Судья отклонил протест, разрешив чтение с тем, чтобы позднее документ был включен в доказательную базу.

Дрисколл прочел абзац про себя и покачал головой.

— Вслух, мистер Дрисколл, — поторопил его судья.

— Но все это — чистейшая ложь. Вот как они поступают с теми, кто…

— Мистер Дрисколл, — раздраженно повторил судья, — прошу вас прочесть указанный абзац вслух.

Еще немного поколебавшись, Дрисколл прочел:

— «Служащий признался, что покупал пакеты программного обеспечения, пользуясь реквизитами компании, и копировал лицензионные материалы. Служащий признал, что продавал контрафактные копии программ через Интернет, используя для этого компьютеры компании, чтобы облегчить свой бизнес. Служащий признал, что заработал более ста тысяч долларов…»

Вдруг Дрисколл смял документ и швырнул его через зал.

Прямо в меня.

— Это вы виноваты! — закричал он, указывая на меня пальцем. — У меня все было прекрасно, пока не появились вы!

В этот момент Перри снова пригодился бы судейский молоток. Он призвал свидетеля к порядку и велел увести присяжных в совещательную комнату. Те поспешно гуськом покинули зал, словно сам Дрисколл гнался за ними. Как только дверь закрылась, судья предпринял следующее действие: жестом подозвал судебного пристава.

— Джимми, отведите свидетеля в камеру временного заключения, пока мы с представителями сторон будем совещаться в моем кабинете.

Он встал, вышел из-за стола и быстро шмыгнул в дверь, не дав мне заявить протест против такого обращения с моим свидетелем.

Фриман направилась за ним, а я сначала подошел к свидетельскому боксу.

— Идите, я все улажу. Вы скоро снова будете на свободе.

— Чертов враль! — выпалил он, в его глазах полыхал гнев. — Вы сказали, что все пройдет легко и гладко, что мне ничто не будет грозить, а теперь смотрите, что вышло. Весь мир будет думать, что я мерзавец, ворующий программное обеспечение! Как вы думаете, после этого найду я еще когда-нибудь себе работу?!

— Ну если бы я знал, что вы занимаетесь пиратством, может, и не стал бы вызывать вас в качестве свидетеля.

— Да пошли вы, Холлер! Молитесь, чтобы на этом все кончилось, потому что, если я снова окажусь на этом месте, я такое про вас придумаю!..

Когда пристав вел его в камеру временного заключения, я заметил Аронсон, стоявшую у стола защиты. Все было написано у нее на лице: прекрасная работа, которую она проделала утром, скорее всего пошла насмарку.

— Мистер Холлер? — окликнул меня из-за барьера секретарь суда. — Судья ждет.

— Да, иду, — ответил я и направился к двери.

47

Вечерами по понедельникам «Четыре луга» обычно пустовали. Это был бар, обслуживавший судейскую публику, а потребность заглушить спиртным угрызения совести, как правило, возникала у юристов только к середине недели. Поэтому можно было выбрать любое место, но мы предпочли сесть за стойку: Аронсон между мной и Циско.

Мы заказали пиво и водку с тоником и лаймом. Все еще испытывая горькие страдания по поводу провала Доналда Дрисколла, я созвал после работы это совещание, чтобы решить, что нам делать во вторник. И еще потому, что считал: обоим моим помощникам не помешает выпить.

По телевизору показывали баскетбольный матч, но я не удосужился даже узнать, кто играет и какой счет. Мне было все равно, я не мог думать ни о чем, кроме катастрофы с Дрисколлом, закончившейся его истерикой с указыванием пальцем на меня. Во время совещания в своем кабинете Перри выработал терапевтическую тактику: он обратится к присяжным с сообщением, что обвинение и защита пришли к согласию прекратить заслушивание показаний данного свидетеля. В лучшем случае Дрисколл уйдет в «отходы производства». Его показания при прямом допросе, безусловно, помогли внедрить в присяжных мысль о том, что Луис Оппарицио мог быть причастен к смерти Митчелла Бондуранта. Но во время перекрестного допроса доверие к нему было сильно подорвано, не способствовали, мягко выражаясь, нашему успеху и его неуравновешенное поведение, а также проявленная им по отношению ко мне враждебность. Плюс ко всему судья явно считал меня ответственным за разыгравшийся спектакль, а следовательно, мог затаить зло на защиту.

— Итак, — сказала Аронсон, пригубив свой «Космо», — что будем делать?

— Продолжать бороться, что же еще? Нам попался один плохой свидетель, и мы потерпели одно фиаско. В каждом процессе такое случается. — Я ткнул пальцем в сторону телевизора: — Дженнифер, вы являетесь футбольной болельщицей?

Я знал, что во время учебы она стажировалась в Калифорнийском университете Санта-Барбары и в Юго-Западном — отнюдь не славящихся своими студенческими футбольными достижениями.

— Это не футбол. Это баскетбол, — ответила она.

— Да, я знаю, но вам нравится футбол?

— Мне нравятся мотогонки.

— Вот это по-нашему! — с сияющим видом воскликнул Циско. — Девушка моей мечты.

— Так вот, — продолжил я, — быть адвокатом защиты — то же, что быть крайним правым защитником. Ты знаешь, что время от времени тебя будут сбивать с ног — это часть игры. И когда это случается, ты должен просто встать, отряхнуться и забыть, потому что вот-вот тебя попытаются сбить снова. Сегодня мы позволили им забить гол — я позволил им забить гол. Но игра не окончена, Дженнифер. Далеко не окончена.

— Согласна. Так что будем делать?

— То, что и собирались. Идти по следу Оппарицио. Загонять его. Я должен подвести его к краю. Думаю, Циско вооружил меня для этого, и надеюсь, что бдительность Оппарицио будет притуплена, потому что Дэл внушает ему, что это будет нечто вроде легкой прогулки по парку. Размышляя трезво, я полагаю, что в настоящий момент счет равный. Даже несмотря на провал Дрисколла, я склонен считать, что мы либо на равных, либо обвинение чуть-чуть впереди. Завтра я собираюсь изменить счет. Если мне это не удастся — мы проиграли.

Довольно долго стояла угрюмая тишина, пока Аронсон не задала следующий вопрос:

— А что с Дрисколлом, Микки?

— А что с ним? Для нас он — пройденный этап.

— Да, но вы верите, что он не воровал программное обеспечение? Думаете, Оппарицио все это специально подстроил? Потому что теперь ведь это стало достоянием прессы.

— Не знаю. Фриман поступила умно: она объединила это с тем, что он не хотел и не мог отрицать — с кражей экзаменационных билетов. То и другое соединились в одно целое. В любом случае совершенно не важно, во что верю я. Важно, чему поверит жюри.

— С этим я не согласна. Думаю, всегда важно отдавать себе отчет в том, во что ты веришь.

Я кивнул:

— Может, и так, Дженнифер.

Я отпил большой глоток своего анемичного напитка, а Аронсон сменила тему:

— Почему вы перестали называть меня Баллокс?

Посмотрев на нее, потом на свой стакан, я пожал плечами:

— Потому что вы сегодня отлично сделали свою работу. Ну, вроде как стали взрослой, и прозвище вам теперь не пристало. — Я взглянул поверх ее головы на Циско и добавил: — Вы скажете: а как же с ним? С такой фамилией, как Войцеховский, кличку терпеть приходится всю жизнь. Вот так.

Мы все рассмеялись, и, похоже, это сняло начавшую нарастать напряженность. Я знал, что разрядить напряжение помогает алкоголь, но держался вот уже два года. И не собирался срываться.

— Какое задание ты дал Дэлу на сегодня? — спросил Циско.

Я опять пожал плечами.

— Сказать, что защита потерпела полный провал, потеряла своего лучшего свидетеля в лице Дрисколла, которого Фриман расчихвостила в пух и прах. Ну, и то, что всегда: у нас на Оппарицио ничего нет и его свидетельские показания пройдут легко, как нож сквозь теплое масло. Дэл должен позвонить мне после разговора со своим «тренером».

Циско кивнул, а я перешел к следующей теме:

— Думаю, Оппарицио — наш шанс закончить дело. Если мне удастся через свои вопросы и его ответы донести до присяжных то, что раздобыл для меня Циско, и подтолкнуть его к пятерке, это и будет конец, а тебе, Циско, даже не придется выступать свидетелем.

Аронсон нахмурилась — видимо, она не считала такие действия моральными.

— Отлично, — сказал Циско, — не придется завтра надевать этот обезьяний прикид.

Он оттянул воротник так, словно тот был сделан из наждака.

— Нет, придется — на всякий случай. У тебя ведь есть еще одна такая рубашка?

— Вообще-то нет. Надо будет эту постирать с вечера.

— Ты серьезно? У тебя только одна…

Циско тихо присвистнул и головой указал на дверь у меня за спиной. Я обернулся как раз в тот момент, когда Мэгги Макферсон скользнула на свободный табурет рядом со мной.

— Вот вы где.

— А, Мэгги.

Она ткнула пальцем в мой стакан:

— Моли Бога, чтобы это не оказалось тем, что я думаю.

— Не волнуйся, это совсем не то.

— Отлично.

Она попросила бармена Рэнди налить ей настоящей водки с тоником — вероятно, просто чтобы ткнуть меня носом.

— Что, пытаешься залить горе вином без вина? Я слышала, сегодня для хороших ребят выдался хороший день.

«Хорошие ребята» — это прокуроры. Как всегда.

— Может быть. Чего это ты вызвала няньку на понедельничный вечер?

— Нет, это нянька сама решила побыть с Хейли именно сегодня. Приходится соглашаться на ее условия, потому что у нее теперь есть ухажер. Боюсь, моим пятничным и субботним выходам в свет пришел конец.

— Значит, она согласилась побыть с Хейли сегодня, и ты в одиночестве отправилась в бар?

— А может, я тебя искала, Холлер. Тебе такое не приходило в голову?

Я развернулся так, чтобы оказаться спиной к Аронсон и лицом к лицу с Мэгги.

— Это правда?

— Возможно. Я подумала, что ты, наверное, где-то в компании — твой мобильный не отвечал.

— Ох, забыл его включить после заседания.

Я вынул телефон из кармана и включил его. Неудивительно, что Герб Дэл до сих пор со мной не связался.

— Ты собираешься домой?

Прежде чем ответить, я посмотрел на нее долгим взглядом.

— Завтра, возможно, решающий день процесса. Мне нужно…

— Я располагаю временем до полуночи.

Я сделал длинный вдох, но выдох оказался еще более длинным. Подавшись вперед и наклонившись так, что наши головы соприкоснулись — как фехтовальщики скрещивают сабли перед началом матча, — я прошептал ей в ухо:

— Я так больше не могу. Либо мы двигаемся вперед — либо ставим точку.

Упершись рукой мне в грудь, она оттолкнула меня. Мне было страшно подумать, во что превратится моя жизнь, если она совсем уйдет из нее, и я уже жалел о своем ультиматуме, потому что знал: поставленная перед выбором, она сделает его в пользу второго.

— Как насчет того, чтобы сейчас думать только о сегодняшнем вечере, Холлер? — ответила она.

— Ладно, — согласился я с такой поспешностью, что мы оба не удержались от смеха.

Я увернулся от пули, которую сам в себя выпустил. На этот раз увернулся.

— Какое-то время мне понадобится, чтобы еще кое над чем поработать.

— Конечно, мы его выберем.

Протянув руку за своим стаканом, она по ошибке — или не по ошибке? — взяла мой, отпила из него и скорчила гримасу отвращения.

— Без водки это просто отрава.

— Знаю. Это было что-то вроде проверки?

— Нет, просто ошиблась.

— Ну конечно.

Пока она пила из собственного стакана, я слегка развернулся назад и посмотрел на Циско и Аронсон. Они сидели, склонившись друг к другу, и увлеченно беседовали, не обращая на меня никакого внимания. Я опять повернулся к Мэгги:

— Выходи за меня снова, Мэгги. Когда закончится этот процесс, я собираюсь все изменить.

— Это я уже слышала.

— Да, но на этот раз так и будет. Это уже происходит.

— Я должна ответить прямо сейчас? Это предложение, которое делается только раз, или я могу подумать?

— Конечно, можешь. В твоем распоряжении целых пять минут. Я успею сбегать в сортир и сразу вернусь.

Мы снова рассмеялись, потом я наклонился, поцеловал ее и, зарывшись лицом в ее волосы, шепнул:

— Мне никто, кроме тебя, не нужен.

Прежде чем оттолкнуть, она поцеловала меня в шею.

— Терпеть не могу публичной демонстрации ласк, особенно в барах. Выглядит дешево.

— Прости.

— Ну, пошли.

Она соскользнула с табурета и, уже стоя, допила свой стакан. Вынув бумажник, я оплатил все, включая чаевые бармена, и сказал Циско с Аронсон, что ухожу.

