Владимир Андреевич Добряков

Шумный двор

Мой юный друг!

Вот ты взял в руки эту повесть, прочитал на обложке: «Шумный двор». О чем она? Ты, наверно, удивишься, но эта книжка о тебе. Ну, может, не совсем о тебе, не спорю, но в ней действуют твои сверстники, которые точно так же, как и ты, любят пошутить, посмеяться, любят ходить в кино, играть в футбол или вечером, сбившись во дворе под старой ветлой в тесный кружок, рассказывать «жуткие» истории. И как это здорово, если во дворе, где ты проводишь столько времени, хорошие, дружные ребята, а сам двор, эта «ребячья территория», — лучшее место для твоих увлекательных игр. В этом случае ты как бы проходишь программу второй школы, где учишься быть сильным и ловким, благородным и смелым, где начинаешь понимать цену истинной дружбы, учишься отличать настоящее от лживого, доброе от злого. Это тоже очень важная школа, и заниматься в ней желательно также без двоек и не оставаться на второй год. Ведь от того, чему ты научишься здесь, будет во многом зависеть — уж поверь мне, я в жизни всякого повидал — и твое будущее.

Да, великое дело, когда во дворе хорошие и дружные ребята. А если этой дружбы пока не получается? А двор такой, что и смотреть на него не хочется? Тогда как?..

Юный друг, не поленись, прочти эту повесть. Может быть, она в чем-то поможет тебе разобраться, что-то подскажет…

И еще просьба: когда закроешь последнюю страницу, напиши, пожалуйста, понравилась ли тебе книжка. Адрес таков: г. Воронеж, ул. Цюрупы, 34, Центрально-Черноземное книжное издательство, редакция художественной и детской литературы. Автору и издательству очень важно знать твое мнение.

Автор.

Заседание у Марса

Марс сидел, закинув ногу на ногу. На руках он держал черную лохматую собаку и ласково трепал ее за уши. Перед ним на диване разместились Плутон, Меркурий и Венера. У двери, опустив голову и не смея поднять глаз, стоял Костя — бледненький светловолосый мальчуган лет двенадцати в коротких штанишках.

— Ладно, сядь пока, — недовольно оглядев Костю, сказал Марс. — О тебе решим потом… Начальник разведки, докладывай!

Плутон вскочил с дивана.

— Операция «Х-6» проходит успешно. Вчера новые объявления повесили. Пусть Венера завтра идет.

— Это который сегодня день? — спросил Марс.

— Шестой.

— Что ж, достаточно. Ладно, Венера, иди. И смотри, чтоб без срывов. — Марс взял с тарелки кусочек колбасы, помахал им перед собачьим носом. Пес тявкнул и проглотил колбасу. — Умница! Молодец! Наверно, по хозяйке соскучился? Ничего, завтра будешь дома… Так смотри, Венера, шотландский терьер — это не дворняжка! Прилично надо взять за него.

Митя Чашкин, которого Марс назвал Венерой, почесал курносый, в рыжинках нос.

— Постараюсь.

— Вот так. Помни: для науки трудишься! — сказал Марс и опять посмотрел на Плутона. — Что еще?

— Намечается операция «Х-7». На Кропоткинской улице, дом 11, разведали собачонку черной масти. Породистая. По балкону бегала. И еще старушка там. Седая. Наверно, хозяйка.

— Хорошо. Установи наблюдение… Что у кого еще?

Угрюмо сидевший Меркурий оглядел свой кулак и, не вставая, прогудел:

— В нашем доме новый мальчишка поселился. В 25-й квартире. Позавчера приехали. Чистюля. Нос кверху. Не мешало бы проучить.

— Это еще зачем? — спросил Марс и добавил: — Я так считаю, ребята: все, что не относится к нашему делу, не должно нас интересовать… Или уже стыкнулся? — подозрительно взглянул он на Меркурия.

— Было немножко, — не поворачивая лобастой головы, усмехнулся тот. — Задавака! Иду утром по двору — он яму копает. Возле сарая. Ну, я говорю: «Чего двор портишь?» А он, пижон начищенный, зубы скалит: «Разве такой двор можно испортить? Ха-ха! Я, говорит, скуку в землю закапываю».

— Чего, чего? — Все с интересом уставились на Меркурия. Даже Костя приподнял голову, и выражение тревоги на его лице сменилось любопытством. — Чего? — повторил Марс. — Скуку закапывает?

— Ну да! Видали, что придумал! — Меркурий крепче сжал кулак. — Тогда я говорю: «Проваливай, пока цел!»

— А он?

— Да вроде не очень испугался. «Мне, говорит, управдом разрешил качели сделать, потому что, говорит, мои братишки в вашем дворе со скуки поумирают».

— Фюю! — присвистнул Марс. — У самого товарища управдома успел побывать.

— А я что говорю! — оживился Меркурий. — Надо проучить! Я бы и сегодня ему дал, да рук не захотелось марать. И насчет финансов решил прощупать.

— Ну и что? — спросил Плутон.

Меркурий насупил брови.

— Не вышло… Еще и смеется, мокрица несчастная! Я говорю; «Давай двугривенный, тогда копай сколько влезет». А он улыбочку строит. «Лень, говорит, в сберкассу идти».

— Да-а, — задумчиво протянул Марс. — Касса, касса… Опустела у нас. Вчера транзистор П-403 видел. Позарез нужен. И не взял, только облизнулся. Совсем обнищали. — Сбросив на пол шотландского терьера, Марс крупными шагами заходил по комнате. Костя пугливо следил за ним глазами. Вот сейчас Марс вспомнит о нем… Так и вышло. Остановившись напротив Кости, Марс строго спросил: — Ты присягу принимал?

— Принимал, — чуть слышно ответил Костя.

— И третий пункт помнишь?

— Помню, — вздохнул Костя.

— А ну!

— Обязуюсь помогать нашему общему делу…

— Правильно, — удовлетворенно сказал Марс. — Помогать всеми силами. А ты? — Не дождавшись ответа, он продолжал: — Пока одни обещания слышу. Перед первыми трудностями спасовал… Ну, что с тобой делать? Решайте сами, ребята. Может быть, еще раз поверим?

— Ага, поверим, — быстро ответил за всех Митя-Венера.

— Чепуха! — мрачно сказал Меркурий. — Это все без толку. — И опять погладил свой кулак. — Проучить надо.

— Бьешься тут, бьешься, — в тон Меркурию пожаловался Плутон, — а ему все до лампочки. Отдувайся за него!

— Ну, думайте, решайте, — сказал Марс и вышел зачем-то на кухню.

Не долго думая, широкоскулый Борька Утюгов, он же Меркурий, схватил Костю за курточку, притянул к себе и коротко ударил в грудь. Костя охнул, испуганно вскочил, но удар в плечо снова бросил его на диван.

В дверях появился Марс.

— Это что за самосуд! — крикнул он. — Прекратите? На минуту, черт возьми, нельзя вас оставить.

Марс быстро подошел к дивану, помог Косте подняться и спросил участливо:

— Больно?

Костины глаза были полны слез. Он тихонько всхлипнул.

Марс остановил долгий взгляд на Борьке, погрозил пальцем:

— Предупреждаю, Меркурий, в последний раз чтобы это было! — Потом он прошел взад и вперед по комнате, сорвал листок с календаря, висевшего на стене, и вздохнул, видно, подумал: как быстро бегут дни. — Ребята, — помолчав, сказал он, — вам не кажется, что вы не совсем серьезно относитесь к делу? Присяга, почетное присвоение званий богов древней мифологии — со стороны это может показаться игрой. Правда? Но вы-то должны понимать, что все это всерьез. Уж если я доверил вам самое сокровенное, попросил вас разделить со мной, как говорится, муки поисков и радость победы, то вы должны осознать ту огромную ответственность, которая ложится на каждого из вас. Вы это понимаете?

Плутон изо всех сил морщил лоб. Ясно: вопрос адресовывался в первую очередь ему — начальнику разведки.

— Мы понимаем, — тряхнул он головой.

— Да нет, не очень, — возразил Марс. — Вы не должны отвлекаться ничем посторонним. Мы просто не имеем права распылять свои силы. А Меркурий увидел во дворе какого-то мальчишку и готов затеять с ним драку. К чему это нам?

— Так я же насчет финансов… — хотел было оправдаться Борька, но Марс перебил его:

— Хоть Меркурий и бог торговли, но уж лучше ты занимайся теми операциями, которые мы намечаем. И опять же с Костей. Разве кулаками можно убедить человека? — Марс положил руку на остренькое плечо Кости и добавил, кивнув на стол, где одиноко возвышалась бутылка вина и на тарелке лежали кусочки колбасы: — Сядем-ка лучше, друзья, за стол. И не надо ссориться. Да будет мир, как говорят народы! Костя, садись вот сюда, рядом со мной.

Подождав, когда все сядут, Марс произнес:

— А теперь, мои дорогие соратники, хочу вам сообщить приятную новость. Сегодня ночью я наконец рассчитал схему главного узла. Это уже девятый вариант. И самый удачный. Мне удалось, как я вам и обещал, создать принципиально новую схему. Для нашего супергетеродина я нашел оригинальный способ усиления промежуточной частоты. Избирательность нашей малютки возрастает во много раз по сравнению с обычными приемниками. Представляете, приемник не больше папиросной коробки, а принимать сможет все станции мира, сигналы с космических кораблей. Настоящим чудом будет наш приемник! Считайте, что патент, которым наверняка заинтересуются во всех странах, уже лежит в нашем кармане… А вы вообще представляете, что это за штука — патент на подобное изобретение? — Марс, хитровато прищурившись, оглядел ребят. — Вижу: не представляете. Так вот, внимайте: по «Волге» я вам не обещаю, врать не буду, но… Короче говоря, обижены не будете.

— Ды мы не из-за денег, — смущенно сказал Плутон.

— Понимаю ваш бескорыстный порыв. Тем не менее труды ваши окупятся сторицей. Это я гарантирую… Ребята, предлагаю сегодняшнюю победу скромно отметить. — Марс указал на бутылку и добавил: — От именин осталась… Не возражаете?

Об этом не стоило было спрашивать: Плутон, Меркурий, Венера да и Костя с восторгом взирали на Марса.

— Конечно, — продолжал Марс, — полное завершение работы мы отпразднуем не так. То будет настоящий праздник! И он уже не за горами. Теперь, — Марс вынул из ящика ферритовый стержень и поднял его вверх, — теперь главное — материалы и еще раз материалы. А все это, к сожалению, — деньги. Здесь вы уж должны постараться. Очень надеюсь на вас. Итак, поднимем бокалы за наши успехи!

Марс налил в рюмки вино.

Первым он чокнулся с Костей, который время от времени еще вытирал кулаком глаза.

— Не горюй, Костик, все будет отлично! Большие дела ожидают нас впереди. Выпьем! — И Марс одним глотком осушил свою рюмку. Ребята не сводили с него восторженных глаз. Вот какой он — Марс! Их командир! Великий изобретатель! Эх, им бы такими быть! Скорей бы! Но еще долго ждать: им всего по тринадцать-четырнадцать, а Марс совсем взрослый — девятнадцать исполнилось.

— Что же вы? — засмеялся Марс. — Смелей! За нашу победу!

Ребята выпили. И Костя выпил. Ничего — сладко, вкусно. Да, теперь уж хоть умри, а деньги как-то доставать надо. «Пенсию дедушка в коробку из-под конфет кладет, — подумал Костя. — Эх, была не была, возьму немного. Может, и не заметит…»

Знакомство

Лена дочитала последнюю страницу тургеневского романа «Накануне». Не закрывая книги, она задумалась. Вот и прошла перед ней грустная, недолгая история жизни Елены, Инсарова… Да, жили люди, боролись, любили, страдали, к чему-то стремились и — нет их. Как все быстро на свете кончается… Ну почему так быстро? Почему? Лене хотелось плакать.

Поджав под себя ноги, она сидела в кресле. Кресло было мягкое, старое, обитое зеленым вытертым плюшем, с кисточками внизу. На полу золотым ковриком лежало солнце, из кухни однообразно доносилось: кляп, кляп, кляп… Это из водопроводного крана одна за другой шлепались капли. Лене вдруг показалось, что во всем мире нет людей, кругом — тихо и пусто. Только одна она, и никого больше. И еще кресло — теплое, милое, доброе кресло. И еще этот золотистый коврик и капли. Не капли, а секунды. Ну да, ведь они отсчитывают, сколько осталось жить. Одна, две, три…

Внезапно из передней донесся тихий, странный звук: будто где-то царапнуло, щелкнуло. Что это? Девочка насторожилась, с минуту прислушивалась. Нет, не ошиблась: все было — и щелчок, и шаги на лестнице.

Письмо! В ящик положили письмо! И все же она не вскочила и не кинулась к двери. Осторожно, на пальчиках, словно боясь кого-то разбудить (а в комнате, кроме нее, никого не было), она вышла в переднюю, опять прислушалась и лишь тогда открыла дверь. В дырочках почтового ящика что-то белело. У Лены гулко застучало в груди. Это, конечно, письмо. Ведь газет бабушка не выписывает. Да, письмо: вон в крайней дырочке и буквы зеленые виднеются. Лена привстала на цыпочки, различила буквы «век». Ну, конечно — Днепропетровск. Как раз последние три буквы. А улица, дом? Это же самое главное… Лена попробовала сдвинуть конверт пальцем. Но письмо, лишь отошло дальше, в глубь ящика, и сквозь дырочки уже нельзя было разобрать букв. Вот если бы ключ был. Но ключа нет — это Лена знает точно. Ключ от почтового ящика бабушка всегда носит в своей черной замшевой сумочке. Специально, чтобы Лена не могла открыть ящик… А если посветить спичкой?

Вернувшись из кухни с коробком, Лена вынула спичку, хотела зажечь, но вдруг подумала: «А хорошо ли я поступаю? Ведь бабушка не хочет этого… Ах, все равно. Я только посмотрю адрес».

Однако зажечь спичку она так и не успела. Шагая через две ступеньки, по лестнице быстро поднимался высокий мальчишка с буханкой хлеба в авоське. Незнакомый мальчишка. Брюки на нем со складочкой, рукава голубой рубахи закатаны. На смуглом лице — живые черные глаза.

Мальчишка остановился перед Леной, улыбнулся и сказал:

— Здравствуй! Я тоже на этой площадке живу. Так что соседи. Уже четыре дня как мы переехали… Между прочим, меня зовут Саша. А тебя?

Пока Саша все это говорил, Лена смотрела на него и никак не могла оправиться от смущения. Ей было неудобно, что этот незнакомый мальчишка словно бы застал ее на месте преступления.

— Может быть, ты немая? — проговорил Саша и, показав на свой рот, вопросительно помотал головой. Тогда и она улыбнулась — чуть-чуть, одними губами.

— Лена.

— Так и знал! — воскликнул Саша. — Куда ни повернешься — везде Лена, Лена! В нашем классе четыре Лены было. У меня сестренка — Ленка. Ты тоже… А зачем у тебя спички? — вдруг спросил он. — Хотела дом поджечь?

Сразу было видно, что Саша веселый человек. Но Лене было не до шуток. Она еще больше смутилась. Спрятав за спину коробок, она тихо, будто оправдываясь, сказала:

— Нам письмо положили… Я хотела посмотреть.

— Так лучше достать его из ящика… А-а, — догадался Саша, — ты, наверно, потеряла ключ?

Даже кончики ушей горели у Лены, и если бы Саша смотрел на нее, она бы убежала за дверь. Но Саша был занят обследованием почтового ящика.

— А замочек с секретом, — заключил он. — Гвоздем не перехитришь… Впрочем, письмо достать пара пустяков. Разреши, — сказал он и протянул руку к ее голове. Лена с испугом отпрянула, а Саша рассмеялся. — Скальп снимать не буду. Всего один волосок, если не жалко.

— Зачем?

— Фокус-мокус без обмана! Ну, жертвуешь?

И такие веселые бегали в его живых черных глазах смешинки, что Лена не знала — рассердиться или самой смеяться. Нет, сердиться не за что. Она вытянула из косы длинный золотистый волосок. Саша отщипнул от буханки хлеба кусочек мякиша, скатал шарик и укрепил его на конце голоска.

— А теперь опускаем наживку в ящик. Крепко через дырочку прижимаем ее мизинцем к добыче… тянем, потянем… И — готово: карась на крючке. Прошу, — с легким поклоном Саша подал ей конверт. — Распишитесь в получении!

Лена даже не успела поразиться его ловкости, только и выговорила чуть слышно:

— Спасибо. — Она почувствовала, что во рту все пересохло. Это от волнения. Вот оно, то самое письмо, у нее в руках! А вот и обратный адрес: Днепропетровск, улица, дом… Но что за фамилия? Это же другая фамилия. Совсем другая…

Смотря на ее обескураженное лицо, на большие удивленные глаза, Саша спросил:

— Что? Письмо из космоса?

— Это не нам письмо, — упавшим голосом сказала девочка. — Это какому-то А. Козыреву.

Теперь настала очередь удивиться Саше.

— Козыреву? Ну-ка, дай. — Он взял письмо и воскликнул: — Так это же мне! Александру Козыреву! Мишка пишет! Ну, ясное дело, писал — квартира 25, а получилось 26. Недаром Лидия Ивановна за почерк ему отметки снижала…

— Но письмо же из Днепропетровска! — с какой-то отчаянной надеждой проговорила Лена.

— Конечно! — подтвердил Саша. — Почти четырнадцать лет там прожил. Эх, город! Один Днепр чего стоит! Ни за что бы оттуда не уехал, да отца перевели. Он химик.

Лена, казалось, не слушала его.

— Значит, вы приехали из Днепропетровска?

Вопрос прозвучал так, будто она опросила: «Значит, вы прилетели с Марса?»

Саша с недоумением оглядел девочку.

— А почему ты так удивилась?.. — Потом брови на его лице поползли кверху, он поднял палец и подозрительно произнес: — А вообще чувствую: тут кроется какая-то тайна. — И быстро, как это делают на допросах следователи в кинокартинах про шпионов, спросил: Признайся — тайна?

Но уже в следующую секунду он пожалел о сказанном: лицо девочки перекосилось, в уголках карих глаз блеснули слезы. Она резко повернулась, и в неподвижной тишине лестницы гулко хлопнула дверь.

Марс доволен

Шотландский терьер радовался свободе. С красным бантом на шее, он задорно повиливал мохнатым хвостиком и сильно натягивал поводок, словно знал, что его ведут домой. Он бы с удовольствием и бегом помчался, но этот хмурый мальчик в клетчатой рубашке и стоптанных сандалиях, от которых даже не пахнет краткой, не дает ему бежать.

И верно: Митя Чашкин не торопился. Зачем торопиться? Кто знает, что ожидает впереди. В последний раз ему больше часа пришлось рассказывать глуховатому старику о том, как он, Митя, спас от злых мальчишек его собаку. Старик ужасался, охал, сморкался в платок, а выложить в благодарность хотя бы трешку никак не хотел. А перед тем еще хуже получилось. Хозяйка белого пуделя — молодая, с золотыми висюльками в ушах и с прической рыжим хвостом — до того подозрительно смотрела на него, что о деньгах он и намекнуть не решился.

Здорово тогда досталось от Марса.

— Ты, Венера, — укорял он, — размазня и трус! Чего ты испугался? Против тебя никаких улик. Если б на собачьем базаре попался — другое дело. А тут ты привел разине хозяйке ее дорогую, любимую, потерявшуюся собачку. Пришел как спаситель. И потому хозяйка должна поклониться тебе в ножки и сама раскрыть кошелек. Неужели не понятно? Неужели я должен водить собак по домам? А работать кто будет?.. Эх, Митя, Митя, — уже мягко сказал Марс и посмотрел на чертеж, приколотый кнопками к столу, — не этим бы, конечно, заниматься вам. Да что поделаешь — транзисторы купить нужно, сопротивления нужно, конденсаторы тоже… Эх-х!.. Ну ничего, зато когда сделаем — везде прогремим. Во всех газетах о нас напишут.

«Когда это будет, — невесело подумал Митя. — И будет ли? Вдруг не получится?» Неожиданно он увидел, как навстречу ему, поблескивая медными пуговицами, приближается милиционер. Мите даже показалось, что милиционер смотрит на него. Ноги у Мити обмякли, он без сил остановился возле автоматов с газированной водой и, перестав дышать, ждал — что сейчас будет?..

Но ничего страшного не произошло. Милиционер, разморенный жарой и тесным кителем, лишь с досадой взглянул на очередь у автоматов и пошел дальше.

— Уф! — облегченно выдохнул Митя и, прибавив шагу, вскоре очутился у подъезда дома, где на дверях все еще белел тетрадный листок в косую линейку. На нем кругленькими буквами было написано: «У нас потерялась Жулька. Очень замечательной породы — шотландский терьер. На ней желтый ошейник с блестящей пряжечкой. Кто найдет, пожалуйста, приведите. Очень прошу. Дадим премию. Приходите на улицу Репина, д. 8, кв. 2. Наташа Соколова».

Таких объявлений висело в разных местах не меньше десятка. Митя, еще раньше читая их, добродушно усмехался: «Ишь, богачка! Премию даст!»

Но сейчас ему было не до смеха — волновался. Жулька, увидев знакомый подъезд, изо всех сил тащила Митю на лестницу. У квартиры № 2 он вытер потное лицо, вздохнул и тихонько надавил пуговку звонка.

— Кто там? — послышался пискливый девчоночий голос.

Ответить Митя не успел: Жулька, узнавшая этот голос, залилась радостным лаем. Дверь распахнулась, и кудрявая девочка в сарафанчике схватила собаку на руки.

— Жулька! Жуленька! — Девочка прижимала собаку к груди. — Мама! Жулька пришла!

И мама была очень рада, что Жулька вернулась.

— Где ты, мальчик, нашел ее? — спросила она у Мити, который все не решался переступить порог. — Да ты проходи, не стесняйся.

Митя покосился на красивые сережки в ушах молодой женщины и нерешительно вошел.

— Так где же ты нашел Жульку? — повторила Наташина мама.

— На озере, — почесав курносый нос, сказал Митя и, осмелев, добавил: — Я ее от смерти спас.

— От смерти?! — Открыв рот, Наташа с таким испугом уставилась на Митю, что он улыбнулся и совсем осмелел.

— А ты думала! Лежала бы сейчас твоя Жулька на дне озера и кормила бы рыб. Я ее выручил… — Дальше Митя рассказал все, как по шпаргалке: — Иду мимо озера, а там — мальчишки. Большие, почти парни. Один, рыжий такой, с подбитым глазом, камни пуляет. «Если, говорит, с десяти раз не попаду — пять бутылок пива ставлю!» Тут вижу — собачка по воде плывет. Одна голова торчит, лапками подгребает, спешит к берегу…

— Ой! — вскрикнула Наташа. — Это наша Жулька была?

— Она самая, — хладнокровно подтвердил Митя. — Вот плывет, значит, из последних сил, а камни вокруг — бултых, бултых!

— Ах, негодяи! — возмутилась Наташина мама. — Какая жестокость!

— Вот и мне, — продолжал Митя, — жалко стало собачку. Я как закричу: «Зачем убиваете?» А рыжий как гаркнет на меня: «Проваливай, пока цел!» А я смотрю и чуть не плачу. А рыжий все бросает. Потом схватил кирпич. Ну, думаю, пропала собачка. Ведь она совсем у берега была. Я и закричал: «Не бросай, деньги за нее дам!» Рыжий спрашивает: «Сколько?» А у меня как раз было три рубля сорок копеек. Еще с весны на маску для нырянья копил. Я все и отдал. Взял рыжий деньги и говорит: «Ладно, забирай собаку!» А ребятам сказал: «Пошли пиво пить!»

— Ах, как это все ужасно! — покачала головой Наташина мама.

— Ну, подплыла она к берегу, я и вытащил ее. Мокрая, дрожит, вода с шерсти льет. — Митя сморщил лицо, показывая, какой у собаки был жалкий вид. — Потом принес домой. Молоком напоил, высушил. Три дня у меня жила. А все равно, как ни ухаживал за ней, она скучная была и кушала плохо. Видно, по дому тосковала. Тут мне ребята сказали, что видели объявление — собака пропала. Желтый ошейник, блестящая пряжечка… Ты написала? — спросил он у Наташи.

— Да, — всхлипывая и обнимая собаку, кивнула девочка.

— Вот и решил привести настоящим хозяевам. Берите. Раз ваша — значит, ваша. — Митя закончил рассказ и шумно вздохнул.

— Жуленька. Моя бедная Жуленька, — приговаривала Наташа. — Теперь ты опять со мной. Больше тебя никто не обидит.

Наташина мама тоже поглаживала собаку по лохматой спине.

Митя подождал с минуту. Потом вынул из кармана Наташино объявление, которое снял на трамвайной остановке.

— Объявление ты смешное написала: «Очень замечательная порода. Очень просим. Дадим премию…» — Митя покраснел, опустил глаза.

— Ах да! — торопливо проговорила Наташина мама и ушла в другую комнату. Она быстро вернулась и подала Мите десятирублевую бумажку.

— Зачем столько? — еще сильнее покраснел он.

— Бери, бери. Ты поступил как настоящий, благородный человек.

— Спасибо, — не смея поднять глаз, поблагодарил Митя.

— Может быть, ты пообедаешь с нами? — опросила Наташина мама.

— Правда! — обрадовалась Наташа. — Будешь с нами обедать? На третье черешни! Такие вкусные! Тебя как звать?

Он ответил.

— Правда, Митя, оставайся. А потом с Жулькой поиграем. Я ее считать учила, чтобы как в цирке была. Только, наверно, уже ничего не помнит. Бедненькая, сколько пережила… Так останешься?

— Нет, спасибо, — отказался Митя. — Я очень спешу…

— Жалко. Ну приходи завтра. Хорошо? — Наташа проводила Митю до дверей и все уговаривала, чтобы он обязательно приходил к ним.

На улице Митя посмотрел на зажатые в кулаке деньги и подумал: «Ох, и свинья же я!» Даже радости он не испытывал. Ни за что бы не пошел на такое гадкое дело, если бы не замечательный приемник Марса. Ведь без денег его не сделаешь.

Через полчаса Митя был у Марса.

— Молодец, Венера! — разглаживая на столе мятую десятирублевку, похвалил командир. Затем, спрятав ее в бумажник, крепко пожал Мите руку. — Благодарю. Это большой вклад в наше дело.

Мите очень приятно было услышать такие слова.

— А много еще надо денег? — спросил он.

Марс взял из готовальни циркуль, покрутил его, посмотрел на чертеж, испещренный кружками, линиями и цифрами, и грустно произнес:

— Порядочно еще… Порядочно… Но если дело и дальше пойдет так же хорошо, как сегодня, то, я думаю, выкрутимся. И тогда уж, Митюша, наверняка сделаем наш чудо-приемник. Как говорится, впишем свою страницу в летопись побед науки и техники. — Марс засмеялся, хлопнул Митю по плечу, но тут же посерьезнел. — Теперь самое важное — сделать окончательный расчет всех узлов приемника… Пожалуй, пойду-ка я сейчас в библиотеку Академии наук. Интересные технические новинки поступили туда… Да, надо вечером хорошенько поработать. А ты отдыхай. Молодец! Заслужил!

Марс снова пожал Мите руку. Тот зарделся от удовольствия. Он хотел было рассказать, как ему удалось разжалобить Наташину маму, но в это время в открытое окно донесся сердитый женский крик. Митя высунулся в окно — через двор шагала громадная тетя Марфа из третьего корпуса и тащила за руку тощего Лешку Пронина, по прозвищу Спичка.

— Я покажу, как высаживать стекла! — кричала тетя Марфа. — Вы мне вставите стеклышко! Еще и штраф отец заплатит за твое безобразие!

Лешка шел, понуро опустив голову. За ним двигалась ватага мальчишек. Отбить Лешку даже и не пытались. Куда там — в тете Марфе пудов семь весу. А сила такая, что Лешку из ее рук и краном не вырвать.

— К управдому поволокла, — сочувственно заметил Митя. — Сейчас Гром Громыч живо заактирует Спичку.

Ни на Митины слова, ни на Марфин крик Марс не обратил внимания.

— Ну, кажется, все, — свернув в трубку чертеж и поставив его в угол, сказал он сам себе. Накинув на плечи пиджак, положил в карман бумажник с деньгами, взял портфель и заторопился: — Ну, пошли. Надо как следует поработать сегодня…

У Гром Громыча

Почти целый час сидел Саша в приемной управдома.

Вообще-то это никакая не приемная, а обыкновенная комната, где, согнувшись над толстыми книгами, щелкал костяшками счетов сухонький старичок в пенсне. Напротив него сидела хорошенькая белокурая девушка и стукала тоненькими пальчиками с крашеными ноготками по клавишам печатной машинки.

Саша ничего не мог добиться от нее. Три раза спрашивал:

— Можно к управдому?

Девушка отвечала, не глядя в его сторону:

— Гаврила Гаврилович занят.

Если бы она со своей машинкой не сидела возле двери в кабинет, пожалуй, рискнул бы зайти без всякого разрешения. В прошлый раз девушки не было, и он беспрепятственно попал к управдому. А теперь сиди и жди неизвестно чего!

За дверью, в кабинете, зазвонил телефон.

— Ретюнский слушает! — послышалось оттуда. И вдруг голос управдома загрохотал: — Дьявол вас побери! Почему, спрашиваю, не прислали машину? Безобразие!

Как граната разорвалась. Саша даже вздрогнул. Но ни старичок бухгалтер, ни девушка, казалось, ничего не слышали — спокойно занимались своим делом.

А управдом все кричал в трубку. Голос его разносился, будто гром. За этот голос его частенько и называли Гром Громыч.

Дверь с треском распахнулась, и Ретюнский — маленького роста, лохматый, с рыжей щеточкой усов — подскочил к старичку.

— Почему, Илья Семенович, не дали заявку на машину? Прошляпили! Безобразие!

Пока бухгалтер собирался ответить, Гром Громыч скрылся в кабинете. Однако через минуту он опять выскочил оттуда.

— Маргарита! Безобразие! У восьми жильцов задолженность по квартплате. Куда вы смотрите? Срочно обойти! Предупредить! Строго предупредить! Немедленно! — И за ним опять захлопнулась дверь.

Саша подумал, что теперь-то белокурая задавака испугается, но ничуть не бывало. Она, вместо того чтобы помчаться предупреждать жильцов, вынула зеркальце, посмотрела на себя и поправила волосы.

— А теперь можно к управдому? — хмуро спросил Саша.

— Гаврила Гаврилович занят, — последовал все тот же ответ.

Илья Семенович внимательно посмотрел сквозь пенсне на Сашу.

— Ты, мальчик, не слушай ее — иди.

Но не везло Саше. С улицы донесся шум, и в комнату ввалилась тетя Марфа с Лешкой. А с ними еще две женщины — тоже свои обиды решили высказать товарищу Ретюнскому.

Тетя Марфа не стала спрашивать разрешения, а зашагала прямо в кабинет управдома. Она втащила туда Лешку и толкнула его к столу.

— Пиши, Гаврилыч, акт! — потребовала Марфа. — Пускай отец проучит как следует!

— В чем дело? — громыхнул Ретюнский и уставился на несчастного Лешку. — Опять стекла?

— А как же! — подтвердила тетя Марфа. — Как есть — раму высадил!

— Опять футбол?

— Ну, футбол, — угрюмо сказал Лешка, изучая сбитый носок своего ботинка.

— Та-ак! — угрожающе протянул Гром Громыч и придвинул чистый лист бумаги. — Так, — повторил он, — заактируем данный факт.

Пока он писал, было тихо. Буря разразилась потом.

— Я сколько раз предупреждал, чтобы во дворе не устраивали футбольных матчей! Опять за свое! Безобразие! Разгоню!..

Долго бушевал Гром Громыч. Грозил штрафами, милицией и другими страшными карами.

— Вот, вот, — подзадорили его женщины. — Гоните их, товарищ управдом, подальше со двора! Житья от их забав не стало. Вчера только белье вывесила — бежит соседка. «Посмотри, — говорит, — как твою простыню укатали!» И верно: таких пятен мячом понаставили, что пришлось перестирывать.

— А утром, — подхватила другая, — грохот страшенный устроили. В какие-то железки били, в тазы. Ни на волос соснуть не дали. А у меня мигрень, голова раскалывается.

— И еще в какого-то пекаря выдумали играть. Моему так палкой по носу саданули — едва кровь уняли…

В приоткрытую дверь было слышно все, что говорили в кабинете. «Ну и сердитые! — подумал Саша о женщинах. — Видно, здорово допекли их ребята. А управдом свирепый. Как бы не погнал меня с качелями… Хотя не должен. Качели же не футбол, кому мешают? А если погонит, я ему скажу!.. Тоже мне, двор называется, песочница и та пустая! А качели и без его разрешения сделаю. Вот только доски…»

Когда женщины наконец угомонились и ушли, Саша одернул рубашку и постучал в дверь.

— Кто там еще? — недовольно спросил управдом.

Саша переступил порог и сказал:

— Здравствуйте! Вы помните, я справку вам заносил и насчет качелей спрашивал? Яму вы разрешили выкопать и обещали дать доски и столбы. Вот я пришел. Яма готова.

— Что за яма? — будто проснувшись, вскинул Ретюнский голову. — Для чего яма? Кто разрешил?

Саша удивился.

— Вы сами, товарищ управдом, разрешили. — Он вновь принялся было объяснять, но Гром Громыч сердито перебил:

— Какие доски? Какие столбы? Нет у меня ничего. Нет и не будет! А ну-ка, освободи кабинет! Мне работать надо. Безобразие! Морочат целый день голову!.. Маргарита! — крикнул он. — Никого больше не пускай ко мне!

Объявление войны

Зажав кулаки между коленками, Лешка сидел на изрезанной перочинными ножиками скамейке и мрачно глядел перед собой в землю.

Рядом стоял Володька Зубенко. Володька был длинный и худой как жердь. Его бы, конечно, и прозвали жердью или вышкой, да была у Володьки одна черта, из-за которой ребята окрестили его Философом: выражаться любил заумно. Иной раз такое загнет, что сразу и не поймешь.

Скрестив на груди худые руки, Философ в двадцатый раз целился плевком в спичечный коробок с ободранной наклейкой.

«Стрельбу» оживленно корректировал Василек — загорелый синеглазый парнишка. Васильку до слез было жалко пригорюнившегося Лешку. Он потому с таким усердием и следил за Володькиными плевками, что хотел отвлечь Лешку от мрачных мыслей.

— Хорошо, Философ! Поправка лево — 10… Теперь недолет… Эх, совсем плохо. Мазила!.. А ну-ка, Леша, попробуй ты…

Но Лешка и головы не повернул. Тогда Василек горестно вздохнул, пощипал на руке темную родинку и осторожно проговорил:

— Слушай, Леш… А Леш? Ну, а если скажешь, что это не ты разбил, а кто-то другой… Например, я. А тебя будто по ошибке схватила…

— Комариный писк! — поморщился Володька. — Все равно порция горячих будет обеспечена.

— И ничего не будет! — возмутился Василек. — Просто отругает хорошенько…

— Так и я говорю — хорошенько! Сразу шишка на лбу вскочит.

— Да хватит вам, — невесело усмехнулся Лешка. — Что будет, то и будет. С отцом не поспоришь. Эх… — Он безнадежно махнул рукой. — Хватит об этом. Лучше скажите, во что бы нам сыграть? В футбол нельзя. В пекаря надоело. В чижика?

— Что ты! — возразил Василек. — Чижиком знаешь как по окну можно трахнуть!

— Эх, скучища зеленая! — шумно вздохнул Володька и снова плюнул в коробок.

— В лагерь бы поехать, — сказал Василек. — Мама обещала на вторую смену достать путевку. Долго еще ждать.

— А давайте в расшибалочку? — неожиданно предложил Володька. — Или хотите, — он понизил голос, — принесу карты? В очко научу играть. Шикарная игра.

Ребятишки с любопытством уставились на него.

— За кустами спрячемся, — заговорщически подмигнул Володька. — Никто не увидит. Ну, согласны?

Наверно, он все же уговорил бы их спрятаться за кустами. Но в ту минуту из крайнего подъезда, где помещалось домоуправление, вышел Саша Козырев.

Васильку очень не хотелось прятаться в кустах и играть в очко. Поэтому, увидев Сашу, он обрадовался и нарочно с удивлением воскликнул:

— Новенький! Тоже, кажется, у Грома был. Может, и он за что попался?

При упоминании о грозном управдоме Лешка снова поник, сказал нехотя:

— Я видел его. Чего-то сидел там.

Саша прошел к полуразвалившейся стене сарая, где накануне вырыл яму для качелей. Возле кучи земли копошились семилетний Толик и краснощекий карапуз Вадик. Стоя на коленях, они рыли какой-то туннель, сопели от усердия и даже не заметили подошедшего брата. Саша хотел было отругать их за то, что перепачкались, как чертенята, да не стал ругать. Ладно, пускай возятся. Чем же им в самом деле еще заниматься? Вот и с качелями не вышло. Где возьмешь доску да столбы? А ведь обещал! Обманщик! И еще кричит: «Уходи! Не мешай работать!»

Саша окинул взглядом большой неуютный и пустой двор и сразу вспомнил другой двор, в Днепропетровске, где еще совсем недавно жил. Вот то был двор! И сравнить нельзя. «Наверно, все дело в управдоме, — подумал Саша. — Эх, какой человек Василий Романович! Никогда в помощи не отказывал. Не то что этот крикун и обманщик. Вот написать о нем в газету, тогда будет знать!»

Заметив на скамейке ребят, Саша подошел к ним.

— Чего такие невеселые сидите?

Володька опять скрестил на груди руки. Пока он собирался ответить что-нибудь позаковыристее, Саша с шутливой улыбкой сказал:

— Если точите зубы на управдома, то и я с вами. Тоже, как говорили мушкетеры, не прочь скрестить с ним шпагу.

— С Гром Громычем? — удивился Василек.

Саша охотно рассказал о своих походах к управляющему домами.

— Воевать с ним надо! — решительно заключил он.

Это было что-то новое. Воевать с Громом? Чудеса! Василек круглыми глазами разглядывал Сашу. А Лешка, изломав бровь, подумал: «Ишь, какой герой!» Володька фыркнул:

— Все ясно! Он кинет в Грома атомную бомбу.

Ребята рассмеялись.