— Я думала, мы еще поговорим об Оппарицио, — запротестовала Аронсон.

Но Циско незаметно тронул ее за руку, давая понять: не сейчас. Я был ему благодарен за это.

— Знаете что, — сказал я, — день был длинный. Иногда лучший способ к чему-то подготовиться — на время забыть об этом. Завтра утром пораньше, до начала заседания, я поеду в контору. Если хотите, приезжайте тоже. А нет — так увидимся в суде в девять.

Попрощавшись, мы с моей бывшей женой отправились к выходу.

— Хочешь оставить свою машину здесь, или как? — спросил я.

— Нет, слишком опасно возвращаться сюда после ужина и вечера, проведенного в постели с тобой. Захочется снова зайти сюда выпить последнюю, а потом, глядишь, окажется, что и не последнюю… А мне надо няню вовремя отпустить, да и на работу утром.

— Вот как ты на все это смотришь? Ужин, секс — и домой к полуночи?

В таких случаях она, бывало, обидно замечала, что я ною, как женщина, жалующаяся на мужчин. Но не в этот раз.

— Нет, — ответила она, — я смотрю на это как на лучший вечер недели.

Когда мы шли к своим машинам, я протянул руку и нежно сжал пальцами ее затылок. Ей это всегда нравилось. И плевать, что это могло быть расценено как публичная демонстрация ласк.

48

Во вторник утром чувствовалось, как с каждым шагом на пути к свидетельскому боксу Луис Оппарицио все больше напрягался. На нем был светло-коричневый костюм с голубой рубашкой и бордовым галстуком. Он держался с достоинством, которое обеспечивали деньги и власть. И было очевидно, что на меня он смотрит с презрением. Хоть он и был моим свидетелем, ни о какой «любви» здесь не могло быть и речи. С самого начала процесса я обвиняюще указывал на него пальцем как на человека, который мог бы сидеть на месте моей клиентки. Но сейчас он сидел передо мной в свидетельском боксе. Это было главным событием процесса, и оно привлекло в зал самое большое с начала слушаний количество публики — как представителей прессы, так и зевак.

Начал я дружелюбно, но не собирался продолжать так и дальше. У меня была единственная цель, и вердикт зависел от того, сумею ли я ее достичь. Мне предстояло подвести свидетеля к краю. Он оказался здесь, потому что сам загнал себя в угол своими алчностью и тщеславием. Игнорировал советы собственных адвокатов, отверг предложение спрятаться за Пятую поправку и принял вызов выйти на поединок со мной на глазах у переполненного зала. Моя работа состояла в том, чтобы заставить его пожалеть о своем решении.

— Доброе утро, мистер Оппарицио. Как самочувствие?

— Я бы предпочел встретить это утро в каком-нибудь другом месте. А как ваше?

Значит, он решил с самого начала принять иронично-сварливый тон. Я улыбнулся и ответил:

— Это я смогу вам сказать через несколько часов. Благодарю, что сочли возможным приехать. Я заметил у вас легкий северо-восточный акцент. Вы родом не из Лос-Анджелеса?

— Я родился в Бруклине пятьдесят один год назад. Сюда приехал в свое время учиться в юридической школе, да так и остался.

— Вы и ваша компания неоднократно упоминались в ходе этого процесса. Создается впечатление, что в ваших руках находится львиная доля всех дел об отъеме ипотечных домов, по крайней мере в этом штате. Я был…

— Ваша честь? — с места перебила меня Фриман. — Можно мне задать вопрос?

Перри несколько секунд молча смотрел на нее.

— Вы хотите заявить протест, мисс Фриман?

Она сообразила, что забыла встать. Во время предварительных совещаний судья предупреждал нас, чтобы мы непременно вставали, если хотим заявить протест. Фриман быстро вскочила:

— Да, ваша честь.

— Продолжайте, мистер Холлер, — невозмутимо сказал судья.

— Я как раз собирался это делать, ваша честь. Мистер Оппарицио, можете ли вы популярно рассказать нам, чем занимается АЛОФТ?

Оппарицио откашлялся и развернулся лицом к присяжным. Он был воспитанным и опытным свидетелем. От меня сейчас больше ничего не требовалось.

— С превеликим удовольствием В принципе АЛОФТ — посредническая компания, оформляющая документацию и сопровождающая прохождение юридической процедуры. Крупные банки, предоставляющие ипотечные кредиты, такие как «Уэстленд нэшнл», платят ей за то, чтобы она проводила процедуру перехода заложенной недвижимости в собственность залогодержателя от начала до конца. Мы делаем все: от составления документов до рассылки уведомлений и — в случае необходимости — представления дела в суде; за единую, включающую все плату. Люди не любят систему лишения прав выкупа заложенного имущества. Мы до определенного момента по мере возможностей стараемся оплачивать счета, чтобы сохранить свои дома. Но иногда возможности иссякают, и тогда залогодержатель имеет право забрать дом. Вот тут-то и появляемся мы.

— Вы сказали «но иногда возможности иссякают». В последние несколько лет для вас как раз создались наилучшие возможности, не так ли?

— За четыре минувших года наш бизнес постоянно испытывал небывалый рост, только сейчас положение начинает стабилизироваться.

— Вы упомянули «Уэстленд нэшнл» как своего клиента. Он был для вас крупным клиентом, верно?

— Был и остается.

— Сколько примерно дел в год вы ведете для этого банка?

— Ну, так с ходу я сказать не могу, но, думаю, с учетом всех их филиалов на западе Соединенных Штатов, мы получаем от них около десяти тысяч дел в год.

— Поверите ли вы, если я скажу, что в последние четыре года ваша фирма проводила свыше шестнадцати тысяч дел «Уэстленда» в год? Эта информация содержится в ежегодных банковских отчетах.

Я поднял над головой упомянутые отчеты, чтобы все могли их увидеть.

— Да, поверю. Ежегодные отчеты не лгут.

— Какой гонорар получает АЛОФТ за одно дело?

— По каждому из дел, связанных с жилыми домами, мы получаем две с половиной тысячи долларов, это включает все наши услуги, в том числе, как я уже сказал, и представление дела в суде при необходимости.

— Значит, если подсчитать, ваша компания только от «Уэстленд»-банка получает сорок миллионов долларов в год, правильно?

— Если цифры, которыми вы оперируете, верны, то вроде да.

— Таким образом, насколько я понимаю, «Уэстленд» представляет собой важного клиента для АЛОФТа?

— Да, но для нас важны все клиенты.

— Значит, вы должны были знать Митчелла Бондуранта, жертву расследуемого преступления, весьма хорошо, не так ли?

— Разумеется, я был с ним хорошо знаком и считаю ужасным несчастьем то, что с ним случилось. Он был хорошим человеком, который старался хорошо делать свою работу.

— Не сомневаюсь, что все оценили ваше глубокое сочувствие. Но к моменту смерти мистера Бондуранта ваши с ним отношения не были безоблачными, верно?

— Не совсем понимаю, что вы имеете в виду. Мы были деловыми партнерами. Конечно, между нами иногда возникали незначительные споры, это абсолютно естественно для нормального функционирования бизнеса.

— Нет, я говорю не о незначительных спорах и не о нормальном функционировании бизнеса. Я спрашиваю о письме, которое мистер Бондурант послал вам незадолго до своей смерти, в нем он грозил разоблачить мошеннические методы, которые практикует ваша компания. В получении этого заказного письма расписалась ваша личная секретарша. Вы его читали?

— Просмотрел. В письме указывалось, что один из моих ста восьмидесяти пяти служащих прибег к упрощенному способу проводки документов. Это я и называю незначительным спором, ничего угрожающего, как вы выразились, в письме не было. Я велел этому служащему исправить ошибки. Вот и все, мистер Холлер.

Нет, это было отнюдь не все, что я собирался сказать о письме. Заставив Оппарицио прочесть его присяжным вслух, я в течение следующего получаса задавал ему все более специфические и неудобные вопросы о содержавшихся в нем утверждениях, от чего перешел к федеральному целевому письму, заставив свидетеля огласить и его. Но Оппарицио и здесь остался невозмутим, назвав целевое письмо всего лишь выстрелом наугад.

— Я пригласил их к себе и ждал с распростертыми объятиями, — сказал он. — Но знаете что случилось? Никто не пришел. И за все прошедшее время я не услышал больше ни слова ни от мистера Лэттимора, ни от агента Васкеса, ни от какого бы то ни было другого федерального агента. Потому что их письмо не подтвердилось. Я не убегал, не дрожал от страха, не кричал, что меня оболгали, и не прятался за спины адвокатов. Я сказал: понимаю, вы делаете свою работу, приходите и проверяйте все, что сочтете нужным. Наши двери открыты, и нам абсолютно нечего скрывать.

Это был умный и хорошо отрепетированный ответ. Первые раунды Оппарицио, несомненно, выигрывал. Но это меня не смущало, потому что лучшие свои удары я приберег на потом. Мне было нужно, чтобы он почувствовал себя в безопасности, решив, что ситуация у него под контролем. Через Герба Дэла я досыта накормил его уверенностью, что беспокоиться не о чем. Он не сомневался, что у меня ничего на него нет и я не смогу причинить ему никакого вреда своими отчаянными намеками на некий заговор, которые он с легкостью отметет, как делал это до сих пор. Его самоуверенность только росла. Но когда он станет чересчур самонадеянным и самодовольным, я сделаю выпад и нанесу нокаутирующий удар. Этот матч не будет продолжаться все пятнадцать раундов. Не может.

— Хорошо. Теперь о другом: в момент получения этих писем вы вели секретные переговоры, не так ли?

Оппарицио впервые с начала допроса ответил не сразу.

— В тот момент я вел приватное деловое обсуждение, как делаю это почти постоянно. Я бы не стал употреблять слово «секретные», поскольку оно имеет отрицательную коннотацию. «Секретные» предполагает — сомнительные, неэтичные, в то время как «приватные» означает лишь сохранение конфиденциальности, принятое в любом бизнесе.

— Хорошо. Это приватное деловое обсуждение касалось продажи вашего АЛОФТа компании, находящейся в государственном управлении, не так ли?

— Да, это так.

— Компании под названием Фонд «Лемюра»?

— Да, правильно.

— Эта сделка должна была принести вам кучу денег, верно?

Фриман встала и попросила о совещании у судейской скамьи. Мы подошли, и она громким шепотом стала излагать свои возражения:

— Какое это имеет отношение к делу? Куда это нас ведет? На Уолл-стрит? Но это же никак не связано с Лайзой Треммел и уликами против нее.

— Ваша честь, — быстро сказал я, упреждая вероятное согласие Перри с возражениями Фриман, — непосредственное отношение всего этого к делу очень скоро станет ясным. Мисс Фриман прекрасно понимает, куда это нас ведет, просто она не желает туда идти. Но суд предоставил мне для защиты моей клиентки некоторую свободу обоснования вероятности вины третьего лица. К этому я и веду и прошу суд проявить последовательность и позволить мне довести дело до конца.

Перри не задумываясь ответил:

— Мистер Холлер, вы можете продолжить, но я хочу, чтобы вы поскорее приземлили свой самолет.

— Благодарю вас, судья.

Мы вернулись каждый на свою позицию, и я решил ускорить темп.

— Мистер Оппарицио, возвращаясь к январю, когда ваши переговоры с «Лемюром» были в самом разгаре, вы ведь ожидали получить очень большую сумму денег, если сделка состоится, не правда ли?

— Это была бы достойная компенсация за годы, которые я потратил на то, чтобы добиться плодотворного роста своей компании.

— Но стоило вам тогда потерять одного из крупнейших своих клиентов — приносящего вам ежегодно сорок миллионов долларов дохода, — и сделка могла оказаться под угрозой, верно?

— Ни один из наших клиентов не собирался разрывать отношений с нами.

— Я снова обращаю ваше внимание на письмо мистера Бондуранта, сэр. Не будете же вы утверждать, что в нем нет угрозы расторгнуть деловые отношения с вами? Если хотите в этом убедиться — перед вами все еще лежит копия этого письма, можете справиться.

— Мне нет нужды заглядывать в письмо. Никакой угрозы для меня не существовало. Митч написал мне — я позаботился о том, чтобы снять проблему, вот и все.

— Так же, как вы позаботились о Доналде Дрисколле?

— Протестую, — сказала Фриман. — Спорное утверждение.

— Снимаю вопрос. Мистер Оппарицио, вы получили это письмо в самый разгар переговоров о сделке с «Лемюром», правильно?

— Ну да, переговоры еще шли.

— И вы знали в тот момент, что мистер Бондурант сам находится в стесненном финансовом положении, не так ли?

— Мне ничего не было известно о личной финансовой ситуации мистера Бондуранта.

— А разве один из сотрудников вашей компании не отслеживал регулярно финансовое положение мистера Бондуранта и других банкиров, с которыми вы вели дела?

— Нет, это смешно. Кто вам это наврал?

Настала очередь испытать Герба Дэла в качестве двойного агента.

— В момент написания вам письма был ли мистер Бондурант в курсе ваших секретных переговоров с «Лемюром»?

Оппарицио следовало бы ответить — не знаю. Но я велел Дэлу через своего посредника передать ему, что адвокаты Лайзы Треммел не нашли ничего по этому ключевому вопросу своей стратегии, поэтому Оппарицио ответил:

— Ему ничего об этом не было известно. До окончания переговоров я не афишировал их перед своими клиентами.

— Кто является руководителем финансовой службы «Лемюра»?

Сам вопрос и предполагаемая смена направления допроса, судя по всему, застали Оппарицио врасплох, но это продолжалось всего несколько мгновений.

— Сид Дженкинс. Сидней Дженкинс.

— Не возглавлял ли он комиссию, с которой вы вели переговоры о сделке с «Лемюром»?

Фриман снова заявила протест: зачем, мол, все это и к чему ведет. Я пообещал судье, что очень скоро он это поймет, и, получив разрешение продолжить, повторил вопрос свидетелю.

— Да, по вопросу о продаже компании я имел дело с Сидом Дженкинсом.

Я открыл папку, достал из нее некий документ и попросил разрешения у судьи предъявить его свидетелю. Как и ожидалось, Фриман воспротивилась, у нас состоялось бурное совещание у судейской скамьи. Но поскольку Фриман одержала победу в таком же споре, касавшемся ознакомления Дрисколла с результатами внутреннего расследования, проведенного АЛОФТом, судья Перри уравнял счет, позволив мне представить документ.

Я передал копию свидетелю.

— Мистер Оппарицио, пожалуйста, скажите присяжным, что за документ у вас в руках.

— Точно не могу сказать.

— Разве это не распечатка электронного ежедневника?

— Возможно, если вы так говорите…

— Какое имя стоит вверху страницы?

— Митчелл Бондурант.

— А каким числом датирована запись?

— Тринадцатым декабря.

— Прочтите, пожалуйста, вслух запись о назначенной на десять часов встрече.

Фриман снова попросила о совещании, и мы снова предстали перед судейской скамьей.

— Ваша честь, здесь судят Лайзу Треммел, а не Луиса Оппарицио или Митчелла Бондуранта. Вот что бывает, когда кто-то получает преимущество, пользуясь благосклонностью суда и свободой отклоняться от темы. Я протестую против этой линии допроса. Советник уводит нас слишком далеко в сторону от дела, по которому должны вынести вердикт присяжные.

— Судья, — возразил я, — еще раз: речь идет о вероятной вине третьего лица. Этот документ — страница из электронного ежедневника, предоставленного защите в числе материалов следствия. Ответ на этот вопрос сделает очевидным для присяжных, что жертва тайно вымогала деньги у свидетеля. А это мотив для убийства.

— Судья, это…

— Хватит, мисс Фриман. Разрешаю.

Когда мы разошлись по местам, судья велел Оппарицио отвечать на вопрос, и я повторил его — не столько для свидетеля, сколько для присяжных:

— Что, согласно записи в электронном ежедневнике мистера Бондуранта, было назначено у него на десять часов утра тринадцатого декабря?

— Здесь написано: «Сидней Дженкинс, Лемюр».

— Не наводит ли вас это на мысль, что мистер Бондурант знал о сделке между АЛОФТом и «Лемюром» в декабре прошлого года?

— Я не могу знать, что говорилось на их встрече, и даже состоялась ли она.

— Какой резон был у сотрудника, ответственного за приобретение АЛОФТа, встречаться с одним из самых важных клиентов компании?

— Спросите об этом у мистера Дженкинса.

— Возможно, спрошу.

По мере того как продолжался допрос, Оппарицио становился все более раздраженным и злобным. Семена, посеянные Гербом Дэлом, давали хорошие всходы. Я двинулся дальше.

— Когда завершилась сделка по продаже АЛОФТа «Лемюру»?

— В феврале.

— За сколько была продана компания?

— Я бы предпочел не разглашать это.

— Фонд «Лемюра» — государственная компания, сэр. Информация о ней является открытой, вот она. Не сэкономите ли вы нам время, сказав…

— За девяносто шесть миллионов долларов.

— Большую часть которых получили вы как единственный владелец, не так ли?

— Ну да, солидную часть.

— А также вы получили пакет акций «Лемюра», верно?

— Верно.

— И остались президентом АЛОФТа?

— Да. Я по-прежнему руковожу компанией. Хотя теперь у меня есть начальники.

Он изобразил улыбку, однако большинство присутствовавших в зале не нашли его ответ забавным, учитывая миллионы, полученные им от сделки.

— Значит, вы, как и прежде, непосредственно участвуете во всех текущих операциях компании?

— Да, сэр, участвую.

— Мистер Оппарицио, составил ли ваш личный доход от продажи АЛОФТа шестьдесят один миллион долларов, как сказано в репортаже «Уолл-стрит джорнал»?

— Нет, это они неправильно написали.

— Как так?

— Мне причитается такая сумма, но я не получил ее сразу.

— Вы получаете ее в рассрочку?

— Что-то в этом роде, но я не вижу, какое отношение все это имеет к тому, кто убил мистера Бондуранта, мистер Холлер. Зачем я здесь? Я никоим образом не… Ваша честь?

— Подождите минутку, мистер Оппарицио, — сказал судья, после чего, склонившись над столом, о чем-то поразмыслил. — Я объявляю утренний перерыв. Представителей сторон прошу собраться у меня в кабинете.

И снова мы направились за судьей в его кабинет. И снова мне предстояло оказаться на грани провала. Но я так разозлился на Перри, что решился сразу перейти в наступление. Оставшись стоять, в то время как судья и Фриман сели, я сказал:

— Ваша честь, при всем моем уважении, хочу обратить ваше внимание на то, что я только что набрал некий темп, а вы своим преждевременно объявленным перерывом сбили его.

— Мистер Холлер, вы, может, и набрали стремительный темп, но увели нас слишком далеко в сторону от дела. Ранее я разрешил вам использовать в линии защиты вероятность существования третьей стороны, однако теперь начинаю сожалеть об этом.

— Судья, я находился в четырех вопросах от того, чтобы расставить все по своим местам, но вы остановили меня.

— Вы сами себя остановили, советник. Я не мог больше попустительствовать. Мало того что мисс Фриман постоянно протестовала, так теперь протест выразил сам свидетель. А я оказался в дурацком положении. Вы закидываете удочку наугад. Вы обещали мне и присяжным не только доказать, что ваша подзащитная не совершала преступления, но и указать, кто его совершил. И вот выступает уже пятый ваш свидетель, а рыбная ловля наудачу продолжается.

— Ваша честь, не могу поверить… Послушайте, я не закидываю удочку наугад. Я доказываю. Бондурант грозил этому человеку потерей шестидесяти одного миллиона долларов. Это же очевидно, и любой здравомыслящий человек это видит. И если это не является мотивом для убийства, то…

— Мотив не доказан, — вклинилась Фриман. — Это не доказательство, и, судя по всему, у вас его нет. Вся ваша защита — это блеф. Что дальше? Вы всех, у кого Бондурант собирался конфисковать дома в счет залога, объявите подозреваемыми?

Я сверху вниз указал на нее пальцем:

— Это была бы неплохая идея. Но факт в том, что наша защита — не блеф, и если бы мне было позволено продолжить допрос свидетеля, я бы очень скоро предъявил доказательство.

— Сядьте, мистер Холлер, и, пожалуйста, следите за тоном, когда обращаетесь ко мне.

— Да, ваша честь. Приношу свои извинения.

Я сел и стал ждать, пока Перри обдумывал сложившуюся ситуацию. Наконец он произнес:

— Мисс Фриман, у вас есть еще что-нибудь?

— Полагаю, суд прекрасно понимает отношение обвинения к тому, что делает мистер Холлер. Я не раз предупреждала, что он прибегает к отвлекающему маневру, не имеющему ни малейшего отношения к рассматриваемому делу. Ко мне не прислушались, и теперь я вынуждена согласиться, что суд, допустивший все это, оказался в дурацком положении и стал объектом манипуляций.

Тут она явно перегнула палку. Я заметил, как у Перри, когда она сказала, что он оказался в дурацком положении, кожа натянулась вокруг глаз. Он был у нее в руках, но она его упустила.

— Что ж, благодарю вас, мисс Фриман. На этот раз я склонен дать мистеру Холлеру еще одну, последнюю возможность связать все концы. Мистер Холлер, вы понимаете, что я подразумеваю под словом «последняя»?

— Да, ваша честь. Понимаю и буду действовать соответственно.

— Уж сделайте одолжение, сэр, поскольку терпение суда на исходе. Возвращаемся в зал.

За столом защиты я увидел одиноко сидевшую Аронсон и только тут осознал, что она не последовала за мной в кабинет судьи. Я устало опустился рядом.

— Где Лайза?

— В коридоре с Дэлом. Что там было?

— Мне дали еще один шанс. Придется сократиться и нанести смертельный удар поскорее.

— А вы можете?

— Посмотрим. Мне нужно до начала сбегать в туалет. Почему вы не пошли со мной к судье?

— Меня не пригласили, а сама я не знала, должна ли следовать за вами.

— В следующий раз знайте, что должны.

Здание суда спроектировано так, чтобы все имели возможность уединиться. У присяжных есть свои совещательные комнаты, а у противных сторон и их болельщиков — множество закоулков и ниш. Но туалетные комнаты уравнивают всех. Вы входите туда и никогда не знаете, кого встретите. Толкнув внутреннюю дверь мужского туалета, я сразу же увидел Оппарицио, который мыл руки над раковиной. Он тоже заметил меня в зеркале.

— Ну что, советник, дал вам судья по рукам?

— Это не ваше дело. Пойду поищу другой туалет.

Я повернулся, чтобы уйти, но Оппарицио остановил меня:

— Не трудитесь. Я ухожу.

Стряхнув воду с рук, он двинулся к выходу, но, поравнявшись со мной, вдруг остановился.

— Вы жалки, Холлер. Ваша клиентка — убийца, а вы пытаетесь свалить вину на меня. Посмотрите на себя в зеркало. — Он повернулся и сделал жест в сторону писсуаров. — Вон где ваше место, — добавил он. — В сортире.

49

Все должно было решиться в течение следующего получаса, от силы часа. Сидя за столом, я ждал, стараясь собраться с мыслями. Все уже были на местах, кроме судьи, еще не вышедшего в зал. Оппарицио самодовольно беседовал с двумя своими адвокатами, сидя в первом ряду галереи, где у них были зарезервированы места. Моя клиентка, наклонившись ко мне, прошептала так, чтобы не слышала Аронсон:

— У вас еще есть, правда?

— Простите?

— У вас еще что-то есть, да, Микки? Что-то, чем его прищучить.

Даже ей было ясно: того, что я уже выложил, недостаточно. Так же шепотом я ответил:

— Узнаем еще до обеда и будем либо пить шампанское, либо ронять слезы в тарелку с супом.

Открылась дверь, ведущая на судейскую территорию, и появился Перри. Уже на ходу он велел привести присяжных, а свидетелю — вернуться в свидетельский бокс. Минуту спустя я тоже стоял на трибуне, сверху вниз глядя на Оппарицио. Похоже, встреча в туалете придала ему еще больше уверенности в себе. Приняв расслабленную позу, он словно оповещал мир, что чувствует себя как дома. Я решил, что больше нет смысла ждать, пора делать разворот.

— Итак, мистер Оппарицио, продолжая нашу беседу: вы были не совсем правдивы в своих сегодняшних показаниях, не так ли?

— Я был абсолютно правдив, и мне не нравится ваш вопрос.

— Вы лгали с самого начала, сэр, назвав под присягой подложное имя.

— Я официально сменил имя тридцать один год назад. Я не лгал, и это не имеет никакого отношения к делу.

— Какое имя значится у вас в свидетельстве о рождении?

Оппарицио замешкался, и, как мне показалось, впервые до него стало доходить, куда я клоню.

— В моем свидетельстве о рождении написано: Антонио Луиджи Аппарицио. Звучит так же, как сейчас, только пишется не через «о», а через «а». В детстве меня называли Лу, или Луи, потому что в округе было полно Энтони и Антонио. Вот я и решил остаться Луисом, для чего официально сменил имя на Энтони Луис, то есть американизировал его. Вот и все.

— Но зачем вы изменили и написание фамилии?

— Тогда был известный профессиональный бейсболист по имени Льюис Апарицио. Звучало слишком похоже: Луис Аппарицио и Льюис Апарицио. Мне не хотелось, чтобы моя фамилия была так похожа на фамилию знаменитости, поэтому я изменил ее написание. Теперь вы удовлетворены, мистер Холлер?

Судья предупредил Оппарицио, чтобы он лишь отвечал на вопросы, а не задавал их.