— Бомбу не бомбу, — сказал Саша, — а вот в газету написать было бы здорово… Ну, чего на меня уставились? Написать, что управдом не заботится о дворе. Что здесь пусто, ничего не устроено. Куда годится, даже песка малышам нет! Вы бы посмотрели на наш двор, в Днепропетровске! Баскетбольная площадка! Волейбольная! В пинг-понг захотел играть — пожалуйста. В городки — пожалуйста. И все сами сделали.

По лицам ребят Саша понял, что они не очень-то верят ему.

— Думаете, вру? Да? Эх, знали бы, какие у нас там дружные ребята! Два раза первенство по району держали. Призы получали, кубки, грамоты… Вот и здесь, — Саша огляделся, — что-нибудь можно было бы соорудить. Такой дворище! Конечно! Вон там баскетбольная площадка. Здесь качели поставить, там — турник…

Леша вспомнил, как кричал на него управдом, и безнадежно качнул вихрастой головой.

— Не позволит Гром. И жильцы крик поднимут. Чтоб у них под окнами в мяч колотили — ни за что!

Саша снисходительно улыбнулся.

— Жильцов не бойся. У нас тоже сначала некоторые шумели. А потом еще как довольны были. Вся загвоздка в Громе. О нем надо написать.

— Ребята! — вдруг обрадованно сказал Василек. — Давайте и правда напишем. Пусть знает! Тогда и Лешкин отец о ремне забудет.

— А что, может попасть тебе? — спросил Саша у Лешки.

Василек вздохнул:

— За штраф-то? Ого!

Довод о Лешкином отце убелил даже Володьку.

— Так слушайте, — сказал Саша. — Зачем откладывать? Идемте ко мне и напишем… Или ты не согласен? — посмотрел он на молчавшего Лешку.

Тот подумал, щуря зеленоватые глаза, и нехотя поднялся со скамейки.

— Да ладно, пошли. Раз все — так и я.

Возле подъезда им встретился Костя Саенко. Он был бледен, губы закушены. Костя хотел пройти мимо, но Володька сгреб его своими длинными ручищами.

— Стоп, машина! Поворот на сто восемьдесят градусов. Шагай с нами.

— А куда вы? — машинально спросил Костя.

— Разве не видишь — на войну! — И Володька нагнулся к Костиному уху: — Громить Грома.

Костя ничего не понял. Но все же невольно улыбнулся. Значит, что-то смешное, раз все смеются. Костя зашагал вместе с ребятами. Но, поднимаясь по лестнице, он вновь с волнением подумал о себе: «Неужели я такой трус? Что же теперь будет?»

Несколько минут назад Костя тихонько открыл ящик буфета и достал коробку с дедушкиной пенсией. Там лежало пять трехрублевых бумажек. Никогда Костя не брал без спросу денег. И вот — взял. Бумажка так жгла пальцы, что он снова положил ее в коробку. После этого еще дважды вынимал из коробки трехрублевку и каждый раз клал на место.

Так и не хватило у Кости духу взять деньги. Что же теперь он скажет Марсу?

Монашка

До самого обеда Лена ни на чем не могла сосредоточиться. Начала было читать Тургенева «Отцы и дети», но скоро отложила книгу. Потом раскрыла роман Гюго «Девяносто третий» на французском языке, пробежала страничку-вторую и тоже закрыла. Подошла к пианино. Тронула пальцем прохладные клавиши, послушала тугой и долгий, будто улетающий в неведомую даль звук и со вздохом закрыла тяжелую полированную крышку.

В комнате было тихо. Из квартиры новых соседей, откуда через стенку нередко приглушенно доносились смех, беготня и детские голоса, не слышалось ни звука.

В окне светилось небо. Голубое-голубое. «Как Сашина рубашка», — вспомнила Лена. В тот день, когда она захлопнула перед Сашиным носом дверь, казалось, что обиделась на него, а на самом деле обиды не было. Зато весь день и вечер она грустила. И вчера было грустно, и вот сегодня отчего-то места себе не находит… Лена в задумчивости намотала золотистый конец косы на палец, медленно прошла в переднюю и прислушалась к тишине… «Какое все-таки удивительное совпадение, — подумала она. — Саша жил в Днепропетровске. Каждый день ходил по улицам, встречал сотни людей. И возможно, видел моего отца. Конечно, вполне возможно…»

За последние два дня эта мысль много раз приходила ей в голову. И вчера и сегодня Лена то и дело выбегала посмотреть на почтовый ящик. Теперь-то она смогла бы достать письмо! Вот и сейчас она открыла дверь — в ящике было пусто.

«Почему я вообразила, что обязательно должно прийти письмо? — подумала она. — Ведь писем нет уже очень давно. С полгода или даже больше… Интересно все же, когда написано то письмо».

И хотя Лена знала, что определить этого не сможет, она открыла платяной шкаф и вытащила из-под стопки белья большой конверт. В нем бабушка хранила какие-то квитанции, счета, письма, написанные по-французски, старые открытки с видами Парижа. Здесь-то Лена и нашла случайно нынешней зимой тетрадный листок, исписанный крупным, четким почерком. То, что она прочла, потрясло ее. Теперь она знает письмо наизусть.

«Уважаемая Валентина Григорьевна!

Третий раз пишу Вам в этом году, но от Вас ни единой строчки не получил. Умоляю, ответьте наконец, в чем причина Вашего молчания? Неужели многие годы не смягчили и не сгладили в Вашем сознании мою вину (если она вообще была)? Неужели Вы не можете понять чувство отца, столько лет разлученного с дочерью? Ведь я имею право хотя бы на материальную помощь Лене! Но Вы и этого не желаете. Умоляю, ответьте мне. Пять лет я живу в Днепропетровске, и все годы…»

На этом письмо обрывалось. Ни числа, ни подписи. Сколько раз Лена смотрела на тетрадный листок в простую линейку, на большие буквы! Сколько передумала о нем! Это писал отец, о котором она только знала, что он существует, что он плохой, недостойный человек, что о нем не надо ни говорить, ни вспоминать. Так сказала бабушка. Сказала твердо и решительно. И Лена ей верила. Верила до того дня, пока случайно не увидела этот листок неоконченного письма.

С тех пор она в смятении. Спрашивать о письме у бабушки не решалась. Да и нехорошо огорчать ее. Что бы там ни было, а бабушка все-таки самый близкий ей человек. Но так хочется узнать об отце! По письму видно — он не такой уж плохой. Но почему бабушка говорит, что мама умерла только из-за него и что он искалечил им жизнь?.. Ах, если бы узнать адрес… А как узнать? Письма отца бабушка уничтожает. Лена все в квартире перерыла — ни письма, ни конверта не нашла. Лишь брачное свидетельство с фамилией отца разыскала. Да вот этот случайно сохранившийся листок из письма. Когда же оно написано? Год назад? А может быть, два года, три?.. Хотя бумага еще не начала желтеть…

Положив все на место, Лена опять раскрыла книжку. Но не долго читала — через открытую дверь балкона она услышала голоса, шум и снова подумала: «Вот Саша, наверно, видел его, а я даже не знаю, какой отец из себя…»

Прозвенел звонок — это вернулась из магазина бабушка.

— Ты не скучала, моя хорошая? — снимая тонкие, как паутинки, перчатки, спросила по-французски Валентина Григорьевна.

Валентина Григорьевна совсем не выглядела бабушкой. Лицо еще хранило былую красоту, седины в светлых волосах почти не заметишь.

— Нет, бабика, я читала, — чуть покраснев и тоже по-французски ответила Лена.

Сбросив красные босоножки, Лена уселась с ногами в мягкое кресло и добросовестно углубилась в книгу.

Так прошло минут двадцать. Валентина Григорьевна готовила на кухне обед. Лена уже прочла с десяток страниц, когда ее внимание снова привлекли голоса на соседнем балконе.

— Смотрите! — убеждал Саша. — Чем плохое место для баскетбольной площадки? Развалины сарая, конечно, снесем. А кирпич мелко поколоть — знаете, какое основание для площадки. Сила!

Не надевая босоножек, Лена на цыпочках подошла к двери.

Будь Саша один, она, возможно, тоже минуточку постояла бы на балконе. Но сейчас там полно мальчишек. Лена не решилась выйти.

— У-у! Ломать-то мы мастера! — послышался голос Лешки. — Хлопцы, — сказал он, — все расписались?.. А ты, Костя, чего ждешь?

— Мне тоже расписываться? — растерянно спросил Костя.

— Факт.

Костю Лена сразу узнала по голосу, потому что училась с ним в одном классе. А вот Лешку не узнала. Она вообще старалась держаться подальше от мальчишек — таких грубых и вредных. И бабушка так советует. Противные они. Вот Саша другой. Не похож на них. Особенный, как Морис из романа «Отверженные». Лене захотелось секундочку посмотреть на Сашу. Она тихонько выглянула из-за косяка.

Но и этого было достаточно, чтобы Саша заметил ее.

— А-а. Лена! — обрадовался он. — А мы тут площадку решили делать во дворе. Заметку в газету написали. Может, и ты подпишешься? Больше подписей — лучше…

— Леночка! — позвала из кухни Валентина Григорьевна. — Вымой руки. Сейчас будем обедать.

— Ну, — снова спросил Саша, — подпишешь?

Не ответив, Лена спряталась за косяк. На другом балконе засмеялись.

— Нашел кого просить! Она и во двор-то боится выйти. Тихоня! Монашка!

Лена стояла за дверью не дыша. Лишь мелко вздрагивали губы. Неужели и Саша смеется над ней?..

Неудача

Плутону и Меркурию не везло. Четыре дня они крутятся возле дома № 11 по Кропоткинской улице, а толку никакого. Все изучили — когда и сколько раз сухонькая старушка выводит собаку на прогулку, на какой скамейке сидит, с кем водит дружбу.

Все знали, а собачку до сих пор взять не могли. Они уже начали ненавидеть эту тонконогую и до того маленькую собачонку, что ее можно было бы чуть ли не в карман запихнуть.

Но что толку злиться! Это не поможет. Надо было терпеливо ждать. Ведь позволит же когда-нибудь старушка побегать собачке на свободе. Не будет же вечно держать на поводке. Однако все их надежды были напрасны: старушка ни на шаг не отпускала от себя собаку. Ну, хоть бы разочек отпустила! Рядом — кусты. Песик наверняка побежал бы туда. А уж они-то не пропустили бы этой минуты!

Но хозяйка словно знала, какая беда подстерегает ее любимца.

Меркурий, глядя злыми глазами на старушку, сказал:

— Подойду сейчас, выхвачу поводок и — драла!

— Но-но! — прошипел Плутон. — Без анархии. Инструкцию забыл?

Ему, как начальнику разведки, на этот счет Марсом были даны точные указания — никакого хамства. Все делать тихо и деликатно: собаку никто не крал, пропала, и все. Может, сама убежала. Бывает…

Да, легко сказать — тихо и деликатно! А попробуй возьми ее тихо! Так еще неделю проторчишь здесь без толку!

А сам торопит: давайте, действуйте. Деньги до зарезу нужны.

И Коська до сих пор ничего не принес. Обещал, а не принес. И вообще перестал во дворе показываться. Вчера ходил к нему — мать сказала, что больной, будто горло болит. Выдумал, конечно. А тут за него отдувайся! И зачем было принимать его в общество? В транзисторах все равно ни черта не смыслит. Даже не увлекается по-настоящему. А уж ему-то можно бы разбираться — дед у него сам приемники собирает. А Коська — нет, все книжечки читает. Про путешествия… Видно, плевать ему и на транзисторы, и на их общее дело. Да, напрасно принимали его в общество. А все потому, что думали — деньгами поможет, а он…

Попрощавшись с приятельницами, старушка с собачкой на поводке пошла к дому. Да, операция «Х-7» определенно срывалась.

— Еще день потеряли, — проворчал Меркурий. — Инструкция, инструкция! Что вот сейчас будешь докладывать?..

Марс лежал на диване и чистил ножичком ногти. Услышав три коротких стука в дверь, он поднялся, раскрыл на столе толстую книгу с какими-то сложными формулами и пошел открывать.

Кислый вид ребят ему не понравился.

— Вы что, с похорон? А ну, веселей гляди! Докладывайте!

Плутон вскинул голову, но тут же опустил ее.

— Операция «Х-7» не выполнена… Эта старуха совсем измучила нас. Поводка не выпускает.

— Без шуму не взять, — подтвердил Меркурий и безнадежно помотал головой.

Марс понял, что ребята устали, страшно расстроены неудачей и действительно ничего, не могут сделать. Он сел к столу, склонился над раскрытой книгой с мудреными формулами и задумался.

— Утомился я, ребята, — сказал он тихо и провел рукой по глазам. — До четырех ночи работал… Да-а… Что ж, видно, от операции «Х-7» надо отказаться. Ищите другой объект. Времени терять нам нельзя. Беспокоят меня короткие волны. Для этого нужны германиевые триоды высшего качества. Мне тут один предлагает пару триодов, но цену заломил страшную. Да что поделаешь — надо. Позавчера костюм отнес в скупочный. Ничего, ради нашего дела на любые жертвы стоит идти.

Глаза Марса загорелись.

— Представляете, какой это будет приемник! Совершенно уникальный! Исключительная портативность в нем будет сочетаться с необыкновенной избирательностью. Едешь в поезде или идешь по лесу, а он — в кармане. И весь мир можно слушать. Хочешь — Лондон, хочешь — Рим, Токио, Сан-Франциско или сигналы спутников и космических кораблей! Целая революция в радиотехнике!

Марс взглянул на ребят и засмеялся.

— Что телескопы вытаращили? Вот она, принципиальная схема… Сейчас покажу. — Он стал рыться в бумагах, грудой наваленных на столе. Найдя какой-то листок, вдруг улыбнулся, сказал: — Мое авторское свидетельство. Слышали о таком?

Меркурий отрицательно покачал головой.

— И я не слышал, — почтительно произнес Плутон.

— Всесоюзный комитет по рационализации и изобретательству выдал. За конструкцию автоматического тормозного устройства. Прислали нам тогда на завод станки. Хорошие станки, быстроходные. Но кое-какие недостатки были в них. Посидел я пару вечеров, сконструировал новое тормозное устройство к станку и послал в комитет по изобретательству. Одобрили, конечно. Вот прислали свидетельство. Видите, напечатано — В. В. Жомину. Виктору Васильевичу, значит. То есть мне… Но это все мелочь.

Марс небрежно засунул авторское свидетельство в груду бумаг и, посидев с минуту, словно что-то вспоминая, продолжал:

— То все пустяки… Я и с завода потому ушел, что хотел за какое-нибудь крупное изобретение засесть, чтобы не мешали, не дергали. А что диплома у меня нет — не беда. Иной специалист без диплома стоит больше, чем десяток с дипломами. Если у человека талант. Если он — самородок, Ньютон, Ломоносов! А диплом-то я десять раз получу! Вот соберем приемник, представим в Академию наук — тогда все увидят, на что мы способны!

Марс засмеялся, подмигнул Плутону и Меркурию, слушавших его с разинутыми ртами, и опять сел к столу. Задумался. Застучал пальцами по футляру логарифмической линейки.

— Мечты, мечты… Н-нда… А пока простой транзистор не за что купить. Плохо. Очень плохо. Начальник разведки, почему Кости не вижу?

Оробев от такой быстрой перемены в настроении руководителя, Плутон поспешно ответил:

— Мать его сказала: болен.

Встав из-за стола, Марс строго взглянул на Плутона.

— Когда выздоровеет, приведи его ко мне. А сами ищите новый объект.

Защитники

Лешка и Василек смотрели кинокомедию «Полосатый рейс». Задрав головы, сидели во втором ряду. От смеха у Василька болели скулы. Чего только не проделывали громадные рыжие тигры и проказница обезьяна! А когда буфетчик, выдававший себя за укротителя, прыгнул, спасаясь от тигров, в пустую клетку и заперся там, дрожа, как мышь, Василек едва не свалился со стула. Громко хохоча, он толкал локтем сидевшего рядом приятеля.

Лешка тоже смеялся. Картина ему нравилась.

По дороге домой Василек до того размахивал руками, вспоминая забавные места в картине, что на него оборачивались прохожие. «А помнишь, как обезьяна из шланга?.. А помнишь…»

Лешка шагал молча, засунув руки в карманы потертых штанов. Он взглянул на часы, висевшие возле троллейбусной остановки. Без десяти шесть. Скоро отец придет с работы…

— А помнишь, как буфетчик в клетку влетел? — все не мог успокоиться Василек. — Ну и рожа была потешная…

— Заткнись! — оборвал Лешка. — Потешная, потешная! Тебе-то смешно, а меня, может, отец уже поджидает…

Василек заморгал и взглянул на Лешку.

— Боишься?

Не обернувшись, Лешка долго молчал.

— Сбежать бы, что ли… — вздохнул он. — Надоело.

Василек испугался: а вдруг и в самом деле сбежит? Кому не надоедят побои и ругань! Но утешить Лешку Василек ничем не мог и потому нарочно заговорил о другом:

— Вот обожди, как примемся площадку строить! Ого! По плану будем строить. Я чертежную бумагу уже достал. Ватманская! Только бы в газете скорей напечатали.

Лешка ничего на это не сказал. Безразлично смотрел на людей, шагавших навстречу по тротуару, на проносившиеся машины и автобусы.

— Думаешь, не напечатают? — упрямо продолжал Василек. — Напечатают. Вот увидишь. И Саша уверен. Ведь коллективное письмо. Значит, должны помочь. Саша рассказывал…

— Что ты заладил — Саша, Саша! — рассердился Лешка. — Подумаешь, командир!

Обижаться на Лешку Василек не стал: он ведь понимал, почему Лешка сегодня сердитый.

— Леш, — тронув приятеля за руку, снова заговорил Василек, — а вдруг Марфа вовсе и не о стеклах говорила с твоим отцом.

Доброе сердце у Василька. Не мог видеть, когда рядом кто-то страдает. А тем более, когда страдает его лучший друг, с которым шесть лет просидел за одной партой. Василек совсем забыл, что утром доказывал другое. Утром он прибежал к Лешке домой и, закрыв дверь, чтобы не слышали ни его мать, ни сестренка, испуганно зашептал:

— Сейчас Марфа встретила твоего отца. Я из окна видел. Стала что-то говорить ему, а он нахмурился, потом как махнул рукой и кулаком кому-то погрозил. Наверняка жаловалась, как ты у нее стекло разбил.

Василек утром так говорил. А теперь придумал, будто Марфе совсем не обязательно было вспоминать о разбитом стекле. Ведь пять дней прошло. А что Лешкин отец кулаком погрозил, так это ему просто померещилось.

Лешке от жалости приятеля легче не стало.

— Ладно, не ной. Не в таких переплетах бывал…

Как только друзья вошли во двор, они увидели: около чахлых кустов акации происходит что-то интересное — сбились в кучу мальчишки, несколько девочек. Над всеми возвышалась стриженая Володькина голова.

— Что за собрание? — удивился Василек.

На скамейке, тесно окруженной любопытными, шло шахматное сражение. Напротив восьмиклассника Геры Демина, одетого в стильную с желтыми рыбами рубаху навыпуск, сидела Сашина сестра — круглолицая девочка с белыми бантиками. На груди ее сарафанчика был приколот голубой значок. Имя у девочки было очень странное — Пенка. Вообще-то ее настоящее имя Лена. Но так уж повелось, что и Саша, и мама, и отец, и младшие братишки звали ее Ленка-Пенка или просто Пенка.

Все стоявшие вокруг скамейки больше смотрели не на шахматную доску, а на эту новенькую в их дворе девочку. Вот это да — настоящий Ботвинник! Володьку-философа высадила, Гришку в пять минут разгромила, даже Сашу — родного брата — не пожалела. А теперь и Герка, похоже, идет ко дну. Точно: губу закусил, глаз от доски не отрывает, а рука то к слону тянется, то к пешке, то опять к слону.

Решился наконец: передвинул слона.

Пенка подумала чуточку, спокойно пересекла доску своим ферзём и сказала: «Шах». Гера попробовал загородиться конем, но тут вражеская ладья напала на его короля. Гера заметался в тесном кольце. Еще через ход он потерял коня.

— Дело в шляпе! — изрек Володька. — Поднимай, гроссмейстер, лапки кверху!

Гера Демин, считавший себя неплохим шахматистом, сильнее закусил губу. Он попытался вырваться из ловушки, даже пешку ради этого отдал. Но все было напрасно, через два хода Пенка виновато улыбнулась, будто ей было неприятно, что Гера проиграл, и с сожалением объявила:

— Мат.

Гера покраснел как рак.

— Вообще… Вообще да. — И он смешал на доске фигуры.

Ребята захлопали в ладоши. Так ему и надо: не будет нос задирать!

Лешка глазам не верил. Такая маленькая, беленькая, с косичками, и обыгрывает?

Пенка лукаво посмотрела на сконфуженного Геру.

— Может, еще хочешь сыграть?

Гера взглянул на свои позолоченные, с центральной секундной стрелкой часы.

— Нет, — заспешил он, — не могу. Дела. Но в следующий раз обязательно сыграем. Тогда уж возьму реванш. В этой партии я допустил тактический просчет. — Гера быстро встал со скамейки и, не оглядываясь, пошел со двора.

И опять все смеялись. До чего же любит воображать Герка! Страшный воображала стал, особенно после того, как отец купил «Волгу». Саша проводил Геру веселым взглядом.

— Итак, гроссмейстер удалился, желающих играть больше нет, — турнир объявляется закрытым.

— Обожди, — выступил вперед Лешка. — Дай я сыграю. Что это за чемпион такой появился?

— Правильно, Спичка, докажи! — подбодрил кто-то из ребят.

— А чего он докажет? — возразил другой. — По математике у него законная двойка.

— Это неважно. Спичка играет — будь здоров!

— Ну-ну, пусть попробует. Четыре хода до мата успеет сделать. Законно!

Только не пришлось ребятам увидеть, чем кончится матч. Противники еще не успели расставить фигуры, как вдруг к Лешке протиснулась его сестренка Нюська — худенькая, в выгоревшем платьице, с перепуганным рябеньким лицом.

— Леша, Леша! — едва не плача, зашептала она. — Папа тебя зовет. Два раза меня посылал. Иди. Ждет. Сердитый. С мамой ругается.

Лешка засопел, в одну черту свел брови, повертел зачем-то фигурку коня, потом поставил ее на доску и, боясь встретиться взглядом с ребятами, поднялся с места. А когда поднялся, невольно посмотрел на окно второго этажа. Там, в черном провале распахнутых рам, стоял отец.

— Лешка! — крикнул он, — Домой!

В наступившей тишине был ясно слышен сердитый, хриплый крик.

Лешка уже скрылся в подъезде, а ребята все молча глядели ему вслед. Кто-то вздохнул:

— Сейчас засвистит ремешок.

— Эх, не везет Лехе. У меня не родной отец, и то никогда не бьет.

— Все водка. Известно, шофер!

— При чем тут шофер! — вскипел Василек. — Не знаешь, так молчи! И вовсе не шофером работает сейчас, а на бульдозере…

Из открытого окна Лешкиной квартиры послышался крик, шум — будто стул бросили. «Работаю как вол!..» — донеслось до ребят, и снова что-то грохнуло.

Саша, не мигая, смотрел в темный и, казалось, жуткий, как пропасть, квадрат окна.

И опять — крик, женский плач. И через секунду — хлопок. Второй…

— Началось воспитание! — Володька сплюнул.

И тут ребята увидели, как Саша побежал к подъезду.

Саша и сам не знал, зачем бежит, что будет делать. Но должен что-то сделать. Обязательно!

Взбежав по лестнице на второй этаж, он остановился. Прошла секунда, другая. Сердце его сильно билось. Постучать или нет?

Постучать или… И, может быть, не хватило бы у него решимости, но тут из-за двери вновь послышался крик. Саша постучал. Сначала коротко и робко, потом — громче, настойчивей. Щелкнул замок. Перед Сашей стояла плачущая, испуганная женщина.

— Я… к Леше, — задыхаясь, сказал он и шагнул в комнату. Там, загораживая лицо руками, прижался в углу бледный как полотно Лешка, а перед ним, замахнувшись ремнем, стоял грузный, невысокого роста человек с потным перекошенным лицом. Он обернулся на шум у двери.

— Чего надо? — сердито бросил, глядя на Сашу.

От волнения Саша не мог говорить. Только смотрел черными, широко раскрытыми глазами.

— Чего надо, спрашиваю? — крикнул Василий Степанович. — А ну, проваливай!

— Я не уйду, — очень тихо сказал Саша и добавил: — Зачем вы бьете его? Разве можно…

— Что?! — ошеломленно спросил Лешкин отец. — Да ты кто такой — указывать мне?!

— Я? — смешался Саша. — Никто… Обыкновенный человек. Товарищ Леши…

В дверь снова негромко постучали.

— Кого там еще несет! — проворчал Василий Степанович и, бросив на кушетку ремень, сам пошел открывать.

Это был Василек.

— А тебе чего надо?

— Здравствуйте, — пролепетал Василек и коротко вздохнул, будто всхлипнул. — Василий Степанович, Лешка не виноват. Ведь мы все играли в футбол. Все и будем отвечать. Соберем деньги и купим стекло. И вставим сами. Честное слово. У нас дома и алмаз есть. Я умею резать… — И жалобно закончил: — Простите, пожалуйста, Лешу. Он не виноват.

— Как это не виноват? — проходя в комнату, сказал Василий Степанович. — Стекло-то он разбил.

— У него просто мяч срезался, — стал охотно объяснять Василек. — И у меня бы мог срезаться, и у другого. Конечно. Разве Леша виноват? Иногда бьешь по воротам, а мяч в другую сторону летит. Даже у настоящих футболистов случается. Недавно по телевизору видел: Хусаинов из «Спартака» с двух метров по воротам бил. И не попал. Так то сам Хусаинов! Вот и Леша хотел пробить по воротам, а мяч срезался…

— Ну, ладно, ладно, — перебил Василий Степанович и устало опустился на стул. — Я вам покажу — срезался. Топайте отсюда.

— А Леше можно идти? — заискивающе спросил Василек.

— Пусть идет, — безразличным голосом сказал Василий Степанович.

Когда ребята ушли, он обхватил голову руками и зажмурился.

— Башка трещит… Надежда, — позвал он жену, — принеси воды.

— Может, порошок дать? — участливо спросила Надежда Ивановна.

— Давай. Все равно.

Он проглотил порошок. Потом жадно, большими глотками пил воду. Кадык на его шее ходил вверх и вниз. Кружка в руке вздрагивала.

— Бросал бы ты пить, Вася, — с тяжким вздохом проговорила Надежда Ивановна. — Нельзя тебе, который раз на сердце жалуешься.

— Не бойся, раньше времени не помру.

— Все храбришься. А врач-то, помнишь, предупреждал: ни капли не брать в рот. А ты… И какая радость — голова болит, сердце давит. Полночи стонать будешь… А нам, подумай, сладко? Нюся пугается, плачет. Леша будто чужой, недобрый сделался…

— Да будет тебе причитать! — рассердился Василий Степанович. — Что уж я — конченый человек? Враг семье своей?

— Не враг, Вася. Не говорю, что враг. Только, поверишь, тяжело мне. Ох, как тяжело. — Надежда Ивановна всхлипнула. — Людям в глаза смотреть стыдно… А дети. За что дети-то страдают?.. Вот побил Лешу. А зачем?..

Долго сидел Василий Степанович, обхватив руками голову. Хмель прошел, но голову еще клонила тяжесть, давило в груди. На душе было скверно. В самом деле, за что побил сына? Да себя вспомнить — разве не случалось такого? Тоже лет тринадцать было, вот как Лешке сейчас. Жил на первом этаже сапожник Зубов. Настойки любил делать. Выставил как-то батарею бутылей на окно, чтобы добродили на солнышке, А они, ребятишки, в футбол играли. И случилось же так, что он, Васька Пронин, по кличке Буза, угодил мячом прямо в бутыль с вишневой настойкой. Досталось бы ему тогда на орехи, да хорошо, ребята не выдали. Верные были ребята. Не хуже Лешкиных друзей. Василий Степанович усмехнулся, вспомнив Василька и Сашу. «Ишь, защитники! Не уйду, мол, и все! Смелые ребятишки, молодцы! Такие в беде не оставят».

А потом опять вспоминал себя мальчишкой. Как был пионером, ездил в лагерь… Когда же это было?.. Тридцать пятый или тридцать шестой год?.. И-их! Сколько годков пробежало!.. А интересное было время. В самодеятельности участвовал, на баяне играл. Песни пели. Костры жгли. Военные игры… Тогда-то играли. А настоящая война — другая. Василий Степанович пощупал возле локтя два глубоких шрама. Автоматной очередью жигануло. И на боку — три отметины. На голове тоже. Контузия… Может, оттого и выпивать начал? А может, и не оттого. Черт его знает… А недавно вот с шоферов сняли. Его сняли! Да он полтора года со смертью в обнимку снаряды на передовую возил! Награды имеет…

Василий Степанович сокрушенно замотал большой седеющей головой. «Нехорошо как-то получается. Нехорошо…»

Голубой значок

За ужином, как обычно, собиралась вся семья Козыревых. Шум, разговоры, смех. Не отставал от детей и Петр Алексеевич. Быстрый, моложавый, он то и дело сыпал шуточками, подмигивал, а смеялся так заразительно, что и Анна Сергеевна не могла удержаться от улыбки.

Когда кончили пить чай, Пенка отстегнула от сарафанчика голубой значок и положила его перед отцом.

— Добро, — сказал Петр Алексеевич и посмотрел на самого младшего — пятилетнего Вадика.

Малыш с гордостью выпалил:

— Цветочкам пить дал! Платок от носа выстирал! И еще тарелку и два стакана!

Толик, собиравшийся в этом году в первый класс, солидно поправил брата:

— Тарелки и стаканы не стирают, а моют.

Вадик на его слова не обратил внимания.

— Всё, — сказал он.

Поднялся Толик.

— Сначала вымел щеткой в комнате. Потом вычистил песком кастрюлю. — Он подумал и не совсем уверенно добавил: — Ну, и во дворе один мальчишка стукнул девочку, а я сказал: «Если еще полезешь, то надаю».

— Ага! — вскочил Вадик. — И забыл! Забыл! Еще мяч девочке достали. Ты полез в крапиву, и я полез. Не испугался!

— Молодцы! — похвалил отец. — Ну, а ты, Пенка?

— Лучше я за нее скажу, — улыбнулась Анна Сергеевна. — А то снова о чем-нибудь умолчит. Сначала почистила картошку. Потом сварила кисель. Еще стирала. Вещей с десяток выстирала.

— Еще четыре партии в шахматы выиграла, — с удовольствием сообщил Саша. — Страх и ужас навела на ребят. Даже местный гроссмейстер был посрамлен и бесславно покинул поле боя.

Петр Алексеевич потрепал Пенку по волосам. Та прижалась к отцу и тихонько засмеялась.

— А значок, — сказала она, — все-таки заслужил Саша. Он такое совершил!..

— Уж ты скажешь! — нахмурился Саша.

— Скромность, конечно, украшает человека, — весело заметил отец. — Но может быть, вы нас с мамой посвятите в суть дела?

Саше пришлось рассказать, как заступился за Лешу.

Петр Алексеевич слушал внимательно и серьезно.

— Что ж, — сказал он. — Мне кажется, что значок сегодня действительно заслужил Саша. Анечка, ты согласна?

— Вполне, — подтвердила Анна Сергеевна.

Через полчаса Вадик и Толик лежали в своих кроватях. В комнате лишь начинало темнеть. Братья еще не спали. Приподнявшись на локте, Вадик прошептал:

— Наш Саша смелый-пресмелый.

Толик смотрел в потолок. Руки были заложены под голову. Он думал о себе. Да, Саша смелый, ничего не боится, а вот он, Толик… Вчера двое мальчишек отнимали у девочки скакалку, он видел и не заступился. Струсил. Толику стало обидно и жалко себя. «Но эти же мальчишки почти незнакомые… Все равно надо было заступиться. Ничего бы мне не сделали. А если бы полезли, как дал бы!..»

Окончательно расправиться с мальчишками Толику помешал Вадик. Перегнувшись с кровати, братишка зашептал в самое ухо Толика:

— Я придумал. Знаешь сарай? Там стена. Я лазил. Высокая! Выше тебя. Завтра прыгну с нее. Не испугаюсь! Папа значок мне повесит!

— Дурак! — повертываясь на другой бок, сказал Толик. — За это папа отругает. Нужно полезные дела делать, а не глупые.

Глядя в темнеющее окно, Толик стал думать о голубом значке.

До чего приятно, когда вечером папа пристегивает к рубахе значок! Целый день ходишь, будто именинник. Но нелегко получить значок. Толику пока удалось получить его всего шесть раз. Чаще всех значком награждают Пенку. Ей везет. Когда зимой выпускали домашнюю газету «Наш ежик», то мама и папа больше всего хвалили Пенку и почти никогда не рисовали на нее карикатур. И в конкурсе на лучший подарок маме к 8 Марта она победила. Везет ей. То есть не везет, а просто такая уж она ловкая и все умеет делать. Она и в учебе — впереди. Четвертый класс на круглые пятерки закончила.

Напечатали

Утром Толик вооружился щеткой на длинной палке — решил подмести в комнатах.

Пенка и Вадик варили на кухне яйца.

Саша вынес на балкон табуретку, молоток, гвозди, специальную ногу с железным языком и принялся ладить набойку на стоптавшемся каблуке своего ботинка.

Этой работы ему хватило на пятнадцать минут. Что бы еще сделать? А, он давно, еще в Днепропетровске, мечтал сколотить специальный ящик для рыбалки. Чтобы и раскладной скамеечкой ящик служил и имел отделения для снастей.

Колдуя над ящиком, Саша так увлекся, что не сразу заметил на соседнем балконе Лену. Накручивая на палец золотистую косу, она с любопытством наблюдала, как он ловко орудует молотком.

— А-а, Лена! — увидев ее, улыбнулся Саша. — Доброе утро! То есть уже не утро… А ты чего так нарядилась?

Лена оглядела свое белое капроновое платье. Оно было совсем новое и очень нравилось ей. Она слегка смутилась.

— Вовсе не нарядилась. Просто мы с бабушкой принесли платье из магазина, и я надела.

— А я подумал, праздник у тебя, именины, — сказал Саша и, довольный тем, что ящик, кажется, получится на славу, что балкон заливает солнце, что снова видит эту нарядную и немного странную девочку, он весело шлепнул молотком по шляпке гвоздя. — А я вот хозяйственными делами занялся. Даже ботинки себе починил.

Саша засмеялся и взглянул на красные босоножки Лены.

— Могу и тебе подбить.

Лена смотрела на него во все глаза.

— Серьезно. Снимай. Пара гвоздиков не помешает. Трах, бах — и все будет готово!

«Нет, он, наверно, смеется надо мной», — подумала Лена. Ее губы и коричневая родинка на подбородке дрогнули, она опустила глаза и скрылась за дверью.

Саша с недоумением почесал гвоздем в затылке, подождал с минуту — не покажется ли она вновь. «Странная…»

Только Саша закончил мастерить ящик, как услышал внизу голос Василька: «Скорей!» Саша посмотрел во двор. С улицы, от ворот, размахивая газетами, во весь дух бежали Василек и Лешка. Саша сразу догадался, в чем дело. Кинувшись в переднюю, открыл дверь.

По лестнице, прыгая через три ступеньки, несся Василек.

— Напечатали! — увидев Сашу, закричал он и потряс пачкой газет. — На двадцать копеек купил! Пусть все читают!

Их заметка была напечатана на внутренней полосе. Она помещалась среди других материалов, где рассказывалось о всяких дворах. Когда ребята прочитали эти заметки и узнали, какие интересные дела творятся в других местах, то решили не медля идти к управдому. Теперь-то он, конечно, сразу найдет и доски, и столбы, и машину.

По дороге захватили с собой Володьку-философа и еще трех мальчишек, развлекавшихся тем, что жалили друг друга крапивой — кто самый выносливый.

Ввалившись шумной ватагой в домоуправление, ребята направились к кабинету Ретюнского. Белокурая Маргарита, листавшая журнал мод, только успела крикнуть:

— Куда? Зачем?

Не останавливаясь, Василек сказал:

— У нас важное дело!

Василек положил газету на стол перед управдомом и сказал:

— Вот, почитайте.

Сдвинув брови, Ретюнский принялся читать заметку, обведенную ребятами красным карандашом.

«Пришло лето. Настала самая интересная пора для ребят. Только не для всех. Мы живем в доме № 16 по Степной улице. Двор у нас большой, да толку мало. Всюду — грязь, ямы, развалины. Ни спортивной площадки, ни турника, даже песка малышам — нет. Нам обидно на это смотреть, потому что мы хотим отдыхать интересно и с пользой. Конечно, мы бы и сами что-нибудь могли сделать, но наш управляющий домами товарищ Ретюнский, вместо того чтобы помочь, только ругает нас, кричит, отбирает футбольные мячи и гонит со двора.

Дорогая редакция! Напечатайте наше письмо — пусть товарищу Ретюнскому станет стыдно».

Ребята, застывшие перед столом управдома, впились глазами в хмурое лицо Ретюнского. Интересно, что скажет? Ага, испугался. Молчит. Теперь по-другому заговорит.

Между тем Ретюнский внимательно перечитал все подписи и еще сильнее насупил брови. Сжав кулаки, положил их, будто два булыжника, перед собой на газету.

— Та-ак… — сказал зловещим голосом. У Василька по спине забегали мурашки. — Та-ак, — повторил управдом. — Жаловаться решили. Кляузничать! — Он медленно поднялся из-за стола. Ребята попятились. И Саше сделалось страшно. Но он поборол страх и сказал:

— Мы не кляузничаем, а просим помощи. Вон в других городах в каждом дворе площадки оборудуют. А чем мы хуже? И пожалуйста, не пугайте. А не поможете — опять станем критиковать.

— Критиковать?! — Гром Громыч сделал шаг вперед. — Кого? Меня? Козявки! Инфузории! Да вас на свете не было, когда я город этот строил!.. У меня повышенное давление, гипертония! Тьфу! Дьявол вас побери! Уже разволновался. В могилу сведете.

Ретюнский плюхнулся на стул и начал вытирать носовым платком лоб, шею.

— Значит, не дадите нам столбы, доски и лопаты? — обождав немного, угрюмо спросил Лешка.

— С ума сошли! Откуда? Из каких фондов? Нет и нет! И обещать не стану. Мало у меня своих забот, так еще о вас голова должна болеть! Идите, идите! Освободите кабинет!