— Знаете ли вы, когда Льюис Апарицио покинул профессиональный спорт? — спросил я и мельком взглянул на судью. Если его терпение уже и прежде было на исходе, то теперь оно превратилось в папиросную бумагу, на которой крупными буквами был напечатан обвинительный приговор за неуважение к суду.

— Нет, не знаю я, когда он его покинул, — огрызнулся Оппарицио.

— Тогда вы удивитесь, если я скажу, что это случилось за восемь лет до того, как вы сменили фамилию.

— Ну и что? Почему я должен удивляться?

— И вы полагаете, жюри поверит, что вы изменили имя и фамилию, чтобы избежать сходства с бейсболистом, давно вышедшим в тираж?

Оппарицио пожал плечами:

— Тем не менее так оно и было.

— А не потому ли вы сменили фамилию с Аппарицио на Оппарицио, что были амбициозным молодым человеком и хотели хотя бы внешне дистанцироваться от вашей семьи?

— Нет, это неправда. Мне хотелось иметь более американское имя, но я не собирался ни от кого дистанцироваться.

Я заметил, как Оппарицио метнул взгляд в сторону своих адвокатов.

— При рождении вас нарекли в честь вашего дяди, не так ли? — спросил я.

— Нет, не так, — поспешно ответил Оппарицио. — Меня не называли ни в чью честь.

— У вас был дядя, которого звали Антонио Луиджи Аппарицио, точно так же, как записано у вас в свидетельстве о рождении, и вы утверждаете, что это просто совпадение?

Поняв, что прокололся, Оппарицио постарался исправить ошибку, но только усугубил ее.

— Мои родители никогда не говорили мне, в чью честь назвали меня и вообще назвали ли они меня в чью-то честь.

— И такой умный человек, как вы, не догадался сам?

— Я об этом никогда не думал. Когда мне исполнился двадцать один год, я уехал на Запад и больше не поддерживал тесных связей с семьей.

— Вы имеете в виду географически?

— Во всех смыслах. Я начал новую жизнь, оставшись здесь.

— Ваш отец и ваш дядя были вовлечены в организованную преступную деятельность, не так ли?

Фриман вскочила и потребовала совещания. Когда мы оба подошли к судейской скамье, она разве что глаза не закатывала, чтобы продемонстрировать свое негодование.

— Ваша честь, это переходит все границы. Советник может демонстрировать полное бесстыдство, пороча репутацию собственного свидетеля, но существуют же какие-то пределы. Это суд, а не морская прогулка рыболова.

— Ваша честь, вы велели мне сократиться, это я и делаю. У меня есть доказательство, ясно свидетельствующее о том, что это отнюдь не попытка выловить рыбку в мутной воде.

— И что же это за доказательство, мистер Холлер?

Я передал ему толстую папку документов, которую прихватил с собой, направляясь к судейской скамье. Она изобиловала торчащими из нее разноцветными закладками-стикерами.

— Это доклад Генерального прокурора Соединенных Штатов конгрессу об организованной преступности. Он датирован тысяча девятьсот восемьдесят шестым годом, когда Генеральным прокурором был Эдвин Миз. Если вы откроете его на странице, отмеченной желтой закладкой, то увидите выделенный абзац, он и есть — мое доказательство.

Судья прочел выделенный пассаж и развернул документ так, чтобы Фриман тоже могла его прочесть, но прежде чем она закончила, отклонил ее протест.

— Задавайте свои вопросы, мистер Холлер, но я даю вам не более десяти минут, чтобы расставить все точки над i. Если не уложитесь, я лишу вас слова.

— Благодарю вас, судья.

Вернувшись на трибуну, я повторил вопрос, перефразировав его:

— Мистер Оппарицио, знали ли вы, что ваш отец и ваш дядя были членами организованной преступной группы, известной под названием «Семья Гамбино»?

Оппарицио видел, что я давал судье прочесть какой-то документ, и догадывался, что в моем вопросе есть подвох, поэтому, вместо того чтобы все отрицать, дал туманный ответ:

— Как уже сказал, я отошел от семьи, когда уехал учиться. После этого я о них ничего не знал. И прежде мне ничего не говорили.

Настало время безжалостно подтолкнуть Оппарицио к краю обрыва.

— Не был ли ваш дядя известен под кличкой Энтони Громила Аппарицио, которую получил из-за своей репутации человека жестокого и склонного к насилию?

— Не знаю.

— Не играл ли в вашей жизни дядя роль отца, в то время как ваш собственный отец все ваши юные годы провел в тюрьме за вымогательство?

— Мой дядя обеспечивал нас, но мы не считали его отцом.

— Являлось ли причиной вашего отъезда на Запад в возрасте двадцати одного года желание отстраниться от семьи или распространить возможности семейного бизнеса на западное побережье?

— Это ложь! Я приехал сюда учиться в юридической школе. Приехал без ничего, я оставил все позади, в том числе и семейные связи.

— Вам знаком термин «крот» в том смысле, в каком он используется в расследовании организованной преступной деятельности?

— Понятия не имею, о чем вы говорите.

— Вас бы удивило, если бы вы узнали, что начиная с 1980-х ФБР считало, что гангстерские организации пытаются внедриться в сферу легального бизнеса, посылая представителей своего молодого поколения в высшие учебные и иные заведения с тем, чтобы те пустили там корни, открыли собственные дела, и что таких людей называли «кротами»?

— Я владею законным бизнесом. Никто меня никуда не посылал, и я зарабатывал себе на жизнь во время учебы, работая в фирме по обслуживанию процесса судопроизводства.

Я кивнул — ответ был ожидаемым.

— К вопросу об обслуживании процесса судопроизводства. Вы ведь владеете несколькими компаниями, да, сэр?

— Не понимаю.

— Я перефразирую. Когда вы продали АЛОФТ Фонду «Лемюра», вы сохранили в собственности множество компаний, связанных контрактами с АЛОФТом, верно?

Оппарицио повременил, якобы думая над ответом, а сам бросил взгляд на своих адвокатов: вытащите меня — читалось в этом взгляде. Он уже понял, куда я его веду, и знал, что мне нельзя позволить туда добраться. Но он сидел на свидетельском месте, и выход у него оставался только один.

— Я являюсь владельцем и совладельцем разных фирм. Все они легальны, работают открыто, в соответствии с законом.

Хороший ответ, но хороший недостаточно.

— Какого рода эти фирмы? Какие услуги они оказывают?

— Вы упомянули обслуживание системы судопроизводства, одна из них входит в эту сферу. Есть у меня параюридическая справочная и кадровая службы. Есть компания по подбору офисного персонала и фирма по снабжению мебелью. Еще есть…

— А есть ли у вас курьерская служба?

Свидетель помолчал, прежде чем ответить. Он пытался предугадать два следующих вопроса, но я не собирался сбавлять темп, чтобы дать ему возможность что-то придумать.

— Я лишь инвестор, я не являюсь ее единственным владельцем.

— Давайте поговорим о вашей курьерской службе. Во-первых, как она называется?

— Курьерская служба «Винг Натс».

— Эта компания базируется в Лос-Анджелесе?

— Основной офис здесь, но есть филиалы еще в семи городах. Фирма действует по всему этому штату и в Неваде.

— Какой точно процент акций «Винг Натс» принадлежит вам?

— Я лишь совладелец. Думаю, процентов сорок.

— А кто другие совладельцы?

— Ну, их несколько. Некоторые из них не частные лица, а другие компании.

— Как, например, «Эй-Эй-Бест консалтентс» из Бруклина, Нью-Йорк, которая в списке корпораций Сакраменто значится совладелицей «Винг»?

Оппарицио снова не спешил с ответом. На сей раз он, похоже, совсем растерялся, судье даже пришлось его поторопить.

— Да, кажется, эта компания — одна из совладельцев.

— Хорошо. Далее: в корпоративных документах, имеющихся в распоряжении администрации штата Нью-Йорк, сказано, что мажоритарный совладелец «Эй-Эй-Бест» — некто Доминик Капелли. Вы с ним знакомы?

— Нет.

— Вы хотите сказать, что незнакомы с одним из своих партнеров по «Винг Натс», сэр?

— Я не знаю лично всех, кто инвестировал средства в «Эй-Эй-Бест».

Фриман поднялась с места. Давно пора. Я ждал, что она начнет протестовать, по крайней мере еще четыре вопроса назад.

— Ваша честь, будет ли конец всему этому?

— Я и сам начинаю задумываться над этим вопросом, — сказал Перри. — Не желаете ли просветить нас на этот счет, мистер Холлер?

— Еще три вопроса, ваша честь, и уверен, что всем станет абсолютно ясно, какое это имеет отношение к делу, — ответил я. — Прошу суд великодушно разрешить мне задать еще только три вопроса.

Пока говорил, я не сводил взгляда с Оппарицио, транслируя ему послание: дергай за рычаг сейчас, иначе все твои секреты станут известны всему миру. Узнает о них «Лемюр». Узнают акционеры. Все узнают.

— Хорошо, мистер Холлер.

— Спасибо, ваша честь.

Я посмотрел в свои записи. Время настало. Если я правильно оценил Оппарицио, то сейчас самый подходящий момент. Я снова посмотрел на него.

— Мистер Оппарицио, удивитесь ли вы, узнав, что Доминик Капелли, ваш партнер, с которым вы якобы незнакомы, числится в нью-йоркском досье как…

— Ваша честь?

Это был Оппарицио. Это он меня перебил.

— По совету своих адвокатов и в соответствии со своим правом и привилегией, гарантированными Пятой поправкой к Конституции Соединенных Штатов и Конституции штата Калифорния, я со всем уважением отказываюсь отвечать на этот и дальнейшие вопросы.

Свершилось.

Я стоял спокойно и неподвижно, но это была лишь видимость. Энергия клокотала во мне. Я почти не слышал гула голосов, пробежавшего по залу. Потом из-за моей спины раздался уверенный голос:

— Ваша честь, позвольте мне обратиться к суду.

Я повернулся и увидел, что это один из адвокатов Оппарицио, Мартин Циммер.

И сразу же послышался голос Фриман, высокий и натянутый, протестовавший и взывавший о новом совещании у судейской скамьи.

Но я знал, что на этот раз совещание не состоится. Знал это и Перри.

— Мистер Циммер, вы можете сесть. Я объявляю обеденный перерыв и надеюсь, что все участники процесса будут на своих местах к часу дня. Присяжным запрещается обсуждать дело друг с другом и делать какие бы то ни было выводы из показаний свидетеля и его обращения к суду.

После этого зал зашумел, журналисты громко заговорили друг с другом. Когда последний присяжный покинул помещение, я вышел из-за трибуны и, наклонившись над столом защиты, прошептал Аронсон:

— Думаю, на этот раз вам будет любопытно поприсутствовать в кабинете судьи.

Она собиралась уже было спросить, что я имею в виду, когда Перри произнес официальным голосом:

— Я хочу, чтобы советник прошел в мой кабинет. Немедленно. Мистер Оппарицио, прошу вас оставаться здесь. Вы можете проконсультироваться со своими адвокатами, но не покидайте зала суда.

С этими словами он встал и решительно направился к себе.

Я последовал за ним.

50

К тому времени я уже мог с закрытыми глазами сказать, как расставлена мебель в кабинете судьи и что где развешано у него по стенам. Но я надеялся, что это будет моим последним посещением этого кабинета, и догадывался, что нынешний визит будет самым трудным. Как только мы вошли, судья сорвал с себя мантию и не глядя швырнул ее на вешалку в углу вместо того, чтобы аккуратно повесить на плечики, как он делал во время прежних совещаний при закрытых дверях. После этого он плюхнулся в кресло, громко выдохнул и, откинувшись на спинку, уставился в потолок. У него был крайне раздраженный вид, наводивший на мысль, что решение, которое ему предстояло принять, куда больше заботило его с точки зрения собственной профессиональной репутации, нежели с точки зрения справедливости по отношению к жертве убийства.

— Мистер Холлер, — произнес он наконец так, будто сбрасывал с себя тяжкое бремя.

— Да, ваша честь?

Судья потер щеки.

— Пожалуйста, скажите мне, что это не было задумано вами с самого начала: заставить мистера Оппарицио перед лицом присяжных прибегнуть к Пятой поправке.

— Судья, — ответил я, — я понятия не имел, что он собирается взять Пятую. После отмены ходатайства о невызове его в суд я и представить себе не мог, что он это сделает. Да, я, безусловно, подталкивал его, но только к тому, чтобы он отвечал на мои вопросы.

Фриман иронически скривила губы и покачала головой.

— Вы хотите что-то добавить, мисс Фриман? — спросил судья.