Ребята понуро двинулись к выходу.

Когда унылые ребячьи голоса стихли, на пороге кабинета появился старенький бухгалтер. Увидев на столе Ретюнского газету с обведенной заметкой, Илья Семенович поправил на носу пенсне и взял газету.

Ретюнский смотрел через окно во двор. Там было пусто. Лишь стояла девочка в белых трусиках и лизала мороженое да купались в пыли воробьи. Поникшие листья тополей и чахлых акаций были серы. Вторую неделю палило солнце. Последний дождь прошел еще в начале месяца. Управдом расстегнул ворот рубахи.

— Ну, что скажешь? — опросил он.

Илья Семенович перевернул страницу, посмотрел, как называется газета. Красными буквами было написано: «Пионерская правда». Он достал сигарету и закурил.

— Между прочим, написали все верно, — медленно и задумчиво проговорил он.

Ретюнский покосился на него, но промолчал. Снова взял и развернул газету. Увидел в заметке свою фамилию, проворчал:

— В гроб они меня загонят…

Лена и бабушка

Скрывшись за балконной дверью, Лена прижалась спиной к прохладной стене. Закрыв глаза, слушала, что делается на соседнем балконе. И еще слушала, как упругими пружинками отдаются в висках удары сердца.

«А может быть, он вовсе и не смеялся надо мной? — подумала Лена. — Почему я решила, что смеется? И зачем ушла с балкона? В его глазах я, наверно, смешная и глупая девчонка». Она вспомнила, как прошлый раз ее назвали «монашкой», и лицо ее залила краска. Сколько раз в последние дни она думала об этом обидном прозвище! Почему так назвали ее? Неужели она похожа на монашку или какую-то сектантку, которых показывают в фильмах? Те верят в бога, молятся, отказываются от удовольствий. А она и в театре с бабушкой бывает, и в кино, и в филармонии, учится музыке, читает книги. Глупости, она не монашка — самая обыкновенная девочка.

«Тогда почему я ушла с балкона? — опять подумала Лена. — Ах, так! — вдруг сказала она себе. — Хорошо! Пусть чинит! Пусть вбивает гвозди!» Лена сняла босоножки и… вздохнула. Совсем будет смешно. То ушла, слово сказать боялась, а то пожалуйста — чини! Да и что чинить?

Лена повертела в руках босоножки и увидела, что ремешок на одном из них чуть отпоролся… В конце концов она может и сама пришить. Да! Возьмет и пришьет! Пусть не говорят, что она какая-то особенная, что иголку не умеет держать.

В старой коробке Лена разыскала иголку, нитки. Однако просунуть в твердый ремешок иголку оказалось не просто. Если бы хоть, наперсток был или шило.

Конечно, Лена все-таки умудрилась бы просунуть иголку сквозь ремешок, но в это время из кухни вышла Валентина Григорьевна. Подойдя ближе, она всплеснула руками.

— Боже мой, Лена! Что ты делаешь?

— Тут немножко отпоролось, бабика. Вот посмотри.

Валентина Григорьевна не пожелала ни на что смотреть.

— Боже мой! Неужели ты не знаешь, что для этого существуют сапожники?

— Но, бабика, — попробовала возразить Лена, — ведь в школе нас учили шить.

— Ах, оставь! — с досадой оборвала Валентина Григорьевна. — Тебе это совсем ни к чему. И запомни; от грубой работы и руки грубеют. А твои руки, — бабушка взяла маленькие белые руки Лены в свои, провела ими себе по напудренным щекам. — А твои тонкие, нежные пальчики созданы для музыки. Музыка! Что может быть прекраснее! Ах, Леночка, все мои несбывшиеся мечты я завещаю тебе.

Валентина Григорьевна расчувствовалась. Она осыпала внучку поцелуями и даже немного прослезилась. Затем заставила Лену надеть босоножки, отступила на несколько шагов и взглядом, долгим, полным восхищения, смотрела на нее.

— Моя маленькая принцесса, — растроганно прошептала она.

С соседнего балкона доносился стук молотка. Лена посмотрела на свои босоножки, на белое капроновое платье, и ей сделалось неудобно, что она стоит, словно кукла, а бабушка с восхищением рассматривает ее. «Действительно, вырядилась будто на праздник».

— Бабика, зачем ты купила такое дорогое платье?..

— Ах, разве я что-нибудь пожалею для тебя, моей маленькой принцессы! Носи на здоровье, красуйся.

Только Лене отчего-то не хотелось сейчас красоваться в новом платье. Она сняла его и надела простое — синее в цветочках. В нем удобнее. Она ела клубнику с молоком и не боялась посадить пятно.

С тех пор, как в соседней квартире поселились новые жильцы и особенно после знакомства с Сашей, Лена, чем бы ни занималась, невольно прислушивалась к шуму и голосам у соседей. Там был другой мир, которым она не могла не интересоваться, хотя бы потому, что там живут недавние днепропетровцы.

Вот и сейчас Лена безошибочно определила: у Саши собрались мальчишки. Она даже немножечко постояла у открытой двери. Но в комнате соседей так галдели, говорили все разом, что ничего нельзя было понять.

Сашу и ребят Лена увидела, через несколько минут с балкона. Шумной гурьбой они торопливо шли по двору. Ей было интересно узнать, куда они так спешат, но тут на соседнем балконе появилась Пенка.

— Здравствуй, Пенка! — сказала Лена и улыбнулась.

— Добрый день! — ответила Пенка и тоже улыбнулась.

— Куда это твой брат с ребятами пошел? — не удержалась и спросила Лена.

— К управдому. Газету понесли. Я бы тоже пошла, да не могу — кисель варится. А ты хочешь посмотреть, как нашу заметку напечатали? Там и моя подпись.

— Покажи.

— Я сейчас принесу. Можно к тебе на минутку?

— Конечно.

Когда у дверей позвонили и Лена побежала в переднюю, то Валентина Григорьевна с озабоченным выражением на лице уже отпирала замок. Лену кольнуло: «Боится, что почтальон пришел».

На незнакомую девочку с газетой в руке бабушка посмотрела подозрительно, с опасением.

— Это ко мне, — поспешила сказать Лена. — Проходи, пожалуйста.

Войдя в комнату, Пенка с восхищением огляделась:

— Ой, как у вас красиво!

Лена улыбнулась. Ей было приятно, что девочке так понравилось у нее. А Пенка продолжала почтительно рассматривать картины в позолоченных рамах, книжный шкаф, пианино с медными фигурными подсвечниками, пишущую машинку на низеньком столике.

— Значит, это ты играешь на пианино? — спросила она.

— Да. Шестой год занимаюсь в музыкальной школе.

— Я вчера утром читала на балконе и слышала, как ты играла. Так хорошо. Даже сначала подумала, что это радио.

— Вчера утром? Ах, да. Я играла полонез Огинского.

— И еще слышала, как на машинке печатаешь. Быстро. Тюк-тюк-тюк. Как пулеметик.

— Нет, — засмеялась Лена. — На машинке печатает бабушка. Переводит с французского и сразу печатает. Иногда я ей помогаю.

— Ой! Ты понимаешь по-французски?

— Понимаю.

У Пенки глаза сияли от восторга.

— Как все интересно… Ой! — вдруг вспомнила она. — Кисель! Надо бежать. Я же на минуточку… Ой, а газета! Чуть не забыла.

Валентина Григорьевна слышала их разговор. Соседская девочка ей понравилась — забавная, милая толстушка. Что ж, пусть подружатся. Это неплохо. У Леночки совсем нет подруг.

Когда Пенка убежала, Валентина Григорьевна спросила:

— Что это за ойка такая? Милая девочка.

— Это не ойка, а Пенка, — сказала Лена. — Она очень и очень хорошая. Мне так нравится! Сама кисель варит.

Бабушка промолчала. Умение Пенки варить кисель, кажется, ее ничуть не удивило и не обрадовало.

Лена не придала этому никакого значения и в следующую секунду сказала то, чего ей совсем не следовало бы говорить:

— Бабика, а Пенка приехала из Днепропетровска.

Тут-то Лена и поняла, что сказала лишнее.

Валентина Григорьевна вздрогнула. Чтобы скрыть волнение, она повернулась к внучке спиной и поспешила уйти на кухню.

Незнакомец

Что делать? На что еще надеяться? Сплюнув под ноги, Володька хмыкнул:

— На газету понадеялись! Смешно! Грома и атомной бомбой не испугаешь.

— Бюрократ несчастный! — ругнулся Лешка.

Лишь Василек, не раз думавший в эти дни о площадке, начал было уверять, что не все потеряно — надо подождать денек-другой и снова идти к управдому. Но Лешка зло оборвал приятеля:

— Получили по мозгам — и хватит.

В общем, ребята повесили носы. От нечего делать стояли в подворотне, лениво переговаривались. А те трое, что раньше хлестались крапивой, принялись показывать распухшие руки и хвастаться железной выносливостью.

— Подумаешь! — сказал Лешка.

— А вот и не подумаешь! Знаешь, какая сила воли нужна?

— Чепуха!

— Чепуха? А ну, пошли испытаем…

И они уже двинулись во двор, но молчавший все время Саша неожиданно разозлился.

— Конечно, самое интересное — лупцевать друг друга крапивой! Ну, чего раскисли? «Не выйдет, не выйдет». Добиваться надо.

Лешка дернул головой.

— Дожидайся! Раз гипертония, давление, то чихать ему на все с высокой колокольни.

Но Сашу поддержал Василек:

— Ну, а так сразу отступать тоже глупо. Зачем тогда было в газету писать?.. Нужно что-нибудь придумать… Знаете, — вдруг оживился он, — давайте повесим в подъездах газеты. Пусть все читают. Я же на целых двадцать копеек купил.

— Нужна кому-то ваша газета! — брезгливо усмехнулся один из мальчишек с «железной» волей. Ему, конечно, ничего не стоило так усмехнуться, потому что в газету он не писал и вообще был уверен, что напрасно ребята затеяли это дело — двор как двор.

Его насмешливые слова задели Лешку. И ему стало обидно, что о газете с их заметкой так говорят. Что значит — никому не нужна?

— Ты это брось! — нахмурившись, сказал он. — Прочитают. Еще как прочитают!

— И давайте обойдем все квартиры, — продолжал Василек. — Почитаем жильцам нашу статью. И другие тоже, где о дворах пишется. Пусть сами сравнят.

— А ведь правильно, — поддержал Лешка. И тут же добавил, тронув Сашу за руку: — Ладно, воевать так воевать! Айда газеты вешать. Я придумал… Ух, и придумал! Все ахнут!

Азартным человеком был Лешка. Горячим. Только расшевелить его было трудно.

Не прошло и часа, как в подъездах висели уже газетные листы. Над ними, наискось, были приколоты узенькие полоски плаката:

«Остановись! Прочти!»

Эти плакатики здорово всех заинтересовали. Кто бы ни шел мимо — обязательно задерживался у дверей.

Вечером, захватив газету, Лешка обошел всех жильцов своего подъезда. Только к Герке Демину не захотел идти; Герку он не любил. О заметке уже знали почти везде. Разговоры были разные. Одни считали, что с такими хулиганами, как у них во дворе, нечего и думать о каком-то порядке. Если и понаделают им качели да турники, то недели не простоят — сломают.

— Да мы же сами будем делать! — горячился Лешка. — Зачем же станем тогда ломать?

На него смотрели с недоверием.

— Сами-то вы стекла мастера бить да кусты ломать.

Другие отмахивались: ничего из этого не получится, каким двадцать лет стоял двор, таким и останется. А полная, с браслетом на руке жиличка Марковкина со второго этажа, разводившая на балконе цветы и любившая тишину, сказала, что если во дворе, не дай бог, устроят площадку, то от крика и пыли нельзя будет и окон открыть.

Но противников оказалось не так уж много. Большинство соглашалось: ребята затеяли полезное дело. И что управдома покритиковали — правильно. Действительно, сидит у себя в кабинете, пишет бумажки, а ребятишкам поиграть негде. Собрание надо созывать. И поскорей. Чего уж тянуть, раз сама газета подсказывает.

Дома Лешка и отцу показал газету. Василий Степанович прочитал, поднял бровь.

— Крепко просигналили! Ото кто же, твой новый дружок баранку крутит?

— Он самый.

— Дельный парнишка.

Довольный, что отец так спокойно и рассудительно, как с равным, разговаривает с ним, Лешка похвастался:

— Завтра, может, еще и в райисполком пойдем. Воевать так воевать!

Но в райисполком ребятам идти не пришлось. Рано утром в их дворе появился рослый загорелый парень в шелковой тенниске. В руке у него была свернута газета. Он не спеша обошел двор, улыбаясь, почитал на дверях узенькие полоски плакатика. Потом постоял у трех тополей, возле развалин сарая. Наконец подошел к скамейке, где Василек, ожидая товарищей, выжигал увеличительным стеклом свое имя. Глядя на скамейку, парень прочитал:

— «Вас…» Значит, Вася. — И усмехнулся, подмигнув хитровато. — Вася Гущин. Правильно?

Василек удивленно уставился на незнакомого человека. А тот совсем развеселился.

— Рот можешь закрыть, обед еще не подали… Значит, угадал: Вася Гущин?

— Гущин, — подтвердил Василек. — А вы откуда знаете меня?

— О, я знаю не только тебя. И Лешу Пронина знаю, и Козырева Сашу, и его сестру Лену, и Костю Саенко…

— А-а, — заметив в руке парня газету, догадался Василек. — Нашу заметку прочитали?

— В точку попал! — И парень снова подмигнул.

— Вы, наверно, хотите ребят увидеть? — спросил Василек.

— Опять в точку!

— Они скоро должны выйти.

— Вот и хорошо. Побеседуем…

Отчаянный шаг

Жара, волнения, новая неудача в операции «Х-8» (белый шпиц был почти в руках, а взять его все же не удалось). Да, было от чего впасть в уныние. А тут еще сюрприз: Костя Саенко окончательно изменил делу. Нарушил присягу. За нос их водит.

Плутон и Меркурий стояли возле дверей парадного. Стояли злые, нахмуренные.

— Этот номер ему не пройдет! — посмотрев на Костину подпись под заметкой, прошипел Меркурий. — Клянусь триодом, я его разделаю, как бог черепаху!

— Ну, ты не очень! — зная тяжелые кулаки Меркурия, сказал начальник разведки. — Марс ведь предупреждал.

— Значит, по головке гладить предателя?

— Чего городишь? — рассердился Плутон. — Ничего не гладить. За измену он свое получит. Только без анархии. — Подумав, он решительно сказал: — Идем к нему! Сегодня ведь в семь часов у Марса должны быть. Вот и пригласим его. Заодно посмотрим, что у него за болезнь такая.

Оглянувшись по сторонам, Меркурий сорвал с двери газету и, засовывая ее в карман, пообещал:

— Я его прижму к стенке! Ишь, больной — статейки строчит. А мы работай за него!

У дверей Костиной квартиры Плутон сделал вежливое лицо и нажал кнопку звонка. Открыла Костина мама — молодая, белокурая, в длинном шелковом халате.

— Скажите, пожалуйста, Костя дома? — спросил Плутон.

— Костик? Да-да. Слышите — читает, — женщина улыбнулась. — Проходите.

И верно, из комнаты отчетливо и громко доносился Костин голос: «То крылом волны касаясь, то стрелой взмывая к тучам, он кричит, — и тучи слышат радость в смелом крике птицы…»

Плутон толкнул дверь. На диване лежал Костя. Он с испугом смотрел на ребят. А в комнате по-прежнему гремел его голос:

«В этом крике — жажда бури! Силу гнева, пламя страсти и уверенность в победе слышат тучи в этом…»

Голос смолк. Это Костя торопливо поднялся с дивана и выключил магнитофон.

— Развлекаешься? — сощурившись, спросил Плутон.

Костя виновато улыбнулся.

— Да вот… Дедушка магнитофон купил… Пробую немножко…

Крепко притворив за собой дверь, Меркурий фыркнул:

— Немножко! А голосище, будто у Левитана!

— Ну, а здоровье как? — продолжал Плутон. — Поправился?

— Сейчас уже лучше… Да. А то и на улицу не выходил, горло, знаете…

Меркурию надоело тянуть волынку. Он вытащил из кармана газету и вплотную подступил к оробевшему Косте.

— Болел, говоришь? А это что?

Костя побледнел. О заметке в газете он уже знал. Меркурий перекривил рот.

— Изменник! Говори, кому продался? Спичке продался? Этому новенькому?

Кулак Меркурия уже маячил перед веснушчатым Костиным носом. Начальник разведки с трудом оттеснил нахрапистого дружка. Плутон строго взглянул на Костю:

— Сегодня в семь вечера — совещание у Марса. И ты должен быть. Марс приказал доставить живым или мертвым. Ясно?

— Хорошо, — поспешно кивнул Костя. — Приду.

До семи оставалось час двадцать минут. Костя понимал: не явиться к Марсу нельзя, об этом нечего и думать. Но понимал и другое: прийти с пустыми руками, без денег, тоже невозможно. Совершенно невозможно. Значит, выход один…

Потихоньку достав из буфета коробку из-под конфет, Костя открыл ее. Там лежали деньги — пятерки, десятки. У него сильно-сильно застучало сердце. «Нет, не сейчас. Потом», — подумал Костя. Он взглянул на стенные часы. Рядом с часами висел портрет отца — в морской фуражке с блестящим козырьком и крабом. Косте показалось, что отец смотрит на него строго и укоризненно.

В передней послышался длинный, настойчивый звонок. Дедушка! Костя торопливо поставил коробку на место.

Костиного дедушку — Германа Ильича — кое-кто считал чудаком. Было ему под семьдесят, но любил он и посмеяться, и пошутить, и песню спеть. Ходит по комнате и поет: «Из-за леса, из-за гор вышел дедушка Егор!..» Герман Ильич и внука хотел бы видеть таким же бодрым да веселым, но у внука не получалось. В детстве Костя часто болел, мама его Софья Викторовна вечно дрожала над ним, опекала каждый шаг, и вырос Костя робким, застенчивым и песни петь не умел. Герман Ильич огорчался, видя, каким хлипким и некомпанейским растет внук.

Поэтому он был удивлен и обрадован, найдя под заметкой в газете Костину фамилию.

— А ну, покажись, какой ты есть! — шумно входя в комнату, зарокотал дед. Лихо подкрутив седой ус, он с удовольствием оглядел внука. — А ничего — казак! Софья! Слышала, что сын-то затеял? О-го-го! В наступление пошел! На косность нашу. И откуда это у нас?.. Видать, жирком обросли — о собственных детях и внуках побеспокоиться не желаем.

Герман Ильич положил свою жилистую руку на худенькое Костино плечо.

— Правильный курс взяли, внучек. Так и держите. И что на свои силы надеетесь — тоже правильно. В труде и воля мужает, и мускул крепнет… Ну-ка… — Дед нащупал на руке внука вялый, тощий бицепс и бодро сказал: — Ничего, дело наживное. Труд — это все.

Софья Викторовна, с улыбкой смотревшая на них, грустно сказала:

— С его-то здоровьем работать? Нет, Костик по гуманитарной части пойдет.

Дед сердито кашлянул.

— Крепкие мускулы никому не мешали. И ты, Софья, боевого пыла у мальчонки не остужай.

Но какой уж там боевой пыл! Костя стоял перед дедом смущенный, с понуренной головой. Хорошо, Герман Ильич говорил без умолку, а то Костя не нашелся бы что и ответить. Да и настроение у него было самое препаршивое.

А минуты бегут и бегут. Постукивает, качаясь из стороны в сторону, равнодушный маятник. До семи осталось меньше часа. А тут, будто нарочно, мама начала собирать на стол. Тарелки да вилки, чашки да блюдца… Ах, как не вовремя этот ужин! Костя совсем извелся. Даже сырники — ароматные, поджаристые, со сметаной и сахаром — колом застревали в горле.

Мама вконец рассердилась.

— Ну хоть половиночку скушай! Костик, посмотри на кого ты похож — худой, бледный. Вот папе напишу, как ты ешь.

Герман Ильич пригладил усы.

— Обожди, Софьюшка, начнет во дворе работать — все будет молотить. Еще и добавку попросит.

А маятник качается — так-так, так-так… Без пяти минут семь. От жалости к себе Косте захотелось плакать. В этот момент в другой комнате, на дедушкином столе, зазвонил телефон. Вытерев салфеткой губы, Герман Ильич встал и скрылся за дверью. А вот и мама зачем-то пошла на кухню.

Костя пугливо шмыгнул к буфету, не глядя, схватил из коробки хрустящую бумажку и сунул в карман…

К началу совещания Костя все же опоздал. Марс, встретив его в дверях, показал на часы и ледяным голосом сказал:

— Восемь минут. Если тебе они не дороги, то у меня — каждая на счету.

— Я спешил… Очень спешил, — залопотал Костя. — Но никак не мог… Но я принес деньги. Вот, пожалуйста.

— О! — увидев десятирублевую ассигнацию, удивился Марс. — Это, конечно, меняет дело. А мне уж тут ребята наговорили, будто ты стал главным закоперщиком в дворовых делах.

Краснея и сбиваясь, Костя начал объяснять, что все вышло случайно, он не сочинял письма и не собирался подписывать…

— Ну, ничего, — успокоил Марс. — Ошибки со всяким случаются. Главное, их надо вовремя исправлять.

Взяв Костю за плечи, Марс ввел его в комнату, где за столом уже сидели Плутон, Меркурий и Венера.

— Друзья, — сказал Марс. — Все оказалось случайным недоразумением. Верность присяге и нашему делу Костя только что доказал. Десять рублей, которые он передал мне, облегчат наше положение. Я считаю, что настало время присвоить самому молодому члену нашего общества почетное звание «Сатурн». Прошу голосовать.

Митя Чашкин первым поднял руку. За ним — Плутон.

И лишь потом, хмуро и недоверчиво посмотрев на Костю, проголосовал Меркурий.

Марс поздравил Костю с присвоением почетного звания, а затем сделал отчет о работе за последнюю неделю. Чертежи, которые он показал, подтверждали, что дело у него подвигается хорошо.

— Теперь, — сказал Марс, — я как никогда уверен в успехе.

Потом слово получил начальник разведки. Плутон ударил себя в грудь и поклялся, что завтра — кровь из носу! — а операция «Х-8» будет завершена и белый пудель окажется у них в руках.

— Вот только сил маловато, — пожаловался Плутон. — Может быть, Сатурна испытаем? — он вопросительно взглянул на Марса.

— Что ж, не возражаю. — Марс похлопал Костю по спине. — Теперь ты полноправный член общества, и настала пора принять боевое крещение… Да, — вспомнил Марс, — все, что затевается во дворе, нас не должно касаться. У нас свои задачи.

Сергей Сергеевич

Вокруг парня в шелковой тенниске собралась толпа ребятишек. Им уже было известно — он из горкома комсомола. Пришел, чтобы на месте разобраться в жалобе ребят. Зовут его Сергей Сергеевич. А фамилия просто замечательная — Гагарин!

Ребята, конечно, поинтересовались: не родственник ли Юрия Алексеевича? Оказалось — не родственник. Однофамилец. Но все равно ребята скоро поняли: Сергей Сергеевич тоже человек интересный. Он, например, такие вещи показал, что они глазам своим не поверили. Это он потом показал, после того, как спросил, что бы они хотели устроить во дворе.

— Мы в баскетбол хотим играть, — сказал Василек. — Юрий Гагарин рассказывал, что баскетбол — самая полезная игра для космонавтов.

— И волейбольную площадку надо сделать, — добавил Лешка. — И еще турник и настольный теннис.

Но кто-то из ребят возразил:

— Волейбол, теннис! Надоест целый день по мячам стукать. Вот если бы тир оборудовать…

— Ты скажешь! — набросился на него заядлый теннисист Гриша Коркин — быстроглазый, с черным цыганским чубом и в красной майке с нашитыми им самим буквами «СССР». — Тебе еще конные скачки устроить. Настольный теннис — это сила! Первое: ловкость развивает. Второе: быстроту реакции. Третье: глазомер.

Но поклонника стрелкового спорта неожиданно поддержал Буратино, так звали во дворе Сеньку из второго подъезда. Нос у Сеньки был острый и вытянут вперед. Будто кто-то потянул его за нос да так и осталось.

— Ну, если не тир, — сказал Буратино, — то что-нибудь другое. Увлекательное… А то — невидаль, турник! Подтягиваться каждый дурак умеет.

— Каждый дурак, говоришь? — спросил Сергей Сергеевич. — Ну, а ты, к примеру, сколько раз подтягиваешься?

— Я-то? — прищурив глаз, подумал Буратино. — Да раз десять — двенадцать. Как пить дать!

— Буратино, не свисти!

— Кто свистит? Сказал подтянусь, значит подтянусь!

Гагарин с сомнением оглядел невзрачную, узкоплечую фигуру Сеньки.

— Ну, ладно, допустим… А двадцать пять раз?

— Чего?

— Двадцать пять раз подтянешься?

— Этого никто не может! — категорически заявил Буратино.

Гагарин с досадой посмотрел по сторонам.

— Жалко, нет перекладины… Ладно, тогда так попробуем. Кто из вас «пистолет» сделает? — Он вытянул вперед левую ногу, а на правой присел и тут же легко поднялся.

— Детские забавы! — сказал Буратино. — Сколько угодно!

Он присел и… подняться не смог. Кругом засмеялись, а Буратино покраснел, вытер рукавом острый нос и крикнул:

— Чего ржете! Я еще докажу! Вот увидите! — Он прыгнул на седло своего зеленого велосипеда и, с места набрав скорость, помчал на улицу.

Посмеялись ребята и, конечно, все принялись делать «пистолет». Но лишь двое не оконфузились — Саша и заядлый спортсмен Гриша Коркин с нашитыми на красной майке буквами. Саша все же пережал Гришу: четыре раза поднялся на ноге.

Даже Сергей Сергеевич удивился:

— Тренировался где-нибудь?

— Я в Днепропетровске жил. У нас там площадка во дворе. Мы все тренировались. В любую погоду.

— Оно и видно. Тренировка — великое дело. — Сергей Сергеевич улыбнулся. — Я и сам немножко занимаюсь спортом. Люблю.

— А вы сколько раз «пистолет» сделаете? — спросил Гриша.

— Ну, это и в самом деле детские забавы, как сказал ваш Буратино. — И, точно заведенный, Сергей Сергеевич десять раз подряд выжал «пистолет».

— Вот это да! Сила! — восхищались ребята.

А Гагарин, чтобы уж совсем поразить их, вдруг выжал на скамейке стойку, уравновесился и, отставив левую руку, так — на одной правой — и стоял чуть ли не минуту.

Этим он окончательно покорил сердца мальчишек. Да, спортом, только спортом они должны заниматься! Перебивая друг друга, ребята предлагали:

— Турник сделаем; и кольца повесим!

— И канат, чтобы лазать…

— А шест? Как же без шеста?

— Шест не обязательно. Вот брусья — нужны.

— А еще конь…

Сергей Сергеевич успевал только голову поворачивать.

— Ну и спички! — засмеялся он. — Загорелись! Турник подавай, брусья, коня… Ну, а если кто рисовать любит? Выпиливать? Или в шашки играть?

Действительно, забыли об этом. Ребята вопросительно уставились на Гагарина. А тот ничего больше не сказал: сами, мол, соображайте. Конечно, тут надо подумать. Вон сколько ребят во дворе. И девчонок тоже. Им, может, совсем не интересно в баскетбол играть или на турнике крутиться.

— Игротека нужна, — сказал Саша. — Как у нас в Днепропетровске. Игры соберем, головоломок наделаем… Может быть, ребят спросить?..

— Я знаю! — вдруг воскликнул Лешка. — У нас в прошлом году в лагере здорово придумали… Но я потом скажу, по секрету…

Долго еще толпились ребята возле Сергея Сергеевича. Он уже перезнакомился со всеми. Узнав, что Пенка хорошо играет в шахматы, пообещал непременно сразиться с ней. А потом он неожиданно сощурил глаза и внимательно оглядел ребят.

— А кто же из вас Костя Саенко? Еще один автор заметки.

Все переглянулись. Кости среди них не было.

— Вон их окно, — показал Василек. — На первом этаже. Закрыто. Наверно, никого дома нет. Я сейчас сбегаю, узнаю…

К удивлению Василька, и сам Костя, и его мама оказались дома. Только дедушки не было.

— Что это на моего Костика такой спрос? И вчера приходили, и сегодня, — улыбнулась Софья Викторовна, пропуская Василька в комнату. — Костик… — сказала она и осеклась. На лице сына, сидевшего на диване, было написано такое страдание, что у нее похолодело в груди. — Костик! Что с тобой? Ты болен?

— Голова болит.

— Боже мой, надо вызвать врача!

— Нет-нет! Врача не надо, — словно чего-то испугался Костя. — Дай лучше какую-нибудь таблетку.

Когда Софья Викторовна скрылась за дверью, Костя еще сильнее сморщил лицо.

— Серьезно, что-то заболел я. Вы уж там без меня действуйте.

— Жаль, — посочувствовал Василек. — А он про тебя спрашивал… Вот человек! Видел бы, как стойку на одной руке жал!.. Ладно, я тогда побегу. Не болей, слышишь? Самое интересное начинается.

Василек убежал, а Костя взглянул на часы и встал с дивана. Через минуту Софья Викторовна принесла таблетку аспирина.

— Мне уже легче, — сказал Костя. — Это, наверно, оттого голова разболелась, что читал лежа.

Мама пощупала его лоб.

— Голова будто бы не горячая. Но аспирин все же прими. Вот видишь, сколько раз я говорила — не читай лежа…

Костя не стал спорить. Отвернулся к окну и незаметно положил таблетку в карман. Потом, скривившись, выпил воды. Стыдно было разыгрывать перед мамой эту комедию, но что ему оставалось делать? В половине двенадцатого он должен явиться к Плутону, и они вместе с Меркурием отправятся добывать белого пуделя. Костя был совсем не в восторге от великой чести, которую ему оказал Марс. Но что поделаешь — он больше не распоряжался собой. Трудная началась жизнь. Вот и деньги пришлось стащить. А вдруг дедушка обнаружит пропажу?

У Кости засосало под ложечкой…

Возвратившись к ребятам, Василек сказал, что Костя, кажется, заболел и во двор не выйдет.

— Ну, ребятки, — поднялся Сергей Сергеевич, — теперь пойду к вашему страшному Грому.

Около часа сидел Гагарин у Ретюнского. Ребята совсем извелись, ожидая его. И когда он наконец появился в дверях, гурьбой бросились навстречу.

— Ну, что?

— Да ничего, — улыбнулся Сергей Сергеевич. — Не такой уж он и страшный, ваш Гром. В общем, завтра проводим собрание жильцов. И вы все приходите.

Собрание

Вынув из рамы осколки стекла, Василий Степанович принялся соскабливать старую замазку. Тетя Марфа, глядя на его заскорузлые пальцы с темными подковками въевшегося у ногтей машинного масла, сочувственно вздохнула:

— Вот так-то, Василий Степаныч, растишь деток, поишь, кормишь, а какая от них благодарность? Одежа горит, бегают, хулиганят, стекла бьют. Ох-хо-хо! И детки нынче пошли, одно наказание…

Лешкин отец продолжал молча орудовать стамеской. Похоже, он не одобрял жалоб тети Марфы. И когда она опять принялась жаловаться: «Ни совести у них нет, ни почтения к старшим — одно баловство на уме», Василий Степанович миролюбиво перебил ее:

— Это ж дети, Никитична. Всегда баловались… Да себя возьму. Помню: шарахнул раз мячом по окну, а там — бутыль с вишневой наливкой. Шуму-то было! — Василий Степанович засмеялся, закрутил головой. — Что поделаешь — дети. Такая у них пора.

Тетя Марфа сердито смахнула тряпкой куски стекла в ведро.

— Верно сказывают: яблоко от яблони недалеко падает. Сам, значит, хулиганом был и сына таким растишь. Детей в руках держать надо, а не потакать шалостям.

— Эх, Никитична, — горестно сказал Василий Степанович, — зачем такое говоришь… Будто я не держал Лешку!.. Э-эх! Только, видать, пользы от того битья, как от гвоздя в шине… Я вот, по всей прямоте откроюсь, полную ночь не спал. Жизнь свою вспоминал. И, можно сказать, только сейчас дошел до этого понятия. Умом и сердцем дошел. Ведь как получается — бьешь его, а он же — человек. Какая-никакая душа в нем имеется, гордость. А как же — человек.

— Человек! — Тетя Марфа в сердцах бросила на подоконник тряпку. — А стекла высаживает, как последний хулиган. И теперь, вместо того чтобы лишний кусок в дом принести, должен ты на стекла тратиться!

— Не пришлось, Никитична. Молодцы ребятишки-то. Сами купили. Собрали меж собой деньги и купили. Видишь, друг за дружку — в огонь и воду. А ты говоришь — сорванцы, хулиганы! Приходи-ка сегодня на собрание — как раз о ребятишках разговор будет…

— Только и дел мне, как по собраниям расхаживать!..

На собрание жильцов тетя Марфа, конечно, не пришла. И не только она не пришла. И объявление висело со вчерашнего вечера, и ребята обошли квартиры — предупреждали о собрании, а в просторной комнате домоуправления к назначенному времени собралось лишь человек десять взрослых.

Сергей Сергеевич посмотрел на Ретюнского.

— Не очень организованный у вас народ. Десять минут седьмого, а людей — кот наплакал.

Управдом, довольный в душе, что собрание может сорваться, беспомощно пожал плечами.

— Что поделаешь? Должен с вами согласиться — народ действительно неорганизованный. Ну, и время к тому же выбрали не совсем удачное. Люди только с работы пришли, покушали, и теперь кто в кино или театр собирается, кто в парк — культурно провести вечер. Ну, посудите, кому охота сидеть в душной комнате и строить, извините за откровенность, песочные планы? — Ретюнский поднял папку, как бы предупреждая возражение собеседника. — Я, безусловно, понимаю важность вопроса организации разумного отдыха детей, но ведь это легко в газетке написать. Попробуйте в жизни осуществить. Трудно. Откровенно признаюсь: лично я плохо верю в реальность данного мероприятия. Поломают все ребятишки, побьют, забросят через неделю, и останется все по-прежнему. Ведь и качели когда-то делали, и грибки — все уничтожили. Как саранча.

— В том-то и секрет, — возразил Сергей Сергеевич, — не готовое им предложить, а пусть сами потрудятся…

— Детская самодеятельность? Это, извините, красиво звучит. В жизни все сложнее.

— Вы не верите в ребят?

Управдом посмотрел на полупустое помещение, на яркое солнце за окном и ответил:

— Буду откровенен: не верю.

Именно в этот момент Лешка, стоявший с ребятами у окна, вдруг хлопнул себя по лбу.

— Идея!

Пошептавшись о чем-то с друзьями, он крикнул:

— Сергей Сергеевич! Через пять минут все будут здесь! — И ребята кинулись к выходу.

Ретюнский добродушно поскреб рыжеватый подбородок.

— Эх, детство босоногое! Всё-то им кажется просто. Раз, два, три — площадку сделаем! Раз, два, три — жильцов соберем! Поверите, в прошлом месяце лектора пригласили. «Муха — разносчик заразы», — так лекция называлась. Очень актуальная тема. И что бы думали? Три человека явились. Стыд. Пришлось извиняться перед лектором… Видимо, и сегодня придется отложить собрание. Больше никто не придет. Уж я-то знаю, поверьте мне…

Но каково было удивление Ретюнского, когда через минуту широко распахнулась дверь и вошло сразу трое жильцов, за ними — еще двое. Потом еще, еще…

А ребята тем временем носились по этажам и стучали в двери квартир.

— Скорей в домоуправление! Гагарин приехал! Скорей!

— Какой Гагарин?

— Вы что, с луны свалились? Гагарина не знаете?

Все и побежали в домоуправление. «Недоразумение» сразу, конечно, выяснилось, но на ребят почему-то никому не хотелось сердиться. Наоборот, даже хвалили за находчивость. Все смеялись, шутили, и никто не собирался уходить. В комнате стало тесно. Озабоченный Ретюнский открыл обе половинки двери своего кабинета.

Ребята — возбужденные, радостные — толкались тут же, среди взрослых, и чувствовали себя хозяевами.

Собрание открыл Ретюнский. Он надел круглые, в толстой оправе очки и поднял руку.

— Товарищи, на повестке дня собрания два вопроса. Первое — о задолженности по квартплате. — Минут пять Гром Громыч распекал своим зычным голосом «злостных неплательщиков», грозил принять «соответствующие меры». Потом, как-то сразу сникнув, уже другим — слабым и уставшим голосом проговорил:

— По второму вопросу слово предоставляется товарищу из горкома комсомола.

Сергея Сергеевича слушали внимательно. Когда он сказал, что горком комсомола берет шефство над пионерской площадкой и что он уже побывал в райисполкоме, где ему обещали поддержку и строительные материалы, ребята захлопали в ладоши. И взрослые аплодировали. Что ж, неплохо, если во дворе будет площадка.

Но потом Сергей Сергеевич сказал, что для успеха дела необходима и помощь жильцов дома. Поэтому было бы интересно услышать, что думают собравшиеся.

Все одобряли, обещали помогать. Лишь инженер Демкин — отец Геры — пытался возражать. Но всем было ясно, что это он о своем гараже беспокоится — вдруг потребуют убрать гараж со двора? А других возражений не было. Даже гражданка Морковкина, разводившая на балконе цветы и любившая тишину, ни словом не обмолвилась против площадки.

Выступил и Костин дедушка.

— Письмо ребятишки написали в газету. Обиделись на нас. И правильно. Возьму себя. Боевая молодость, революция, гражданская, коллективизация и так далее. Тридцать восемь лет в партии. Кажется, заслужил отдых. Пенсию государство назначило. Живи, радуйся, отдыхай. И отдыхаем. В парк загляните. Сколько там нашего брата! С утра до вечера в домино стучим. Кажется, правильно — отдых. А нет, — Герман Ильич приложил руки к груди, — сосет что-то. Неужели только на то и годимся, что костяшками стучать? Обидно. А прочитал письмо в газете — оно и моим внуком подписано, — совсем покоя лишился. Мы — в домино, значит, а под боком у нас детишки от зеленой скуки вянут. Негоже получается. Час или два можем отдавать детишкам? Можем. Вот спортивную площадку задумали они делать. В добрый час! Лично я, как говорят пионеры, торжественно обещаю всем, чем могу, помогать. Думаю, и другие пенсионеры поддержат меня. Ну, хоть бы ты, Петр Григорьевич. Ведь не откажешься?