— Ваша честь, я считаю, что на протяжении всего процесса советник демонстрировал не что иное, как презрение к суду и всей системе правосудия. Он даже сейчас не ответил на ваш вопрос. Не опроверг того, что задумал это наперед, а только сказал, что, видите ли, «понятия не имел». Это совершенно разные вещи. И это свидетельствует о трусости защиты и о том, что советник пытался мешать проведению процесса с самого его начала. Теперь он преуспел. Оппарицио все время был для него «кандидатом на Пятую» — соломенным чучелом, которое он специально посадил перед присяжными, чтобы послать в нокдаун, когда тот возьмет Пятую поправку. Таков был его план, и если это не подрыв состязательной системы правосудия, то я не знаю, как еще это можно назвать.

Я взглянул на Аронсон. Вид у нее был униженно-подавленный, и, возможно даже, она была на стороне Фриман.

— Судья, — спокойно сказал я, — я могу ответить мисс Фриман только одно: докажите. Если она так уверена, что это был хитроумный план, то она сможет это доказать. Правда же состоит в том — и моя юная помощница-идеалистка может это подтвердить, — что до последнего дня мы даже не были уверены в причастности Оппарицио к организованной преступности. Мой дознаватель случайно в буквальном смысле слова наткнулся на его преступные связи совсем недавно, когда выяснял, каким имуществом владеет Оппарицио, по финансовым отчетам Комиссии по ценным бумагам и биржевой деятельности. У полиции и обвинения была точно такая же возможность ознакомиться с ними, но они либо предпочли их игнорировать, либо не довели дело до конца. Полагаю, именно этим, а не тактикой, которую я применил в ходе процесса, в значительной мере объясняется раздражение советника.

Судья, по-прежнему рассматривавший потолок, сделал волнообразное движение рукой. Я не понял, что оно означало.

— Судья?

Перри крутанулся в кресле и, подавшись вперед, обратился ко всем нам:

— Ну, и что будем делать?

Первым он взглянул на меня. Я, в свою очередь, — на Аронсон: нет ли у нее идей на этот счет, но она сидела как замороженная. Я снова повернулся к судье.

— Не думаю, что здесь что-нибудь можно сделать. Свидетель прибег к Пятой поправке. Допрашивать его дальше нельзя: мы не можем выборочно позволять ему либо отвечать либо не отвечать на вопросы, пользуясь правом на Пятую тогда, когда ему заблагорассудится. Взял Пятую — до свидания. Следующий. У меня остался только один свидетель, после чего защита тоже закончит представление доказательств. Завтра утром я буду готов выступить с заключительным словом.

Фриман больше не могла сидеть на месте. Она встала и начала нервно мерить шагами короткий отрезок пустого пространства перед окном.

— Как это нечестно и как укладывается в план мистера Холлера. Он вытягивает из свидетеля те показания, которые ему нужны, во время прямого допроса, потом подталкивает его к Пятой поправке и лишает обвинение возможности провести перекрестный допрос и уравнять позиции. Ваша честь, разве это похоже на справедливость?

Перри не ответил. Да и необходимости не было. Всем присутствовавшим было ясно, что ситуация обернулась несправедливо по отношению к обвинению: Фриман лишилась возможности допросить Оппарицио.

— Я исключу все его показания из протокола, — объявил Перри. — И велю присяжным не принимать их во внимание.

Скрестив руки на груди, Фриман в отчаянии покачала головой.

— Колокольный звон вышел слишком громким, чтобы можно было его не услышать, — сказала она. — Для обвинения это катастрофа, судья. И это совершенно бесчестно.

Я ничего не сказал, потому что Фриман была права. Судья мог сколько угодно наставлять присяжных не принимать во внимание то, что говорил Оппарицио, но было слишком поздно. Послание дошло до них и застряло в голове у каждого. Что и требовалось.

— Как ни печально, но альтернативы я не вижу, — сказал Перри. — Сейчас мы прервемся на обед, и я подумаю, что еще можно предпринять. Советую всем сделать то же самое. Если кто-то что-то придумает до часу дня, я, безусловно, рассмотрю предложение.

Все промолчали. Было трудно поверить, что это действительно случилось. Стал виден конец, и фрагменты мозаики улеглись именно так, как планировалось.

— А теперь все вы можете идти, — добавил Перри. — Я скажу своему помощнику, что мистера Оппарицио можно отпустить. В коридоре наверняка ждет целая свора журналистов, жаждущих сожрать его. И в этом он, вероятно, винит вас, мистер Холлер. Так что лучше бы вам избежать встречи с ним, пока он находится в здании суда.

— Да, ваша честь.

Пока мы гуськом направлялись к выходу, Перри снял трубку, чтобы вызвать помощника. Я шел за Фриман по коридору до самого зала, и когда она в конце, обернувшись, одарила меня взглядом, полным испепеляющего гнева, меня это ничуть не удивило.

— Ну, теперь я знаю, Холлер.

— Знаете — что?

— Почему вы с Мэгги никогда снова не будете вместе.

Я сбился с шага от неожиданности, и Аронсон, шедшая за мной, воткнулась мне в спину. Фриман снова развернулась и зашагала дальше.

— Микки, это был удар ниже пояса, — сказала Аронсон.

Подождав, пока Фриман войдет в зал, я ответил:

— Нет. Не был.

51

Моим последним свидетелем стал мой верный сыщик. Деннис Циско Войцеховский занял свидетельское место после обеда и после того, как судья сообщил присяжным, что все показания Луиса Оппарицио изымаются из протокола. Циско пришлось дважды по буквам повторить свою фамилию секретарю, но в этом не было ничего нового — ему это приходилось делать всегда. На нем действительно была та же самая вчерашняя рубашка, но теперь — ни пиджака, ни галстука. Флуоресцентное освещение зала делало чернильно-черные цепи, опоясывавшие его бицепсы, ясно видимыми сквозь обтягивавшие рукава этой бледно-голубой рубашки.

— Если не возражаете, я буду называть вас просто Деннисом, — сказал я. — Так будет проще для протоколиста.

По залу пробежала волна вежливого смеха.

— Ничего не имею против, — ответил свидетель.

— Хорошо. Итак, Деннис, вы работаете на меня, проводя расследования, необходимые для защиты клиентов, верно?

— Да, именно этим я занимаюсь.

— И вы провели большую работу по делу об убийстве Митчелла Бондуранта, так?

— Так. Можно сказать, что я перелопатил кучу материалов, накладывая собственное расследование на расследование, проведенное полицией, чтобы убедиться, что они ничего не упустили или в чем-то случайно не ошиблись.

— Делали ли вы что-нибудь за пределами материалов следствия, переданных защите обвинением?

— Да, делал.

— В материалы следствия входил список автомобильных номерных знаков, верно?

— Да, в гараже «Уэстленд нэшнл» над въездом и выездом имеются камеры наружного наблюдения. Детективы Керлен и Лонгстрет изучили записи с этих камер и зафиксировали номера всех машин, которые побывали в гараже между семью часами, когда гараж открывается, и девятью, когда, как было установлено, мистер Бондурант уже был мертв. Потом они прогнали эти номера через свою компьютерную базу данных, чтобы выяснить, нет ли у кого-нибудь из владельцев этих машин криминального прошлого, и не требует ли кто-либо из них дальнейшего пристального внимания по каким-то иным причинам.

— Были ли на основании этого списка предприняты какие-нибудь дальнейшие расследования?

— Согласно их протоколам — нет.

— Деннис, вы сказали, что перелопатили кучу материалов, накладывая собственное расследование на расследование, проведенное полицией. Перепроверяли ли вы этот список номерных знаков сами?

— Перепроверял. Все семьдесят восемь штук. Конечно, настолько, насколько это можно сделать, не имея доступа к полицейской информационной базе.

— Узнали ли вы что-нибудь новое, что привлекло ваше внимание, или пришли к тем же выводам, что детективы Керлен и Лонгстрет?

— Одна машина, с моей точки зрения, заслуживала внимания, поэтому я ею занялся.

Я попросил разрешения передать свидетелю копию списка семидесяти восьми номерных знаков. Судья разрешил.

— Какой из этих номерных знаков обратил на себя ваше внимание?

— Дабл'ю-эн-ю-ти-зед девять.

— Почему вас заинтересовал этот номерной знак?

— Потому что к тому времени, когда я стал изучать этот список, мы уже далеко продвинулись по другим линиям расследования. Я знал, что Луис Оппарицио является совладельцем фирмы «Винг Натс», и подумал: вдруг обнаружится какая-то связь с машиной, зарегистрированной под этим номером.

— И что вам удалось обнаружить?

— Эта машина принадлежит «Винг Натс» — курьерской службе, совладельцем которой является Луис Оппарицио.

— Еще раз спрошу: почему это показалось вам заслуживающим внимания?

— Видите ли, как уже сказал, я имел преимущество во времени. Керлен и Лонгстрет составили этот список в день убийства. Им не были известны все ключевые факты и лица, причастные к делу. Я же изучал его несколькими неделями позже, уже в разгар расследования, и знал, что жертва, мистер Бондурант, направил мистеру Оппарицио враждебное письмо, в котором…

Фриман заявила протест против такого определения письма, и судья велел вычеркнуть из протокола слово «враждебное», после чего я попросил Циско продолжить.

— С нашей точки зрения, это письмо делало мистера Оппарицио лицом, представляющим интерес для следствия, поэтому я начал изучать все, что имело к нему отношение. Я проследил его связь через «Винг Натс» с партнером по имени Доминик Капелли. Капелли известен правоохранительным органам Нью-Йорка как человек, близкий к криминальному семейному клану, возглавляемому неким Джерри Джордано. Есть у Капелли многочисленные связи и с другими пользующимися дурной славой…

Фриман снова заявила протест, который судья поддержал. Я постарался изобразить страшное разочарование, давая понять присяжным, что судья и обвинитель пытаются скрыть от них правду.

— Ладно, давайте вернемся к списку и к тому, что касается автомобиля, принадлежащего «Винг Натс». Что следовало из этого списка?

— Из этого списка следовало, что автомобиль въехал в гараж в восемь ноль пять.

— А выехал?

— Камера на выезде зафиксировала, что машина покинула гараж в восемь пятьдесят.

— То есть она въехала на парковку до убийства, а покинула ее после. Я правильно понял?

— Да, правильно.

— И принадлежит эта машина компании, основным владельцем которой является человек, напрямую связанный с организованной преступностью. Это тоже правильно?

— Да, именно так.

— Хорошо. Вы выяснили, был ли реальный деловой повод для машины, принадлежащей службе «Винг Натс», находиться в гараже банка?

— Поводом могла служить доставка — ведь это курьерская служба. Ее услугами регулярно пользуется АЛОФТ для доставки документов в «Уэстленд нэшнл». Однако меня заинтересовало то, что машина въехала в гараж и покинула его до девяти часов утра, то есть до начала рабочего дня в банке.

Я сделал паузу, глядя на Циско. Чутье подсказывало мне, что я получил все, что мне нужно. На косточке еще оставалось мясо, но порой бывает полезно отодвинуть тарелку, не обглодав косточку до конца. Иногда лучше оставить присяжных с закравшейся в голову догадкой.

— У меня больше нет вопросов, — сказал я.

Цель моего прямого допроса была четкой: коснуться только вопроса о номерных знаках. Так я оставлял Фриман очень ограниченное поле действия для перекрестного допроса. Правда, ей удалось приплюсовать себе очко, заставив Циско признать перед лицом присяжных, что «Уэстленд нэшнл» занимает лишь три этажа в десятиэтажном здании. Курьер «Винг Натс» мог привезти почту для какой-нибудь другой организации, что объясняло бы его ранний приезд.

Можно было не сомневаться: если у Фриман к началу представления последних контрдоказательств найдется свидетельство курьерской доставки не в банк, а в какой-нибудь другой офис, располагающийся в том же здании — или люди Оппарицио волшебным образом предоставят его ей, — она не преминет предъявить его.

Полчаса спустя Фриман выбросила полотенце на ринг и села на место. Судья спросил, есть ли у меня еще свидетели.

— Нет, ваша честь, — ответил я. — Защита закончила представление доказательств.

Судья отпустил присяжных до утра, велев им собраться в совещательной комнате к девяти часам. Когда те покинули зал, Перри перешел к окончательной стадии процесса и спросил у сторон, хотят ли они представить опровергающие доказательства. Я сказал — нет. Фриман заявила, что резервирует за собой право вызвать свидетелей, имеющих контрдоказательства, утром.

— Хорошо. Тогда оставляем утреннее время для опровергающих доказательств, если таковые найдутся, — сказал Перри. — Заключительные речи назначаю на послеобеденное время и устанавливаю регламент для каждой из сторон — один час. При благоприятном развитии событий и отсутствии новых сюрпризов жюри завтра приблизительно в это же время удалится в совещательную комнату для вынесения вердикта.

После этого Перри удалился. Я остался за столом с Аронсон и Треммел. Лайза протянула руку и накрыла ею мою ладонь.

— Это было бесподобно, — сказала она. — Вы блестяще провели все утреннее заседание. Думаю, присяжные наконец все правильно поняли. Я наблюдала за ними, и мне кажется, что теперь они знают правду.