Сутулый старичок с редкими волосами живо отозвался из угла:

— С превеликим удовольствием. Дело-то нужное. Святое, можно сказать, дело. Спорт любые болезни лечит. Он и стилягам, как говорится, мозги вправит, и картишкам по рукам ударит, и водке с табаком от ворот поворот покажет.

Высказался и управдом. Видя общее настроение, он не стал уверять, что из этого дела ничего не получится. Ретюнский признал важность «данного мероприятия» и заверил, что «домоуправление со своей стороны приложит все силы для скорейшего претворения его в жизнь». На этом он хотел закрыть собрание, но Гагарин сказал:

— Минуточку. Еще один вопрос. Товарищи, нужна комната для пионерской работы. Дождь, слякоть или наступила зима. Где ребятишкам собираться, поиграть? Я беседовал с Гаврил Гаврилычем. Ничего положительного он не ответил. А комната очень нужна. Может быть, у кого есть предложения на этот счет?

— Пусть свой кабинет отдаст ребятам, — раздался женский голос. — А то сидит, бумагами обложился.

— Правильно! — поддержало несколько голосов.

— Товарищи! — как ужаленный, вскочил Ретюнский. — Так вопросы решать нельзя. Кабинет мне положен…

— Тогда отдай эту комнату. Еще лучше, целый зал…

— А как же, даже такое постановление есть, чтобы выделять специальные комнаты для ребят…

После долгого шума и крика Ретюнский пообещал что-нибудь придумать и подыскать ребятам уголок. Категорически отказать он не мог: действительно, есть такое постановление.

— А теперь, — будто извиняясь, улыбнулся Сергей Сергеевич, — взрослые могут быть свободны. Останутся главные виновники — ребята. Выберут пионерский штаб, председателя…

Выходя из домоуправления, Герман Ильич спросил у ребятишек, не видел ли кто Костю. Обещал прийти на собрание, а не пришел.

— А разве он не больной? — удивился Василек.

— Да нет, — сказал Герман Ильич. — Еще до обеда ушел куда-то…

Важное поручение

— Ее нет дома.

Так бабушка и сказала — холодным, металлическим голосом. И захлопнула дверь.

Лена в это время разбирала ноты. Она перестала дышать, замерла, затем кинулась в переднюю. Валентина Григорьевна, как ни в чем не бывало, высыпала из прозрачного мешка малину.

— Бабика, кто это приходил?

— Девочка приходила, — сдержанно ответила она.

— Пенка! Я по голосу узнала. Почему ты ее не пустила?

— Тебе надо заниматься музыкой. В последние дни ты мало играешь.

— Почему ты ей сказала неправду?

— Тебе надо заниматься, — сухо повторила бабушка и добавила, пожимая плечами: — Я не понимаю твоего волнения. Она, по-моему, не пара тебе.

— Но я хочу с ней дружить! Неужели я не могу выбрать себе подругу?

— С этой девочкой у тебя мало общего. И она года на два младше.

Лена закрыла лицо руками.

— Как стыдно. Она же слышала, как я только что играла на пианино. Она знает, что я дома.

— Тем лучше. Если она не глупая девочка, то поймет и не станет навязываться.

— Я знаю, почему ты ее не пустила, почему ты не можешь ее терпеть! Потому что она… — Лене хотелось крикнуть: «Потому что она из Днепропетровска!», но увидела глаза бабушки — испуганные, неподвижные, лишь правое веко чуть дергалось, и вместо этого она вяло сказала: — Потому что Пенка сама варит кисель и подметает в комнатах.

У Валентины Григорьевны отлегло от сердца.

— Глупышка. Зачем так волноваться? Успокойся… Вот так. — Она погладила внучку по голове. — Не надо. Все будет хорошо. Скоро я буду не так загружена работой, и нам опять удастся съездить к морю. Ты познакомишься с девочками — твоего возраста, одних интересов…

Лена капризно надула губы.

— Надоело к морю.

— Ну, хорошо, не поедем. Только не надо расстраиваться. — Бабушка прижала Лену к себе, обняла. Девочка уткнулась лицом в ее теплое плечо и всхлипнула. — Все у нас будет хорошо, — продолжала успокаивать бабушка. — А сейчас приготовлю тебе малинки.

Лена сдалась на ее ласки, и от этого стало еще хуже. Ей казалось, что теперь она окончательно предала дружбу Пенки.

На другой день они ходили с бабушкой на гастрольный спектакль театра музкомедии; Лена весело смеялась, но, когда спектакль окончился и они вышли на улицу, она вдруг со стыдом вспомнила о вчерашнем.

И утром чуть не заплакала от обиды. Вышла на балкон и увидела Пенку. Та тоже ее увидела, упрямо мотнула косичками с красными бантиками и сразу же ушла.

После этого Лена боялась показываться на балконе. Она бы и в обед не вышла, но очень уж настойчиво и призывно посвистывали с соседнего балкона: «Тореадор, смелее в бой! Тореадор…»

«Это Саша свистит, — догадалась она. — Кажется, вызывает кого-то… Неужели меня?..» И тут она услышала приглушенный голос: «Ле-ена». Она вздрогнула. А может, показалось? Осторожно высунулась из-за двери. Облокотившись на перила, Саша смотрел в ее сторону.

— Здравствуй! Почему вчера не была на собрании?

— На собрании? — тихо и смущенно переспросила она. — Я не знала… А какое собрание?

Саша удивился:

— Вот тебе и раз! Такие дела во дворе намечаются, а ты ничего не знаешь!

— Правда, не знаю! — забыв об осторожности, рассмеялась Лена и тотчас поплатилась за это. Из другой комнаты послышался голос бабушки:

— С кем ты там разговариваешь?

Лена испугалась, приложила палец к губам — дескать тише — и равнодушно ответила:

— Ни с кем, бабика. Это я просто так.

Валентина Григорьевна, отдыхавшая на кровати, думала о внучке. «Девочка ты моя. Хорошая. Растешь, взрослеешь, задумываешься… Поймешь ли меня? Не осудишь ли? Нет, нет, не должна. Ведь я отдала тебе все, что могла… Как родная мать… Виля, Виля! Как ты рано ушла: Двадцать три года. Самый расцвет…»

Валентина Григорьевна проглотила слезы. Опять прислушалась. «Что она там делает?.. Тихо. Наверно, читает. Поменьше бы ей читать. Слабенькая. А к морю все равно надо поехать…»

А Лена в это время и в самом деле читала. Только не книгу, а записку. Записку написал Саша. А передал ее по телеграфу. Телеграфную линию он сделал в одну минуту. Кинул Лене катушку ниток, показал, чтобы подсунула нитку под перила балкона, и махнул рукой на себя — теперь ты бросай. Она бросила. Он на лету поймал катушку, связал концы ниток и — готов телеграф! Остается свернуть записку трубочкой: повесить на одну нитку, а другую подтягивать к себе. В записке Саша написал:

«Было интересное собрание. Решено строить спортивную площадку. Шеф — горком комсомола. Работы по горло. Ты готова помогать нам?

Председатель СПШ, то есть я».

На тетрадном листе, под энергичным посланием председателя совета пионерского штаба, оставалось еще много свободного места. Лена улыбнулась и круглым, ровным почерком написала:

«Поздравляю нового президента! Помочь, видимо, не могу. Просто, кажется, ничего не умею делать, кроме как играть на пианино.

Пока никто, то есть я».

Она укрепила на нитке записку, и послание тотчас помчалось к Саше. Он прочитал и взялся за карандаш.

Вот их дальнейшая переписка:

«Только по этой причине не можешь помочь?»

«В общем, да».

«Тогда все в порядке».

«Не понимаю».

«На машинке печатать умеешь?»

«Плохо. Одним пальцем».

«Ничего, подойдет. Предлагаю срочное задание совета пионерского штаба. Идет?»

«Можно яснее?»

Морща лоб и покусывая кончик карандаша, Саша принялся писать:

«Сверху, на чистом листке, — гриф: совершенно секретно. Текст такой: «Ты мечтаешь о пионерской площадке во дворе. Ты, наверное, представляешь в уме — какая она. Так напиши, что, по-твоему, должно быть самое интересное; на площадке. Срок на размышление — 2 дня. Анкету опусти в щель (четыре метра от тополя со скворечником в направлении гаража). СПШ».

Анкет напечатать 60 штук. Можно под копирку. Срок исполнения — 3 дня. Согласна?»

Долго пришлось ждать ответа. Саша успел даже пообедать. За это время можно было бы исписать не меньше двух страниц, а в записке, которая наконец приползла к его балкону, было всего четыре слова:

«Я просто не знаю».

Твердым почерком Саша написал:

«Будем считать, что задание принято».

Первая лопата

Эту переписку с Леной Саша вел в обед, а еще утром, несколько часов назад, настроение у него было совсем не такое бодрое.

Казалось, что после вчерашнего собрания все должно быть иначе. Во дворе соберется полно людей, засверкают лопаты, запоют пилы… На самом деле ничего подобного не было. В безоблачном небе уже высоко стояло солнце, часы во всех квартирах показывали начало десятого, а во дворе дома, кроме кучки ребят, — ни души.

Ребята сидели на своей старой, изрезанной перочинными ножами скамейке. От бесплодных споров и ожидания они устали, приуныли. Не поднимаясь с места, Василек потихоньку долбил в земле дырку ломом, Лешка подбрасывал вверх пятачок и, не загадывая, просто так, ловил — орел или решка. Саша в задумчивости чертил палочкой какие-то квадраты на земле. Володька-философ подпирал костлявым кулаком подбородок. Он шевельнул большим пальцем, вылезшим из порванного сандалия, и сказал:

— Классический пример трепалогии. Речи, обещания, а как до дела…

— Да не потому, — Василек с досадой подул на ладонь. — Воскресенье, понимаешь? Все отдыхают. Я к Егорову пошел, а он: «Извини, брат, в пионерский лагерь собрался, Марину проводить». А Соколов еще с ночи на рыбалку уехал…

Лешка поймал монету, положил в карман.

— У моего отца работа срочная, объект какой-то сдают. Второе воскресенье на стройке.

Володька в усмешке скривил губы.

— А то что, пришел бы?

— А думаешь — нет! — с неожиданной злостью обернулся к нему Лешка и сам смутился своей горячности. Вынул монету, но не стал ее крутить. Конечно, поручиться за отца он не может. Но только нечего этому длинному Философу подсмеиваться. Не знает, а смеется… А с отцом что-то непонятное творится. Дома не ругается, не шумит и — сколько уж дней прошло — не выпивает. С Лешкой обо всем разговаривает, даже обещал на рыбалку съездить с ним.

— Ну, а чего представителей девятнадцатого века не видно? — не унимался Володька. — Такую речь Коськин дед закатил, а сам дома отсиживается!

— Хотите, сбегаю к нему? — предложил Василек.

Вчера Василька выбрали заместителем председателя СПШ, и потому он особенно переживал, что вот уже почти целый час сидят они, переругиваются, а дело стоит.

— Не надо никуда ходить, — поморщился Саша. — Это же дело добровольное. Помогут — спасибо. А нет — значит, нет. И рано еще. Вот мой отец в третьем часу ночи с дежурства пришел. Так что, должен теперь вскакивать чуть свет и бежать сюда? Давайте все-таки окончательно решим — с чего будем начинать.

Легко сказать — решим! Уж решали, решали, а что толку? Доламывать стены? А куда кирпич девать? Целые горы битого кирпича будут. Саша предлагал на месте волейбольной и баскетбольной площадок вырыть дренажные канавы и заполнить их кирпичом. Чтоб дождевая вода туда стекала. А Лешка считал, что и без канав можно обойтись. И так земляных работ хоть отбавляй — бугры сравнивать, ямы засыпать. Василек же доказывал другое: прежде всего надо начертить общий план двора. Большим знатоком строительного дела Василек себя не считал, но все же был уверен, что разбирается в этом лучше ребят. В прошлом году его двоюродный дядя окончил архитектурный институт, а Василек, бывая у него в гостях, перевидал множество всяких чертежей.

Володька, слушая Василька, лишь скорчил презрительную гримасу.

— Подумаешь, стройка! План реконструкции Москвы! Самое главное — это символ! Ясно? То есть мачта с флагом!

Насчет мачты никто не возражал. Это здорово — мачта с флагом! Сразу будет видно: пионерская стройка.

— А где ты возьмешь ее — мачту? — сказал Лешка. — Для нее труба нужна. Сто раз металлолом собирали, все вычистили.

Да-а, вот и попробуй начинай работу!..

К ребятам на зеленом велике лихо подкатил Буратино.

— Физкульт-привет! — Сенька ловко спрыгнул с седла и насмешливо добавил: — Картина! Могучий штаб заседает! — Потом схватил железный лом и, краснея от натуги, выжал его раз, другой…

Может, и еще бы выжал, да тут подошел Гриша Коркин.

— Что, — засмеялся он, — не получается из тебя Жаботинский! А ну-ка, дай.

Здоровый парень Гриша. Двенадцать раз поднял правой рукой тяжелый лом.

Буратино наморщил острый нос и зевнул.

— Детские забавы? Ты на это полюбуйся! — И он три раза выжал «пистолет». — Что, съел! Чемпион! Еще буквы нашил — СССР! А я и четыре раза могу. — Сенька вскочил в седло. — Физкульт-привет! Поехал купаться!

Лешка с удивлением смотрел ему вслед.

— Ишь, тренируется. Видно, здорово его тогда заело. — Потом, взглянув на ослепительное солнце, подумал вслух: — Может, и нам на реку махнуть?

— Ну, в такую даль еще тащиться, — поспешно сказал Василек. Добираться до реки и в самом деле было не близко. Но не это пугало Василька. Он боялся, а вдруг ребята и правда отправятся на реку. А площадка? — Лучше к вечеру сходим, — добавил Василек. — И вода будет теплей…

Но сходить искупаться им так и не удалось. Только зеленый велик Буратино скрылся за углом — в подъезде показались Герман Ильич и Петр Григорьевич.

— Смотрите-ка! — воскликнул Василек. — Шефы! К нам идут.

Герман Ильич, любивший шутку, отдал, как настоящий пионер, салют и отрапортовал:

— Прибыл в ваше распоряжение!

И такой бодрый, веселый был у него голос, что ребята вмиг оживились. Значит, не напрасно произносились речи, не забыты обещания. Интересно, а что они посоветуют?

Ничего нового шефы не посоветовали. И предложение Василька одобрили, и засыпку кирпичом канав, и согласились, что пионерская площадка без мачты с флагом — не площадка. Вроде ничего нового, только слушали и поддакивали. И все же от унылого настроения ребят не осталось и следа. А тут еще Герман Ильич то и дело восхищенно причмокивал губами:

— Григорьич! Слышишь, а? Планы-то! — А потом, покрутив ус, он сказал: — Насчет мачты я вам, ребятки, попробую помочь. Дворник у меня в соседнем домоуправлении знакомый. Хозяйственный человек! Знаю, что припрятаны у него старые водопроводные трубы. Уж для такого дела как-нибудь выклянчу.

Ребята совсем воспрянули духом. Длинный Володька вызвался сопровождать Германа Ильича — помочь нести трубы, но старик отказался: пойдет один, дело деликатное, сначала договориться надо. А им нечего терять даром времени — пусть начинают рыть яму.

Правильно, хватит разговоров! За дело!

Место для мачты не пришлось долго искать. Вон там, возле акаций, — самое подходящее.

Приятное это чувство: вот так, на виду у всех, вынуть первую лопату земли. Первая лопата! Начало стройки!

Такая честь выпала Васильку — он принес из дома лопату. Надавив ногой на закраешек лопаты, Василек поднял кучку серой, пересохшей земли и отбросил в сторону. Лешке тоже повезло: он первый схватил; лом и принялся долбить твердый грунт.

Итак, двое трудились, а все стояли кругом и смотрели. Ничего не поделаешь: больше нет лопат. К дворнику дяде Кузе Василек не достучался. Воскресенье! Но это не беда — все же начали работать!

Поглазеть на работающих сбежались малыши, подошла женщина с коляской. Даже тетя Марфа, нагруженная толстенной, как она сама, продуктовой сумкой, завернула сюда.

— Это что же будет? — растолкав ребятишек, спросила она.

Лешка озорно блеснул зелеными глазами:

— Кончилась ваша власть, теперь мы хозяева!

Тетя Марфа рассердилась:

— И-их, бойкой стал. Опять к управдому захотел?

Герман Ильич усмехнулся в усы и пошел к знакомому дворнику за трубами. Но по дороге решил заглянуть домой — отчего Костя засиделся? Сказал, что сию минуточку выйдет, и до сих пор нет. Книжки книжками, а уважение товарищей терять нельзя. Вчера на собрании не был, сейчас не выходит. Этак ребятишки могут подумать: болтун. В газету писал, а сам в стороне.

Каково же было удивление Германа Ильича, когда невестка сказала, что Костик уже минут пятнадцать как ушел.

— Куда ушел? Во дворе его нет.

— Может быть, снова в библиотеку? — с беспокойством сказала Софья Викторовна. — Несчастье с этими книжками. Вчера так зачитался, что и про обед забыл.

— Удивительно, — проговорил Герман Ильич. — Что с ним? Товарищей сторонится. Точно сбоку живет. Нехорошо… Ты, Софья, балуешь его много. Все за пятилетнего считаешь. Вот и Алексей пишет, чтоб не баловала…

Горн в спичечном коробке

Копали по очереди. Лишь Василек больше не требовал лопату. Он сбегал домой, и в руках у него был теперь фанерный щит с приколотой чертежной бумагой. Нашлась дома у Василька и рулетка. Настоящая, десятиметровая, с упругой и звенящей лентой.

С видом заправского инженера Василек шагал по двору — вычерчивал в масштабе план. Измерит, например, расстояние от дома до тополя — 60 метров. Разделит на двести, 30 сантиметров получается, он ровно столько отмечает на плане.

За Васильком неотступно следовала ватага малышей. Они готовы были выполнить любое его приказание — подержать конец мерной ленты, поднять упавшую резинку. Одного не хотели выполнить — разойтись и не мешать работать. А мешали больше, чем помогали. Но Василек был добрейшим человеком и, конечно, не мог на них разозлиться. Потешная эта малышня. Кричат, будто воробьи. Качели бы им сделать или корабль — с флагом, мачтами и трубой. В одном детском саду он видел такой. Даже штурвальное колесо было на том корабле… Вот, пожалуй, с правой стороны двора и место бы нашлось.

— Саша, — подошел Василек. — У меня идея…

Идею одобрили. Конечно, надо сделать качели. И корабль неплохо бы соорудить.

Тут и Володьке пришла в голову идея — горн достать. Что же это за пионерская площадка без горна!

— В школу побегу, — выпрыгнув из ямы, сказал он. — В пионерской комнате у нас штук пять горнов. Выпрошу.

Яма была уже чуть ли не на метр глубины, когда пришел Герман Ильич. Он принес небольшой кусок толстой трубы.

— Не достали? — упавшим голосом спросил Василек.

— Что значит, не достал? Все нашлось. Держите. — Старик передал отрезок трубы и отряхнул руки. — Сначала хорошенько вкопаете этот кусок, а в него вставите трубу потоньше. Съемная будет мачта. Поняли? А трубы я подобрал. Кто пойдет со мной?..

Через минуту шумная ватага ребятишек уже спешила по улице. Среди них шагал старик с длинными седыми усами.

Надежно укрепить трубу оказалось не просто. По совету Петра Григорьевича в яму, вокруг трубы, ребята набросали больших камней, утрамбовали их, потом засыпали землей, и ее утрамбовали. Затем снова — камни, земля.

Хорошо получилось! Чуть выступавший кусочек трубы стоял до того крепко, что ломом невозможно было пошевелить его.

А к этому времени и Герман Ильич с ребятишками вернулся. Притащили две длинные трубы. Их надо было скрепить между собой. Но как? Лешка быстро сообразил: из куска трубы большого диаметра сделать муфту, насадить ее на трубы и заклепать. Петр Гаврилович сказал, что такое соединение будет надежным.

Ребята готовы были, кажется, до ночи работать, но наступило время обеда.

Вот тогда-то, придя домой, Саша и вызвал Лену, чтобы поручить напечатать анкеты. Это хорошо Лешка придумал — секретные анкеты. Здорово должно получиться!.. Только напечатает ли? Вспомнив, как Лена своим круглым, аккуратным почерком написала: «Поздравляю нового президента!», он уверенно подумал: «Напечатает. И вообще, напрасно ребята окрестили ее монашкой. Конечно, она немножко со странностями. Но уж никакая не монашка».

— Ты чему улыбаешься? — накладывая в тарелку макароны, спросил Петр Алексеевич. — Опять какую-нибудь шутку замышляете, вроде вчерашней — с Гагариным?

Он засмеялся. А Толик ничего смешного здесь не находил.

— И совсем не потому. Саша мачту сейчас будет ставить. С флагом! Правда, Саша?

— Да! — закричал Вадик. — Мы трубы принесли. Я тоже нес! Дли-н-нная!

После обеда во двор вышло и немало взрослых. По правде говоря, они не очень-то рвались к работе — больше покуривали да разговаривали, но просверлить ручной дрелью отверстия в стальных трубах и намертво скрепить их заклепками ребятам все же не доверили. Хорошо хоть Лешка успел согнуть из толстой медной проволоки звезду и прикрепить ее на конце трубы.

Устремившись пятиконечной звездой ввысь, мачта уже давно стояла на месте, а Володька-философ все не возвращался.

Пришел Володька лишь в седьмом часу. Руки у него были засунуты в карманы. Он что-то насвистывал и загадочно улыбался, будто блестящий полуметровый горн преспокойно лежал у него в кармане. Вот каланча, день проболтался, ничего не сделал, а улыбается!

Володька восхищенно оглядел мачту, поцокал языком.

— Красавица! Точно по моему проекту. Это мне нравится.

— Зато нам не очень, — сказал Лешка. — Проболтался день, а какой толк?

— А разве это не толк? — И Володька торжественно вытащил из кармана спичечный коробок.

Ребята недоуменно переглянулись. А Володька не спешил с рассказом. Снова принялся насвистывать. Но разве мог долго выдержать! Ему не терпелось похвастать своей изобретательностью. Дело было так. В школе достать горн Володьке не удалось. Но он решил не отступать. Пошел во Дворец пионеров — и опять неудача. Там было не до него. Из областного радиоцентра приехали корреспонденты — записывать песни хора. Покрутился Володька, посмотрел, и вдруг его осенила идея. Набравшись храбрости, он остановил на лестнице корреспондента. Володька боялся, что корреспондент не станет слушать, а тот схватил его за руку и сам начал обо всем расспрашивать. Потом сказал, что непременно побывает у них во дворе.

— А это, — Володька извлек из коробка рулончик магнитофонной ленты. — Это и есть горн. Да еще какой!

Молодец Володька! Все-таки добился своего. И магнитофон как раз есть, у Германа Ильича. Вот пусть Костя и заводит.

Герман Ильич положил: в карман коробок с лентой и пообещал, что завтра в восемь часов сигнал горна поднимет ребят на зарядку.

На мачте — флаг

Сон у старого человека короткий. Еще и семи не пробило, а Герман Ильич был на ногах. Зато внук его спал сладким, глубоким сном.

Герман Ильич подошел к нему, поправил одеяло — Костя не пошевельнулся. Его тонкая шея и полуоткрытые, по-детски припухшие губы растрогали старика. Но он подавил в себе это чувство. Подумал с тревогой: «Что-то неладно у тебя получается, внучек. Вчера ты сказал: «Понимаешь, деда, такая книга, что не мог оторваться. Снова про обед забыл». Нехорошо. Какая бы ни была книга, а разве можно забывать о товарищах? Пора бы уже становиться тебе хозяином своих желаний. Надо — значит надо. Вся жизнь на этом построена». Так думал Герман Ильич, стоя перед кроватью внука.

А без пяти минут восемь он распахнул рамы и поставил на подоконник магнитофон. Двор, залитый солнцем, был тих и пуст. Слева одиноко возвышалась мачта. В листве тополей, чуть шелестевшей под ветром, чирикали воробьи. В своем гараже возился владелец голубой «Волги» инженер Демкин.

Медленно, будто нехотя, ударили часы. Герман Ильич включил магнитофон. Секунда, другая, и тишину полусонного двора рассек звук горна. Этот певучий и голосистый звук проник всюду. Воробьев с тополей будто сдуло ветром. Застыл в недоумении инженер Демкин. Костя заворочался на кровати.

В наспех запахнутом халате в дверях показалась Софья Викторовна. Зажала уши руками.

— Боже мой! Что вы делаете? Вы всех перебудите.

Старик выключил магнитофон и, очень довольный, засмеялся:

— Не всех, а только пионеров! Вот и внучек проснулся. С добрым утром, товарищ пионер!

— С добрым утром, — сонно ответил Костя.

— Одевайся. Беги на зарядку.

— Это на какую зарядку? — удивленно спросила невестка. — Ребенку спать надо…

Герман Ильич сердито повел усами.

— Софья! Не порти мне внука. — Он перекрутил ленту обратно и, едва невестка открыла рот — сказать что-то, нажал клавиш. Голос ее потонул в звонком пении горна. Зажав уши, Софья Викторовна скрылась за дверью.

Косте ничего не оставалось, как подняться с постели. С превеликой неохотой надевал он рубашку, натягивал носки. У него и глаза слипались, и отправляться на зарядку было лень. Но самое главное, он боялся, что его могут увидеть Плутон, Меркурий или сам Марс… Хотя теперь все равно не миновать неприятностей. Магнитофон, скажут, заводил? Заводил! Разве они поверят, что он ничего не знал?

Умывшись, Костя услышал, как дедушка в третий раз включил магнитофон. «Надо идти скорей, — подумал Костя. — А то он двадцать раз будет заводить. И вообще, надо стараться не злить дедушку. Он и так недоволен мной. Вчера совсем рассердился. Но что поделаешь, если, как назло, надо днем уходить? Потому и выдумываю всякую чепуху об интересной книге. Хорошо, что дедушка, кажется, верит. Пока верит… А когда узнает о деньгах…»

— Костя, готов? — послышалось из комнаты. — Ребята собираются.

— Иду, иду, — поспешно откликнулся Костя и жалобно попросил: — Только ты, пожалуйста, больше не заводи.

— Да уж куда больше, хватит, — согласился Герман Ильич. — Кого надо — разбудили, остальные пусть досматривают сны.

«Верно, — открывая дверь, подумал Костя. — Остальные пусть спят. А может, все и обойдется — не увидят меня? У Плутона окна на улицу выходят. Меркурий — известный соня. А Марсу еще рано вставать. Опять, наверно, ночью работал».

От яркого солнца Костя зажмурился. А потом увидел: возле мачты собралась все та же знакомая компания — Спичка, Василек, Гришка, Философ. И, конечно, новенькие — Саша, Пенка. Да еще и с братишками.

— Здорово, Ойстрах! — увидев Костю, крикнул Гриша Коркин. А Володька с гордостью сказал:

— Мой горн, твое исполнение — симфония!

— Здорово! — подхватил Василек. — Наверно, на улице слышали.

— И точно в восемь, — сказала Пенка. На ее румяных щеках сияли ямочки. — Я как услышала — глянула на часы, а большая стрелка ровно-ровно на двенадцати!

Костя опустил глаза. Признаться, что он здесь вовсе ни при чем, не хватило смелости.

Лешка хмуро оглядел все этажи.

— Горнил-то хорошо, да что толку. Никто больше не идет.

— Пока давайте флаг поднимем, — сказал Саша.

Он развернул красную материю, а Пенка стала прикреплять ее к толстому шнуру, уходящему вверх.

— Это я сшила, — доверительно сказала она Косте. — Удобно с завязочками. Завязал — и готово.

Флаг дали поднимать самому маленькому — Вадику. Ребята стояли у мачты и смотрели, как медленно, выше и выше поднимается флаг. Ветерок колыхал его сильней и сильней. А на самой верхушке, под звездой, ветерок расправил флаг, натянул, и затрепетал он, побежал бесконечной волной.

Буква с дефектом

Горн разбудил и Лену.

Протерев глаза, она увидела бабушку. Та закрывала форточку.

— Вабика, что там такое?

— Спи, спи. — Валентина Григорьевна задернула занавеску. — Совести нет у людей, — проворчала она. — Ни свет, ни заря — трубить вздумали!

Горн смолк. Но лишь на минутку — снова раздались его призывные звуки.

«Это все Саша придумывает». Лена поняла, что улыбается. Она повернулась на другой бок, к стенке. Незачем бабушке видеть ее улыбку.

Потрубил горн, и снова — тишина. Глядя на цветочки обоев, Лена ждала. Ну, когда же? Когда? И в третий раз запел горн.

Сон как рукой сняло. Бабушка тоже не спала. Матрацные пружины под ней поскрипывали, она ворочалась, вздыхала. Наконец поднялась и, шаркая туфлями, вышла в переднюю.

Лена полежала минутку и не утерпела — выскользнула из-под одеяла. Отвернув на окне занавеску, она увидела и флаг на мачте, и ребят, дружно поднимавших и разводивших в стороны руки. «И Пенка там? Вот какая — ни в чем не отстает! Ее-то никто не назовет монашкой…»

За спиной скрипнула дверь, и рука ее, державшая занавеску, дрогнула. Но Лена тут же подумала: «Чего я испугалась? Разве что-то плохое делаю?»

И все же высокий голос бабушки заставил ее по привычке сжаться.

— Лена! Ты почему встала? Сейчас же в кровать! И босиком, на холодном полу!

— Пол не холодный, бабика.

— Ах, не говори глупостей! Ты стала невозможная! Сию минуту в кровать!

И Лена подчинилась. Укрывшись одеялом, она думала: «Невозможная… Значит, я изменилась? Стала другой?.. Неправда. Просто я не понимаю, почему должна делать только то, что нравится бабушке. И чтобы меня называли монашкой — не хочу. Не хочу!..» Потом она думала об отце, о Саше… А потом ее мысли смешались. Пушистые ресницы сомкнул сон.

Проснулась она в десятом часу с каким-то неясным, тревожным чувством. Хотелось даже плакать. С бабушкой почему-то неприятно было встречаться взглядом, и она старалась не смотреть на нее.

После завтрака села к пианино и с полчаса усердно повторяла сложные этюды. Пальцы ее устали. Она опустила руки и взглянула на окно. Со своего места ей была видна часть мачты с развевающимся на ветру флагом.

Лена подошла к окну и… забыла о бабушке, об этюдах. Во дворе кипела работа. Саша и Лешка ломами рушили стену. Несколько ребятишек копали какие-то ямы. И Пенка была там. В рукавицах и фуфайке она складывала в тачку кирпичи. А вон и Костин дедушка. И сам Костя здесь же. Тоже копает яму… Вот поднял голову, куда-то смотрит… Положил лопату и пошел. Наверное, к тому мальчишке, что стоит за углом и машет рукой.

Мальчишка, махавший рукой, действительно подзывал Костю. Это был Плутон. Суровый вид начальника разведки не предвещал мирного разговора. Костя ощутил в груди холодок.

— Идем-ка! — Плутон повел Костю в подъезд, подальше от посторонних глаз. — Что за анархия? — прошипел он. — Для тебя существует дисциплина? Слышал приказ — в дворовые дела не ввязываться, сохранять нейтралитет? А ты что? Магнитофон с горном заводил, зарядочку побежал делать, теперь работаешь на них.

Костины оправдания Плутон не захотел слушать.

— Смотри! Пока предупреждаю! А сейчас кончай эту волынку. Через десять минут выходим.

— Хорошо, — пролепетал Костя. — Я только скажу дедушке… Придумаю что-нибудь…

А Лена все смотрела в окно. «Если они сломают эти стены, то во дворе будет просторно. Наверное, сделают волейбольную площадку. В волейбол и я бы смогла…»

— Леночка, ты почему перестала играть?

Валентина Григорьевна появилась в комнате в темной юбке и белой, с глухим воротничком блузке, в которой она обычно ходила в университет.

— На что ты смотришь? — Валентина Григорьевна подошла к окну. Молча с минуту понаблюдав, что происходит во дворе, она задернула занавеску и сказала по-французски: — Я иду в университет. Повторяй этюды. Не ленись. К четырем вернусь непременно.

Захватив черную сумочку с ключом от почтового ящика, она вышла. Когда дверь захлопнулась, Лена снова отдернула занавеску, а потом и окно распахнула.

Саша, колотивший тяжелым ломом, распрямил спину, локтем вытер со лба пот и… Лене показалось, что он посмотрел на нее. А почему показалось? Безусловно, посмотрел. Вот и опять смотрит.

Лена хотела приветственно помахать рукой, но постеснялась. Она взяла с этажерки книгу и вынула спрятанный в ней листок. Сейчас одиннадцать. До четырех — пять часов. Успеет. Достав из бабушкиной папки чистую бумагу и черные листы копирки, Лена принялась за работу. Вставив в машинку, как это делала бабушка, сразу несколько листов бумаги, она посмотрела в Сашино послание, улыбнулась и одним пальцем выстукала: «Совершенно секретно». И еще подчеркнула сплошной линией.

Красиво получилось, внушительно. Лишь буква «к» немного портила впечатление. Часть нижнего усика буквы отломилась, и она была похожа на перевернутое «ч». Но это не страшно — просто буква с дефектом.

Дела текущие

Вечером — или, как заметил Володька, «в 20 часов 10 минут по московскому времени» — открылось первое заседание СПШ. Сказать «открылось» — слишком громко. Просто, когда все расселись у стола, Саша посмотрел на будильник и сказал: «Ну, ребята, начнем. Девятый час». Тогда-то Володька и ввернул насчет московского времени.

Итак, первые итоги. Не очень утешительные.

Гром Громыч все сердится. Утром пришли к нему за лопатами, а он и разговаривать не хотел. Ну, потом все-таки сдался. Вызвал дворника и строго предупредил:

— По счету выдавай. Под твою ответственность.

А тут еще Василек не к месту спросил о комнате.

Ретюнский взорвался:

— Может, клуб вам подать? Дворец? Забирайте лопаты и отправляйтесь! В гроб меня вгоните.

И работа на площадке шла неважно. Одному некогда. Другого мать за хлебом послала. Сказал, что выйдет, да только его и видели. Третий пожал плечами: «А при чем тут я?» Иные и брались за лопаты, но скоро бросали. Вот и Костя минут двадцать всего поработал. Тоже сбежал. Сенька Буратино кружил, кружил на своем велике, а чтобы лопату взять — куда там! Гера Демкин вышел из подъезда с каким-то длинным предметом в чехле.

— Эй, Гера! — позвал Василек. — Иди поработай.

Гера даже шага не сбавил.

— Работать? Охота была! Мне отец спиннинг с импортной катушкой купил. Еду опробовать! — Увидев вкатившего в ворота Буратино, он крикнул: — Нос! Едем со мной!

— Вот и построишь с такими коммунизм! — Лешка зло глядел ему вслед.

— Ничего, воспитают, — заметил Саша.

— Герку? — изумился Володька. — Ха-ха-ха!

— Не смейся, у нас в Днепропетровске и не таким павлинам перья выдергивали.

Потом ребята рассматривали план двора, который вычертил Василек. На нем были обозначены тополя, гараж, кусты акаций и, конечно, мачта. А спортивные площадки, дорожки, клумбы и уголок детских игр Василек не начертил, а вырезал из разноцветной бумаги. Удобно. Переставляй, как хочешь. На план двора пришел взглянуть и Сашин отец, читавший в другой комнате газету.

— Остроумно, — похвалил он Василька.

— А почему горки нет? — надув губы, спросил Вадик.

— Сделаем, — пообещал Василек. — А если достанем фанеру, то сделаем, как в парке, — слоновую.

— Как слоновую? — не понял Вадик.

— Очень просто. На обыкновенную горку набить из фанеры слоновую голову, спину и ноги, а по хоботу будете съезжать.

— Это все хорошо, — сказал Саша. — Но надо узнать, что другие ребята предложат… Тут Леша такую штуку придумал… — С этими словами Саша вынул из ящика стола пачку синих конвертов.

Секретные анкеты рассматривали с любопытством. Здорово! Да еще и напечатано!

— А кто печатал? — спросил Лешка.

— Угадайте!

И оттого, что черные глаза Саши смотрели весело и лукаво, ребята не знали, что и подумать.

Саша подождал минутку и просто сказал:

— Лена напечатала.

— Какая Лена?

— Ну, Лена, из двадцать шестой квартиры. Наша соседка.

Ребята даже не поверили. А Пенка, забыв недавнюю обиду, подумала: «Ой, как хорошо! Это, конечно, бабушка тогда не захотела пустить меня».

Написать на конвертах фамилии ребят и разнести анкеты по адресам поручили Васильку.

— Герке тоже писать? — спросил он.

— А почему бы и нет? — сказал Саша. — Разве не интересно узнать, что он посоветует? Может, такое придумает — только ахнем.

— И Лене писать?

— Конечно.

— Ладно, сегодня же разбросаю по почтовым ящикам…

Время приближалось к десяти. Петр Алексеевич, хотел увести Вадика и Толика в другую комнату, но тут Пенка сказала:

— У меня предложение.

— Знаю, — улыбнулся отец. — Кончать прения. Малышам пора спать.

— Папа! Всего одну минуту… Предлагаю сшить для всех пилотки. Голубые. Помнишь, Саша, как в Днепропетровске было? Вот такие. — Пенка исчезла за дверью и тотчас появилась снова, уже в голубой пилотке, лихо сдвинутой набок.

С правой стороны пилотки были нашиты пять переплетенных колец.

— Это в честь Олимпийских игр мы нашили такую эмблему, — сказала Пенка. — На, примеряй. — И она подала пилотку Лешке Пронину.

Лешка надел, сдвинул пилотку чуть не на самое ухо и подбоченился. Володька восхищенно причмокнул.

— Скульптура!

Все засмеялись и стали прощаться…

А через час недалеко от тополя со скворечником Саша и Лешка закопали дном кверху старое ведро, которое разыскали утром во дворе. В днище предварительно сделали прорезь.

Закончив работу, они посмотрели на черное, как сажа, небо. Звезд не было видно. В воздухе пахло сыростью. Не пошел бы дождь. Ну, ничего: ведро же пока пустое.

Поднявшись на третий этаж, Саша собрался открыть ключом дверь, но неожиданно увидел в дырочках почтового ящика соседей синий конверт. Значит, Василек уже побывал здесь.

Телефонный звонок

Костя еще вечером понял: у дедушки какая-то неприятность. Он сразу подумал: наверно, узнал, что пропали деньги. Костя до того волновался, до того ему было стыдно, что не мог и глаз поднять на деда.

Весь вечер Костя просидел с книжкой на диване. Герман Ильич в другой комнате чинил радиоприемник. «Это он неспроста ушел к себе и не показывается», — с тревогой думал Костя.

Утром его опасения подтвердились.

В восемь часов Герман Ильич, как и накануне, прокрутил магнитофонную ленту с записью горна. А когда Костя возвратился с зарядки, дедушки дома уже не было.

Костя немного удивился, но не придал этому значения. Лишь за завтраком ему все стало ясно. Софья Викторовна, принеся из кухни кофейник, сказала:

— Дедушка не показывал, какой плащ вчера купил? Чудесный! Это я высмотрела в универмаге. А то тратит деньги на всякие магнитофоны, а о себе позаботиться не хочет.

У Кости потемнело в глазах. Значит, дедушка брал из коробки деньги?

— А он тебе… ничего не говорил?

Софья Викторовна удивилась.

— Не понимаю, о чем ты спрашиваешь?

— Да нет, ничего… — пробормотал Костя.

Вот оно случилось, чего он так боялся. Дедушка, безусловно, догадался, что деньги взял он, Костя. И не взял, а украл. Дедушка даже не сказал об этом маме, чтобы не расстраивать ее. А сам, наверно, переживает. Потому и ушел сейчас, чтобы не видеть внука и не расстраиваться еще больше. Потому и разговаривать вчера не хотел.

Костя ходил из угла в угол как потерянный. Что же делать? Окончательно запутался… Надо что-то одно выбирать. Продолжать и дальше помогать Марсу? Но ведь ради этого приходится каждый день врать, изворачиваться. Даже деньги украл… Нет, больше он не может… А если о приемнике Марса рассказать дедушке?.. Нет, ни в коем случае! Это же тайна, он присягу давал. И как можно рассказать, например, о том, что вчера они утащили породистого щенка овчарки. Да, утащили. Хоть это и для науки делается, но все же противно.

Что же делать?

«Все-таки дедушка мне дороже любых изобретений. И разве не могут без меня обойтись? Я давал деньги, помог в операции «Х-9». И хватит. За славой я не гонюсь. От Марса мне ничего не надо. А изобретателя из меня, наверно, не выйдет. Я, как и отец, хочу стать синоптиком, составлять прогнозы погоды, пускать в атмосферу шары с приборами…»

Решив так, Костя немного успокоился. Посмотрел в окно. Ребята уже собирались на работу. Он надел тюбетейку и вышел из квартиры. В почтовом ящике лежало письмо. Костя открыл ящик и испугался: «Косте Саенко (лично)»! Почему-то подумал, что это от Плутона. А когда прочитал анкету, то сразу повеселел.

И только Костя спрятал конверт — прибежал Василек.

— А ну, потруби еще! Что-то опять плохо собираются.

И верно: помогло. Пропел горн свою бодрую песню, и вот показался из подъезда один, другой… А минут через десять во дворе уже собралось столько мальчишек и девчонок, сколько их вместе никогда, наверное, не собиралось.

На лицах у всех было какое-то странное, таинственное выражение. Ведь каждый получил анкету. И каждому хотелось похвастать. Но нельзя: «Совершенно секретно!»

Некоторые, будто бы просто так, прогуливались возле тополей, зорко высматривая на земле — где же та загадочная щель?

Работа в этот день шла веселей. Даже лопат не хватало.

Пожаловал на стройку и сам Ретюнский. Но не пробыл и пяти минут. Ребята окружили его, посыпались вопросы: когда столбы привезут? Будет ли машина, чтобы увезти мусор? Дадут ли комнату?..

Схватив под мышку портфель, управдом поспешил уйти.

Хотя погода была и не жаркая, Костя скоро вспотел. Лопата казалась тяжелой, а земля твердой, как асфальт. И все же он был доволен, что трудится вместе с ребятами. Ничего, спина не разломится. Зато сделают площадку — спортом будут заниматься. Дедушка прав: крепкие мускулы не помешают. Разве легко тем же синоптикам на Севере? Морозище. Шесть месяцев ночь. А ветер, папа пишет, такой, что с ног валит.

И все бы хорошо, но вдруг раздался знакомый свист. Костя увидел в подъезде Плутона. «И пусть свистит!» — с отчаянной решимостью сказал себе Костя и нажал ногой на лопату. Начальник разведки опять свистнул — дольше, требовательней. Но Костя притворился, что не слышит. Плутон подождал немного и скрылся.

«Вот и все! — чтобы успокоить себя, стал храбриться Костя. — Не захотел идти, и не пошел».

А в обед он укрылся в своей комнате и на обратной стороне анкеты написал: «Было бы очень хорошо иметь во дворе свою метеостанцию». Подписываться не стал, сложил листок вчетверо и вышел во двор. Ленивой походкой дошел до тополя со скворечником, на глаз отмерил четыре метра в направлении гаража Демкина, увидел щель, пугливо оглянулся по сторонам и быстро сунул в нее анкету.

Около восьми часов вечера на столе Германа Ильича зазвонил телефон. Костя поднял трубку — «Да?» и услышал голос Плутона:

— Позовите, пожалуйста, Костю.

Костя вздрогнул и опустил руку. Хотел положить трубку на рычаг, но подумал: «Все равно не скроешься… Будь что будет».

— Да, слушаю, — сказал он в трубку.

— Ах, это ты! — ласково пропел начальник разведки. — А ну, выйди на минуточку. — И — уже строгим голосом: — Ожидаю возле телефонной будки.

— Иду, — глухо ответил Костя.

На улице, возле будки телефона-автомата, стояли Плутон и Меркурий.

— Ты почему не подошел, когда я звал? — спросил Плутон.

Не дождавшись ответа, начальник разведки приказал:

— Идем! Командир сейчас разберется!

Дверь им открыла мать Виктора — худая женщина с уставшим, бледным лицом. Из своей комнаты выглянул Марс.

— Заходите, ребята, — сказал он и сразу вернулся к столу, где лежала раскрытая книга с формулами. — Одну минутку, закончу расчет.

Марс долго выписывал в тетради какие-то большие числа, что-то считал на логарифмической линейке, опять писал…

Марс творил. Какие формулы! Числа! Даже трудно представить, что можно разобраться в таких формулах. А Марс разбирается!

От тоски и угрызений совести в Костиной груди тревожно щемило сердце.

— Ну-с, что скажем? — отодвинув тетрадь, спросил Марс и посмотрел на почтительно стоявших ребят.

Плутон вышел на полшага вперед.

— Я уже докладывал насчет него. — Он кивнул в сторону Кости.

— Ах, да… — Марс поднялся, прошелся по комнате и сказал, ни к кому не обращаясь: — Есть такое слово — «предатель». Можно его, — Марс взглянул на Костю, — назвать таким словом?

— Можно! — твердо сказал Плутон.

— Факт! — подтвердил Меркурий. — Изменил нашему делу.

— Что ж, объясни свое поведение, — предложил Марс.

Костя вспотел с головы до ног.

— Понимаете, дедушка хочет, чтобы я работал во дворе… И магнитофон сам заводит… На собрании обещал шефствовать над площадкой… А что я могу поделать, если он заставляет…

Костя ждал разноса, однако Марс, внимательно выслушав его, сказал:

— А я, товарищи, понимаю сложное положение Сатурна. Видите, я продолжаю его называть этим почетным титулом. Потому что верю: душой Костя с нами. И слово «предатель» забираю обратно. Что главное в нашей работе? Укрепление финансового положения. Да, Сатурн по ряду причин не может участвовать в деле, которым заняты вы. Что ж, пусть его помощь будет иной. Мы не возражаем. Главное, чтобы эта помощь была. Не забывайте: нам предстоят еще большие расходы… Что ты на это скажешь, Сатурн?

Костя был очень взволнован и не совсем понял витиеватую речь командира. Но основное до него дошло: он должен еще достать денег. Не очень, конечно, радостная новость. Но он ожидал, что дело обернется хуже. Поэтому Костя не совсем уверенно, но все же с облегчением сказал:

— Я постараюсь достать. Что-нибудь придумаю…

Злоумышленник

Саша плохо знал Геру Демкина. На совете штаба он сказал тогда, что Гера может такое интересное дело предложить — все только ахнут!

И Гера действительно заставил, ребят ахнуть. Случилось это на другой день после того, как Василек опустил в почтовые ящики анкеты.

Пообедав, Лешка взял лопату и вышел во двор. Там еще никого не было. Лишь возле мачты стояли две девочки и со смехом читали какой-то листок, приклеенный на мачте. «Чего это они?» — подумал Лешка и подошел к девочкам.

Листком оказалась секретная анкета. На ней черным карандашом было написано: «Вы — кретины! Предупреждаю, чтобы никогда больше не смели подбрасывать в мой почтовый ящик своих идиотских писулек! Г. Демкин».

Даже Лешка не ожидал такого от Геры! В ярости, скрипнув зубами, Лешка сорвал листок и уже хотел бежать к Саше, но в это время в приоткрытой половинке ворот гаража заметил самого Геру. Лешка кинулся к нему. Гера куском замши протирал полированный задник голубой «Волги». Лешка рванул половинку ворот и подскочил к Гере.

— Твоя работа? — сунул листок под нос.

Гера нагло усмехнулся.

— Не отрицаю. И подпись моя стоит.

— Еще смеешься! — Лешка схватил в горсть Геркину стильную рубаху и замахнулся.

Гера был старше и крупнее Лешки, но все же струсил.

— Ну, чего… чего ты?

— А то, что смажу по физии, тогда научишься уважать секреты.

«Смазывать по физии» Лешка не стал. Плюнул под ноги и отпустил Герину рубаху с желтыми рыбами. Почувствовав себя в безопасности, Гера сразу обрел уверенность. Одернул рубаху.

— Не ждите: участвовать в ваших глупых затеях не собираюсь!

— Да кому ты нужен, пижон несчастный!

Но Гера уже держал в руке тяжелую тавотницу, и потому храбрости у него заметно прибавилось:

— Вполне возможно, что я пижон. А ты — шпана! И отец у тебя такой — пьяница. Это известно каждому. А ваша площадка мне до лампочки! Скучать не собираюсь. Скоро у меня будет настоящая кинокамера. Вот тогда я посмотрю, как вы побегаете за мной!

Большого труда стоило Лешке, чтобы не влепить самодовольному Герке по уху. И не массивная тавотница в руке Герки удержала Лешку, а обидные слова об отце. Пьяница! Далее Герка может бросить это в лицо. И ничего ему не ответишь. Разве будешь рассказывать, что вот уже целую неделю отец ни разу не напился. Неделя. Что она значит для Герки? Ничего. Он же не видит, с каким волнением каждый раз ожидает Лешкина мать прихода отца. Вот если бы знать наверняка, что отец бросит пить. А может, только до получки держится? Если бы знать!..

Тяжелым взглядом посмотрел Лешка на довольного Геру и молча вышел из гаража.

И все ребята, кто читал потом наглую Геркину надпись на анкете, зеленели от злости. Какие только не строили планы мести! И отлупить его, и поломать новый спиннинг, и проколоть у «Волги» шины.

— А давайте бойкот попробуем, — предложил Саша. — Ни разговаривать с ним не будем, ни замечать.

Володька помотал кудлатой головой.

— Это нашему Гере, что слону порошок от насморка.

— Обожди, Философ, — сказал Гриша Коркин. — А я считаю, это будет сильнейший нокаут. Герка лопнет от злости. Первое, чтоб с ним, его величеством, да не разговаривали! Второе, чтоб плевали на его «Волгу»! Точно говорю — лопнет!

Саша засмеялся.

— Мне тоже кажется — поможет. Только уж давайте договоримся: бойкот так бойкот. Ни одного словечка. Будто никакого Геры и на свете нет.

— А ведь знаете, — неожиданно воскликнул Володька, — убедили! Герка этого не переживет. Вот интересно-то будет! — И он поднял вверх руку. — Предлагаю с этой минуты коллективно презирать Герку. Согласны?

Не особенно, конечно, ребята верили, что такое «коллективное презрение» подействует на Геру. Но все же решили посмотреть, что из этого получится. Просто отлупить — и в самом деле не ново. Итак, решено: Гера в их дворе не живет, он умер, его не существует в природе. Вообще забавно. Эх, жаль Герки нет во дворе! Попробовать бы смотреть на него как через прозрачную стекляшку.

Про себя Лешка подумал, что только презирать, не разговаривать — это слишком мало. Герка живет с ним в одном подъезде, этажом выше, и они с Геркой почти каждый день на лестнице сталкиваются. Нет, при встрече он ни на один сантиметр не посторонится! Пусть этот пижон к стенке жмется!

Лешка вечером нарочно раз двадцать ходил туда и обратно по лестнице, однако ненавистного Герки не встретил.

Так бы Лешка ни с чем и ушел, но на улице закрапал дождь. Потом начал усиливаться. «Как бы анкеты в ведре не намокли», — забеспокоился Лешка. Взял дома кусок фанеры и побежал во двор. Было темно, монотонно шумел дождь. Подходя к тополям, Лешка вдруг увидел неясную человеческую фигуру. Вот человек нагнулся, будто ищет что-то. Вспыхнул луч фонарика, и Лешка увидел чью-то ногу, острую палку. «Лом! — догадался Лешка и тут же услышал глухой удар. — Неужели ведро с анкетами достает?»

— Эй-эй! — зычно закричал Лешка и на всякий случай отскочил в сторону — не шарахнули бы ломом.

Луч пропал, и послышался быстрый, удаляющийся топот.

«Кто же это был? — подумал Лешка. — Не иначе как Герка. — Он стал смотреть на тускло освещенный подъезд, но там никто не показался. — А может, и не Герка?..»

Лешка сбросил сандалии и, подпрыгнув, ухватился за липкую ветку тополя. Подтянулся и начал взбираться на дерево. Через минуту, исцарапанный и промокший, он добрался до верхушки. Отсюда в окне как на ладони была видна комната Герки. Шкаф, дверь, а вот и сам Герка в полосатой пижаме. Что-то жует.

«Значит, кто-то другой был…» Лешка слез с дерева, нащупал в темноте днище ведра и рядом — ямку от удара ломом. Недоумевающе качнув головой, накрыл днище фанерой и решил покараулить. Он спрятался за дерево и стал ждать. Но кругом было тихо. Лишь по-прежнему шумел дождь. С улицы изредка доносилось натужное фырчание грузовиков. Лешка озяб и, еще раз внимательно оглядевшись по сторонам, побежал домой.

Лена проявляет характер

В почтовом ящике квартиры № 26 если и появлялась какая-нибудь корреспонденция, то либо по ошибке, либо это были короткие уведомления из университета: просим явиться такого-то числа. А еще реже приходили письма, которых Валентина Григорьевна Зарецкая всегда ожидала и всегда боялась.

Вот почему, увидев утром в почтовом ящике конверт, она побледнела, дрожащей рукой вынула из сумочки ключ и тихо — не дай бог, услышит. Лена! — извлекла письмо.

Что такое — «Лене Зарецкой (лично)»?!

Этого не хватало! Валентина Григорьевна торопливо разорвала конверт. «Совершенно секретно», — прочитала она. Но даже не это поразило ее. В первую же секунду в глаза бросилась буква «к». У буквы сбит нижний усик. Ее машинка!

Волнение было так велико, что она дважды прочитала текст, пока наконец что-то поняла.

Снова открыв дверь, она прошла в комнату. Лена, сидевшая у пианино, спросила:

— Что-то забыла, бабика? — и осеклась, увидев лицо бабушки. — Что случилось?

Валентина Григорьевна протянула конверт.

— Объясни, что это значит?

Теперь и Лена побледнела. Ей письмо? Лично?.. Но, вынув знакомую, ею же напечатанную анкету, все поняла.

— Ничего особенного… Меня попросили, и я напечатала.

Бабушка еще больше поразилась: Лена, ее благоразумная, всегда послушная Лена говорит обо всем этом так, будто она и в самом деле не совершила ничего особенного? Что с ней творится? Под чье влияние попала?

— Значит, тебя попросили. И кто ж это? Позволь узнать.

— Один мальчик… Наш сосед, Саша.

И опять так спокойно: «Мальчик, Саша». Может быть, завтра этот Саша пошлет ее рыть землю, таскать кирпичи, и она так же, не рассуждая, пойдет?

— Но ведь ты должна была знать, — жестко проговорила Валентина Григорьевна, — что я бы не разрешила тебе печатать эти анкеты.

— Наверное, — подумав, ответила Лена.

— И все-таки напечатала! — Бабушка стала нервно сдергивать с пальцев перчатки-паутинки. — Как же это можно расценивать, моя милая? Очевидно, какой-то Саша для тебя дороже родной бабушки.

— Это неправда! Я так не думаю. И что тут особенного? Ну, напечатала. Разве что-то плохое сделала?

— Боже мой! — воскликнула Валентина Григорьевна. — Я не узнаю тебя! Ты стала совершенно невыносима!

— Нет! — Лена тряхнула головой. — Нет, я прежняя. Но я… — Губы ее задрожали. — Но я не хочу быть такой… Ты, наверно, не знаешь, что во дворе меня даже называют монашкой. Да, называют. А я не хочу этого. Не хочу!

И словно с крутой горы сорвалась Лена — уже не могла остановиться.

— Ты думаешь, что меня могут интересовать только французские книги и бесконечные гаммы, гаммы! Почему ты считаешь, что я должна быть какой-то особенной?! Я хочу быть, как все. Хочу дружить, с кем мне нравится. А ты даже Пенку не пустила. И почему ты распечатала это письмо? Оно же мне адресовано! Мне лично.

— Что ты говоришь! Негодная девчонка! — Валентина Григорьевна топнула ногой. — Сейчас же замолчи!

— Нет, я скажу. Скажу! — Лена поняла, что сейчас скажет все. Скажет самое главное, что уже давно не дает ей покоя. На секунду ей стало страшно, очень страшно. Но не сказать она уже не могла. — Ты думаешь, я не знаю, зачем ты прячешь ключ от почтового ящика. Знаю! Ты боишься, что я могу прочитать письмо отца. Ведь мне все известно — он живет в Днепропетровске. Он много раз писал сюда, но ты не отвечала. Ты его ненавидишь. А я не верю, что отец такой плохой, как ты говоришь. Не верю!

Лена уронила голову на колени и разрыдалась.

А Валентина Григорьевна стояла перед нею, и в виски будто молотком стучало: «Она знала! Знала!..» Ей хотелось опуститься рядом с внучкой и тоже плакать. Но что-то удерживало. Может, те горькие слова, которые бросила ей в лицо Лена. Разве она этого заслуживает? Сколько лет посвятила девочке, все мысли были с ней. И вот — благодарность…

Пошатываясь, Валентина Григорьевна вышла.

Неожиданная помощь

Лешка поставил в углу, возле вешалки, лопату и вошел в комнату. Отец с работы уже возвратился. Он сидел за столом с газетой, рассеянно ковырял в тарелке вилкой.

— Садись-ка, работничек, поешь, — со сдержанной улыбкой сказала мать.

Лешка отправился к умывальнику. По дороге дернул за косичку сестренку Нюську, игравшую с рыжим котенком Зюзей в больницу. Нюська сердито сказала:

— Не мешай! Уколы делаю.

Едва Лешка подставил руки под струю воды, как скривился от боли. На правой ладони белел вздувшийся пузырь. «Вот черт! А всего третий день работаем».

— Эй, докторша, бюллетень можешь выдать?

— У тебя аппендицит? — серьезно спросила Нюська.

— Ха! Стал бы из-за такой чепухи беспокоиться! У меня шестой палец растет.

— Шестой палец? — Нюська вытаращила глазенки.

— Пожалуйста, полюбуйся! Видишь, только начал расти. Еще маленький. И белый, потому что здесь ноготь будет.

Нюська поверила. Первоклашка!

— Мама! Иди сюда! У Леши растет шестой палец!

Мама первый класс окончила давным-давно. Она не поверила. Зато испугалась.

— Горюшко ты мое! Какую натер водянку!

— Чепуха! — сказал Лешка.

— Тебе все чепуха! А знаешь, что от водянки может быть?

Подошел Василий Степанович.

— Ого! Как на худой покрышке вздуло. Видать, крепко потрудился. А ты успокойся, мать. Ничего страшного. Наденет рукавицы, поосторожней будет. Присохнет — заживет.

Нюська поняла, что Лешка ее обдурил, но не обиделась.

— Хочешь, вылечу? — предложила она. — Укол сделаю. Это не больно. Зюзя даже не мяукает.

Василий Степанович рассмеялся.

Как это здорово, когда отец смеется! И тут Лешка вспомнил, что сегодня отцу должны были выдать зарплату.

— Пап, — настороженно сказал он, — а ты деньги получил?

— Что, в кино небось хочешь? У матери спрашивай — все ей отдал.

«Молодец же ты, папка!» — подумал Лешка и сел к столу. Уплетая лапшу, он принялся рассказывать, как идут дела во дворе.

— Нам, главное, бугор у сарая сравнять. Баскетбольную площадку будем на том месте делать… Тяжело. Земля твердая и камней много. Хорошо, Сергей Сергеич пришел помогать. Да еще четверо жильцов копали. А то бы все ребята, наверно, разбежались…

Лешка рассказывал, а Василий Степанович стоял у окна и смотрел во двор. Большие руки его были сложены за спиной.

Лешка и не подозревал, что отец в ту минуту вел мысленный разговор с начальником стройки… Ну, что бы стоило тому разрешить на денек пригнать сюда бульдозер? Ладно, если не на день, то хотя бы на несколько часов. Какая бы ребятишкам помощь!

На другой день, часов около двенадцати, когда ребята уже наработались и лишь самые заядлые еще ковыряли лопатами, на улице раздался грохот гусениц, и во двор въехал бульдозер.

— Это отец, — радостно крикнул Лешка и бросился навстречу стальной машине.

Действительно, за лобовым стеклом кабины был виден плечистый широкоскулый Василий Степанович. Приглушив мотор, он вылез из кабины — серьезный, неторопливый, в промасленном комбинезоне. И на всех лицах мальчишек и девчонок — курносых и рыжих, румяных и конопатых — был написан такой восторг, что и он не сдержал улыбки.

— Ну, показывайте, что тут стричь, утюжить?

Перебивая друг друга, размахивая руками, ребята принялись объяснять. Василий Степанович ничего не понял. Но он и сам видел, что нужно делать.

— Все ясно, — сказал Василий Степанович и полез в кабину.

Это была работа! Рычащая махина подъезжала к бугру, стальные балки, похожие на исполинские руки, опускали широченный сверкающий нож: мотор ревел громче, и земля, никак не желавшая покоряться лопатам в ребячьих руках, дробилась, рассыпалась и бесшумным валом катилась впереди бульдозера. Потом еще заход, еще, еще… И словно не было бугра! Ровное место. Утрамбовать, разметить, и готова площадка. Ставь столбы, натягивай сетку…

Рев бульдозера никого не оставил равнодушным. И малые, и взрослые высыпали во двор.

Не мог усидеть на месте и Ретюнский. Всеобщее возбуждение, ликующие ребятишки, неотступно ходившие за бульдозером, и сам этот стальной неутомимый труженик вдруг убедили его, что дворовая стройка — это уже реальность, а не только разговоры.

Что ж, раз это так, то кому, как не управляющему домами, следует возглавить ценное начинание! А то некоторые уже называют его бюрократом. Э, нет. Ретюнский не так глуп! О нем еще в газетах напишут!

И Гром Громыч принялся руководить. Он деловито расхаживал по двору, становился на пути ползущего бульдозера и рукой показывал, куда ехать, где разворачиваться. Василий Степанович и сам знал, куда ехать и где разворачиваться, но с удовольствием выполнял команды управдома. «Раз сам вошел во вкус, — думал Василий Степанович, — значит, будет помогать».

А Ретюнский уже подходил к группе жильцов. Удовлетворенно кивнул в сторону бульдозера:

— Какой утюжок, а! — и тут же озабоченно добавил: — Очередь за вами, товарищи жильцы. На днях объявим воскресник.

Вот что значит техника! Думали, что провозятся с земляными работами неизвестно до какого времени, а Лешкин отец за один день сделал. К восьми часам вечера на месте ухабистого, изрытого и неуютного двора простиралась, ровная, как озеро, площадка.

До чего же он стал большой, просторный! Будто настоящее футбольное поле. Некоторые даже предлагали: зачем нам площадка? Поставим футбольные ворота, и порядок! Здорово бы, конечно! Но нельзя. Нужно, чтобы всем было весело. Вон сколько анкет напихали в ведро!

Анкеты, извлеченные из подземного тайника, лежали на столе перед членами СПШ. Саша взял из пухлой кипы первую анкету.

«Предлагаю посадить сад. Я очень люблю яблоки, Таня Снегова».

Что ж, сад не сад, а десятка два молодых яблонек да слив посадить не мешает. Осенью надо будет раздобыть саженцы.

А тихая и аккуратная Надя Ухова очень красивым почерком исписала почти весь листок. «Надо организовать на пионерской площадке библиотеку. Для этого собрать у ребят книжки. И пусть не жадничают, а дают самые интересные. Если будут потрепанные, я обещаю привести книжки в порядок. Мы в школе учили переплетное дело. И еще согласна выполнять обязанности библиотекаря».

Это были дельные предложения. А были и совсем глупые, только посмеяться над ними. «Велотрек. Самое лучшее, что можно придумать. Неплохо бы еще оборудовать летний каток с искусственным льдом. Да все равно не сделаете. Потому и не подписываюсь».

Ребята и без подписи узнали автора — Буратино. Ну и фантазер!

А вот другая анкета: «Мечтаю о том, чтобы натянули во дворе экран и каждый вечер показывали кино. Лора».

— А, Лорка из сороковой квартиры, — сказал Василек. — Вот киношница! Каждый день клянчит у матери деньги на кино и на карточки артистов. Уже два альбома собрала.

Пенка обрадовалась.

— Так можно устроить специальный вечер. Пусть расскажет что-нибудь интересное об артистах. Альбомы посмотрим…

А Саша читал все новые и новые анкеты. Чего только не предлагали ребята! Организовать кружок фотолюбителей и театр теней. Посадить много цветов. Научиться шить. Сделать макет судна на подводных крыльях. Оборудовать городошную площадку. Провести вечер загадок и карнавал. Пригласить Петросяна или Ботвинника на сеанс одновременной игры.

— Это, Пенка, тебе задание, — сказал Лешка. — Напишешь письмо чемпиону мира и пригласишь к нам. Сколько хочешь подписей можем собрать.

Пенка засмущалась, махнула пухлой ладошкой.

— Да ну тебя! Я лучше научу девочек шить пилотки.

— Еще не все. — Саша держал следующую анкету. — «Было бы очень хорошо иметь во дворе свою метеостанцию». Странно, — удивился Саша. — Дельный совет, а подписи нет.

— Ну-ка, покажи, — сказал Василек. — Точно! Костя Саенко писал. У него отец синоптик. На Севере служит… А станцию и правда хорошо бы иметь… Вот здесь бы ее поставили. — Василек нарисовал на плане двора кружочек. — Это Костя здорово придумал. Сводки погоды составлять. Он и по магнитофону может их объявить. Ух, хорошо! Я сейчас сбегаю за ним.

Еще не успели просмотреть и трех анкет, как Василек возвратился с Костей. Тот вошел несмело, точно боясь, что здесь могут оказаться Плутон и Меркурий. Но скоро освоился и даже увлекся, рассказывая, какая должна быть метеостанция.

— Голосуем! — поднял руку Володька. — Кто за то, чтобы строить станцию и назначить Костю главным министром погоды?

— Сто процентов! — оглядев собравшихся, сказал Лешка и подмигнул Косте. — Но помни: будут часто идти дожди — переизберем.

— Костя, — спросил Саша, — а почему ты анкету не подписал?

К удивлению ребят, Костя покраснел, даже слова не мог сказать. Чудак! Чего скромничать?

— Послушайте, — засмеялся Саша. — Вот еще предложение. «Первое, нужна яма для прыжков. Валерий Брумель тоже во дворе начинал прыгать. Второе, стол для пинг-понга. Но предупреждаю: имею второй разряд. Разбиваю каждого в пух и прах! Точка. Будущий мастер спорта Григорий Коркин».

«Как у них весело, — подумал Костя. — Не то что у Марса. Стоишь навытяжку и дрожишь».

Оставалось не больше десяти анкет, когда стало вдруг не до смеха. На одной из анкет печатными буквами было написано: «Пижоны! Кому нужен ваш детский сад! И все равно ни черта у вас не выйдет. Плакали бы ваши секретные бумажки, да Спичка, гад, помешал».

— Видите! — воскликнул Лешка. — Это он. Кого я чуть не застукал. Нарочно печатными буквами написал, чтобы не узнали. Как хотите — это Геркина работа. Достал еще где-то анкету и написал.

— Но ведь ты рассказывал, — с сомнением произнес Василек, — что в это время видел его дома, в пижаме.

— Верно, видел. Но, может, пока я лез на дерево, он — в подъезд и домой. А в пижаме мог и во дворе быть.

Ребята не знали, что и думать. Стали сличать Геркину анкету с этой. И похоже и непохоже. Разве определишь — печатные буквы.

— Дело ясное, что дело темное, — философски заключил Володька. — Пусть решает судебная экспертиза.

— Поехали дальше. — Саша придвинул к себе непрочитанные анкеты. Их уже совсем немного. Вот пять осталось… Три… Две… А вот и последняя. Но той, которую Саша все время ожидал — с круглым, аккуратным почерком, — так и не оказалось. «Почему же она не написала? — подумал он. — Неужели бабушка не передала?..»

Сдался

Все было отлично. Здорово! И солнце среди белых облачков, и гладкий просторный двор, и флаг на мачте, и то, что в строю делают зарядку не десять человек, как в первый день, а тридцать. А разве это не здорово, что еще не кончился июнь и впереди много-много дней каникул!

Гриша Коркин в красной чемпионской майке и синих шароварах стоял лицом к ребятам и командовал:

— Подскоки на месте. Начали!.. Выше, выше!

Выше всех подпрыгивал Василек. «Вот ребята сейчас удивятся! — радостно думал он. — Наверно, и не поверят, что я сам все начертил».

После зарядки Василек обегал домой и вернулся с длинной трубкой бумаги. Когда он, гордый и сияющий, развернул упругий лист ватмана, ребята и в самом деле чуть не ахнули. Они увидели свой будущий двор. Коричневые спортивные площадки с баскетбольными щитами и волейбольной сеткой. Желтые, будто посыпанные песком, дорожки. Зеленые клумбы и зеленые же яблони, сливы. И везде стояли размеры. Баскетбольная площадка — пожалуйста: длина 28 метров, ширина — 14.

Вот это план! Поработал Василек! То-то вчера звали его купаться на реку — отказался, не пошел.

Теперь дело за досками и столбами. А сейчас можно размечать и трамбовать площадки, дорожки, готовить ямы для столбов.

В это время к подъезду, где размещалось домоуправление, направлялся Ретюнский. Длинный Володька первый увидел его.

— Ребята! Покажем проект Грому. Пусть резолюцию подмахнет!

Идея стоящая. Резолюция, конечно, не нужна, а посмотреть пусть посмотрит. Все-таки управдом.

Ребят Ретюнский встретил не очень ласково. Посмотрел из-под насупленных бровей долгим взглядом, вздохнул.

— Насчет комнаты пришли?

Он сразу подумал о комнате, потому что вчера звонили уже из райкома партии — интересовались, как идет строительство дворовой площадки, какая нужна помощь. Спросили и о комнате для пионерской работы. Ретюнскому ничего не оставалось, как заверить, что он сделает «в этом направлении» все от него зависящее.

Поэтому, увидев входивших ребят, он тотчас и подумал о комнате.

Однако Василек отрицательно покачал головой.

— У нас другое дело.

Управдом встревожился: неужели еще что-то пришли требовать? Ох, в гроб вгонят… Василек, смущенно улыбаясь, протянул чертеж.

— Мы начертили план. Может, вам что-нибудь не понравится.

Ретюнский надел очки, развернул чертеж и так, стоя, с минуту рассматривал его. Потом спросил, что там слева, справа, что за треугольник. «Ах, метеостанция? Любопытно…»

— А что ж, — наконец заключил он. — Неплохо… Вполне. Одобряю! — И, достав ручку, управляющий домами размашисто начертал в верхнем углу свою фамилию.

Ребята ушли, а Ретюнский, опустившись на стул, задумался. Он вздыхал, тер пальцами виски. Затем несколько минут ходил из угла в угол по кабинету. Наконец крякнул с досады и решительно шагнул к двери. Открыв ее, увидел тех же ребят. Они стояли возле бухгалтера. Илья Семенович рассматривал чертеж и только покачивал седенькой головой.

— Ну и ну! — приговаривал он. — Посмотрите, настоящий спортивный комплекс! Непостижимо…

— Вот что, друзья мои, — печально и в то же время торжественно произнес Ретюнский. — Отдаю вам эту комнату. Пользуйтесь. — И, обведя широким жестом помещение, добавил: — Думаю, неплохо устроитесь… Денька через три-четыре можете вселяться. Пока покрасим, побелим… А как же, забота о детях — наша обязанность. Ну, довольны?

— Спасибо! — радостно ответили ребята.

Гера нервничает

Этот день был полон приятных неожиданностей.

Только собрались с Германом Ильичом в соседнее домоуправление (он сказал, что там можно достать настоящий дорожный каток), как во двор въехала трехтонка со столбами, досками и листами фанеры.

На машине приехали двое плотников. Не успели они выкурить по сигарете, как ватага шустрых ребятишек уже разгрузила машину. Потом те же ребятишки указали место, где ставить столбы для турника и каната.

А в другом конце двора синеглазый загорелый мальчуган посмотрел в какой-то чертеж, померил на земле рулеткой, вбил колышек и заявил, что здесь будет слоновая горка. Плотники не поняли его, а когда Василек объяснил и даже нарисовал, как она должна выглядеть, они руками замахали: ишь, чего выдумал!

— Какие завсегда ставим горки, — хмуро бросил высокий плотник с торчащим из кармана складным метром, — такую и вам поставим.

— Это лесенка и три доски корытом?

— Нет! Эскалатор! Как в метро! — обозлился второй плотник.

Однако на подмогу Васильку пришли ребята.

— Ничего не можем поделать, — пожал плечами Лешка. — Проект! Утвержден самим товарищем Ретюнским! — И он показал на чертеже размашистую подпись управдома.

А Саша всех помирил.

— Вы сделайте обыкновенную горку, а туловище, ноги и голову мы сами выпилим из фанеры и прибьем. И глаза нарисуем, и уши, и бивни приделаем. Покрасим сами. Настоящий слон будет. Еще и своих детишек приведете кататься.

Рабочие заулыбались. Бедовые ребятишки! Хозяева!

— Это что за команда такая? — спросил высокий плотник у подошедшего Германа Ильича. — Командуют, понимаешь. То делать, так делать!

— Все правильно! — подтвердил Герман Ильич и довольно усмехнулся в усы. — Сами архитекторы, сами строители. Вы лишь необходимое сделайте.

Необходимого оказалось немало: стол для пинг-понга, качели, баскетбольные щиты, горка, корабль.

— Да тут и в неделю не управишься, — сказали озадаченные плотники.

— Ничего, мы поможем, — пообещали ребята.

До самого вечера слышались голоса работавших во дворе! И ребят, и взрослых. Это не беда, что отцы и старшие братья ребятишек отработали смену на заводе или стройке. Разве усидишь, когда во дворе делается такое! И, наспех поев, они брали лопаты, рубанки, молотки и спешили на площадку. Работы всем хватало. Рыли ямы, трамбовали землю, вкапывали столбы, строгали доски…

Трудились с азартом. Глядя на них, и плотники весело тюкали топорами!

Часов около шести вдруг показался Гера. Он шел с улицы к своему подъезду. Ребята, конечно, сразу отвернулись, но всё же заметили: у Геры в руке какой-то сверток. И несет он его не просто как обыкновенную вещь — книгу или буханку хлеба, — а по-особенному, словно букет цветов. И шагает торопливо, чуть ли не бежит.

— Эй, длинный! — крикнул Гера. — Философ! Качай сюда! Что-то покажу!

Володька сделал вид, будто ничего не слышит. А про себя он возмутился: почему Герка именно его позвал, а не кого-то другого? В друзья он к нему не набивался. А если Герка когда и предлагал прокатиться до ворот на его «Волге», так ведь и другие ребята катались. Еще и клянчили, вроде Сеньки Буратино.

Володька сильнее забухал трамбовкой. Через несколько секунд оглянулся украдкой — Геры уже не было.

Больше часа не появлялся Гера во дворе. Потом вышел из подъезда, сияющий, как хромированная крышка на колесе его голубой «Волги». Не сходя со ступенек, позвал:

— Эй, Философ! Гришка! Топайте сюда! Кинокамеру покажу! Вещь — люкс!.. Слышите?.. Ну, идите! Чего же вы?.. Слышите?..

До чего же хотелось ребятам взглянуть на Геркину кинокамеру, однако никто из них даже и головы не повернул в его сторону. Продолжали, заниматься своим делом. «Да что они, оглохли все?»

— Эй! Философ! Василек! Гришка! Живо идите!

И опять — никакого внимания на него. Копают, стучат трамбовками, молотками. Гера презрительно усмехнулся, попробовал обидеться и уйти, но как можно уйти, если в руках у него новенькая, сверкающая кинокамера «Кварц».

— Дураки! — крикнул Гера. — Я же не обманываю — настоящая любительская кинокамера с узкой пленкой. Семь с половиной метров в кассете. А всего с двух сторон — пятнадцать метров. Три скорости съемки… Ну, идите!

Казалось, и это не произвело на ребят никакого впечатления. Нет, они определенно оглохли на своей дурацкой площадке! Или сошли с ума. Гера подошел к Володьке, перекрутил ключ завода и сказал:

— Давай, Философ, засниму тебя в движении. Скорость съемки — шестнадцать кадров в секунду. — Прищурившись, он направил аппарат на Володьку. — Ну, ударяй этой штуковиной. Можешь улыбаться и смотреть на меня.

Вместо того чтобы обрадоваться, Философ вдруг повернулся к нему спиной. Гера с недоумением и злостью посмотрел на худые Володькины плечи, процедил сквозь, зубы «Идиот!» и, не оглядываясь, быстро пошел к подъезду.