Я перевел взгляд с Треммел на Аронсон — два совершенно разных выражения лиц.

— Спасибо, Лайза. Думаю, нам не придется долго ждать, чтобы выяснить это.

52

Утром Андреа Фриман удивила меня тем, что ничем не удивила. Она встала и сказала, что не имеет свидетелей, располагающих контрдоказательствами, после чего заявила: обвинение окончательно завершило представление доказательств.

Это дало мне передышку. Направляясь в суд, я был абсолютно уверен, что нам предстоит еще как минимум одна, заключительная схватка: по поводу свидетельства, объясняющего присутствие машины «Винг Натс» в гараже, или, возможно, начальник Дрисколла станет чернить его, или, вероятно даже, у обвинения найдется эксперт по ипотечным делам, который рискнет опровергать утверждения Аронсон. Но — ничего. Фриман свернула свою лагерную палатку.

Она решила сделать ставку на кровь. Удалось мне украсть у нее апофеоз ее «Болеро» или нет, она собиралась опереться на самый неопровержимый аспект всего процесса: на кровь.

Судья Перри распустил суд до обеда, поэтому стороны могли поработать над своими заключительными речами, а он сам — удалиться к себе в кабинет и подумать над наставлением присяжным — последним инструктажем, которым они должны руководствоваться в ходе обсуждения вердикта.

Я позвонил Рохасу и велел ему отвезти меня в «Делано». Мне не хотелось возвращаться в контору. Там слишком много отвлекающих факторов. Расположившись на заднем сиденье «линкольна», я разложил на нем свои папки и записи. Вот где мне легче всего думалось и где я мог наилучшим образом подготовиться к финалу.

Ровно в час заседание суда возобновилось.

Как и во всем остальном, в порядке произнесения заключительных речей система уголовного правосудия предоставляет преимущество государству. Обвинитель выступает первым и последним, защите оставляется середина.

Фриман, судя по всему, избрала обычный обвинительный формат: сначала возвести здание на фундаменте фактов, а затем дергать за ниточки эмоций.

Кирпич за кирпичом она выстраивала улики против Лайзы Треммел, не упуская ничего из того, что было представлено или хотя бы упомянуто в ходе процесса. Изложение было сухим, но насыщенным. Соединив средства и мотив, она скрепила все кровью: молоток, туфли, неопровержимый результат анализа ДНК.

— Я говорила вам в начале процесса, что решающее слово скажет кровь. И она его сказала. Можно не принимать в расчет все остальное, свидетельства крови и так достаточно, чтобы отбросить любые сомнения в виновности подсудимой. Я уверена, что, прислушавшись к голосу собственной совести, вы так и сделаете.

Она села, наступил мой черед. Я встал прямо перед ложей присяжных, чтобы обращаться к каждому из двенадцати непосредственно. Однако стоял я там не один. С предварительного разрешения судьи, я поставил рядом с собой Мэнни. Верный помощник доктора Шамирам Арсланян стоял, выпрямив спину, с молотком, прикрепленным к макушке, и головой, запрокинутой под углом, который был бы необходим, чтобы Лайза Треммел могла нанести роковой удар.

— Дамы и господа, члены жюри, — начал я, — у меня хорошая новость. К концу сегодняшнего дня все мы покинем этот зал и вернемся к своей нормальной жизни. Я благодарю вас за терпение и внимание, с которым вы участвовали в этом процессе. Я благодарю вас за вдумчивое отношение к представленным на ваш суд уликам и не собираюсь злоупотреблять вашим временем, потому что хочу, чтобы вы как можно скорей оказались дома. Сегодняшний день не будет трудным. И он не будет долгим. Вердикт по делу, которое мы рассматриваем, с моей точки зрения, может оказаться из тех, которые я называю «пятиминутными». Разумные основания для сомнений в предъявленном обвинении настолько очевидны, что единогласный вердикт, я уверен, будет вынесен вами при первом же голосовании.

Далее я ясно и четко суммировал доказательства, представленные защитой в ходе процесса, а также сделал упор на противоречивости и неубедительности доказательств, представленных обвинением, и снова огласил вопросы, на которые ответы так и не были даны. Почему портфель лежал открытым? Почему молоток так долго провалялся на месте, прежде чем его нашли? Почему гараж Лайзы Треммел оказался незаперт, и зачем было человеку, чье дело об отъеме дома завершилось на данном этапе столь успешно, нападать на Бондуранта?

Это естественным образом подвело меня к самому важному моменту заключительной речи — к манекену.

— Достаточно демонстрации, проведенной доктором Арсланян, чтобы усомниться в состоятельности обвинительных заключений. Даже если отбросить все остальные доказательства защиты, Мэнни убеждает нас в обоснованности сомнений. По ранам на коленях жертвы мы знаем, что мистер Бондурант стоял, когда ему нанесли смертельный удар. А коли так, то это, — я указал на манекен, — единственная для него поза, которая позволила бы заподозрить Лайзу Треммел в его убийстве. Голова до предела откинута назад, лицо обращено к потолку. Спросите себя: разве такое возможно? Разве это похоже на правду? Что могло заставить Митчелла Бондуранта так запрокинуть голову? Что он мог рассматривать там, вверху?

Засунув руку в карман и приняв непринужденно-уверенную позу, я сделал паузу и проверил реакцию присяжных. Все двенадцать неотрывно смотрели на манекен. Выпрямив голову манекена и потянувшись к ручке, я медленно приподнял молоток так, чтобы он оказался на уровне замаха, достаточного для удара, и ручка располагалась под углом девяносто градусов к поверхности темени, — это было явно слишком высоко для Лайзы Треммел.

— Ответ, дамы и господа, ясен: он не смотрел вверх, и, следовательно, Лайза Треммел его не убивала. Она в этот момент ехала домой со своим стаканом кофе, между тем как кто-то другой приводил в исполнение план: ликвидировать угрозу, которую стал представлять собой Митчелл Бондурант.

Еще одна пауза, чтобы сказанное осело в головах присяжных.

— Митчелл Бондурант разбудил спящего тигра своим письмом Луису Оппарицио. Намеренно ли, нет ли, письмо стало угрозой для двух вещей, дающих тигру силу и могущество, — для денег и власти. Оно грозило чему-то более важному, нежели то, что представляли собой Луис Оппарицио и Митчелл Бондурант сами по себе, — выгодной сделке. А следовательно, с этим нужно было что-то делать.

И сделали. Лайзу Треммел выбрали на роль козла отпущения. Зачинщикам этого преступления она была известна, они следили за ней и сочли подходящей кандидатурой — у нее был правдоподобный мотив. Она была идеальным подставным персонажем. Никто не поверит ее утверждениям, что она этого не делала. Никто даже не даст себе труда задуматься. План был приведен в исполнение и удался беззастенчиво и эффективно. Мертвого Митчелла Бондуранта оставили на цементном полу гаража, рядом — раскрытый портфель. Тут появилась полиция и моментально бросилась в погоню.

Я осуждающе покачал головой, изображая отвращение, которое должно было бы испытывать к содеянному все общество.

— Полиция работала в шорах — таких, какие надевают лошадям, чтобы они не отклонялись от проложенной дороги. Для полицейских это была дорога, ведущая к Лайзе Треммел, и они не видели ничего другого. Лайза Треммел, Лайза Треммел, Лайза Треммел… А как же АЛОФТ и десятки миллионов долларов, которым угрожал Митчелл Бондурант? Нет, это их не интересовало. Лайза Треммел, Лайза Треммел, Лайза Треммел… Поезд мчался по рельсам и нес их к намеченной цели.

Я несколько раз прошелся взад-вперед перед ложей жюри и впервые бросил взгляд в зал. Он был полон, у задней стены люди даже стояли. Среди них я заметил Мэгги Макферсон, а рядом с ней — нашу дочь и замер на миг, но быстро спохватился. Повернувшись обратно к присяжным, чтобы завершить дело, я испытывал приятное удовлетворение.

— Но вы-то видите то, чего не увидели или не захотели увидеть они. Вы видите, что они пошли по ложному пути. Вы видите, что ими умно манипулировали. Вы видите правду.

Я сделал жест в сторону манекена.

— Их физические улики не работают. Косвенные доказательства — тоже. Дело не выдерживает тщательного рассмотрения при свете дня. Единственное, что вытекает из представленного обвинением дела, — это разумные и обоснованные сомнения. Это подсказывает здравый смысл. Это подсказывает интуиция. Я призываю вас освободить Лайзу Треммел. Позволить ей уйти домой. Этого требует справедливость.

Поблагодарив присяжных и на ходу похлопав Мэнни по плечу, я вернулся на свое место. Как и было договорено заранее, Лайза схватила и сжала мою руку, как только я сел, и так, чтобы видели все присяжные, одними губами произнесла: «Спасибо».

Незаметно, под столом, я взглянул на часы, увидел, что моя речь длилась всего двадцать пять минут, и, приготовившись ко второй части выступления прокурора, услышал, как Фриман попросила судью убрать из зала манекен. Судья распорядился сделать это, так что мне пришлось снова встать.

Я донес манекен до двери, где Циско, находившийся среди зрителей, перехватил его у меня.

— Давай, босс, — сказал он, — я его вынесу.

— Спасибо.

— Ты отлично сработал.

— Спасибо.

Фриман вышла на площадку перед ложей жюри, чтобы произнести заключительную часть своей итоговой речи, и, не теряя времени, обрушилась на защиту:

— Мне не нужна никакая бутафория, потому что я не пытаюсь ввести вас в заблуждение. Мне не нужны никакие намеки на заговоры или безымянных и безвестных убийц. У меня в руках факты и улики, которые доказывают, не оставляя места никаким разумным сомнениям, что Лайза Треммел убила Митчелла Бондуранта.

И дальше в том же духе. Фриман использовала все отведенное ей время, побивая доводы защиты и укрепляя аргументы, ранее уже представленные обвинением. Это было совершенно рутинное, в духе Джо Пятницы,[12] окончание процесса: только факты или предполагаемые факты, перечисленные снова под барабанный бой. Неплохо, но и недостаточно хорошо. Я видел, что время от времени внимание присяжных рассеивалось. Это можно было толковать двояко: либо они не верили тому, что она говорила, либо уже уверовали в это настолько, что не нуждались в повторении. Фриман последовательно строила свою речь по нарастающей, подводя к финалу — стандартному призыву свершить правосудие и воздать справедливость жертве именем государства.

— Факты, представленные обвинением, не допускают толкований. Факты не лгут. Улики ясно показывают, что подсудимая ждала Митчелла Бондуранта в гараже, прячась за колонной. Улики ясно показывают: когда он вышел из машины, подсудимая напала на него. Это его кровь на ее молотке и его кровь на ее туфле. Таковы факты, дамы и господа. Неопровержимые факты. Это краеугольные камни всего собрания улик. Улик, доказывающих вне всяких разумных сомнений, что Лайза Треммел убила Митчелла Бондуранта. Что она жестоко ударила его молотком со спины, а потом била снова и снова, когда он, уже мертвый, лежал на земле. Мы не знаем наверняка, в какой позе стояли он или она — это знает только сама обвиняемая. Но мы точно знаем: она это сделала. Все улики в этом деле указывают только на одного человека.

Разумеется, в этом месте Фриман повернулась и указала пальцем на мою клиентку:

— На нее. На Лайзу Треммел. Она убила, а теперь, с помощью трюков своего адвоката, просит вас отпустить ее. Не делайте этого. Воздайте справедливость Митчеллу Бондуранту. Признайте его убийцу виновной. Благодарю вас.

Фриман села на место. Я оценил ее речь на «хорошо», но себе, будучи эгоистом, уже поставил «отлично». Однако как правило, обвинению, чтобы победить, достаточно и оценки «удовлетворительно». Процессуальная колода всегда подтасована под обвинение, и зачастую даже превосходной работы адвоката защиты не хватает, чтобы превозмочь его могущество.

Судья Перри сразу переключил все внимание на присяжных и стал зачитывать им свое заключительное наставление. В нем содержались не только общие правила обсуждения, но также инструкции, касающиеся этого конкретного дела. Он уделил много времени появлению в суде Луиса Оппарицио и еще раз предупредил, что его показания не должны учитываться в дебатах.

Его руководство оказалось не короче моей заключительной речи, но в конце концов, сразу после трех, он отправил жюри в совещательную комнату исполнять свой долг. Наблюдая за тем, как они один за другим выходят в дверь, я чувствовал себя спокойно, чтобы не сказать уверенно. Я провел одно из лучших своих дел. Конечно, я отклонялся от некоторых правил и переходил кое-какие границы. Я даже подвергал себя риску. Риску не только в отношении закона, но и в отношении кое-чего более опасного. Но я пошел на этот риск, поверив в возможность невиновности своей клиентки.