Как только он скрылся в дверях, ребята заулыбались, а будущий мастер спорта Гриша Коркин схватился за сердце.

— Ой, не знаю, как вы, — я чуть не умер. Какой аппарат! Им же настоящие фильмы можно снять!

Сашин отец, строгавший рубанком доску для качелей, весело сказал:

— Ну, ребята, тяжелую ношу взвалили на себя. Выдержите?

— Должны, — заверил Саша и посмотрел на ребят. — Изменников ведь среди нас не будет, верно?..

Бунт

Прошла неделя с тех пор, как Лена высказала бабушке все, что накипело на сердце. С того дня между ними установились какие-то новые, странные отношения. Они словно избегали друг друга, говорили только о самом необходимом и почему-то боялись смотреть друг другу в глаза.

У бабушки было усталое, осунувшееся лицо, в глазах застыли тревога и ожидание. И Лена чего-то ждала. Ей было жалко бабушку, но подойти к ней и просить прощения Лена не хотела. Нет, она не чувствовала себя виноватой. Про себя решила так: раз уж заявила бабушке, что хочет быть такой, как все, то надо и доказывать это.

Прежде всего стала по утрам подметать в комнатах. Поливала цветы в горшках. Вытирала тряпкой пыль со старого кресла, книжного шкафа и пианино. Подшила ремешок у босоножки.

Все это она делала решительно, с вызовом — старалась подчеркнуть свою независимость.

Валентина Григорьевна незаметно наблюдала за ней. «Ну, попробуй, — думала она. — День, другой, третий… А потом тебе, дорогая, надоест». Но когда пришла Лукерья, пожилая молчаливая женщина (она стирала им белье и раз в неделю делала уборку), и Лена, надев передник и засучив рукава, принялась помогать ей, то Валентина Григорьевна была просто поражена. А та, раскрасневшаяся, с блестевшими глазами, терла щеткой пол, двигала вместе с Лукерьей тяжелую тахту и, совсем как обыкновенная девчонка, вытирала со лба пот.

После уборки Лена стала играть. Но вскоре пианино умолкло. Валентина Григорьевна осторожно выглянула из кухни. Так и есть: смотрит в окно. Конечно, стук молотков стал ее больше волновать, чем гаммы! «Да, милая, хотя тебе и надоели гаммы, но без них ты никогда не достигнешь мастерства. И очень плохо, что ты не желаешь слушать моих советов и обижаешься на меня, За что обижаешься? За то, что я оберегала тебя от волнений? От ненужной встречи с отцом? Когда вырастешь, поймешь меня. И оправдаешь… А пока ты должна заниматься, заниматься и выбросить из головы всякий вздор».

Валентина Григорьевна кашлянула. Потом еще раз, еще.

Лена слышала ее покашливание, но отойти от окна не захотела. Бабушка подождала немного и обиженно скрылась за дверью.

Так Лена «бунтовала» против бабушки. А на большее пока решиться не могла. Ведь для этого надо было выходить по утрам на зарядку, вместе со всеми возиться на площадке, носить, как Пенка, кирпичи и выкладывать ими клумбы. Или подметать длинной метелкой дорожку. Лене хотелось этого, ее тянуло во двор, но было как-то непривычно.

Однажды, выглянув на балкон, она увидела на нитке «телеграфа» малюсенькую, свернутую трубочкой бумажку. «Ты на меня сердишься? Да?» — прочитала Лена.

Сердится ли она? Конечно же, нет. Наоборот, все сказала бабушке, и хорошо. Так или иначе, но когда-нибудь должно было это случиться. Сколько времени можно таить в себе? Теперь легче стало.

Лена опять села за пианино, и Валентина Григорьевна, слушая чистые, медленные звуки «Подмосковных вечеров», успокоилась. «Она неглупая девочка, благоразумная. Она не станет меня огорчать». И только Валентина Григорьевна так подумала — стукнула крышка пианино и в дверях показалась Лена.

— Я… погуляю немного.

— Пожалуйста, — чуть настороженно сказала бабушка. — Может быть, пойдешь в кино?

— Не знаю… Что-то не хочется в кино…

— Возьми все-таки деньги.

— Спасибо, не надо.

Валентина Григорьевна послушала ее легкие шаги по лестнице и подошла к окну. Интересно, куда она пойдет? В парк или во двор? Ей не хотелось, чтобы внучка гуляла во дворе. Это повальное увлечение детей какой-то площадкой, эти бульдозеры, беготня, крики… Ни к чему все это Лене. Да и погода сегодня прекрасная. Погулять по парку — одно удовольствие.

Однако Лена не оценила прелести погоды и не пошла гулять в парк. Предпочла выйти во двор.

Ребята были заняты делом. На волейбольной площадке вкапывали столбы. Трое мальчиков тянули по дорожке тяжелый каток. На штабеле досок девочки шили пилотки.

Стоя у подъезда, Лена только видела, что все чем-то заняты, на нее не обращают внимания, и от этого ей стало обидно. Вон и Саша стучит молотком и совсем не замечает ее. И, возможно, она ушла бы со двора и отправилась в парк, как советовала бабушка, но тут ее увидела Пенка и обрадованно крикнула:

— Лена! Иди к нам!

Значит, уже не сердится на нее? Вот хорошо!

— А мы пилотки кроим, — сказала Пенка. — И тебе можем скроить. Хочешь?

— Я не знаю, — Лена пожала плечами.

Но через пять минут она уже знала: голубая пилотка с эмблемой космического корабля ей просто необходима! Если через несколько дней все будут ходить в таких пилотках, то почему она должна быть исключением?

Лена побежала домой за материалом. К ее взволнованной просьбе Валентина Григорьевна отнеслась холодно: никакого голубого материала у нее нет, и пусть Лена не выдумывает ненужных, бестолковых занятий!

— Но, бабика, пилотка — очень нужная вещь! Особенно в жару. И не обязательно материал голубого цвета. И белый подойдет. Мы с девочками покрасим пилотки, накрахмалим, выгладим.

Как она просто говорит: покрасим, накрахмалим, выгладим! Будто всю жизнь занималась этим. И откуда такая горячность, азарт? Всегда отличалась спокойствием, уравновешенностью. А тут… Попробуй отказать — до слез обидится. Вздохнув, Валентина Григорьевна достала узел с тряпками.

Ура! Нашелся подходящий кусок. И даже не белый, а какой нужно — небесно-голубого цвета!

И снова Валентина Григорьевна не понимала: такой бурный восторг из-за куска сатина… «Надо ее оградить от этого влияния. Она очень увлекающаяся. Раньше я этого не замечала… Пожалуй, самая пора ехать к морю. Отложить все дела и поехать…»

На первом этаже Лена повстречалась с Пенкой. Та поднялась наверх.

— Ну-ка, покажи… Ой, какой чудесный! Идем ко мне. Сразу и выкроим…

Ни разу не была Лена в квартире соседей.

В Сашиной квартире все было просто и скромно. И все же Лена смотрела на эти обыкновенные вещи с волнением. Вот этажерка с книгами. Саша, конечно, все их перечитал. А вон, наверное, его портфель. Интересно, в какую школу Саша будет ходить?.. Катушка ниток на машине. Из этих ниток Саша сделал «телеграф»…

А Пенка тем временем расстелила на столе материал.

— Ой! Да здесь две пилотки выйдет!

Лена порозовела от смущения и быстро сказала:

— Если тебе нравится материал, то сделай и себе пилотку. Хорошо?

— А бабушка тебя не будет ругать? Она строгая…

— Нет-нет, не бойся… Ну, пожалуйста, сделай…

Сшить пилотки оказалось для Пенки пустяковым делом. Выкроила два одинаковых прямоугольника, прострочила на швейной машине, и пилотки готовы. Девочки тут же принялись перед зеркалом примерять их.

Пенка сдвинула пилотку набок. И Лена сдвинула. Пенка подмигнула. И Лена ответила тем же. И, очень довольные, девочки расхохотались.

Неожиданно в двери щелкнул замок, и появился Саша. Он до того удивился, увидев Лену, что вместо того, чтобы обрадоваться, зачем-то принялся вертеть на пальце ключ.

— Здравствуй, — сказал он тихо и все продолжал вертеть ключ.

И Лена смутилась. Почему-то боялась посмотреть на него. «Хотя бы не молчал, — думала она, — говорил бы что-нибудь». И Саша будто услышал ее. Спрятал ключ и заговорил. А потом и смеяться начал, и расхваливать их пилотки, уверяя, что настоящие испанцы меньше похожи на испанцев, чем они. Девочки хохотали, но стоило Саше вдруг спросить: «Ты почему в анкете ничего не написала?», — Лена смутилась сильнее прежнего, что-то невнятно пробормотала и поспешила уйти.

А дома она обозвала себя глупой девчонкой и решила, что Саша на нее обиделся. И тогда ей стало грустно, и она опять играла «Подмосковные вечера». А когда за окном начали сгущаться тени и высокие облака, легкие, словно пушинки, загорелись золотистыми огоньками от ушедшего за горизонт солнца, Лена взяла пилотку и подумала, что было бы красиво вышить на ней такой же вот золотистый, как эти облачка, космический корабль.

Она разыскала шелковые нитки и нарисовала на пилотке корабль — каким его изображают в журналах и газетах.

Долго трудилась Лена. Давно погасли и пропали облачка, в окнах уже горел свет, а она все сидела над вышивкой. Зато корабль получился чудесный.

А когда примерила пилотку перед зеркалом, на душе у нее сделалось удивительно хорошо. Она посмотрела на часы и быстро разделась. «Завтра рано вставать», — подумала просто и спокойно, как о давно решенном.

С первым звуком горна она поднялась, надела платье, голубую пилотку и только тут увидела лицо бабушки — напряженное, встревоженное. У Лены что-то подкатило к горлу, она стремительно подошла к бабушке и горячо сказала:

— Ну, бабика! Не надо смотреть так. Я ничего плохого не делаю. Просто хочу пойти на зарядку. Слышишь — горн? Он зовет. Я хочу вместе со всеми… Ну, пожалуйста, не переживай. Не надо. — Чтобы не расплакаться, она бегом побежала к двери.

Мальчики и девочки уже выстраивались в шеренги. Лена подошла и встала с краю.

— О! — сказал кто-то из ребят. — Будет дождь. Лена пришла.

— Отставить разговоры! — сказал Гриша. — Начинаем первое упражнение…

За те десять минут, пока делали зарядку, Лена не раз ловила на себе одобрительный взгляд Саши.

После зарядки Лена подошла к нему.

— Ты куда-то собрался?

— На рынок. Мама велела купить молодой картошки… А ты?

— Я?.. — Она подумала и сказала, удивляясь своей храбрости: — И я пойду на рынок. Можно?

Саша ничего не сказал, лишь тихонько кивнул. И это Лене понравилось. Она почувствовала себя легко и просто.

Он не спрашивал ни о бабушке, ни об анкете. Шли, говорили о площадке, о пустяках, обо всем, что приходило в голову. На тротуаре их тени шагали рядом — большая и поменьше. Саша показал на тени рукой.

— Ты и я.

Лена засмеялась и, сама не зная почему, стала рассказывать, что из-за секретной анкеты, которую бабушка нашла в почтовом ящике, вышла целая история.

— Но я не жалею. Случилось, и хорошо. Бабушка хочет сделать из меня какую-то необыкновенную пианистку и считает, если я возьму в руки иголку или щетку, то сразу сделаюсь самым обыкновенным человеком.

— А ты какой хочешь быть?

— Как все. Видишь, на зарядку пришла, пилотку надела, даже ракету вышила… — Помолчав, она печально продолжала: — Бабушка очень любит меня, но многого не понимает. И поступает неправильно… Она ненавидит моего отца… Помнишь, ты тогда сказал, что у меня какая-то тайна? Я могу сказать. Мой отец живет в Днепропетровске, откуда вы приехали. Только я никогда не видела его… И маму не видела. Моя мама умерла, когда я только родилась. Бабушка считает, что во всем виноват отец… Но мне кажется, он не виноват… Я этого еще никому-никому не рассказывала…

Она умолкла. И Саша, взволнованный ее сбивчивым рассказом, ничего не говорил. Он понимал: спрашивать ни о чем не надо.

В лодке под парусом

Теперь Герман Ильич спрашивал Костю:

— Ну, главный начальник погоды, как там, в небесной канцелярии?

А если куда-то собирался идти, просил совета:

— Надевать новый плащ или пусть висит в шкафу?

С тех пор, как Костя вместе с ребятами начал трудиться во дворе, Герман Ильич повеселел и, когда садились обедать, нетерпеливо потирал руки.

— А ну-ка, Софьюшка, чем покормишь ударных работничков?.. О, зеленые щи! Со сметаной! Чуешь, Константин, — щи! Значит, клянчить нам с тобой добавки…

Аппетит у Кости и в самом деле стал лучше. Добавки, правда, не просил, но маме не надо было чуть ли не со слезами упрашивать — «скушай еще хотя бы ложечку». Она смирилась и с тем, что он стучит во дворе трамбовкой, копает землю. Ладно, только бы ел хорошо.

И Герман Ильич был доволен внуком. Даже просидел с ним два вечера — мастерили жестяной флюгер и вертушку с круглыми чашечками для определения силы ветра.

И Костя считал бы себя почти счастливым, если бы не вспоминал о тех десяти рублях.

«Дедушка, наверно, уже простил меня и не напоминает о деньгах», — пытался успокоить себя Костя. Но легче от этой мысли не становилось. Нет, никогда не станет больше этого делать.

Но вскоре ему пришлось опять мучительно задуматься, где взять денег.

Он копал ямы для стоек метеостанции, когда к нему подошли Плутон, Меркурий и Венера.

— Ну, как дела? — спросил Плутон.

— Да вот… копаю. — Костя смущенно потер ладонь, счищая приставшую землю.

— Я не о том, — промолвил начальник разведки и оглянулся по сторонам: не слышит ли кто? — Деньги, спрашивал, достал?

Растерянный Костя молчал. Рыжий лобастый Меркурий надвинулся на него:

— Или забыл, что Марсу обещал?.. Думаешь, мы одни должны везти все на своем горбу? Не выйдет! — Меркурий погладил кулак и, увидев направлявшегося к ним Сашу, тихо добавил: — Во как деньги, нужны! Ясно? И поторопись!.. Ну, мы поехали. Привет начальнику! — насмешливо отсалютовал Саше на ходу Меркурий.

— Чего так быстро уходите? — остановившись, спросил Саша. — И для вас работу можем найти.

Меркурий обернулся.

— Благодарим покорно! — И помахал рукой. — Ауфвидерзейн!

Саша проводил их недоумевающим взглядом и подошел к Косте. Тот нехотя продолжал копать яму.

— Чего это они подходили?

— Да так… пустяки, — не поднимая головы, сказал Костя. — Рубль Борьке Утюгову должен…

— Странные ребята… — произнес Саша. — Почему-то сторонятся нас. Ни разу не вышли поработать…

Костя лишь сильнее согнулся под тяжестью лопаты. Промолчал.

Выйдя на улицу, Плутон недовольно покосился на Меркурия.

— Какая муха тебя укусила? К чему задираться?

— А так, — беспечно ответил Меркурий и, замахнувшись, точно попал носком ботинка в косточку от черешни. — Подумаешь, строители! Площадку делают! Отлупить бы этого Сашку!

Митя посмотрел в конец гладкой, залитой солнцем улицы и равнодушным голосом, еще и зевнув при этом, сказал:

— Я слышал, будто Гром дает комнату под штаб… — И опять зевнул. — И будто заказали стол для пинг-понга.

— Ну и что — стол… Подумаешь, стол! Невидаль!

Митя не понял, отчего рассердился начальник разведки. Он обиженно засопел.

— Уж и говорить нельзя!

— Да, нельзя, — еще больше рассердился Плутон. — У нас свои задания и должны их выполнять!.. В общем, ближе к делу. Я с Меркурием иду на Пироговскую улицу. Ты, Венера, обследуешь район Набережной. Еще ни разу там не были. Задача ясна?

— Чего ж тут неясного, — буркнул Митя.

Вскоре полупустой троллейбус уже мчал Митю к Набережной. Опустившись на мягкое сиденье, он посмотрел на раскрашенную карикатуру, что висела на дверце кабины водителя: тощий парнишка одной рукой опускает громадную копейку в кассу, а другой отрывает билет. Под рисунком надпись: «Точный жулика портрет — за копейку рвет билет!» Митя нахмурился, порылся в кармане и, отсчитав, четыре копейки, бросил в кассу. Весь его вид говорил: «Это неважно, что собак еду выслеживать, все равно я честный человек!»

Когда троллейбус свернул к Набережной, Митя сошел на остановке и первое, что увидел, была продавщица мороженого. Румяная, полная, она сидела на складном стуле возле голубого ящика и распевала:

— Молочное, фруктовое, пломбир и эскимо! Для мальчиков и девочек сделано оно.

Торговля шла бойко. То и дело подходили люди, улыбались и покупали мороженое. Мите тоже захотелось полакомиться. Он пересчитал деньги — девятнадцать копеек. Подержал их в руке, вздохнул и снова положил деньги в карман. Нельзя. Не имеет права. Надо беречь каждую копейку. Вчера Марс решился на крайнюю меру — продал несколько книг по радиотехнике. Сказал, что как-нибудь обойдется. Ведь все равно ходит работать в библиотеку Академии; наук.

Часа полтора Митя осматривал двор за двором — не посчастливится ли увидеть какой-нибудь породистой собаки. Было жарко, душно, он порядочно устал, и хотелось пить. Наконец во дворе одного дома он нашел то, что искал. На лавочке в соломенной шляпе и белом холщовом костюме сидел тучный старик с газетой в руках. Рядом, развалившись на земле и спрятав ушастую голову в тень лавочки, дремал чистокровный, с шелковисто-волнистой шерстью спаниель.

«Даже без поводка, — обрадовался Митя. — И старик дремлет».

Митя наблюдал за стариком издали. Тот не должен его видеть. И вообще будет лучше, если никто не обратит на него внимания. Митя украдкой оглянулся и вышел со двора. Еще раз посмотрел на номер дома и в нерешительности остановился: что делать дальше? Еще побродить по дворам или, может, пойти искупаться? Просто опасения нет от жары…

Соблазн был велик. «Задание же выполнил, — подумал Митя. — Имею право искупаться».

Он двинулся в обратный путь. Возле троллейбусной остановки опять увидел румяную продавщицу мороженого. Митя нахмурился и перешел на другую сторону улицы. Раз нельзя, значит нельзя!

Выйдя к набережной, он сощурился на сверкающую гладь реки с белевшими вдали треугольниками парусных лодок. Вода так и манила к себе. Хотелось сбросить одежду и кинуться в прохладную зеленоватую глубь.

Скоро гранитная набережная кончилась. Потянулся пологий песчаный берег, усеянный цветными купальниками и бронзовыми телами ребят.

Митя нырял и плавал, вылезал на берег, валялся на горячем песке и снова с разбегу кидался в воду.

В четвертом часу он уже решил собираться домой, как вдруг увидел в лодке со склоненным парусом рядом с девушкой в красном купальнике Марса. И хотя лодка была метрах в восьмидесяти от берега и увидеть в ней Марса было так же неожиданно и странно, как тигра на улице. Митя мог поклясться, что это был Марс. Те же темные волосы, широкий рот…

И все же, когда лодка удалилась настолько, что, кроме паруса, ничего нельзя было разглядеть, Митя начал сомневаться. Ну как Марс очутился здесь, да еще с девушкой? Ведь он работает в библиотеке… «Но я не мог ошибиться. Даже врачиха в школе сказала, что у меня отличное зрение. В обоих глазах по единице. Почти за целую остановку разбираю номер трамвая…»

Лодка между тем присоединилась к стайке точно таких же остреньких белых парусов, и Митя уже не знал, где та лодка, в которой он видел Марса.

Митя не стал больше купаться. Торопливо оделся и поспешил к троллейбусу.

Новость, принесенная им, похоже, не смутила Плутона. Он отказался поверить, что Митя на таком расстоянии мог узнать Марса. Меркурий высунулся в окно, прикинул на глаз расстояние в восемьдесят метров (два хороших броска учебной гранаты), вгляделся в лица людей, шагавших у той отметки, и категорически заявил:

— Чепуха на постном масле! Без бинокля не разглядишь! Разве цвет волос… Так это не доказательство: половина людей с темными волосами. Это ты на солнце перегрелся, вот и померещилось неизвестно что. А я сам видел у Марса авторское свидетельство. «В. В. Жомину». Так и написано. Помнишь, Плутон?

— Точно, Виктору Васильевичу Жомину. Из комитета по рационализации и изобретательству прислали.

— И чертежи видели, — продолжав Меркурий. — И схемы всякие. Вот! А тебе померещилось черт знает что, ты и болтаешь!

Но Митя не сдавался:

— Ничего не померещилось! Это вы не можете разглядеть, а я за сто метров увижу. У меня зрение, как у космонавтов. Вот поставь у стены книжку…

Действительно, даже отойдя на пять шагов, Митя без труда читал любые слова. А Плутон и Меркурий ни одной буквы не могли разобрать. Это озадачило их. Однако Плутон тут же нашелся:

— Если это даже и Марс был, то ничего удивительного. Должен он когда-нибудь отдыхать? Должен. Вот и решил немного проветриться. Может, он и в лодке плыл, и над какой-нибудь штукой голову ломал. Знаешь, как английский ученый Ньютон открыл закон всемирного тяготения? Очень просто. Гулял по саду и увидел, как с дерева упало яблоко. И порядок — закон готов! Таких случаев сколько угодно…

В полном смятении покинул ребят Митя. Ему бы надо идти домой обедать, а он спустился по лестнице и зачем-то вышел на улицу. Возле булочной, на углу, увидел продавщицу мороженого. Она была не румяная и не полная и ничего не говорила, а молча стояла у своего ящика и равнодушно ждала, когда подойдут покупатели.

Митя погремел в кармане медяками, подумал и направился к булочной. Ведь он давно хотел мороженого.

Жадюг нет

В четверг Ретюнский объявил ребятам, что помещение готово — могут занимать. Введя притихших мальчишек и девочек в просторную побеленную комнату с голубыми панелями, выкрашенными масляной краской, он — необычно торжественный — сказал:

— Вот вам ключ. Верю, что вы оправдаете нашу заботу о юной смене и превратите эту комнату в очаг культурно-массовой работы!

Ребята смутно представляли, как надо создавать этот самый «очаг культурно-массовой работы», но они с удовольствием приняли ключ и два дня мыли и скоблили заляпанный мелом пол, вытирали рамы и стекла, подкручивали винты в расшатавшихся стульях. Девочки принесли из дома кучу цветов в горшках.

На листке бумаги Василек нарисовал три большие разноцветные буквы «КИД». И повесил на двери. Буквы обозначали: «Клуб интересных дел».

Вышло так, что клуб подготовили вовремя. После полосы жарких дней погода никак не могла установиться и, словно капризный ребенок, то и дело выкидывала какие-нибудь штучки. То начинало нестерпимо палить, то стаей набегали тучи, мигом проглатывали солнце, и по листьям тополей, по утрамбованным площадкам барабанил дождь.

Вот и вчера: палило солнце, не знали куда спрятаться от него, а сегодня — льет. И конца не видно дождю. Что делать? Куда деваться? Не будь клуба — сидели бы по домам, тоскливо смотря из окон на мокрый двор. Теперь другое дело! Скорее — в клуб!

Много собралось народу. Для начала выбрали заведующего. Решили, что с этим никто не справится лучше Василька. Потом записались в команды — кто хочет в баскетбол играть, кто в волейбол или настольный теннис. Разговоров и споров было на целый час. Один сам не знает, к чему душа лежит. Другой и знает, да скоро в лагерь уезжать. Просто и уезжать теперь не хочется…

Наконец утрясли с командами. Саша прочитал про себя списки и вписал в команду теннисистов, где капитаном был Гриша Коркин, Лену. «Надо сагитировать, — подумал Саша. — Теннис как раз для нее!..»

Дождь все стучит и стучит по стеклам. А в клубе весело. Хохочут ребята, рассказывают забавные истории. А Пенка предложила:

— Хотите, принесу шахматы?

— А я домино принесу, — вызвался Гришка.

И тут родилась идея. Она Васильку пришла в голову. Пусть каждый принесет какую-нибудь игру из дому. Игры будут храниться в клубе. То есть ничьи будут, общие. Тогда всем будет интересно.

— Но если кто не захочет принести? — спросил Гриша.

— А таких не найдется, — уверенно сказал Василек.

Ребятам идея понравилась.

— Грандиозно! — обрадовался Володька. — Объявляется бой жадюгам! А ну, идемте! — Он поднялся и шагнул к двери. — Посмотрим, кого можно пускать в коммунизм, а кому подождать!

Через минуту в комнате никого не осталось.

Первым возвратился Василек: он жил в этом же подъезде. Принес игру — настольный футбол. Отец купил год назад, на день рождения. Первое время Василек каждый вечер гонял мяч по жестяному полю. Потом игра надоела. Он забросил ее на шкаф, с тех пор и валялась там. И вот пригодилась! Пусть ребята развлекаются.

Вбежал забрызганный дождем Володька. Положил на стол балалайку и компас. В ту же минуту ворвался Гриша Коркин.

— Первое, электровикторина! Батарейка совсем новая. Второе, водяной пистолет! На десять метров бьет! Дядя из Венгрии привез…

И пошли, и пошли! Надя Ухова, обещавшая стать библиотекарем, притащила в чемодане штук пятнадцать книг. Пришел Саша с братишками и Пенкой. Пенка пожертвовала шахматы (в Днепропетровске получила за победу в соревнованиях). Толик положил в кучу игрушек заводной грузовик. Вадик — обезьянку-акробата. Саша не пожалел новенький динамометр. На нем хоть до ста килограммов выжимай — была бы только сила! У Лешки игрушек не оказалось, принес трехлитровую банку с пестрыми рыбешками. Хотел еще котенка Зюзю прихватить, но несознательная Нюська не отдала своего рыжего любимца.

Подсчитали богатство. Полтора десятка игр, четыре автомашины, полсотни книг, трактор, подъемный кран, куклы, барабан, оловянные солдатики… Всего не перечтешь!

У ребят глаза сияли от гордости. Ни одного жадюги не оказалось!

— Стой, — сказал Лешка. — А Костя?

И только сказал — в открытую дверь спиной вперед вошел Костя, а за ним — Герман Ильич. Они несли радиоприемник.

— Принимайте, ребятки, — поставив приемник на стол, сказал Герман Ильич. — Хорошо будет работать. Только что сменил лампы и трансформатор. Забирайте. Для коммуны не жалко.

Вот это да! Теперь у них настоящий клуб. Слушай радио, выбирай любую игру, измеряй силу, тренькай на балалайке… А еще можно делать модели, планеры, откроют библиотеку, театр теней. Точно — клуб интересных дел!

Корреспондент

За шумными, радостными хлопотами не заметили, как на улице посветлело, дождь прекратился. В комнату вошел худощавый парень с небольшим чемоданчиком. Чемоданчик был у него не в руке, а висел сбоку, на широком ремне, перекинутом через плечо.

— Здравствуйте! — весело оказал парень.

— Здравствуйте! — выскочил вперед Володька. — Ребята, это же корреспондент!

Как старому знакомому, корреспондент пожал Володьке руку.

— Трубит горн?

— Еще как!

— Будем знакомиться, ребята. Анатолий Кучин — корреспондент областного радио…

Кучин оказался дотошным человеком. Интересовался решительно всем. А когда узнал, что сегодня они объявили бой жадюгам и все, что здесь лежит на столе, теперь общее, он воскликнул:

— А, ну-ну, расскажите по порядку…

Карандаш в его руке так и прыгал по записной книжке.

Затем Кучин откинул крышку футляра магнитофона и попросил ребят сказать несколько слов о пионерской площадке.

Первым говорил Саша. Увидев перед собой микрофон, он растерялся, кашлянул и сказал немножко не своим голосом:

— Ну, площадку мы обязательно построим. Это точно. Теперь нам легче. Потому что взрослые помогают и управдом. Уже много сделали. В общем, постараемся, чтобы наш двор стал лучшим в городе.

А Василек, смущенно улыбаясь и краснея, проговорил:

— Пока мы не строили площадку, было скучно и я все не мог дождаться, когда поеду в лагерь. А сейчас и ехать не хочется. Правда-правда!

Кучин записал еще несколько человек и выключил магнитофон.

— Спасибо. Теперь покажите на месте, что за площадка у вас получается… Вон и солнышко выглянуло…

Но едва корреспондент вместе с ребятами вышел из подъезда, как внимание его привлек рослый парнишка с кинокамерой в руках. Это был Гера. Целясь аппаратом, он снимал Сеньку Буратино, который, задрав ноги на руль, с победным видом катил на велосипеде.

— О! — удивился Кучин. — У вас и свои кинооператоры! И камера приличная «Кварц»…

Заинтересовавшись, он подошел к Гере.

— Снимаешь?

— Пытаюсь, — скромно ответил Гера. — Как, по-вашему, диафрагма одиннадцать сейчас подойдет? Чувствительность пленки сорок пять единиц.

— Да, пожалуй, как раз. Солнышко… Значит, пока осваиваешь? Ну, давай. Набьешь руку — фильм начинайте снимать. Интереснейший может получиться фильм. О жизни нового двора. Так и назвать — «Новый двор». Как, ребята, подойдет название?

Кучин оглянулся и только тут заметил, что никого рядом нет. Стоят ребята у подъезда и, кажется, совсем не собираются идти сюда. Не понимая, в чем дело, он спросил:

— Ребята, чего стоите?

Те и не подумали тронуться с места. Кучин пожал плечами и пошел к ним.

— Что с вами?

Лешка сквозь зубы процедил:

— Этого жадюгу и собственника мы коллективно презираем. Он для нас не существует…

Так корреспонденту радио стала известна еще одна интересная подробность из жизни ребят этого дома.

Ссора

Записать Лену в команду настольного тенниса ничего не стоило. А вот уговорить ее тренироваться оказалось не просто. Уже одни слова «тренироваться», «выступать за команду» наводили на нее страх.

— Нет, — твердила она. — Я не смогу. Мне не научиться.

Гриша Коркин был упрям и настойчив.

— Да ты не бойся, попробуй. Еще как научишься! Такие мячи будешь резать — жуть! Пойми, в команде обязательно должна быть девочка. Пенка — шахматистка. Надя, кроме волейбола, признавать ничего не хочет… В общем, на тебя надежда. Сейчас принесу ракетку.

Лена посмотрела на красную майку убегающего Гриши и сконфуженно улыбнулась, словно ища у Саши сочувствия. А тот лишь кивнул: все будет в порядке!

Гриша потребовал самый пустяк — чтобы она попробовала подкидывать мячик на ракетке. Это было совсем не трудно. С первой попытки Лена шесть раз подбросила шарик. Потом — девять. А потом — сразу двадцать три раза. Гриша пришел в восторг. Конечно, восторгаться было нечем. Лена это понимала, но все же было приятно вот так, на виду у всех, подбрасывать и подбрасывать ракеткой маленький звонкий мяч и слышать, как Гриша восхищается: «Вот класс! Это класс!..»

Подошла Пенка и тоже похвалила:

— Ой, как хорошо получается!

Лена, сама не ожидая, счастливо засмеялась и сказала Грише: так и быть, согласна тренироваться.

Она побывала с Сашей в пионерском клубе, осмотрела дары, принесенные ребятами, и побежала домой — тоже подыскать что-нибудь подходящее.

Бабушки дома не было. Лена обрадовалась: меньше разговоров. Походив по комнате, она достала куклу Мариэтту — белокурую красавицу с громадными голубыми глазами. Лена давно уже не играла с куклой, но отдавать ее было жалко. «У них много кукол. Лучше отнесу книги».

Она сняла с полки томик сказок Андерсена, роман Свифта «Путешествие Гулливера», «Маленького оборвыша», «Робинзона Крузо» — всего с десяток книг. Обложки книг были, почти новенькие, и Лена подумала: не рассердится ли бабушка?

Лена увязывала стопку книг, когда хлопнула входная дверь. Лена хотела сунуть книги за шкаф, но подумала: «Я же ничего плохого не делаю». Поэтому, едва бабушка вошла в комнату, Лена, словно спеша сообщить приятную новость, сказала:

— А я, бабика, книги отобрала. Мы в клубе библиотеку организуем.

— То есть как отобрала? — подняла брови Валентина Григорьевна. — Не понимаю… Ты разрешения спросила?

— Ну, вот… я прошу. — Лена потупилась.

— Не просишь. Ты сообщаешь об этом, как о деле, уже решенном тобой.

Лена вскинула голову.

— Бабика, ну зачем придираться к словам?

— Я, милая, не придираюсь…

Лена не дала договорить, умоляюще посмотрела ей в глаза.

— Ну, бабика! Что тут плохого? Ты эти книжки не читаешь. Мне тоже не нужны — давно прочла. А мы организуем библиотеку. Пусть другие, читают. И что тут особенного? Мальчик из нашего класса, Костя Саенко, радиоприемник принес. Дедушка ему разрешил. И все что-нибудь принесли. Ты хочешь, чтобы меня жадюгой называли?

— Ах, оставь! — сказала Валентина Григорьевна. — Мне обидно, что ты, выдержанная и серьезная девочка, заразилась этими пустыми увлечениями… Но все! Только что была в университете — срочной работы не предвидится, и через неделю мы сможем поехать на юг.

Склонив голову, Лена, молча стояла перед бабушкой.

— Ты не рада поездке?

И тогда Лена подняла на нее большие печальные глаза.

— Бабика, не сердись. Я не хочу ехать.

У Валентины Григорьевны задергалось левое веко.

— Ты с ума сошла! Почему? Объясни.

— Бабика, мы были в Крыму уже три раза. И зачем лишние расходы? И на солнце тебе все равно вредно сидеть.

— Я не о себе забочусь. Хочу, чтобы тебе было хорошо.

— А мне и здесь хорошо, — живо отозвалась Лена. — Правда, бабика! Скоро во дворе закончим спортивную площадку. Я хочу попробовать играть в настольный теннис. Гриша Коркин будет нас тренировать! Наш капитан. Он разрядник, говорит, что в пух и прах всех разбивает!

Лена улыбнулась, даже засмеялась. Но на бабушкином лице не мелькнуло и тени улыбки. Она решительно выдвинула ящик буфета, где лежали деньги.

— Я не желаю больше слушать тебя! Сейчас же иду заказывать билеты! Ты просто невозможная, неблагодарная. Вместо того, чтобы быть признательной мне и радоваться, ты… ты… Я даже слов не нахожу. Что с тобой сделалось?

Лене было очень обидно слышать эти несправедливые обвинения. Ну что такого она сказала? Она хочет как лучше, а бабушка не понимает.

— Со мной ничего не сделалось, — сказала Лена. — И ты неправа. По-твоему, вся радость — на море поехать. Ты не понимаешь…

Валентина Григорьевна с шумом задвинула ящик буфета.

— А теперь и надерзить надо бабушке! Боже, откуда это у тебя? От кого?

— От отца, наверно, — не сдержалась Лена. — Ведь он ужасный, грубый!

Валентина Григорьевна опустилась на стул. Промолвила устало:

— Выходит, одна я плохая. Я во всем виновата. Я разлучила тебя с отцом… А знаешь ли ты, что он бросил твою маму? Конечно, ты можешь сказать — не бросил, а уехал на работу. Но пойми: это одно и то же. Ехать куда-то в Сибирь, в глухомань! Разве я могла позволить это своей единственной дочери? А ему было безразлично… Какая бесчеловечность — жениться на молоденькой девушке, а потом тянуть в какой-то медвежий угол! Покинуть благоустроенный город, квартиру, мать! И неизвестно, ради чего! Будто без него там не могли построить какой-то завод!.. Да, не скрываю: ненавижу его. Он исковеркал нашу жизнь. И я горжусь, что оградила тебя от этого человека. Я в письме поклялась, что никогда не отдам тебя. И сдержала клятву: как было ни тяжело — вынянчила тебя, подняла на ноги, дала хорошее воспитание… Сама. Без его помощи… И вот что слышу от тебя в благодарность…

Валентина Григорьевна вытерла платком глаза и ушла на кухню.

Лена долго стояла, не двигаясь с места. Ей было жалко бабушку. И в то же время было обидно, что бабушка не хочет понять ее. «Ну что я — игрушка для нее? — думала Лена. — Ведь я хочу знать отца. Какой он — умный, добрый, хороший или действительно плохой человек. Но какой бы он ни был, я хочу знать правду. Хочу…»

Лена подровняла стопку книг, стянула ее бечевкой и, вздохнув, посмотрела на приоткрытую дверь.

— Так можно отнести книги?

Бабушка безразличным тоном ответила:

— Поступай, как знаешь. Ведь в моих советах ты теперь не нуждаешься.

Передернув плечами, Лена взяла книги и вышла.

Саша, помогавший плотникам сколачивать баскетбольные щиты, увидел Лену и поспешил к ней.

— Ты чего такая? — спросил он. — Что-то случилось?

— Да нет… так… С бабушкой мы поругались, — чуть слышно сказала она. — И, кажется, серьезно… Ну вот скажи, Саша, почему я должна ненавидеть отца, если верю, что он не такой, как говорит бабушка? Ну почему? — У Лены задрожали губы.

— Успокойся, — сказал Саша и, помолчав, спросил: — Ты бы, наверно, хотела видеть его?

— Конечно!.. А скажи, разве не имею на это нрава?

— И адреса его не знаешь?

— Не знаю.

— А как его фамилия? — вдруг обернулся Саша.

— Дмитренко. Андрей Иванович. В брачном свидетельстве так записано. Сейчас ему сорок четыре года.

— Нет, — разочарованно качнул головой Саша. — Не слышал…

Весь день у Саши из головы не выходила Лена. Не написать ли об этой истории своему другу Мишке?.. Сначала он отвергал эту мысль: какое имеет право вмешиваться в ее жизнь? А потом убедил себя, что имеет такое право. Ведь страдает же она. Думает об отце, все время думает… Да, надо написать. Ну, что здесь такого — узнать адрес? Ничего особенного.

После ужина, когда Пенка села играть с отцом в шахматы, а Вадик и Толик отправились спать, Саша вырвал из тетради чистый листок, посидел с минуту, разглядывая кончик пера, и начал писать:

«Здравствуй, дружище! Миша, есть тебе боевое задание…»

Под большим секретом

Вечером Марс вызвал к себе начальника разведки и сказал, что недоволен ребятами. Куда это годится — лишь восемь рублей добыли за неделю!