Когда дверь за присяжными закрылась, я взглянул на Лайзу, не увидел в ее глазах ни малейшего страха и укрепился в своей вере. Лайза уже не сомневалась в вердикте. На ее лице не отражалось никаких сомнений.

— Что вы думаете? — шепотом спросила Аронсон.

— Думаю, пятьдесят на пятьдесят, а это лучше, чем обычно, особенно в делах об убийстве. Посмотрим.

Убедившись, что у секретаря суда есть контактные телефоны всех участников процесса, и обязав всех нас находиться не далее чем в пятнадцати минутах ходьбы от здания суда, чтобы вовремя прибыть на оглашение вердикта, судья отпустил всех. Поскольку наша контора находилась в обозначенных пределах, мы решили отправиться туда. Исполненный оптимизма и великодушия, я даже сказал Лайзе, что она может взять с собой Герба Дэла. Я понимал, что в конце концов буду обязан рассказать ей о предательстве ее ангела-хранителя, но этот разговор можно было отложить на потом.

Стоило нашей компании выйти в коридор, как вокруг начала собираться толпа журналистов, желавших получить заявление от Лайзы или хотя бы от меня. Позади этой толпы я заметил прислонившуюся к стене Мэгги, рядом с ней на скамейке сидела моя дочь, которая писала какую-то эсэмэску на своем телефоне. Я решил ускользнуть, оставив Аронсон управляться с репортерами.

— Меня? — испугалась Аронсон.

— Вы знаете, что сказать. Главное — не давайте говорить Лайзе. До вынесения вердикта она должна молчать.

Отмахнувшись от нескольких рванувших за мной журналистов, я подошел к Мэгги и Хейли, быстро сделал обманное движение, чтобы притупить бдительность дочери, и сумел-таки чмокнуть ее в щеку, прежде чем она увернулась.

— Паааааааааааапа!

Я выпрямился и посмотрел на Мэгги. Она едва заметно улыбалась.

— Ты сняла ее с уроков ради меня? — спросил я.

— Мне подумалось, что она должна быть здесь.

Это была небывалая уступка.

— Спасибо, — сказал я. — Ну, что думаешь?

— Думаю, ты мог бы продавать лед в Антарктиде, — ответила Мэгги.

Я улыбнулся.

— Но это не значит, что ты уже выиграл, — добавила она.

Насупившись, я развел руками:

— Премного благодарен.

— А чего же ты от меня хочешь? Я ведь прокурор и не люблю, когда виновный уходит от ответа.

— Ну, в данном случае проблемы нет.

— Что ж, ты должен верить в то, во что должен.

Я снова улыбнулся, перевел взгляд на дочь и увидел, что она опять пишет эсэмэску, как всегда не обращая внимания на наш разговор.

— Фриман говорила с тобой вчера? — спросил я у Мэгги.

— Ты имеешь в виду — о том, как ты подвел свидетеля к Пятой поправке? Да. Ты сыграл нечестно, Холлер.

— Это вообще нечестная игра. Она сказала тебе то, что сказала мне?

— А что она тебе сказала?

— Не важно. В любом случае она не права.

Мэгги недоуменно подняла брови — она была заинтригована.

— Потом расскажу, — добавил я. — Мы собираемся ждать у себя в офисе. Хочешь пойти с нами?

— Нет, мне нужно отвезти Хейли домой. У нее куча домашних заданий.

У меня в кармане зажужжал телефон. Вынув его, я взглянул на экран. Надпись гласила: «Высший суд Лос-Анджелеса». Я нажал кнопку «принять». Это был секретарь судьи Перри. Выслушав его, я отключил телефон и огляделся в поисках Лайзы Треммел.

— Что там? — спросила Мэгги.

Я посмотрел на нее:

— Вердикт готов. Пятиминутный вердикт.

Часть пятая

ЛИЦЕМЕРИЕ НЕВИННОСТИ

53

Они прибывали косяками, стекались со всей южной Калифорнии, привлеченные сладкозвучной песней Фейсбука. Лайза Треммел протрубила сбор утром после оглашения вердикта, и ко второй половине дня в субботу уйма народу толпилась возле разбросанных по лужайке ларьков и буфетов. Люди размахивали звездно-полосатыми флажками и были одеты в красно-бело-синие одежды. Борьба против отъема ипотечных домов теперь, когда ее предводительница чуть было не пала ее жертвой, стала еще более американским брэндом, чем прежде. У дверей каждого дома, на лужайках перед ними и на задних дворах стояли десятигаллонные ведра для пожертвований на возмещение судебных издержек Лайзы Треммел и продолжение борьбы. Значки с эмблемой ФЛАГа продавались за доллар, дешевые хлопчатобумажные футболки — за десять. А чтобы сфотографироваться с Лайзой, нужно было выложить не меньше двадцати.

Но никто не жаловался. Брошенная в топку фальшивого обвинения, Лайза вышла из нее без единого ожога и, похоже, сделав большой скачок, из активистки движения превратилась в его икону. И ей это, судя по всему, нравилось. Ходили слухи, что ведутся переговоры с Джулией Робертс о том, чтобы она сыграла роль Лайзы в будущем фильме.

Нам с моей командой, поскольку мы пришли рано, удалось занять летний столик под зонтом на заднем дворе. Циско и Лорна пили пиво из банок, мы с Аронсон — минеральную воду. За столом ощущалась некоторая напряженность, и по многочисленным признакам я понял, что она имела отношение к тому, что вечером в понедельник, когда я уехал с Мэгги, Циско и Аронсон слишком долго задержались в «Четырех лугах».

— Господи, ты только посмотри на всех этих людей, — сказала Лорна. — Разве они не понимают, что оправдательный вердикт вовсе не означает, что она невиновна?

— Лорна, это неэтично, — упрекнул ее я. — Никогда нельзя так говорить, особенно если речь идет о твоем собственном клиенте.

— Знаю.

Она нахмурилась и покачала головой.

— Ты что, не веришь?

— Только не говори мне, что ты веришь, — ответила Лорна.

Хорошо, что на мне были темные очки. Не хотелось, чтобы все увидели, что я думаю на самом деле. Я пожал плечами в знак того, что то ли не знаю, то ли мне все равно.

Но мне не было все равно. Каждому приходится жить со своими поступками. Сознание существования серьезной вероятности того, что Лайза действительно заслуживает оправдательного вердикта, немного облегчало муки совести, когда я смотрел на себя в зеркало.

— Одно могу сказать, — заметила Лорна, — с тех пор как вердикт был оглашен, телефон у нас в конторе не умолкает. Для нашего бизнеса настают хорошие времена.

Циско согласно кивнул. Это было правдой. Казалось, будто все горожане, которых обвиняли в уголовных преступлениях, желали заполучить меня в адвокаты, что было бы замечательно, если бы я хотел, чтобы все и дальше шло так же, как прежде.

— Ты видел индекс «НАСДАК»? Знаешь, на какой отметке вчера закрылись торги по акциям «Лемюра»? — спросил Циско.

Я удивленно посмотрел на него:

— С каких это пор ты следишь за финансовыми показателями?

— Просто поинтересовался, обратил ли кто-нибудь внимание на случившееся, и похоже, что да, обратили. За два дня «Лемюр» потерял тридцать процентов. К тому же еще «Уолл-стрит джорнал» в своей статье связала Оппарицио с Джоуи Джордано и задала вопрос: какая часть из тех шестидесяти одного миллиона, которые он получил, пошла в карман банды гангстеров.

— Возможно, все и пошли, — предположила Лорна.

— Микки, скажите все же, откуда вы узнали? — спросила Аронсон.

— Узнал — что?

— Что Оппарицио проглотит наживку.

Я снова пожал плечами:

— А я и не знал. Просто предположил, что если обнародовать его связи в открытом судебном заседании, он сделает все, чтобы это не зашло слишком далеко. А выход в этом случае один — Пятая поправка.

Похоже, Аронсон мой ответ не успокоил. Я отвернулся и стал смотреть на забитый людьми двор. Сын моей клиентки вместе с ее сестрой сидели за столиком неподалеку. Оба выглядели усталыми и недовольными, словно присутствовали здесь против своей воли. Большая группа детей собралась возле террасной травяной плантации. Стоявшая в центре круга женщина раздавала им конфеты, доставая их из мешка. На голове у нее была красно-бело-синяя шляпа, как у Дяди Сэма.

— Сколько мы должны здесь болтаться, босс? — спросил Циско.

— Мы вообще не должны, — ответил я. — Просто я подумал, что из приличия следует показаться.

— А я хочу остаться, — сказала Лорна, вероятно, просто наперекор мужу. — Может, появится какая-нибудь голливудская знаменитость.

Спустя несколько минут началось главное событие дня: из двери черного хода появились репортер и оператор, которые выбрали место — так чтобы на заднем плане была видна толпа, — и, поставив Лайзу Треммел перед камерой, приступили к съемкам интервью. Я не прислушивался. За последние два дня этих ее интервью я навидался предостаточно.

Закончив отвечать на вопросы журналиста, Лайза отошла от представителей СМИ, обменялась рукопожатиями с несколькими присутствовавшими, сфотографировалась кое с кем из них и направилась к нашему столу, задержавшись лишь у столика, где сидел ее сын, чтобы потрепать его по голове.

— Вот они, победители! — воскликнула она, приблизившись. — Как чувствует себя сегодня моя команда?

Я выдавил из себя улыбку:

— Нормально, Лайза. Вы тоже, кажется, неплохо. А где Герб?

Она огляделась, словно пыталась высмотреть Герба в толпе.

— Не знаю. Должен был быть здесь.

— Жаль, — притворно произнес Циско. — Мы по нему так соскучились.

Казалось, Лайза не заметила сарказма.

— Микки, мне потом нужно будет с вами поговорить, — сказала она. — Нужен ваш совет о том, какому шоу отдать предпочтение: «Доброе утро, Америка» или «Сегодня»? В оба меня приглашают на будущей неделе, но я хочу согласиться только на одно, потому что кто же станет смотреть то, что вторично.

Я махнул рукой, давая понять, что для меня это не имеет значения.

— Тут я вам не советчик. Может, Герб поможет? Он же медийный человек.

Лайза перевела взгляд на толпу детей и улыбнулась.

— О, у меня же есть кое-что для детей. Прошу прощения. — Поспешно покинув нас, она направилась к дому и завернула за угол.

— Ей это все очень нравится, правда? — заметил Циско.

— Мне бы тоже нравилось, — отозвалась Лорна.

Я взглянул на Аронсон и спросил:

— А вы почему такая тихая?

Она пожала плечами:

— Не знаю. Кажется, мне больше не хочется быть адвокатом по уголовным делам. Думаю, если вы примете предложения тех, кто звонит в контору, я предпочту сосредоточиться на ипотечных. Если вы не возражаете.

Я кивнул:

— Вам виднее. Хотите заниматься ипотеками — ваше дело. В течение еще какого-то времени таких дел будет немерено, особенно пока в этом бизнесе хозяйничают люди вроде Оппарицио. Но то чувство, которое вас сейчас мучает, уйдет. Поверьте мне, Баллокс, оно уйдет.

Она ничего не ответила — ни на то, что я снова назвал ее Баллокс, ни на что другое мной сказанное. Я отвернулся и стал смотреть на двор. Лайза вернулась, катя перед собой взятый из гаража баллон с гелием, собрала вокруг себя детей и принялась надувать шарики. Телеоператор, приблизившись, начал снимать — трогательный сюжет для шестичасовых новостей.

— Интересно, она это делает для детей или для телекамеры? — спросил Циско.

— Тебе действительно нужен ответ? — усмехнулась Лорна.

Сняв с краника надутый синий шар, Лайза привычным движением завязала его тесемкой и отдала девочке лет шести, которая, схватившись за кончик тесемки, подняла руку высоко над головой. Шар взлетел ввысь футов на шесть. Девочка, смеясь, запрокинула голову, глядя на свою новую игрушку. И в этот миг я понял, на что смотрел Бондурант, когда Лайза огрела его молотком.

— Она это сделала, — пробормотал я себе под нос.

Мне показалось, что миллионы нервных клеток мгновенно воспламенились и пылающим огнепадом рассыпались у меня по шее и плечам.

— Вы что-то сказали? — переспросила Аронсон.

Я молча посмотрел на нее, потом — снова на свою клиентку. Надув газом следующий шар, она привязала к нему тесемку и отдала его какому-то мальчику. Все повторилось. Мальчик отпустил свой красный шар на всю длину тесемки и, весело задрав голову, смотрел на него; естественная, инстинктивная реакция — наблюдать за парящим шаром, откинув голову.

— О Боже! — прошептала Аронсон. Она тоже догадалась. — Так вот как она это сделала.

Теперь Циско с Лорной тоже смотрели на происходящее.

— Свидетельница сказала, что Треммел несла большую хозяйственную сумку, — продолжила Аронсон. — Достаточно большую, чтобы в ней уместился молоток — да, но и чтобы засунуть в нее шары — тоже.

— Она проскользнула в гараж, — подхватил я, — и подвесила шары над парковочным местом Бондуранта. Возможно, на конце тесемки была привязана записка.

— Ну да, — продолжил Циско, — чтобы он уж наверняка обратил на нее внимание.

— Потом спряталась за колонной и стала ждать.

— А когда Бондурант запрокинул голову, чтобы посмотреть на шары, — бац, прямо в темечко! — закончил Циско.

Я кивнул.

— А хлопки от двух лопнувших шариков кто-то принял за выстрелы, но потом от этой идеи отказались, поскольку никаких следов стрельбы не обнаружили, — сказал я. — А ошметки шаров она подобрала, когда убегала.

За нашим столом воцарилась гнетущая тишина. Ее в конце концов нарушила Лорна:

— Одну минутку. Вы хотите сказать, что она все это заранее спланировала? Что она знала, как сбить с толку жюри тем, что удар пришелся плашмя на макушку головы?

Я покачал головой:

— Нет, судя по всему, ей просто повезло. Она лишь хотела остановить его и для этого подвесила шары: он, мол, задержится, поднимет голову, тут-то она выйдет и поговорит с ним. Остальное, видимо, вышло по чистой случайности… которую умело использовал ее адвокат.

Мне было стыдно смотреть на коллег, поэтому я не сводил взгляда с Лайзы, продолжавшей надувать шары.

— Значит… мы помогли ей уйти от наказания. — Лорна не спрашивала, она утверждала.

— И по закону ее нельзя вторично привлечь к ответственности за то же самое преступление, — добавила Аронсон.

Как нарочно, именно в этот момент Лайза, завязывая тесемку на белом шарике и передавая его очередному ребенку, посмотрела в нашу сторону и улыбнулась мне.

— Циско, сколько здесь стоит пиво?

— Пять долларов банка. Настоящая обдираловка.

— Микки, не надо, — сказала Лорна. — Оно того не стоит. Ты же так хорошо держался.

Оторвав взгляд от клиентки, я перевел его на Лорну:

— Хорошо держался? Ты хочешь сказать, что я был одним из «хороших парней»?

Поднявшись, я направился к буфету и встал в очередь. Я ожидал, что за мной побежит Лорна, но подошла Аронсон и очень тихо произнесла:

— Послушайте, что с вами происходит? Вы же учили меня не пестовать свою совесть. А теперь сами этим занимаетесь?

— Не знаю, — шепотом ответил я. — Единственное, что я знаю, так это то, что она, пропади она пропадом, сыграла на мне, как на скрипке. И знаете что? Она знает, что я знаю. Не зря же она мне улыбнулась. Я прочел это по ее взгляду. Она этим гордится. И баллон вытащила во двор специально, чтобы я увидел, чтобы узнал… — Я затряс головой. — Она с первого дня водила меня на поводке. Все было частью ее плана. Каждый…

Я запнулся, поскольку неожиданно мне пришло в голову еще кое-что.

— В чем дело? — спросила Аронсон.

Я ответил не сразу, продолжая обдумывать догадку.

— Микки, что такое?

— Ее муж не был никаким мужем.

— Что вы имеете в виду?

— Тот парень, что звонил мне, а потом приезжал. Иначе почему его нет здесь в такой большой день? Он тоже был частью плана.

— Тогда где же ее настоящий муж?

Интересный вопрос. Но на него я ответить не мог. У меня вообще больше не было ответов.

— Я ухожу, — сказал я, покидая очередь и направляясь к черному ходу.

— Микки, куда вы?

— Домой.

Быстро пройдя через дом, я вышел из парадной двери. Поскольку мы приехали рано, машину удалось припарковать всего за два дома от Лайзиного, и я уже подходил к своему «линкольну», когда услышал, как кто-то окликнул меня сзади.

Это была Лайза. Она шла ко мне.

— Микки! Вы уходите?

— Да, ухожу.

— Почему? Праздник еще только начинается.

Подойдя вплотную ко мне, она остановилась.

— Я ухожу, потому что я все знаю, Лайза. Теперь знаю.

— Что такое вы знаете?

— Что вы использовали меня так же, как используете всех. Даже Герба Дэла.

— Да бросьте вы, вы же адвокат защиты. Это дело дало вам больше, чем все предыдущие, вместе взятые.

Именно так, она все прекрасно просчитала.

— А что, если мне все это не нужно? Что, если я просто хотел верить в то, что это правда?

Она молчала. Этого ей было не понять.

— Микки, кончайте это. Очнитесь.

Я кивнул. Хороший совет.

— Кто это был, Лайза?

— О ком вы?

— Тот тип, которого вы послали ко мне под видом своего мужа.

Ее губы слегка изогнулись в горделивой улыбке.

— Прощайте, Микки. Спасибо за все.

Она развернулась и зашагала обратно к дому. А я забрался в «линкольн» и велел Рохасу ехать прочь.

54

Я сидел на заднем сиденье «линкольна», двигавшегося по туннелю на Третьей улице, когда у меня зазвонил телефон. На экране высветилось имя: «Мэгги». Попросив Рохаса приглушить музыку — звучала последняя запись Клэптона, — я принял звонок.

— Ты это сделал? — безо всякого вступления спросила она.

Я посмотрел в окно, мы как раз выехали из туннеля на яркий солнечный свет, и это точно соответствовало тому, что я в тот момент ощущал. Прошло три недели со дня оглашения вердикта, и чем дальше отходил я от всего этого, тем лучше себя чувствовал. Теперь я был на пути к чему-то новому.

— Да, сделал.

— Ух ты! Поздравляю.

— Рано. Путь предстоит длинный-предлинный. Площадка забита, и у меня совсем нет денег.

— Не важно. В этом городе у тебя есть имя, и люди видят твою честность и откликаются на нее. Я — во всяком случае. Плюс ко всему ты — аутсайдер. А аутсайдеры всегда побеждают. Так что не трави себя, а деньги — дело наживное.

Я не думал, что честность и я так уж совместимы. Но с остальным был готов согласиться, а главное — я был счастлив, что Мэгги Макферсон позвонила мне после долгого-долгого периода молчания.

— Посмотрим, — ответил я. — Но раз у меня есть твой голос, мне все равно, даже если других не найдется.

— Очень мило, Холлер. Что дальше?

— Хороший вопрос. Придется открыть счет в банке и собирать…

Телефон начал жужжать — кто-то еще мне звонил. Я взглянул на экран, но имя абонента оказалось заблокированным.

— Мэг, подожди секунду, я отвечу на параллельный звонок.

— Давай.

Я переключился на другую линию:

— Майкл Холлер.

— Вы это сделали! — Я узнал голос Лайзы Треммел.

— Что сделал?

— Здесь полиция! Они перекапывают весь огород, ищут его. Это вы их на меня наслали!

Я догадался, что под «ним» она подразумевает своего пропавшего мужа, который никогда не сбегал ни в какую в Мексику. В ее голосе слышалась визгливость, которая появлялась всегда, когда она боялась что-то потерять.

— Лайза, я…

— Вы нужны мне здесь! Мне требуется адвокат. Меня собираются арестовать!

Это означало: она знает, что найдет полиция у нее во дворе.

— Лайза, я больше не ваш адвокат. Могу порекомендовать вам…

— Неееееееет! Вы не можете меня бросить! Только не сейчас!

— Лайза, вы только что обвинили меня в том, что это я наслал на вас полицию. А теперь хотите, чтобы я представлял ваши интересы?

— Микки, вы мне нужны. Пожалуйста.

Она начала плакать, издавая долгие жалобные всхлипы, которых я достаточно наслушался прежде.

— Наймите кого-нибудь другого, Лайза. Я больше этим не занимаюсь. Если повезет, возможно, я даже буду выступать обвинителем на вашем процессе.

— Что вы такое говорите?

— Я ухожу из адвокатуры. И собираюсь перейти в окружную прокуратуру.

— Не поняла.

— Меняю свою жизнь. Устал от общения с такими людьми, как вы.

Сначала она не ответила ничего, я лишь слышал ее тяжелое дыхание. А когда заговорила вновь, голос ее звучал ровно и бесстрастно:

— Надо было сказать Гербу, чтобы вас таки искалечили. Вы этого заслуживаете.

Теперь замолчал я. Я понял, о чем она говорила. О братьях Мак. Дэл соврал мне, сказав, что нападение на меня заказал Оппарицио, недаром это никак не состыковывалось со всем остальным. А вот это — вполне. Нападение заказала Лайза. Она не остановилась перед тем, чтобы устроить избиение собственного адвоката, поскольку это могло заставить меня поверить в наличие иных вероятностей, а также отвлечь подозрение и помочь успеху ее дела.

С трудом вновь обретя голос, я произнес последние обращенные к ней слова в моей жизни:

— Прощайте, Лайза. Да поможет вам Бог.

Взяв себя в руки, я вернулся к разговору с бывшей женой.

— Прости, это был… клиент. Бывший клиент.

— Все в порядке?

Я прислонился виском к стеклу. Рохас как раз поворачивал на Альварадо, направляясь к Сто первому шоссе.

— Да, все хорошо. Значит, ты хочешь куда-нибудь пойти сегодня вечером и ищешь компанию?

— Знаешь, пока ты разговаривал по другой линии, я подумала: почему бы тебе не приехать ко мне? Мы бы поужинали с Хейли, а потом она пошла бы делать уроки, а мы бы поболтали.

Это было неожиданно: она редко приглашала меня к себе.

— Значит, чтобы получить от тебя приглашение, нужно перейти в окружную прокуратуру?

— Холлер, не испытывай свое счастье.

— Не буду. Во сколько?

— В шесть.

— До встречи.

Я разъединился и какое-то время смотрел в окно.

— Мистер Холлер? — услышал я голос Рохаса. — Вы переходите в прокуратуру?

— Да. У тебя с ней проблемы, Рохас?

— Нет, босс. Но вам по-прежнему понадобится шофер?

— Разумеется, Рохас. Твое место за тобой.

Я позвонил в контору. Трубку взяла Лорна.

— Где все?

— Они здесь. Дженнифер в твоем кабинете беседует с новым клиентом. Ипотека. А Деннис что-то делает на компьютере. Где ты был?

— В центре. Но сейчас возвращаюсь. Скажи, чтобы никто не уходил. У нас будет совещание.

— Хорошо, скажу.

— Отлично. Увидимся примерно через полчаса.

Я закрыл крышку телефона. Мы приближались к развязке, ведущей на Сто первое шоссе. Все шесть полос были забиты ревущим металлом и двигались очень медленно, но неуклонно. Ничего другого мне и не было нужно. Это мой город, и таков ритм его жизни. Повинуясь Рохасу, черный «линкольн» пересек все полосы и в обход движения понес меня к новой судьбе.

Выражение признательности

Автор благодарит многих людей за помощь в создании этого романа. Среди них — Эйзия Мучник, Билл Месси, Террил Ли Лэнкфорд, Джейн Дэвис и Хизер Риццо. Особая благодарность — Дэниелу Дейли, Роджеру Миллсу, Джей Стейн, Рику Джексону, Тиму Марсиа, Майку Роучу, Грегу Стауту, Джону Хаутону, Деннису Войцеховскому, Чарлзу Хаунчуллу и, наконец, но не в последнюю очередь — Линде Коннелли.

Это роман. Все фактические, географические ошибки, а также ошибки, касающиеся юридических канонов и процедур, целиком на совести автора.

Примечания

1

Сокращенное от «как только сможешь». — Здесь и далее примеч. пер.

2

Ассоциация с антиутопическим сатирическим романом английского писателя О. Хаксли «О дивный новый мир».

3

Промежуточная судебная инстанция в ряде штатов США между судебными учреждениями первой инстанции и Верховным судом штата.

4

Одна из наиболее функциональных серий ноутбуков от Apple.

5

Вымышленное пространство, в котором люди далеки от реальности и где рождаются абсурдные идеи.

6

Обезболивающий наркотический препарат, полусинтетический опиоид.

7

Яички (исп.).

8

Не в судебном заседании, в судейской комнате (лат.).

9

Пистолет-пулемет Томпсона, американский пистолет-пулемет.

10

Прозвище знаменитого американского профессионального борца Скотта Чарлза Бигелоу.

11

Формальный устный договор, устанавливающий некое обязательство.

12

Герой популярного на американском телевидении в 1950–1960 годы полицейского сериала.

Content

Майкл Коннелли
ПЯТЫЙ СВИДЕТЕЛЬ

Часть первая ЗАВЕТНЫЕ СЛОВА

Часть вторая ГИПОТЕЗА НЕВИНОВНОСТИ

Часть третья БОЛЕРО

Часть четвертая ПЯТЫЙ СВИДЕТЕЛЬ

Часть пятая ЛИЦЕМЕРИЕ НЕВИННОСТИ

Выражение признательности

Примечания