Плутон пытался оправдаться, но сам видел, что доводы слабы. Конечно, им надо лучше стараться, быть порасторопней. Тогда и не будут по три дня за одним пуделем ходить, и старуху можно перехитрить, и взять без приманки рыжую таксу.

Он обещал выправить положение.

— А что Сатурн делает? Почему от него помощи нет?

— Мы его предупредили, — с готовностью ответил Плутон. — Завтра снова напомним.

Марс тяжело вздохнул.

— Я прошу: сделайте все, что возможно. Осталось не так уж много, и вот… В общем, постарайтесь. Так ребятам и передай — успех теперь зависит от вашей расторопности.

На другое утро Плутон совещался с Меркурием и Венерой. Настроение у всех было подавленное. Меркурий на одно упирал: быстрее всего они смогут получить деньги от Кости.

— Я из этого гада выжму деньгу! — грозил Меркурий. — В свой паршивый клуб радиоприемник пожертвовал, магнитофон гоняет, а для настоящего дела рубля ему жалко!

Что ж, Меркурий прав. Ребята отправились было к Косте, но потом решили, что разговаривать у него дома или во дворе не годится. Пусть Венера приведет его сюда, в подъезд.

Костя явился бледный, в глазах застыл испуг. И все же было в нем что-то новое — злость какая-то или решимость.

— Выручай из беды, — увидев Костю, начал Плутон. — До зарезу нужны деньги.

Костя помотал головой:

— Не могу, ребята.

— Как так не можешь? — Меркурий сжал кулаки. — Да мы тебе!..

— Перестань! — попытался унять приятеля Митя. — Уж сразу за кулаки…

— Чего перестань! Пусть деньги приносит!

— У дедушки я брать больше не буду, — отрезал Костя.

— А нам наплевать, у кого будешь брать — у дедушки или у бабушки. Нам деньги нужны! Ты это понимаешь? Даем час сроку. Отправляйся, и чтоб через час деньги были здесь!

Глухо, с отчаянным упрямством Костя произнес:

— Я не могу.

— Не можешь! — рявкнул Меркурий и ударил Костю в подбородок.

В дверях мелькнула фигурка девочки. А Меркурий, отталкивая Митю, ударил Костю второй раз, третий…

Саша и Лешка размешивали в ведре белую краску, собираясь прочертить линию баскетбольной площадки. Вдруг подбежала Нюська:

— Леша! Леша! Мальчишки Костю бьют!

— Где?

— Там. — Нюська показала на подъезд. — Я Зюзю искала, потом — вижу…

Лешка, бросив в ведро кисть, сказал Саше:

— Бежим!

Нюська тоже пустилась за ними.

Когда они вбежали в подъезд, то никаких мальчишек уже не застали. Там был лишь один Костя. Прислонившись к стенке, он тихонько всхлипывал… Губа у него уже распухла, из носа капала кровь. На расспросы ребят, кто его бил, он не хотел отвечать.

Саша взял Костю за плечи и сказал:

— Идем к нам. Умоешься…

Дома он уложил Костю на диван, лицом кверху, а Лешка подал ему столовый нож. Он уверял: если приложить нож к губе, то опухоль станет меньше. Однако то ли нож был неподходящий, то ли еще почему, но распухшая Костина губа худеть не думала. Зато кровь из носа прекратила идти. Костя встал, умылся под краном. А когда вытерся полотенцем и посмотрел на себя в зеркало, то попробовал даже улыбнуться. Улыбки не получилось — губа мешала.

— Так кто же тебя все-таки разукрасил? — спросил Лешка.

Костя жалобно попросил:

— Ну, не надо, ребята, не спрашивайте.

— А я, кажется, догадываюсь, — сказал Саша. — Это Борька Утюгов со своей командой. Которому ты деньги должен. Что, не правда?

— Ну, допустим… — неохотно согласился Костя. — Только не надо об этом шуметь.

— Что значит — не надо? — Саша нахмурился. — Они будут наших ребят избивать, а мы должны молчать?

Но Костя нисколько не обрадовался тому, что его обидчиков могут ждать неприятности.

— Сколько ты им должен? — спросил Лешка.

Костя взмолился:

— Не спрашивайте ни о чем…

— Э, нет! — сказал Саша. — Так не пойдет! Сегодня избили, завтра голову проломят. Нет, лучше признавайся. И чего боишься? Мы тебя в беде не оставим. Правда, Леш?

— Факт. Мы их так можем прижать — не пикнут!

Костя понял: другого выхода, видимо, нет — надо признаваться. А может, это и лучше? Ведь приемник Марса — не только его личное дело. Это важная проблема. Зачем скрывать ее? Да и все равно ребята теперь не отстанут. Этот Сашка — решительный, молчать не станет. Что же делать? А если под большим секретом сказать?..

— Вы можете дать клятву? — прошептал Костя. — Никто-никто не должен знать об этом. Ну, поклянитесь.

— Клянусь! — Лешка нетерпеливо облизнул губы. — Если проболтаюсь хоть одним словом — обрежешь мне язык!

— Я тоже клянусь, — сказал Саша.

И Костя решился. Когда он рассказал о сверхчувствительном карманном приемнике «Космос», над которым работает Марс, у ребят от удивления брови полезли вверх.

— Не верите! — горячо сказал Костя. — Но это абсолютно точно — будет принимать сигналы спутников и космических кораблей! Он придумал принципиально новую схему. Уже все чертежи сделал. Вы бы знали, сколько приходится работать ему! А какие сложные математические расчеты, формулы!..

Глядя на притихших ребят, Костя воодушевился еще больше.

— Он будет большим ученым! У него свои изобретения и патенты уже есть. А ведь пока даже диплома не имеет. Вот что значит талант! Только… — Костя на секунду задумался. — Очень гордый он. А может быть, очень жадный. Все сам хочет сделать. Из-за этого все несчастья. С учеными советоваться не желает, в Академию наук не идет. Все сам, сам. Потому и ночами сидит, без выходных работает. А главное, трудно с деньгами. Ведь надо много денег. А их нет. Я бы очень хотел помогать, но откуда я могу взять? Достал немного, а больше нет. Не воровать же. А ребята пристают: давай, давай. Ну… и отколотили сегодня… Все Борька Утюгов. Отрастил кулаки и радуется! А вот Митя — хороший, справедливый, всегда меня защищает…

У дверей позвонили. Костя испуганно посмотрел на ребят.

— Только ни слова! Смотрите, клятву дали! Ну, я пойду! Если мама спросит — скажу, на лестнице упал…

Саша открыл дверь, и в комнату ворвались братишки.

— Хотим есть! — закричал Толик. — Дай хлеба!

Получив по куску хлеба с маслом, малыши помчались во двор. Саша и Лешка остались вдвоем. Лешка всей пятерней почесал затылок.

— Вот так история…

— Что, — спросил Саша, — он в самом деле такой умный, этот Виктор? Я видел его мельком. Так, парень вроде бы ничего.

— Кто его знает, — ответил Лешка. — На заводе работал. Потом чего-то ушел. Мать у него есть. Кажется, работает. Отец лет пять тому назад умер… А может, и правда он талант, изобретатель? Разве не бывает так? Сначала — самый обыкновенный человек, никто о нем не слышал, не знал, а потом…

— Все может быть, — согласился Саша.

— А все-таки не верится, — задумчиво продолжал Лешка. — Такой приемник сделать… Сигналы спутников принимать!.. А вдруг, — Лешка быстро взглянул на Сашу, — за нос водит хлопцев? Денежки вытягивает… А?

Саша пожал плечами.

— А если проследить? — Лешка прищурил зеленоватые глаза. — Узнать, чем занимается.

— А как узнаешь?

— Следить за ним. А что! — загорелся Лешка. — Попробую! Я как разведчик Николай Кузнецов! Точно!

Лешка решил действовать немедленно. Прежде всего надо узнать, дома ли Виктор. Как бы это проверить? Самому постучать в его квартиру? Глупо. А если постучать и спрятаться на лестнице? Нет, тоже плохо. А бросить в окно камешек? Примитив… Наконец Лешку осенило.

Разыскав во дворе Нюську, он спросил:

— Ну, нашла Зюзю?

— Пропал. Нету нигде, — плаксиво ответила сестренка.

— Не горюй. Я слышал, его из 17-й квартиры подобрали. Это на втором этаже. Вон в ту дверь иди…

Обрадованная Нюська стремглав помчалась туда. Но через минуту она вышла из подъезда, по-прежнему грустная и поникшая.

— Никакого котенка они не брали.

— А ты с кем разговаривала? С дядей?

— Да. Черный такой, высокий. Он сказал, что никакого рыжего котенка не видел.

Нюська удивилась: чему улыбается брат? Будто радуется, что Зюзя пропал.

А Лешка, очень довольный первым успехом, обогнул корпус, сел на лавочку перед подъездом, снял с головы и положил в карман голубую пилотку: у разведчика не должно быть примет.

Ожидать пришлось долго. Лешка уже начал сомневаться, выйдет ли Виктор. Может, Нюська цифры перепутала? Первоклашка. Хотя — черный, высокий…

И наконец дождался. В сером легком костюме и белой рубахе, Виктор вышел из дверей, взглянул на часы и направился к троллейбусной остановке. В руке у него был желтый портфель, и Лешка подумал немножко даже разочарованно: значит, в библиотеку едет работать.

На остановке стояло не больше десяти человек. Боясь попасться Виктору на глаза, Лешка остановился возле витрины гастронома.

Скоро подошел троллейбус. Лешка встал в хвост очереди и, юркнув в дверь, притаился в углу.

Виктор сошел на пятой остановке. Там же сошел и Лешка. Виктор свернул за угол. И Лешка свернул. Потом Виктор вошел в магазин. Подождав чуточку, вошел в магазин и Лешка. И увидел: Виктор протягивает продавщице чек. И когда та подала ему бутылку вина, Лешка рот разинул — до того удивился. Значит, вот для чего желтый портфель ему понадобился — бутылку спрятать. Очень интересно.

Покинув магазин, Виктор миновал два квартала и скрылся в подъезде серого пятиэтажного дома…

Не меньше трех часов простоял Лешка на другой стороне улицы. Он проголодался как волк. Солнце уже клонилось к закату. Людей на тротуарах становилось все больше и больше.

А Лешка все стоял. Чего он ждал? Ведь Виктор до ночи может там сидеть. И так, кажется, ясно, что это за птица. Хотя нет, еще не ясно. Вдруг — ошибка? И Лешка терпеливо ждал. Виктор вышел не один, а в компании двух девушек и чубатого парня с шелковым шнурочком вместо галстука.

Лешка шагал за ними метрах в двадцати. Теперь он был зол. Ему страшно хотелось есть, болели от усталости ноги. А тут еще эти девчонки, что шли с Виктором, беспрестанно чему-то смеялись. Лешка не удивился, когда веселая компания скрылась за широкими остекленными дверями ресторана. Все же Лешка захотел во всем убедиться до конца. Вскоре он робко вошел в сверкающий двумя громадными зеркалами вестибюль, поднялся по лестнице, устланной ковровой дорожкой, и очутился в ярко освещенном зале. Там было много столиков и много людей. Играла музыка. На блестящем паркете танцевало несколько пар. Среди них Лешка увидел и Виктора. Он танцевал с девушкой в голубом платье, улыбался и что-то шептал ей на ухо.

Больше Лешке здесь делать было нечего. Он вышел из ресторана, сел в троллейбус и через двадцать минут уже звонил у дверей Сашиной квартиры.

Долго они шептались на лестнице. Надо было хорошенько продумать, что делать дальше.

Ход конем

Слушая по радио последние известия, Лешка смотрел, как сестренка мастерит домик для Зюзи, которого она вчера все-таки разыскала. Домик Нюська строила из книжек. Букварь в ход пошел, арифметика, Лешкина география, физика. А вместо крыши положила алгебру Киселева. Но Лешка отчего-то разозлился и отобрал учебник.

Разозлился Лешка не на Нюську, а оттого, что вспомнил Нину Ивановну — учительницу математики. В последний день перед каникулами она сказала:

— Так и быть, Пронин, переэкзаменовки на осень давать тебе не стану. Надеюсь на твое благоразумие. Отдых отдыхом, а в учебник непременно заглядывай. И примеры решай.

Раскрыв наугад учебник, Лешка прочитал выделенное жирным шрифтом правило о прибавлении многочлена к алгебраическому выражению и ничего не понял. И радио еще мешает. Он хотел выдернуть вилку репродуктора, но вдруг услышал: «…радиорепортаж «Жизнь нового двора». Передача для школьников, в 16 часов 20 минут».

Забыв об учебнике, Лешка помчался к Саше — сообщить потрясающую новость.

Тот чинил электрический утюг. «Послушаем», — только и сказал он. Его, кажется, больше волновала история с Виктором.

— С Митей не разговаривал?

— Да нет, — нахмурился Лешка. — И утром вчера стерег, и вечером — так и не увидел.

— Придется домой к нему сходить.

— Но нельзя ж специально идти. Надо, чтобы вроде случайно…

— А ты какую-нибудь вещь опроси.

— А что, это мысль…

Через пять минут Лешка постучал в квартиру № 38. Открыл сам Митя Чашкин.

— Здорово! — сказал Лешка. — Как жизнь?

— Помаленьку, — сдержанно ответил Митя.

— Я к тебе по делу. Будь другом, одолжи Киселева.

— Какого Киселева?

— Ну, алгебру. Не знаешь, что ли… Моя где-то пропала. Нюська, что ли, куда засунула. Нигде не найду… А Нина Ивановна так и сказала: «Не будешь летом заниматься — пеняй на себя!» Вот и придется теперь зубрить. Сам знаешь, какая она!

Митя учился с Лешкой в одной школе, и крутой нрав математички ему был прекрасно известен.

— Сейчас поищу, — сказал он. Портфель его, лежавший на шкафу, уже успел изрядно запылиться. Митя сдунул пыль, достал учебник и подал Лешке.

— Благодарствую, — сказал тот и; спросил, будто бы между прочим: — Чего на площадку не выходишь? У нас весело.

— Да так… дела, — замялся Митя.

— Развлекаешься, наверно? Загорать ходишь на реку, в кино. А нам вот некогда. Всего три раза купаться ходили. Строим. Правда, позавчера я тоже развлекался. Умора!.. Один парень из нашего класса пригласил к себе. У его старшего брата именины были. Пришел, а они в ресторан собираются: там решили справлять. Ну, и я с ними. Первый раз в жизни в ресторан попал. Потеха. Один дяденька напился, песни стал петь. Пошел плясать да как растянется на полу! А какая-то девушка — она еще с нашим парнем из семнадцатой квартиры танцевала, — как закричит! Думала, что дядька убился…

— Это ты о каком парне говоришь? — заинтересовался Митя.

— Ну, из семнадцатой квартиры. Виктор. Черный такой, высокий… Ох, и насмеялись мы…

Митя перебил его, спросил с недоверием:

— Так ты говоришь, Виктор в ресторане был? Позавчера?

Лешка здорово ему ответил:

— Если я рюмку портвейна выпил, так, думаешь, уже опьянел и не мог парня с нашего двора узнать?.. А чего ты о нем опрашиваешь?

— Да ничего. Так. — Митя равнодушно зевнул. — А учебник можешь насовсем взять. Мне не нужен.

— Ладно, спасибо.

Спускаясь по лестнице, Лешка радовался: «Вот так подбросил червячка! Сразу клюнул. Теперь все разнюхает!.. Здорово! И Костю не подвели: клятву же не нарушили».

А на баскетбольной площадке уже суетились ребята — устанавливали стойки со щитом и сеткой на кольце.

Лешка побежал помогать.

К обеду оба щита были надежно вкопаны. Землю под ними утрамбовали, подкрасили линию, и все было готово! Хоть сейчас начинай игру. И баскетбольный мяч уже куплен.

Итак, площадка есть. Мяч есть. А вот ребят, по-настоящему умеющих играть, — почти никого. И опять выручил Сергей Сергеевич, который чуть ли не каждый день заглядывал на площадку.

— Ну, что с вами делать, — развел руками Сергей Сергеевич. — Ладно, потренирую. Как-нибудь по часику смогу выкраивать. С завтрашнего дня и начнем. Приходите в трусах, майках, у кого найдутся кеды — надевайте.

На радостях Саша вручил новому тренеру список игроков баскетбольной команды. Увидев фамилию Володьки, подчеркнутую красным карандашом, Сергей Сергеевич поинтересовался:

— Зубенко что — капитан?

Длинный Володька выступил вперед.

— А что, не выйдет из меня капитана?

— Ну-у, разве я спорю, — с уважением протянул тренер. — С таким ростом в сборную страны можно попасть!..

В баскетбол в тот день не играли. Зато на волейбольной площадке разгорелось настоящее сражение.

Пронзительные судейские свистки, крики игроков, звонкие шлепки по мячу, взлетавшему над туго натянутой сеткой, — все это привлекало кучу зрителей. Они стояли у самой площадки и, как положено настоящим болельщикам, во всю силу орали: «Труп! Мазила!», если кто-то пробил мяч, или же шумно восторгались, если мяч был пробит точно и сильно. А когда Саша, высоко подпрыгнув, так шарахнул по мячу, что Володька, принявший его, свалился на спину, то хохот болельщиков, наверно, слышали на соседней улице.

Никто и не заметил, как среди зрителей оказался Гера Демкин со своим «Кварцем». Гера встал на цыпочки, приложил к лицу аппарат, приготовился снимать, и… тут его увидел Лешка.

Лешка нахмурился, поймал мяч и решительно зашагал с площадки.

— Хватит! — буркнул он. — Поиграли! Пошли передачу слушать, в 16.20 начало.

Через минуту возле владельца чудесной кинокамеры не осталось ни одного человека.

Не поднимая головы, красный, растерянный, шел Гера через двор к подъезду. Дома он бросил на тахту аппарат, лег на спину и долго смотрел в потолок, где сидела большая жирная муха. Затем Гера вспомнил, что Лешка говорил о какой-то передаче в 16.20, и посмотрел на свои часы. До начала передачи оставалось тридцать три минуты.

«Значит, игру бросили только потому, что я пришел, — с обидой отметил Гера. Он опять принялся рассматривать муху на потолке. — За что они меня ненавидят?.. Просто, наверно, завидуют, что у меня все есть. Конечно… Фу, какая все-таки противная муха! Видно, с помойки прилетела».

Встать и согнать муху щеткой было лень. Не поднимаясь с тахты, Гера пошарил рукой — чем бы запустить в потолок? Но, кроме газеты, ничего не нащупал. «Интересно, а что за передача в 16.20? Наверное, футбол». Посмотрев на последней странице газеты в программу радиопередач, Гера обнаружил, что в это время будет передаваться не репортаж о футбольном состязании, а концерт симфонической музыки… Странно… Может быть, по местному радио передача?

Гера протянул руку к стоявшему на тумбочке приемнику. На коротких волнах отыскал колоссальную музыку — по-кошачьи стонали саксофоны. Кто-то ухал, сопел, рычал, рассыпали дробь барабаны… Гера заслушался. И когда взглянул на часы, было уже 16.22. Переключив диапазон, услышал голос:

— …корреспондентская работа сталкивает меня с разными ребятами. Поговоришь иной раз с таким человеком в пионерском галстуке, посмотришь на его дела и видишь: на верном пути, настоящим растет человеком. А бывает по-другому. Глядишь на иного мальчика или девочку, и обидно делается: «Тебе, дружок, еще подрасти надо во всех отношениях…»

«Ну, развез!» — покривился Гера.

— На днях, — продолжал голос, — я познакомился с ребятишками одного двора. Очень радостным было знакомство: растут настоящие люди! Ребята эти живут на улице Степной, в доме шестнадцать…

Гера быстро поднялся, сел ближе к приемнику. Теперь он даже голос узнал.

Корреспондент тем временем рассказывал о делах и замыслах пионеров из Гериного двора. По его словам выходило, что Саша, Лешка, Василек и другие ребята не просто таскают кирпичи, роют землю и собирают для библиотеки книжки, а занимаются чем-то более важным, очень необходимым в жизни.

Гера слушал с открытым ртом.

А Кучин все говорил. Тут же были вмонтированы и выступления ребят, которые он записал на пленку. Заканчивая, Кучин сказал, что успех дался ребятам не легко. Были и нытики, и лентяи. Такие есть и сейчас.

— Мне хотелось бы, — добавил корреспондент, — рассказать об одном пареньке из этого двора, который зазнался и поставил себя выше всех. Не стану называть его имени. Я думаю, он наконец поймет свое заблуждение и будет вместе со всеми. Ведь это счастье — быть вместе со всеми…

Гера похолодел. Пальцы его вздрагивали. Он осторожно нажал белый полированный клавиш и все смолкло.

Согнувшись, Гера застыл у безмолвного приемника. В таком положении он оставался до тех пор, пока не почувствовал, что сидит в неудобной позе — ныла затекшая нога. Он лег на тахту и закрыл глаза. А когда снова открыл, то увидел на потолке все ту же навозную муху. Гера с минуту смотрел на нее, но вдруг вскочил, схватил отцовский шлепанец и запустил им в гадкую жирную муху.

Письмо

Лена оказалась способной ученицей. На третий день тренировок освоила подачу, правильно отбивала мячи и, слушаясь наставлений тренера, даже пыталась играть резко, как выражался капитан команды, в «агрессивном стиле». Советы и наставления Гриша давал с удовольствием:

— Первое, следи за ногами, чтобы как на пружинах стояла. Второе, бей резче, дави противника…

Было у него и третье и четвертое… В общем, тренер что надо! Гриша был доволен Леной. Конечно, до настоящей игры ей далеко, но не все сразу. Главное, она не ленится. Хоть два часа готова прыгать возле стола и махать ракеткой.

В это утро Лена отрабатывала «удар на точность». Гриша подавал высокие мячи, а она длинным сильным ударом старалась отбить шарик в дальнюю узкую кромку, которую Гриша отчертил мелом на зеленом поле стола. В голубой пилотке и легком сиреневом платьице, Лена в момент удара чуть приседала и рывком нагибалась вперед, словно и сама собиралась лететь вместе с белым шариком. Когда шарик попадал точно за меловую черту, Гриша восклицал: «Порядочек! Классно!»

Лена взмахнула ракеткой, но мячик, посланный на Гришину половину, пролетел высоко над столом. Хорошо ударить ей помешал Сашин голос:

— Лена! Иди сюда!

Лицо у Саши было взволнованное. Она даже испугалась, сразу положила ракетку на стол.

— Что такое?

— Идем. Я должен тебе что-то показать.

В укромном уголке двора, возле акаций, они сели на скамейку.

— Лена, — сказал он. — Может быть, это не мое дело… Ты не сердись. Но я считал… В общем, я узнал адрес твоего отца.

Изумление ее было так велико, что она не могла произнести ни слова.

— Это оказалось не так уж трудно, — продолжал Саша. — Я написал Мише, и вот — получил от него письмо.

— Можно посмотреть? — почему-то шепотом спросила Лена.

— Конечно… Только ты, пожалуйста, не сердись. Честное слово, я попросил Мишку узнать лишь адрес, а он вообразил себя Шерлоком Холмсом.

Саша подал конверт, на котором номер его квартиры был написан так, что и это письмо вполне могло бы оказаться в почтовом ящике Лены.

— Давай прочту, — сказал Саша. — Почерк у него — хоть секретные донесения пиши…

— Нет, я сама. — Лена торопливо вынула письмо. Вот что она прочла, с трудом разбирая замысловатые Мишкины каракули:

— «Здравствуй, Сашок! Задание твое выполнил на 200 процентов! Да и какое это задание — узнать адрес! Пустяк. Взял телефонную книжку, и готово: Дмитренко А. И. Улица Репина, дом 98. Я даже разочаровался. А потом думаю: а что это — А. И.? Может, и не Андрей Иванович вовсе, а какой-нибудь Алексей Игнатьевич. Решил проверить. Набрал номер и спрашиваю: «Алексей Игнатьевич дома?» А какая-то женщина отвечает: «Здесь такой не проживает». — «Как, говорю, не проживает? Дмитренко Алексей Игнатьевич. Он банщиком работает». Она, конечно, засмеялась: «Дмитренко действительно проживает, только зовут его не Алексей Игнатьевич, а Андрей Иванович. И работает не банщиком, а инженером». — «Извините, говорю, значит, ошибка».

Положил трубку, а потом думаю: а вдруг совпадение? В городе, может, сто Дмитренко живет, и пять из них Андреи Ивановичи. Решил проверить. Хотел снова набрать номер, а потом опять думаю: нет, не годится. Какой же разведчик поступит так неосторожно! Тогда отправился по адресу. Захожу во двор. Кидаю пристальный взгляд налево, направо, замечаю восемь характерных деталей. А самое главное — малышей в песочном ящике. Подхожу к пацанам и говорю наугад: «Эй, хлопцы, кто из вас Дмитренко?» Поднимается один, лет шести, вытирает о штанину руку и подает мне: «Я — Дмитренко. Зовут Валера». — «Здорово, говорю, Валера!» — «Здорово!» — отвечает. «Как, говорю, жизнь молодая?» — «Жизнь, отвечает, хорошая. В детском саду карантин». Забавный малец. Серьезный. Разговорились. Дал ему Алькиным пистолетом пострелять, ну, он мне все и выложил. Отец работает инженером. Ему 44 года. Сходится. Ни братьев, ни сестер нет. Только мать и отец. Квартира у них № 4.

Ну, будь здоров, Сашуха! Если нужно еще что, напиши. Мигом разведаю».

Опустив голову, Лена с минуту сидела молча.

— Ты расстроена? — не выдержав, спросил Саша.

— Не знаю… — Она вздохнула. Потерла руками лоб. — Я не знаю. — И она опять задумалась.

— Так ты напишешь ему? — нарушил молчание Саша. — Адрес теперь есть. Почему не написать?

— Попробую, — неуверенно сказала Лена.

Вечером, когда бабушки не было дома, она села к столу и на чистом листке написала сверху: «Здравствуй, папа». Папа… Какое странное слово. Папа. И почему — папа? Лучше «отец». Это скромней, строже. Она разорвала листок и написала на другом: «Здравствуй, отец».

Написала, задумалась, уставила глаза в одну точку… И потекли минуты. Что писать? О чем спрашивать? О том, что виноват или прав и как получилось, что решил оставить маму одну и уехал? А может быть, сразу об этом спрашивать нельзя?.. Наверное, нельзя… И захочет ли он вообще отвечать? У него новая семья, Валерик…

Так что же написать? Она посмотрела на чистый листок с единственной строчкой «Здравствуй, отец». А почему «здравствуй», а не «здравствуйте»? Конечно, это бестактно. Будто предъявляю на него какие-то права. Просто глупо!

И этот листок она порвала. Пододвинула третий, но так и не решилась ничего написать.

«Нет, — подумала Лена. — Не могу сейчас. Потом. Надо все хорошо обдумать».

Примирение

С утра парило, как в бане. Красный столбик спирта в термометре подскочил кверху. А стрелка барометра клонилась к буре. В начале двенадцатого Костя через магнитофон объявил по всему двору:

— Внимание! Передаем срочную сводку погоды. Сейчас, по данным метеостанции, температура — 32 градуса в тени. Атмосферное давление — 735 миллиметров. В ближайшие часы возможны осадки и гроза.

Прогноз оправдался. В полдень с запада навалилась черная туча, и будто глухой заслонкой притворила солнце и голубое небо. Сделалось мрачно, жутко. Потом налетел ветер, зашумели тополя, заурчал вдали гром. А еще через несколько минут уже грохотало кругом. Сверкали молнии. Припустил крупный, тяжелый дождь.

А в пионерском клубе — сухо, уютно, чисто. Весело ребятам. Один читает книжку или листает «Крокодил», другой меряет силу. Этот какую-то игру, себе облюбовал. Володька наигрывает на балалайке. Возле Пенки, как всегда, — любопытные. Не перестают удивляться: девчонка лишь в пятый класс перешла, а в шахматы всех ребят подряд чистит!

На улице раскатисто громыхнуло. Даже стекла в рамах зазвенели. Грохот усилился еще оттого, что распахнулась дверь и в комнату вбежал Сенька Буратино.

— Сеньор! — глядя на него, сказал Володька. — Вы не можете потише стучать своими деревяшками?

Ребята захохотали.

Но Сенька и не подумал улыбнуться. Недобрым взглядом с порога оглядел всех. Губы под острым носом скривились.

— Веселитесь?

— А чего скучать! — сказал Лешка. — Можем и тебя развлечь. Философ, сыграй ему гопака. Пусть спляшет.

— Сами пляшите! Умники!

— Ты что, перцу наелся?

— Пошли вы…

— Ну-ну, полегче! — предупредил Лешка. — Чего шумишь-то?

— А то, что умники вы большие! Сейчас у Геры был…

— И что он? — усмехнулся Лешка. — Слезы льет?

— Слезы!.. Переживает человек. Понимаете?.. Довели!

— Так ему и надо!

— Обожди, Леша, — сказал Василек. — Так, говоришь, правда переживает?

— Еще бы! Бойкот объявили! Корреспонденту наябедничали! Сколько можно мучить? «Я, говорит, фильм о дворе хотел снимать, а они бегут от меня, как от чумного».

— Может быть, и в самом деле прекратим бойкот? — сказал Саша.

Обсудив, что и как, ребята согласились: верно, подержали за ухо и будет. Что он, бесчувственный? Деревяшка? Только Лешка, поджав губы, не проронил ни слова.

Василек вызвался тут же сходить к Гере. А чего ждать? Решили, значит решили!

По дороге к Гере Василек все придумывал, с чего бы лучше начать разговор. Но так и не придумал. Поэтому, как вошел в Герину комнату, так сразу и сказал:

— Говорят, кинокамера хорошая у тебя. Хоть бы картину маленькую снял. Вон любительские фильмы даже по телевизору показывают.

Гера, и без того удивленный приходом Василька, совсем растерялся.

— Так вы сами не хотите… А я-то могу. Пожалуйста…

Василек не умел хитрить. Он не стал тянуть волынку.

— Ладно. Заключаем мир. Хочешь?

— Да я и не ссорился, — пожал плечами Гера. — Вы сами чего-то…

— В общем, согласен? Да?

— Я не против…

Гера и Василек вошли в клуб вместе.

— Вот и мы! — бодро сказал Василек. — Ребята! Колоссальное дело! Гера может снять настоящий фильм о дворе! А с Костиным магнитофоном даже озвучить можно…

— Да, пожалуйста, — подтвердил Гера. — А кто захочет снимать — я могу показать. Можно организовать съемочную группу…

— Вот это да! Здорово! — одобрительно зашумели ребята.

— У меня вопрос к нему, — хмуро сказал Лешка. Поднявшись из-за стола, он шагнул к Гере. — Вопрос к тебе. Слышишь?

— Пожалуйста, — сказал Гера.

Лешка смерил его подозрительным взглядом и спросил:

— Это ты вечером хотел выкопать секретные анкеты? Только отвечай честно!

Гера сделал большие глаза.

— Нет, ребята, чем угодно могу побожиться — не я.

— И анкету печатными буквами не писал?

— Печатными? — переспросил Гера. — Не писал.

— Все, других вопросов нету, — сказал Лешка.

На чистую воду

Начальник разведки не понимал, что творится с Венерой. Раньше все указания выполнял без единого звука, а тут словно с цепи сорвался. Чуть что — огрызается, целыми днями и вечерами где-то пропадает, но толку от этого ни на грош. После того, как разведал спаниеля, которого Плутон и Меркурий взяли без особого труда, с тех пор ничего не сделал.

А в понедельник утром Плутон вообще думал, что не выдержит и саданет Венеру по шее. Стал спрашивать, где он шатался все воскресенье, а тот и разговаривать не желает.

— Отстань! Где был — там уже нет!

— А я требую отчета!

— Получишь, погоди. Будь уверен — отчитаюсь! — словно на что-то намекая, непонятно пообещал Митя.

Плутон пригрозил, что сегодня же доложит о нем Марсу, а Венера и не подумал испугаться.

— Конечно, доложи! Обязательно!

Плутону надоело без толку пререкаться.

— Довольно болтать! Бери спаниеля и отправляйся к старику! Объявления, правда, он не вывесил, но ждать больше не можем. Придумай что-нибудь пострашней. Не продешеви. Знаешь, как деньги нужны.

— Очень, очень нужны! — с готовностью поддакнул Митя. — А сколько взять — десять, двадцать, тридцать?

Плутон бешено метнул глазами.

— Сейчас же выполняй приказание!

— Так точно! — Митя взял под козырек. — Будет исполнено!

Сидя в троллейбусе и держа прикорнувшего на коленях старого покорного спаниеля, Митя чему-то невесело усмехнулся.

Во дворе дома он спросил у игравших девочек, где живет старик, у которого пропала эта собака. Девочки отвели Митю на второй этаж и сами позвонили.

Увидев собаку, старик до слез обрадовался: шаркая шлепанцами, повел Митю в комнату.

— Ох, ох, — сокрушался он. — А я-то думал, совсем пропал мой Кутя. Ан нет — объявился. Где же ты нашёл-то его?

— На улице, — ответил Митя. — А потом от ребят узнал, что это ваш. Ну, и, принес. Вот, забирайте, если ваш… Ну, я пошел, дедушка.

— Стой! Куда же ты? Как хоть звать-то тебя?

Мите пришлось задержаться, а потом даже присесть на стул. Он старался покороче отвечать на расспросы старика, но это нелегко было сделать. Старик жил в одиночестве, скучал по собеседникам и потому никак не хотел отпускать этого славного мальчугана, который его бедного Кутю приютил, а теперь вот не поленился и домой ему принес. Хороший мальчик. Старик начал было угощать его чаем, но Митя наотрез отказался. Тогда старик достал рубль и подал Мите.

— Ты уж извини, Митюша. Обезденежил я. Только в четверг пенсию принесут. Вот, возьми.

— Мне денег не надо, — решительно сказал Митя и стал прощаться.

Выйдя на своей остановке, он недалеко от дома встретил только что вышедших на «промысел» Плутона и Меркурия.

— Ну, сколько взял? — сразу спросил Плутон.

— А вот! — И Митя разжал кулак.

Начальник разведки обозлился.

— Опять за свои шуточки! Что ты пятачок показываешь? Сколько, говорю, со старика взял?

— Да вот, все тут. — Митя подкинул пятак.

— Ты не крути! Отвечай: куда девал деньги?

— Никаких денег я у него не взял!

— Что?! — Меркурий сгреб Венеру своими лапищами.

Митя рванулся, отскочил в сторону.

— Идиоты! Понимаете? Мы все идиоты! Он пропивает наши деньги.

Ребята оторопело уставились на него.

— Кто? — выдохнул Плутон.

— Марс — вот кто! Я четыре дня следил за ним. Пляж, кино, танцы — вот его работа! А вчера в ресторане сидел. Пьют, жрут! А мы, идиоты, уши развесили и слушаем его сказки!

Плутон прошипел белыми губами:

— А чертежи, авторское свидетельство?.. — и схватил Митю за руки. — Врешь. Выдумал со зла!

Митя оттолкнул его, плюнул.

— Значит, выдумал? И насчет лодки выдумал? Да? Я, дурак, тогда поверил вам. А я был прав. Но тогда я ничего не знал. Теперь знаю! Я нарочно вам не говорил, хотел во всем удостовериться. Теперь мне все известно! Идемте! Я ему все скажу. Не побоюсь!..

И верно: Митя храбро двинулся к подъезду Марса, поднялся на второй этаж и постучал в дверь. Плутон и Меркурий не решались подойти к двери — стояли на лестнице.

На стук никто не открывал. Митя забарабанил громче. И тогда послышались тихие шаги. Дверь скрипнула, и Митя увидел бледное, с опавшими щеками лицо матери Марса.

— Здравствуйте, — тихо сказал Митя. — А Виктор дома?

— Ушел он, — слабым голосом ответила женщина. — А я думала, врач стучит. Захворала я.

Мите, конечно, следовало бы извиниться и поскорее уходить, а он чего-то медлил, мялся. Наконец нерешительно спросил:

— А можно, я возьму чертежи у Виктора? Он разрешил. На, столе у него лежат…

— Посмотри там. — Больная безразлично махнула рукой и пошла в свою маленькую комнатку — лечь в постель.

Митя торопливо взял в углу чертежи, свернутые в трубку, и, сказав в приоткрытую дверь: «До свидания. Выздоравливайте», вышел.

— Все равно докажу! — сердито бросил он ребятам. — А то думаете — брехун!

Тут же на лестнице, он развернул первую схему.

— Так… лампы. Раз, два, три, четыре. Конденсатор переменной емкости… А это… — Митя дернул себя за ухо. — Ну, как его…

— Дроссель, — подсказал Плутон.

— Сам ты дроссель! — ткнул в чертеж Меркурий. — Это колебательный контур.

— Ну, допустим, — согласился Митя. — Значит, контур… Это питание… Конденсатор…

Уже несколько минут, водя пальцами по схеме, рассматривали ребята чертеж, но разобраться в нем так и не смогли. Вот ведь как получилось: собирались изобретать необыкновенный транзисторный приемник, а оказалось, что даже схему прочесть толком не могут. Надо скорее выяснить, что это за схемы. Действительно Марс — жулик и аферист или Венера все выдумал?

— Нет, — сказал Митя. — Сами не разберемся. Идемте к Костькиному деду. Он уж точно скажет.

Спустившись во двор, Митя заметил у метеостанции Костю и крикнул ему, чтобы подошел.

Костя идти побоялся. Опять в дверях эти трое стоят.

Саша кивнул Лешке и Васильку, и они вместе с Костей направились к подъезду. Но Митя остановил их:

— Вы, ребята, уходите. Трогать Костю не собираемся. У нас дело к нему.

— Ну, смотрите! — предупредил Лешка. — Хоть пальцем…

— Говорю, не тронем. Дело у нас… — Взяв Костю за руку, Митя тихо сказал: — Идем к твоему деду. Пусть чертежи посмотрит. — И шепнул на ухо: — Марса надо разоблачить. Обманывал нас.

Костя изумленно охнул, и четверо членов секретного общества поспешили к нему домой…

Развернутый на столе чертеж Герман Ильич рассматривал с интересом.

— Что это такое? Где вы взяли?

— Вот и хотим спросить у вас, что это такое, — сказал Плутон. — Нам казалось, что это малоформатный транзисторный приемник…

— Гм… Минуточку… — Герман Ильич снял очки в коричневой оправе и надел другие, с толстыми стеклами. — Минуточку. Что же, — наконец проговорил он. — Это схема довольно сложного и… я бы сказал, оригинально решенного шестилампового приемника. И тем не менее, схема уже устаревшая.

— Устаревшая? — удивился Митя.

— Да, — хладнокровно подтвердил Герман Ильич. — Схемы подобного типа были популярны несколько лет назад.

— Значит, это устаревший приемник? — снова переспросил Костя.

— Совершенно точно. Да-да, здесь неизбежна сильная паразитная связь между колебательными контурами… Обычный супергетеродинный приемник второго класса… Так где вы достали?

Ребята замялись. А Митя решил, что им уже нечего терять.

— У Жомина, Виктора. Из семнадцатой квартиры.

— У Жомина? — чрезвычайно удивился Герман Ильич. — Это у сына покойного Василия Васильевича? Ну, как же, знал Василия Васильевича! Хорошо знал. Страстным радиолюбителем был…

— Его Василием Васильевичем звали? — упавшим голосом произнес Плутон. — Значит, В. В. Жомин?

— Именно так. Василий Васильевич Жомин… Так, значит, это его схемы. Весьма любопытно…

— А вы не знаете, — опять спросил Плутон, — ему за какие-нибудь изобретения присылали авторские свидетельства?

— Весьма возможно. Светлая голова была у Василия Васильевича. На заводе его очень ценили…

Ребята молчали. Стояли будто пришибленные. Теперь им было все понятно.

Пополнение

Они сидели в комнате у Плутона и придумывали, чем отплатить своему недавнему кумиру за страшный обман, за обиду. Избить его не смогут. Заявить в милицию — глупо. Уж если кого там и возьмут в оборот, то не Марса, а их. Собак воровали они, деньги вымогали они, а Марс — чистенький. Попробуй придерись! Скажет: знать ничего не знаю… Ох, и обкрутил же вокруг пальца! И дураки же они безголовые!.. А может, просто пойти к нему и высказать все, что думают о нем — обманщике? Это было самое верное, что они могли сделать, но миновал час, второй, а ребята никуда не шли. Злость как-то стихла, улеглась. Было горько и обидно — хоть плачь. Как верили ему, сколько мечтали о замечательном приемнике! И вот…

В тот день они так, наверно, и не увидели бы Марса, если бы он сам не явился к ним…

В пятом часу Марс пришел домой, наспех съел холодную котлету, переодел рубашку и, собираясь уходить, заглянул в комнату матери.

— Как тебе, не легче?

— Ничего, Витя, уже лучше. Врачиха была, микстуру выписала. Может, закажешь в аптеке?

— Ладно, забегу по пути… Больше ничего не надо?

— Ничего, иди… Да, мальчик тут приходил, какой-то чертеж взял.

— Чертеж? — Марс насторожился. Торопливо прошел к себе в комнату. Что за дьявольщина! Все чертежи исчезли. Это Плутон, наверно. Зачем понадобились?.. Вот еще история. Марс взглянул на часы. До условленной встречи с друзьями оставалось сорок минут. «Ничего, успею, — подумал он. — А с чертежами надо сразу разобраться. У этих слепых котят могут глаза прорезаться. Что-то, видно, уже начали разнюхивать. Ну, я их быстро поставлю на место! Безобразие! Пришел, взял чертежи! Я ему сейчас покажу!»

На его громкий стук дверь открыл Плутон.

Увидев Меркурия, Венеру и чертежи на столе, Марс грозно нахмурил брови.

— Это что за анархия? Кто позволил брать чертежи? Затеряете, а я снова должен ночами корпеть?

Тут Митя вскочил со стула — кулаки сжаты, губы дрожат.

— Ты не кричи! Знаем, как по ночам работаешь!

Марс внимательно взглянул на него.

— Что-то не понимаю…

— И понимать нечего! Это чертежи твоего отца! И авторское свидетельство его. А сам ты — бездельник и тунеядец! Я все знаю. Четырнадцатого весь день валялся на пляже. Пятнадцатого в кино был и на танцах. Вчера с семи часов в ресторане сидел. Что, может быть, неправда?

И тут случилось то, чего ребята никак не ожидали. Марс захохотал. Он смеялся так весело и долго, что они совершенно опешили. Насмеявшись, Марс как ни в чем не бывало сказал:

— Доперли наконец! Ох вы, котята слепые! Разве мировые открытия так делаются?.. Ну, ладно, — Марс снова посмотрел на часы, — я думаю, ссориться не будем. По-моему, мы должны остаться довольны друг другом. Я для вас придумал интересную игру, полную, как пишут в книгах, романтики и приключений. Вы хорошо провели время. И за все эти удовольствия, как положено среди джентльменов, вы мне исправно платили. Только и всего. Но сейчас, я догадываюсь, платить вы больше не станете, и поэтому наши деловые отношения можно считать законченными. Как видите, нам не из-за чего ссориться.

— Ну, знаешь! — процедил Меркурий. — Было бы мне девятнадцать, смазал бы тебе по вывеске!

— Что ж, — охотно согласился Марс, — такие вещи между деловыми людьми тоже случаются. Но, к твоему несчастью, сердитый мой мальчик, молоко на твоих губах обсохло совсем недавно. Сочувствую…

И, помахав из дверей рукой, Марс вышел.

— Эх, — слушая быстрые шаги на лестнице, сказал Меркурий, — жаль, что я ему не врезал разок! С тремя бы он ни за что не справился…

Плутон и Митя молчали. Молчали тяжело, долго. Вот теперь действительно оплевал их. Идиоты! Сколько времени водил за нос! Золотые горы обещал. И они верили… Теперь от стыда и во дворе не покажешься. Ребята, наверно, уже знают. Коська, конечно, разболтал…

Ребята и в самом деле уже знали. Кое о чем Костя рассказывал, кое-что Лешка шепнул «по секрету». Не мог же он немножко не похвастаться, что первый выследил Виктора!

Узнал об этом и Герман Ильич. Он и сердился, и удивлялся, и вздыхал сокрушенно: «Какой человек был Василий Васильич! Кристалл! А вот сынок, ай-яй-яй… Придется, видно, взяться за него. Так это дело оставить нельзя…»

Внука Герман Ильич не ругал. Что с него возьмешь — мальчишка! Но ничего, понемногу выправляется. Отец зимой приедет — порадуется.

А Костя страдал. Оттого, что Герман Ильич не ругал его, не напоминал об украденных деньгах, он лишь сильнее чувствовал свою вину. Самое бы время сказать обо всем. «Да, надо сказать», — то и дело повторял про себя Костя. Он уже и на дедушку виновато поглядывал, и рот уже открыл, но каждый раз что-то удерживало его. «Нет, потом скажу». Это была подленькая отговорка. Костя понимал, и ему было противно. В конце концов он до того рассердился на себя, что без всякой подготовки сказал:

— Деда, ты прости меня, что я тогда взял у тебя десять рублей.

— Какие десять рублей? — удивился Герман Ильич.

— Ну, те… Из коробки которые взял… То есть украл. — Костя покраснел еще больше.

— Так… — непонятно проговорил дедушка. — Значит, украл?

— Украл. — Внук тяжело вздохнул. — Понимаешь, деда, все из-за этого чудо-приемника.

— Ясно, — помолчав, сказал Герман Ильич и усмехнулся. — Ишь, как забавно получилось! Ведь я не знал, что пропали деньги. Ну, а теперь признайся — жалеешь, что сказал?

Костя задумался. В самом деле смешно получилось: он переживал, мучился, а деда, оказывается, и не знал ничего. Так жалеет ли он? Нет. Наоборот. Костя открыто взглянул на дедушку.

— Не жалею. Честное слово!

Герман Ильич поверил. Он разгладил буденновские усы, притянул внука к себе и крепко похлопал по спине.

— Молодец, что признался. На совести пятен не должно быть.

Хорошо окончился этот день для Кости. Он чувствовал себя счастливым.

А вот у его недавних «друзей по науке» настроение было совсем не такое. После ухода Марса — мрачные, злые — продолжали сидеть они у Плутона. Вспоминали свои охотничьи мытарства, спорили, переругивались. Во двор не решались выйти. И на следующее утро собрались вместе. На этот раз у Мити. Ругаться и обвинять друг друга надоело. Стали думать: куда пойти — на реку или в кино? Теперь свободные люди, куда угодно могут идти. Но почему-то и в кино не хотелось, и на реку не тянуло…

А во дворе было шумно. На волейбольной площадке стучали по мячу. У стола для игры в пинг-понг командовал Гриша Коркин. Возле теннисистов с кинокамерой суетился Гера Демкин…

— Может, во двор пойдем? — неуверенно предложил Митя. И сам устыдился своего робкого голоса. — А что, не век же теперь дома отсиживаться!

Похоже, такие мысли не давали покоя и его друзьям, только не хотели первыми признаваться. А после Митиных слов сразу как-то легче стало.

— Пошли! — сказал Меркурий. — Ну, посмеются немного. Подумаешь! Зато сейчас покажу им класс!

На площадке их появление было встречено с веселым оживлением. Но это так, между прочим. В общем-то издеваться над ними не стоило. Что ни говори, здорово их околпачил Витька Жомин.

Ну, а пострадавшим, чтобы скрыть смущение, ничего не оставалось, как изо всех сил бодриться. К волейбольной площадке Меркурий подошел вразвалочку, руки в карманах.

— Принимайте в свою команду!

— Это можно, — ответил Саша. — Ты как, подходяще играешь?

— Увидишь.

— Ну, давай. Становись на правый угол. Посмотрим, что за игрок такой Меркурий!

— Какой к черту Меркурий! Борька я. Хватит!

Все засмеялись. Борька встал на угол, но тут Лешка как-то странно взглянул на него:

— Слушай. Все хотел спросить тебя: это не ты собирался свистнуть секретные анкеты?

Борька потер шею.

— Было такое дело.

— А-а! — закричал Володька. — Так это ты?

— Ну, я, — прогудел Борька. — Чего орешь? И анкету я написал.

— Ладно, — сказал добрый Василек. — Чего вспоминать… Становитесь по местам.

Пригласительный билет

Открытие площадки сначала думали провести в конце июля. Но когда прикинули, то поняли — не получится. Открытие площадки — это праздник. Значит, и подготовиться надо как следует. Ну, окончательный лоск успеют навести. Покрасят заборчик в детском уголке, доделают беседку, побелят зубчики кирпичей вдоль дорожек и клумб. Это все можно успеть. А вот самим по-настоящему приготовиться — нужна хотя бы еще неделя. Показательные выступления не шутка! Тут и волейболистам, и баскетболистам, и теннисистам надо немало попыхтеть. Чтобы в грязь лицом не ударить.

Праздник решили провести в воскресенье, шестого августа. Сергей Сергеевич обещал раздобыть ребятам спортивную форму. И еще сказал, чтобы они заранее побеспокоились о пригласительных билетах для гостей. Билетов надо заготовить не меньше сотни. Пусть из других домоуправлений посмотрят, что можно сделать во дворе за два месяца.

Лене поручили напечатать пригласительные билеты. Текст билета составили на совете.

Передавая Лене листок, Саша спросил:

— Два дня хватит?

Она утвердительно кивнула.

— Смотри. А то денек можно прибавить.

— Не надо.

В этом ее коротком «не надо» Саше почудилась какая-то печаль или усталость. «Что с ней? Опять неприятности с бабушкой?»

Он спросил ее об этом на лестнице, когда шли домой.

— Нет, сказала Лена. — С бабушкой мы кое-как ладим. Ей приходится свыкаться, что я хожу на площадку и становлюсь как все. Но ведь музыку я не забросила. Это и невозможно. И французские книги читаю… Дело не в бабушке…

Лена остановилась на площадке между этажами. Казалось, она хотела что-то добавить, но не решилась.

— А в чем? — обождав, спросил Саша. — Я не могу тебе помочь?

— Вот уж в этом помочь мне нельзя, — сказала она. — Я каждый День собираюсь написать отцу. Но у меня ничего не получается. Сегодня бабушки не было, и я решила, что обязательно напишу. Два часа сидела. Четыре раза начинала письмо, а потом рвала. И знаешь, я подумала, что уже никогда не смогу написать.

— И потому плакала сегодня?

— Да. — Лена отвернулась.

— Не переживай, — шепнул Саша. — Не надо. Слышишь? Напишешь. Я уверен. Главное, не расстраивайся.

Лена слабо улыбнулась:

— Хорошо. Постараюсь…

На другой день, после зарядки, Лена решила приняться за билеты. Бабушка собиралась на рынок. Лена хотела подождать, когда она уйдет, но подумала: «А почему я должна прятаться?»

— Бабика, можно я попечатаю на машинке?

— Опять какие-нибудь секреты?

— Не секреты, а билеты, бабика. Пригласительные билеты. Шестого августа состоится открытие нашей площадки. Хотим пригласить гостей. Должно быть очень интересно. Сначала показательные выступления спортсменов. Затем…

— Ладно, ладно, — не захотела слушать Валентина Григорьевна. — Я на рынок спешу…

— Так можно взять машинку?

— Ну, что ж, — недовольно сморщилась бабушка. — Возьми. Хоть спросила — и то спасибо…

Лена кончала третью закладку, когда с соседнего балкона послышался знакомый мотив. Лена встала из-за машинки.

— Уже тюкаешь? — спросил Саша.

— Начала. Неплохо получается. Зайди, посмотри.

Он показал губами: «А бабушка?»

— Ее нет. Вьен зиси.

Саша знал это французское выражение.

— Сейчас приду, — радостно кивнул он.

Приглаживая на ходу волосы, Саша вошел в комнату.

Однажды он был здесь. Тогда его особенно заинтересовали французские книги. Просто не верилось, что для Лены эти книги все равно как русские. В тот раз Саша попросил ее почитать вслух. Здорово! Он слушал с открытым ртом.

— Если хочешь, могу тебя немного научить, — сказала Лена.

Саша обрадовался.

— Правда? Знаешь, ты говори со мной только по-французски.

— Но сначала выучи хотя бы самые простые предложения.

С тех пор Лена иной раз говорила ему какое-нибудь простенькое предложение, и он много раз твердил его про себя, стараясь запомнить.

— Сля тё плэ? — подавая напечатанный пригласительный билет, спросила Лена. — Тебе это нравится?

Он трижды повторил в уме новую фразу и посмотрел на билет.

— Ух ты!

— Сля мё плэ. Так надо ответить. Это мне нравится. Билет и в самом деле приятно было взять в руки — словно из типографии.

Саша прочел текст и в задумчивости опустился на стул. Прочел второй раз…

— Ошибку нашел? — испугалась Лена.

Не ответив, он быстро поднялся.

— Я на минутку. Сейчас приду.

Вернулся Саша с голубым листком бумаги. Показал на свет.

— Видишь, с водяными знаками! Бумага — высший класс… Напечатай на ней.

— Зачем тебе?

— Потом скажу. Сначала напечатай.

Она перегнула листок вдвое, вставила в машинку и заглавными буквами выстукала «ПРИГЛАСИТЕЛЬНЫЙ БИЛЕТ». Подчеркнула пунктирной линией и… вдруг поняла. Руки ее опустились.

— А хорошо это? — едва слышно спросила она.

— А почему нет? Я считаю, это самый лучший выход.

Но прошло не меньше минуты, пока наконец снова не застучала машинка. И то стук прерывался паузами, то пальцы Лены словно обретали уверенность и торопливо ударяли по клавишам.

И вот — последняя точка.

Саша взял билет и прочитал вслух:

«Дорогой тов…

Если Вы хотите весело провести воскресный день 6 августа, то приходите к 12 часам во двор дома № 16 по ул. Степной. Здесь вы будете участником большого праздника — открытия дворовой пионерской площадки.

В программе праздника:

торжественная часть, показательные выступления, концерт, игры, викторина.

Не забудьте прийти на праздник. Мы Вас очень ждем.

Совет пионерского штаба».

— Как раз то что надо! Правда?

— Ой, я ничего не знаю. — Она закрыла лицо руками.

— Ну, Лена! Так нельзя. Сама подумай, что здесь страшного?

— Я не знаю. Ничего не знаю, — повторила она.

— Ты просто трусиха. Чего боишься? Ты отсылаешь пригласительный билет, а он уж сам решит, приезжать или нет. Так я пишу фамилию. Хорошо?

— Да, — прошептала Лена.

Ожидание

И вот наступил праздник.

Для ребят это был радостный и волнующий день. Да и как не волноваться! Ведь они должны показать гостям свои спортивные достижения, выступить на концерте — кто со стихами, кто с танцами, песнями.

Для Лены этот день был вдвойне волнующий. Она ждала от него так много, как никогда в жизни.

Ждать начала еще в субботу с утра. Если была дома, то беспрерывно прислушивалась — не идет ли кто по лестнице. Если была во дворе, то не могла выдержать и десяти минут — мчалась наверх и с трепетом нажимала кнопку звонка. Валентина Григорьевна удивлялась: то Лене захотелось пить, то забыла какую-то книжку, то ей понадобилось для чего-то узнать время, то вообще прибежала неизвестно зачем.

Но в субботу отец не приехал.

Утром, в воскресенье, как и обычно, затрубил горн. На зарядку высыпали все ребята. В одну минуту выстроились в шеренги. Было солнечно, тихо, на мачте чуть шевелился флаг.

Закончили зарядку пробежкой.

— А теперь — по домам! — сказал Гриша. — Чиститься, гладиться!

В подъезде Саша догнал Лену.

— Волнуешься?

— Очень, — призналась она.

Дома Лена выгладила шелковый пионерский галстук, пилотку и принялась за белую блузку.

— Раз уж у вас такой праздник, — сказала Валентина Григорьевна, — то надень новое капроновое платье.

— Нет, бабика, — рассеянно ответила Лена. — Пионерский галстук и капроновое платье, по-моему, не совсем подходят.

Бабушка обиделась, поджала губы. Но Лена даже не заметила. Она все слушала и слушала. Когда же, когда? Уже десятый час. Почему не слышно шагов? Почему не скрипят ступеньки? Четвертая и пятая ступеньки обязательно должны заскрипеть. Даже под ее ногами они никогда не забывают скрипнуть. А он, наверное, большой, высокий… В самом деле, какой он? Высокий, низенький, худой, полный?

Она уже одета, причесана. Лена посмотрела на себя в зеркало. Тоненькая, большеглазая, на подбородке — коричневая родинка. Бабушка говорит, что такая же родинка была и у мамы… «Что он подумает, когда увидит меня?.. Только увидит ли?.. Нет, — с обидой подумала она, — видимо, уже не приедет… Но почему?»

Всякие догадки приходили на ум: не захотел, не получил пригласительного билета, новая жена не отпустила, уехал в отпуск…

А сама все слушала и ждала. Она не находила себе места. Раскрывала книгу и тут же откладывала ее. Присаживалась к пианино, брала несколько аккордов и тут же пугалась: а вдруг именно в эту секунду он поднимается по лестнице? И она осторожно опускала крышку. Потом прошла в другую комнату и стала смотреть на улицу. Скоро увидела худощавого мужчину в коричневом костюме. Он переходил улицу как раз в направлении их дома.

Лене показалось, что мужчина посмотрел вверх, будто отыскивая знакомое окно. Она побледнела и кинулась к двери. Минута, вторая, третья — на лестнице шагов не слышно.

На кухне бабушка загремела кастрюлей, и Лена поспешила уйти в комнату. «А может быть, он стоит во дворе?» Она быстро открыла балконную дверь. Того человека нигде не было. Во дворе Саша и Лешка подметали и без того чистую баскетбольную площадку… В детском уголке копошились малыши. А Костин магнитофон разносил по двору задорную пионерскую песню:

Здравствуй, милая картошка,

Низко бьем тебе челом!

Даже дальняя дорожка

Нам с тобою нипочем!

Чем картошечка в мундире,

Лучше блюда не найдешь…

Вдруг магнитофон смолк. В ту же секунду послышались мелодичные звуки московских позывных. Лена увидела, как Саша и Лешка переглянулись и помчались в клуб.

«Что-то важное», — подумала Лена и побежала вниз.

В клубе уже звучал голос Левитана. Он читал сообщение ТАСС о том, что в Советском Союзе произведен новый запуск космического корабля с человеком на борту…

Все слушали, затаив дыхание. А когда диктор кончил говорить, ребята принялись кричать, поздравлять друг друга, подбрасывали вверх платки. Затем снова начали повторять сообщение ТАСС. Народу в клубе все прибавлялось. Каких только не было разговоров! И что теперь уже скоро человек полетит на Луну и Венеру, и что у космонавтов особая пища, и что до Венеры или Марса надо лететь несколько месяцев… И все, конечно, отчаянно завидовали новому космонавту.

Как ни интересно было в клубе, но долго здесь оставаться Лена не могла. И так уже минут двадцать прошло. Ока побежала домой. Конечно, он уже там! Обязательно! Будто на крыльях взлетев на третий этаж, она с бешено стучащим сердцем надавила кнопку.

— Что с тобой? — побледнела Валентина Григорьевна.

Лена вошла в комнату и, увидев, что там никого нет, устало проговорила:

— Космический корабль запустили…

Праздник

На открытие пионерской площадки гостей явилось немало. Пришло и множество ребятишек с соседних дворов и улиц. И посмотреть было на что! Просторный двор со спортивными площадками, выметенными дорожками, клумбами, детским уголком выглядел торжественно.

Лена стояла в общем строю. Ах, если бы еще отец приехал! Это был бы самый замечательный день в ее жизни. Но отец не приехал. Лена это знала наверняка: на балконе сидела бабушка и смотрела, что делается во дворе.

После торжественной части начались спортивные выступления. Сначала на площадку вышли баскетболисты. Они играли с командой городской спортивной школы. С первых же минут разгорелась яростная борьба. Вот Саша в прыжке поймал мяч, перебросил Лешке, тот рванулся к щиту соперников, но его зажали. Все же успел вытолкнуть мяч вверх, и тотчас длинная рука Володьки поймала его на лету. Взмах, и желтый мяч, слегка задев кольцо, упал в сетку.

Рев восторга прокатился по рядам зрителей. И Лена вместе со всеми хлопала в ладоши.

Неожиданно ее потянули за руку. Это была библиотекарша Надя.

— А тебя ищут. — И она оглянулась на высокого человека, одетого в серый костюм. Человек смотрел на Лену и улыбался. И только по его напряженному взгляду можно было догадаться, как он волнуется.

— Ну, здравствуй, Лена, — медленно проговорил он и подал руку.

Спазма вдруг сжала ей горло, казалось, остановилось сердце. Она не могла говорить. И лишь когда он выпустил из своей широкой ладони ее руку, она выговорила:

— Это… вы?

— Я, дочка.

Они отошли в сторону и, не отрываясь, смотрели друг на друга.

Наконец она набрала много воздуха и сказала:

— Какой вы…

— Какой, дочка?

Она не знала этого. Она еще ничего не в состоянии была понять, и потому ответила:

— Большой.

— О, это неудивительно, — с улыбкой сказал Андрей Иванович. — А вот ты действительно большая… Уже в седьмой перешла?

— Да.

Он все смотрел и смотрел на нее. На глаза, волосы, изгиб бровей. Потом тронул пальцем ее коричневую родинку на подбородке, и глаза его стали грустными. Она поняла, что думает он о маме. И по тому, как печально было его доброе лицо с сединой на висках и бровями — широкими и густыми, в которых тоже виднелись белые волоски, она догадалась: он думает о маме с нежностью. Так, видимо, это и было. Потому что Андрей Иванович сказал:

— И у твоей мамы на этом месте была родинка…

Молчание затянулось, и Лена сказала:

— Я все ждала. И вчера, и сегодня.

Он будто стряхнул с себя задумчивость.

— Я всего час назад прилетел…

— Правда, красиво у нас? — спросила она.

— Да, очень… — скорее машинально ответил он. — Так ты ждала меня?.. А почему не ответила ни на одно письмо? Я тебе несколько раз писал… Я думал, ты меня никогда не вспоминаешь.

Она потупилась.

— Я не виновата. Я о вас всегда думала. Но я даже не знала адреса. Это я совсем недавно узнала. Мне помог один мальчик.

Ей было почему-то неприятно говорить о бабушке. Он понял, о чем она думала, и не решился сказать.

— Здорова Валентина Григорьевна? — сдержанно спросил он.

— Да. Видите, вон она на балконе сидит? Вы хотите пойти к ней?

— К ней? — переспросил он. — Хотя, да… конечно… Но это потом. Мне хочется побыть с тобой.

Однако побыть вместе им не удалось. Подбежал взволнованный Гриша Коркин.

— Вот ты где! Идем! Сейчас тебе выступать! Держись. У нее — разряд. Но не бойся. Первое, крученые подавай. И главное, темп. Кидай по бокам, резче…

Андрей Иванович смотрел на них с улыбкой.

— Что ж, иди-иди, — сказал он. — Постой за честь двора.

— Ну, я тогда пойду, — озабоченно сказала она. — Извините, пожалуйста.

Понаблюдав за игрой Лены, Андрей Иванович взглянул на балкон третьего этажа, где в кресле все еще сидела Валентина Григорьевна, и тяжелыми шагами направился к подъезду.

Открыв дверь, Валентина Григорьевна отшатнулась, побледнела.

— Как?.. — Она вытянула вперед руки, словно не желая пускать Андрея Ивановича. — Вы?! Откуда? Почему?

Он все же заставил себя улыбнуться.

— По специальному приглашению, — и вынул из кармана синенький пригласительный билет. — Вызван советом пионерского штаба.

Валентина Григорьевна смотрела на него, будто на привидение.

— Ради бога, уходите! Может прийти Лена. Она не должна вас видеть.

— Я уже виделся с нею.

Валентина Григорьевна сразу поникла. Пройдя в комнату, без сил опустилась на стул.

— Я желала бы знать ваши дальнейшие намерения.

— Я хотел видеть дочь. Только это. Забирать ее у вас, конечно, не имею права. Да и Лена вряд ли захотела бы этого, она, безусловно, привыкла к вам, привязана… Да, — в раздумье повторил Андрей Иванович, — я приехал взглянуть на дочь, от которой вы упорно скрывали все, что связано с моим именем. Оказывается, она не получила ни одного моего письма…

— Вы говорили с ней об этом? — резко спросила Валентина Григорьевна.

— Да, я не мог не сказать. Но вы не должны возмущаться. Ведь это я должен протестовать. Мне было больно, очень больно узнать об этом, Валентина Григорьевна. Так же больно, как вспоминать о приезде сюда двенадцать лет тому назад, когда вы даже не позволили мне взглянуть на малютку. Даже не пустили на порог… И я хочу наконец понять: почему вы отказываетесь от помощи? Я присылал деньги, и каждый раз они возвращались. Неужели после стольких лет ваша неприязнь ко мне еще так велика?

— Я не умею и не хочу скрывать своих чувств, — жестко ответила Валентина Григорьевна. — Вы всегда мне были неприятны. А после того, как оставили мою дочь и… ее не стало, — голос бабушки задрожал, — я не могу думать о вас иначе, как о человеке, исковеркавшем нашу жизнь.

— Как вы несправедливы! — Андрей Иванович горько качнул седеющей головой. — Впрочем, не будем об этом. Вы меня не поймете…

Раздался нетерпеливый звонок. Валентина Григорьевна взволнованно сказала:

— Надеюсь, при девочке вы не будете говорить того, чего ей не следует знать?

Он грустно кивнул.

Лена вбежала оживленная, раскрасневшаяся.

— Вы уже здесь? Вы уже поговорили? — И тут же радостно добавила: — Можете меня поздравить — я выиграла у разрядницы две партии и только одну проиграла! Еще передавали, что космонавт пообедал из трех блюд! Интересно, как он обедал? Суп был в тарелке? Но там же невесомость.

— Зачем же в тарелке! — охотно отозвался Андрей Иванович. — Пища у него в специальных тубах…

Оказывается, Андрей Иванович много знал о жизни и тренировках космонавтов, о проблемах полетов на другие планеты. Ему было приятно рассказывать об этом дочери и видеть, с каким интересом она слушает его.

Валентина Григорьевна начала собирать на стол. А Лена тем временем сбегала на площадку и снова принесла кучу новостей. Буратино молодец — взял 152 сантиметра! Первое место. А вот баскетболисты не смогли выиграть — 39:44. Сейчас идет концерт. А космонавт на четвертом витке отдыхал. Но как он отдыхал? Наверно, лежал? А на чем? На кровати? Или просто висел в воздухе?..

Валентина Григорьевна в разговор не вмешивалась. Лишь временами наставительно говорила: «Леночка, поверни нож ручкой к себе», «Леночка, ты слишком много откусила хлеба». А при первом удобном случае Валентина Григорьевна сообщила, что Лена отлично закончила шестой класс музыкальной школы, что у нее прекрасный слух и ей прямая дорога в консерваторию.

— Ну, об этом, бабика, рано говорить. Я, конечно, люблю музыку, но разве плохо быть врачом или строить космические корабли?

Бабушка поперхнулась. Хвастаться познаниями внучки во французском языке она уже не стала.

Андрей Иванович пробыл до самого вечера, когда на улице уже стемнело. Уходя он сказал, что завтра ему нужно непременно лететь.

— Надеюсь, Лена, ты проводишь меня завтра? — спросил Андрей Иванович.

Валентина Григорьевна ничего не успела сказать, потому что Лена тут же воскликнула:

— Конечно! Обязательно!

— Тогда утром я заеду за тобой с аэродрома. Я там в гостинице ночую. Самолет отлетает днем, в двенадцатом часу.

— А зачем вам беспокоиться? Я могу сама приехать на аэродром. Я знаю, где останавливается автобус…

— Как? — испугалась Валентина Григорьевна. — Одна? На аэродром?

— Не одна, — возразила Лена, — я поеду с Сашей. Знаете, — обратилась она к отцу. — Саша тоже из Днепропетровска. — И с улыбкой добавила: — Это наш командир. Он очень и очень хороший товарищ. Я вас обязательно должна познакомить с ним.

— Что ж, — согласился Андрей Иванович, — если ты сама приедешь, то это будет даже удобней… В таком случае, Валентина Григорьевна, разрешите попрощаться.

— Прощайте, — не подавая руки, сухо ответила бабушка.

Лежа в кровати, Лена долго вспоминала события этого необыкновенного дня. Вспоминала отца — его сильную высокую фигуру, его костюм и даже цвет пуговиц на пиджаке, две орденские планки на груди. Вспоминала лицо — простое, открытое. «А он и правда хороший, добрый», — подумала она. И еще подумала о том, что почти целый день проговорила с отцом, а самого главного не узнала: как получилось, что он уехал без мамы? Если бы не бабушка, она бы спросила об этом… Ничего, завтра обязательно узнает.

Доброе солнце

Автобус мчался по гладкой ленте асфальта. Лена и Саша сидели рядом. Глядели в окно на пробегавшие мимо луга, кусты и деревья. Лена сказала:

— Как далеко аэродром. Скорей бы.

Наконец впереди показалось широкое поле с блестящими и длинными, как сигары, телами самолетов. Автобус свернул к зданию аэропорта.

— Он тебе обязательно понравится, Саша… Мне так обидно было вчера: бабушка ему даже руки не подала на прощание… Только ты мне честно потом скажешь, — зашептала Лена, — понравится он тебе или нет.

Отца Лена увидела сразу же, как только соскочила с подножки автобуса. Он ждал ее.

— Это тебе, — сказал Андрей Иванович и подал большой букет цветов.

— Спасибо! — вспыхнула Лена. — Познакомьтесь. Это Саша. Я вчера говорила о нем.

У Андрея Ивановича и Саши сразу нашлась общая тема — Днепропетровск. Впрочем, тем для разговора было сколько угодно: последнее сообщение ТАСС — к шести часам утра космонавт вышел на пятнадцатый виток вокруг Земли, вчерашний праздник, типы самолетов, стоящих на поле. Через несколько минут все трое чувствовали себя совсем свободно, улыбались и шутили. Но, шутя и смеясь, Лена невольно думала про себя, что это не тот самый главный разговор, который не дает ей покоя.

Андрей Иванович предложил позавтракать. Это было кстати — оказалось, что никто из них еще не ел.

В ресторане было уютно, тихо. Лишь временами гудели самолеты да из пластмассового ящичка репродуктора приглушенно доносились звуки старинного авиационного марша: «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью…»

Громко разговаривать и смеяться здесь почему-то не хотелось. Лена подумала: сейчас отец должен рассказать о маме, о себе. И Андрей Иванович по ее настороженному лицу понял это. Помешивая в стакане ложечкой, он задумался.

— Это у вас орден Красного Знамени? — нарушив затянувшееся молчание, спросил Саша. — А это Красной Звезды? Правильно?

— Верно, — посмотрев на орденские планки, сказал Андрей Иванович.

— А вот этого ордена не знаю…

— Это трудовой. Тоже Красного Знамени… Завод в Сибири строили… — И, помолчав, Андрей Иванович добавил: — Тот самый завод. Тот самый…

Лена подождала и не вытерпела.

— Из-за которого вы уехали?

Он долго смотрел на нее.

— Тяжело, доченька, вспоминать об этом… Очень тяжело… Тебе, наверно, хочется знать, как все получилось. — Андрей Иванович потер седые виски, повторил: — Как все это получилось… Твоя мама была дорога мне. Очень. Кажется, дороже всего на свете… Однако в жизни бывает так, что надо поступиться своим личным счастьем. Виля не хотела этого понять… Впрочем, она бы в конце концов поняла, если бы Валентина Григорьевна позволяла ей самой решать. Но она Виле не позволяла этого. Твоя бабушка по-своему сильный человек. Даже очень сильный…

Ложечка в руке Андрея Ивановича звякнула о край стакана. Он положил ее и медленно проговорил:

— Да, мы с Валентиной Григорьевной по-разному смотрели на жизнь. Она иронизировала над громкими словами. Для меня они были святыми. Родина, долг… Ведь это — сама жизнь… Я понятно говорю? Ты меня понимаешь, дочка?

— Понимаю, — прошептала Лена.

— Долг… — Андрей Иванович задумчиво постучал пальцами по столу. — Нелегко было строить заводы в Сибири, в необжитых таежных местах. Но строить было нужно, и мы ехали. И во всем этом — большой смысл.

В конце концов, может быть, поэтому, — Андрей Иванович посмотрел вверх, — там и летает сейчас именно наш человек. С нашей земли.

Андрей Иванович положил широкую ладонь на плечо дочери. И опять глаза его погрустнели.

— Больно вспоминать о том, — сказал он. — Как я ее просил ехать со мной… Как просил…

Лена чувствовала — еще секунда, и она разрыдается.

— Не надо, отец… Я все понимаю…

По радио объявили посадку на днепропетровский самолет. Пора было прощаться. Крылатая машина, готовая принять пассажиров, стояла на бетонной площадке перед вокзалом. Возле выхода на поле выстроилась очередь.

— Мы новый объект сдаем, — словно извиняясь за то, что вынужден сейчас улететь, сказал Андрей Иванович. — Непременно сегодня нужно быть на заводе.

Отметив билеты, молоденькая девушка в форменном синем кителе уже повела озабоченных пассажиров к самолету, а Андрей Иванович все не трогался с места. Последние минуты расставания. Надо сказать что-то еще, самое важное. Да, вот: чтобы она обязательно писала. Непременно! Он будет ждать ее писем. Очень ждать. И, может быть, захочет погостить у них? Это было бы чудесно! Пусть она только напишет — он приедет за ней… Андрей Иванович обнял дочь, крепко-крепко. И было видно, как трудно этому большому, чего только не повидавшему на свете человеку, сдержать слезы.

Сняв со своих плеч ее руки, он через силу улыбнулся, потрепал Лену за щеку и, не оглядываясь, пошел к самолету.

— Папа! — Лена подбежала, прижалась к нему…

Взревели моторы, и, подрагивая крыльями, медленно разворачиваясь, машина покаталась по бетонным плитам. Вырулив на взлетную полосу, замерла на секунду и понеслась вперед. Быстрее, быстрее и вот уже оторвалась от земли, начала набирать высоту.

Прижав к груди цветы, Лена смотрела, как уносится вдаль самолет. И такой грустью веяло от всей ее маленькой поникшей фигурки, что в горле у Саши стоял комок.

— Ну, чего ты? — осторожно тронул он ее руку. — Теперь будешь писать ему. Он будет писать. Поедешь в гости. Знаешь, какой город!..

— Я не об этом, — печально промолвила она. — Мне маму жалко. Как она могла оставить его?.. Я бы на край света пошла… А мама боялась. Бедная…

Самолет скрылся из виду. Лена обернулась к Саше.

— Пойдем. — Миновав здание аэропорта, сказала: — А вообще, я счастливая. Ведь отец хороший человек. Правда?

Саша кивнул.

— Значит, понравился тебе?

— Даже очень.

— Ой, я так рада! Теперь мне легко. Думаешь, это приятно, когда всю жизнь твердят: отец плохой, бесчеловечный! А теперь я знаю: он замечательный!

Они ждали автобуса, когда из мощных вокзальных репродукторов, как и вчера, раздались позывные Москвы.

А через минуту весь город, вся страна, весь мир узнал: советский космонавт благополучно совершил посадку на родной земле.

Саша и Лена смотрели друг на друга счастливыми глазами. Будто это они сами облетели семнадцать раз вокруг планеты и вот — вернулись на Землю.

Нет, стоять и ждать автобуса они не могли! Им надо было мчаться, лететь! И, не разбирая дороги, прямо по зеленой луговине они побежали в сторону города. По ногам стегали красные кашки, твердые головки подорожника. А они все бежали и бежали, и над ними, в ясном небе, плыло большое доброе солнце.

1964 г.

Content

Владимир Андреевич Добряков
Шумный двор

Заседание у Марса

Знакомство

Марс доволен

У Гром Громыча

Объявление войны

Монашка

Неудача

Защитники

Голубой значок

Напечатали

Лена и бабушка

Незнакомец

Отчаянный шаг

Сергей Сергеевич

Собрание

Важное поручение

Первая лопата

Горн в спичечном коробке

На мачте — флаг

Буква с дефектом

Дела текущие

Телефонный звонок

Злоумышленник

Лена проявляет характер

Неожиданная помощь

Сдался

Гера нервничает

Бунт

В лодке под парусом

Жадюг нет

Корреспондент

Ссора

Под большим секретом

Ход конем

Письмо

Примирение

На чистую воду

Пополнение

Пригласительный билет

Ожидание

Праздник

Доброе солнце